Олег Рой

Белый квадрат. Лепесток сакуры

© Резепкин О., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Спасибо моим друзьям – продюсерам фильма «Начало. Легенда о самбо», а также лично Георгию Шенгелия и Сергею Торчилину, чьи идеи вдохновили меня на создание этого романа, и моему консультанту по политико-экономическим, военным и социально-бытовым аспектам сюжета Битанову Алексею Евгеньевичу.

Памяти моего сына Женечки посвящается.

События, описанные в романе, не претендуют на полную историческую достоверность и являются художественным вымыслом.

Мы с русскими как братья. Проливали вместе кровь на тренировках. Дзюдо вообще особый вид спорта. Каждый всегда готов прийти друг другу на помощь. Это настоящее братство…

…только в соперничестве с лучшими можешь сам стать лучшим. И я очень рад за Хасана. Конечно, мечтал его победить. Но он сейчас номер один. Без вариантов.

Тревис Стивенс, американский дзюдоист, серебряный призер ОИ-2016

Глава 1. У истоков

Среди окружающих нас вещей всегда найдутся такие, которые символизируют собой эпоху. Созидая что бы то ни было, человек стремится не только получить сугубо утилитарную вещь, нет, в каждое изделие своих рук он, вольно или невольно, вкладывает некую идею или чувство. И это относится не только к ремесленным предметам, но и к продуктам массового производства. Конечно, граненый стакан, изготовленный на стекольной фабрике, не имеет какой-то индивидуальности, но вместе с тем может являться неким символом, культурным феноменом эпохи.

Бронзовая настольная лампа с зеленым абажуром из дутого стекла, несомненно, подчинялась этому правилу. Она могла служить олицетворением уходящей эпохи, эпохи НЭПа, иллюзорного мещанского рая, выросшего из зверств военного коммунизма и медленно раздавливаемого траками наступающей индустриализации, уже ассоциирующейся с ранее незаметным, но все больше выходящим на передний план Сталиным. Впрочем, человек, которому светила эта лампа, не задумывался о символическом значении предмета. Для него лампа ничего не обозначала, не символизировала, да и вообще нужна была только с одной, абсолютно прозаической целью – светить. Поздней весной в Москве в десять-одиннадцать часов вечера еще довольно светло, но не настолько, чтобы писать, если, конечно, не хочешь испортить зрение. Можно, разумеется, писать днем, но днем наш герой был занят другими, не менее, а точнее – намного более важными делами.

Откровенно говоря, трудно было представить себе человека более далекого от канцелярщины, чем тот, кто сидел за видавшим виды конторским столом в маленькой, если не сказать крохотной комнатке общежития начальствующего состава НКВД и, поминутно останавливаясь и морща высокий лоб, выводил на листе писчей бумаги строки аккуратным и крупным каллиграфическим почерком. Чувствовалось, что он из какого-то иного мира, отстоящего не только от вселенной бюрократов, но и от реальности Советской России, балансирующей меж уходящим НЭПом и наступающим ему на пятки стальным гигантом индустриализации и коллективизации. Этого человека легко было вообразить гарцующим на коне во главе колонны кавалеристов или лихо несущимся в сабельную атаку, впрочем, пусть это и не отвечало современным реалиям, несложно было его увидеть на каком-то приеме или балу. Мужчина действительно был военным, более того, в прошлом – офицером царской армии и действительно участвовал и в парадах, и в боях, и в торжественных приемах, хотя на балу появлялся всего несколько раз, и то не в высшем обществе. Он продолжал быть офицером и сейчас, де-факто, конечно же, потому что в Советской России офицеров как таковых не было уже десять лет, а был начсостав – командиры, комиссары и военспецы.

Наш герой был как раз из последних. Стреловидные петлицы, украшавшие воротник его френча, указывали на его ведомственную принадлежность к рабоче-крестьянской Красной милиции, но одинокие ромбы на них, в отличие от армейских, не давали четкого представления о его месте в иерархии этого сложного растущего организма. В милиции, в отличие от армии, пока не существовало установленных званий, а должность нашего героя именовалась очень расплывчато – заведующий отделом специального обучения личного состава рабоче-крестьянской Красной милиции. Вот и понимай как знаешь.

Ничего сверхъестественного в таком положении вещей не было: страна стремительно менялась, вместе с ней менялись и органы правопорядка. Но наш герой, как и всякий порядочный военспец, интересовался исключительно своими вопросами и безукоризненно выполнял только ту работу, которая входила в сферу его непосредственной деятельности. Оттого-то он и был далек от канцеляризма и бюрократии, ему почти не приходилось сталкиваться с бумажным валом, грозящим поглотить многочисленные советские учреждения, несмотря на бессильный гнев победившей всех и вся партии рабочих и крестьян, люто ненавидевшей всякую бюрократию. И за перо он взялся вовсе не для того, чтобы составить очередной протокол или распоряжение. Его работа была куда более важной – методической. Точные, выверенные формулировки, ложащиеся под его пером на бумагу сразу же, без поправок, касались той области, в которой наш герой был исключительным на то время авторитетом.

«Состязательный характер двухсторонней тренировки служит не только для простого броска на землю, как полагают многие, а для броска одним из приемов. Если же и последует простой бросок или падение на землю, то в этом случае необходимо применить на земле один из приемов. Таким образом, средством для достижения победы могут служить только приемы, входящие в руководство как имевшие практическое применение.

Для использования при самых разнообразных условиях этого небольшого цикла приемов является привычка применения их «по принципу», что в жизни встречается чуть ли не чаще, чем применение приемов из основных положений, т. е. употребляемых для разучивания».

Мужчина откладывает ручку на край чернильницы, сцепляет ладони и хрустит пальцами, рассеянно глядя в заполняющие комнату сумерки. Он не заметил, как они сгустились. Когда он приступил к работе, в комнату еще светило золотым светом закатное солнце. Разняв пальцы, мужчина поднимает лист бумаги перед глазами и перечитывает последние строки. Вздыхает.

Слова – казалось бы, такие понятные – не передают всей глубины вложенной в них идеи. Таланта литературного у него нет, и это его тревожит. Ну не может он выразить мысли ёмко и внятно. А четкость действий, ведущая к победе, – его кредо; отличительная черта характера. Благодаря этому он стал лучшим бойцом в Советской России, а может быть, и во всем мире.

Имя мужчины – Виктор Афанасьевич Спиридонов. Ему сорок четыре года, из них двадцать он посвятил борьбе. Сначала это было дзюудзюцу. Книга, которую он пишет, так и называется: «Руководство по самообороне без оружия по системе дзюудзюцу». Но сейчас Виктор Афанасьевич сомневается в правильности названия.

Спиридонов вспоминает, как впервые столкнулся с описанными им приемами. Хотя ситуация была опасная и трагическая, он был заворожен точностью и эффективностью действий врага. Да, впервые он увидел приемы дзюудзюцу в исполнении противника, и жертвой стал человек, его друг. В тот день у Волчьих гор Спиридонов потерял друга, но, сам того не ведая, нашел свое призвание.

* * *

Ротмистр Гаев не боялся, как говорится, ни черта, ни дьявола. Спиридонов знал его не дольше двух месяцев, но за это время они успели крепко сдружиться. Подпоручик (или поручик?.. как знать – Артур был в блокаде, и такие мелочи, как служебное повышение или очередное награждение, до него не доходили) Спиридонов непременно брал с собой Гаева всякий раз, как отправлялся в разведку или в рейд по тылам. Вот и сейчас они вместе были в конном пикете, пытаясь обнаружить вероятную переброску японских войск, которая, несомненно, свидетельствовала бы о скором начале наступления и о направлении главного удара японцев.

Они ехали по перелеску меж сопками; растущие негусто деревья едва их скрывали, но не мешали им наблюдать, однако пока никакого присутствия противника заметно не было. Спиридонов и Гаев полагались не столько на зрение, сколько на слух и обоняние. Нюх у Спиридонова и всегда был хороший, а тут за несколько месяцев чувства его обострились настолько, что он мог унюхать скрытно передвигающегося в густом гаоляне или по редколесью врага.

Людей без недостатков, как всем известно, нет. Единственным бьющим в глаза недостатком ротмистра Гаева была, пожалуй, его излишняя словоохотливость. Он говорил все время, если не спал, и даже во сне порой пытался что-то кому-то втолковывать. Сейчас, держа лошадь полукрупом назад от Спиридонова, он тихонько бубнил:

– Вот, на привал они остановились недалеко от Талиенваня, там, где три сопки. Под одной и бивуак разбили. Место хорошее, от япошек сопки загораживают, стена почти отвесная; со всех сторон заросли в два роста. Обзору, конечно, нет никакого, но их и не за этим послали. А если кто чужой полезет через чащобу, так слышно сразу же. Я и сам бы лучше места не выбрал. Сидят они у огня, байки плетут, чисто как мы с тобой…

Спиридонов поморщился; Гаев этого не заметил, да и не мог, поскольку был чуть позади.

– …как вдруг Дейнека им говорит…

– Что за Дейнека? – среагировал Спиридонов.

– Вольноопределяющийся, из забайкальцев, – с готовностью пояснил Гаев. – У него лицо оспой побито, видал?

Спиридонов неуверенно кивнул. Оспа часто делала вылазки в русское Забайкалье из китайских краев, и побитое ею лицо среди местных уроженцев не было какой-то диковинкой.

– Говорит, мол, темнота-то! Его, ясно, давай вышучивать, но Дейнека – тот себе на уме. Нащупал на земле камушек, своих вполуха слушает, ровно чего-то ждет…

– Гляди-ка, опять! – перебил его Спиридонов.

Гаев приложил к покрытому испариной лбу ладонь, прикрывая глаза от солнца:

– Где? Не вижу!

– Вон там, на сопке, где груда камней! – указал Спиридонов.

Гаев подался в седле вперед, прищуриваясь:

– Камни вижу… да не почудилось ли тебе?

– Говорю, там что-то сверкнуло! – упрямо настаивал Спиридонов. – Похоже, у япошек «секрет» там, за нашими в долине сидят наблюдают. Сам посмотри, какой оттуда обзор! А?

– Подъедем поближе, – решил Гаев. – И посмотрим.

Он понизил голос, словно боялся, что его могут услышать, и продолжал:

– Ну вот, сидят они, значит, и вдруг Дейнека этот камень ка-ак зашвырнет куда-то. И тут же в темноте кто-то вскрикнул, а потом и наземь что-то тяжелое – бух!

– Гляди, гляди, – сдавленно прошептал Спиридонов, указуя рукой все на ту же груду камней. – Что, Фома неверующий, скажешь, почудилось мне?

На склоне сопки в камнях что-то сверкнуло: раз, другой…

– Ты смотри, – в тон Спиридонову ответил Гаев, спускаясь с коня на землю. – Похоже, и впрямь япошка шалит. Значит, так, если мы сейчас в перелесок-то выйдем, прямо на него, он нас сразу заметит.

Спиридонов, спешиваясь, согласно мотнул головой, не глядя на Гаева. Противник засел на крутом склоне сопки, и нечего было думать, чтобы добраться до него верхами. Лошадей пришлось оставить в перелеске, но казацкие кони к такому были привычны.

Гаев махнул рукой в сторону запада, где перелесок ближе всего подходил к сопке:

– Я пойду туда, попытаюсь подняться у осыпи. А ты зайди с этой стороны, но смотри, чтобы не попасть ему в поле зрения, когда из леса выйдешь. Лучше крюк накинуть, чем зря пропасть.

– Не учи ученого, – кивнул Спиридонов, тоже понизив голос. – Как атаковать будем? Надо разом ударить!

– Кто первый подползет к месту, пусть прокричит удодом, – предложил Гаев. – Сможешь?

Спиридонов немедленно выдал «худутут», клич забавной хохлатой птички, и насмешливо посмотрел на Гаева:

– Или у вас в приморье удоды по-другому кричат?

– Не слишком похоже, да ладно, сойдет, – махнул рукой ротмистр. – Ну, с Богом!

– Стоп, – остановил его Спиридонов.

– Что еще? – удивился Гаев.

– Чем там с твоим Дейнекой-то дело кончилось?

Гаев зевнул:

– Он своим камнем японца подбил. Японец чудной оказался: весь в черном, рожа тоже какой-то ваксой перемазана, если бы не стонал, не нашли б его в темноте. Да Дейнека не промахнулся, камнем так ловко попал, что враз башку ему проломил. Он к утру и преставился – японец, стало быть, не Дейнека. Так и не взяли в толк, что был за человек, но решили, японский лазутчик… Эх, живьем бы такого взять!

– Глядишь, и возьмем, – вздохнул Спиридонов.

* * *

Солнце в тот день, как назло, немилосердно палило, отчего влажный воздух, и так не сильно здоровый, сделался тяжелым и неприятным, словно вдыхаешь зловонный миазм. Давно перевалило за полдень, и отправившееся к закату светило слепило глаза. Спиридонов взбирался по склону.

И все-таки он поспел первым, правда, поднялся выше того места, где они с Гаевым видели странные проблески. Теперь он думал, как будет спускаться. Футах в пятистах под ним высилась груда камней, или, вернее, саманного кирпича, раскрошившегося от времени, – вероятно, когда-то здесь была одинокая фанза[1], теперь совершенно разрушенная.

Со своей позиции Спиридонов видел притаившегося среди камней японца. Одет он был как китайский кули, но Виктор Афанасьевич, с первых дней войны оказавшийся в разведке, японца от китайца отличал с тою же легкостью, с какой опытный собаковод отличает борзую от гончей. Это был японец, к тому же военный, и весьма вероятно, что офицер. Спиридонов легко мог всадить в него пулю из револьвера, но расстояние было все-таки великовато, а ближе подойти и не обнаружить себя не представлялось возможным. Склон был не отвесный, но довольно-таки крутой, ни сбежать, ни спрыгнуть. Виктор Афанасьевич все еще думал, как бы аккуратно преодолеть расстояние, когда судьба решила все за него.

Гаев был профессионалом в своем деле – не то что японский наблюдатель, а и Спиридонов его не замечал, пока он не скользнул прямо под груду камней, за которой таился японец. У Спиридонова были револьвер и сабля, у Гаева – только казачья берданка (забайкальские казаки не успели полностью перевооружиться на трехлинейку, да и Гаев говорил, что с берданкой ему сподручнее). К этой берданке ротмистр приделал штык от японской «мураты», который снимал и носил на ремне, а пристегивал, лишь когда было надо. Вот и сейчас он застыл за камнями, бесшумно достал штык и присоединил его к стволу винтовки самодельным хомутиком.

Вернее говоря, бесшумным этот процесс был лишь для Спиридонова; японец явно что-то услышал, однако сделать ничего не успел; он только поднялся, а сидел до того, как обычно сидят японцы, на пятках; Гаев выскочил на него, будто чертик из табакерки, попутно гудя удодом. Вероятно, ротмистр решил, что внезапность – лучший из видов оружия…

Дальнейшее Виктор Афанасьевич прекрасно себе представлял, ибо видел неоднократно. Гаев слегка ткнул японца штыком в шею, чтобы чиркнуть по коже, но, упаси бог, ничего важного не повредить; после, резко вывернув винтовку, ударил японца прикладом в колено. От такого удара противник, как правило, падал, затем следовал удар в солнечное сплетение, под дых, и, пока супостат пытался вспомнить, как надо вдыхать, Гаев успевал его спеленать.

Так было всегда, но не в тот день. Когда приклад берданки, как крыло мельницы под порывом ветра, метнулся вниз, японец легонько, словно был сделан из чего-то пластичного, переместился в противоположную сторону. На зрение Спиридонов не жаловался и видел все до мельчайших деталей: как пальцы япошки сжимаются на цевье берданки, руки уходят назад, и он, точно балерина Императорского театра (черт его разберет, почему такое сравнение пришло в тот момент ему в разум), разворачивается, пропуская удивленного Гаева с правой стороны. От неожиданности ротмистр не удержал равновесия и кувыркнулся, чувствительно приложившись боком и головой о камни. Спиридонову показалось, что Гаев потерял сознание – он не пытался ни подняться, ни защититься, когда японец легким, каким-то даже изящным движением, вновь более приличным в балете, нежели на войне, поднял вверх гаевскую винтовку.

Поднял и опустил – раз, другой, третий… Каждый удар сопровождался фонтанчиком крови, когда штык входил Гаеву в плоть. И Спиридонов сорвался. Вскочив из укрытия, он выстрелил по торжествующему японцу, впервые на этой войне выстрелил в спину. Расстояние было предельное для нагана, но глазомер не подвел Спиридонова. Первая пуля попала в цель. Японца швырнуло на его жертву. Он, однако, попытался встать. Спиридонов бросился вниз, стреляя на ходу. Два или три раза промазал, но первое попадание, должно быть, было серьезным. Когда он оказался рядом с телом товарища, японец осел на колени – будто молился. Кровь текла у него по губам, глаза не выражали никакой мысли – ни гнева, ни страха, ни мольбы, только непонятное смирение.

Он что-то сказал по-японски. Спиридонова охватило желание выстрелить в японца в упор – из-за него погиб прекрасный парень, его друг, казак Валерка Гаев… В том, что Гаев мертв, не было ни малейших сомнений – колотые раны в груди, застывшая грудная клетка, запекающаяся на гимнастерке кровь явственно об этом свидетельствовали. Сейчас, сейчас он своими руками порешит супостата.

Он рванул саблю и со всего маху плашмя ударил японца по голове. Если проломит голову, что ж, так подлому япошке на роду написано. А не проломит – доставит в штаб языка.

Его поразило то, что, несмотря на смирение в глазах, противник попытался уклониться от неминуемого удара. Возможно, ему бы это и удалось, даже с пулей в спине, но Спиридонов бил с праведной яростью… и еще чем-то новым. Он чувствовал нечто неоформившееся, непонятное. Какой-то зуд, словно он проведал, что на бесхозном поле за околицей закопан клад и нужно спешно извлечь его из земных недр.

Тогда Виктор Афанасьевич еще не знал, что в тот день он впервые столкнулся с дзюудзюцу. И не догадывался, чем станет дзюудзюцу в его жизни. Но чувствовал интерес – странный и непонятный, только усилившийся после обыска пленника.

* * *

И все же его борьба отличается от того, что называется дзюудзюцу или дзюудо. От того, чему учат в Кодокане, далекой японской школе, о которой ему рассказывал его учитель, от того, что написано в небольшой брошюрке из рисовой бумаги, отнятой им у пленного японца, с такой артистической легкостью расправившегося с его другом Гаевым. Тогда, у Волчьих гор, таща на себе по склону сначала связанного пленника, а после – бездыханного Гаева, Спиридонов чувствовал злую обиду. Обиду на то, что какой-то сопляк, почти мальчишка (японец оказался очень молод) мог так легко справиться с пышущим здоровьем и обладающим завидной волей к жизни Гаевым. Ему было до боли обидно, что его враг владеет чем-то, что может дать ему такой карт-бланш. И он, не зная иероглифов, тщился разобраться в отнятой у японца брошюре, но не сумел, зато иллюстрации, весьма примитивные, были красноречивы. Разглядывая убогие эти рисунки, Спиридонов уразумел, что держит ключ к чему-то, позволяющему справиться с более сильным противником, и страстно возжелал овладеть этой наукой. Тогда он еще не знал, что решительным людям судьба или Бог всегда посылает то, что они настойчиво ищут, – но не всегда так, как они предполагают это получить.

Наш герой откладывает в сторону полуисписанный лист, вынимает из стопки другой, приподняв пресс-папье, вероятно, помнящее еще Александра Освободителя, подкладывает на стол лист бюварной бумаги, на него кладет чистый лист писчей, макает ручку в чернильницу…

«Я не знаю, можно ли считать борьбу, преподаваемую мной на курсах самообороны, и дальше дзюудзюцу. Для меня теперь очевидно, что я сильно отдалился в своих исканиях от японского образца как в прикладном, так и в отвлеченно-идеологическом смысле.

Строго говоря, японское дзюудзюцу, как и предупреждал меня мой учитель, идеально подходит только для японцев, притом и то лишь тогда, когда оно развивается синхронно с самим обществом. Я постарался адаптировать дзюудзюцу для России, сделать его гармоничным со временем, в котором живу. Смею надеяться, это мне удалось – и что теперь прикажете, именовать его «красное пролетарское дзюудзюцу»? Звучит абсурдно, хотя, по сути, абсолютно верно. И рабоче-крестьянским дзюудзюцу мне его именовать тоже не хочется…»

Виктор Афанасьевич опять откладывает ручку и перечитывает написанное. Хмурится, кладет лист поверх бюварной бумаги и продолжает мысль:

«…хотя и это очень верно. Если милиция у нас рабоче-крестьянская, то какова ее борьба? Суть в другом – большую часть времени как инструктор я уделяю тому, чтобы выбить…»

Слово «выбить» Виктор Афанасьевич подчеркивает двумя чертами, причем последняя едва не надрывает бумагу не слишком высокого качества.

«…из них их прошлый опыт, заменив его системой. Довести применение системы до автоматизма, до рефлекса.

В идеологическом плане это соответствует перековке, в целом проводимой в рамках подготовки кадров для рабоче-крестьянской Красной милиции, да и всей системы пролетарского образования. Из вчерашних сословно разобщенных представителей трудящихся масс мы создаем нового человека, человека будущего. И у этого человека будущего система обороны также должна быть новой.

С этого момента я считаю…»

Однако лист заканчивается. Виктор Афанасьевич хмурится, вынимает бюварную бумагу из-под листа, промокает тыльной ее стороной написанное, комкает промокашку и отправляет комок в небольшой, наполовину заполненный туесок на краю стола. Переворачивает лист, кладет его на другой лист бюварной бумаги, оставшийся после первого листа, на котором писал, и быстро дописывает, забыв обмакнуть в чернильницу полусухое перо:

«…нецелесообразным именовать эту систему дзюудзюцу или дзюудо с любой приставкой…»

Написав это, Виктор Афанасьевич останавливается. Мысль следует продолжить, но почему-то это не так просто, как кажется. Всегда очень непросто сделать шаг из привычного тебе мира, из комфорта – к неизвестности, к неопределенному будущему.

Но иногда это необходимо, если и неочевидно.

Шаг в будущее, шаг, способный изменить все в жизни человека, людей, общества, эпохи, поколения и даже всего мира, не бывает выстрелом баковой шестидюймовки или взрывом ядерной бомбы в небе над ничего не подозревающим городом. Все это последствия. Чтобы баковые орудия стреляли, а бомбы взрывались высоко в небесах, сначала следует произнести слово или, как вариант, написать его. В Библии сказано: вначале было Слово, и вот со времен того Слова все в этом мире начинается со слов, все хорошее и все самое ужасное. Посмотрите на что угодно, на любой результат жизнедеятельности человечества – в начале этого было слово.

И когда это слово произносится, когда первый камень будущей лавины падает с вершины горы, вряд ли кто-то, пусть сам подтолкнувший камушек к падению или тот, кто сам произносит первое слово, думает о том, какая лавина накроет из-за этого город, лежащий в долине у его ног.

Виктор Афанасьевич решительно макает ручку в чернильницу.

«Полагаю, эту систему следует именовать в дальнейшем строго, по сути: система самообороны без оружия, или, сокращенно, система Сам».

На мгновение он останавливается, словно хочет дописать еще что-то, но откладывает ручку, убирает оба листа с текстом (недописанный и тот, на котором писал только что) в бюварную папку, которую, приподняв пресс-папье, кладет поверх стопки ранее исписанной им бумаги, затем расстегивает карман гимнастерки, откуда достает синюю пачку моссельпромовских папирос «Кино». Выщелкивает одну, сминает козью ногу, подкуривает.

На сегодня работа закончена. Завтра, как всегда, предстоит тяжелый день. Надо будет забежать в главк – накопилось слишком много вопросов, требующих решения. Конечно, не столь важных на первый взгляд, особенно в сравнении с другими вопросами, которыми этот главк занимается… но кто скажет, какой вопрос в конечном счете окажется самым важным?

* * *

Есть вещи, символизирующие эпоху, но есть такие, с которыми связано что-то не менее важное в жизни отдельного человека. Такие памятные вещи мы бережно храним как некие талисманы, ничего не значащие для других, но очень важные для нас.

На столе у Спиридонова, аккурат у подножия той самой лампы, стоит обычная коробочка для бенто. То есть, конечно, для Москвы конца двадцатых годов это, возможно, и не обычная вещь, хоть и вовсе не диковинка, но в той же Японии или Корее подобные коробочки порой выбрасывают на свалку после однократного использования.

На крышке лакированной коробочки небольшая лаковая миниатюра. Белый квадрат татами залит солнцем; на нем склонились в ритуальном поклоне два бойца дзюудзюцу. Сейчас между ними начнется бой, но по фигурам бойцов это незаметно. Они спокойны, они словно исполнены почтения друг к другу.

Эта коробочка – подарок, но важно в ней не только это. Она хранит прошлое Виктора Афанасьевича, прошлое в виде материальных предметов, и каждый можно потрогать, взять в руки. Синяя варежка, слегка пахнущая полевыми цветами, лежит поверх шелковой ленты, похожей на часть пояса от женского кимоно. Варежка накрыта пожелтевшей, точнее, посеревшей от времени брошюркой из рисовой бумаги; рядом с ней револьвер системы «наган», в идеальном состоянии, заряженный и смазанный. Тут же знаки двух российских орденов, «клюква» Святой Анны четвертой степени и кудрявый крест Святого Станислава третьей степени с мечом и бантом.

Виктору Афанасьевичу не надо заглядывать в коробочку, чтобы вспомнить все, что связано с лежащими в ней предметами. Однако вспоминать он не любит, наоборот, он всеми силами старается забыть, изгладить из памяти все, что с ним случилось, – до самого ближайшего прошлого. До вчерашнего дня. Он рад был бы закрыть все свои воспоминания в этой коробочке, ведь только он знает, какой болью наполнена эта симпатичная емкость с лаковой миниатюрой на крышке. Если б он мог, то рядом с револьвером и варежкой лежала бы вся его память. Память Виктора Афанасьевича Спиридонова.

Но память человека – terra incognita даже для современной науки, успевшей, если верить публикациям, расшифровать и то, что записано в генетическом коде человека. Тем не менее мы не знаем, как работает наш собственный мозг, какие механизмы заставляют «запоминающее устройство» нерукотворного компьютера обращаться к тем или иным записям, казалось бы, давным-давно затертым. Память человека нельзя ни перезаписать, ни отредактировать, ни отформатировать. И когда мы говорим о величии нашего разума, недурно помнить, что он, по сути, нам неподвластен.

Память человека имеет огромную силу, созидательную и разрушительную. Горящая болью память Тамерлана воздвигла на реке Джамна Тадж-Махал, но отравленная память ефрейтора Шикльгрубера разверзла самую страшную из войн человечества. Память – сущность невещественная, однако по могуществу своему равна самым впечатляющим стихиям природы. Но еще большую власть она имеет над жизнью каждого человека.

Сейчас, глядя на лист бумаги, на котором еще не просохли чернила, Виктор Афанасьевич размышляет над теми словами, которые он вывел рукой на белом листе. Слова эти только кажутся такими уверенными, но они – плод серьезных раздумий и тяжких сомнений. Для Спиридонова дзюудзюцу не просто борьба, даже не философия или мировоззрение – это его мир, мир, где он жил, где был по-настоящему дома. Мир яркого белого квадрата татами, куда он уходил из непроглядной черноты самых мрачных моментов своей жизни. Дзюудзюцу иногда была единственной тонкой ниточкой, сохраняющей его здравый рассудок и саму жизнь.

То, что такое для Спиридонова дзюудзюцу, понимали далеко не все. Свое «увлечение» Виктор Афанасьевич, как и многие другие, привез из японского плена, но эти другие, возвратившись домой, быстро охладели. Но не Спиридонов: однажды познакомившись с миром дзюудзюцу, он понял, что это его мир, его страсть, становящаяся с каждым днем все сильнее. Вставая из-за стола, Виктор Афанасьевич вспомнил давнишний разговор со своим другом Сашкой незадолго перед залпами в Сараево.

– А ты все своим жужужу занимаешься? – вопрошал тот с дружеской насмешкой, когда они сидели за столиком в «Яре».

Спиридонов кивнул, но поправил, доставая очередную папироску:

– Дзюудзюцу. Занимаюсь, да и других тренирую.

Сашка вздохнул:

– Не понимаю я этого. Не наше оно.

– А для меня, Саш, больше, чем наше, – ответил Виктор Афанасьевич. – Это мое, понимаешь? В жизни черт-те что творится, сам знаешь. Не сегодня завтра война начнется. Сам же говоришь, двуединая монархия рвет постромки, все хочет сербов подмять под себя. А мы как пить дать опять за них встанем. Я, брат, ночами не сплю, думаю: ежели война, на кого мне Клавушку-то оставить? Пропадет она без меня.

Его друг слушал молча.

– А как на татами выйдешь, все меняется, понимаешь? – продолжал Спиридонов.

– Не понимаю, – честно признался Сашка. – Что, забываешь про все возможные неприятности, что ли?

– Нет. – Виктор Афанасьевич отрицательно покачал головой. – Наоборот. Ты все видишь яснее, но вот страха – его больше нет. Чувствуешь, что все в состоянии превзойти, главное – одолеть противника. Сможешь – значит, и с остальным справишься.

– Не понимаю, – повторил Сашка. – Ты не думай, я дзюудзюцу пробовал. Но…

Он отхлебнул из бокала массандровского хереса и закончил:

– Не мое это. Не понимаю. В наше-то время, когда все решают пушки, дредноуты, блиндированные поезда… пережиток какой-то. Как есть архаизм.

– Я, брат, и сам так думал, – признался Спиридонов, – но потом… Знаешь, даже если пушки сменят лучи смерти, как у Уэллса, даже если дредноуты выберутся на сушу или взлетят в воздух, дзюудзюцу не устареет. Пока существует человек из плоти и крови, до тех пор будут существовать и подобные системы…

Так что дзюудзюцу занимала в жизни Спиридонова совершенно особое место… однако теперь вместо нее приходило нечто новое. Его Система. И не потому, что дзюудзюцу была в чем-то хуже; просто Система Спиридонова больше отвечала русскому национальному характеру, если хотите – русскому духу.

Эта новая Система не перечеркивала дзюудзюцу, не отменяла ее достоинств, наоборот, развивала их, адаптировала, делала доступнее. И эта доступность иногда пугала Спиридонова. Ему вовсе не хотелось выпускать джинна из бутылки. Если бы Система стала доступной каждому замоскворецкому босяку – для Спиридонова это было бы настоящим кошмаром. И как раз над сочетанием интуитивной понятности и некой «элитарности» в Системе он работал в настоящее время.

* * *

В тот день Виктор Афанасьевич долго не мог уснуть. Откровенно говоря, он не сознательно, но целенаправленно, специально жил так, чтобы иметь как можно меньше времени для воспоминаний. Вот уже одиннадцать лет он изо дня в день загонял себя до полусмерти, чтобы ночью свалиться на кровать и проспать ровно до тех пор, пока его дисциплинированное тело не разбудит его в пять тридцать для того, чтобы начался новый виток этого цикла, который кому-то более ленивому или расслабленному мог бы показаться настоящим самоистязанием.

А для Виктора Афанасьевича свободное время, досуг и отдых были истинными врагами. Он избегал их, как донжуаны избегают назойливых бывших пассий, а ипохондрики – скоплений людей, среди которых наверняка есть заразные больные. Тем не менее с определенного времени он понял, что ему просто необходимо написать книгу. К этому моменту он подготовил десятки специалистов по рукопашному бою для рабоче-крестьянской Красной армии и рабоче-крестьянской Красной милиции; некоторые, наиболее талантливые, сами стали инструкторами, но Спиридонов не был удовлетворен тем, что получалось из их работы. Книга была необходима, чтобы любой инструктор правильно готовил своих подопечных. Слишком велика была жатва для одного делателя.

И Виктор Афанасьевич с энтузиазмом взялся за новое для себя дело. Впрочем, обладая от природы дисциплинированным разумом, склонным к четким и однозначным формулировкам, к ясным, структурированным схемам и однозначно понятным мыслям, Виктор Афанасьевич вскоре обнаружил, что новое, незнакомое дело спорится, словно он ничем иным, кроме написания методических руководств, и не занимался в жизни.

Однако у всякой медали есть оборотная сторона. Вынужденный взяться за перо, Виктор Афанасьевич стал меньше уставать, и у него, о ужас, появилось время, чтобы размышлять и вспоминать. Не так сильно, как обычно, уставшее тело не проваливалось моментально в черную, лишенную сновидений яму сна, и Виктор Афанасьевич оставался со своими мыслями один на один. Он ворочался в постели, доставал папиросу из пачки, лежащей на табурете возле кровати, и закуривал, стряхивая пепел в старую, треснувшую чайную чашку, но сон, как нарочно, не спешил к нему. Конечно, он пытался думать о книге, о том, что еще следует сказать в ней, что стоит подчеркнуть и как оформить мысли более четко, недвусмысленно и понятно, но…

Разум человека строптив. То и дело, обращаясь, скажем, за какими-то примерами из прошлого своего опыта, Виктор Афанасьевич невольно соскальзывал в область воспоминаний, чтобы тут же в панике броситься прочь, к спасительному настоящему. Он не любил своего прошлого, более того – если многие из нас мечтали бы вернуться во времена своего детства, то для Виктора Афанасьевича подобное возвращение было бы сущим адом.

Он знал, что ничего не мог бы изменить, что ему пришлось бы в таком случае вновь пережить то, что он едва пережил. Поэтому он не хотел даже мысленно, даже в виде воспоминаний возвращаться к тому, что с ним случилось. Он прекрасно осознавал, что никуда не убежит и не скроется, ведь бежать от прошлого столь же бессмысленно, как бежать от собственной спины. Но и возвращаться к этому прошлому лишний раз ему не хотелось.

Наконец сон одолевал его, но лишь для того, чтобы помимо его желания вернуть в прошлое, туда, где скрывались столь нелюбимые им воспоминания…

Глава 2. Между прошлым и будущим

Впрочем, память в тот день оказалась милосердной к Виктору Афанасьевичу, насколько вообще может быть милосердной память. Он вспоминал своих родителей. Отец Виктора Афанасьевича был вятским мещанином, ремесленником-слесарем, еще до рождения первенца перешедшим в купеческое сословие и державшим в Вятке небольшую мастерскую по ремонту простых механизмов. В этих механизмах отец души не чаял, постоянно что-то изобретал, и, вероятно, удачно – семья жила не бедно, а у Афанасия Дмитриевича водились солидные знакомства и в Министерстве путей сообщения, и в горном, и в военном, и в морском ведомствах.

Женился отец Спиридонова в зрелом возрасте, матушка была лет на двадцать моложе его. Она была похожа на Царевну Лебедь работы Врубеля, возможно, еще потому, что всю жизнь была склонна к болезням. Так, она едва не умерла, рожая Виктора, после родов несколько недель страдала жестокой горячкой и потом еще долго едва вставала с постели. Потому Виктор оказался единственным ребенком в семье. Афанасий Дмитриевич нежно любил жену, заботился о ней, возил на курорты, оберегал от всего, как только мог, а когда у жены Светланы обнаружилась чахотка, перебрался в Москву, где медицина была не в пример лучше, чем в Вятке. Он всерьез подумывал о переезде в Италию, хотя был не настолько богат, чтобы в одночасье сорваться с места и там за считаные дни обустроиться. К тому шло, но он не успел.

Светлана Николаевна, матушка Виктора, умерла в сентябре четырнадцатого. Отец пережил ее лишь на полгода, в феврале пятнадцатого заняв заранее купленное рядом с ней место на Дорогомиловском кладбище.

Вспоминая это, Виктор Афанасьевич до скрежета сжимал челюсти, стараясь побыстрее покончить с этой частью своего прошлого. Дорогомиловское кладбище, куда он, несмотря ни на что, приходил еженедельно, было для него по-настоящему страшным местом, и не только потому, что там лежали оба его родителя. Самым страшным местом на карте Москвы было для Спиридонова Дорогомилово, самым страшным – и одним из наиболее часто посещаемых им мест…

Он заставил себя вернуться назад во времени. В те годы, когда родители были живы, когда матушка, видя вбегающего на просторную, залитую солнцем веранду их дома крепкого и здорового мальчугана, своего сына, приподнималась, опираясь на бледную, веснушчатую руку, и слабо, но нежно улыбалась, а ее зеленовато-карие глаза лучились солнечными зайчиками; когда отец, высокий и статный («как офицер», думал Витя), улыбался, сидя рядом с ее кушеткой на табуретке, сколоченной им самим. Он часто брал из мастерской какую-нибудь работу на дом, чтобы неотлучно быть со своим Светиком, как он называл мать. Виктор Афанасьевич был уверен, что мать прожила относительно долго и вполне счастливо лишь потому, что отец старался как можно больше времени проводить с нею.

Эта уверенность была еще одной занозой, раскаленной металлической занозой в плоти его памяти. Он старался во всем подражать отцу… и не сумел. Не сумел – и не мог себе это простить.

* * *

С младых ногтей Витя хотел быть военным. Нет, даже не так: с ранней юности он твердо знал, что станет военным. Такая перспектива немного пугала мать, но отец постепенно одобрил выбор. Одобрил не просто так – Афанасий Дмитриевич с детства относился к общению с сыном со всею серьезностью, беседуя с ним, как со взрослым, хотя, конечно, и с поправкой на возраст. Потому Витя с детства рос очень серьезным, не по годам смышленым и к тому же ответственным, намного ответственнее многих взрослых. Афанасий Дмитриевич несколько раз на протяжении нескольких лет беседовал с сыном о его выборе и убедился, что выбор военной службы – это не каприз ребенка, очарованного блеском галунов проходящего через Вятку на маневры уланского полка, а серьезное, ответственное решение. Отец лишь предупредил сына о тяготах армейской жизни и особенностях военной карьеры:

– Витя, каждый гражданин – хозяин своей судьбы. Но судьба военного принадлежит не ему, но Отечеству. Некоторые поступки, вполне допустимые для статского, для военного являются не только позором, но даже и преступлением. Тебе придется учиться ограничивать себя в своей свободе, пресекать свои желания. Подчиняться Уставу намного сложнее, чем кажется на первый взгляд…

Но Виктора это не пугало, и вовсе не потому, что он не понимал меру ответственности, о какой говорил отец. Болезни родителей быстро учат детей быть ответственными – а матушка Вити слишком часто болела. Нет, он прекрасно знал, что такое ответственность, и, несмотря на малолетство, был к ней готов. Более того, похоже, его характер был словно специально создан для воинской службы – чувство долга у Виктора Афанасьевича было растворено в крови. Впрочем, такие люди вовсе не редкость, и вся история нашей Родины тому подтверждение.

Любое государство, любая человеческая общность держится на таких людях, готовых брать на себя груз ответственности, нести этот крест, несмотря на испытания, на плевки, затрещины и жажду большую, чем желание напиться воды, – жажду простого одобрения, простого сочувствия, простого, элементарного сопереживания.

К счастью, мать и отец не только любили сына, но и понимали его, а потому с благословения родителей зимой тысяча восемьсот девяносто девятого года, еще не окончив гимназии, Виктор подал заявление в губернский военный комиссариат, не указав рода войск, где желал бы нести государеву службу – он готов был служить кем угодно, в любой воинской части. И все ж в глубине души, немного тщеславно, но, как оказалось, вполне обоснованно он полагал, что достигнет в армии высоких званий. В отличие от многих самовлюбленных мечтателей, Виктор сразу попал под крыло армейской Фортуны, хоть и не сразу смог осознать, почему его появление на медицинской комиссии вызвало такой ажиотаж. Как выяснилось, он очень удачно подал свое заявление: только что вышел указ по военному ведомству об очередном призыве и вакантными были самые привлекательные места. Хотя, конечно, для того чтобы занять такое место, одного желания было мало, но и тут юноше повезло – Бог и батюшка наделили его отменным здоровьем и крепостью, а от матушки ему достались завидная стать и благородный облик. Спустя некоторое время Виктор, а с ним и его родители были ошеломлены новостью: место получено в придворном Кремлевском батальоне.

Это известие еще больше успокоило матушку, ибо Кремлевский батальон тогда, как и сейчас, в плане тягот воинской службы считался, пожалуй, самым безопасным местом в стране. А вот сам Виктор, покачиваясь на верхней полке вагона пассажирского поезда, следующего по новенькому Транссибу в сторону Первопрестольной, и глядя в непроглядную черноту зауральской ночи, внезапно почувствовал досаду. Служить в придворной части не казалось ему таким уж большим счастьем, ему хотелось быть в «настоящей» армии, защищать Отечество и далекий дом от всякого лукавого супостата. А вместо этого придется тянуть носок на парадах…

В конце концов после короткой борьбы с собой Виктор решил, что тот, кто прикладывает усилия, цели своей добьется, и он с Божьей помощью сумеет выбраться из этого «паркетного болота». А там, глядишь, все может еще и к лучшему повернуться: в любой другой части он бы был всего лишь вольноопределяющимся из купеческого сословия, а так – рядовой Кремлевского батальона. Чем не старт для настоящей воинской карьеры?

Сама по себе карьера не была целью юного Спиридонова. Его идеалом было «служение без лести», а примерами для подражания были генералы Скобелев, Паскевич, герои Отечественной войны вроде Костенецкого…

Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, и молодой Виктор тоже мечтал. Увы, мечте этой не суждено было сбыться – но как часто наши мечты не сбываются лишь для того, чтобы уступить место чему-то лучшему, чем мы сами себе пророчили!

* * *

Иногда разочарование бывает намного приятнее ощущения своей правоты. Даже если ты при этом испытываешь стыд за собственные ошибки. Когда, скажем, человек оказывается лучше, честнее, благороднее, чем казалось тебе, – разве это не повод для радости?

Увы, все мы без исключения заражены вирусом обывательства, и самые лучшие из нас не избежали этой всепроникающей инфекции. Обыватель судит людей по самому плохому своему о них впечатлению. Некоторые называют это осторожностью, зрелостью, а то и мудростью, но это не что иное, как обычное обывательство. Стоит, например, чиновнику недобросовестно отнестись к нам, и не только конкретно этот человек, но и весь класс чиновников в наших глазах становятся взяточниками, лентяями и казнокрадами. Когда мы говорим о полиции, то вспоминаем не тех, кто порой ценой своего здоровья или жизни спасает граждан, о нет! Мы вспоминаем лишь тех, кто недобросовестен или корыстен… или в чем-либо нас ущемил.

Образованные люди восхищаются талантом Салтыкова-Щедрина, но талант ли это или концентрированное обывательство? Возможно, куда более достойное занятие не бичевать пороки, а уметь заметить прекрасное в серости и грязи будней? Может быть, одно доброе слово дороже, чем сотни обличений?

Во всяком случае, почти каждый из нас хотя бы раз в жизни почувствовал сладость собственной неправоты, радость от того, что ошибался. Виктор Спиридонов, оказавшись в Кремлевском батальоне, испытал как раз это незнакомое ему дотоле чувство. Все оказалось не так, как он себе представлял.

Кремлевский резервный пехотный батальон, конечно, участвовал в военных парадах и охране важнейших объектов Москвы, но это была по-настоящему боевая часть, и военному делу учили в ней самым подобающим образом, по-суворовски. Батальон назывался резервным не потому, что всегда пребывал в резерве, нет, он представлял собой «костяк» пехотного полка, в случае войны пополняемый военнослужащими из резервистов. Потому всех проходящих службу в том батальоне фактически готовили по унтер-офицерской программе. А если прибавить сюда еще и парадную службу, которая отнюдь не так легка, как кажется, если судить по грациозности движений солдат Почетного караула, то можно себе представить, какая нагрузка с ходу свалилась на плечи вольноопределяющегося Спиридонова.

К тому же в план обучения входила верховая езда. Честно говоря, Спиридонов побаивался лошадей (но если бы его зачислили в кавалерию, он бы засунул этот страх поглубже в галифе – желание служить в армии было сильнее). Побаивался он и тогда, когда приступил к обучению, и еще некоторое время после, пока не понял, что у него получается. И страх внезапно уступил место восторгу столь сильному, что Спиридонов готов был, как монгольский нукер, дни и ночи проводить в седле своего коня. Звали коня Огонек. Но, к сожалению, батальон был пехотным, зато дружба с седлом предопределила дальнейшую специализацию Спиридонова – войсковую разведку.

Он был только рад сильной нагрузке, которая кому-то бы показалась чрезмерной. Человек, занимающийся любимым делом, никогда не станет роптать по поводу перегрузки и сетовать на усталость. Как говорил персидский шах своему хранителю покоев, утомляет бесцельная беготня, а не любимая работа. Но Виктор был влюблен в военную службу настолько, что в наше время, наполненное рациональностью и эгоизмом, подобное чувство очень трудно представить себе, хотя и сейчас такие люди, как Спиридонов, не редкость. Просто общество не так много уделяет внимания им: ценности у этого общества нынче другие.

Что бы там кто ни говорил, если человек подходит к какому бы то ни было делу с полнейшей самоотдачей, заслуженная награда не замедлит заявить о себе. На фоне других вольноопределяющихся, не менее влюбленных в дело, которому они посвятили жизнь, Спиридонов смотрелся выигрышно. Сын ремесленника из купеческого сословия, он обладал выправкой прусского офицера, которая, как известно, выработана не за одно поколение кадровой службы. Но, разумеется, выправка сама по себе ничего не дала бы, в отличие от преданности и упорства, с какими молодой Спиридонов постигал воинскую науку. Не прошло и года, как юноша получил унтер-офицерские лычки и отделение новобранцев. Командование отделением было для Спиридонова одним из многочисленных жизненных испытаний, и новоиспеченный унтер-офицер понял это почти сразу.

Он не просил ни о чем и ни на что не намекал. Казалось, ему было абсолютно все равно, что с ним будет дальше, и самым важным для него было превращение вверенного ему отделения в боевую единицу, в совершенный боевой механизм. Ему удалось это сполна, притом что его солдаты искренне сожалели, когда он передал свои полномочия сменившему его командиру. Да и самому ему, несмотря на юность, было жаль расставаться с солдатами, с которыми он успел пройти крым, рым и медные трубы, не выходя за границы Московской губернии, и которые многому его научили. Но, как и предупреждал отец, судьба военнослужащего ему не принадлежит. Отечество, наблюдая за Спиридоновым, решило, что этот вольноопределяющийся достоин большего, чем командование отделением, пусть и в Кремлевском показательном батальоне. Москва отсалютовала белой, еще ничем не напоминавшей кремлевские башней Рязанского вокзала, не так давно ставшего Казанским, и под колесами поезда понеслись версты, разделяющие Москву и Казань.

Впереди было Казанское пехотное училище. Двери этого училища, открывшись перед молодым унтер-офицером из мещан, вполне могли привести его к генеральским звездам. Виктор знал это и в глубине души чаял, что так и будет.

* * *

Прошлое приносит не одну только боль. В тот вечер Спиридонов заснул спокойно. Перед сном он вспоминал Казанское пехотное училище, и эти воспоминания нельзя было назвать неприятными. Шел тысяча девятьсот второй год; империя вот уже четверть века жила в мире, в достатке. Виктору недавно исполнилось девятнадцать.

Удачное начало военной карьеры немного вскружило голову, но не настолько, чтобы он изменил своим жизненным принципам. В Казанском пехотном училище Спиридонов приложил не меньше усилий и прилежания, чем он отдал Кремлевскому батальону. Возможно, его старания были не так заметны в сравнении с достижениями других – под сенью училища собрались лучшие унтер-офицерские кадры множества пехотных полков со всех концов Российской империи. К тому же, как было сказано, Виктор оказался в кругу таких же энтузиастов, как и он сам. Неудивительно, что довольно быстро он нашел себе друзей, и между курсантами, вчерашними подростками, завязалась самая настоящая, крепкая дружба.

Засыпая, Спиридонов вспоминал и совместную учебу, и совместный досуг, порой весьма бесшабашный, но не выходивший за рамки приличного для двадцатилетних курсантов. В конце концов, они были молоды, полны сил и надежд; молодость играла в крови, как вино нового урожая, только что выжатое и начавшее бродить со всею энергией, накопленной за солнечные летние дни. Но и в часы досуга они не забывали, что завтра им предстоит бросить силы на обучение военной науке. Немудрено, ведь каждый из них в бриллиантовых мечтах уже видел себя генералом, и свою бесшабашную компанию они именовали не иначе как «генеральный штаб тысяча девятьсот двадцать пятого года». Четверти века, по мнению членов «генерального штаба», было вполне довольно, дабы украсить плечи погонами с вензелями Государя и генеральскими звездами.

К счастью, Виктор Афанасьевич заснул до того, как течение мыслей могло бы привести его к тому, чем закончились эти мечты. У многих членов «генерального штаба» их сокровенное желание исполнилось, но, видит бог, наверное, каждый бы предпочел навсегда остаться поручиком, лишь бы не заплатить ту цену, в которую обошлись им и звезды на погонах, и ордена на груди. Многие однокашники Спиридонова давно покинули этот мир; пути с другими у него разошлись настолько, что часто военная судьба сводила их в непримиримом, смертельном противостоянии. Из всего «генерального штаба» в пределах досягаемости остался у Спиридонова один лишь приятель тех лет, Саша Егоров. В Казанском они были дружны не разлей вода, несмотря на всегдашнюю конкуренцию за место лучшего, какую ни взять дисциплину. Потом они надолго теряли друг друга, но в трудные для Спиридонова времена Егоров неизменно возникал рядом, будто ангел с небес. Появлялся он всегда вовремя, именно тогда, когда Спиридонову жить становилось настолько невмоготу, что хотелось выть волком или белугой реветь…

Не так давно они виделись, когда Егоров был переведен в Москву, но, как и предупреждал отец Виктора, жизнь военного ему не принадлежит, но принадлежит Отечеству. Саша Егоров, Александр Ильич, недаром был лучшим на курсе – сейчас он командовал Белорусским военным округом в чине комфронта, то есть добился куда большего, чем, видимо, представлял себе в самых честолюбивых мечтах. Вот только звезд на погонах у него не было, равно как и самих погон, что, впрочем, вполне компенсировало наличие четырех ромбов на каждой петлице. Ведь не в погонах с аксельбантами дело, не в наградах и регалиях, а в том, чтобы служить Отечеству.

И все-таки Виктор Афанасьевич был уверен, что для Сашки и это не предел. Он ожидал момента, когда однокашник станет наркомом обороны. Не потому, что по старой дружбе собирался выторговать что-нибудь для себя, отнюдь: Виктор мог бы сделать это и без помощи старой дружбы, будь у него такие намерения.

Ему ничего не нужно было исключительно для себя. Он был вполне доволен той комнатой, в которой жил. Доволен формой, какую носил, пищей из столовой младшего начсостава, папиросами «Кино», на вкус забористыми и противными, но по качеству все-таки лучше махорки, доволен делом, которым он занимался, и тем, что у него получалось. Текущие вопросы ему всегда удавалось разрешать с непосредственным начальством, потому что Виктор не был ни прожектером, ни хапугой-стяжателем и всегда обращался за помощью только в тех случаях, когда сам не мог решить проблему по не зависящим от него причинам и не мог оставить ее нерешенной.

Просто Саша Егоров был родом из юности Спиридонова, из тех дней, когда еще не случилось много хорошего, но и плохого тоже ничего еще не случилось. Они познакомились в последние безоблачные годы страны, которую оба беззаветно любили. Как же хорошо было бы снова встретиться с кем-то из того времени, поговорить, тем более с настоящим другом, каким был для него всегда Сашка, комфронта Егоров.

С какого-то момента Виктору Афанасьевичу стало не хватать близких людей. Он начинал исподволь, незаметно для себя, тяготиться своим одиночеством. Да, у него были его ученики, но он намеренно отстранялся от них, считая, что отношения учитель – ученик не должны перерастать в панибратство; да и большинство обучающихся у него были практически вдвое моложе его и относились к младшему поколению. Это были новые люди, те самые новые люди, о которых говорил перспективный и амбициозный (и, на взгляд Спиридонова, самый здравомыслящий) член ЦК Сталин, заведовавший в партии вопросами индустриализации.

А Спиридонов, как ни крути, был родом из предыдущего времени, как и Сашка Егоров. Потому Виктор Афанасьевич, засыпая, поймал себя на мысли, что скучает по товарищу юности. Увы, тот предпочитал появляться в минуты, когда Виктор нуждался в помощи и поддержке, а в спокойные времена исчезать надолго то в Белоруссии, то на Кавказе, а то и вовсе в далеком Китае…

* * *

Председатель ОГПУ Вячеслав Рудольфович Менжинский принимал без предварительной записи, потому Виктор Афанасьевич загодя настроился на долгое ожидание в приемной. Дел у преемника и друга Феликса Эдмундовича Дзержинского было, что называется, по горло. Откровенно говоря, Виктор Афанасьевич не особенно вникал в эти дела, но, не первый год зная Менжинского, полагал, что такой орел ловит отнюдь не мух.

В самом начале сотрудничества с ОГПУ, приняв первую группу будущих инструкторов, Виктор Афанасьевич вскоре пересекся с Вячеславом Рудольфовичем в неформальной, если можно так выразиться, обстановке – на позднем чаепитии у Железного Феликса. Поначалу Менжинский показался ему чересчур мягким и интеллигентным для чекиста, особенно на фоне резкого, как серная кислота, Дзержинского. Впоследствии, однако, Виктор Афанасьевич неоднократно убеждался, что за этой мягкостью и интеллигентностью кроется по-настоящему прочный стержень дзержинской закалки. Вячеслав Рудольфович не интересовался политикой, не вступал, как его шеф, в споры с высшим партийным начальством и не примыкал ни к какой фракции. Всю свою энергию он направил на борьбу с преступностью и тем, что таковой считалось.

Возможно, если бы Виктор Афанасьевич больше вникал в дела ОГПУ, он мог бы изменить свою точку зрения на Менжинского, но сам не интересовался тем, что не входило в сферу его компетенции. На том знаменательном чаепитии Менжинский, начав издалека, подвел Спиридонова к мысли, что его дзюудзюцу лучше всего было бы оттачивать на практике. С этим Виктор Афанасьевич не мог не согласиться, более того, он эту мысль разделял целиком и полностью, но посетовал, что не все из того, что он преподает, возможно отработать в спарринге, ибо его секция – не школа гладиаторов, и кадры надо беречь. На что Менжинский, заметно ободрившись, предложил ученикам Спиридонова проходить действенную практику в рабоче-крестьянской Красной милиции, по сути – по месту службы.

– Совместив при этом необходимое с полезным, – добавил он, прихлебывая пустой чай вприглядку (на столе лежала желтовато-буроватая головка свекольного сахара). – Проверить и отточить навыки в обстановке, приближенной к боевой, не будучи скованными необходимостью беречь партнера. Сказать откровенно, мы ежеминутно нуждаемся в каждом бойце. Как говорили ксёндзы, zniwo wprawdzie wielkie, ale robotników mało[2].

При этих словах Менжинский поморщился, словно надавил на больной зуб.

– Конечно, бойцы, которых вы готовите, так или иначе вольются в ряды рабоче-крестьянской Красной милиции, – глухо произнес он, – но уже без вашего контроля, что хуже. Да и вам будет интересно оценить поведение своих подопечных в подобных ситуациях. В своей записке на мое имя вы акцентировали внимание на необходимости совершенствования практических приемов борьбы в условиях, далеких от состязательных. Вот вам и случай представится.

Теперь поморщился Спиридонов, но не потому, что был не согласен. Он не любил чай без сахара, но отломить кусок от сахарной головы не решался.

– И как это можно организовать? – спросил он, и в следующие полчаса они с Менжинским со всех сторон обсудили возможности такого сотрудничества. И Виктор Афанасьевич сложил о своем будущем руководителе определенное мнение: при мягкости и интеллигентности – решителен, конкретен и рассуждает только по делу, без лозунгов.

Как заправский военспец. И это Спиридонову было, если начистоту, по душе.

* * *

В приемной, на удивление Виктора Афанасьевича, оказалось непривычно пусто, лишь за новым в столь знакомом ему интерьере, но видавшим виды канцелярским столом сидела девушка-комсомолка в эркаэмовской форме без знаков различия и красной в белый горошек косынке. Девчушка сосредоточенно что-то штопала, как Спиридонову показалось, какое-то там бельишко, которое при его появлении она быстрым движением спрятала и вскинула на него взгляд:

– Э-ммм, товарищ! Простите, но к товарищу полпреду нельзя!

Виктор Афанасьевич понимающе покивал:

– А кто у него?

Девчушка отчего-то смутилась:

– Н-никого… просто пускать н-не… сказали, что не пускать.

– Кто распорядился? – уточнил Спиридонов. Он не выказывал раздражения, однако был раздосадован – в ОГПУ он бывал нечасто, а кое-какие проблемы, по книге, надо было бы обсудить очень срочно, притом непременно с Менжинским. Собственно, не проблемы, а только одну: нужен фотограф для иллюстраций, вернее говоря, фотограф есть, а вот материалов для его работы – нет. Виктор Афанасьевич не думал беспокоить по этому поводу начальство ОГПУ и совершил вылазку сначала в промтоварный магазин главка, где искомого не нашлось, затем – на Сушку. На Сушке, то есть на Сухаревском рынке, по сведениям продавца промтоварного, можно было купить не то что фотоматериалы, а хоть живого слона. Слона, положим, Виктор Афанасьевич на Сушке не обнаружил, однако повстречал цыгана с унылым медведем, похожим на овчарку-переростка, а вот фотопластины и реактивы нашел. После чего, даром что был хорошо воспитан, помянул живым русским словом всех спекулянтов на свете – цены, сказать мягко, кусались, как блохи в ночлежке у Казанского вокзала, и если бы Виктор Афанасьевич потратил свои деньги на эту покупку, месяц, а то и два ему пришлось бы питаться сладким, но не очень калорийным московским воздухом. Потому Виктор Афанасьевич скрепя сердце решил навестить начальника – авось ему поспоспешествуют и найдут три десятка пластин в закромах родного главка, наводящего на нарушителей порядка страх и тоску…

– Врачи, – ответила девушка, постепенно приобретая цвет немногим более тусклый, чем косынка на ней. – Товарищу полпреду[3] сильно нездоровится…

Тихонько скрипнула дверь, и раздался мягкий голос Менжинского:

– Ничего, Верочка, пусть пройдет. Здравствуйте, товарищ Спиридонов.

– Здравия желаю, товарищ полпред, – отчеканил Виктор Афанасьевич, глядя начальству в глаза. Сразу было видно, что Менжинский весьма нездоров – бледное, слегка синюшное лицо, потухший взгляд. – Вообще-то, у меня дело терпит, я мог бы…

– Оставьте, Виктор Афанасьевич, – слабой рукой отмахнулся Менжинский. – Зачем я тогда на работу вышел, на диване прохлаждаться? Проходите, будьте любезны, а ты, Верочка, сделай-ка нам с товарищем чаю.

– Но… Вячеслав Рудольфович… – принялась было возражать Вера, но Менжинский, кашлянув, остановил ее.

– Не тревожься, этот товарищ вряд ли меня раздраконит, – чуть улыбнулся он. – Да и у меня к нему есть дельце, не терпящее отлагательства. Ну, иди же, да положи гостю в стакан пару кусков рафинаду.

Чай с Менжинским пить было приятнее, чем с покойным Дзержинским. Невесть как, но этот сразу смекнул, отчего его подчиненный за чаепитием столь невесел, и чай для Спиридонова не забывал указывать сластить.

* * *

– Что случилось, Вячеслав Рудольфович? – с тревогой спросил Спиридонов, садясь на стул у стола в углу кабинета. Менжинский устало опустился в кресло напротив и тяжело вздохнул. – Выглядишь ты что-то неважно.

– А чувствую себя еще хуже, – признался полпред, – сердце, do jasnej cholery[4], вчера прихватило так, что думал, уж и концы отдам.

– Работаешь много, – резюмировал Виктор Афанасьевич.

– Если бы! – снова отмахнулся Менжинский. – Работа, как говорится, не волк, беда в другом – не знаешь, откуда напасти ждать. Раньше мы все были как одно целое, как в песне поется, «братский союз и свобода – вот наш девиз боевой»…

Менжинский поморщился.

– И где оно, братство то? Начинаешь копать глубже – кругом враги; все друг на друга щерятся, каждый другого подтолкнуть хочет. Легко ли на это смотреть, понимаешь?

Спиридонов кивнул – дескать, да, он понимает. Это было заметно еще с того времени, как развернулась нещадная борьба между Сталиным и Троцким. Тогда казалось, что, стоит только вышвырнуть ревизионистов-троцкистов, и все наладится. Не тут-то было! То и дело появлялись слухи о новых контрреволюционных заговорах, а через несколько недель слухи становились новостями, и то, во что ты не хотел верить, неожиданно оказывалось правдой.

– Друзья, люди, с которыми прошел такое… – продолжил его невысказанную мысль Менжинский, – с кем краюхой хлеба делился, у кого прятался от охранки, do jasnej cholery, кому доверял, как брату, теперь вредители, гады подколодные… И все через меня идет. Веришь…

В дверь осторожно постучала Вера, звякнув подстаканниками. Полпред замолчал, дожидаясь, пока девушка поставит на стол чай и неизменную сахарную голову, а когда та поспешно вышла, продолжил:

– Я открывать новую папку с делом боюсь. Понимаешь почему?

Виктор Афанасьевич понимал. Понимал, что его начальник страшится увидеть знакомое имя. Но сколько таких знакомых уже прошло через его руки? Неужели предательство вшито в человеческую природу настолько, что вырвать его оттуда можно только самым жестоким террором?

– Да и под меня копают. – Менжинский взял чай, бросил быстрый взгляд на желтую сахарную голову и без особого удовольствия отхлебнул. – Понимаю, конечно, у многих зуб на меня. А что мне делать, скажи на милость? Подать в отставку? Так на мое место другой придет, вон Генрих облизывается уже. Даже странно – то, что для одного предел мечтаний, для другого – сущая каторга. Вот скажи мне, что хорошего в моей службе? По горло в грязи, по локоть в крови, а перед глазами – только подлость, подлость, сплошная, psja krew, подлость!

– Ну, спокойней, Вячеслав Рудольфович, – встревожился Спиридонов. Не хватало еще, чтобы начальника прямо здесь апоплексический удар хватил…

– Ай, брось, – опять отмахнулся Менжинский. – Да и не в том тут дело. Рано Генриху на мое место. Горячий он, станет начальником ОГПУ – полетят головы, попомни мое слово. А пару лет погуляет, так и дозреет.

Спиридонов пожал плечами. Он не знал, что сказать, что посоветовать. Внезапно ему стало немного стыдно за то, что его жизнь спокойнее, чем у Менжинского.

– Ладно, – его собеседник отвел взгляд, – перетерпим, не баре. Рассказывай, с чем пожаловал. Да пей чай, остынет.

В этот момент собственные проблемы показались Виктору Афанасьевичу такими мелкими, что ему стало даже неудобно о них говорить, но раз уж он потревожил начальство, то должен был сделать так, чтоб хотя бы недаром.

– Мне нужны фотопластины, – признался он смущенно, – для иллюстраций. Штук хотя бы тридцать. И реактивы.

– Для книги? – догадался Менжинский. – А фотографировать кто будет?

– Дмитрий Усольцев, из МУРа, – ответил Спиридонов. – Но у него материалов нет, все, что выделяют, под опись, вот он и ноет, дескать, пока свои материалы не принесете, ничем, мол, помочь не могу.

– Тоже мне, проблема. – Менжинский отставил чай и потянулся к телефону. Через пару минут его соединили с нужным абонентом. – Франц Борисович, что у вас с фотоматериалами? – спросил он, не поприветствовав собеседника. – Кто-кто, МУР жалуется. С каких это пор… нет, пластины и реактивы. Не знаю я, почему. Сами и выясняйте. Вот что, – Менжинский прикрыл рукой трубку, – как муровца твоего зовут, напомни…

Виктор Афанасьевич напомнил.

– К тебе подойдет Усольцев, на днях. Выдели ему, что потребуется, и не скаредничай. По моему личному распоряжению. Нет, для «лейки» не надо, общим порядком. Знаю я вас, покопайся в ваших закромах, так и слона найти можно. (Спиридонов усмехнулся, вспомнив анонс Сушки.) Что? Ты, случайно, во вредители записаться не решил? Вот не надо мне рассказывать. Сам понимаю. Короче, аллюр три креста. Товарищ из командировки вернется, чтобы мне все было готово, ясно? Будь здрав.

Пока Менжинский все это говорил, он как-то ожил, приободрился, но стоило ему окончить разговор, как он вновь устало опустился в кресло, достал из кармана френча платок и промокнул испарину со лба.

– Контрреволюционеры доморощенные, – фыркнул он. – Спорим, найдет он тебе фотопластины? Они, видишь ли, МУРу «лейку» от щедрот выделили, а о том, что пленку из Германии надо выписывать, не думают. Эх…

– А кто у нас в командировку собирается? – уточнил Спиридонов.

Менжинский смущенно кашлянул:

– Ты, собственно…

– Странно, а я и не знал, – удивился Спиридонов. – И куда?

– В этот… как бишь его? Новосибирск, – ответил Менжинский. – Там в местном ОГПУ товарищ есть, по твоей части…

– В смысле, по какой моей части? – не понял Виктор Афанасьевич, а Менжинский тем временем, не вставая с кресла, достал с этажерки одну из многочисленных папок. Достал не глядя и протянул ее Спиридонову.

– А ты почитай, ознакомься, – предложил он. – Есть один человек с Сахалина, работал еще для разведки ДВР, выполнял задания в Маньчжурии и Японии. Потом перебрался в… Новосибирск. Он еще во Владивостоке собрал секцию по твоему дзюудзюцу, а как в Новосибирск перебрался, устроил и там, да с размахом. И с Осоавиахимом работает, и с нашими, динамовскими.

– Ну, что сказать, молодец, – пожал плечами Спиридонов, удивляясь, почему он об этом не слышал.

– Он просит перевести его в Питер или в Москву, – добавил Менжинский. – По семейным обстоятельствам. По нашей части в этом нет никаких проблем, как разведчик он уже «засвечен», как японист – не особенно нужен, хватает этого добра, после японской-то оккупации. Но у него в Новони… тьфу, Новосибирске наша динамовская группа, да и осоавиахимовцы эти. Нужно посмотреть, что у него там за подготовка, есть ли кем его заменить, а там и о переводе подумаем.

– Чего ж ему на месте-то не сидится? – спросил Виктор Афанасьевич, теребя завязки папки.

– Жена у него очень больна, – пояснил Менжинский. – В Москве или в Питере, мол, ее вытянут, а в Новосибирске, сам понимаешь… Провинция у нас до сих пор застряла во «времени оном», лечат едва ли не кровопусканиями, коновалы. Короче говоря, поезжай-ка и сам посмотри. Да и вообще…

Менжинский вновь промокнул испарину и продолжил доверительным тоном:

– Оцени, Виктор Афанасьевич, что он за человек. По бумагам у него все в ажуре, но бумага все стерпит, а личное впечатление всегда конкретнее. Помнишь, как Феликс говорил: прежде чем стрелять, в глаза человеку загляни.

Спиридонов помнил. Дзержинский мог быть абсолютно безжалостным, но все-таки старался следовать этому правилу. В отличие от большинства «сотрудников на местах». Но все, что происходило во дни «красного террора», упорно ассоциировали именно с ним.

– Когда выезжать? – уточнил Спиридонов. – Мне придется пару дней потратить, чтобы график тренировок для своих отладить, так что…

– Вот как отладишь, так сразу и поезжай, – прервал его Менжинский. – Только не тяни кота за причиндалы. Сам понимаешь, с болезнью не шутят…

* * *

Штатным сотрудником ОГПУ Спиридонов стал еще в двадцатых годах. Он участвовал в становлении РККМ, сначала лишь как инструктор. Однако вскоре успехи его учеников привлекли к себе внимание Железного Феликса, и бойцы Спиридонова во главе с ним самим стали участвовать в милицейских рейдах по притонам и малинам Москвы, создав себе грозную славу в бандитской среде после разгрома шайки Ваньки Шумилова по прозвищу Ломовой.

Знатное было дело! До революции Ломовой занимался английским боксом, отправляя в knock out всякого, кто соглашался с ним драться. Спиридоновцы разделались с его вооруженной до зубов бандой без потерь со своей стороны, а самого Ломового играючи уложил Спиридонов.

После этого о подвигах спиридоновских орлов заговорили по всей Москве и в окрестностях. Ходили слухи, нарком «выписал себе из Японии команду тамошних самураев», которые могут «голыми руками ломать саблю, ловить на лету пулю и пробивать кулаком кирпичную стену». До таких подвигов ученики Спиридонова, само собой, не дошли, но без всякой опаски выходили без оружия против численно превосходящего и хорошо вооруженного противника.

Все дело было в Системе. Система – это не только стиль борьбы, Система – это намного большее. Глупо в драке рассчитывать только на силу, только на техническое или численное превосходство. Когда-то японец по имени Фудзиюки Токицукадзэ внушил Спиридонову одну важную мысль – всякая победа начинается в голове. Из твоего знания противника, подготовки и способности быстро принять решение. У бандитов, пусть организованных и сбитых в крепкие шайки, в лучшем случае были весьма рудиментарные представления о тактике и стратегии, у Спиридонова на этом строилось все, это были его альфа и омега. Вот его ребята и выходили из множества поединков с минимальными потерями. Практически без потерь.

Когда ты что-то делаешь лучше других, правильнее всего сконцентрироваться на этом. Знаменитый Шерлок Холмс не знал, вращается ли Солнце вокруг Земли или наоборот – ему это было не нужно, а потому не важно. Так и Спиридонов, занимаясь подготовкой эркаэмовцев, не встревал ни в какие другие вопросы жизнедеятельности ОГПУ. Ему и в голову не приходило вникать в тонкости юриспруденции или изучать методику следственных мероприятий. Не интересовала его и внутрипартийная борьба.

Потому Виктор Афанасьевич не заметил, что данное ему Менжинским задание имеет некоторое «второе дно», а если бы и заметил, никак не стал бы на то реагировать.

На первый взгляд все было проще некуда, но лишь на первый взгляд. Как известно, люди, одержимые одной и той же пламенной страстью, лучше понимают друг друга, больше друг другу доверяют, легче раскрываются друг перед другом. Менжинский хотел посмотреть на сотрудника ОГПУ, с которым, возможно, придется работать в будущем, глазами такого же энтузиаста дзюудзюцу, человека, способного говорить с ним на одном языке. Лучшей кандидатуры, чем Спиридонов, для этого и придумать было нельзя.

Но, зная его характер и жесткое отношение к вопросам чести и честности, Менжинский не стал говорить Спиридонову об истинной цели поездки в Новосибирск. Во-первых, решил, что тот сам смекнет, во-вторых – искренне не хотел сильно вмешивать этого одержимого в тайные и не очень чистые дела своего ведомства.

Пусть остается незапятнанным на белом квадрате татами…

Глава 3. Командировка

Кабинет Менжинского Виктор Афанасьевич покидал с картонной папочкой под мышкой и смешанными чувствами в душе. С одной стороны, у него хватало дел и в Москве: в обществе «Динамо» и при ОГПУ Спиридонов тренировал на тот момент в общей сложности двести курсантов плюс курировал несколько групп с молодыми инструкторами. Да и книга, хотя и близилась к завершению, была еще не закончена. Отрываться от работы, пусть ненадолго, ему не хотелось, но…

С другой стороны, Виктор Афанасьевич чувствовал странное воодушевление от предстоящей поездки, словно школьник в ожидании каникул. Последнее время его жизнь стала слишком размеренной, будто автоматической, и перемена, даром что тривиальная, была ему, наверно, нужна. Пора было внести какое-то разнообразие в привычный ход событий, всколыхнуть застой в заводи жизни, грозивший превратить эту заводь в болото.

А с третьей стороны (в отличие от медалей, у жизненных ситуаций часто бывает много сторон), Виктор Афанасьевич подсознательно опасался оставаться наедине с собой. Вопреки расхожему мнению, смелый человек вовсе не лишен страхов, он просто умеет их, что называется, «держать в узде». Виктор Афанасьевич был волевым человеком, с железной самодисциплиной. Он всегда был точен в словах и действиях, пунктуален до доли секунды, а его требовательность к другим зиждилась на гораздо более суровой взыскательности к самому себе. Такой характер – кремень! – вроде бы не давал места для сомнений и страхов…

Но сомнений и страхов среди людей нет только у мертвецов и памятников. Живой человек из плоти и крови, как бы он ни закалил свой характер, несет в душе груз эмоций. Дзержинского называли Железным Феликсом, но и он не был лишен страха, сомнений, предвзятости и порывистости, когда принимал решения. Менжинский, настоящий солдат революции, слег с сердечным приступом, столкнувшись с человеческой низостью среди тех, кого считал своими товарищами, солью соли земли.

И Спиридонов не был исключением из всех этих правил. Порой, когда судьба сводит нас с такими людьми, мы сразу же навешиваем на них ярлыки тупых солдафонов, бесчувственных чурбанов и другие, не менее обидные и несправедливые. А ведь недаром говорится: чужая душа – потемки…

В душе Спиридонова вот уже десять лет, словно лава в жерле кажущегося давным-давно потухшим вулкана, тлела неизбывная боль. От этой боли он и бежал, и для того, чтобы не встретиться с нею лицом к лицу, избегал воспоминаний и загонял себя до полусмерти, чтобы, забывшись усталым сном, не видеть никаких сновидений. Не нуждаясь в будильнике, он всегда заводил его, чтобы не проснуться тогда, когда, как он знал по опыту, запоминаются сны. Сны для него были самыми опасными врагами, самыми страшными чудовищами…

Единственным его спасением стала Система. Система была его миром, и Спиридонов стремился сделать этот мир лучше. Эта работа всецело занимала его и позволяла забыться. Разлуки с этим миром Виктор Афанасьевич не боялся, потому что Система была его жизнью, а от собственной жизни не уедешь на поезде, не улетишь на аэроплане. Система была при нем, с ним.

В этом мире он был не одинок. За годы деятельности он сумел зажечь своей страстью много юных сердец – эркаэмовцев, бойцов ВЧК и ОГПУ, и теперь его мир стал и их миром. Потому Виктор Афанасьевич не боялся отлучаться, оставляя учеников, – у него было кому его подменить.

Предложение Менжинского он принял потому, что интуитивно понял: у него есть шанс встретить человека, живущего в том же мире, что и он. Говорящего с ним на одном языке. Ради этого Спиридонов мог отправиться не только в Новосибирск – а хоть на далекий Таймыр. Хоть поездом, хоть на перекладных. Ибо человек, с кем ты можешь говорить на одном языке, кто разделяет твою страсть, кто живет в твоем мире, дороже многих сокровищ.

Ни лишения, ни труды, ни тяготы не пугали его. У него вообще со страхом с детства были весьма специфические отношения. Самым страшным для него было вовсе не это…

* * *

Встречая человека, не боящегося ни черта, ни дьявола, мы не знаем, почему он такой. Нам неизвестно, какое топливо сгорает в котле его бесстрашия. Сила личности? Самоуверенность? Фатализм? А может быть, глухое отчаянье, когда жизнь настолько опостылела, что смерть не пугает? Или что-то еще, вариантов множество, да и чаще всего причин тому несколько. Мужество и бесстрашие, как, впрочем, любая черта человеческого характера, только кажутся простыми, понятными. На самом деле личность соткана из множества тонких нитей – склонностей, переживаний, пройденных ситуаций, перенесенной боли и пережитого счастья.

Виктор Афанасьевич шел пешком в направлении клуба общества «Динамо» и думал о том, что необходимо сделать перед поездкой. Само путешествие не тяготило его: комнату в общежитии трудно было назвать домом, и в этом доме его никто не ждал. Он был свободен. Даже если с ним что-то случится, подготовленная им группа инструкторов способна продолжить становление его новой Системы…

Виктор Афанасьевич поймал себя на мысли, что так и не поговорил с Менжинским о том, что Система, которую он создал и преподает, больше не может именоваться по старинке дзюудзюцу. Но есть ли разница, как называть мастерство самообороны? Спиридонов верил – определение имеет значение. Дзюудзюцу была японской школой самообороны; русская – народная, пролетарская – борьба должна называться как-то иначе, чтобы название отражало ее суть. Ну что ж, придется вернуться к этому позже.

…потому Виктор Афанасьевич не тревожился, покидая родные пределы. На своем веку он поездил вдоволь, исколесив родную страну от Дальнего Востока до Карпат. Так что о чем тревожиться? Чай, не на войну отправляется. Беспокоило его, как ни парадоксально, то, что в пути у него будет слишком много свободного времени. От Курского вокзала Москвы до Новосибирска курьерским поездом трое суток езды, а пассажирским и того дольше.

Виктор Афанасьевич не боялся пули, не страшился жизненных тягот, и никакая жизненная ситуация не могла выбить его из седла. Он был прекрасным примером бесстрашного человека, но в каждом бесстрашном человеке живет свой страх – для Спиридонова им был он сам и его прошлое.

* * *

Уже на следующий день, оперативно управившись со всеми делами, Виктор Афанасьевич прибыл на Курский вокзал, где с комфортом разместился в двухместном купе прицепного пульмановского вагона курьерского поезда. Кроме него в вагоне путешествовал только какой-то чиновник из наркомата путей сообщения с молодой женой и грудным младенцем. Семейство расположилось в другом конце вагона, что Виктору Афанасьевичу было на руку.

Спиридонов был абсолютно равнодушен к комфорту и с таким же успехом мог проделать путь в общем вагоне или даже в столыпинском, но имелся один нюанс. Он много курил, и чаще всего на ходу, не замечая, как достает курево и закуривает. Выбегать из купе в тамбур, чтобы посмолить, было для него обременительно – тормозилась работа. А в прицепном к представителю начсостава с комбриговскими ромбами на петлицах ОГПУ никто не станет цепляться, если он закурит прямо в купе. И это было очень и очень кстати.

Попутчиков Спиридонова провожала стайка родственников, так что до отправки поезда в вагоне было шумно и оживленно, но провожающие ему не мешали. Он забросил на верхнюю полку видавший виды дорожный саквояж небольшого размера, в котором уместилось все нужное ему в командировке, на столик положил портфель – там была рукопись книги и папочка с личным делом новосибирского товарища, в которую Спиридонов еще не заглядывал, оставив это занятие на дорогу, принял у проводника белье и чай, которого не заказывал, и едва успел сесть на сиденье, как вагон вздрогнул – машинист подтянул сцепку.

Через несколько минут состав тронулся. Виктор Афанасьевич смотрел в окно, не прикоснувшись к чаю и не приступая к работе. Воспоминания, от которых он старательно отгораживался все это время, прорвали плотину. Он знал, что так и случится, и был к этому готов.

Железная дорога всегда что-то меняла в его жизни. Она привела его в Кремлевский полк; по ней он попал в Казанское пехотное училище. По железной дороге молодой, только что получивший звание подпоручик отправился в далекую Маньчжурию, где еще не стреляли, но порохом пахло все явственней. Когда объявили о наборе добровольцев на доукомплектование Третьей сибирской стрелковой дивизии, Спиридонов вызвался в числе первых. И вновь, казалось, воинская Фортуна к нему была благосклонна: его распределили в Одиннадцатый Восточно-Сибирский Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии полк. Не гвардия, конечно, но элита.

По Транссибу добровольцы ехали в приподнятом настроении. Надвигавшаяся война казалась им легкой прогулкой, японцы представлялись туземцами-дикарями, чему немало способствовали распространяемые в эшелоне лубочные картинки, изображающие солдат будущего противника какими-то паяцами, карикатурной версией монголо-татар. Впрочем, Виктор Афанасьевич не то чтобы не разделял всеобщего бодрого настроя, скорее наоборот, но к грядущему конфликту подходил со всею серьезностью, как и вообще ко всему.

Лишь по прибытии в Порт-Артур стало ясно, что картина не столь радужна, как хотелось бы. Могучая крепость существовала лишь на бумаге. Город представлял собой огромную стройку. Запасов было всего ничего, а каждый день прибывали многочисленные эшелоны. В интендантской службе царила чехарда и путаница. В общем и целом оптимизм внушали только грозные, выкрашенные в белое громадины кораблей Тихоокеанской эскадры на рейде.

Виктор Афанасьевич прибыл в Порт-Артур в начале сентября. Прошел сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, приближался Новый год, но положение в городе не менялось – все та же чехарда, все та же бестолковщина, нехватка всего и вся и тотальная неготовность. Впрочем, даже с учетом этого боевой дух армии был высок. Никто не верил, что японский император решится бросить вызов великому северному соседу. Да, Япония воевала с Китаем, воевала и победила, но Россия – это вам не Китай, где солдаты семицветных знамен на высочайший смотр приходили с деревянными алебардами и мечами из жести, а наиболее современными были войска коррумпированных туземных аналогов Алексашки Меншикова, лишенных грозного взора Петра. Во всяком случае, безумная императрица Цы Си не тянула не то что на Петра Великого, но даже Петр III на ее фоне казался умелым администратором. Об этом наглядно свидетельствовали береговые батареи, брошенные китайцами в Порт-Артуре и Дальнем – такие пушки молодой Виктор видел когда-то в Кремле возле Оружейной палаты.

Каждый подданный Государя, живущий в крепости Порт-Артур, проходя по берегу и глядя на громадные броненосцы «Пересвет» и «Победа», был свято уверен, что бросить вызов такой мощи у японцев кишка тонка. О да, эти белоснежные, желтотрубые гиганты, чьи высокие борта в безлунную ночь сиянием многочисленных иллюминаторов напоминали трансатлантические лайнеры, возившие эмигрантов в Америку, с удовольствием дающую свое гражданство любым представителям рода человеческого, а в солнечном свете ощетинившиеся двумя рядами скорострельных шестидюймовок, которые дополняли две башни с новейшими длинноствольными десятидюймовками, внушали подданным Его Величества Государя Николая Александровича уверенность и спокойствие.

Немногие японцы, живущие в Порт-Артуре, казались бедными, запуганными и жалкими… знать бы тогда, что эти «запуганные», трясущиеся человечки вовсю шпионят, по крупицам собирая информацию о гарнизоне, сколько жизней можно было бы сохранить! Но увы – лишь через полгода после начала войны, лишь через пару месяцев с начала блокады станет ясно, сколь крупное подполье подготовили заранее подданные Микадо. И во многом удалось это, кстати, благодаря Спиридонову и жертве ротмистра Гаева. Но сам Спиридонов так об этом и не узнал.

И никому не было ведомо, что над Россией, пока еще не видимый никому, уже парил злой рок. Страна жила, как человек, чувствующий себя совершенно здоровым и не знающий, что в его организме растет злокачественная опухоль и ее метастазы медленно, но верно проникают во все кости, суставы и жилы. Смерть готовит свою жатву незримо.

Равно как и предательство.

* * *

Спиридонов отставил в сторону пустой стакан с подстаканником. Он не заметил, как выпил чай, и не запомнил его вкуса. Впрочем, впереди было двое с лишним суток пути, так что наверняка ему предстоит еще не одна чашка. Солнце подбиралось к зениту, время близилось к полудню, и Виктор Афанасьевич, чтобы не увязнуть в воспоминаниях, решил приступить к работе – ознакомиться с материалами, переданными ему Менжинским.

Развязывая тесемки папки, Виктор Афанасьевич поймал себя на том, что по непонятной причине чувствует к товарищу, с которым предстоит работать, необъяснимое предубеждение. Это было очень плохо. Нельзя начинать работу с человеком, заранее будучи настроенным по отношению к нему неприязненно, особенно если для такой неприязни нет объяснимых причин. Но Виктор Афанасьевич ничего не мог поделать с собой: незнакомый ему пока… как бишь его?.. Ощепков Василий Сергеевич… ну и фамилия тоже подходящая… был ему заранее неприятен.

Поверх документов лежала фотография этого В. С. Ощепкова. Фотография как фотография, явно сделана в каком-то фотоателье. Товарищ Ощепков сидит на стуле, повернутом спинкой вперед. На нем недорогой костюм, на голове – светлая шляпа. Лицо… обычное вполне лицо, но Спиридонову лицо Ощепкова не понравилось. Подсознание вынесло новосибирцу вердикт – аферист. Спиридонову не понравился щегольской вид Ощепкова, хотя умом он понимал – в фотоателье фотографироваться не ходят в рабочей робе и засаленном ватнике. Естественно, человек надел на себя самое лучшее, что у него было.

Фотография, к сожалению, хорошим качеством не отличалась, и Виктор Афанасьевич, который всегда смотрел человеку в глаза и довольно хорошо мог по выражению глаз понять характер человека, на этот раз не мог расшифровать выражения лица человека в шляпе. Это ему тоже не нравилось.

Бегло ознакомившись с карточкой особых примет и не узнав из нее ничего нового, Виктор Афанасьевич вновь закурил и приступил к изучению биографии В. С. Ощепкова, по ходу «следствия» делая пометки в небольшом желтом блокнотике, нарочно купленном им для этой цели. Удивительно, но спустя много лет после окончания Казанского училища, не имея должной практики, он, как оказалось, не забыл ни каллиграфического письма, ни навыков скорописи, столь необходимых любому курсанту, чтобы поспевать конспектировать за лектором.

* * *

Солнечный свет стал пронзительно-золотым, каким он бывает лишь на закате, когда Спиридонов, борясь с раздражением, отложил в сторону папочку и извлек из полностью потерявшей форму картонной пачки предпоследнюю папиросу. Несмотря на открытое окно, продувающее купе свежим ветерком, слегка пахнущим креозотом, стойкий запах папирос успел полностью овладеть помещением за то время, что Спиридонов посвятил заочному знакомству с Ощепковым.

Видит бог, он старался изо всех сил! Правда, в Бога Спиридонов не так чтоб не верил, скорее просто отодвинул его куда-то на периферию. В мире, в котором он жил, творилось так много несправедливого, что трудно было понять, как же Бог мог все это допустить. По крайней мере, сам Спиридонов это себе объяснить не мог, а потому предпочитал об этом не думать. Всегда найдутся более насущные темы для размышления, чем попытки понять причины вселенской несправедливости и человеческой низости.

Например, некто Ощепков и его, Спиридонова, к нему предвзятое отношение. Конечно, пока он ознакомился с делом только в первом приближении, не вчитываясь глубоко, но…

В этом Василии Сергеевиче Спиридонову не нравилось решительно все. Складывалось впечатление, что в момент чтения некий невидимый суфлер все время комментировал прочитанное в отрицательном для Ощепкова ключе. Но самое неприятное, что никакого суфлера, конечно же, не существовало, это сам Виктор Афанасьевич так воспринимал коллегу.

Ему действительно не нравилось буквально все. Начиная с происхождения. И дело даже не в том, что Ощепков оказался «дважды каторжником» – сыном каторжанки от ссыльнопоселенца, – а в том, что мать его «чалилась» по уголовной статье, отец же был мелким склочником с большими амбициями. Амбиции, впрочем, ему быстро пообломали, но этот хитрован и на Сахалине сумел устроиться, оставив чаду (которого признал не сразу, а если быть точным, похоже, только на смертном одре) довольно неплохое наследство. Откуда, скажите на милость, у каторжника… ну хорошо, ссыльнопоселенца, разница невелика… такой капитал? Одних только домов у Ощепкова-старшего оказалось три, два из которых были доходными, а в третьем, самом жалком, этот скряга жил, пока не помер. Хотя промышлял вроде как плотницким делом, а не золотодобычей. Чудеса в решете – явно ведь тут что-то нечисто. Наверняка ощепковский папа ловил рыбку в мутной водичке Сангарского пролива…

Да бог бы с ними, с родителями, их, как известно, не выбирают, а у Виктора Афанасьевича ни малейшего предубеждения против рабоче-крестьянского происхождения отродясь не бывало. В конце концов, и его отец был тоже не Рюрикович, а купцом стал после того, как на свет появился он, Виктор. Спиридонову даже жаль было парня, в одиннадцать лет оставшегося сиротой-беспризорником. Однако бес предвзятости, взявший его на абордаж при прочтении дела Ощепкова, коварно нашептывал на ухо, что парнишка, в общем, устроился неплохо для беспризорника. Уж кого-кого, а сирот Спиридонов в послереволюционные годы навидался, сотрудничая с Дзержинским. На их фоне жалость к Васе Ощепкову стремительно блёкла.

Опять-таки учеба в семинарии никак на мнение Спиридонова не повлияла: истово верующим он не был, но и к воинствующим атеистам не относился, просто веру он, как было сказано, за ненадобностью запихнул на чердак своей души вместе с любовью, надеждой и прочими благородными чувствами, оставив себе для ежедневного пользования исключительно честь, верность Родине и долг. Тем более что особой ревности в семинарии Вася Ощепков не проявил, зато, как ни странно, с полного благословения митрополита Николая, которого так почитают окопавшиеся в Шанхае и Харбине недобитые беляки, отправился в институт дзюудо Кодокан в Токио.

Последнее обстоятельство на некоторое время расположило Виктора Афанасьевича к будущему подопечному. Очевидно, парень был не без таланта, раз сумел сначала сдать на первый, а затем, уже в семнадцатом (в том самом страшном семнадцатом, услужливо подсказал бес, но Виктор Афанасьевич отогнал непрошеные воспоминания), – и на второй дан. Дан в дзюудо – это вам не пост предводителя дворянства в заштатном городке, его за деньги не купишь, по знакомству не выклянчишь. Хочешь не хочешь, за него надо драться и побеждать, притом да не какую-то там шпану, а таких же претендентов, японцев, для которых дзюудо – родное. Но в остальном Вася Ощепков оставался для Спиридонова смутно неприятным.

На кого он только не работал: сначала на царскую охранку, потом тренировал милицию ДВР, потом служил колчаковцам… правда, с пометкой: выполнял, мол, ответственные задания Заамурского осведомительного отдела РКП(б), ну-ну. Лукавый нашептывал, что служил Вася, похоже, и нашим, и вашим, но умел проскользнуть между капельками. Виктор Афанасьевич искал рациональное объяснение, откуда у него такая подозрительность к этому человеку, но отделаться от нее не мог и невольно искал подтверждение своим подозрениям в биографии дальневосточного незнакомца. Хотя какие могут быть подтверждения, если у ВЧК/ОГПУ никаких претензий к этому Ощепкову не было?

А поди ж ты, не принимает грешное тело матушка-Волга, хоть расстреляй, не принимает.

С двадцать первого года Ощепков живет в Японии, точнее, на Сахалине (еще одно неприятное воспоминание, которое тоже приходится отгонять силой воли, но в ноздрях уже щекочет запах карболки пополам с какими-то благовониями, запах японского госпиталя, который был для него, Спиридонова, персональной тюрьмой… и еще что-то восточное, более нежное, как теплая кожа, но от того еще более болезненное). Да не просто живет, а каким-то хитрым способом добивается, что японские власти признают его наследником умершего отца. Что никак не может быть без того, чтобы япошки ему не доверяли, то есть опять намек на двурушничество… Наследство, по сахалинским меркам, немаленькое, так что, распродав его часть, юноша приобретает кинопроектор и организовывает кинотеатр, весьма охотно посещаемый японцами. Вроде все чисто, но у Виктора Афанасьевича тут же появляется стойкое впечатление, что быть коммерсантом Васе Ощепкову пришлось по душе. По-человечески понять его можно – когда в одиннадцать лет ты одинок, как придорожное былье, в кармане дыра, желудок сводит от голода, мечтать о богатстве – единственное доступное утешение. Однако… все равно это неправильно. На дворе двадцать первый, Гражданская война толком не кончилась, а Вася разгуливает по Александровску, сладко ест, мягко спит и в ус не дует. Дальше – больше: через три года Ощепков отправляется в Японию через Харбин, где внезапно женится на невесть как оказавшейся там русской девушке Марии. Нет, русских в Харбине, конечно, полно, но каких русских? Недобитых колчаковцев и прочих, как выражался товарищ Дзержинский, контрреволюционных элементов… Виктор Афанасьевич закурил, вспоминая, как Железный Феликс произносил это выражение, с грозным рыком на двойном «р», подчеркнутым сильным польским акцентом.

Итак, русская девушка Маша и скоропалительное венчание в Харбине. Любовь с первого взгляда, как… опять приходится останавливать себя, чтобы не обжечься о собственное прошлое. Итак, наш Вася, на тот момент вполне себе, кстати, женатый на совершенно другой женщине, потерял голову от любви? Что-то не состыковывается. Почему – Виктор Афанасьевич сказать не мог, но в том, что не состыковывается, он ни капли не сомневался.

А ведь иногда людям просто необходимы сомнения. Особенно тогда, когда мы готовы осудить кого-то, подчас толком не зная его. Впрочем, о ком мы можем сказать, что хорошо его знаем, кроме самих себя? Да и сами себя удивляем, разве не так? И часто нам кажется, что человек нам понятен, тогда как мы просто выдумываем его характер, сами себе рисуем картину, а человек проявляет себя иначе, чем мы от него ожидаем…

Солнце тем временем село. Вошел проводник, осведомился, не пора ли зажигать свет в купе. Виктор Афанасьевич раздраженно кивнул – он еще не закончил работать. Неожиданно на него навалилась усталость, такая невероятная, какой он не чувствовал и после самых изнурительных тренировок. У него даже начали слипаться глаза, но он заставил себя дочитать то, что осталось, – все так же бегло, не вчитываясь, «начерно».

Оказалось, не так давно Ощепков был обвинен в растрате, и, по мнению Спиридонова, от более строгого кадрового решения его спасло только то, что его начальство само зарылось рыльцем в пух по самые уши, а центральные органы ВЧК вовремя на это обратили внимание. Естественно, Ощепкова тоже проверили и… признали невиновным. Более того, зачислили в штат отделения рабоче-крестьянской Красной армии и назначили переводчиком-консультантом (японистом, как указано в личном деле). Приказ номер двадцать шесть Реввоенсовета СССР от двадцать шестого января тысяча девятьсот двадцать шестого года…

Казалось бы, сиди и радуйся: обвинения сняты, зачислен в штат, жалованье выплатили задним числом. А неблагодарный Ощепков уже в апреле начинает обивать пороги с целью перебраться в Петроград или в Москву. Мотивируя свою просьбу тем, что у него больная жена: туберкулез обширного поражения – и легочный, открытой формы, и туберкулез костей одновременно.

Дочитав до этого места, Виктор Афанасьевич опять отложил папку на стол. Не глядя, нашарил на столешнице пачку и вытащил из нее папиросу. А когда стал заламывать козью ногу, то понял, что у него руки трясутся.

Нет, невозможно уйти от воспоминаний. Они как клеймо на лбу беглого каторжника – не сведешь, не прикроешь, не сделаешь вид, что их не существует. Они с тобой на всю жизнь.

* * *

Взяв себя в руки, Виктор Афанасьевич вышел покурить в тамбур пустого вагона. Его попутчики никак не объявили себя за все время пути и сейчас никаких признаков жизни не подавали, хотя как раз в эту минуту Виктор Афанасьевич был бы совсем не против любой компании. К сожалению, судьба нередко сводит нас с новыми людьми тогда, когда больше всего хочется побыть в одиночестве, и наоборот, оставляет нас наедине с собой, когда боишься остаться один.

За окном вагона царила кромешная тьма, и лишь острое от природы зрение позволяло Спиридонову разглядеть в этой тьме более темную массу деревьев, обступающих по сторонам дорогу. Край, по которому мчался курьерский поезд, был пустынен, как и четверть века назад, и Виктор Афанасьевич не был уверен, что четвертью века спустя он не останется столь же пустынным, как и сейчас.

Этим путем он уже проезжал, притом дважды. Поездка «туда» была наполнена тревогами и надеждами молодого подпоручика, путь «обратно» был для все так же молодого, но успевшего приобрести первую седину поручика горек, как хинин, со вкусом которого он познакомился в японском госпитале. В плену.

Гордость, чувство силы и защищенности, уверенность в завтрашнем дне – все это было унесено тремя взрывами на рейде у крепости Порт-Артур. В результате атаки японцев половина Тихоокеанской эскадры вышла из строя, и лишь мелководье спасло главную силу – эскадренные броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич» – от гибели. Двойное превосходство японцев в кораблях первого ранга мгновенно превратилось в тройное. Чтобы наглядно это продемонстрировать, в тот же день к вечеру японские корабли первого ранга, словно на параде, продефилировали, впрочем, не приближаясь на пушечный выстрел, вдоль берега – шесть новеньких броненосцев английской постройки, столько же новейших броненосных крейсеров… Адмирал Того не зря учился в Британии – этот променад должен был показать рюси, кто в море хозяин. Показать бессмысленность попыток воспрепятствовать переброске войск на полуостров.

Тем не менее боевой дух оставался высок и у русских войск в целом, и индивидуально у Виктора Афанасьевича, особенно с учетом того, что японцы, казалось, не спешили начинать высадку у Порт-Артура, несмотря на свое превосходство на море. Русскую эскадру возглавил Макаров. Под его умелым и энергичным командованием она стала быстро восстанавливать боеспособность. Японцы занервничали, но в конце марта Макаров при попытке «поймать Того за хвост» погиб вместе с броненосцем «Петропавловск». Стало ясно, что японцы вот-вот высадятся. Но русские солдаты не боялись этого, даже наоборот – ожидали незваных гостей, серьезно настроившись показать им, где зимуют русские раки.

Спиридонов, как и многие, просто не мог усидеть на месте. Он снова вызвался добровольцем при комплектовании конной разведки, куда его как бывшего кремлевца взяли с большим удовольствием, и принял участие в самом первом майском бою с только что высадившимися, а точнее, не успевшими полностью высадиться японцами. Схватка была короткой и ожесточенной; русские хотели сбросить японский десант в море и дважды достигали цели, но на стороне инсургентов был численный перевес, а нерешительный Стессель так и не отправил подкреплений, которые могли бы повернуть ситуацию в пользу русских. Так для Спиридонова началась эта война, война, в которой он, как и другие, исполнил свой долг до конца, но это не помогло избежать поражения.

Он участвовал в бою при Цзиньчжоу, где погиб его конь, Огонек, проделавший с ним долгий путь из Москвы в Казань, а оттуда на Дальний Восток. Огонек был не молод, умер быстро, но Спиридонов привязался к нему и остро переживал потерю, с сухими глазами оплакав до этого погибшего в поединке с японцем своего друга ротмистра Гаева.

Все так вертелось, что с какого-то момента Спиридонов больше не думал о будущем. Ни о возможной победе, ни о возможном поражении. Время, раньше перетекавшее из прошлого в будущее через заводь настоящего, сократилось даже не до «сегодня», а до «сейчас». В этом «сейчас» были взмыленные кони, пороховая гарь, стремительные налеты на наступавшие японские части, рейды по тылам, конные пикеты, по-казачьи именуемые разъездами, караулы на привалах… гибнущие враги, гибнущие друзья, выстрелы и тонкое пение пуль – боевые будни, если война может быть будничной. Русская армия сражалась отчаянно, потери японцев вдвое-втрое превосходили потери русских, но…

У японцев, господствующих на море, всегда была возможность получить подкрепление. Убитого врага сменял новый – живой, равнодушный к смерти и готовый отнять чужую жизнь; а каждый убитый, каждый тяжелораненый ослаблял Российскую армию, и эту слабость компенсировать было нечем. Если поврежденные в гавани корабли в конце концов вернулись в строй, за исключением потерянных безвозвратно «Петропавловска», «Варяга» и «Боярина», то люди выбывали из строя совсем, окончательно. И все же боевой дух русских солдат и в этих чудовищных условиях оставался высоким. Все знали, что на севере, у реки Ялу, русская армия под предводительством признанного в Европе стратега и тактика генерала Куропаткина вот-вот должна была разбить Первую японскую армию, после чего, конечно, удастся деблокировать и Порт-Артур. Более того, на Балтике собиралась Вторая тихоокеанская эскадра, которую, по слухам, должен был вести флигель-адъютант Его Величества, талантливый и дерзкий вице-адмирал Рожественский. Потому Спиридонов о будущем не тревожился – ему с головой хватало забот текущего дня…

В Русско-японской войне России не повезло вдвойне, но, как ни странно, японцы причинили ей не столько вреда, сколько причинили его себе сами русские. Да, был цусимский разгром, была позорная капитуляция Порт-Артура – но почему? Потому что в далеком Петербурге, не многим ближней Москве, да и по всей стране, от Варшавы, Одессы и Юзовки до Благовещенска, Спасска и Харбина, закипела «первая русская революция» – очень удачно, надо сказать, для японцев. В этих условиях, как ни странно, было не до далекого «незамерзающего порта», пользы в котором русские либералы – поджигатели революции – не видели вовсе, и тем более не до изнуренной колоссальным переходом Второй эскадры во главе с «придворным лизоблюдом» Рожественским.

Оставались еще люди. Тысячи брошенных на милость судьбы солдат и тысячи обреченных на могилу в холодных водах Куросио матросов. Но когда революционеров интересовали какие-то люди?

А потом были граничащая с предательством поспешность Витте, позорный, но едва не ставший, благодаря усилиям национал-предателей, еще более позорным, мир с Японией и возвращение домой. Возвращение, больше похожее на траурную процессию.

Спиридонов приоткрыл дверь вагона и выбросил в темноту пустую папиросную гильзу. Он всегда докуривал папиросу до конца, до того момента, когда в ней уже не оставалось табака. Впрочем, он всегда все делал так – до конца, до последней йоты и последней черты.

* * *

Когда он вернулся в купе, сон как рукой сняло, но, что хуже, случилось то, чего он боялся и чего не хотел, – его придавили воспоминания. Ожили, поднялись из маньчжурской земли враги и друзья, замелькали перед мысленным взором японские штыки и желтые, коричневато-желтушные лица солдат противника, иногда яростные, иногда перепуганные. Он потерял счет прошедшим дням и боям. Казалось, война идет уже много лет и никогда не кончится. Русские солдаты сражались отчаянно, самоотверженно и умело, но теряли позицию за позицией, сопку за сопкой.

Спиридонов и его эскадрон всегда были в самых горячих местах, там, где шли самые кровопролитные бои. Он был дважды ранен, оба раза легко. На темляке его сабли после Цзиньчжоу появились знаки отличия ордена Святой Анны IV степени, а после гибели Валерки Гаева в далекий Петербург ушло представление на орден Святого Станислава. Все это не имело значения. Значение имело место, время и то, с чем придется столкнуться. Военная Фортуна с обожженными крыльями все еще реяла над его головой, стараясь не опускаться слишком низко, чтобы не словить шальную пулю из ружья системы Мурата. Напоследок под командованием подпоручика, вернее, уже поручика, о чем сам Спиридонов пока не знал, поскольку японцы перебили телеграфное сообщение с Большой землей, эскадроном был захвачен пулемет Виккерса с полным комплектом боеприпасов – это случилось в начале августа, еще до захвата Дагушаня. Суть была не только в трофее – еще два его брата были выведены из строя, а главное, уничтожен весь пулеметный взвод, что в тех условиях было чудом, сравнимым со взятием Эрзерума. За этот бой Спиридонов получит орден Святой Анны следующей, третьей степени, но узнает об этом только через два года. А мог бы вообще не узнать.

Да и не до того было – восьмого августа Спиридонов был легко ранен, а одиннадцатого принял участие в сражении за Китайскую стенку. В этом ночном бою японцы потеряли убитыми двадцать тысяч человек, половину своей армии, русские – только три тысячи, но эти три тысячи сильно ослабили и без того немногочисленные ряды защитников.

Увы, к сожалению, об этом подвиге почему-то не принято вспоминать, а ведь по своему героизму он стоит в одном ряду с подвигом защитников Брестской крепости. Но ни Спиридонов, ни другие русские солдаты не чувствовали себя героями. Они не думали о подвигах, чинах и наградах. Они сражались на чужой земле с численно превосходящим неприятелем, не думая ни отступать, ни сдаваться.

После этого боя Спиридонов вернулся к рейдовым действиям в тылу врага, но, как говорят в Рязанской губернии, до поры до времени кувшин по воду ходит. Нет такой хитрой старухи, на которую не найдется проруха. Взбешенному колоссальными потерями неудачного штурма командующему японской армией Ноги Марэсуке очень не нравилась беззащитность его тылов перед атаками казачьих и добровольческих разъездов, и он поставил вопрос ребром – просачивающиеся группы русской кавалерии необходимо ликвидировать. В ход была пущена не только японская кавалерия, довольно дурного качества, но и пешие отряды самураев-охотников. Долина между Волчьими горами и укреплениями города превратилась в большую ловушку, и вскоре пришел черед и группы Спиридонова.

Это была жестокая ночная схватка. Противник набросился на разъезд со всех сторон, верхами и пешим порядком. Огонь ни та ни другая сторона не открывала, бой шел исключительно на саблях, при этом японцы сразу постарались лишить русских лошадей, а с ними – и преимущества в схватке и возможности уйти.

Русские дрались молча, японцы тоже хранили молчание. Лишь изредка к звону сабель примешивалось русское или японское короткое и тихое ругательство. С самого начала Спиридонов понял, что уйти к своим надежды нет. Что ж… такова судьба солдата, смерть всегда готова принять его в свои холодные объятия, решил он для себя, и стал стараться подороже продать свою жизнь.

Его ранили несколько раз, одна рана была серьезной – японская сабля пропорола бок там, куда, по преданию, сотник Лонгин ткнул копьем Христа, чтобы убедиться в его смерти. Воды из раны не текло, но начавшееся кровотечение старалось за двоих. Вскоре от потери крови его замутило, перед глазами поплыли темные полосы и пятна. У него выбили из рук саблю, кто-то сильно заехал ему по спине чем-то тупым, возможно, прикладом. Упав на землю, он понял, что теперь надеется только на быструю смерть. Затем еще попытался подняться на ноги, но новый удар поставил крест на его усилиях, а заодно и погасил сознание.

Глава 4. Учитель

Виктор Афанасьевич достал из пачки новую папиросу и закурил. Курить он начал в Порт-Артуре, и совершенно зря – через полгода, когда махорка стала дефицитом, он жестоко страдал от этой дурной привычки. В плен он попал в двадцатых числах октября, между третьим и четвертым штурмами, точнее сказать не мог – дни сливались в один непрерывный поток, и единственное, что он смог выяснить после войны, – что это произошло за несколько дней до битвы за Высокую гору. Будучи тяжело раненным и, как и все остальные защитники блокированного города, сильно истощенным от постоянных нагрузок и недоедания, он лишь каким-то чудом не отдал богу душу. Сначала он валялся в забытьи от кровопотери, затем, вопреки усилиям японских медиков, к чести последних, ухаживавших за пленными не хуже, чем за своими солдатами, его настигла лихорадка.

Человеку штатскому, должно быть, невдомек, что лихорадка, тиф и гангрена отняли намного больше солдатских жизней, чем пули и осколки, бомбы и гранаты, штыки и сабли. Потому Нобелевская премия Яну Флемингу за открытие пенициллина была выдана без особенных обсуждений. Появление антибиотиков по своему значению для человечества намного важнее, чем многие другие открытия, но обыватель, как правило, не имеет об этом ни малейшего представления. Слова «лихорадка» или «контузия» ничего не трогают в его душе.

Спиридонов в те дни был, как никогда, близок к смерти. Более того – окажись на его месте кто-нибудь послабее, он бы не выжил. Но организм Спиридонова, пусть и не без труда, выдюжил. Впоследствии он часто думал, что лихорадка, продлившаяся почти шесть недель, была для него милостью Божьей. Когда он в горячке метался по набитому рисовой соломой японскому тюфяку, одиннадцатидюймовые виккерсовские гаубицы, как уток в тире, расстреливали уцелевшие после почти безнадежной, но лишь по роковому совпадению не удавшейся попытки прорыва во Владивосток корабли эскадры. Истратившие последнее топливо и снаряды, беззащитные и неподвижные красавцы «Ретвизан», «Цесаревич», «Севастополь», «Полтава», «Пересвет» и «Победа» ничем не могли ответить врагу. Им оставалось лишь умереть, притом умереть совсем не геройски.

Сознание постепенно возвращалось к Спиридонову с восемнадцатого декабря – незнакомыми запахами, непривычным вкусом мисо-сиро, которым его кормили, горечью хинина на губах, непривычной жесткостью циновки под ним…

Вскоре он понял, что в плену, однако еще не знал, сколько он здесь пробыл. Впрочем, это было не важно. Он не знал, что творится за хлипкими стенами госпиталя, но верил, что бои продолжаются, что русские солдаты все так же стойко держат оборону в ожидании скорой уже деблокады победоносными войсками генерала Куропаткина…

Пожилой, во всяком случае, с точки зрения Спиридонова, врач пытался говорить с ним на довольно хорошем для восточного человека французском. Спиридонов пытался ему отвечать. Он назвал себя и свое звание и поинтересовался, в каком статусе здесь находится.

– В статусе опасно больного, но, хвала светлым духам Нихон, уже выздоравливающего, – улыбаясь, ответил врач. Впрочем, о статусе можно было не спрашивать – часовой, дежуривший у его, если это можно так было назвать, палаты, совершенно определенно свидетельствовал, что Спиридонов в плену врага.

Проклятая слабость делала любую мысль о побеге несбыточной. Оставалось только ждать, и Виктор Афанасьевич ждал, набираясь сил на непривычно скудном больничном питании. Сперва он даже решил, что его специально морят голодом, но затем убедился, что это не так – персонал госпиталя питался еще скуднее.

Двадцать третьего декабря доктор, которого, как выяснилось, звали Фудзиюки Токицукадзэ, навестил Спиридонова с кувшином саке и двумя чашками. Виктор Афанасьевич тогда с горем пополам мог уже сам садиться. Поздоровавшись, Фудзиюки разлил саке по чашкам и одну протянул Спиридонову.

– По какому поводу банкет? – слабо улыбнувшись, спросил тот, принимая посуду.

– Повод хороший. – Фудзиюки был очень улыбчивым даже по сравнению с другими японцами. – Скоро это безумие, как можно судить, закончится.

– Какое безумие? – уточнил Спиридонов на всякий случай, хотя, конечно, догадался, о чем идет речь.

Фудзиюки пожал плечами, совсем для японца нехарактерно:

– Война, конечно. Вы знаете что-то более безумное?

– Никогда об этом не думал, – искренне признался Виктор Афанасьевич. – В моем возрасте философские размышления о смысле жизни непопулярны.

– Нет ничего хуже войны, – убежденно сказал доктор, отпивая саке. Спиридонов последовал его примеру. Напиток обладал непривычным сладковатым вкусом, но неприятным не казался, хоть Спиридонов и пробовал его впервые.

– А предательство? – неожиданно спросил он. – А трусость? Подлость?

– Все это – часть войны, ее дети, – ответил Фудзиюки. Говорил он медленно, подбирая слова, зато чисто, почти без акцента. – Люди Запада говорят, что можно воевать честно, но я уверен в обратном. Подлость, низость, предательство… – он задумался, слегка морща лоб, отчего стал похож на сычика, который жил на чердаке у них в Вятке, когда Спиридонов был маленьким, – держат шлейф войны. Вы понимаете, о чем я?

Спиридонов кивнул, думая о другом. «Война скоро закончится… наши деблокировали Артур? Но, если это так, отчего Фудзиюки спокоен? Ведь это же означает для Японии военное поражение! Не может же быть, чтобы…»

Спиридонов отогнал мысль слишком жуткую, чтобы ей быть реальной. Он не верил, что Порт-Артур мог пасть. Он слишком хорошо помнил, как героически сражались его защитники, какие творили чудеса самоотверженности, да только…

– Скажите мне прямо, – медленно проговорил он, – отчего вы решили, что война вот-вот закончится?

Фудзиюки посмотрел на Спиридонова сочувствующим, жалостливым взглядом.

И тот все понял. Его бросило в жар, словно давешняя лихорадка решила вернуться. Он побледнел, стал белее стены.

Это не могло быть правдой…

Однако это исчерпывающе объясняло спокойный и довольный вид доктора. На мгновение Спиридонова пронзило желание ответить ему ударом, таким, чтобы крошились зубы и кровь заливала циновки. Невероятным усилием он сдержался. В конце концов, Фудзиюки спас ему жизнь. И слабость… слабость – руки едва могли удержать чашку с напитком. Он отвел глаза, опрокинул в себя остатки саке и отставил посудину на низкий столик у койки.

– Сегодня ваш командир генерал Стессель, – в устах Фудзиюки эта фамилия прозвучала шипением гадюки, «Сштесшсшерь», – подписал капитуляцию, – сообщил доктор, опустив глаза.

Спиридонову стало дурно. Он чувствовал себя так, словно его в темном переулке поленом огрели. Фудзиюки расценил его молчание по-своему.

– Не стоит так расстраиваться, – сказал он. – Это правильное решение. В Порт-Артуре осталось меньше десяти тысяч солдат, как-то способных держать оружие. Люди умирают от цинги, тифа и голода. Нет смысла продолжать…

– Есть! – выкрикнул Спиридонов, голос сорвался в писклявый фальцет, но он этого не заметил, бурля негодованием. – Надо продолжать сражаться. Надо…

– Не надо, – тихо ответил доктор. – Зачем? Сколько людей уже погибло на этой бессмысленной бойне? А сколько стало калеками?

– Это не повод сдаваться, – отчаянно возразил Спиридонов, собрав для этого остатки сил. – Разве вы не понимаете…

– Нет, не понимаю, – серьезно ответил ему Фудзиюки. – Одно дело – защищать свой дом с оружием в руках. Но разве Порт-Артур – ваш дом? Разве в этом городе живут русские люди? Разве есть в нем могилы ваших предков?

Спиридонов хотел возразить, но не нашел аргументов. Для него капитуляция Порт-Артура, если, конечно, это действительно произошло, а он не видел причин не доверять Фудзиюки, была позором. В нем зрело и крепло странное, незнакомое и неприятное чувство, вкус которого еще предстояло познать.

– Налейте мне еще, пожалуйста, – попросил он, кивнув на кувшин.

Фудзиюки понимающе покивал и протянул ему полную чашку:

– К сожалению, ничего крепче у меня нет… Наша армия сейчас в положении не намного лучшем, чем ваша. Та же цинга, тот же тиф, та же уйма раненых, искалеченных, умирающих, почти такой же голод, только и того, что японец к этому более привычен. Открою вам тайну: многие наши солдаты стали солдатами… с голоду. У японского крестьянина дневная пища – горсть риса; солдату полагается полтора фунта, не считая прочего, включая мясо и рыбу. Но, чтобы кормить армию, остальная Япония вынуждена еще туже затянуть пояса; крестьянин на землях Ямато делит свою горсть риса с солдатом и работает за них двоих. И это лишь одна из многих причин не любить войну.

Он налил и себе из кувшина, после чего продолжил:

– Не пейте залпом, пожалуйста. Вы не привыкли к такой крепости. Саке кажется слабым, но это та же водка и действует так же.

Спиридонов послушался. Отхлебнул глоток и сказал зло, хотя понимал, что Фудзиюки тут ни при чем:

– Мы вас в Порт-Артур не приглашали. Отчего бы не отдать его России? Зачем он вам?

– Нам нужен не Порт-Артур, – невозмутимо пояснил Фудзиюки. – Япония рассматривает Китай как свой… – он помедлил, с сомнением подбирая слово, – нужник?.. Я правильно выразился?

– Смотря что вы имеете в виду, – невольно усмехнулся Спиридонов. – Нужник – это место для отправления естественных потребностей, уборная.

Фудзиюки заметно смутился:

– Нет, я о другом. Место у дома, где держат скот, хранят запасы…

– Задний двор, – подсказал Спиридонов.

Фудзиюки кивнул:

– Вот-вот. Если вы, большие державы, заберете себе Китай – куда маленькая Япония будет продавать свои товары? Где будет брать сырье для себя? Из четырех фунтов мяса на японском столе три привезено из Китая, из десяти куриц в японской лавке восемь китайских, а оставшиеся две выкормлены китайским зерном.

– Но нам не нужен Китай! – возразил Спиридонов. – Нам нужен только Порт-Артур! Просто хотя бы один незамерзающий порт в тихоокеанских водах…

Доктор покачал головой:

– Расскажите об этом Мэйдзи тэнно[5], – сказал он с некоторой иронией в голосе. – Но не забудьте добавить, что в свое время британцам в Индии нужно было только два-три порта, чтоб торговать. И что сейчас Индия?

– Россия – не Британия, – опять возразил Спиридонов.

Фудзиюки снова кивнул:

– К счастью для нас, да. Но к несчастью для вас.

Он сам взял у Спиридонова чашку, которую тот все же опустошил, и налил еще.

– У вас, рюси, мягкое сердце, – заметил он с грустью. – Но ваша беда не в этом. В этом скорее ваша сила. Да, жестокие пока побеждают, но так будет не всегда. Ваша слабость в том, что вы считаете себя хуже других. Я говорил с одним вашим моряком, ему пришлось отнять ногу…

– Как к вам моряк-то попал? – удивленно спросил Спиридонов.

– Он из маршевой роты, – пояснил Фудзиюки. – Когда мы взяли Высокую, за оружие взялись не то что моряки – а старики, женщины, да что там, дети от восьми лет… Его корабль «Забзяка»…

– «Забияка», – поправил его Спиридонов.

– …был потоплен огнем наших гаубиц. Ну он и пошел на фронт. Сам кочегар, здоровый, как сумоист, когда ногу потерял, ревел, как младенец, а сейчас раздобыл где-то чурочку и строгает себе протез. Думаю, он не пропадет.

Фудзиюки отхлебнул саке.

– Он сказал мне странную вещь… мол, японцы победили, потому что у них английские пушки, а английское, дескать, лучше русского. Хотя в наших штабах сейчас за голову хватаются – насколько ваше оружие превосходит наше. На вашу винтовку Мошуна[6]…

– Мосина, – вновь поправил его Спиридонов.

Фудзиюки извинительно улыбнулся:

– Мне трудно запоминать ваши слова. Я их невольно делаю похожими на японские. Так вот, на вашу винтовку буквально молятся. А ваши солдаты считают, что английское оружие лучше. Но хуже всего, что так считают не только солдаты, а генералы.

Фудзиюки вздохнул:

– Дурак не так страшен, как дурак, облеченный властью, – грустно проговорил он. Спиридонов не мог с ним не согласиться.

* * *

Они просидели в тот день допоздна, до момента, пока Спиридонов не почувствовал сокрушительную усталость. Фудзиюки сразу заметил это, помог пациенту улечься и ушел.

Навестил он его на следующий день, застав Виктора Афанасьевича в угрюмом настроении. Проснувшись, Спиридонов вспомнил вчерашнюю новость о капитуляции крепости, и давешнее ощущение накатило с удвоенной силой. Оно было горячим и горьким, с болью утраты в нем смешались обида, унижение и острое чувство несправедливости. Видит бог, русские солдаты сражались отчаянно и умело. Противник задавил их числом. Японцы не достойны такой победы, по крайней мере на взгляд Спиридонова.

– Как дела? – спросил Фудзиюки, улыбаясь ему.

– Как сажа бела, – машинально по-русски ответил он и, видя тактичное недоумение доктора, поспешил перевести: – Паршивые у меня дела.

– Что-то болит? – обеспокоился Фудзиюки.

– Ага, – подхватил Спиридонов. – Сердце.

– А не должно, – серьезно ответил доктор, – сердце у вас в порядке, иначе бы вы не перенесли… – он сделал паузу и внимательно посмотрел на Спиридонова. – Простите, кажется, я не так вас понял. Вы ведь… иносказательно?

А Спиридонова понесло:

– Скажите, Фудзиюки-сан… – о том, что такое окончание прибавляют к именам уважаемых людей, он слышал раньше, – если бы вашей стране дали вот так по мордасам, что бы вы тогда чувствовали?

– А где у страны эти «мордасы»? – уточнил Фудзиюки, на мгновение выбив Спиридонова из колеи. Пока тот думал, что ответить, Фудзиюки продолжил: – Ваш Бог учит в таких случаях подставлять другую щеку.

– Я не верю в Бога, – глухо уронил Спиридонов. – Вы, я думаю, тоже.

Веру в Бога он потерял после Дагушаня, увидев, как полкового священника с молоденькой сестрой милосердия прямо в импровизированном госпитале – в старом китайском ипане[7], открытом с тылу, – накрыло прямым попаданием фугасной гранаты. Незадолго до этого дня легко раненный, получив перевязку, он возвращался к себе на позицию – в самый разгар боев разведчики усиливали пехотные части, ибо во время штурма на счету был каждый доступный штык, – но задержался, чтобы помочь донести кого-то до перевязочного пункта. И тут японцы открыли огонь. Спиридонов со своим подопечным залег у какой-то стенки, вероятно, оставшейся от разрушенной фанзы, – значит, по госпиталю японцы стреляли не первый раз.

Он не мог забыть эту сцену. Священник мог бы укрыться, но он как раз подавал Святые Дары умирающему солдату. Тот едва успел их проглотить, как его тело разворотило взрывом. От батюшки осталась только обезображенная голова с опаленной, дурно пахнущей горелым волосом бородой, наперсный крест да причудливо искореженная лжица, не считая окровавленных кусков епитрахили и рясы. Но хуже всего пришлось сестре милосердия, которая с началом обстрела схоронилась у стенки, наивно полагая себя в безопасности, и то и дело крестилась, глядя на батюшку, как израильтяне на медного змия, – она осталась жива. Об этом Спиридонов случайно узнал несколько дней спустя: обгоревшая местами до кости, обезображенная, она в полусознании прожила еще несколько дней. Умирая, она все пыталась перекреститься культей правой руки. Смерть стала для нее избавлением и уж точно никак не победой…

– И да, и нет[8], – улыбнулся на слова Спиридонова Фудзиюки. – Как и вы.

– По-вашему, я лгу? – обиделся он.

– Ложь – это осознанное действие. Вы мне не лжете, вы просто себя плохо знаете. Почему вы думаете, что не верите в Бога?

– Потому что он несправедлив. Он позволяет гибнуть достойным, сохраняя жизнь и благополучие мерзавцам… Почему вы улыбаетесь, Фудзиюки-сан?

– Вы говорите, что не верите в Бога, и тут же начинаете его в чем-то обвинять. Разве можно обвинять то, во что не веришь?

Спиридонов ничего не ответил на это, и Фудзиюки сказал:

– Ваш Бог, Шпиридону-сан, претендует на то, чтобы быть Богом всего человечества, потому вам сложнее. Наши боги маленькие. Идзагани и Идзанами не творили мир из ничего, они всего лишь создали нас, японцев, и прекрасную страну Нихон. Наши боги – это мы сами, они живут в каждом из нас и во всем народе. Я спросил вас, где лицо вашей страны. Оно на ваших иконах, Шпиридону-сан, и в это лицо мы не плевали.

– Называйте меня Виктор, – пробурчал Спиридонов. – То, что вы делаете с моей фамилией, пожалуй, хуже того, что шрапнель делает с человеческой тушкой. Надеюсь, я не коверкаю ваше имя?

– Нет, за исключением того, что считаете моим именем Фудзиюки, – улыбался доктор. – Личное мое имя – Токицукадзэ; Фудзиюки – имя моего рода. Так что вы называете меня по фамилии. Но это и правильно, у нас так принято. Только «сан» не прибавляйте, это моя личная просьба.

– Все у вас, японцев, кверху ногами… – Спиридонов понял, что улыбается, и понял, что Фудзиюки этому искренне рад.

– То же самое могу сказать про вас, рюси, – не замедлил ответить доктор.

* * *

– Я, собственно, к вам по делу, – приступил к разговору Фудзиюки после непродолжительного молчания.

– Я весь внимание, – повернул к нему лицо Спиридонов.

– Дело не очень для вас приятное, – далее сказал Фудзиюки. Спиридонов кивнул. Он начинал догадываться, о чем пойдет речь. – По вашему статусу вы, как вы понимаете, являетесь военнопленным…

Спиридонов кивнул понимающе, и Фудзиюки продолжил:

– Сейчас вы здесь находитесь как раненый, выздоравливающий. Это, конечно, дает вам некоторые преимущества. Но, во-первых, вы быстро восстанавливаетесь…

– Спасибо, – поспешил поблагодарить Спиридонов, подразумевая, что сим он обязан доктору.

– Не за что, – пожал плечами тот. – Я лишь констатирую факт. Вскоре вас уже нельзя будет считать раненым выздоравливающим. Две недели назад вас бы отправили в лагерь военнопленных, но, к счастью, сейчас в этом нет необходимости.

– Интересно почему? – с удивлением спросил Спиридонов.

– По условиям капитуляции гарнизона Порт-Артура, к которому вы тоже относитесь, – стал объяснять Фудзиюки, – каждый офицер может уехать на родину, если даст честное офицерское слово не поднимать больше оружия против японского императора.

– И ваше правительство верит в то, что это обещание будет исполнено? – с еще большим удивлением спросил Спиридонов. – Изумляющий оптимизм после того, как ваш император ухитрился начать с нами войну. А главное, после того, каким образом это было сделано.

Фудзиюки на то промолчал, и Спиридонов продолжил:

– Вы же понимаете, что такого слова я дать не могу?

– Вы так ненавидите народ Нихона? – тихо спросил Фудзиюки с каким-то совершенно детским, беззащитным выражением лица.

– При чем тут ваш народ? – Спиридонов вяло махнул рукой. – Просто мое слово мне не принадлежит.

– В каком смысле? – В голосе Фудзиюки звучало недоумение.

– Я давал присягу служить Государю, – отвечал Спиридонов. – Может быть, для кого-то присяга ничего не значит, но для меня…

Он на минуту замолчал, собираясь с мыслями, потом негромко продолжил:

– Фудзиюки, скажите… вы когда-нибудь думали о том, для чего мы живем?

– А вы уверены, что у жизни есть какой-либо смысл? – Доктор пожал плечами. – Можно, конечно, подобно нашим поэтам, задумываться, зачем цветет сакура на склоне Фудзи, но, на мой взгляд, все просто – сакура на склоне Фудзи цветет потому, что растет там и каждый год цветет в определенное время. Мы ищем какой-то смысл в том, что может быть не больше чем стечением обстоятельств…

– Жизнь человека не может быть бессмысленна, – стоял на своем Спиридонов. – Иначе бы мы этот смысл не искали. Зачем искать то, чего не существует?

– Чтобы оно существовало. И зачем, по-вашему, живет Викторо-сан?

– Чтобы служить Отечеству.

– Что есть Отечество? Только не объясняйте мне смысл слова Patrie, в Сорбонне с этим справились лучше. Так что такое для вас Отечество?

Их диалог приобретал напряжение. Спиридонов, до того лежавший, приподнялся на локте и махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, был северо-запад.

– Если вы сядете в поезд в Артуре и будете долго ехать в том направлении, вы приедете в город Вятку, – со сказовой интонацией проговорил он. – Там есть двухэтажный дом, в котором живут мои родители. В городе Вятке много домов, а в Российской империи – городов. В каждом из домов моей страны живут люди, такие же, как мои мать и отец. Не у всех из них есть сыновья, но это не важно. Отечество – это все эти мужчины и женщины. Можно защищать свой дом в одиночку, но лучше собраться вместе и защищать все дома, всех матерей, отцов, жен, детей. Вот эта совокупность городов, домов и людей и есть Отечество…

– …которое вы пришли защищать на чужую землю? – быстро подхватил Фудзиюки, прищурившись, но поспешил улыбнуться: – Я вас понимаю. Знаете, Викторо-сан, вы очень… как это сказать, не знаю… очень японский в этих ваших чувствах. Долг, честь, верность – это то, что в нашем народе ценится больше всего… ценилось больше всего. Сейчас не так.

Он вздохнул:

– Мы долго отгораживались от Запада; мы запретили в своей стране вашу веру в Бога, который считает своими всех людей, без различия; мы закрыли для ваших людей и ваших товаров доступ в наши порты, повысив при этом их цену до заоблачных высот и сделав предметом тайного вожделения. Запрещая, мы только подогревали интерес ко всему этому. И мы стали такими же, как те, от кого отгораживались стеной. Слишком западными. И вот пришел Мэйдзи тэнно и объявил, что все не так, что Запад – это хорошо, а Япония…

Фудзиюки безнадежно махнул рукой:

– Я в это тоже верил когда-то давно. Начало эпохи Мэйдзи воодушевило всех нас. Потому-то я и уехал на Запад. Я искал там мудрости, не найдя ее у себя дома…

Он вздохнул:

– Мы все разочаровались в Мэйдзи, каждый по-своему. И больше не верим тому, что идет от белого человека, Но вы, рюси, не такие, и потому мы действительно верим вашему слову…

Он опять вздохнул и закончил:

– …но все это не спасет вас от лагеря военнопленных, если вы откажетесь.

Спиридонов, успевший улечься, чтобы остановить головокружение, только слабо пожал плечами:

– Тогда я отправлюсь в лагерь.

– Это не обязательно, – медленно проговорил Фудзиюки. – Я хочу вам кое-что предложить. Я могу оставить вас при госпитале в качестве санитара. Конечно, это не благородное занятие, и в ваши обязанности будет входить то, что может показаться недостойным для дворянина…

– Я из мещанского сословия, – для верности слабым голосом возразил Спиридонов. – Понимаю, выносить ночные горшки и выбрасывать на помойку отрезанные руки-ноги…

– Мы их сжигаем, – просто ответил ему Фудзиюки и отвернулся. – Но в первом вы правы. А еще отмывать кровь с циновок, и не только кровь. Мы берем на эту работу солдат из низших каст[9].

– А вы не боитесь, что я могу устроить вам здесь диверсию? – Спиридонов попытался сложить губы в улыбку.

– Я склонен вам доверять, – серьезно отвечал Фудзиюки. – Вы скажете, что я вас не знаю, и это правда. Как и то, что мы зачастую не знаем тех, с кем годами спим под одним одеялом. Я предпочитаю доверять вам, Викторо-сан.

– У нас это называется «слабосильная команда», – хмыкнул в ответ Спиридонов и неожиданно для себя добавил: – Ну что ж, постараюсь не подвести и оправдать ваше доверие.

Внезапно он понял, что тоже доверяет Фудзиюки, хотя для этого вроде бы не было никаких оснований.

Решение Спиридонова доктора, было видно, обрадовало.

– Может быть, у вас есть какие-то особые пожелания? – с готовностью спросил он. – Вы не голодны, может быть, принести что-нибудь из еды? У нас с этим туго, но…

– Нет, не стоит, – остановил его Спиридонов. – Мне кусок в горло нейдет. А нельзя ли у вас раздобыть тут… махорки? Курить хочется, аж уши пухнут.

Фудзиюки бросил быстрый взгляд на уши Спиридонова и сухо ответил:

– Курить – очень дурная привычка, к тому же вредная для здоровья. Чистота дыхания – залог долголетия.

– Тогда ничего не надо, – холодно уронил Спиридонов. Он обиделся: такая пустяшная просьба, а вместо того чтобы помочь, ему читают нотации. Фудзиюки, не попрощавшись, ушел, и Спиридонов почти тотчас же заснул – беседа вымотала его до предела.

И он был весьма удивлен, когда, проснувшись, обнаружил на столике пачку французских папирос и жестяную коробку с фосфорными спичками.

* * *

Выздоравливал Виктор Афанасьевич действительно быстро. Когда он уверенно встал на ноги, Фудзиюки предписал ему физические упражнения – для более быстрого восстановления. Виктор Афанасьевич согласился и вскоре понял, что упражнения на него и впрямь хорошо воздействуют. К нему стала возвращаться сила. Он стал подумывать о побеге, но куда бежать? Порт-Артур пал; до армии Куропаткина поди доберись. Оставалось одно – ждать.

В один из февральских дней с севера эшелонами стали прибывать раненые. До этого они тоже прибывали, но в тот день их было особенно много. Фудзиюки оперировал с двух дня до восьми утра, потом поспал четыре часа и вновь вернулся в операционную. Все это время Виктор Афанасьевич помогал ему. Когда потребовалась кровь для переливания, вернее говоря, когда все, кто мог, включая Фудзиюки, уже сдали свой объем, Спиридонов предложил взять кровь у него.

– Вы только что встали с постели, – воспрепятствовал доктор его порыву. – Брать у вас кровь – все равно что обирать нищего. Да и никто не гарантирует, что после переливания пациент останется жив, вероятность не больше одного случая из пяти. Пока на Западе спорят о целесообразности, мы вынуждены применять этот метод, двадцать процентов – хорошая вероятность, если речь идет о жизни и смерти.

– И все-таки я настаиваю, – упрямо сказал Спиридонов. Они с Фудзиюки вышли из палатки на морозный воздух – с севера ветер нес мелкую снежную крупку. Спиридонов закурил. – Сами говорите, что двадцатипроцентный шанс лучше, чем нулевой.

– Право, я вас не понимаю, – удивился его настойчивости Фудзиюки. – Вы ведь по-прежнему не капитулировали, для нас ваши солдаты – враги. Дай вам винтовку, вы начнете их убивать…

Спиридонов согласно кивнул:

– Это мой долг.

– Тогда почему… – начал было Фудзиюки, но Спиридонов его перебил:

– А почему вы выхаживали меня? Фудзиюки, война – не повод терять человеческий облик. Пока враг силен, пока он угрожает, в том числе далекому дому, он враг, но когда он лежит кишками наружу, он просто страдающий человек. Почему бы не дать ему двадцатипроцентного шанса выжить?

– А если, выздоровев, он опять станет стрелять в вас? – тихо и провокационно спросил Фудзиюки.

– Вот тогда и посмотрим. – Виктор Афанасьевич прикрыл папиросу от снежного порыва. – У нас, русских, есть одно правило, которое, наверно, знают все: не бей лежачего.

– Понимаю, – ответил Фудзиюки. – Это как в притче про вашего Бога. Mais qui est l'autre?[10]

– При чем тут Бог? – отмахнулся Спиридонов. – Я и без Бога знаю, как человеку плохо, когда у него кишки наружу. Идемте, возьмете у меня кровь.

* * *

После переливания Спиридонов почувствовал себя совсем слабо, но стоически продержался до утра. Он подбадривал себя одной-единственной мыслью: среди раненых нет русских, значит, японцы не захватили пленных.[11] Такое было возможно только после их поражения. Выходит, наши победили?

Однако нового подвоза раненых не последовало, значит, битва между русскими и японцами закончилась. Судя по количеству прибывших раненых, сражение выдалось ожесточенным. Вероятно, русские войска так выдохлись, что не могли продолжать преследование. Но все равно Спиридонов приободрился.

Парадоксально, но он, только что отдавший свою кровь раненому японскому солдату, желал поражения японской армии. Но не из какой-то ненависти к японцам; ничего подобного он не испытывал – например, Фудзиюки он вполне искренне считал другом и очень хорошим человеком. Поражение японцев означало победу русских, и она нужна была Спиридонову больше, чем лечение и уход, даже больше, чем пища и сон.

Правда, бодрость духа и бодрость тела не всегда сочетаются – усталость и потеря крови вымотали Спиридонова, и к вечеру следующего дня к нему вернулись симптомы горячки. Фудзиюки заметил это и велел ему отправляться к себе. Он не стал возражать.

На следующее утро, проснувшись, он пошел на поиски Фудзиюки, в непосредственном распоряжении которого находился. Доктор проводил обход, и Спиридонов, решив непременно найти его, стал заходить в палатки, где лежали раненые и больные. Сам Спиридонов квартировал в охраняемом изоляторе как военнопленный, другие раненые размещались в больших палатках, которых в госпитале насчитывалась ровно дюжина. Госпиталь считался корпусным и принимал в основном тяжелораненых, в том числе военнопленных, но сейчас из русских здесь был один только он, Спиридонов, остальных перевели в лагерь, а часть офицеров была отправлена в Дальний, чтобы пароходом они проследовали дальше, в Шанхай. Впрочем, вероятно, у них были другие соображения.

Раньше Виктор Афанасьевич везде сопровождал Фудзиюки и не обращал внимания на то, как на него реагируют другие японцы. Сейчас, войдя в одну из палаток, он был неприятно поражен. В этой палатке лежали выздоравливающие, у многих уже были собраны вещи для отправки из госпиталя.

В палатке было шумно, но с появлением Спиридонова все разговоры стихли. Японцы уставились на него, как семинаристы на случайно вызванного ими на уроке латыни черта. Виктор Афанасьевич еще плохо разбирался в японской мимике, но и его скудных знаний хватило на то, чтобы понять – здесь не рады ему, в этой палатке он нежеланный гость.

– Кто-нибудь видел доктора Фудзиюки Токицукадзэ? – спросил Спиридонов. Спросил по-французски. Ответом ему стало молчание. – Здесь кто-нибудь говорит по-французски? А по-английски?

Японцы как-то странно переглянулись, затем один, уже в летах и со следами оспы на лице, ответил:

– Я говорить по-английски, немного.

– Вы видели доктора Фудзиюки? – спросил Виктор Афанасьевич на плохом английском.

– Я плохо слышать, – ответил японец. – Контузия, голова бом-бом. Ты подойти поближе.

Спиридонов сделал несколько шагов вперед, и…

Сперва он подумал, что споткнулся, но когда резкий, обжигающий удар по спине повалил его на пол, понял – нет, не просто споткнулся. На него напали.

Несмотря на слабость, Спиридонов вскочил с земли, едва увернувшись от кулака, и кому-то ответил вслепую. На него набросились со всех сторон, человек пять. С учетом его полугорячечного состояния силы были, мягко говоря, не равны, но японцев это не беспокоило. Нападали они молча, как волки. Спиридонов тоже молчал. Он уже пропустил несколько ударов и понимал – скоро его собьют и начнут бить ногами. Но сдаваться он не собирался и, как мог, отвечал.

Ситуация изменилась с появлением Фудзиюки. Как он вошел, Спиридонов не видел, но услышал – впервые – его зычный голос:

– Акута-но таба[12], – в гневе прогрохотал Фудзиюки, – орокана хиссан'на акунин[13]!

Японцы оставили Спиридонова в покое, но тот не сумел этим толком воспользоваться; он и без того был слаб, а полученные удары выбили из него жалкие остатки силы. Он видел своих врагов, чувствовал обуревавшую их слепую ярость и понимал – сейчас они нападут на Фудзиюки, и он, Спиридонов, ничем не сможет помочь своему другу. Противников было семеро, но среди них особенно выделялись двое: побитый оспой заводила, похожий на старого голодного волка по весне, и здоровенный, как бугай, обритый налысо детина – такие в Японии становятся сумоистами. Впрочем, остальную шваль тоже не стоило сбрасывать со счетов – они могли быть опасны, с учетом двух первых.

То, что произошло дальше, было молниеносным, но Спиридонов видел все как в замедленной съемке. Он даже понимал тактику противника. Здоровый бугай, взревев «банзай», бросился на доктора. Он должен был либо сбить его с ног тяжелым ударом, либо заставить отступить прямо под удар «матерого», как окрестил жертву оспы Спиридонов. Матерый ждал. Он казался абсолютно спокойным, но было понятно – это спокойствие туго сжатой пружины.

Однако дальше все пошло отнюдь не так гладко, как задумывали супостаты. Движения доктора внезапно приобрели уже знакомую Спиридонову по схватке Гаева и японца мягкость, плавность – можно сказать, грациозность. Он, словно ртуть, перетек совсем не туда, куда ожидали бугай с матерым, позволяя угрожающему ему кулаку бугая скользнуть по своей груди. Кулак не встретил сопротивления, а бугай, выдвинув вперед корпус, оказался в неустойчивом положении, так что Фудзиюки легко схватил его за кимоно на груди и, вдвинув ступню правой ноги ему между ног, с невероятной для столь хрупкого человека силой поднял гиганта в воздух, перебрасывая его через бедро. При этом гэта[14] японца слетели с его ног, да так удачно, что одна просвистела мимо физиономии матерого, заставив того отшатнуться, вторая угодила прямо в плешивый лоб другому из нападавших – пожилому солдату, по виду шестерке.

Бугай рухнул на пол, вызвав небольшое землетрясение, от которого палатка качнулась, как от настоящего, а Фудзиюки, воспользовавшись точкой опоры на груди бугая, кувыркнулся вперед и подсек еще не успевшего толком понять, что к чему, матерого. Тот едва удержал равновесие и, получив локтем под дых, осел на пятки, лицо его побурело. Фудзиюки что-то рявкнул своим и бросился к Спиридонову. Уцелевшие нападающие, как побитые псы, на полусогнутых проволоклись к своим циновкам.

– Как вы, мой друг? – как ни в чем не бывало осведомился доктор нарочито громко, протягивая Спиридонову руку, как на светском приеме. – Вчера вы отдали много крови, спасая наших раненых, и нападать на вас всемером… Эти недостойные дураки потеряли лицо.

– Не думаю, что кто-то из них понимает французский… – Спиридонов попытался подняться сам, но Фудзиюки схватил его за руку чуть выше локтя и осторожно помог твердо встать на ноги. Бугай, перевернувшись на бок, вставать и не думал, а матерый был сильно занят – вновь обретя способность дышать, он никак не мог надышаться.

– Если не понимают, я им в другом месте все растолкую, – многообещающе посулил доктор. – А если найду у вас какое-либо серьезное повреждение…

– Не стоит, – остановил его Спиридонов. – Вы правы в оценке: они действительно так бездарны, что не справились всемером, чтобы хорошенько отделать одного.

Фудзиюки что-то отрывисто и с гневом сказал «пациентам», попутно ощупывая Спиридонову ребра. А тот был удивлен реакцией напавших на него японцев: они отводили взгляд, краснели (точнее, бурели), а один даже захныкал, будто младенец. Должно быть, Фудзиюки сумел быть весьма убедительным.

Но Спиридонова сейчас занимало не это. Ему было все равно, что там Фудзиюки говорит его обидчикам, ему было плевать, понесут они какое-то наказание или нет. В его душе появилось некое странное чувство, появилось под влиянием той мягкой силы, той грациозной мощи, какую только что проявил Фудзиюки. Он потянулся к этой силе, как цветок тянется к солнцу. Почувствовал желание получить это невероятное знание, научиться так же владеть своим телом, как только что он наблюдал у доктора. Не для того, чтобы всех лупить направо и налево, отнюдь нет.

Когда человек находит дело своей жизни, он внезапно понимает, что дальше просто не сможет жить, если не будет им заниматься. Как вытащенная из воды рыба не может жить долго вне своей среды, так спортсмен без тренировок и состязаний, писатель без строк, ложащихся на бумагу, скульптор без резца и каменной глыбы не могут существовать нормально. Пока человек не чувствует своего призвания, он не замечает пустоты в сердце и лишь иногда может ощутить необъяснимую тоску.

Но стоит ему найти это призвание – и жить без него становится уже невыносимо, ведь пустота, заполняемая этим призванием, не может заполниться ничем иным. Отними у спортсмена возможность состязаться с другими, запрети писателю писать, а скульптору – запечатлевать черты в мраморе или глине, и ты сделаешь его несчастнейшим человеком. Потеря возможности заниматься любимым делом сравнима разве что с потерей любимого человека, и те, кто подвергает ближнего подобному наказанию, излишне жестоки. Если же они так поступают под надуманными предлогами – они просто изверги рода человеческого.

Спиридонов еще не понимал, но уже чувствовал, что нашел нечто, способное заполнить эту пустоту. Свое призвание. И пытался понять, что с ним происходит.

– Здорово вы их, Фудзиюки, – выдохнул он, ощупывая языком зубы (под глазом надувался впечатляющего вида синяк, но, к счастью, зубы уцелели, удар пришелся в скулу).

Фудзиюки пожал плечами:

– Я? Я ровным счетом ничего им не сделал. Если бы они не захотели причинить мне или вам зло, с ними бы ничего не случилось плохого.

– Философствуете? – Виктор Афанасьевич попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая, мешал синяк.

– Да, но нет, – ответил Фудзиюки французской поговоркой. – Это не столько философия, сколько жизненная позиция. Да и практика, как вы могли заметить.

– Интересная практика, – задумчиво протянул Спиридонов и, внутренне сжавшись, осторожно спросил: – Могли бы вы меня ей научить? В свете того, что мне полезны физические нагрузки?..

Фудзиюки остановился и очень серьезно глянул на Спиридонова:

– Я могу учить вас этому, а вот научитесь вы или нет, зависит только от вас.

Глава 5. Акэбоно[15]

На недостаток выносливости Спиридонов не жаловался никогда, а уж в молодости и подавно. Ни в Кремлевском батальоне с его многочасовой строевой муштрой, ни в Казанском училище с многоверстными марш-бросками с полной выкладкой, ни в разведке, где он, подобно монголу Золотой орды, неделями жил в седле, так что на своих двоих его штормило. Он был словно свит из стальных канатов и своей несгибаемостью неизменно показывал пример подчиненным и товарищам по службе.

Однако первая неделя тренировок с Фудзиюки вымотала его донельзя. И это при том, что Токицукадзэ, словно в насмешку, в первый же день, как они начали заниматься, объявил ему, что это именуется «мягким искусством»! На вкус Спиридонова, эта мягкость была чересчур жесткой.

Впрочем, первое их «занятие» прошло без каких бы то ни было физических упражнений. Фудзиюки велел Спиридонову сесть, сам сел напротив и указал на знак за своей спиной. Спиридонов сперва не обратил внимания на тот знак, посчитав его украшением, орнаментом. Как выяснилось, в «мягком искусстве» нет ничего случайного, все необходимо учитывать. И первые полчаса Фудзиюки говорил только о смысле этого знака. Первая их беседа более напоминала не обучение боевым искусствам, а скорее урок философии. Но ученик быстро понял, что это не отвлеченное мудрствование: то, о чем рассказывает Фудзиюки, – основа, на которой строится все, чему его будут учить.

А Фудзиюки понял, что Спиридонов это понял. И похвалил его в начале второго занятия. Затем, не меняясь в лице, приступил к тренировке. Если бы Виктор Афанасьевич наблюдал эту тренировку со стороны, он бы решил, что доктор просто избивает своего подопечного. Сколько раз в тот вечер (тренировки Фудзиюки проводил дважды в день, на утренней и вечерней зорьке, когда не было срочных дел в госпитале) оказался он на татами, Спиридонов сказать бы не смог, равно как и не смог бы назвать часть тела, которая у него не болела после этих занятий, – он даже язык прикусить ухитрился.

Дальше стало полегче, но ненамного, и в какой-то момент он был близок к тому, чтобы все бросить. Но что-то удерживало его от этого шага. Он уже не мог сказать «довольно», он должен был продолжать, чего бы это ему ни стоило.

После одной из тренировок, приблизительно неделю спустя, Фудзиюки зашел к нему, в изнеможении лежавшему на койке в своей палатке.

– Я бы посоветовал вам сегодня принять ванну, – так Фудзиюки называл омовение в бочке, которое Спиридонов и без подсказки совершал каждый вечер, невзирая на физическое состояние: будучи от природы брезгливым, он терпеть не мог ощущения собственной нечистоты и особенно нечистоты волос.

– С каких это пор вас интересует моя гигиена? – беззлобно удивился Спиридонов. – К вашему сведению, я и так ежедневно…

– Просто хотел предупредить вас, – перебил его Фудзиюки, – завтра тренировок не будет. Я еду в Талиенвань и хочу, чтобы вы сопровождали меня.

Откровенно говоря, госпиталь надоел Спиридонову до чертиков, и он был только рад, что сможет вырваться хоть куда-то. «Заодно и дорогу посмотрю, – решил он, – на случай, если получится бежать». От идеи побега он не отказался, но решимости у него поубавилось, в основном благодаря урокам Фудзиюки. Пока он только стоял на пороге мира, называемого дзюудзюцу, но был готов сделать решительный шаг вперед.

– Хорошо, – по-японски сдержанно кивнул Спиридонов. – Мне быть при параде?

– Не понял. – Фудзиюки недоуменно посмотрел на него. – При каком параде? Разве в Талиенване будет парад? Я не слышал.

– Мне надеть форму? – спохватился Спиридонов и уточнил: – Если да, то мне надо ее приготовить, вычистить…

– А, вот вы о чем, – Фудзиюки улыбнулся. – Нет-нет, наденьте как раз лучше японское платье. В японской одежде вы не вызовете подозрения у патрулей, и ко мне будет меньше вопросов.

– Ага, не вызову… – Спиридонов скептически ухмыльнулся. – С моей-то рязанской физиономией…

– Вы, европейцы, для нас на одно лицо, – заметил Фудзиюки. – Рюси только по бороде и отличают. А в японском платье да с вашей извечной выбритостью сойдете за немца.

– А что, немцы в японском платье у вас дело обычное? – хмыкнул Спиридонов. Слухи о «волонтерах» из Германии и особенно из числа подданных Эдуарда VII ходили в Порт-Артуре постоянно. Про себя же Спиридонов подумал, что очень жаль, что об этом не знали в русском штабе. Заслать в тыл к японцам какого-нибудь остзейца в их одежде…

– Не так чтобы очень, однако хватает, – уклончиво ответил Фудзиюки. – Жаль, что вы этого раньше не знали, да? – спросил он, подмигнув, и Спиридонов вновь поразился тому, как легко он читает его мысли. – Если будет патруль, я скажу, что вы француз, прибыли по линии Красного Креста.

– Бельгиец, – поправил его Спиридонов. – Это объяснит мой акцент, и к тому же с Леопольдом у Микадо вроде отношения получше будут, чем с Лубе.

– Вы слишком переоцениваете наши патрули, – усмехнулся Фудзиюки. – Вряд ли они даже опознают язык, на котором мы говорим, и совсем уж точно не знают, кто такой Леопольд. В лучшем случае, они слышали про такую страну, как Бельгия, но, скорее всего, нет. Так что не беспокойтесь об этом, а главное – ведите себя естественно. Мягко, как на татами.

Спиридонов поморщился. От неловкого движения у него заныл ушибленный копчик, и напоминание о татами было очень некстати.

* * *

– И куда мы с вами отправимся? – уточнил Спиридонов, когда они вышли из лагеря рано поутру. Дорога была неблизкой, а лошадей им не дали, с ними у японской армии были крайние затруднения, и даже передовые части в качестве «гужевого транспорта» больше использовали китайских кули, невзирая на то что те воровали все, что не прибито гвоздями, и при первой возможности доставали бог весть где рисовую водку и напивались до положения риз. – В порт? На рынок?

– На рынок, возможно, мы и зайдем на обратном пути, – сказал Фудзиюки, не глядя на Спиридонова, – если, конечно, останется время. Вы что, решили, что я взял вас как кули? Не обессудьте, вы, конечно, сильный мужчина, но для этих целей мне сподручнее было бы обратиться к хунхузам.

– Чтобы они по дороге стащили все ценное? – в тон ему отвечал Спиридонов.

– Не родился еще тот хунхуз, который у меня что-то стащит, – заметил Токицукадзэ. Словно в доказательство своих слов он, совершенно спокойно и не делая никаких лишних движений, двумя пальцами поймал назойливую муху, которую Спиридонов дотоле безуспешно пытался прогнать. – И вообще, если вам уж так хочется выбираться на рынок, я в дальнейшем могу посылать вас туда без моего докучливого общества.

– Какое оно докучливое? – отмахнулся не то от фразы Токицукадзэ, не то от очередной мухи, сменившей на посту невинно убиенную его учителем, Спиридонов. – Ваше общество – единственное, что удерживает меня от хандры.

Некоторое время они шли молча, затем Спиридонов решился:

– А… не боитесь… что я сорвусь?

– И подведете меня? – поднял брови Фудзиюки. – Нет, не боюсь. Викторо-сан, я немного знаю вас, как мне кажется. В вас самурайского духу больше, чем во многих урожденных самураях. И потом, неужели вы откажетесь от дзюудзюцу?

– После того как вы мне все внутренности отбили о татами? – улыбнулся Спиридонов и добавил по-русски: – Да ни за какие коврижки!

– Что такое «ковлижки»? – спросил Фудзиюки. Спиридонов учился у своего учителя японскому, а Фудзиюки, в свою очередь, старался перенять у него русский. У обоих получалось приблизительно одинаково – неважно.

Спиридонов вздохнул и принялся объяснять, что такое «коврижки» и почему они так ценятся в далекой России. Но думал он при этом о том, что Токицукадзэ, черт побери, прав. Он действительно не станет бежать. По крайней мере, сейчас.

* * *

– Так куда мы все-таки идем? – спросил Спиридонов, окончив свой экскурс в кулинарно-бытовые нюансы истории государства Российского.

– Вы не поверите, – спокойно ответил Фудзиюки. – В бордель.

Спиридонов остановился, как валаамова ослица, вот только ангелов среди окружавших их холмистых равнин не наблюдалось.

– Зачем?

– Викторо-сан, вы же взрослый мужчина, – улыбнулся Фудзиюки. – Неужели вы до сих пор не знаете, зачем мужчины бывают в подобных местах?

– Знаю, конечно, – буркнул Спиридонов, продолжив движение. Само собой разумеется, он имел представление о публичных домах. Посещал он подобные заведения еще в бытность свою курсантом, впрочем, в отличие от некоторых своих однокурсников, без особого рвения, но и стороной отнюдь не обходил. Вообще говоря, его визиты в эту обитель порока можно было пересчитать по пальцам одной руки, но вовсе не потому, что он был чужд развлечений подобного рода. Но, во-первых, они занимали в его жизни далеко не одно из первых мест, а во-вторых, откровенно говоря, в веселых домах Спиридонов испытывал некую брезгливость.

В те годы Куприн еще не написал свою «Яму» или, точнее говоря, не опубликовал; тем не менее даже в его повести, весьма откровенной, мир любви за деньги представал в виде более притягательном, чем тот, с которым познакомился Спиридонов в Казани.

Может быть, в каких-то других борделях было и по-другому, но в тех заведениях, которые Спиридонов посещал в компании Сашки Егорова, Толи Носовича, Женьки Гусева по кличке Механик и других курсантов, девицы были неопрятны, чересчур жеманны и через одну принимали наркотики. Увольте, его подобное не возбуждало и после того, как он открыл, что курсистки на публичных танцах по окончании оных совсем не прочь продолжить знакомство с бывшим кремлевцем и не сегодня завтра подпоручиком.

– Ну, в общем, не совсем так, – добавил Фудзиюки. – Я иду туда по делам. Видите ли, у меня с этим заведением договор: я слежу за здоровьем тех, кто там работает. А вот вам, Виктор Афанасьевич, действительно следует позволить себе немного расслабиться в дамском обществе.

– Вот как… – Спиридонов был озадачен. – Теперь вы еще будете решать, когда мне трахаться?

Он употребил куда более грубое французское слово, втайне надеясь, что Фудзиюки его не знает.

Как бы не так – или знал, или догадался, но учитель понимающе улыбнулся:

– Именно. Когда трахаться, пить, есть и справлять нужду. Дзюудзюцу – это не просто борьба, это Путь, а я в этом Пути ваш проводник. И если я говорю, что сегодня вы будете трахаться, вы будете сегодня трахаться.

Казалось, Фудзиюки нравится повторять это грубое ругательство. «Как ребенок, который прочитал новое слово на заборе», – подумалось Спиридонову, и он поймал себя на том, что тоже улыбается.

* * *

В Талиенване Спиридонов был впервые и подивился, как много успели изменить в городе русские за короткое время своего там пребывания. Рядом с заштатным китайским городишком выросло несколько новых кварталов, словно украденных из какого-нибудь русского уездного города. Притом что Талиенваню никто особенного внимания не уделял, чай, не Артур и не Дальний с его портом…

При виде таких знакомых, «русского чертежа», двух- и трехэтажных домов, с лавками на первых этажах, прямых улиц, фонарей, так и не введенных в эксплуатацию, но столь знакомых, у Спиридонова защемило сердце. Надеясь отвлечься, он решил заговорить с молчавшим Фудзиюки:

– В жизни бы не подумал, что вы посещаете бордель.

– В основном, конечно, по профессиональной необходимости, – ответил тот. – Я старею, и мои потребности уже не те, что в молодости. Но ваше удивление мне понятно.

Он вздохнул. Спиридонов достал папиросы. Шли они уже долго, и ему сильно хотелось курить. Как правило, он старался не курить при Фудзиюки, однако они были на свежем воздухе, и табачный дым вряд ли сильно досадил бы учителю.

– Говорят, у японца есть три платья: буддистское – для жизни в обществе, конфуцианское – для семьи и синтоистское – для свободного времени. Мы действительно относимся к плотским утехам не так, как вы, люди Запада. Даосизм говорит, что плотские отношения – одна из потребностей организма, как еда, сон, дыхание. Потому можно, конечно, воздерживаться от этого, для упражнения в выносливости духа, но долго избегать плотских утех не только глупо, но и для здоровья вредно. Особенно в молодости.

Я мало вещей знаю наверняка, но одно знаю точно – старость человека сильно зависит от того, как часто он предается любовным утехам. Погодите, не спешите со мной соглашаться: зависит вовсе не так, как вы на Западе думаете. Человек, который любит и которого любят, становится моложе. Знаете, Викторо-сан, нам многое неизвестно о нашем теле, но я уже успел убедиться, что в нас самих заключены лекарства от многих болезней. Ведя правильный, добрый образ жизни, мы продлеваем свои дни. Совершая нечто плохое, мы сами себя приближаем к могиле. К сожалению, ни один человек не может прожить, не совершив зла, ведь инь и ян сменяют друг друга, как рассвет и закат, и порою наши самые добрые начинания приносят ужасные плоды. Оттого мы все и смертны.

Но это не повод не творить доброго или тем паче творить злое. Наоборот, зная это, мы должны еще более склониться к добру, чтобы продлить нашу такую короткую жизнь. Умышленное зло хуже зла непредумышленного.

– Я понял, – сказал Спиридонов задумчиво. – В борделе вы ищете просветления.

Фудзиюки улыбнулся:

– Нет, но оно иногда находит меня и там. А я ищу лишь расслабления и удовлетворения потребностей своего стареющего тела. Да вот мы и пришли.

Должно быть, дом, к которому Фудзиюки привел Спиридонова, какой-то русский купец строил как доходный. Таких домов, с небольшими комнатами на трех этажах, с общими уборными в конце коридора и чайной или трактиром на первом этаже, по городам России стояло множество, от Варшавы до Владивостока. Но Талиенвань русские потеряли сразу после высадки армии Оки, и теперь дом, вместо того чтобы привечать заезжих чиновников и купцов, дал приют японскому публичному дому.

Что поразило Спиридонова в этом доме, так это то, что его просторные балконы – террасы, примыкавшие к двум «подъездам», были забраны частой бамбуковой решеткой, выкрашенной в белое. К решетке снаружи были привязаны красные китайские бумажные фонарики, словно в доме был не бордель, а званый ужин какого-то китайского бонзы. За решеткой на обоих балконах сгрудилось несколько женских силуэтов.

– Как зайдете, снимите обувь, – предписал Фудзиюки. – Потом поступайте так же, как я.

Спиридонов кивнул, и они зашли через завешенную циновкой дверь в «обитель разврата и похоти».

* * *

На первом этаже борделя в прошлом, вероятно, располагалась столовая или что-то вроде того. От былого убранства помещения не осталось ничего; пространство довольно большого зала было совершенно пустым, лишь стены были украшены японскими рисунками на рисовой бумаге да на полу постелены толстые циновочные маты. Вдоль дальних от входа стен полукругом сидели девушки. Одеты они были в пестрые халаты-кимоно, по большей части не шелковые, а бумазейные. Волосы уложены в причудливые прически, больше напоминающие мужские или, если точнее, аристократические – волосы подняты и зачесаны назад, лоб открыт, в волосах – множество (как показалось Спиридонову) гребней и шпилек, удерживающих всю эту конструкцию.

Когда они зашли, девочки начали переглядываться и тихонько смеяться, прикрывая рот ладошкой. Фудзиюки поприветствовал их, они вразнобой ему отвечали, почтительно кланяясь. Спиридонов чувствовал себя не в своей тарелке и смущенно мялся позади учителя.

Фудзиюки сказал еще несколько слов; девушки захихикали громче, бросая на Спиридонова заинтересованные взгляды. Он тоже их рассматривал; увы, нельзя сказать, чтобы контингент борделя так уж его привлекал. Ему не нравились круглые лица и тяжелые веки девушек. Лишь две или три показались ему симпатичными.

И как раз одну из них Фудзиюки, судя по всему, выбрал для него. Пожалуй, среди своих товарок, на вкус Спиридонова, она была самая красивая. Лицо чуть более удлиненное, чем у других, похожее чем-то на лица фарфоровых кукол, виденных им в магазинах Москвы. Сходство усугубляли белила, густо покрывающие лицо, как, впрочем, и нарисованные черные брови, и подкрашенные ярко-красным губы. Спиридонов вспомнил паяцев, виденных им на ярмарке в родной Вятке, и улыбнулся. Девушка тут же прикрыла ладошкой рот – кажется, он ее напугал или смутил улыбкой.

– Это Акэбоно, – представил девушку Фудзиюки. – Она немного говорит по-французски, другие – только на японском. Акэбоно, это Викторо-сан, мой большой друг.

Акэбоно почтительно поклонилась, а Спиридонов спросил себя, получится ли у него что-нибудь путное с этой девушкой. Он не воспринимал ее как женщину – скорее как чудную механическую куклу.

– Викторо-сан, Будда учит нас не пренебрегать и малым, если оно может послужить к совершенствованию, – продолжил Фудзиюки с улыбкой. – Сегодня вашим учителем будет Акэбоно, и я прошу вас слушать ее так же, как вы бы слушали меня. Вам необходимы те дары, которые она может дать вам. А теперь идите, а у меня дела.

Спиридонов хотел было спросить, куда же идти, но Акэбоно, вновь поклонившись, сказала ему:

– Следуйте за мной, монсеньор.

На французском она говорила правильно, но с сильным акцентом. Тем не менее Спиридонов понимал каждое слово.

– Где вы научились так хорошо говорить по-французски? – спросил он, поднимаясь вслед за девушкой на второй этаж.

– Не в Сорбонне, – сказала она и замолчала, а Спиридонов понял, что она шутит, и усмехнулся. Он общался в основном только с Фудзиюки, который был не по-японски улыбчив, но уже знал, что японцы чаще всего шутят с каменным лицом и над своими шутками никогда не смеются.

Они прошли по коридору, и девушка пропустила его вперед, в небольшую комнатку. От былой обстановки тут не осталось ничего, кроме трехстворчатого окна с подоконником, на котором вместо герани занимали место какие-то японские безделушки. Собственно, вся обстановка была столь же скромна, как и на первом этаже, – широкий матрас на полу, невысокий японский столик и японский же поставец из бамбука и рисовой бумаги, да неизменные бумажные картины с журавлями, ручьями и бамбуком. В углу у двери была ширма, но не надо было и заглядывать за нее, чтобы знать: там японцы, как и другие цивилизованные расы, скрывают от глаз предметы личной гигиены.

– И все-таки где вы обучились французскому? – не отставал Спиридонов.

Девушка обернулась к нему и улыбнулась, теребя ладошками концы пояса.

– Я работала в Сайгоне, – склонив головку, ответила Акэбоно и стала мелкими шажками плавно приближаться к нему. – Я ведь караюки-сан[16], из дзёсигун.

Спиридонову это ни о чем не говорило, но девушку почему-то опечалило. Ему показалось, она даже вздохнула после своих слов. Подойдя к Спиридонову, Акэбоно поклонилась, вернее, присела так, что ее колени едва не коснулись земли. Затем быстро встала (она была ему по грудь, ее темечко было на уровне его ключицы) и, взяв маленькими ручками его ладони, положила их на концы своего пояса – и тут же опустила, не дав ему ничего сделать.

– Я должна попросить вас раздеться, – сказала она, склонив голову. – Вы не откажете мне в этой просьбе? Я умоляю вас снять с себя одежды и лечь на эту циновку ничком.

Удивленный такой просьбой, он пожал плечами:

– Можете так сильно не упрашивать. Разве я здесь не за этим?

Акэбоно, которая как раз открыла свой поставец, вздохнула:

– Я такая глупая, я все забываю, что вы – гайцзын. Викторо-сан, я дала вам концы своего пояса потому, что, пока вы со мной, лишь вам принадлежит власть распустить его. Вы – мой господин, пока не покинете эту комнату. Фудзиюки-сама сказал, что вы много и славно потрудились и нуждаетесь в полном цикле токо но хиги[17]. Вы – мой господин, и я должна подчиняться вашей воле; но я караюки-сан, посвященная в это древнее искусство, потому я и вынуждена просить вас делать то, что необходимо. Вы понимаете?

Чувствуя некоторое смущение, Спиридонов кивнул. К тому, что происходило, он готов не был. Вместо «обители разврата и похоти» он словно попал на какой-то ритуал масонов или теософов – пока Акэбоно все это говорила, она успела извлечь из поставца несколько кувшинов, плошек, полотенца, какие-то палочки (их она воткнула в специальные стоечки на поставце, после чего каждую быстро потерла ладонью – палочки задымились легким благовонным дымком)…

Спиридонов тоже не терял времени даром и раздевался. К счастью, он уже освоился в японской одежде и обнажался сноровисто и проворно.

– Вам предстоит долгий и приятный отдых, – произнесла Акэбоно, поднимая на него взгляд. – Вы…

Она охнула и прикрыла рот ручкой. Спиридонов был выше пояса обнажен.

– О, светлые духи Нихон, – воскликнула Акэбоно, и в ее голосе прозвучал неподдельный испуг. – У вас все тело в…

Она употребила незнакомое ему слово, но о смысле его догадаться было нетрудно, учитывая свежие шрамы на теле и еще более свежие синяки, результат тренировок под учительством Фудзиюки.

– Вас пытали? – спросила она с болью в голосе. Слово torture далось ей с трудом, но она выговорила его старательно, как гимназистка. Спиридонов кивнул и улыбнулся:

– Можно и так сказать.

– А вы рюси? – уточнила она и, когда Спиридонов кивнул, продолжила: – Никогда бы не сказала. Вы похожи на англиеси, и щеки у вас выбриты. Я, правда, рюси лишь однажды видела, когда пленных вели через город. Они большие и страшные, и у всех бороды. И глазами так сверкают, а одеты во что-то такое грубое.

– В шинели, – пояснил Спиридонов. – Не самая красивая одежда, зато защищает от ветра и холода.

– Вы такую сшинелью тоже носили? – не то спросила, не то констатировала Акэбоно. – Нет, вы не похожи на рюси.

– Я не большой? – усмехнулся Спиридонов (он был довольно высок, не зря же его отобрали в Кремлевский батальон).

– Нет, нет, вы очень большой, – поспешно ответила Акэбоно; Спиридонов тем временем освободился от остатков одежды и стоял в костюме Адама, отчего-то нимало не смущаясь присутствием молодой японки. – Очень, особенно… – Акэбоно смутилась и добавила почти шепотом: – Особенно там… я не встречала еще таких больших гайцзынов, не говоря уж о наших. Французы, немцы и итальянцы поменьше.

Спиридонов довольно улыбнулся: Акэбоно ему польстила. Вспомнив, что она просила его лечь ничком, он поторопился исполнить ее просьбу.

– Так вы говорите, что я большой, значит, не страшный? – спросил он, укладываясь. Акэбоно тут же опустилась с ним рядом, сев по-японски. В руках у нее были две плошечки, остро пахнущие чем-то незнакомым.

– Да, не страшный, – ответила она. – Вы человек с большим сердцем, как Фудзиюки-сама.

Эта сентенция польстила Спиридонову еще больше. К тому же, как он теперь знал, окончание «сама» при фамилии было признаком максимально возможного уважения. А он уже настолько проникся добрыми чувствами к своему учителю, что похвалу в его адрес воспринимал так, словно похвалили его.

А затем он почувствовал теплое прикосновение в области лопаток, Акэбоно касалась его лишь кончиками пальцев, но от этих бархатных ощущений, казалось, исходило тепло. Касания были трепетными и нежными, иногда напоминая дыхание ветра, иногда – легкость упавшего листа или крыла бабочки. Временами Акэбоно трогала его многочисленные синяки, и они, конечно, отзывались болью, но даже эта боль немедленно вплеталась в симфонию нежности ее касаний, становясь ее частью. Ее прикосновения, казалось, оставляли следы на коже, и через какое-то время (а надо заметить, с началом священнодействия время для Спиридонова словно остановилось) ему стало казаться, что у него на спине появился рисунок из этих теплых следов. Закрыв глаза, он представил его себе – бамбуковые заросли на фоне горы с причудливыми облаками вокруг вершины, а на переднем плане (на пояснице) – выходящий из этих зарослей тигр, спешащий к водам ручья…

– Я прошу прощения, – сказала Акэбоно смущенно, – я сделала ужасную глупость, непозволительную глупость. Я написала у вас на спине иероглиф, хоть его и не видно глазами, а только телом.

– Какой же? – хотел знать Спиридонов.

– Тора[18], – отвечала она. – Вы показались мне похожим на молодого тигра, выходящего из зарослей бамбука. Он идет к водам реки, чтобы утолить жажду…

«Чертовщина какая-то», – подумал он, но вслух ничего не сказал.

– Умоляю вас, перевернитесь на спину, – сказала Акэбоно. – Усталость еще не покинула ваши руки и ноги, и я очень прошу вас дать возможность мне использовать свои небольшие умения, чтобы вы могли избавиться от нее.

Спиридонов, не вступая в спор, перевернулся и сел по-турецки.

– Так вам удобно? – спросил он.

Акэбоно кивнула и взяла его руку в свои ладошки.

– Сейчас время для того, чтобы раздеть меня, – объявила она, опустив очи долу. Ее deshabillez-moi прозвучало мягко и невероятно возбуждающе, так, что и сам Спиридонов удивился. Он осторожно взял конец ее пояса и потянул на себя. Пояс змеей пополз вокруг ее талии, приводя в движение все слои ткани, обвитые вокруг девичьего тела. Акэбоно подняла руки, прикрыв лицо, приостановив этим падение одежд, и сказала:

– Но не смотрите на меня, прошу вас.

– Отчего же? – удивился Спиридонов, отпуская высвободившийся пояс, алой лентой упавший к ногам Акэбоно.

– Вам может не понравиться то, что вы увидите, – совершенно искренне ответила Акэбоно. – Европейцы говорят, что японки некрасивые. Что на ощупь мы лучше, чем на вид…

– Позвольте мне самому судить об этом, – мягко сказал Спиридонов, убирая ее руки от лица и опуская вниз. Словно только того и ожидая, одежда Акэбоно скользнула вниз, обнажая хрупкое тело.

Возможно, будь на месте Акэбоно какая-то другая японка, Спиридонову она действительно не понравилась бы. Наверно, будь на его месте какой-то другой русский поручик, ему бы не понравилась и Акэбоно. Ее фигурка вполне соответствовала образу фарфоровой куколки – тонкая, хрупкая, казалось – коснись ее неосторожно, с силой, и она хрустнет и переломится, как сухая веточка.

Но ему Акэбоно пришлась по душе, о чем он и не преминул ей сказать. В какой-то момент он почувствовал удивительную легкость в общении с ней, словно пала какая-то невидимая стена. Словно вместе с поясом он развязал клубок своих собственных условностей, словно вместе с ее одеждами на пол пала необходимость казаться кем-то другим, не таким, как ты есть.

Не вставая, он попытался притянуть Акэбоно к себе, но та, тихо рассмеявшись, с неожиданной силой оттолкнула его:

– Еще рано. Прошу вас, не спешите.

– Почему же? – спросил Спиридонов, чувствуя, как поднимается его желание к этой чужестранке, этой фарфоровой статуэтке с кукольным личиком и маленькой грудкой.

– Мудрые люди, познавшие свой Путь, часто говорят, что силу мужчины, его «ци» можно растратить в утехах подобного рода, – пояснила ему Акэбоно. – Некоторые, познавшие Путь не в совершенстве, доходят до того, что призывают даже и вовсе воздерживаться от радостей плоти. Но лишь совершенные знают, что опасны не сами радости, а лишь неумеренность, излишество и поспешность. Любовь – это такое же таинство, как и все, что делают люди перед лицами богов. Разве может быть иначе? Ведь это любовь создала все, что мы видим вокруг, – и меня, и вас, и дом, где мы сейчас, и землю, где стоит этот дом, и море, омывающее эту землю, и многозвездное небо, отражающееся в этом море. Так разве может любовь губить силы? Нет, напротив, она лишь приумножает их, и лишь наша поспешность все портит, и благо обращает во зло…

– Теперь я понимаю, почему Фудзиюки-сама ищет просветления здесь, в борделе, – пробурчал Спиридонов несколько разочарованно.

Акэбоно уловила эту нотку в его голосе и ответила – почти жалобно:

– Господин мой, тот, кто снял пояс с моих бедер, тот, в чьей власти в этот час жизнь и смерть моя, скажи лишь – и я покорюсь, я дам тебе быстрое наслаждение, острое, как вспышка, и разрушительное, как взрыв шимозы[19]. Но я молю тебя, как Аматэрасу молила своего буйного брата прекратить его бесчинства ради сохранения новорожденной Нихон, послушай мою ничтожную просьбу. Дай мне в полной мере показать свое искусство для твоего же удовольствия. И если это не доставит тебе блаженства, неизведанного тобой дотоле, можешь убить меня, ведь жизнь моя оказалась в твоих руках, едва ты коснулся алого пояса моего.

Надо ли говорить – Спиридонов был поражен таким внезапным и бурным проявлением чувств и потрясенно молчал, и Акэбоно продолжила:

– А если ты боишься, что потратишь драгоценное время, – не бойся. Фудзиюки-сама будет долго занят, а как закончит, сам уединится с Юсио, и это продлится долго, ведь Юсио тоже искушена в токо но хиги, почти как я. Ах, какая же я глупая, конечно, намного больше меня…

Спиридонов вздохнул, прерывая ее монолог, и произнес, неловко копируя японскую манеру общаться:

– Продолжайте, пожалуйста. Не мне учить вас мастерству вашего Пути.

Акэбоно, словно того и ожидая, присела на пятки и, прильнув обнаженным телом к его ноге, взяла его ладонь в свои руки и стала ласково пробегать пальцами по его пальцам. Он прикрыл глаза и постарался полностью отрешиться от всего, сосредотачиваясь только на прикосновениях Акэбоно. На ее быстрых, теплых пальчиках, на гладкой, прохладной коже груди и живота, на ее теле, прижимающемся к его ноге…

Он почувствовал что-то сродни опьянению, но без пугающего ощущения потери контроля. Словно теплая океанская волна (волны океана не бывают теплыми, по крайней мере, в здешних широтах – немедленно подсказало сознание, но Спиридонов проигнорировал эту ремарку) подняла его и понесла куда-то, кружа и переворачивая…

Загадочное токо но хиги оказалось действительно сродни волшебству и меньше всего напоминало то, что Спиридонов встречал в веселых домах Казани. Акэбоно словно играла с его чувствами, то и дело причиняя даже легкую и сладкую боль прикосновением к разбитым костяшкам пальцев, к огромному лилово-желтому синяку на предплечье, но эти нотки боли только усиливали палитру неведомого до этих минут удовольствия.

Все продолжалось довольно долго, но ни один миг не показался ему потраченным впустую. И когда он решительно взял тонкие кисти Акэбоно своей рукой, отводя их ей за голову, и уложил ее на спину, она не сопротивлялась. Она была податливой, словно вода, и следовала за тем, куда направляло ее его желание, а он вспомнил вдруг про дудочку Гамельнского крысолова…

* * *

На фоне темного, усеянного звездами неба еще более темные контуры пагоды выделялись сплошной чернотой. Эта картина отличалась от всех других, висевших на стенах комнаты Акэбоно, как ночь отличается от дня. В ней было что-то устрашающее, так что Спиридонову стало не по себе.

– Это Темная башня, – уловив направление его взгляда, сказала Акэбоно. – Дом, где живут все наши страхи.

– Зачем ты ее повесила? – спросил Спиридонов, незаметно для себя перейдя с Акэбоно на «ты». – Мне эта картина не кажется привлекательной.

– Когда мне страшно, я беру свой страх за руку и отвожу его в Темную башню, – улыбаясь, ответила Акэбоно. Ее пальчик чертил замысловатые узоры на груди Спиридонова, и ему казалось, что он видит их кожей. Вот две чайки над утесом, вот маленькая смешная собачка, вставшая на задние лапки, а вот кит, у которого вместо фонтана – россыпь звезд… – А потом запираю двери на ключ, а ключ прячу.

– И много там страхов? – спросил Спиридонов, вдыхая запах ее кожи. От Акэбоно пахло теплой свежестью полевых цветов – фиалок, ирисов, васильков, и он представил себе, что так пахнет ветерок, дующий перед рассветом над лугом в далекой Вятке.

Акэбоно вздохнула:

– Хватает…

– Теперь тебе не надо бояться, – поспешил он утешить ее. – Теперь у тебя есть я.

Акэбоно невесело улыбнулась:

– Викторо-сан, ты – Судзукадзэ, добрый ветер при хорошей погоде; но ветер дует не всегда, и не всегда он добрый. Придет время, и ты будешь дуть в другой стране и расправлять другие паруса.

Спиридонов хотел возразить, но она прикрыла ему губы ладошкой:

– В тот миг, когда ко мне пришло наслаждение, яркое, как вспышка, и всесжигающее, как взрыв шимозы, мне пришел стих о нас:

Не обещай мне остаться

До заката, пришедший с рассветом:

Зима не пара для лета.[20]

– Если честно, мне вообще не хочется никуда уходить, – грустно сказал Спиридонов. – Но я пленник и сам себе не хозяин. Могу лишь пообещать…

– N’aie pas de promets[21], – перебила его Акэбоно. – Прошу тебя, мой господин.

– Почему? – Спиридонов недоумевал.

– Загадывая наперед, мы гневим богов, – тихо ответила Акэбоно, – ведь только им известно, что будет. Никогда не обещай, и тогда, возможно, тебе удастся то, что ты мог бы обещать. Понимаешь?

Он понимал. Ему стало грустно. Его будущее было неопределенно, ее – тоже; и он ничего не знал о своей любовнице, ничего, кроме красоты ее имени, скорее всего, ненастоящего. Ничего, кроме исходившего от нее свежего цветочного аромата и прохладной гладкости ее кожи. Ничего, кроме желания, перешедшего в наслаждение и оставившего после себя грусть.

Сакуры цвет,

Осыпаясь, по водам ручья

Тихо плывет… —

продекламировала Акэбоно, вставая с соединившего их тела ложа…

* * *

Когда Спиридонов покинул обитель Акэбоно, был поздний вечер. На все еще светлом, но уже темнеющем небе зажигались первые звезды. Акэбоно, преодолев его сопротивление, помогла ему одеться, сама оставаясь нагой.

– Мне очень понравилось то, что вы сочли меня привлекательной, – смущаясь, пояснила она свою наготу. – Немногие гайцзын считают японок красивыми. Ваши слова делают меня счастливой.

Она опять перешла с ним на «вы». Французское vou она произносила совершенно необычно – словно ветер принес издалека завывание волка.

– Ты необычная, – ответил ей Спиридонов. – Не такая, как другие.

– Я буду помнить нашу встречу, – сказала она. – Я буду видеть ее во снах, я сложу про нее стихи. Ваш вкус останется у меня на губах, и ваш запах я буду чувствовать на своем ложе.

Спиридонов вновь почувствовал себя не в своей тарелке. Он не знал, что ему отвечать. Тем более что она просила его ничего ей не обещать.

– Я не умею писать стихи, – ответил он наконец, – и красиво изъясняться тоже не научен. Я лучше докажу свои чувства на деле.

Акэбоно опустила глаза:

– Если мой господин вспомнит о своей Акэбоно, если хотя бы иногда будет вспоминать сегодняшний день – это уже будет для меня достойной наградой.

– А если я вновь приду… – Спиридонов хотел сказать «за тобой», но сдержался.

Акэбоно схватила его руку и положила себе на живот:

– Я буду ждать вас и стану вновь счастливой, если опять вас увижу, – сказала она. – Но ветер, несущийся с запада на восток, лишь срывает лепестки с цветов и приносит с собой горечь разлуки.

– N’aie pas de promets, – с улыбкой отвечал Спиридонов. – Ты не можешь знать, что принесет тебе ветер. N’aie pas de promets…

И, поцеловав ее в прохладный лоб, поспешил уйти. Незадолго до того, когда они лежали рядом, нагие и полные сладкой усталости, в их комнату осторожно заглянула одна из юдзё и сообщила:

– Викторо-сан, Фудзиюки-сама велел передать, что закончил все свои дела и ждет вас внизу.

* * *

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит, —

продекламировал Спиридонов.

Они с Фудзиюки шли мимо последней фанзы Талиенваня.

– Что это было? – спросил Фудзиюки. Сейчас учитель и ученик были, несмотря на разницу в возрасте, удивительно похожи.

– Стихи. – Спиридонов наморщил лоб и перевел для Фудзиюки Лермонтова.

– Во-первых, вы не один на дорогу вышли, – пожал плечами Фудзиюки. – Во-вторых, где вы видите туман?

Спиридонов с удивлением посмотрел на учителя, а тот, сохранив какое-то время нейтральное выражение лица, не выдержал и деликатно рассмеялся.

– Звезда со звездою говорит… – повторил он. – Трогательный образ.

Фудзиюки вздохнул.

– Викторо-сан, я хочу рассказать вам сказку. Послушаете?

– Отчего нет? – согласился Спиридонов. – Дорога дальняя. У нас в России в дальней дороге все травят байки.

– Тогда слушайте…

Фудзиюки отвел взгляд и приступил к рассказу:

– Во времена, когда провинцией Овари правил род Тюдзё, у реки Кисо жил юный самурай. Однажды он гулял по своим владениям и зашел в долину у ручья. Было время поздней весны, когда река едва успела вернуться в свои берега, и в овраге еще не совсем сошла вода, оставив много мелких и грязных луж.

У одной такой лужи в грязи сидела лягушка. Эта одинокая лягушка показалась юному самураю очень несчастной: маленький клочочек зелени среди унылой серости весенней распутицы. Самурай взял лягушку и отнес к себе домой. Он сделал ей домик из коробочки для бенто; устелил его внутри мягкой шелковой тканью своего пояса и посадил лягушку в эту достойную даймё обитель. Лягушка пыталась выбраться из коробочки, но самурай ласково заговорил с ней, рассказывая, что ей незачем стыдиться и этот маленький дворец он построил для нее. Лягушка смирилась и села в коробочке, не пытаясь больше выбраться из нее.

Самурай старался осчастливить лягушку, как мог, он кормил ее яствами со своего стола, поил лучшим саке и на ночь играл ей на сямисэне. Но вскоре он заметил, что лягушка с каждым днем становится все грустнее и все слабее.

Тогда самурай отправился к отшельнику-бодхисатве, жившему в роще недалеко от его замка. Он рассказал мудрому старцу все, что сделал для лягушки, и спросил совета, что же еще ему сделать, чтобы лягушка стала счастливой.

– Ты правда хочешь сделать счастливой эту лягушку? – спросил тот, кто подобен просветленному Будде. – Тогда отнеси ее на берег той лужи, где взял ее, посади посреди грязи и уходи.

– Но, просветленный! – воскликнул самурай. – Видел бы ты это жуткое место! Оно полно грязи, сырости и нездоровых миазмов. Разве может там хоть кто-нибудь быть счастливым?

И мудрый бодхисатва ответил:

– Счастье у каждого разное. Кто-то счастлив во дворце, в шелках, а кто-то – на берегу грязной лужи. Ведь ты, живущий в замке на берегу Кисо, носящий два меча, сильный, как тигр, и молодой, как заря, пришел за советом ко мне, живущему в хижине посреди бамбуковой рощи, одетому в рубище хилому старику, разве нет?

Устыдился тогда юный самурай и, закрыв лицо руками, ушел в свой замок. Там он взял свою коробочку для бенто, в которой, почти без сил, лежала его лягушка, и поспешил к берегу Кисо.

В долине еще стояла грязная, затхлая вода. Самурай опустил коробочку на влажную землю у лужи и стал смотреть. Едва лягушка почуяла запах гнилой воды и тины, она выбралась из уютного плена, заквакала и, с каждым мгновением оживая, поскакала к луже. Она нырнула в неглубокую грязную воду и скрылась из вида самурая навсегда.

Спиридонов похлопал себя по бокам, затем, сплюнув, запустил руку в рукав и достал пачку папирос, которую, кстати, с утра не извлекал оттуда.

– Фудзиюки-сама, – сказал он, заламывая козью ногу, – я не юный самурай и понимаю, что вы хотели сказать своей притчей. Не понимаю только зачем. Может быть, вы объясните бака-гайцзыну, к чему этот пример устного народного творчества вашего народа?

– Просто хочу вас предупредить, – спокойно отвечал ему Фудзиюки, – что, если вам захочется заняться спасением лягушек из болота, не стоит этого делать: вы погубите лягушку и сами станете несчастным.

Спиридонов остановился. Фудзиюки остановился тоже, словно они заранее договорились о таком привале.

– Вот что, Фудзиюки-сама, – проговорил Спиридонов. – Вы можете указывать мне, когда есть, спать, тренироваться, даже трахаться, но не думайте, что можете распоряжаться моим сердцем!

– Разве я похож на Акэбоно-сан, чтобы надеяться на власть над сердцем достойного Викторо-сан? – лукаво прищурившись, улыбнулся учитель. – Нет-нет, я и не думал на это претендовать. Я лишь, как и все добрые советчики, пытаюсь удержать вас от тех ошибок, которые делал сам. Поверьте мне, Викторо-сан, в деле спасения лягушек из их естественной среды обитания я могу дать вам фору, как говорили в Сорбонне.

Спиридонов набычился:

– Уж не меня ли вы имеете в виду?

– Разве вы похожи на лягушку? – улыбался Фудзиюки. – Скорее уж на тигра.

– Почему на тигра? – Спиридонов в удивлении приподнял брови.

– Отчасти потому, что один из двух иероглифов, которыми записывается ваше имя на японском, – это тора, тигр то есть. А отчасти потому, что у вас это на лбу написано…

Фудзиюки наморщил лоб и сказал задумчиво:

– На лбу… а может, на спине… хм… забавно, правда?

И, развернувшись, быстро пошел по направлению к лагерю, а сбитый с толку Спиридонов следовал за ним.

Глава 6. Лягушка и тигр

В наше время не быть патриотом с точки зрения общества вполне допустимо, а не так давно и вовсе было модно. К счастью, теперь эта тенденция сменилась на ровно противоположную, но даже сейчас многие любят Родину только потому, что «таков тренд». Но если капризная мода, не дай бог, опять поменяется – эти легковесные люди вновь начнут хулить все русское и расхваливать страны, в которых или вовсе не были, или, по крайней мере, не жили. Потому нашему современнику трудно представить, как целые поколения настолько искренне любили свою страну, что не ждали от нее плюшек и преференций, а наоборот, сами готовы были, выражаясь языком тогдашних поэтов, сложить головы на алтарь Отечества. Эти слова кажутся нам пафосными и высокопарными, но для наших дедов они были самой жизнью…

И эта жизнь, кажется, была куда полнокровнее и интереснее того суетливого мельтешения, в котором наши «искушенные жизнью» диванные циники живут теперь. И главное, если бы их покорное следование моде приносило бы им хоть толику того счастья, какое испытывали те «идеалисты», над кем посмеивается наш современник! Но нет – не имея ничего ни в душе, ни в кармане, мы считаем себя свободнее, умнее и, конечно, счастливее наших глупых и неотесанных предков.

Виктор Афанасьевич, как и многие его современники, несомненно, был патриотом; он просто не мог не быть им как по воспитанию, так и по свойствам своей натуры. Он болезненно переживал все то плохое, что случалось с его страной, и ее беды причиняли ему боль. В те годы искренних людей было намного больше как среди тех, кто хранил устои Державы, так и среди стремившихся эти устои расшатать. Разумеется, и в те времена случались, и нередко, люди корыстливые и беспринципные, и были они как среди столпов державности, так и среди сотрясателей устоев. Но очень многие примыкали к тому или иному лагерю, так сказать, по зову сердца, и Спиридонов был как раз из таких.

Для патриота вражеский плен – очень тяжелое, почти невыносимое испытание. Тяжела разлука с Родиной, тяжел позор собственной капитуляции (даже тогда, когда, как в случае Спиридонова, никакой капитуляции не было), невыносима сама мысль о том, что родная страна сражается, а ты не в силах никак ей помочь…

Все это могло бы довести Спиридонова до отчаянья, до состояния, в котором он мог бы помешаться рассудком или совершить что-то безумное. Он несколько раз был на грани этого, но так и не пересек эту грань, и его спасительной нитью Ариадны, сохранившей его от отчаянья и безумия, стало дзюудзюцу.

Удивительно, но именно в плену, среди чужих людей, среди врагов, Виктор Афанасьевич обрел самое важное в жизни. Здесь, в чужом для него мире, он нашел свой. Порой ему казалось, что он всегда занимался дзюудзюцу; сама философия этой борьбы, построенная на использовании силы противника против самого противника, была невероятно ему близка. А главное, в рамках этой философии все становилось ясным, понятным и простым, туго спутанный клубок жизненных проблем выстраивался стройной системой причинно-следственных связей.

А еще он нашел Акэбоно. Спиридонов долго не мог понять, почему маленькая японка так запала ему в душу, но после того дня, что они с Фудзиюки провели в Талиенване, он постоянно о ней вспоминал. Воспоминания приносили и радость, и боль. Ему хотелось защитить Акэбоно, увезти ее подальше от Талиенваня, борделя, войны… собственно, дальше этого в своих размышлениях он не заходил, поскольку понимал, что в сложившихся условиях он не может ничего сделать для Акэбоно. Он был пленным, и, пусть бы решился бежать, пройти сотни верст, отделяющих его от армии Куропаткина, было затруднительно даже для него. О том, чтобы проделать этот путь с хрупкой Акэбоно, не могло быть и речи.

«Вот закончится война…» – начинал было думать он, но сразу отмахивался от подобных мыслей. Войне не было видно конца и краю. Мукден ничего не решил, только больше раздраконил японцев. Оставалось уповать лишь на эскадру Рожественского, медленно плетущуюся вокруг огромной Евразии…

* * *

Через неделю после посещения Талиенваня вечером после тренировки Фудзиюки сидел на татами, а Спиридонов устроился напротив него, пытаясь сидеть так же непринужденно, как учитель, хотя в тот день ему давалось это еще тяжелее, чем обычно.

– Итак, что я могу сказать? – говорил Фудзиюки. – В активе у нас то, что все мои попытки бросков сегодня вам удалось парировать, даже те, к которым вы были не готовы. Это хорошо. Более чем я ожидал.

Спиридонов молча слушал.

– Что у нас в пассиве? – продолжал Фудзиюки. – Растяжение кисти и плеча правой руки – раз; вывих лодыжки… ну, это так, мелочи. Но вы расшибли себе коленный сустав, и вскоре он о себе заявит.

– Уже начинает, – поморщился Спиридонов.

– Поверьте, это лишь предвкушение, – мило улыбнулся Фудзиюки. – Настоящую боль вы почувствуете только завтра. Об ушибах я умолчу, это мелочи… в общем, я прихожу к выводу, что немного любовной магии вам будет как нельзя кстати.

– Мы пойдем в Талиенвань? – оживился Спиридонов.

– Вы пойдете, – кивнул Фудзиюки. – У меня в госпитале много дел.

– Да кто ж меня выпустит, – покачал головой Спиридонов. – Я же военнопленный.

– Ну, вы все-таки недооцениваете старого Фудзиюки, – улыбнулся учитель. – И выпустят, и впустят. Я тут подумал… Вам неплохо будет бывать в городе иногда, когда случится оказия. Надеюсь, вы ничего не имеете против. Или вам непременно нужен занудливый спутник вроде меня? Мне показалось, мои нравоучения вам не пришлись по душе, особенно после упражнений Акэбоно в области каллиграфии, и не только.

– И вы не боитесь, что я убегу? – Спиридонов старательно игнорировал тонкие насмешки учителя.

– Куда, к Куропаткину? До него много ри, я по карте смотрел, почти как от Москвы до вашей Вятки.

– Не так уж и далеко, – вздохнул Спиридонов. – У нас говорят, бешеной собаке семь верст не крюк.

– Некоторые ваши поговорки довольно грубые, – заключил Фудзиюки. – Зато точные. Только здесь не Россия, а Мансю[22], не забывайте. И потом, – он хитро ему подмигнул, – вы еще и сотой доли не знаете из мягкого искусства. Не верю я в то, что вы бросите все просто по желанию, как у вас говорят, левой подмышки.

– Пятки… – машинально поправил его Спиридонов, думая о том, что он, черт возьми, прав. Две вещи держали его крепче, чем любая цепь, – уроки Фудзиюки и Акэбоно. – Ладно, если я сбегу, то подведу вас, а этого мне б не хотелось. Вот только примут ли меня там, без вас-то?

Он не стал уточнять, где это – «там». Фудзиюки и так понимал.

– Повторю, вы меня недооцениваете, – сказал Фудзиюки. – И себя тоже. Акэбоно уж раз пять о вас справлялась, хоть и прошло всего-то семь дней.

Он тяжко вдохнул, словно какая-то мысль ему не давала покоя. Спиридонов не обратил на его вздох ровно никакого внимания: его сердце ёкнуло, когда он услышал об Акэбоно. Но вслух сказал другое:

– Полноте, Фудзиюки-сама, зачем я ей?

– Во-первых, когда вы перестанете меня величать Фудзиюки-сама? – спросил учитель. – Мы с вами породнились на белом квадрате, между нами все по-простому. Во-вторых…

Он глянул Спиридонову прямо в глаза:

– Друг мой, а почему вы думаете, что вы неинтересны Акэбоно-сан?

– Да кто я? – с надрывом спросил Спиридонов. – Несчастный узник, не имеющий ничего. Я словно тень среди живущих…

– Забвен бых яко мертв от сердца, бых яко сосуд погублен[23], – улыбнулся Фудзиюки. – Но инь сменяет ян, чтобы его сменил инь. Вот Иосиф, прекраснейший среди братьев, – ян, но они продали его в рабство – инь, но он стал советником фараона – ян, но его оклеветали и бросили в темницу – инь…

– Вы читаете Библию? – изумился Спиридонов.

– Я люблю читать, – подтвердил Фудзиюки. – А вы? Вы читали Библию?

– По Закону Божьему у меня было «хорошо», – пожал плечами Спиридонов.

– Да, вы, люди Запада, называете нас коварными и лицемерными, – ответил Фудзиюки, – но сами на прямой вопрос не можете дать простой ответ. Скрываете его вуалью ничего не значащих слов.

– Читал, – без обиняков ответил Спиридонов. – Давненько, правда.

– А знаете, в чем разница между вами и Иосифом? – спросил Фудзиюки.

– Обо мне в Библии нет ни слова? – предположил Спиридонов.

– Ошибаетесь. Вся Библия – про вас, от первой до самой последней буквы.

Спиридонов вздохнул:

– Все это очень интересно, конечно, но все-таки, кажется, это вы уходите от прямого ответа. Что я могу дать Акэбоно?

– Не просто можете. Уже дали. Даже больше, чем нужно. Слишком больше.

– Да что я мог ей дать?! Простите, Фудзиюки, вы мудрый человек и мой учитель, но, мне кажется, сейчас вы отрываетесь от реальности. У меня нет ничего, у меня нет даже определенного будущего. Если, скажем, Рожественский разобьет Того или Куропаткин наконец решится на генеральное сражение и победит, меня, скорее всего, просто расстреляют, разве нет?

– Я бы и хотел это отрицать, – спокойно согласился с ним Фудзиюки, – но не могу. Мы учились науке воевать в современной войне у плохих учителей; у тех, кто, едва не проиграв слабейшему противнику, победил лишь путем взятия заложников и массовых казней мирного населения.[24] Ученик не может быть благороднее учителя…

Потому-то меня и поражает ваше мужество: я не сомневался в том, что вы знаете, на что идете, оставаясь в плену. Теперь я в этом убедился. Скажу лишь, что при такой угрозе, как казнь, я сам помогу вам бежать, и не думайте меня отговаривать от этого, не то задам вам такую трепку, что эта неделя вам покажется спокойной, как объятия Акэбоно-сан…

Он помолчал.

– Так вот, об Акэбоно, – вновь заговорил он. – Викторо-сан, вы думаете, что дать можно только то, что видит глаз, то, что осязает рука? Нет, и более того – то, что можно увидеть, то, что доступно для осязания, не приносит счастья, поскольку и само счастье нельзя ни увидеть, ни потрогать руками. Что вы дали Акэбоно, я вам не скажу, скажу лишь одно: в том ян, что вы даете ей, есть капля инь, потому я и пытался остановить вас. Знаете, на Западе говорят, что учение Будды – это учение пассивности. Это не так. Но лучше не делать ничего, чем делать что-то, пусть и доброе, но приносящее зло. Так учил Будда, но я не знаю, прав ли он…

Фудзиюки встал и подошел к стене, где висел символ инь-ян, и провел сухим, но таким сильным пальцем сначала по черной, потом по белой части знака.

– Делая что-то, мы можем причинить зло, но воздерживаясь от чего-то, мы тоже можем причинить зло, в этом правда, правда страшная, но единственная. Я не знаю ответа. Возможно, он в том, что сегодня Акэбоно-сан счастлива, ожидая вас. Возможно, в том, что, когда вы расстанетесь, под небом Нихон не будет никого несчастнее, чем бедная Акэбоно.

Спиридонов решительно поднялся на ноги, проигнорировав вспышку острой боли, пронзившей его от колена почти до паха.

– Фудзиюки-сама, – сказал он почти зло. – Вы всегда и во всем оказываетесь правы, но скажите честно: вам самому никогда не хотелось ошибиться? Почему бы на этот раз вам не оказаться неправым? Почему все должно быть плохо, скажите?

– Потому что такова жизнь, – спокойно отвечал Фудзиюки. – Можно забрать лягушку из болота, можно поселить ее в шелковом дворце, но сделать счастливой – так у вас не получится. Когда камушек падает с горы, жди лавину. Потому что в каждой нашей победе…

– …начало нашего поражения, – вздохнул Спиридонов. – Знаю. Слышал. Вы сами сказали – действуя ли, бездействуя, мы все равно можем победить или проиграть, так?

Фудзиюки кивнул.

– Так вот, я предпочитаю действовать, – твердо сказал он. – Хотя бы для того, чтобы потом я мог сказать, что сделал все, что мог, а не плакал о том, что чего-то не сделал. Понимаете?

Фудзиюки молча смотрел на Спиридонова. Спиридонов, в свою очередь, ждал его ответа.

– Сделайте себе посох, – наконец проговорил Фудзиюки. – И выходите из лагеря до рассвета. С вашей ногой вам придется несколько раз останавливаться по дороге, чтобы отдохнуть.

* * *

Акэбоно ждала его внизу. На этот раз не было никакого «парада девиц» – только одна хрупкая фигурка, увитая шелками, скромно стоящая у лестницы, ведущей наверх.

Она подбежала к Спиридонову, когда тот, зайдя в помещение, тяжко привалился к дверному косяку. Дорога выдалась тяжелой, каждый шаг отдавался в колене болью. А потом к боли в колене присоединилась судорога, сводившая ногу, стоило Спиридонову опустить ее на дорогу.

Присев в поклоне, Акэбоно проворно подхватила его под руку и потащила наверх, поддерживая при этом с неожиданной для ее хрупкого тела силой. Но, когда они оказались в ее комнате, Спиридонов, не давая ей опомниться, привлек ее к себе и стал жадно целовать ее лицо, чувствуя привкус рисовой муки на губах. К его удивлению, она не сопротивлялась ничуточки, позволив едва ли не на пороге развязать ее пояс и не удерживая кимоно, немедленно устремившееся вниз. Спиридонов был как во хмелю. Он не мог сказать, сколько продолжалась их любовная схватка. Наконец, обессиленные, они легли рядом, касаясь друг друга телами, не в силах пошевелиться от неги, их охватившей.

– Почему? – спросил он, отдышавшись. – Зачем ты выбрала такой Путь?

– У меня был небольшой выбор, – ответила Акэбоно. Между ними возникла какая-то особенная откровенность, словно они были нагими не только телесно, но и сами их души были обнажены друг перед другом. – Я из бедной семьи, и во мне течет кровь айну, варваров с Востока. По меркам Нихон, я некрасива, и моим уделом было замужество за каким-нибудь таким же бедным крестьянином или рыбаком. Вытапливать жир в провонявшей рыбой лачуге или стоять по щиколотки в грязи на рисовых чеках, пока ноги не станут как колодки; вечно голодать, голодать, даже видя пищу, ведь бедняк – должник своего господина и, пока не выплатит текущий долг, не может взять себе ни рисинки, ни рыбьей чешуйки… Рано состариться и умереть от голода, от холода, от изнуряющей болезни – таков был мой удел.

Такие, как я, ежедневно благодарили богов Нихона за то, что есть дзёсигун. Такие, как я, не могли и надеяться стать юдзё[25], хотя жизнь простой юдзё не назовешь счастьем; но такие, как я, нравились гайцзынам. Это было время раннего Мэйдзи, когда Нихон отказался от изоляции от всего мира и обернулся лицом к тем, кого раньше с таким упорством отвергал. Тогда гайцзыны с их огнедышащими орудиями и кораблями, движущимися силой пара, казались нам богами, и мы во всем угождали им, для того и понадобилась дзёсигун. Та дзёсигун, которая подарила нам надежду, которая маленькую девочку из бедной семьи вознесла до тайю[26], помогла обучиться токо но хиги… и встретить моего господина, – добавила она, смущаясь.

– А скажи, Акэбоно… – осторожно спросил Спиридонов, – тебе никогда не хотелось бросить все это?

– Чтобы вернуться на рисовые чеки? – быстро отреагировала девушка с удивлением.

– Нет, – пояснил он, – чтобы стать счастливой.

– Я счастлива, – ответила Акэбоно. – Я счастлива рядом с тобой, мой господин. Когда ты покинешь меня, я буду вспоминать это и вновь переживать счастливые часы, проведенные с тобой.

– Почему ты считаешь, что я тебя покину? – возмутился Спиридонов.

– Потому что за весной приходит лето, – просто ответила Акэбоно, – за летом следует осень, а ее сменяет зима. Мужчины приходят к юдзё, дарят ей счастье или боль – и уходят. Так бывает всегда.

– А если я не хочу? – упрямо спросил Спиридонов.

– У рассвета не спрашивают, хочет ли он смениться закатом, – ответила Акэбоно. – У юности не спрашивают, хочет ли она стать старостью. И никто не спрашивает у жизни, нравится ли ей, что ей на смену приходит ее бледная сестра. Не нам выбирать.

– Ну уж нет, – возразил Спиридонов, вставая, – я так не привык! Наоборот, я…

Он охнул, в глазах потемнело от боли, пронзившей его от колена до копчика, и он неожиданно для себя плюхнулся на пол.

– Мой господин был нетерпелив, – сказала Акэбоно, привстав на локте и касаясь его больной коленки обнаженной грудью, – он не позволил глупой юдзё проявить свое невеликое мастерство по врачеванию. Возможно, сейчас, после того как мой господин утолил свою страсть, он позволит ей сделать это?

– Делай что хочешь, – отмахнулся Спиридонов. – Акэбоно, мне кажется, ты просто хочешь от меня избавиться, вот и говоришь такие страшные вещи. Почему? Я не нравлюсь тебе?

Акэбоно, отвернувшаяся к своему поставцу, тут же обернулась к Спиридонову. В ее настроении произошла разительная перемена, словно он сделал что-то совершенно ужасное. Словно ударил ее.

– Зачем вы так говорите, мой господин? – жалобно вопросила она. – Разве я плохо служила вам? Разве вы не были довольны мною в любви? За что вы так со мной?

– А что я могу думать? – отвечал он, обескураженный ее реакцией. – Ты говоришь, что не хочешь быть со мной…

– Я не могла не то что сказать это, – перебила его Акэбоно, – я и подумать такого не могла, иначе меня вывернуло бы наизнанку. Как цветок ждет рассвета, жду я прихода моего господина, как сакура жаждет весны, чтобы расцвести, так я жажду объятий моего господина!

– Тогда зачем же… – каждое слово Акэбоно все больше сбивало Спиридонова с толку. Он видел, что она говорит абсолютно искренне. – Почему… я не понимаю.

Пока он это говорил, Акэбоно успела все-таки достать из поставца свою амуницию – плошечки, палочки, горячее полотенце – и уже размешивала в мисочке какое-то снадобье.

– Я говорю так не потому, что не хочу, – тихо заговорила она. – Будь моя воля, я жила бы и умерла на груди моего господина. Но ветры судеб неподвластны воле смертных. Придет и час нашей разлуки, и я не хочу, чтобы в час этот мой господин был печален. Достаточно одного разбитого сердца, ваше сердце слишком велико, чтобы разбиться…

Неожиданно она совсем не по-японски вскинула головку, словно решившись на что-то:

– Я отдала вам свой пояс, мой господин. Отдала бы вам и больше – все, что есть у меня. Я открою вам тайну токо но хиги. В любви мужчина ведущий, женщина – ведомая. Это значит, что мужчина в любви отдает, женщина принимает. Я старше вас на десять лет или больше. Вам трудно поверить в это – я выгляжу намного моложе своих лет. Это потому, что владеющие токо но хиги взимают плату за те наслаждения, что дарят. Они берут у мужчин их ци, их жизненную силу и вливают в себя, сохраняя молодость. Я видела старух, выглядящих моложе, чем я сейчас в мои годы. Эти женщины принимали по двадцать-тридцать мужчин за раз и черпали их ци, потому не старели. И я раньше брала ци других мужчин – ради своей молодости.

Лишь у одного мужчины я не брала его жизненную силу, наоборот – отдавала ему свою. Я отдала бы ему и большее, все, что имею. Я бы хотела жить в его сердце, течь по его сосудам, как кровь, быть его жизнью, его наслаждением – и это вы, мой господин. Я не властна над собой, но все, что смогу, я отдам вам, Викторо-сан, мой тигр, идущий к источникам вод…

Спиридонов был оглушен – ее словами и тем, как она говорила это. Покорная и сильная, решительная и готовая принять любую судьбу – такой Акэбоно он не знал, но казалось – знал ее только такой.

– И если я позову вас с собой, вы пойдете? – спросил он с надеждой. И его надежда сбылась.

– Я пойду за вами куда угодно, – отвечала она. – Я ужасно боюсь грозы, но с вами я готова шагать между молний, среди грозовых раскатов. Жить с вами и умереть для вас.

* * *

После второго визита в Талиенвань у Спиридонова наступил какой-то душевный подъем. Ему все давалось легче, чем раньше, и он несколько раз поразил невозмутимого Фудзиюки тем, как быстро усваивал то, что тот ему преподавал. У Фудзиюки прежде были ученики, но Спиридонов на их фоне казался чистой воды бриллиантом среди грубых камней. Вскоре его учитель с искренней радостью признал, что ученик делает невероятные успехи.

А Спиридонов не видел особых успехов, наоборот; чем дальше он продвигался в изучении дзюудзюцу, тем острее понимал, сколь многое ему еще предстоит узнать и сколь многому предстоит научиться. Он поставил себе целью добиться совершенства в дзюудзюцу и сам для себя был строжайшим критиком.

Фудзиюки выхлопотал для него постоянный пропуск за пределы госпиталя, и с тех пор Спиридонов стал бывать в Талиенване так часто, как получалось. Получалось у него приблизительно раз в неделю. По какому-то негласному соглашению они с Акэбоно больше никогда не разговаривали ни о чем столь серьезном, как в тот памятный день.

Однажды Акэбоно встретила его в особенно приподнятом настроении. Причин того Спиридонов сразу не понял и, кажется, удивил этим Акэбоно и немного обидел. Зайдя в ее комнату, он хотел было с порога наброситься на нее, как это вошло у него в привычку, но Акэбоно со смехом отстранила его:

– Не торопитесь, Викторо-сан, не спешите.

– Почему это? – в нетерпении притормозил он.

– Потому что вы невнимательны, – ответила Акэбоно. – Вы хотели развязать мой пояс?

– Разумеется…

Акэбоно мгновенно повернулась к нему спиной.

– Тогда развяжите, – и он с удивлением заметил, что пояс на ее тонкой талии завязан сзади.

– Новая мода? – спросил он, распуская пояс и невольно нагибая Акэбоно вперед – так оказалось даже удобнее.

– Да, новая, и двенадцати сотен лет ей нет, – засмеялась Акэбоно. Что такое мода, она знала частью из прошлого общения с европейцами, частью от Спиридонова, которого и просила объяснить, почему в Европе женщины наряжаются всегда по-разному. – Ну что же вы медлите? – Полуобернувшись к нему, она едва не касалась маленькой грудкой пола. И он не стал медлить…

– И все-таки что означает этот твой бант в неположенном месте? – спросил он, когда они отдыхали после продолжительной, но отнюдь не изнуряющей страсти.

– У юдзё пояс завязывается спереди для того, чтобы каждый приходящий мужчина мог развязать его, – пояснила она. – Если же пояс завязан сзади, развязать его не может ни посторонний мужчина, ни сама женщина, а лишь тот, кому этот пояс принадлежит. А я отдала его вам.

Спиридонов воззрился на нее с недоумением. Акэбоно вздохнула:

– Всему наступает конец. За цветением весны, после лета, наступает осень. Больше никто, кроме вас, не развяжет этого пояса. Теперь я быстро постарею и стану вам неприятной.

Спиридонов (который, признаться, несмотря на заверения Фудзиюки, считавшего, что все эти басни про ци – действительно серьезно, ни на минуту в эту чушь не верил) поспешил ее успокоить:

– Акэбоно, какой бы вы ни были, я всегда буду с вами, пока…

Он хотел добавить «пока смерть не разлучит нас», но передумал и решительно тряхнул головой:

– Никаких «пока». Просто всегда.

– Il n’y a pas «toujours», – возразила Акэбоно, совсем по-европейски прильнув к нему. – Tu sais que ta vie с’est la mienne aussi.[27]

Спиридонов кивнул. Пусть так. Хорошо, пусть они будут вместе до тех пор, пока это возможно. Уж он-то постарается, чтобы это продлилось как можно дольше.

Он лишь спросил, почему так, что произошло, ведь раньше она не делала ничего подобного. Оказалось, что этому поспособствовал Фудзиюки. Не далее чем вчера он пришел к ней с одной из кабуро[28] их публичного дома и, отвернувшись, велел девушке перепоясать Акэбоно. На ее вопрос «почему вы это делаете?» учитель ответил нечто невразумительное. Он сказал, что раз уж лягушку решили переселить во дворец, то, по крайней мере, следует сделать это так, чтобы лягушка как можно меньше страдала.

– Мы думали, но не могли понять эту мудрость, – призналась Акэбоно.

– Зато я, кажется, понимаю… – Спиридонов потер подбородок. До этого он брился не особенно острым ножом и не мог добиться нужной гладкости, всегда оставаясь недовольным. Но недавно он приобрел на рынке в Талиенване настоящую опасную бритву и теперь наслаждался гладкостью кожи лица. – Но почему вы послушались Фудзиюки? Разве он здесь хозяин?

– Что вы, господин, – смущенно захихикала Акэбоно. – Фудзиюки-сама – босатсу[29], святой человек, ему не может принадлежать бордель. А слушаем мы его как раз поэтому.

– Потому что ему не может принадлежать бордель? – Спиридонов был всерьез озадачен.

– Потому что он – босатсу, – поправила Акэбоно. – Его слово – это слово божества. А еще у него большое сердце, такое же, как и у вас, мой тигр.

* * *

Когда он рассказал Фудзиюки, как его воспринимают в борделе, тот искренне рассмеялся:

– Ну какой из меня босатсу? Я совершенно мирской человек, мое просветление – это белый квадрат татами, не больше. Но лучше быть босатсу в борделе, чем буракумином[30] в Эдо.

Все попытки поблагодарить его Фудзиюки отверг:

– Вы благодарите меня за то, что я делаю глупость и потакаю вам в вашей глупости. Мы с вами, Викторо-сан, два дурака, желающие посадить в сумку Рейдена[31]. Вы не знаете этой легенды, и хорошо: все это для них закончилось очень печально.

– Если вы считаете это глупостью, то почему помогаете мне?

Фудзиюки пожал плечами:

– Наверное, потому, что я такой же, как вы, дурак. Если не хуже.

Работы в госпитале было мало; Порт-Артур пал, на севере активных действий не было, и у Спиридонова с Фудзиюки было много времени, чтобы заниматься и дзюудзюцу, и японским. Они много беседовали. Конечно, Спиридонов хотел побольше узнать о Японии. Эта страна и ее народ вызывали у него живейший интерес и, с недавних пор, симпатию, даром что Россия и непосредственно Спиридонов находились с ней в состоянии войны. Как ни странно, Фудзиюки не менее живо интересовался Россией.

– Я почти не знаком с вашей страной, Викторо-сан, – говорил он. – Некогда я полагал, что вы ничем не отличаетесь от других европейцев, и лишь недавно стал понимать, что это не так. Глядя с земли, мы видим луну и солнце. Что мы можем о них сказать? Древние называли их дневным и ночным светилом, то есть приписывали им схожую природу, но наука говорит, что солнце – это шар раскаленного, не перестающего пылать газа, тогда как луна – кусок льда или промерзшего насквозь камня. Так и вы с другими европейскими народами: вы с ними похожи, но вы совершенно разные.

– Не уверен, – возражал Спиридонов. – Мне кажется, между людьми вообще куда больше общего, чем считается. Я смотрю на ваших солдат: они едят и пьют, как наши. Не так давно я видел, как двое играли на щелбаны, будто рязанские новобранцы. Они такие же сбежавшие от нищеты крестьяне. Среди них есть неотесанные мужланы, а есть те, кто на поле врагу перевязывал раны. Человеческая природа везде одна и та же… во всяком случае, между нашими народами разница чисто… хм, внешняя, наверно. Научи вашего крестьянина сеять пшеницу вместо риса – и его от нашего можно будет отличить только по внешности.

– Отчасти вы правы, – улыбался доктор. – Между людьми разницы немного, а вот между народами она есть. Потому и говорим мы на разных языках, и делим всех, как вы сами, на «своих» и «чужих». Незадолго до войны я увлекся было эсперанто…

– Это еще что за зверь? Не слыхал.

– Язык с претензией на международность. Его придумал некий окулист из Варшавы. Я читал его книгу, во французском переводе. В восторженном предисловии некий мсье, увы, запамятовал его фамилию, говорит, что этот язык наконец-то объединит народы Европы в единую семью, положит конец войнам…

– Язык, придуманный польским окулистом? – Спиридонов не выдержал и хохотнул. – Да скорее мотылек крыльями потушит горящую избу.

– Какой красивый образ, – отметил Фудзиюки, – сами придумали?

– Народ придумал, – пожал плечами Спиридонов. – У нас в Вятке такая пословица.

– Вот! – торжественно провозгласил Фудзиюки. – Сами говорите: придумал народ. Есть нечто, что нас объединяет. Что отличает нас от других, похожих на нас. В эсперанто нет пословиц и в принципе быть не может. Потому мечта этого мсье несбыточная. И потому ваше стремление защищать свою землю за тысячу ри от дома мне близко и понятно.

– И что вас так заинтересовало в моем народе? – спросил Спиридонов.

Фудзиюки достал из рукава кусок рисовой бумаги и промокнул со лба пот.

– Я работал с вашими пленными солдатами, – пустился он в объяснения. – Осматривал их, кого надо, того лечил. Вы правы, и наши народы очень похожи, и другой самурай сказал бы, что японский крестьянин ничем не отличается от русского, но это не так. Есть одно отличие, и не только у крестьян: наши самураи тем же отличаются от ваших дворян. Когда битва проиграна, когда наступает время позора и горечи, японец берет кусунгобу[32] или принимает яд. Русский не менее тяжело переживает все это, но нечто внутри него удерживает его от подобного шага. Вас можно раздавить и расплющить, но невозможно сломать, и еще…

Он прищурился и внимательно посмотрел на Спиридонова. Потом улыбнулся.

– Да курите, курите… Но идемте тогда на воздух.

Виктор Афанасьевич, которому действительно чертовски хотелось курить, тут же достал из рукава кимоно полупустую пачку и щелчком выдвинул оттуда папиросу. Прикуривал он на ходу.

– …говорил я и с вашими… не знаю, пригодно ли тут это слово, le libertaire.

– Мы называем их нигилистами, – кивнул Спиридонов, выпустив дым в сторону. – В Артуре я их не встречал, а вот на родине доводилось. Неприятный народец.

– Они везде одинаковы, – ответил Фудзиюки. – В лучшем случае это эмансипированные великовозрастные подростки…

– Недоросли, – улыбнулся Спиридонов. – А в худшем?

– В худшем – люди, напрочь потерявшие совесть, – жестко сказал Фудзиюки. – То есть и не люди вовсе, совесть – необходимое качество любого человека. Так вот, даже ваши нигилисты отличаются от европейских. Они могут сколько угодно трещать о «ретроградах и казнокрадах», о прогнивших властях и порочной системе, но, в отличие от тех же европейцев, при этом все равно по-своему любят свою Родину и свой народ.

– Ну, далеко не все, – не согласился с ним Спиридонов. – Есть и такие, что вашему императору поздравительные адреса посылают и желают победы над Россией…

Он остановился и стряхнул пепел в траву.

– Но таких и правда немного. А как выглядит японский анархист?

Фудзиюки поморщился:

– Совершеннейший моральный вырожденец. Меня пугает то, что общество нормально к ним относится. С некой иронией, как к цирковым паяцам. А ведь у вас они, говорят, какого-то царя убили…

– Было дело, – подтвердил Спиридонов. – Ну что ж, Фудзиюки-сама, тогда, как война закончится, поезжайте ко мне в гости. У вас будет возможность получше узнать русский народ, а у меня – еще больше у вас поучиться.

Фудзиюки вздохнул:

– Сколько еще раз мне просить вас не называть меня так, Викторо-сан? Семьдесят раз по семь, как учил ваш Бог?

– У меня это непроизвольно получается. – Виктор Афанасьевич докурил и смял в пальцах картонную гильзу. – Поскорей бы война закончилась, что ли…

Глава 7. Первый урок

Он не заметил, как заснул. Сон его был продолжением воспоминаний. Спиридонову снилась большая белая фанза под крышей из рисовой соломы. Свет лился сквозь бойницы-окна меж крышей и стенами, но, хоть окна и были узкими, в помещении было всегда светло. До войны эта фанза была гумном, потом в ней разместили японских солдат, потом – пленных. Сейчас фанза вновь пустовала, лишь в центре просторного помещения был белый квадрат татами да одну из стен украшал простой, но наполненный глубоким смыслом древний символ…

– Иногда мне кажется, что для Японии было бы лучше, если бы это вы разбили нас, – сказал Фудзиюки, глядя в глаза ученику.

– Почему? – удивился тот. – Только не говорите мне, Фудзиюки-сама, что поражение лучше победы!

– Я просил вас, сударь, не называть меня так, – ответил его наставник строго, затем смягчился: – Победы и поражения должны приходить в свое время. Сейчас для Японии не время для побед, да и для России не время для поражений. Теперь мой народ возгордится, возгордятся те, кто спит и видит возвращение к эпохе Сэнгоку Дзидай, те, кому хотелось бы пересмотреть итоги Войны Босин. Те, кто свел все итоги преобразований Мэйдзи на нет.

– Но, учитель, вы говорили… – начал было Виктор… и тут же, сам не понимая как, оказался на полу – захват, бросок, с такой легкостью, словно он, двадцатитрехлетний поручик, некогда бывший украшением Кремлевского батальона, был легче пуха. – Вот незадача, и как вы все успеваете?

Подходил Никола Вешний; где-то на востоке вторая тихоокеанская эскадра восьмиузловым ходом приближалась к островам Тсушима, но ни один из тысяч матросов еще не знал, что эта дорога ведет на эшафот. Спиридонов говорил с Фудзиюки откровенно, но темы все еще не оконченной войны они не касались. У них хватало тем для разговора – почти два месяца Спиридонов был учеником Токицукадзэ, и за это непродолжительное время научился очень многому.

И не только самообороне. Фудзиюки давал ему много большее, он делился с ним своим мировоззрением, необычным даже для японца. Сын Нихона, учившийся в европейской Сорбонне, он знал жизнь Востока и Запада, но не так, как многие другие. Фудзиюки с ранней юности искал, он искал нечто неуловимое – искал учение, способное сделать человека счастливым. Не тем обывательским счастьем, которое заключается в лени, комфорте и набитом брюхе, не оглушенным счастьем алкоголика или опийного курильщика, не мимолетным счастьем порока. Он искал счастье для души. Когда-то, по его словам, на короткое мгновение его душа стала «как птица» – он чувствовал, что способен подняться высоко ввысь и увидеть всю землю, от края до края.

Это был день, когда он под руководством своего учителя Рюси Катагири получил свой первый дан в дзюудзюцу, и именно эту науку он передавал сейчас Виктору Афанасьевичу Спиридонову вместе со своей мудростью. Но мудрость Фудзиюки, по его собственному мнению, была несовершенна: он хотел стать просветленным, как некогда Сиддхартха Гаутама, но не мог достигнуть этого. Нигде – ни на Востоке, ни тем более на Западе, не нашел он той свободы, какую испытал один-единственный раз в жизни.

Некогда юный Фудзиюки был близким другом Дзигоро Кано, основателя школы Кодокан. Их дружба началась в Токийском университете; вместе они стали заниматься дзюудзюцу, вместе получили свой первый дан. Фудзиюки даже некоторое время был одним из преподавателей основанной Дзигоро Кано школы Кодокан, но потом пути их разошлись. Кано все больше скатывался к идее исключительности японского народа, его культуры и все больше разделял идею возвращения к «истокам», но на новом уровне.

– Теперь Япония стала сильнее, – говорил он. – Вот-вот наступит час показать наши интересы и говорить с гайцзынами на их языке – языке начиненных шимозой снарядов.

Тогда, в пику ему, Фудзиюки уехал на Запад и поступил в Сорбонну. Точнее, сделал он это по двум причинам: в знак несогласия с другом и по каким-то сугубо личным обстоятельствам, рассказывать о которых Спиридонову он не стал.

Фудзиюки оставил Кодокан более десяти лет назад, рассорившись с Дзигоро Кано. В этой ссоре он винил себя, но у Спиридонова сложилось впечатление, что в ссоре больше виноват Кано. Фудзиюки никогда ни в чем не обвинял своего друга, но из его рассказов у Спиридонова сложился образ человека жестокого, нетерпимого к критике, не признающего никаких новшеств. Он ловил себя на мысли, что рад, что его учителем стал Фудзиюки, а не Кано.

Так что до Спиридонова у Фудзиюки уже были ученики; некоторые из них сами уже преподавали в школе Дзигоро Кано, но Фудзиюки был недоволен, не ими, а собой. Он не видел в своих учениках той полноты восприятия дзюудзюцу, какую искал сам, но не их, а себя винил за это.

– Если твой ученик чего-то не умеет, ты, учитель, в этом виноват в большей мере, чем он, – говорил Фудзиюки, и Спиридонов, хоть и не соглашался с ним на словах, прекрасно понимал, о чем он говорит. Нет, в своих неудачах Виктор Афанасьевич не винил Фудзиюки, в них он укорял лишь себя, свое собственное несовершенство. Их с Фудзиюки недовольство собой, их стремление найти совершеннейшее и лучшее органично слились, и его учитель, сам того не ведая, нашел то, что ему было необходимо.

Пути совершенствования всегда лежат через недовольство собой. Человек, который полагает, что достиг чего-то, на самом деле не достиг ничего. В этом мире мы странники, и цель, к которой мы идем, далека. Чтобы дойти до нее, надо идти всю жизнь, и это путешествие и есть настоящее счастье. Как мало тех, кто понимает это! Но здесь, на квантунской земле, встретились две родственные души…

После ссоры с другом Фудзиюки не учил никого до тех пор, пока не стал учить Спиридонова. Он занялся его обучением потому, что увидел, сколь тот нуждается в этом. За внешним спокойствием поручика крылась поистине бездна, бездна разочарования, бездна крушения жизненных идеалов. Точнее, сам Виктор Афанасьевич считал, что его мировоззрение потерпело крах; Фудзиюки его в этом разубедил. По его мнению, корабль Спиридонова хоть и налетел на риф, но пока не пошел ко дну, и спасти его возможно. Для этого надо лишь понять несколько простых истин…

А потому согласился учить его и начал с того, что повесил на стену пустующего гумна непонятный знак в виде двух капель и стал объяснять.

* * *

– Всегда надо держать все под контролем, – ответил Фудзиюки, подавая руку Спиридонову, чтобы помочь ему встать. – Мы ведь не забываем дышать, как бы ни были увлечены чем-то еще. Поединок для воина – словно дыхание, он не прекращается никогда. Так что вы хотели спросить?

– Вы говорили, что революция Мэйдзи не принесла добра Ниппону… – Опираясь на руку Фудзиюки, Виктор проворно поднялся на ноги и тут же, несмотря на внезапно накатившее головокружение, ответил церемониальным поклоном на поклон учителя. Их поединок был завершен – этот поединок, не первый и еще далеко не последний.

– И я не отказываюсь от своих слов, – ответил наставник, указывая на символ на саманной стене. – Вы помните, как я рассказывал вам про этот символ и его значение?

Виктор кивнул; еще бы он не помнил! Ян и инь, вечная борьба и вечное единство. Как их дружба с Фудзиюки, дружба, проходящая строчкой поединков, дружба, состоящая из захватов, бросков и подсечек. Дружба, начавшаяся на войне между их народами и продолжающаяся в плену.

Но кто сказал, что дружба не может быть вот такой? Кто сказал, что твой противник – всегда враг? Тогда Спиридонов еще не знал, что десять лет тому назад барон де Кубертен уже сформулировал принципы олимпийского движения, несколько идеалистично надеясь на то, что когда-нибудь Олимпиады заменят своими состязаниями войны, а противостояния между народами будут происходить в форме спортивного fair play. Но здесь, под сухим, как кость мертвеца, небом Маньчжурии он пришел к похожему выводу – разве не лучше было бы, если бы вместо двух ощетинившихся ружьями и пушками армий политические проблемы решались на белом квадрате татами сильнейшими из бойцов?

Конечно, дзюудзюцу – тоже борьба, ее цель – поразить противника, и в этой борьбе есть свои четкие правила противостояния, но главное в ней не это, а то, что соперники по татами уважают друг друга, и все противостояние ограничивается рамками поединка! Они с Фудзиюки не щадили друг друга (точнее, в основном не щадил Фудзиюки, поскольку Спиридонов еще только делал первые шаги на этом поприще), но стоило им совершить церемониальный поклон друг другу – и все это уходило, уступая место крепчайшей дружбе. Вот бы и народы так умели!

– Любое несчастье содержит в себе частицу счастья. – Глаза Фудзиюки лучились, притом что на правом начинала зреть катаракта. Фудзиюки был почти вдвое старше Виктора, но это было самой меньшей из странностей их дружбы. – Точно так же как любая радость содержит зерно грядущей печали. Это колесо вращается много лет, с каждым годом ускоряя ход. Мы терпим поражения, и они ложатся в основу наших побед; но, одержав победу, мы уже находимся в тени надвигающегося поражения.

– То есть нет ни окончательной победы, ни окончательного поражения? – Этот вопрос Виктор уже задавал Фудзиюки; задаст он его еще не раз.

– Нет ничего окончательного, – спокойно отвечал тот. – Ничего определенного.

– А смерть? – не унимался Виктор.

– А что смерть? – невозмутимо спрашивал доктор.

– Смерть – конец всему, – говорил Виктор.

– Любой конец – это чье-то начало, – отвечал Фудзиюки, глядя куда-то за спину Виктору, хотя там не было ничего, кроме саманной стены. – Наша жизнь – это поле, на котором мы сеем рис. Крестьянин, посеявший рис, может не дожить до урожая, но рис все равно взойдет, и кто-то голодный его съест.

– Красиво сказано, – задумчиво произнес Виктор.

– Это Басё, – ответил Фудзиюки. – Жаль, что мне приходится вам переводить. На французском это звучит не так изящно, как на японском…

Японский давался Спиридонову с большим трудом. Он понемногу читал и даже пытался писать, вызывая своими корявыми иероглифами сдержанную улыбку учителя, но говорить у него решительно не получалось. Ни одного слова он не мог произнести правильно или хотя бы разборчиво и очень об этом сожалел. Однажды он поймал себя на мысли, что хотел бы написать для Акэбоно хайку, но не грустную, как хайку японцев, а жизнеутверждающую. Но, увы, его скудных познаний в японском для этого было мало. Приходилось довольствоваться стихами на французском.

* * *

На этом месте воспоминаний Виктор Афанасьевич проснулся – поезд затормозил, а затем, чуть сдав назад, встал. Виктор Афанасьевич не знал, как долго продлится остановка, поэтому решил воспользоваться оказией и без всякого промедления занялся короткой зарядкой. Для человека, регулярно занимающегося спортом, зарядка жизненно необходима, как, впрочем, и для любого, кто хочет держать себя в форме. На форму Виктор Афанасьевич не жаловался: как и двадцать лет назад, он был крепок, подтянут и физически закален. Женщины неизменно проявляли к нему интерес, а поскольку революция уравняла оба пола в правах и избавила граждан нового мира от «буржуазных предрассудков», порой они это делали совершенно прямолинейно и настойчиво, не считаясь даже с собственным семейным положением. Естественно, семейное положение самого Спиридонова, не говоря уж о каких-то иных нюансах, волновало их еще меньше, но все они неизменно удивлялись, получая от ворот поворот. Жил Виктор Афанасьевич бобылем, как монах, и на то были причины, те самые, о каковых он не желал вспоминать.

Поэтому, делая зарядку, Виктор Афанасьевич твердо решил, что если и будет сегодня предаваться воспоминаниям, то исключительно о том периоде, о Русско-японской войне и о своем учителе и друге, странном японце Фудзиюки Токицукадзэ, в крайнем случае об Акэбоно. Вспомнить было о чем, ведь Фудзиюки как минимум дважды спасал ему жизнь. В первый раз – как врач, во второй – как друг и учитель.

Но как часто мы даем себе несбыточные обещания! И вовсе не потому, что нам так нравится обманывать, себя в том числе. Есть то, над чем человек не властен, то, что, как говорят англичане, beyond my control – в частности, воспоминания.

* * *

В тот день Фудзиюки куда-то надолго отлучился, и Спиридонов был предоставлен фактически сам себе. При госпитале он пребывал уже не как военнопленный, а, по сути, как персонал, имел полную свободу передвижения и наслаждался, если можно так выразиться, отсутствием контроля со стороны японцев. Он мог даже бежать, мысли о побеге все еще посещали его порой. Но куда бежать? КВЖД работала только на участке от Артура до Талиенваня. Оба эти порта и Дальний были под полным надзором японцев, так же как и сама дорога. Можно было морем уйти в Китай на одной из джонок Печилийского залива, но вряд ли китайцы не выдали бы его японским властям: для хунхузов что русские, что японцы были все едино оккупанты, и на их помощь рассчитывать не приходилось. Столь же нереально было уйти на север к нерешительно топтавшемуся Куропаткину. Оставалось лишь, вверившись судьбе, дожидаться, пока эскадра Рожественского не всыплет чертей адмиралу Того или, наоборот, пока сама не будет избита настолько, чтобы в верхах согласились на мирные переговоры. Иными словами, перспективы будущего были туманны, однако Виктор Афанасьевич в глубине души все еще надеялся – на то, что генерал-адъютант Его Величества покажет непобедимому Хэйхатиро Того места зимовки раков в Японском море, а великий теоретик и ученик прославленного Скобелева, ободренный этим успехом русского оружия, решится-таки провести свое Бородино где-то между Харбином и злосчастным Мукденом.

Еще полгода назад Спиридонов при таких условиях бежал бы, не раздумывая, но, вероятно, уроки Фудзиюки что-то изменили в его характере. Ребячество и бесшабашность уступили место осмотрительности и рассудительности. «Умереть не штука, – думал тогда Спиридонов, – но умирать надо с пользой для Родины; а лучше вообще не умирать, а жить, дожидаясь нужной оказии. Да и не бросать же Акэбоно… Подождем; судьба изменчива, или, как говорит Фудзиюки, ян рано или поздно сменит инь. Авось выйдет и оказия». Для этой оказии у Спиридонова было все готово – он собрал небольшой тормозок с припасами на дорожку на двоих, по случаю раздобыл для себя и Акэбоно китайскую одежду и исхитрился аккуратно увести из арсенала револьвер системы «наган», доставшийся японцам в качестве трофея. Револьвер, правда, был неисправен, но Спиридонов, покумекав на досуге, довел его до ума. Труднее было обеспечить себя боеприпасами, но, когда он стал регулярно бывать в Талиенване, где у китайцев, кстати, был базар, то выменял себе на реквизированные у несколько пообросших запасами японцев продукты два десятка патронов и еще один «наган», порядочно раскуроченный. Его он использовал как источник запчастей. Масло для смазки стащил в зубоврачебном кабинете, какой, оказывается, был при госпитале. В российском полевом госпитале стоматолог был такой же дичью, как, к примеру, гаруспик. Оставалось лишь позавидовать вчерашним японским крестьянам – от зубной боли русский солдат лечился настоем черемши на водке, который помогал немного лучше, чем заговор деревенской бабки, и то в основном как средство обеззараживания и местной, а чаще всего общей анестезии.

То есть, имея средства для побега, с побегом Спиридонов не спешил, ожидая, что после успешного прорыва второй эскадры во Владивосток и активизации куропаткинской армии японский тыл придет в замешательство, и тогда бежать будет легче, даже с Акэбоно. Его удерживала еще одна мысль – сбежав, он потеряет возможность брать уроки у Фудзиюки. Не тащить же его с собой волоком, право слово? А добровольно на такую авантюру его учитель не согласился бы ни за какие коврижки – Фудзиюки Токицукадзэ был не меньшим патриотом Японии, чем Спиридонов – России. Поразительно, но людям, любящим Родину, намного легче понять друг друга, хоть бы и находясь по разные стороны баррикад, хоть бы и глядя один на другого в прорезь прицела.

Поэтому весь тот день Спиридонов слонялся по госпиталю, удивляясь внезапному отсутствию начальства, не только его непосредственного, но и всего госпиталя в целом. Шестым чувством он ощущал: произошло что-то важное. Впрочем, что именно – догадаться было несложно. Либо эскадра Рожественского прорвалась к Владивостоку, либо дала Того генеральное сражение. Значит, новости будут, и будут скоро.

И новости не заставили себя ждать. После ужина в госпитале возникло какое-то оживление. Спиридонов все еще плохо понимал по-японски, но он не мог не заметить радости, охватившей персонал. Из услышанного он понял лишь, что речь идет о Того и что войне скоро конец. Но чему японцы так радуются? Ведь наверняка у Того с Рожественским состоялось кровопролитное сражение. Конечно, флот Японии был у своих берегов, где ему могли помочь около сотни миноносцев, а эскадра Рожественского была вымучена и измотана тяжелейшим походом через весь мир, через три океана. Однако у Того после потери под Артуром первоклассных эскадренных броненосцев «Хацусэ» и «Яшима» оставалось лишь четыре полноценных линейных корабля, да и те потертые в предшествующих боях, тогда как у Рожественского их было вдвое больше, причем четыре из них только-только сошли на воду и относились к тому же типу, что и второй по силе броненосец Артурской эскадры, «Цесаревич».

Несмотря на все эти рассуждения, Спиридонова охватило дурное предчувствие. Появившийся наконец Фудзиюки не только не развеял его, но и, наоборот, укрепил. Увидев учителя, понуро несущего к его палатке уже известный ему кувшин и чашки, Спиридонов все понял. Понял, но признавать отказался.

– Будет лучше, если вы все узнаете от меня, – с порога объявил Фудзиюки, не поздоровавшись.

– Я уже догадался, о чем речь, – ответил Спиридонов, стараясь сохранять спокойствие. – Просто так вы саке меня не поите.

Фудзиюки тяжело опустился на циновку. Обычно доктор двигался проворно, хотя был как минимум вдвое старше его (тогда Спиридонов не знал, сколько лет учителю).

– На Западе это называют «стереотипами», – сказал он, ставя на столик кувшин. – Устоявшиеся представления о чем-то, как правило, неверные. Про вас, рюси, говорят, что вы пьяницы. Наблюдая за вашими пленными, ничего подобного я не заметил. Пьете вы не больше, чем японцы или европейцы, и куда меньше, чем китайцы. Но поговаривают, что в трудных обстоятельствах в вашем народе принято выпивать с горя.

– Иными словами, весть очень горькая, – сказал Спиридонов, пока Фудзиюки наполнял чаши. – Что ж, нетрудно догадаться: Того победил Рожественского?

– Вы выпейте, – посоветовал Фудзиюки. И, когда Спиридонов, поморщившись, опорожнил чашку теплого сладковатого саке, добавил: – Не просто победил. Разгромил.

Виктор побледнел.

– Как это? – спросил он тихо. – Как…

– Из двенадцати вымпелов первого ранга[33] погибло семь, – объяснил доктор. – Еще пять капитулировало.

– Ка… – До этого момента Спиридонов искренне считал, что выражение «слова застряли в горле» – не более чем поэтическое преувеличение.

– Не осуждайте их, – мягко попросил Фудзиюки, догадавшись, какой вопрос Спиридонов так и не задал ему. – У них не было возможности продолжать сражение. Эскадре Рожественского не удалось выбить из линии ни одного нашего корабля. К концу дня новые корабли были на дне, а против четырех броненосцев и восьми крейсеров ваши уцелевшие старые и сильно поврежденные корабли ничего не могли сделать.

– Не может быть… – Спиридонов чувствовал себя оглушенным, словно на него обрушилась и придавила собой гора; но в недрах этой горы, как в вулкане, разгоралось невыносимо-жгучее пламя гнева. – Фудзиюки, если это шутка… если вы морочите меня…

– Хотел бы я, чтобы это была шутка, – с намеком на усмешку ответил доктор, вновь наполняя чаши, и по выражению его лица Спиридонов внезапно понял – нет, не шутит, не морочит. Более того, Фудзиюки был искренне огорчен произошедшим. Он сочувствовал ему, сочувствовал своему врагу! – Увы, это правда. Раненый Рожественский и адмирал Небогатов у нас в плену. Не знаю, удалось ли какому-нибудь из ваших кораблей уйти в нейтральные порты. Я сам не верю, что такое возможно, но…

Спиридонов ощутил, как оглушение, шок от известия уходят, уступая место новому чувству, неконтролируемой ярости. Ярость обжигала так, словно кто-то разверз ему грудную клетку и всыпал туда полпуда кайенской соли[34]. «Он слишком спокойно говорит об этом, – думал в тот момент Спиридонов. – Конечно, ведь это его страна победила мою, а не наоборот!» И, залпом опрокинув в себя саке, он попросил хриплым, каким-то чужим голосом:

– Оставьте меня, Фудзиюки-сама. Мне нужно побыть одному.

К его удивлению, доктор, обычно являвший собой воплощение тактичности, решительно отказался:

– Не могу. Быть одному вам сейчас категорически противопоказано.

– Почему это? – запальчиво взвился Спиридонов.

Фудзиюки спокойно принялся наливать новую порцию.

– Вы стали слишком похожи на японца, Викторо-сан, – ответил он. – В такой ситуации вы можете взять свой «наган», который так тщательно прячете, что никто не догадывается о том, что вы вооружены, и с этим оружием наделать глупостей. В лучшем случае убьете себя, но я слишком хорошо вас знаю и уверен, что этим все не ограничится.

Спиридонов сел, обхватив колени руками и сцепив пальцы.

– Хотел бы я знать, что бы вы делали на моем месте, – глухо пробурчал он.

Фудзиюки отвернулся.

– Когда я узнал о гибели жены и сына, я два дня не сходил с татами, – ответил он в тон Спиридонову. – А потом уехал в Европу. Но никакой Европы не было бы, если бы не дзюудзюцу.

– Простите, я не… – начал было Спиридонов, ошарашенный этим новым известием, но доктор перебил его:

– Это был всего лишь тайфун, – проговорил он, по-прежнему не глядя на Спиридонова. – Непредсказуемая и неумолимая сила природы, по непонятной прихоти смывшая в океан небольшую прибрежную деревушку. Такие маленькие трагедии постоянно происходят там, откуда я родом. Пока они тебя не касаются, ты не слишком-то о них думаешь, не слишком переживаешь, узнав, что такое случилось где-нибудь в другом месте… Чужая беда не трогает душу… – Фудзиюки поджал тонкие губы, глядя в никуда отстраненным взглядом. – Уверен, большинство европейцев, узнав о разгроме вашей эскадры, даже не почешутся, и совершенно напрасно.

Виктор пружинисто вскочил на ноги.

– Идемте в зал, – твердо позвал он. – Я не смогу нормально здесь находиться. Вы правы – я убью себя или еще кого-нибудь.

– Пожалуй, пойти в зал – это самое верное решение, – согласился с ним доктор, вставая. – Кажется, наступило время для самого главного вашего урока.

– Почему? – в спину ему спросил Спиридонов, выходя из палатки. – Почему именно сейчас?

– Сейчас ваша душа открыта, – по-доброму объяснил Фудзиюки. – Раньше мое обучение проходило через ваш разум, не задевая вашу личность, но теперь ваш гнев сжег стену, которой вы отгородились от мира. А чтобы понять суть дзюудзюцу, нужно держать душу нараспашку открытой.

* * *

Спиридонов испытывал странную смесь ощущений – горечь, гнев, стыд, чувство несправедливости, обиду… От выпитого саке он слегка захмелел, и потому все эти эмоции еще более обострились.

– Вы и впрямь полагаете, что сейчас хорошее время для получения новых уроков? – горько улыбнулся он, выходя из своей не то палаты, не то камеры. – Сейчас, когда моя Родина попала в такое аховое положение…

– Трудные времена – самое лучшее время, чтобы учиться, – подтвердил Фудзиюки. – На сытый желудок урок не усваивается. Чем хуже, чем тяжелей обстоятельства – тем больше возможность чему-нибудь научиться. К сожалению, мало кто понимает эту в сущности очень простую истину. Человек склонен уходить в свое горе, топиться в нем, как нежная дева в пруду.

– Неужели у вас вовсе нет сердца? – От спиридоновской «квартиры» до их зала для тренировок было рукой подать, так что пока Фудзиюки проговаривал свою тираду, они одолели все расстояние. – Как можно думать о чем-то еще? Ведь случилась беда!

– Да, беда, трагедия, катастрофа… – спокойно уронил доктор, входя в фанзу. – К сожалению, беды, трагедии и катастрофы – неотъемлемая часть нашей жизни… особенно если мы ничему не учимся. Когда приходит беда, в слезах мало проку. Надо собрать себя в кучу и подумать, как сделать так, чтобы более не допускать подобного. Мы не можем повернуть вспять время, мы не в состоянии вернуть тех, кого у нас забирает смерть, но мы можем защитить тех, кто еще жив, можем сохранить то, что еще не потеряли.

На краткий миг Спиридонов вспомнил про Акэбоно, но с досадой отмахнулся от этого воспоминания. Умом он понимал, что Фудзиюки кругом прав, – умом, но только не сердцем. Сердце его восставало, когда он слушал резоны из уст наставника. Он был не согласен с ними. И безадресный гнев в душе его постепенно обретал направленность; объектом гнева неожиданно стал учитель.

– Вам легко говорить, – глухо сказал Спиридонов, сбрасывая с плеч китель (он носил или японское кимоно, или форму без знаков различия, выданную ему японцами взамен его собственной; то, что от нее осталось после боя, было безжалостно исполосовано в ходе операции, спасшей ему жизнь… зачем вот только?). – Это не ваша страна незаслуженно терпит оскорбительные унижения…

– Незаслуженно ли? – прищурился Фудзиюки. – Простите, но мы разбили ваш флот не на рейде Кронштадта; по всем международным законам Цусимский пролив – территориальные воды Японии. Не Того прошел полмира, чтобы угрожать Санкт-Петербургу; думаю, поступи он так, результат был бы аналогичен. Разве что в плен бы он не попал, совершил бы сэппуку. Но это вопрос разницы культур, а не…

Он не закончил фразы, поскольку они со Спиридоновым были уже на татами. Он церемониально поклонился, и Спиридонов ответил на этот поклон. Внезапно он ощутил странную и какую-то постыдную радость. Будет поединок? Отлично! Он ничем не мог изменить того, что произошло в Японском море, но он мог выместить свой праведный гнев на том японце, что стоял сейчас перед ним. И не важно, что Фудзиюки за это время стал для него учителем, другом – сейчас не было Фудзиюки Токицукадзэ, сейчас перед ним на белом квадрате татами стояла Япония.

– Порт-Артур вам не принадлежал, – пробурчал Спиридонов все так же глухо, примериваясь, как бы половчее схватить Фудзиюки для броска. Он неплохо знал своего учителя, знал, что есть у него один едва заметный физический недостаток – из-за какой-то давнишней травмы правая нога слушалась его чуть хуже, чем левая. В предыдущих поединках Спиридонов никогда этим не пользовался, но теперь почувствовал, что вправе учесть это и этим воспользоваться. – Мы арендовали его у Китая на законных основаниях. И нам плевать, что вы считаете Китай своим задним двором. Возможно, для нас вся Маньчжурия – овин, а Монголия – гумно. Вам до этого нет дела, с чего бы нам должно быть дело до вас?

– Все так, – спокойно согласился с ним Фудзиюки, хладнокровно ожидая атаки. – В этой войне и у нас, и у вас свои аргументы, свои желания. Войны вообще несправедливы по самой своей природе. Но знаете, почему вы проиграли? Вы рассказывали мне, что для вас значит присяга. Вы готовы умереть за каждую пядь своей земли, но Квантун – это не ваша земля. Не наша, но и не ваша. А потому вы и сражаетесь за нее по-другому, не так, как сражались бы за родную… – он слегка наморщил лоб, вспоминая, – за родную Вятку. Потому-то Япония никогда и не подумает отнять у вас, скажем, Владивосток, хотя от него до Хоккайдо в хорошую погоду доплюнуть можно. А если захочет, то потеряет больше, чем рассчитывает приобрести!

И опять Виктор понимал, что его учитель прав. Но от этой его правоты становилось только хуже. Улучив, как ему казалось, выгодный момент, он попытался сделать захват не так, как планировал, а по-другому. И едва устоял на ногах – Фудзиюки оказался готов к такому развитию событий и чуть было не отправил его на татами ловкой подсечкой.

– Когда враг демонстрирует тебе свою слабость, не пользуйся этим, – заметил он. Ученик отскочил в сторону и вновь занял исходную позицию. – Бей туда, где он более всего силен. Кажется, это самое элементарное правило из всего военного искусства.

– Вы не понимаете! – Виктор чувствовал раздражение. Фудзиюки во всем прав – и это разжигало его гнев, словно спирт, выплеснутый в огонь. – Мы не можем отступать, не можем жертвовать нашими интересами. Слабых бьют. Отдай мы вам Артур – кто знает, на что вы позаритесь послезавтра?

– Как я уже сказал, не на ваши земли, но отчасти вы правы, – улыбнулся ему Фудзиюки, а он в это время думал, как атаковать. На этот раз он твердо решил воспользоваться слабостью учителя. Ему было жизненно необходимо отправить доктора на татами. – И у нас есть головы пустые и горячие, как горшок для риса в печи бедняка. Но к чему было продолжать, когда Артур пал? Чего добивалась ваша вторая эскадра? Мстила?

– Мы просто обязаны были поставить вас на место, – медленно сказал Спиридонов, глядя, как Фудзиюки, словно нарочно, все больше и больше раскрывался под его атаку. Хотя, конечно, делал он это совсем не нарочно, а лишь потому, что Виктор подводил его к таким действиям. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что мужчины не сражаются, а танцуют какой-то замысловатый танец, столь синхронными и плавными были их движения, вот только закончиться этот танец должен был броском одного из них на татами. – Мы…

Он не закончил, поскольку момент, которого ожидал Виктор, настал. Казалось, все было идеально построено для атаки, и лишь в последний момент по глазам доктора Виктор понял, что что-то не так.

Фудзиюки знал его план и готов был к его атаке. Неведомая сила подняла Спиридонова в воздух, мир кувыркнулся и больно ударил его о татами.

* * *

Пришел в себя он от резкого, неприятного запаха нашатыря. Бок болел так, будто в него всадили трехдюймовую фугасную гранату.

– Простите меня, – сказал Фудзиюки, закрывая пузырек притертой пробкой. – Мне не удалось смягчить ваше падение. Вы слишком сильно хотели сокрушить меня, а я, как вам известно, всегда использую силу противника против него самого. Это основное правило дзюудзюцу. Удар, который вы получаете, вы наносите сами себе.

Виктор попытался подняться. Болел бок, болело бедро, голова тоже болела – должно быть, он знатно приложился о пол. А Фудзиюки остался целым и невредимым, как флот адмирала Того. В этом было что-то важное, что-то такое, на что следовало обратить внимание.

Что-то, что следовало понять. Обещанный Фудзиюки урок.

– Наши враги знали, что делали, когда столкнули между собой наши страны, – сказал Фудзиюки, убирая пузырек в рукав лежащего на полу кимоно. В рукавах доктора была целая переносная аптечка первой помощи, появление оттуда совершенно неожиданных предметов вроде острого британского скальпеля или пилки для кости Виктор наблюдал и раньше. И со всем этим арсеналом доктор ухитрялся порхать на татами, ни разу не выронив никакой мелочи. Это было на грани фантастики – Спиридонов, например, всегда сбрасывал перед боем гимнастерку или вынимал из рукавов кимоно то немногое, что там носил. – Наши народы очень похожи, хотя и разные. Мы не отступаем перед врагом. Нам, японцам, некуда отступать, а вы, русские, считаете каждый шаг назад потерей…

– А разве это не так? – Виктор сел на пол. Кружилась голова, подташнивало. Должно быть, он заработал легкое сотрясение мозга.

– По крайней мере, один из ваших великих полководцев усомнился в этом – и одержал победу над самым могущественным военачальником Запада, – ответил Фудзиюки. – Но вы так привыкли к легким победам, что забыли, в чем их причина. Так что это поражение вам куда нужнее, чем нам эта победа, если можно ее так назвать, конечно.

– Ума не приложу, что вам еще не нравится, – огрызнулся Виктор. – Артур ваш, наш флот на дне. Мирный договор будет в вашу пользу, с аннексиями и контрибуциями…

– И это ужасно, – тихо сказал доктор, садясь на пол рядом с учеником. – Именно это – аннексии, контрибуции и сладкое, пьянящее чувство того, что мы, как вы изволили некогда выразиться, дали по мордасам великой державе.

– Странные вы люди, японцы. – Виктор не удержался и крестьянским жестом поскреб в затылке. – Нет, я, разумеется, помню, о чем мы с вами недавно говорили, но все равно не понимаю. Смотрю на ваш знак, думаю… хорошо, в каждом поражении есть зерно победы; это я с горем пополам постичь могу. Но почему в каждой победе есть зерно поражения?

– Потому что к победе, равно как к поражению, надо быть готовым, – ответил Фудзиюки. – И принимать их… у нас говорят, «одной рукой». Но главное – сделать так, чтобы ни победа, ни поражение не выводили нас из равновесия. А что мы? Мы хвалимся победами, даже самыми сомнительными и неудобными для нас, хватаемся за кусунгобу при каждом поражении, порой кажущемся. Мы не умеем жить с этим, потому наше поражение намного страшнее. Вместо того чтобы взращивать зерна будущих побед, мы иссушаем солью почву и предпочитаем оставить поле сражения из-за любой неудачи.

– Вы говорите о зернах, – задумчиво протянул Виктор. – У вас ведь в основном культивируют рис?

– И ячмень, – подтвердил Фудзиюки. – А что?

– У нас иногда рожь сеют по осени, на зиму, – все так же задумчиво продолжал Спиридонов. – Она ждет своего часа под снегом и восходит с наступлением весны.

Он еще только формулировал для себя нечто важное и не мог знать, что это зарождающееся понимание впоследствии спасет ему жизнь, но Фудзиюки уже заметил перемену в ученике.

– Теперь вы меня понимаете, – заключил он.

– Нет, – честно ответил Спиридонов. – Я все еще не могу понять, в чем опасность победы.

– В гордости, – ответил Фудзиюки. – Вы видели, как опасен для человека гнев? Причем для гневающегося. Не я, а ваш гнев так сильно ушиб вас о татами. Не будь вы ослеплены им, вы бы не стали атаковать так безрассудно, вы бы смогли что-то сделать, чтобы предотвратить мой прием или смягчить его последствия.

Виктор кивнул.

– Любая страсть ослепляет, – продолжал Фудзиюки. – Любая из тех, что вы называете «смертными грехами». Чревоугодник и пьяница готов на что угодно ради желудка и не видит, как обилие пищи и вина губит его здоровье. Сребролюбец гонится за богатством, превращая средство в цель, накапливая ради накопления и не получая ничего взамен, кроме еще большей алчности. Сластолюбец так же гонится за плотскими наслаждениями, пока не пресытится и вовсе не растеряет свою жизненную силу, которую вы на Западе считаете безграничной, мы же на Востоке привыкли беречь, как путник влагу в пустыне. После этого его жизнь без привычных ему утех становится пуста, как фляга безрассудного путника, не умеющего беречь влагу.

Ленивец, проводящий день в праздности, никогда не сможет добиться ничего, но и не станет ничего добиваться и проведет жизнь в горьких сетованиях на судьбу, не сделав ничего, чтобы ее изменить. Унылый человек также будет до конца жизни пребывать в состоянии печали и тоски, не будучи способен испытать хоть какую-то радость, но во всем обвиняя мир, хотя горечь уныния исходит из его собственного нутра. Тщеславному все в этом мире заменяет чужая похвала, он зависим от нее, и ее отсутствие может ввергнуть его в пучину отчаянья, довести до сэппуку. Но хуже всего, опаснее всего, страшнее и коварнее всего – гордость.

– Боже, Фудзиюки-сана, вы говорите, как поп! – воскликнул Виктор.

Фудзиюки смутился:

– Это еще одна причина моего интереса к вашему народу… Несколько лет назад я услышал проповедь одного русского миссионера…

– У вас в Японии вроде бы христианство под запретом? – уточнил Виктор.

– Уже нет, с шестидесятых годов, – ответил Фудзиюки. – В Токио даже ваша православная миссия есть, и как раз о ее главе я и говорю. Теперь мы открыты миру, а значит, и чужим учениям. Мне же всегда была интересна любая мудрость; вот я и послушал проповедь а теперь повторил ее вам почти дословно.

– Окаянная штука жизнь. – Спиридонов подтащил свой китель и достал из кармана папиросы и спички. – Я слушаю проповедь православного попа от японского врача-буддиста в фанзе безвестного хунхуза в японском полевом госпитале, пребывая в плену…

– Как говорят, хочешь рассмешить Будду, расскажи ему, как ты представляешь себе жизнь, – заметил Фудзиюки. – Вам как, получше?

– Если честно, как будто меня поезд переехал, – признался Виктор. – Даже дышать больно. А что?

– У нас с вами осталось саке, – напомнил доктор. – Можем продолжить разговор у вас.

– Если можно называть это разговором… давайте, – согласился Виктор, с трудом подымаясь на ноги. – Но теперь я вижу, что вы огорчены не меньше моего, и все еще не понимаю причины. И вы не закончили о гордости.

– Все страсти делают человека слепым, – подхватил Фудзиюки, проворно поднявшись с татами и поднимая с земли кимоно. – Но гордость в особенности. Человеку кажется, что он не такой, как все, что он превосходит других и слеплен из особого теста. На самом деле это, конечно, не так, но гордому человеку этого никогда не понять. Ему кажется, что он сильней других, и оттого он слаб, как слаб всякий, уверенный в своей силе. Он презирает всех, и потому каждый сильнее его. Вы видели мою слабость и пытались воспользоваться ею в бою…

Спиридонов почувствовал, что краснеет: ему было стыдно, словно он совершил нечто низкое.

Фудзиюки не обратил на его реакцию ни малейшего внимания:

– А гордый даже не ищет, где слаб его противник. Он просто полагает apriori, что он сильнее. А потому проиграл еще до начала схватки.

Они вышли на улицу, и Виктор поразился тому, что стемнело. Впрочем, стемнело еще не совсем; стояли сумерки, но созвездия, смутно знакомые, но все равно чужие, уже украшали узором темную, переливающуюся, словно море, гладь небосвода.

– Вдвойне страшнее, когда гордость становится национальной идеей, – вел речь Фудзиюки. – Когда один народ начинает верить в свое превосходство над другими народами. Нам, японцам, это качество всегда было свойственно. На китайцев, на корейцев мы смотрели свысока всю историю, хотя даже вечно нищие и голодные корейцы несколько раз нещадно нас били, а большую часть своей культуры мы заимствовали у Китая.

А теперь мы станем так же смотреть на вас, да и не только на вас. Теперь белый человек больше не вызывает у сыновей Нихона того благоговения, как когда-то. Мы разбили ваш флот на кораблях, построенных в Англии и на английские деньги; мы взяли Порт-Артур немецкими и английскими осадными гаубицами, но, попомните мое слово – никто там, – Фудзиюки махнул сухонькой рукой в направлении темного востока, – и не вспомнит об этом.

Они вошли в помещение, где обитал Спиридонов, и Фудзиюки без приглашения тут же сел на циновку.

– Мы построили алтарь злобному и ненасытному божеству алчности и станем приносить ему жертвы. Уже приносим, собственно говоря. Вы знаете, что внешний долг Японии перед Англией втрое больше нашего годового бюджета? Страна сидит в долговой яме, но торжествует, празднуя победу. Вы говорите, контрибуции? Они пойдут в карман англичан как уплата долга и процентов по нему. А аннексии – это еще одна бездонная бочка, которая потребует новых вложений, а значит, и новых кредитов.

Фудзиюки разлил саке по чашкам и посмотрел в глаза Спиридонову:

– И чем нас обяжут платить эти кредиты, не новой ли войной? Не тысячами жизней? У нас говорят: должник себе не хозяин, чужие песни поет, чужие танцы танцует. Вас победили оружием, вас победили в войне. Это тяжело, но нас победили золотом, нас посадили на золотую цепь, и Нихон уже никогда не будет прежним…

Они выпили, а потом Фудзиюки сказал:

– Вот что, друг мой, вам сейчас кровь из носу необходимы женские ласки. Отправляйтесь-ка в Талиенвань…

– Да не поздно ли? – спросил Виктор, хотя предложение Фудзиюки выслушал с воодушевлением.

– Для любви не существует слова «поздно», – ответил ему Фудзиюки. – Вернее, оно появляется только тогда, когда любовь уже не вернуть. Идите, и торопитесь. Не упускайте легко то, что так трудно удержать…

* * *

В Талиенвань Спиридонов пришел рано поутру. Город тем не менее уже проснулся: спешили куда-то по своим делам китайцы, волоча на худых плечах огромные тюки с поклажей, по улицам, позевывая, ходили еще не сменившиеся японские патрули. На одетого в японское платье Спиридонова они обращали внимания столько же, сколько и на снующих с тюками трудолюбивых китайцев.

Балконы борделя были пустынны. Спиридонов прошел через знакомый зал и поднялся наверх. «Если Акэбоно спит, посижу подожду, пока она проснется», – решил он. Но Акэбоно не спала – она сидела на широком подоконнике и расчесывала волосы черепаховым гребнем. С распущенными волосами Спиридонов видел ее впервые – перед встречей с ним она всегда тщательно укладывала прическу, и, сколь жаркими ни были бы их утехи, ее прическа оставалась в порядке вплоть до его ухода.

Визиту Спиридонова она, естественно, обрадовалась.

– Мой тигр, ты вновь пришел к своей бедной Акэбоно! – воскликнула она, вскакивая с подоконника, но, заметив выражение лица Виктора, отступила на шаг. – Что с тобой? У тебя такое лицо, словно кто-то умер.

Спиридонов не ответил, но Акэбоно и сама догадалась:

– Это из-за войны, да? – Акэбоно сжала маленькие кулачки. – Будь она проклята! Ненавижу войну, ненавижу проклятого Муцухиту!

В устах японки такое звучало кощунственно; наверно, если бы кто-то решился сплясать камаринского в храме Казанской Богородицы в Москве, это выглядело бы примерно так же, как то, что сказала Акэбоно. Даже имя божественного Тэнно было священным, даже поминать его всуе было под строжайшим запретом…

Мелкими шажками Акэбоно приблизилась к Спиридонову и прильнула к нему всем телом. Положив головку ему на грудь и пряча глаза, она сказала:

– Мой господин, позволь мне разделить с тобой эту боль. Я желаю, чтобы сегодня ты был со мной груб, как хунхуз. Свяжи меня, исполосуй мою кожу ремнем так, чтобы на ней пролегли кровавые следы. Возьми меня и отомсти моему народу, мой тигр. Я вся в твоей власти, если ты велишь – я умру, но позволь мне умереть у тебя на руках…

– Что ты такое говоришь! – возмутился Виктор. – Акэбоно, я тебя лю…

– Остановись, ради богов Нихона, ради своего великого Бога… – Акэбоно зажала ему рот маленькой ладошкой. – Не говори мне таких слов, чтобы боль, уже живущая во мне, не стала еще сильнее. Лучше сделай со мной то, о чем я тебя прошу, ведь нет для меня ничего приятнее, чем успокоить тебя, чем видеть твое лицо со счастливой улыбкой на нем…

– Нет, – ответил ей Виктор твердо. – Я не хочу, чтобы больно было тебе…

Он обнял Акэбоно и крепко прижал к груди.

– Лучше давай любить друг друга, – тихо сказал он. – Чужою болью свою не вылечишь. Когда в душе рана, только любовь и может помочь…

Глава 8. Дороги разлук

Стараясь отвлечься от назойливых воспоминаний, Спиридонов углубился в работу и в какой-то мере отвлекся. Когда время приблизилось к полудню, он набросал с десяток страниц черновика, иллюстрируя текст рисунками на глазок. Рисовать Спиридонов почти не умел, но все же из его стиля «палка-палка-огуречик» можно было понять последовательность и траекторию движений, а большего и не нужно было для его цели.

«Эдак я и без фотографа обойдусь», – подумал Виктор Афанасьевич и улыбнулся.

Начав писать, Спиридонов не останавливался, не прерывался и не перечитывал написанное. Этим он занимался тогда, когда поток мысли, словно река, натолкнувшаяся на порог, останавливался и прекращал свое непрерывное течение. Но сейчас остановиться было равнозначно тому, чтобы вновь оказаться в тех днях, которые он давным-давно заставил себя забыть, и потому Виктор Афанасьевич писал несколько часов кряду, прерываясь лишь на то, чтобы подкурить очередную папиросу и отхлебнуть из стакана остывшего чаю.

И все-таки воспоминания, словно тонкая струйка иприта в щели наспех построенного блиндажа, просачивались в его память. Мы можем не хотеть вспоминать о чем-то, но заставить себя забыть – не в нашей власти. Забвение – это дар свыше, иногда куда более ценный, чем жизненный успех, например.

…Когда Виктор шел на эту встречу с Акэбоно, он еще не знал, что она будет последней. Но поведение возлюбленной ему сразу показалось странным. Нет, она вела себя почти как всегда, лишь казалась немного более напряженной, какой-то более торжественной, что ли…

Спиридонов знал, что незадолго до этого в Талиенвань приезжал высокопоставленный чиновник из Токио, и боялся, что по этому поводу у Акэбоно будут проблемы, но та заверила его, что ничего страшного не случилось. В остальном все было как всегда, и лишь перед уходом Акэбоно достала из поставца коробочку для бенто. На крышке коробочки были нарисованы двое дзюудоку[35] в поединке, причем дзюудоку слишком явно напоминали Спиридонова и Фудзиюки, чтобы это было простым совпадением.

– Я сама это сделала, – подтвердила его мысль Акэбоно. – Точнее, не коробочку сделала, а раскрасила крышку.

Спиридонов с восхищением посмотрел на нее:

– Да ведь у тебя настоящий талант! По какому поводу подарок?

– Я хочу, чтобы вы, мой господин, кое-что в ней хранили, – сказала Акэбоно, шаря маленькой ручкой по полу, где лежала одежда. Наконец она подняла развязанный Спиридоновым пояс, достала из поставца нож, вроде танто, только поменьше и с закругленным, как у ланцета, концом, и быстрым движением рассекла пояс на две половинки. Одну положила в шкатулку, другую – опустила в свой поставец. Шелковая ткань заструилась алым водопадом. Водопадом из крови.

– Это вам, мой господин, – проговорила она, протягивая ему коробочку. – Знаете, я не совсем понимала слово «мечта», но теперь поняла и скажу – у меня есть мечта. Я хотела бы, чтобы никто никогда не развязывал этот пояс. И теперь его не развязать уже никому. Моя мечта исполнится, пусть и наполовину лишь.

– Погоди, а чем ты подпоясываться будешь? – простецки поинтересовался Спиридонов.

– У меня есть другой, – чуть улыбнувшись, ответила Акэбоно. – А этого пояса никогда не коснется ничья рука, кроме вашей. Вы мне поможете его завязать?

– Если тебя устраивает то, как я это делаю… – Спиридонов уже завязывал на ней пояс, но очень неумело, что она и сама отмечала со смехом.

Но на этот раз он услышал:

– Лучше вас никто это не сделает, и я никому этого не доверю. Этой ткани будете касаться только вы и я.

Она достала из поставца широкую ленту белого шелка и протянула ему. Виктору лента показалась похожей на фату, и он счел это добрым знаком. Почти торжественно завязав на Акэбоно пояс, он нежно поцеловал ее в губы (для него было шоком, когда он узнал, что японцы считают поцелуй едва ли не интимнее полового акта) и вышел, еще не зная, что видит Акэбоно в последний раз.

* * *

На исходе был август. В госпитале царила кутерьма. Большая часть раненых отправлялась в Далянь, где их ждал санитарный транспорт. На месте оставались лишь те, кто пока не мог перенести подобное путешествие.

Спиридонов фактически уже был свободен: в далеком английском Портсмуте остзейский немец Витте и японский даймё Комуро подписали мирный договор. Унизительный для России, но прекращавший еще более унизительную войну.

Наутро Виктор зашел к Фудзиюки, но того не оказалось на месте. Спиридонов огорчился: он рассчитывал провести тренировку, потом помыться и отправиться в Талиенвань. Ему хотелось теперь, когда появилась такая возможность, бывать у Акэбоно почаще. Но уйти, не поставив учителя в известность, он не мог, а Фудзиюки, по словам его денщика, куда-то отбыл еще поутру.

Раздосадованный, Спиридонов отправился в их «тренировочный зал» и занялся самоподготовкой. Одному тренироваться было скучно, и, не закончив занятия, Спиридонов вышел из фанзы на свежий воздух, чтобы покурить.

Он еще не докурил, когда увидел учителя, бредущего в направлении своей палатки. Фудзиюки был каким-то не таким, как обычно. Он казался старше, словно с момента их расставания прошло больше десятка лет.

Виктор окликнул его:

– Фудзиюки-сама, а вы опоздали! Я без вас начал. Думал закончить побыстрее да и наведаться к Акэбоно.

Фудзиюки остановился и грустно посмотрел на него. Спиридонов чувствовал смутную тревогу: кажется, с его учителем происходит что-то нехорошее. Разглядывая Фудзиюки, Спиридонов заметил небольшое пятнышко крови у него на рукаве кимоно.

– Сегодня не стоит ходить в Талиенвань, – сказал наконец Фудзиюки необычно глухим голосом.

– Это еще почему вдруг? – недоумевал Спиридонов. – В город начальство с ревизией нагрянуло? Знаю уж, даже видел вашего бонзу…

– И вообще не стоит, – не слушая его, продолжил учитель, – Акэбоно вы там не найдете.

Спиридонов побледнел:

– То есть как это?

– Чиновник из Эдо… – Фудзиюки, отводя взгляд, поправился: – простите, из Токио, приехал с предписанием. Вы никогда не спрашивали, как Акэбоно и другие девушки оказались в Талиенване?

Спиридонов отрицательно покачал головой, вспомнив, что она хотела что-то такое ему рассказать, но так и не успела.

– После победы над Китаем в нашей стране изменилось многое, – стал объяснять Фудзиюки. – Раньше мы преклонялись перед Западом, но теперь стали считать себя ничуть не хуже. Возможно, это и правильно, но для караюки-сан это было началом конца. Дзёсигун перестала быть нашей гордостью и стала нашим позором. И чиновники двора Муцухито приложили все усилия, чтобы вернуть караюки-сан на родину. Бордель в Талиенване был последним оплотом дзёсигун. Но война вот-вот закончится, и до него тоже дошли руки. Армии он больше не нужен, а гайцзыны не должны услаждаться ласками дочерей Нихон…

– Вы хотите сказать, что… – медленно произнес Спиридонов и не договорил.

– …их всех депортировали на родину, – закончил его мысль Фудзиюки. – Акэбоно не могла ослушаться. Она…

Фудзиюки отвернулся и глухо продолжил:

– Она сказала, что умерла в этот день. Что больше ее нет, от нее ничего не осталось. Что душа ее останется с вами, а тело заберет неминуемая старость. И просила напомнить, что ее белый пояс никогда никто не развяжет – кроме вас.

Фудзиюки замолчал, не глядя на Спиридонова. Потом сказал, еще более глухо:

– Но вы не бойтесь – она сумеет пережить это.

– А если нет?! – вскричал Спиридонов. Внутри у него словно разорвалась начиненная шимозой шестидюймовая граната, и вспышка не имеющей физических причин боли выжигала, казалось, саму его душу.

– Викторо-сан, – мягко сказал Фудзиюки. – Давайте не поднимать эту тему, хорошо? Иначе вы рискуете вновь услышать сказку про лягушку и самурая.

Виктор почувствовал, что на глаза ему наворачиваются слезы, но непростые – от них резало веки, будто под них щедро сыпанули песку. Нет, не песку, алмазной крошки. Виктору казалось, он вот-вот заплачет кровью.

– Никогда больше не называйте меня Викторо-сан, – попросил он невнятно, севшим голосом. – И ничего не рассказывайте больше о тиграх и лягушках.

Фудзиюки посмотрел ему прямо в глаза. Они смотрели друг на друга и молчали. Затем Фудзиюки склонил голову, и Спиридонов ответил ему, отшвырнув давным-давно догоревшую папироску в серую, хилую траву. Между ними начался Поединок. Не на белом квадрате татами, просто под небом, по которому ветер нес облака. И ветер, и облака имели красивые японские имена. Но Спиридонов не хотел знать, каковы эти имена.

* * *

Все совершенное прекрасно, даже в тех случаях, когда несет смертельную опасность. Прекрасна изготовившаяся к броску кобра, прекрасна выходящая из шахты ракета. Межконтинентальным бомбардировщикам и могучим боевым кораблям дают прекрасные имена, посвящают стихи и даже признаются в любви.

Буйствующая стихия тоже прекрасна – необычной красотой дышит небо во время грозы, когда его пронзают гигаваттные молнии; удивительно грациозны сносящие все на своем пути циклопические колонны смерчей, а уж извергающийся вулкан – просто поэма, сложенная природой.

Поединок двух дзюудоку прекрасен. Он завораживает, он кажется танцем, но это смертельно опасный танец. И все-таки какой необычайной плавностью, какой потрясающей силой наполнено каждое движение соперников! Глядя на двух мастеров «мягкого пути», ты невольно втягиваешься в их поединок, растворяешься в нем до тех пор, пока один из противников не будет повержен, распростерт на белом квадрате татами.

Когда же ты сам участвуешь в поединке, с тобой происходит странное превращение. Ты словно теряешь себя, словно сбрасываешь часть своей личности, стряхиваешь мишуру, наносное, чуждое. Обнажаются настоящие эмоции, открываются настоящие желания, усиливаются все чувства.

И разум, часто бывающий пленником будничной суеты, очищается, как туманная долина, по которой пронесся свежий ветер. Как слепец, прозревший от касания Бога, ты все видишь четко, ясно, без мглы обмана, тайн и недоговорок. Но важнее всего то, что отступает, уходит самый страшный враг любого человека – самообман. Жалость к себе, желание оградить свой комфорт, не допускать того, что может потревожить, – все это остается за пределами белого квадрата, и, лишившись этого груза, отрекшись от себя, открывшись миру и будучи готовым принять любую судьбу – победу, поражение и даже смерть, в момент боя ты обретаешь какую-то совершенно недоступную ясность сознания.

Виктор ощущал боль от потери Акэбоно и видел все ее острые грани. Видел и то, что во многом он сам виноват. Он, его невоздержанность, нежелание вслушиваться, анализировать и понимать привели к тому, что он не только сам страдал от потери, но и Акэбоно сделал несчастной. Это была его ошибка, ошибка, которую он себе никогда не простит.

Акэбоно поступила мудрее, решив с ним расстаться. Даже если бы у него все удалось из его фантазий и прожектов – какое будущее ждало бы их? Ведь Акэбоно была тропическим цветком и в промерзлой почве Центрально-Черноземного региона России замерзла бы, как тепличная фиалка, чей запах способен оставаться на коже и в самый лютый крещенский мороз.

Фудзиюки осторожно проверил его защиту. Раньше Виктор поспешил бы воспользоваться этим, чтобы совершить бросок или захват. Ему это еще ни разу не удавалось, а потому он просто блокировал наступление Фудзиюки. Тот снова попытался вывести его на активные действия и едва не поплатился за это, ловко избежав захвата.

Спиридонов улыбнулся. Он начинал понимать.

Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. Как часто мы с нетерпением пытаемся переломить ситуацию в свою пользу, не понимая, что, принуждая других исполнять нашу волю, мы лишь ухудшаем свое положение, закрываем для себя «окно возможностей» и в конечном счете проигрываем. До этого дня Спиридонов не умел ждать. Не умели ждать адмирал Рожественский, адмирал Макаров, адмирал Витгефт. Генерал Куропаткин и генерал Стессель тоже не умели ждать – но по-другому. Они ждали слишком долго. А во всем должна быть мера.

Спиридонов попытался атаковать Фудзиюки почти так, как в тот памятный вечер, когда израненные корабли Небогатова под конвоем японских крейсеров и миноносцев со спущенными флагами шли в японский плен. Почти – потому что он, казалось, был готов к ответным действиям Фудзиюки. Вот только сам Фудзиюки видел это и отреагировал совершенно иначе. Спиридонов почувствовал, что теряет равновесие, ухватил Фудзиюки за пояс, делая шаг назад, заваливая не готового к такому повороту дел учителя на себя. Мгновение – и Фудзиюки, кувыркнувшись через торс Спиридонова, оказался на полу. Он попытался было вывернуться, откатиться, но вместо освобождения попал к ученику в захват. Спиридонов не помнил, как называется его бросок, и не знал названия примененного им захвата, но знал, что любая попытка учителя высвободиться только ухудшила бы его положение.

Это была победа. Первая победа Спиридонова на татами. Хотя самого белого квадрата не было, да он и не нужен был…

– Ну что за молодежь пошла, – проворчал Фудзиюки, поднимаясь с земли, – никакого уважения к старшим… сначала ура-нагэ[36], потом еще и уммэй-джимэ[37]… я вас этому не учил.

Спиридонов, хоть и вышел победителем, поднялся на ноги чуть позже побежденного и тут же поклонился учителю, скрывая улыбку. Фудзиюки шутил, шутил с по-японски непроницаемым лицом.

– Не учил… – повторил Фудзиюки с ноткой грусти. – И впредь уже не буду.

– Почему это вдруг? – опешил Виктор.

– Потому что вы сами уже дзюудоку, – серьезно посмотрел на него Фудзиюки. – Вы победили меня, обладателя высшего дана дзюудзюцу. И это не было случаем, улыбкой судьбы – вы продемонстрировали свое мастерство, и мне хватает мудрости, чтобы поприветствовать рождение дзюудоку-сэнсэй. В Японии вы давно имели бы дан, но здесь вам некому сдавать экзамен и не с кем сразиться, кроме меня. Конечно, вам есть еще чему учиться…

– Да уж, – пробурчал Спиридонов. – У меня впечатление, что все сложилось помимо моей воли, я ведь и названий тех, что вы сказали, не знаю…

– Если бы мастерство заключалось в знании названий, то самым славным дзюудоку был бы писарь Кодокана, – улыбнулся Фудзиюки. – Теперь у вас есть главное. Вы сказали «все произошло помимо моей воли». Это так. А знаете почему?

– Потому что я в дзюудзюцу совсем салага, – рискнул предположить Виктор.

Фудзиюки улыбнулся:

– Я обожаю ваш юмор. Но нет, что вы, совсем не поэтому.

Он задумчиво посмотрел на Спиридонова, но у того сложилось впечатление, что смотрит Фудзиюки Токицукадзэ куда-то дальше… в вечность.

– Просто теперь вы не занимаетесь дзюудзюцу, – сказал он. – Вы живете в нем, а оно живет в вас. Вы знаете, как лучше всего поступить, атаковать, защититься. Вы – дзюудоку!

* * *

После полудня в дверь его купе постучали. Спиридонов с досадой отложил ручку и пригласил стучавшего войти. Это оказался всего-навсего проводник, сообщивший, что через полчаса будет остановка в Челябинске.

– Стоянка полчаса, – добавил он. – Нам меняют паровоз.

– …и что? – не понял Виктор Афанасьевич.

– В вокзале есть недурной буфет, – объяснил проводник. – Не «Яръ», конечно, но покушать прилично можно за сущие копейки.

– Угу, – кивнул Спиридонов. – Спасибо за информацию, товарищ.

– Это, конечно, не мое дело, – заметил проводник, – но я подметил, что у вас, товарищ уполномоченный, прошедшие сутки маковой росинки во рту не было, если не считать пустого чаю. А ведь это дело не пустяшное, как говорит наркомснаб товарищ Микоян, гражданин Союза Советских Социалистических Республик обязан хорошо питаться. Желудок недостатком пищи испортить недолго. Мало нешто мы наголодались в годы разрухи?

Виктор Афанасьевич отложил ручку, которую задумчиво вертел в пальцах, и взглянул на проводника с некоторым интересом. Проводник был пожилым, статным мужчиной с роскошными – как теперь выражались, «буденовскими» – усами. Лет ему было не меньше шестидесяти, но держался он бодрячком, так что годы не чувствовались.

– Ну, с Анастасом Ивановичем не поспоришь, – улыбнулся ему Спиридонов. – А я так привык мало есть, что и не замечаю, когда поел, когда нет. В Гражданскую, бывало, и по месяцу еды не видел.

Проводник энергично закивал:

– Нешто я не помню! Времечко-то было… Сам я на бронепоезде беляков бил, да ранен был под Царицыном. Вернулся в девятнадцатом, значит, в родной Брянск, год промыкался, а потом Центроброни потребовались те, кто до войны на пульманах гонял, вот я и пошел. Эх…

Спиридонов улыбнулся, вспомнив, как сам работал счетоводом в Центроброни. Работал недолго, полгода, а потом перешел под крыло товарища Дзержинского, который успел убедиться в той пользе, какую приносит в битвах с контрреволюционным элементом борьба японских крестьян «Дзюудзюцу» (в стенгазете ВЧК написали именно так, сопроводив короткую и нафаршированную грамматическими ошибками, как утка мелкой дробью, заметку его, Спиридонова, фотографией).

Проводник махнул рукой:

– Так то война, а сейчас, в мирное время, чего себя добровольно-то голодом мучить, ровно в плену у колчаковцев? А не хотите в буфет, я вам могу бутербродов справить, сосисок отварить, благо кипяток в титане не переводится. Только скажите, я вижу, человек вы занятой, вам, поди, от работы и отрываться не хочется, даже и смолите в купе.

– Mea culpa, – согласился Спиридонов и быстро пояснил латынь: – Виноват… Имею такую дурную привычку. Вы уж не обессудьте, но мне махорка для умственной работы нужна.

– Да что там, смолите себе на здоровье, – отмахнулся проводник, приятственно улыбаясь. – Я и сам самокрутки покручиваю, когда махорку раздобуду. Папиросы я как-то не уважаю, баловство, а не табак, а вот самосаду потянуть так, чтобы горло перехватило, – самое оно.

Он встал и предложил:

– Может, вам чайку принести, пока суд да дело? А то Мишка-машинист говорит, что полчаса до Челябинска, а там как карта ляжет – ежели придется пропускать совнаркомовские эшелоны, то и два часа можем на сортировочной проваландаться. Сейчас на Дальний Восток движение идет! – Он поднял кверху желто-коричневый от никотина указательный палец и важно добавил: – Индустриализация!

– Если вас не затруднит, то, конечно, принесите, – ответил Виктор Афанасьевич. – Кстати, а в буфете папиросами-то можно разжиться?

Проводник пожал плечами:

– Как когда. Махорка у них не переводится, а с папиросами – как подвезут.

* * *

Однако появление проводника сбило у Спиридонова волну вдохновения. Он достал из саквояжа чернильницу с крышкой, отвинтил и набрал чернил в ручку, затем закрыл то и другое, чернильницу спрятал обратно в саквояж, а ручку отложил. Снял с исписанных листов пресс-бювар и принялся перечитывать написанное, то и дело вычеркивая то, что ему казалось лишним. За этим занятием он едва не пропустил прибытие поезда на станцию, но проводник, дотоле принесший ему чаю, не преминул за ним зайти. Виктор Афанасьевич придавил рукопись пресс-бюваром и отправился в сопровождении проводника в вокзальный буфет.

Кормили там действительно недурно, особенно хороша оказалась наваристая ушица из местного миасского налима. Под ушицу проводник взял графин водки, и Спиридонов, обычно равнодушный к спиртному, составил ему компанию, хоть выпил немного. Вероятно, проводнику, которого звали Алексеем Львовичем, просто было скучно, и он решил развеять скуку беседой с пассажиром; впрочем, беседой это назвать было сложно, скорее монологом: Алексей Львович говорил, Виктор Афанасьевич слушал, поддакивал и вставлял время от времени ничего не значащие реплики. Темы разговора интересовали его не особенно, зато для Алексея Львовича они были насущными и касались большей частью прошлого и настоящего Транссиба. Для Спиридонова же Транссиб всегда ассоциировался только с двумя событиями – переброской в Порт-Артур и возвращением из плена.

Фудзиюки проводил его до Харбина, дождался, пока он оформит документы, после чего они пообедали в местном русском ресторане. Обменялись адресами для корреспонденции, а затем учитель провел его на вокзал.

– Не знаю, когда смогу приехать, – сказал он. – Окамото, мой ученик, зовет меня в Токио. Говорит, что старый лис Дзигоро Кано наконец признал, что мое место в Кодокане. Сами понимаете, от такого не отказывается никто, даже я.

Он вздохнул.

– Но как освобожусь, обязательно приеду к вам, мой друг.

– Вы меня впервые назвали другом, учитель, – заметил Виктор. – Почему?

– Вы больше не мой ученик, Викторо-кун[38], – улыбнулся Фудзиюки, – я научил вас всему, чему должен был, самое важное то, что я научил вас главному. Пока вы этого еще не поняли, но на родину вы вернетесь другим человеком. Вы теперь сэнсэй, как и я, и вскоре у вас будут свои ученики.

– Я не уверен, – ответил Виктор. – Чтобы учить кого-то, надо сперва самому во всем разобраться, все расставить по своим местам.

– Взгляд очень правильный, – продолжал улыбаться доктор, – но в корне неверный. Ни вы, ни я, ни кто-либо еще, кроме, наверно, Будды, никогда не сможет разобраться во всем и все расставить по своим местам. Вы воспринимаете жизнь как дом, где нужно навести порядок, но жизнь – это не дом, жизнь – это дорога. Откуда она идет – неизвестно, куда приведет – тем более, но, кроме этой дороги, у человека ничего нет. Все его новые места жительства – лишь полустанки на этой долгой дороге.

– Я… – Виктор не мог подобрать нужных слов; красноречие не было его сильной стороной, особенно в молодости, – хотел бы поблагодарить вас за все, Фудзиюки-сама.

– Оставьте, Викторо-кун, – отмахнулся доктор, не став, как прежде, поправлять ученика. – Токицукадзэ в переводе с японского «благоприятный ветер», и я был для вас всего лишь попутным ветром в ваших странствиях. Не более того.

– И все-таки… – начал было Спиридонов, но осекся и полез в карман за куревом. Он вспомнил, что Акэбоно называла его Судзукадзэ и предрекала, что вскоре он будет проноситься над другими землями. Акэбоно ушла из его жизни. Теперь уходил и Фудзиюки. Его дорога была дорогой разлук, но не он расставался – с ним расставались.

Ему было неловко. Он не умел прощаться и не желал этого прощания. Но забрать с собой Фудзиюки не мог и сам остаться в Японии не мог тем более.

– А что означает Фудзиюки? – неожиданно спросил он.

– Снег с вершины Фудзи, – улыбнулся доктор. – Мой род происходит из префектуры Судзуока, и священная Фудзи была первым, что я увидел, появившись на свет. А ваше имя значит «победитель», если я не совсем позабыл латынь. Но, напомню, в каждой победе есть зерно поражения, а в каждом поражении – начаток победы. Вы сами это увидели, и этот урок сделал вас дзюудоку. И это колесо вращается всю жизнь, останавливаясь только со смертью.

Фудзиюки замолчал, потом хотел что-то добавить, но его прервал паровозный гудок. Пора было прощаться.

* * *

Уезжая в Харбин, Спиридонов опасался относительно своего статуса – как-никак он попал в японский плен и оставался там без малого год. К его удивлению, этот факт ему ничуть не повредил, даже наоборот. Причина такого странного положения вещей отыскалась довольно быстро – Фудзиюки поспособствовал и еще в самом начале их общения передал по линии Международного Красного Креста, где у него были давние знакомства, информацию об обстоятельствах пленения поручика Виктора Спиридонова. Так что в Харбине его встречали едва ли не как героя. Отчасти помогло и то, что незадолго до освобождения он подхватил какую-то лихорадку, уложившую его в постель на две недели, что неудивительно – хоть уроки Фудзиюки и укрепили его физически, последствия контузии нет-нет да и давали о себе знать. После лихорадки у него болели суставы и ныли раны, так что ходить ему первое время после болезни приходилось, опираясь на палочку. И весьма кстати, если можно так сказать. У военной разведки никаких вопросов к нему не было, даром что свое сотрудничество с госпитальными властями он утаивать не собирался, да и вообще это было секретом Полишинеля, ведь он помогал Фудзиюки в его работе с больными и ранеными военнопленными. Как бы то ни было, Виктор получил за все время пребывания в плену жалованье и издержки, а также билет в классный вагон поезда, вывозившего из бывшей русской столицы Маньчжурии последних военнопленных. Классный вагон шел полупустым, и соседом по купе Спиридонова оказался только один человек, пожилой ротмистр со следами вездесущей оспы на лице и паршивым характером. Ротмистр был настроен нигилистически – с особым тщанием крыл матом начальство от Стесселя до самого Государя Императора, доставалось от него и японцам. В плен бедняга попал в полном здравии и оспу подхватил уже там, да так удачно, что его даже соборовали. Кстати, единственные, для кого в своей мизантропии ротмистр делал исключение, были православные священники и японские врачи – первые не гнушались, по мере возможности, ухаживать за больными в госпиталях, без оглядки на инфекционность; вторые его буквально чудом выходили, да еще и вырвали годами мучавшие ротмистра коренные зубы. Ротмистр смолил махорку почище Спиридонова, который после расставания с Фудзиюки, бывшим для него источником французских папирос, тоже вынужден был перейти на самосад, поскольку по пути следования разбитой армии найти какое бы то ни было внятное курево было практически невозможно.

Ротмистр сошел с поезда в Чите, где собиралась его часть; путь Спиридонова лежал дальше, в Первопрестольную. В Новониколаевске в его купе подсел некий чиновник, попытавшийся было рассказывать Спиридонову фантасмагорические версии о том, что Рожественского разгромил союзный англо-французский флот, но тот только заметил, что это совершенно не важно и сейчас следует думать не о том, кто виноват, а о том, что делать дальше. Чиновник еще пару раз пытался втянуть Спиридонова в разговор, но ему это не удалось: в отсутствие Фудзиюки на Виктора навалилась какая-то меланхолическая апатия, и он проводил время, разглядывая однообразные заоконные пейзажи и травя попутчика дешевой махоркой. Когда поезд прибыл в Москву, тот, вероятно, был просто счастлив, а воздух столицы против атмосферы, царившей в спиридоновском купе, должен был показаться ему чистым, как в горах Кавказа.

В Москве Спиридонова встречали родители. За время, проведенное Виктором в армии, дела у отца пошли в гору, на военных заказах его механические мастерские наварили неплохой барыш, и он переехал с матерью в Москву, оставив вяткинское производство на приказчиков. В столице он открыл магазин, где, кроме изделий своего вятского завода, торговал швейными машинками в концессии с немецкой фирмой «Зингер», представитель которой стал его партнером. Для проживания отец приобрел небольшой домик, бывшую дачу, у села Татарово, в знаменитом дачном месте, и настойчиво звал сына квартировать у них, но Спиридонов отказался – не хотел стеснять родителей, да и до Татарова от места службы было далековато.

– Вы уж не обессудьте, – говорил родителям Спиридонов, – но от вас до полка не наездишься. Зимой да летом еще куда ни шло, а как весенний разлив придет?

Родители скрепя сердце вынуждены были согласиться. Спиридонов бывал у них с оказией, благо в окрестностях Татарова очень кстати находился стрелковый полигон, где упражнялись в стрельбе и кремлевцы.

Несмотря на радость встречи, было видно, что известие о ранении и плене сына сильно ударило по его родителям, особенно по матери. В последнюю их встречу седины у нее не было вовсе, теперь же она была седа, словно снег. Отец держался лучше, но было заметно, что он тоже переживал.

Виктор проследовал в расположение своей части, отдал документы, получил приказ ждать назначения и отпуск на две недели с послезавтрашнего дня. На следующий же день его с родителями пригласили в офицерское собрание полка. Присутствовал сам шеф, который лично, в подобающе торжественной обстановке, вручил Спиридонову недостающие у него награды – ордена Святого Станислава четвертой степени и Святой Анны третьей. Шеф поблагодарил его родителей за воспитание достойного сына Отечества, а начальник штаба при вручении зачитал выдержки из приказов о награждении, так что к концу церемонии Виктор, не особенно склонный к смущению, пунцовым цветом лица напоминал отварных раков, украшавших поданный по случаю галантин из поросенка. Обстановка в офицерском собрании оказалась очень домашней, хотя две трети офицеров были Спиридонову не знакомы; зато он рад был встретиться с несколькими своими однокашниками, которые хоть и служили в других частях, но на его награждение прибыли нарочно. В их числе, к его огромной радости, был и Саша Егоров, в чине поручика лейб-гвардии Эриваньского полка, очень кстати прибывшего в Москву для перевода в штаты одного из военных училищ с повышением в чине.

– То есть тебя можно поздравлять с штабс-капитаном? – уточнил Виктор с улыбкой.

– Можно-то можно, – ответил Егоров, – да только без толку. Вот недолга, всю войну просидел у черта на куличках под горой Арарат. Пять прошений о переводе на высочайшее имя подал, пять, Витя! А они заладили одно и то же: «ввиду напряженной международной обстановки вообще и обострения отношений с Османской империей в частности перевод в армию Куропаткина считаем невозможным и, более того, нецелесообразным». Бюрократы, рака им в галифе!

И Егоров со злостью хрустнул костяшками пальцев, задумчиво глядя на одного из украшавших галантин раков, коему только что пожелал попасть в подштанники какому-то из генералов Генштаба.

– Не жалей, брат, – хлопнул его по плечу Виктор. – Немного ты потерял. С такими полководцами, как Стессель и Куропаткин, уж лучше в самом тыловом гарнизоне.

– Что, брат, досталось? – сочувственно спросил Егоров. Вопрос был риторический: конечно, досталось, вся Россия знала.

– Не то слово, – махнул рукой Виктор, доставая курево. – Наши под Артуром дрались, как суворовские чудо-богатыри, а что толку?

– Да-с, братец, – задумчиво отозвался Егоров. – России нужны перемены. Но не рэволюция, будь она неладна, а перемены исподволь, постепенные.

После чего они некоторое время молчали, пока Спиридонов курил.

– Кстати, о рэволюции… – Виктор погасил тлеющий мундштук (в Москве он вновь перешел на папиросы, благо французские, к которым он пристрастился в плену, здесь водились в изобилии, да и русских приличного качества хватало). – Рассказал бы ты мне, что тут у вас было, а то, сам понимаешь, в плену какие новости? Слыхал, была какая-то заварушка?

– Заварушка, – фыркнул Егоров. – Не заварушка… можно сказать, потрясение. Это не минутный рассказ, братец. Ты к своим завтра уезжаешь?

– Мои в Москву перебрались, – сообщил Виктор, – так что я в полном вашем распоряжении, милостивый государь.

– Тогда как ты смотришь, чтобы прогуляться по обеду к «Яру»? – Александр по-дружески пихнул Спиридонова в плечо. – Посидим по-человечески, про жизнь погутарим…

– И то дело, – немедленно согласился Виктор. – Ты где остановился?

– Давай я сам за тобой заеду, – смутился Егоров. – А то я тут, братец, у вдовы купеческой столуюсь, а она гостей принимать не велит.

Спиридонов рассмеялся и понял, что искренне смеется впервые за три года.

– Гостей, говоришь, принимать не велит, – повторил он нарочито серьезно. – Небось еще стара, как Мафусаил, и страшна, как Баба-яга?

– Тьфу на тебя. – Александр цветом лица постепенно приобретал сходство с аннинской лентой, украшавшей грудь Спиридонова. – Скажешь еще… московские купцы кого попало в жены не берут. Да и не стара она еще, на два года нас с тобой старше будет.

Спиридонов задумчиво кивнул, вспомнив Акэбоно. Она говорила, что старше его на десять лет… или больше? Он не знал, можно ли этому верить: ее тело было молодым, едва не юным, и потом, она уж раз обманула его, обещав вверить ему свою судьбу – и сбежав неизвестно куда.

Егоров его молчание расценил по-другому:

– Э, брат, вижу, ты меня за такие вольности и осудил уже?

– Окстись, – увещевал его Спиридонов. – С чего это? Или ты думаешь, что я на войне был произведен в монашеский чин? Отнюдь, поручик в монастырской иерархии пока не числится.

Егоров уставился на Спиридонова:

– Вить, ты что же, на войне успел…

– Будешь мне морали читать, охальник, до вдов купеческих охочий? – сдвинул брови на переносице Спиридонов.

– Буду, – кивнул Егоров с совершенно невинным видом, – если ты, шельмец, мне завтра же не выложишь как на духу о своих амурных похождениях на сопках Маньчжурии.

Спиридонов некстати вспомнил Гаева. Эх, жаль, что тот дзюудзюцу не владел. Ведь так просто было бы эту японскую мелкоту положить, скажем, о-ути гаэси[39]…

– Расскажу, брат, – ответил он. – Как полковому батюшке. Заготовь платок носовой, история у меня таковская, что и наплачешься, да и насмеешься.

* * *

По возвращении в купе Виктор Афанасьевич хотел продолжить работать над книгой, но у него ничего не вышло, настроение было совсем не рабочим. С досадой отложив рукопись в папочку, предварительно отделив набело отредактированный текст от нуждающегося в правке листом бюварной бумаги, он спрятал папку в саквояжик и достал оттуда другую, с бумагами Ощепкова, а также небольшой блокнот, в котором делал пометки вчера и намеревался делать сегодня.

Раскрыв папку, он достал фотографию Ощепкова и стал ее разглядывать. Несмотря на общескептическое отношение ко всему сверхъестественному, Виктор Афанасьевич верил в то, что лицо человека или выражение его глаз могут отражать его характер. Верил, несмотря на многочисленные примеры обратного, когда почтенные и респектабельные господа оказывались прожженными канальями, а совершенно невзрачные особы вроде Сашки Егорова или рябого Иосифа Джугашвили, ныне первого секретаря ЦК, – вполне порядочными людьми. Потому он вглядывался в лицо своего подопечного так, словно был способен за невзрачным, непримечательным внешним обликом разглядеть душу.

То ли вкусная уха под водочку, то ли сентиментальные воспоминания так подействовали, но сегодня Ощепков уже не казался Спиридонову «арестантской харей», как вчера. Неожиданно для себя он пришел к выводу, что, для того чтобы что-то решить, ему сначала надо попытаться найти для Ощепкова оправдания, выступить его адвокатом перед самим собой. С этой мыслью Виктор Афанасьевич принялся перечитывать материалы ощепковского дела.

Парню с самого начала пришлось в жизни невесело. Трудно представить, каково это – быть сыном каторжанки, с детства (а дети все замечают и понимают намного раньше, чем думают взрослые) знать, что окружающие уже смотрят на тебя косо. Ты в жизни еще ничего не сделал, ни хорошего, ни плохого, но для них у тебя на лбу уже выжжено невидимое клеймо. Сын преступницы. Дурная кровь. Попросту говоря – подонок, выродок. Какие перспективы у сына каторжанки, да еще и из простого сословия? Ровным счетом никаких. Точнее, одна перспектива найдется – можно с детства попытаться влезть в среду себе подобных отщепенцев. Плыть по течению, несущему тебя в воровскую стремнину. Что говорить о каторжанах, если многие свободные люди из низших сословий добровольно ступали на кривую дорожку, не выдержав противоборства с несправедливостью жизненных реалий?

Но Ощепков, как видно из материалов дела, не собирался сворачивать на этот широкий, но скользкий путь. Вот тебе и первый плюс. Впрочем, отец Ощепкова по сахалинским меркам был зажиточным. Как ни странно, числился он плотником и, насколько можно было понять, промышлял этим. Что ж, на Сахалине хватало разного рода «сливков общества», а вот с талантливыми мастеровыми, скорее всего, как-то не срослось. Для разнообразия поверим. Только есть еще один странный нюанс – до самой своей скоропостижной смерти отец уделял сыну вопиюще мало внимания. Настолько мало, что даже фамилию свою не дал, и вообще, товарищ… точнее, гражданин Плисак во всех анкетах числился бездетным бобылем, как говорили на Сахалине, холостым и одиноким. Перед смертью, правда, что-то там у ощепковского папы в душе то ли надломилось, то ли, наоборот, настроилось, и он указал сына в своем завещании, которое, по непонятным причинам, обнародовано было почти пятью годами спустя. Брака между родителями Ощепкова, ясное дело, не было, ни церковного, ни гражданского, так что наследовать по отцу Вася мог только согласно завещанию. А оно затерялось где-то в дебрях изруганной некогда Сашкой Егоровым бюрократической машины Российской империи. Неудивительно – от Москвы до Сахалина, говорят, семь с половиной тысяч верст, и все тайгой…

Но первые годы после смерти родителей Васе определенно пришлось несладко, даром что он учился в реальном училище. Кстати, тоже плюс: попасть на Сахалине в реальное училище – все равно что вяткинскому гимназисту в Сорбонну поступить. Отец Васи умер в тысяча девятьсот втором году, но вот что удивительно – мать Ощепкова не была указана в завещании наследницей, только Вася. При этом он до совершеннолетия пользоваться этим наследством не мог. Выходит, его отец с матерью были в неясных, плохих отношениях. Отсюда вопрос: помогал ли гражданин Плисак своему сыну при жизни или нет? И какое тогда у Васи было детство? Вряд ли сытое и благополучное…

А потом, перед самой войной, умерла мать, и остался Вася Ощепков на белом свете один-одинешенек. Тут-то ему бы и пуститься во все тяжкие, да и обстановка позволяла: война как-то очень удачно для верных зарубежных друзей России совпала с первой революцией, и с Сахалина на Большую землю не ушли только те, кто и там неплохо устроился.

Какие при этом перспективы открывались для двенадцатилетнего сироты на каторжном острове? Вопрос чисто риторический: перспектива на первый взгляд была ровно одна – к злодеям причесться. Вася поступает строго наоборот – садится на транзитный пароход и уезжает в Японию, чтобы поступить в семинарию.

Виктор Афанасьевич задумался. Интересное решение. Особенно набожным Ощепков не был, священником в итоге так и не стал. По окончании семинарии служил переводчиком в Забайкальском военном округе. Что же его подвигло поступить в семинарию, да еще и в Японии? Ответ нашелся чуть позже – выяснилось, что другом Ощепкова был не кто иной, как Трофим Юркевич. Это объясняло многое, если не все: Юркевич был агентом военной разведки Забайкальского округа и к тому же учился в той же семинарии, поступив туда на пару лет раньше Ощепкова, еще до войны.

Выходит, на вояж в Японию его подвиг приятель, а потом, вероятно, и завербовал в агенты. С какого времени Ощепков стал сотрудничать с военной разведкой, непонятно, но явно еще до революции. К тому же Юркевич был на хорошем счету у Забайкальского ОГПУ, вот потому-то к его ставленнику Ощепкову ни у кого и нет никаких вопросов.

Ни у кого, кроме Виктора Спиридонова. Бес сомнений вернулся к нему и нагло расселся на багажной полке, суфлируя, хотя никто его о том не просил. Слишком все гладко выходило у бедного сироты: захотел в семинарию – поступил, захотел в Кодокан – нате-с, пожалуйста. Семинарию окончил, но кадилом махать не хочется – милости просим прямо в разведку Забайкальского округа. Грянула революция – и мы уже работаем на ДВР.

Какая-то лубочная складывалась картинка. Даже когда меркуловцы разгромили большевистское подполье на Дальнем Востоке, агент Вася Ощепков остался цел и невредим… Думая над причинами такого везения, Виктор Афанасьевич рассеянно перебирал скудные материалы дела.

Многие материалы, которым он вчера не придал значения, сегодня привлекли его внимание. Среди них было три газетных вырезки. Одна – из японской газеты «Ниппон». Едва заметив знакомый шрифт, Виктор Афанасьевич испытал уже напрочь забытую ненависть: как заметил как-то ротмистр Шейченко, бывший некогда попутчиком Спиридонова на этом пути, только в другом направлении, вид газеты «Ниппон» у ветеранов Русско-японской вызывает единственное, но стойкое желание: подтереться ею. Действительно, столько гадостей о русских и о России, сколько писало это уважаемое издание, не позволяла себе даже знаменитая англичанка, третий век не перестающая гадить.

По-японски Спиридонов читал с грехом пополам, а говорить так толком и не начал. Тем не менее статья была написана простым, нарочито грубым языком, понятным всякому умеющему худо-бедно различать иероглифы. Иллюстрирована она была топорной работы рисунком двух дзюудоку – один, принимающий у другого черный пояс, был похож на Ощепкова примерно как Спиридонов на князя Потемкина-Таврического. Тем не менее подразумевался именно он.

Статья была ожидаемо пасквильная, но на фоне типичной ниппоновской сивомеринщины казалась даже доброжелательной. Автор сообщал читателям, что четвертым европейцем, получившим седан[40], стал «русский медведь» Васири Ощепково, и сетовал, что бака-гайцзына не задушили поясом во время предшествующих финалу испытаний. Виктор Афанасьевич рассеянно потер кадык, представив почему-то, что подобную операцию проделывает с ним Фудзиюки. М-да…

Фудзиюки говорил Спиридонову, что обучение у Дзигоро Кано намного суровее того, что практикует он. Вспоминая не сходящие с его тела синяки и сильные, выбивающие дух удары о татами, Виктор Афанасьевич с трудом представлял себе, что такое возможно. Впоследствии он много слышал о Кодокане, и практически все, кто был мало-мальски знаком с этой школой, подтверждали мнение доктора. Итак, Василий Ощепков прошел сквозь этот ад, получив при том первый дан. А потом, в семнадцатом, вернулся и получил второй. Удивительно, если не сказать больше. Странно, что Спиридонов никогда о нем раньше не слышал: этот человек был феноменален.

Впрочем, его феноменальность, образно говоря, капала с каждого листочка его дела, и это Спиридонова настораживало. Как будто Ощепков был не сыном каторжницы, а сыном Фетиды[41]. Это раздражало Спиридонова. Оторвавшись от чтения, он отвернулся к окну, где редеющая тайга давно сменилась открытыми пространствами Западно-Сибирской равнины, и пробормотал вслух:

– В этом мотиве есть какая-то фальшь…

Сам с собой он говорил крайне редко, в моменты очень сильного интеллектуального напряжения, вот как сейчас. По бумагам Ощепков был безупречен, словно в детстве его прохиндею-папаше и мамочке-каторжанке в колыбельку подкинули ангела. В существовании ангелов Виктор Афанасьевич сомневался, однако пословицу про яблочко с яблоней не отвергал. Сам он был плоть от плоти своих родителей; его характер был частью им от них унаследован, частью сформирован их воспитанием. Во всяком случае, он, их сын, так полагал. А какое воспитание могли дать Васе его родители? Про наследственность так и вовсе следует умолчать. Виктор Афанасьевич не был склонен, как его коллеги, огульно охаивать царский режим и прекрасно помнил, какой была судебная система самодержавной России. Шестьдесят плетей женщине в те годы просто так не давали.

Он отложил дело в папку и закурил. Жизненный опыт научил его никогда не выносить скоропалительных суждений, в особенности – о людях. По его глубокому убеждению, сначала надо разобраться в возможных причинах возникшей у тебя неприязни и лишь потом, исключив какие бы то ни было собственные предположения и мотивы, делать окончательные выводы.

Какие в данном случае у Виктора Афанасьевича могли быть личные поводы для подозрений? Банальная зависть – это первое, что приходило в голову. Он снова подумал, что у Ощепкова все получалось легко и просто. В его жизни, кроме болезни жены (тут Виктор Афанасьевич поставил галочку в своем блокнотике – что-то в этой истории его задевало), – так вот, кроме того, что жену постигла болезнь, все у Ощепкова шло очень гладко, слишком уж гладко, жизнь его скользила, как броненосец по насаленному стапелю или санки с хорошо укатанной горки. Не такое время, чтобы все было так радостно и бравурно. Прибавим сюда второй дан. Из русских его обладателем был только Ощепков (хотя и Фудзиюки имел высший дан дзюудзюцу – но Фудзиюки японец, не русский).

Итак, мог ли он, Спиридонов, завидовать Васе Ощепкову? Чтобы это понять, надо было попытаться представить себе, что ты сам стал объектом собственной зависти. То есть что это у тебя все получается так же легко и просто, все дается тебе, включая вожделенный для всякого дзюудоку высший дан. А вместо этого ты лишаешься своего прошлого. И Виктор Спиридонов это себе представил.

Не было батюшки и матушки, не было гимназии и батальона, пехотного училища, Сашки Егорова, Порт-Артура, ночных рейдов, ранения, плена, учебы у Фудзиюки, любви Акэбоно, возвращения и…

Он вздрогнул, едва удерживаясь на краю, но понимая, что вот-вот все-таки свалится в разверстую бездну воспоминаний. Зато он нашел ответ, точнее, аж два.

Не завидует он Ощепкову, не завидует. Потому что ни за что бы не променял свое прошлое на ощепковское. Даже если бы в этом прошлом не было темных моментов вроде незаконнорожденности, рождения на Сахалине, ранней смерти родителей, будь Ощепков счастливейшим из всех смертных. Не хотел он себе какой-то иной судьбы. Не нужно ему было ничего чужого, а значит – не завидовал он Васе Ощепкову с его вторым даном.

Но это уже не имело значения. Внезапно Спиридонов с особенной ясностью понял, что же все это время так раздражало его в Ощепкове. Занозой оказалось невнятное обстоятельство под названием «женитьба в Харбине». Он мог понять человека, который внезапно влюбляется и с головой бросается в омут чувств. В отличие от многочисленных скептиков, он не сомневался, что любовь с первого взгляда бывает; в отличие от не менее многочисленных романтиков, он не верил в любовь с первого взгляда, а именно знал, что она есть.

И кто, как не он, мог понять внезапную вспышку страсти Ощепкова… Если бы не одно «но» – на момент знакомства со своей нынешней женой Ощепков уже был женат первым браком. Об этом не было известно почти ничего, кроме того, что Ощепкову пришлось задержаться в Харбине, ожидая разрешения на развод.

Спиридонову все это казалось, мягко говоря, неприемлемым.

Однако это понимание, это озарение явилось той самой роковой каплей, которая выплеснула воду через тщательно выстраиваемую им плотину для защиты от воспоминаний. Они сокрушительно хлынули, как бурные воды грозят смыть небрежно выстроенный под ледником аул. Они несли с собой и невероятную радость, и невыносимую боль. Виктор Афанасьевич в жизни боялся только этих своих воспоминаний, но, сдаваясь перед их напором, он отчетливо понял, что жаждал их не меньше, чем боялся…

Все было предопределено. В глубине души Спиридонов с самого начала не мог не понимать, чем все кончится. Ибо вслед за тенью Акэбоно из глубин его памяти выступила она…

Глава 9. Клавушка

Катание на коньках на Руси, и в частности в Москве, известно испокон веков. В Москве по льду катались, наверное, еще в первую зиму, когда, несмотря на непривычно сильные морозы, здесь решил задержаться князь Юрий по прозвищу Долгорукий. И когда-то в Москве на человека, не умеющего кататься на коньках, смотрели так, будто он не умеет, скажем, самостоятельно одеваться. То есть со смесью удивления и сочувствия.

Виктор Афанасьевич хоть москвичом и не был, но на коньках кататься умел и любил. К тому же катки того времени, как и танцплощадки, для молодежи бывали местом знакомств и кокетства, а в тысяча девятьсот восьмом году поручик Спиридонов, год назад разменявший четверть века, будучи холост, вполне законно относился к категории той самой молодежи. При этом, однако, он имел неизменное преимущество перед юными разночинцами в виде погон поручика, что вкупе с неизменно бравым внешним видом и прекрасным владением телом – он охотно демонстрировал это в процессе катания – не оставляло конкурентам никаких шансов.

Откровенно говоря, Виктор Афанасьевич в кругу друзей часто высказывался в том ключе, что повенчан с армией. Он мечтал дослужиться до генеральских чинов. Вот тогда-то, говорил Спиридонов, можно будет подумать и о женитьбе. Друзья его вышучивали – никуда, мол, не денешься, влюбишься и женишься, а Виктор с притворным ужасом отвечал: храни-де меня бог от такой печали.

С теми, кто был со Спиридоновым накоротке, тот был чуть более откровенен:

– Жена не рукавица, за пояс не заткнешь, – говорил он. – Сейчас я думаю только о службе, а там придется думать, как ее пристроить, одеть, обуть и накормить. Пока я в Москве, все как-то сообразно – а заткнут наш полк куда-нибудь подальше, на Балканы или на Кавказ, что делать? Оставлять ее на долгую разлуку в Москве или везти с собой в неведомые края, считай – в чисто поле? И случись война? А война наверняка будет.

Лишь один Сашка Егоров был в курсе всего. Только ему Спиридонов рассказал, что произошло с ним в Маньчжурии. Спиридонов не забыл Акэбоно, боль от расставания с ней все еще жила в его сердце.

– Нет уж, брат, уволь, – сказал он Егорову. – Не хочу я больше таковых треволнений. Опять кому-то доверюсь, опять обожгусь, а то и вовсе разочаруюсь… Нет-нет, похожу пока в одиночках; да и для службы оно полезнее.

В общем, подход к вопросу у Спиридонова был вполне в его духе – ответственный и размеренный. И был в этом подходе только один недостаток. Дисциплинированные от природы люди, крепко держащие в узде «страстную и ленивую человеческую натуру», как любил говаривать на проповедях полковой священник отец Евлампий, склонны недооценивать ту мощь, какую до поры скрывают в себе чувства. Маленькие страсти легко приструнить, но так же обращаться с большим чувством – все равно что с утиной дробью охотиться на слона в период гона. Вот только человек, всю жизнь удачно стрелявший уток и о слонах не имеющий определенного представления, знать об этом не может…

Виктор ходил на каток примерно с тою же целью, что и другие молодые офицеры расквартированных в Москве частей. Имея от природы стать и осанку породистого прусского офицера, да еще и обладая невероятной грациозной плавностью движений (спасибо дзюудзюцу), Спиридонов имел вполне предсказуемый успех у дам. Следует сказать, что эмансипированных дочерей Евы в московской среде всегда хватало, а после пятого года только прибавилось. Эти девицы втайне обожествляли порочность и наслаждались своим «падением» как формой революционной борьбы и модной в европейских кругах идеи эмансипации. Вот такой бульон идей плескался в их достойных кисти Грёза симпатичных головках, и идеями этими охотно пользовались и с удовольствием их подхватывали молодые люди столицы, в особенности – младшие штабс-офицеры, в основной своей массе еще не женатые.

Так что Виктор Спиридонов, не будучи ловеласом, не оставался без приключений, когда ему этих приключений хотелось. Но, в отличие от других, он не поддакивал суфражистским идеям (по его мнению, к реальности они имели чуть меньше отношения, чем сентенции страдающего белой горячкой). Как ни странно, его амурным делам это практически не вредило. Редкая суфражистка проходила проверку на прочность своей идеологической базы, когда за эту проверку принимался молодой офицер. И, что говорить, его позиция облегчала последующее неизбежное расставание, хотя некоторые назойливые особы, как правило, холеро-меланхолического темперамента, фанатки западноевропейской сентиментальной литературы, по ошибке заплывавшие в ставные сети Виктора Спиридонова, делали попытки его преследовать (естественно, безуспешно). Вскоре он научился определять этих очаровательных хищниц заранее, и его милое увлечение не грозило дальнейшей жизни.

Как уже было сказано, подобное времяпрепровождение не являлось в то время чем-нибудь исключительным. В России вообще происходило нечто странное, на что мало кто обращал внимание. У страны словно раздвоилась личность – она стремительно двигалась в противоположных направлениях. Например, с ростом народного благосостояния росло недовольство народа своим материальным положением. Будучи в черном теле, ходя зимой и летом босиком, русский пролетарий, вчерашний оторви-и-выброси незаможник из деревни Кривоклюкино Тьмутараканского уезда Тамбовской губернии не чувствовал себя ущемленным. Ему было не до борьбы с «паразитами на теле общества» – пределом его мечтаний были яловые сапоги со скрипом.

Но, обретя искомые сапоги, впервые наевшись до сытости и на следующее утро проснувшись с пониманием, что за эту сытость не придется платить трехнедельным постом до зарплаты, русский пролетарий почему-то в массе своей не поблагодарил тех, кому всем этим обязан, а строго наоборот: в лучших традициях пушкинской Старухи он принялся честить всех, от Бога до городового, и требовать себе титул Владычицы морской и чтобы рыбка была у него на посылках. Вот только у Старухи не было тех, кто стал бы ее уверять, что она получит желаемое, стоит только «сменить рыбку на более демократичную», а у пролетария таких был очень широкий выбор, любых цветов политической палитры. По венам растущей и укрепляющейся России несся медленно накапливающийся яд новой революции. Но как больной в состоянии ремиссии не видит симптомов своей болезни и искренне верит в то, что выздоровел, так и властные структуры империи были охвачены патриотической лихорадкой, не понимая, что сама эта лихорадка – симптом происходящего в организме воспаления.

Граждане страны получили ряд свобод и этим «новым корытом» оказались недовольны. Особенно в этом плане преуспевала молодежь. Пользуясь строгими ограничениями, которые были введены для полиции, она повсеместно вела себя вызывающе. Сильнее это было заметно в столице, в городах европейской части империи вроде Варшавы и Вильно, в южнорусских промышленных и торговых центрах – Николаеве, Мариуполе, Одессе, Екатеринославле, Ростове, Царицыне, Нижнем; Москва в этом отношении казалась более спокойной. Здесь на катках и в прочих местах скопления народу все-таки не было той разнузданности, какую можно было наблюдать в более европейских городах, и две линии жизни, старорежимно-патриархальная и новомодно-эмансипированная, шли параллельно, словно разделенные невидимой непроницаемой стеной. На одном и том же ледяном поле катались бонны с воспитанницами и веселые гимназистки, кокетничавшие с каждым обладателем брюк, и это соседство ни тем ни другим не мешало, тем более что строгие бонны в другое время, без своих подопечных, вполне могли оказаться в числе смешливых кокеток, а в стайке бойких гимназисток-старшеклассниц с не меньшим успехом можно было найти благовоспитанных скромниц.

Естественно, к посещению катка Виктор Спиридонов относился несерьезно. Ему и в голову бы не пришла мысль завязать какие-то отношения с кем-нибудь из своих ледовых знакомиц. Друзьям-приятелям он бы никогда не признался (чтобы не ославиться замшелым ретроградом), что настоящей причиной, почему он не искал «отношений» и не интересовался матримониальными перспективами, была отнюдь не материальная неустроенность и не неопределенное будущее офицера императорской армии.

Для Спиридонова идеалом отношений мужчины и женщины были те, что связывали его отца и мать. Отец его, хоть и был человеком насквозь штатским, для Виктора всегда был примером – сильный, надежный, ответственный. Эти качества он и усвоил.

А образец женской красоты для него сложился весьма далекий от модного в то время типа хорошо физически развитой, уверенной в себе, независимой mademoiselle. Его привлекала красота хрупкая, болезненная, такая, какая войдет в моду позже, во время и после войны. Сам того не подозревая, он искал себе женщину, о которой мог бы заботиться, которая нуждалась бы в нем, как цветок нуждается в солнечном свете.

Не случайно поэтому его привлекла внешняя хрупкость и беззащитность Акэбоно. Ему казалось, он нашел свой идеал, нашел неожиданно, в чужой земле, среди дочерей чужого народа. Но Акэбоно приняла свое решение, она ушла, не простившись. Наверное, полагал Виктор, она думала, что так защитит его от боли.

Но она сделала боль от разлуки только сильнее. Спиридонов хотел защитить ее от всего враждебного мира, но она не позволила ему сделать это. Она отказалась принять его защиту, не доверилась ему, и от этого сердце болело еще больше. Конечно, умом Спиридонов понимал, что ею двигало: он был гайцзын, да к тому ж и военнопленный. Но сердце нечасто прислушивается к резонам рассудка…

После расставания с Акэбоно он еще больше нуждался в том, чтобы рядом с ним был хрупкий цветок, предмет постоянной заботы. Но таких девушек на пути ему не попадалось, оттого его сердце пребывало в смятении. Увы. И Спиридонов, сам того не зная, как четырьмя годами позже «Титаник» к своему айсбергу, неотвратимо приближался к тому, что ему уготовило провидение.

* * *

В Ярославской губернии на высоком берегу Волги стоит город Мышкин. Этот маленький уездный город, до тысяча семьсот семьдесят седьмого года бывший селом, издавна имел неожиданно большое значение в хлебной торговле. Крестьяне Ярославской губернии вполне заслуживают того, чтобы именоваться «солью земли»: толковые хозяйственники, доподлинно знающие свою землю, они всегда были кормильцами обеих столиц. Неудивительно, что Мышкин дал России несколько видных купеческих династий.

Среди купцов города Мышкина особенно выделялась династия Чистовых. В Мышкине Чистовы поселились в тысяча восемьсот двадцать пятом году, и здесь их состояние – трудились без срока и отдыха – стало расти как на дрожжах. Чистовы для Мышкина были всем: администраторами, работодателями, щедрыми благотворителями и меценатами.

Выходцы из крепостных, Чистовы отличались взглядами патриархальными, почти архаическими, хотя и не косными, что, кстати, для России было скорее правилом – издавна у нас наибольшая прогрессивность в делах сочеталась со строгой консервативностью в приватной жизни не только в среде купеческой. Так что домостроевское воспитание Чистовых вполне позволяло им воспринимать выгоды новшеств технического прогресса и ими пользоваться. Братья Чистовы среди первых стали эксплуатировать на Волге паровые кабестаны[42], а затем пароходы, и православная вера им не мешала, напротив, благодаря таким людям честное купеческое слово на Руси часто котировалось наравне с нотариально заверенными документами.

Земле своей они принадлежали всецело, были ей истово преданы и искоса смотрели на всех приезжих и отъезжающих даже из числа своих родственников, что перебирались в губернский Ярославль, воспринимая их с подозрением. Впрочем, этот незначительный недостаток, если это был недостаток, не разрушал цельности образа труженика на любимой земле.

Со временем род Чистовых стал весьма многочислен. Его члены всегда были горой друг за друга, так что вскоре этой горе в Мышкинском уезде уже было мало места. Так появились Чистовы ярославские, петербургские и, конечно, московские.

Федор Иваныч Чистов перебрался в Москву в восьмидесятых. Незначительный капитал, что выделил ему отец, он вложил в прибыльное по тем временам дело – мыловарение. Мыло на Руси спросом пользовалось еще с апостольских времен, а фамилия Чистов как нельзя более подходила для такого товара.

И все бы ничего, но скудный начальный капитал не позволял быстро расширить производство, а тут еще в Россию хлынули иностранные, прежде всего французские, конкуренты. Федор Иваныч крутился как белка в колесе, но заметных результатов ему достигнуть не удалось. За год до смерти Императора Александра III Федор Иваныч преставился после апоплексического удара, передав дело сыновьям Михаилу и Григорию, которым прежде позаботился дать приличное образование и, несомненно, хорошее отцовское напутствие. С этого момента семейное предприятие стало именоваться мыловаренным заводом братьев Чистовых.

Оба брата были людьми образованными, с разносторонними интересами. Старший, Михаил, был юристом и сочетал коммивояжерскую деятельность в интересах фирмы с юридической практикой в Москве. Младший, Григорий, в день смерти отца еще не достиг совершеннолетия и учился на химика-технолога. Еще до окончания обучения он стал руководить семейной фабрикой в доме Маркова на Сретенке, а его брат заведовал торговыми домами, представлявшими интересы Чистовых от Варшавы и Гельсингфорса до Астрахани и Уральских гор.

Григорий женился рано, по достижении совершеннолетия. С будущей супругой он познакомился на музыкальных курсах: купец третьей гильдии, он обладал прекрасным слухом и, по примеру выдающегося Бородина, сочетал увлечение химией с музыкой. Его избранницей стала дочь регента церковного хора одной из церквей на Сретенке. Александра Николаевна обладала классическим колоратурным сопрано, но, как и многие девицы из не слишком зажиточных семей, отличалась слабым здоровьем, ибо ее семья была богата только детьми. А где бедность, там открыты двери болезням.

Последнее обстоятельство, отсутствие сколько-нибудь значимого приданого, впрочем, Григория Федоровича нимало не беспокоило, а вот слабое здоровье супруги едва не сделало его вдовцом. Беременная Александра Николаевна заболела болезнью Боткина и чуть было не умерла родами, но, слава Господу, пронесло. За жизнь младенца-первенца тоже были опасения, до полугода доктора не давали гарантий, что девочка не умрет, однако и тут обошлось. Родившуюся второго августа тысяча восемьсот девяносто второго года крошечную наследницу спешно окрестили на восьмой день и нарекли в честь святой, чью память праздновали накануне, Клавдией.

* * *

В тысяча девятьсот восьмом году день апостола Андрея выпал на воскресенье, и на катке на Сретенке было многолюдно. Виктор Спиридонов снимал неподалеку небольшую и уютную квартирку в доме бывшего вятского мещанина, ныне купца второй гильдии, разбогатевшего на продаже земельных участков. Квартирный хозяин Спиридонова был накоротке с его батюшкой, потому пустил на квартиру за сущие копейки и готов был и вовсе не брать с него никакой платы, но на это не согласился сам Виктор Афанасьевич.

Он исправно оплачивал топливо и газ для рожка, а время от времени едва ли не насильно всучал квартирному хозяину сумму, не составлявшую и половины московской коечной платы, имея при этом отдельную квартиру из комнаты с удобствами в бельэтаже, но на большее его нетипичный арендодатель не согласился бы и под угрозой расстрела. В конце концов Спиридонов нашел выход, через третье лицо сняв у своего квартирного хозяина комнатушку в антресоли, где поселил своего денщика, так что теперь он просто арендовал две квартиры по цене одной.[43]

Что ни говори, природа человеческая не меняется, и все люди в разные эпохи были разными – одни стремились выжать из ближнего максимум соков в виде ассигнаций, другие готовы были расстаться с последней рубахой, отдав ее нищему. Но и жадный нищий, и щедрой души богач – не такое редкое явление, тем более на Руси. Квартирный хозяин Спиридонова считал недостойным брать деньги с земляка, пролившего кровь за Отечество. Вот только на положение Спиридонов не жаловался, его материальное довольствие вполне соответствовало своему наименованию, поскольку Виктор Афанасьевич был им доволен.

Жизнь Спиридонова протекала спокойно. Он организовал небольшой кружок дзюудзюцу по месту службы, исполнив таким образом пророчество Фудзиюки. Он и сам не понял, как это произошло: несколько раз продемонстрировав на стрельбище товарищам по службе свое искусство, он уже не смог от них отвертеться – все хотели научиться тому же, что умел он, и дело пошло. Все случилось так быстро и органично, что он не удивился, будто событие совершилось без его воли. Но он тут же остро почувствовал, что ему необходимо поделиться своим искусством с другими, открыть для других дверь в свой мир.

Дзюудзюцу воздействует не только на тело, но и на разум, оттачивает не только рефлексы, но и понимание.

Всякий раз, когда он оказывался в этом мире, его охватывал восторг, восхищение тем богатством, каким он владел. Но самым восхитительным было то, что он мог менять этот мир, делая его еще более совершенным. Это началось еще в Маньчжурии – как-то раз Спиридонов заметил, что некоторые приемы Фудзиюки даются ему с трудом. Попытавшись разобраться, почему так происходит, он пришел к выводу, что эти приемы рассчитаны в большей мере на физическую конституцию японца. Тогда он задумался, можно ли их изменить «под себя», и вскоре преуспел в этом.

Он не преминул продемонстрировать свою находку учителю, рискуя наткнуться на строгий выговор, ведь Фудзиюки неоднократно ему говорил, что приемы дзюудзюцу основаны на многолетней практике, а потому в них важен канон. К его удивлению, учитель похвалил его за находку. Заодно Виктор узнал, какая кошка пробежала меж Дзигоро Кано и его другом: мэтр дзюудзюцу считал, что у Фудзиюки слишком большая фантазия и он безответственно относится к канонам дзюудзюцу. Фудзиюки отрицал это, но не фанатично.

– Да, дзюудзюцу не может остаться навсегда неизменным, – рассуждал он. – Боевое искусство отражает душу народа, его создавшего, черты национального характера. А народы меняются, и новое поколение не похоже на предыдущее. Конечно, «костяк» любой системы остается неизменным, как неизменна душа народа, его характер, но остальной организм должен соответствовать эпохе. Вы это понимаете, а Кано-сама нет. Но канон, канон…

Откровенно говоря, все, что Виктор тогда понимал, – это то, что приемы дзюудзюцу не совсем подходят ему, но их можно преобразовать «под себя», приспособить. Спорить с учителем он не стал, а уже в России понял, что Фудзиюки был прав. Это означало, что Система, несмотря на канон, нуждается во вдумчивой доработке, но Спиридонова это не пугало, даже наоборот – от каждой находки захватывало дух.

Так что на тот период Виктора Афанасьевича можно было считать счастливым человеком, и единственное, что заботило молодого офицера, – это ухудшившееся здоровье матушки. Все-таки переживания времен войны сильно ее подкосили, и вот тут-то и замаячил для Спиридоновых-мужчин образ солнечной и теплой Италии. Это стоило бы немалых денег, и после небольшого семейного совета мужчины приняли решение расстаться с частью семейного дела, чтобы приобрести в Италии имение. Афанасий Дмитриевич с грустью распрощался с вяткинским заводиком и значительно сократил свои дела в Москве. На все потребовалось время, а пока он возил жену на минеральные воды в Кисловодск, который тоже был неплохим местом.

* * *

В то воскресенье Спиридонов-младший отправился на каток пораньше, подозревая, что по обеду там будет многолюдно – был праздник. Никаких амурно-куртуазных планов на тот день у него не было, хотелось просто покататься на коньках. Во вторую половину дня собирался его «кружок» дзюудзюцу. Кружок был пока небольшим, всего в дюжину младших офицеров и унтеров. Вот и решил Виктор Афанасьевич покататься перед этим собранием, пока есть время.

Час был еще ранний, но народу на катке набралось уже довольно прилично, в основном, правда, чинно-благопристойного: бонны с детьми, семьи, пожилые люди поодиночке и парами – в общем, все, кто был неравнодушен к здоровому досугу на льду, но не особенно приветствовал шумные компании «разнузданной» молодежи.

Виктор не обращал внимания на чехарду, происходившую на катке, – как известно, где дети, там шалости, и на льду царила веселая суета и неразбериха. Среди всей этой суеты, словно шхуна Нансена среди ледяных торосов, чинно плыл Виктор Спиридонов. Он хорошенько покатался, всласть отдохнул и думал уж собираться домой, как его внимание привлекла кутерьма неподалеку. Центром ее была русая молодая особа, по виду типичная институтка. С растерянным видом она стояла над кем-то распростертым на льду.

Тренированные рефлексы Спиридонова сработали быстрее его восприятия. Он еще не понял, что произошло, но бросился к странной паре. На льду без чувств лежала девочка-подросток – барышня не старше лет шестнадцати. На ее внешность в первый момент Виктор не обратил ровно никакого внимания, он просто понял, что юной барышне стало плохо, и, используя знания по акупунктуре, являвшиеся частью системы дзюудзюцу, поспешил привести ее в чувство. Не обращая внимания на растроганные danke компаньонки потерявшей сознание, он посчитал пострадавшей пульс и установил, что он слабый, как говорят врачи, «нитевидный». Только теперь он разглядел подопечную, испытывая при этом странные, пока непонятные ему чувства.

Барышня была юной, пожалуй, моложе шестнадцати. Хрупкостью фигуры она напоминала немецкую фарфоровую балерину или фигурку из papier mâché, и это впечатление только дополняла молочно-бледная кожа цвета мелованной бумаги. Черты лица имели болезненную заостренность, но были правильными, на манер греческой камеи. Как и у всякого болезненного существа, глаза барышни казались больше и отличались особым блеском; они были серовато-стальные, с едва заметным зеленым оттенком, как у зимнего Азовского моря. Волосы каштановые, с рыжинкой, были собраны в целомудренный пучок, рыжинка проступала и в бровях, а поскольку день был солнечным, она красиво золотилась, словно по волосам пробегали искорки.

А главное, при всей несхожести с Акэбоно, она была на нее удивительно похожа – хрупкостью, белизной кожи, хотя белизна эта была у нее естественной, а не достигнутой с помощью белил из рисовой пудры…

Барышня порывалась встать, но Виктор удержал ее:

– Погодите, не спешите. У вас опять может закружиться голова, если вы встанете слишком резко. Обнимите меня.

Несмотря на слабость и молочную бледность, при последних словах барышня зарделась как маков цвет. Виктор этого не заметил, а его подопечная выполнила приказ. Спиридонова поразила какая-то птичья хрупкость ее рук; в ее прикосновении было что-то детское, так дети обнимают своих родителей. От ее кожи пахло теплой свежестью и весенними цветами, но запах был легкий и ненавязчивый, без порядком осточертевших Спиридонову тяжелых восточных нот, присущих модным на то время духам, но самое интересное – удивительно знакомым. Этот запах будил в нем какую-то странную, болезненную тоску.

Он осторожно встал и поднял молодую особу.

– Обопритесь на мою руку и потихоньку идите. Дойдем до лавочек, – сказал он каким-то чужим, хриплым голосом и неожиданно добавил: – У вас удивительные духи. Что это?

– Наши, чистовские, – тихо ответила девушка. – Папенька композицию сам изобрел. Говорит, это будет рэволюция…

Она замолчала, неловко улыбаясь. Пока она говорила, Виктор довел ее до лавочки и осторожно усадил, присев рядом. Руки она разомкнула не сразу, словно не хотела лишаться надежной опоры.

Бонна, все еще твердившая свое «данке», беспорядочно кружила у лавочки. В конце концов Виктор был вынужден ей сказать:

– Не мельтешите, mademoiselle. Лучше пока присядьте и подержите нашу больную, пока я кликну извозчика. Вы далеко живете?

– В квартале отсюда. – Несмотря на слабость, барышня соображала быстрее, чем ее суетливая бонна. – Марковские дома знаете?

Виктор кивнул:

– Хорошо, подождите меня, я быстро.

Барышня попыталась было отказаться от помощи:

– Не надо, я сама как-нибудь… мне уже и получше.

– Вот еще, – отмахнулся Виктор. – А вдруг с вами что-то по дороге приключится? Нет уж, я прослежу, чтобы вас довезли до самого дома. И настоятельно советую вызвать врача.

Барышня послушно кивнула, и Виктор мгновенно исчез: пока они говорили, он успел снять коньки с ботинок. Теперь у него было время, чтобы привести в порядок чувства и оценить произошедшее. Он не мог не отметить, что эта девочка-подросток как-то по-особому подействовала на него. Возможно, будь на ее месте кто-то другой, и реагировал бы он по-другому. Точнее, не так: помощь он оказал бы в любом случае, но при этом вряд ли чувствовал бы такую ответственность и такой трепет.

Извозчика Виктор нашел быстро и, вернувшись к лавочке, вместе с ожившей бонной помог барышне дойти до коляски. Та выглядела заметно лучше, на белой коже проступил слабый румянец. Она обнимала его за талию, и он шел, боясь поскользнуться и чувствуя рядом ее живое тепло. Макушкой рыжеволосой головки барышня едва доставала ему до ключицы. Только в коляске Виктор наконец-то узнал ее имя. Юная особа звалась Клавдией Григорьевной Чистовой и была дочерью купца второй гильдии Григория Чистова. Жила она на Сретенке, училась в шестом классе Арсентьевской женской гимназии на Пречистенской. Правда, училась с трудом: здоровье, как она трогательно призналась ему, у нее было слабым, и она по болезни пропускала много занятий, даже вынуждена была четвертый класс проходить два года.

– Боюсь, в этом году меня ждет то же самое, – грустно вздохнула она. – Некоторые науки мне не даются, а французский язык стал просто моим кошмаром…

Виктор машинально кивнул, хотя сам на французском говорил, пожалуй, лучше какого-нибудь гасконца или уроженца Прованса. Ехать и впрямь оказалось недолго, и хитрый извозчик наверняка знал об этом, заломив хорошую цену за трехминутную поездку едва ли не шагом, но Виктор в таких случаях не скандалил и не торговался. Отдав рябому извозчику условленную плату, он помог Клавдии Григорьевне выйти из коляски, некстати вспомнив, что коньки забыл на катке.

Дом, в котором жило семейство Чистовых, был новый и удивительно напоминал Спиридонову дома Талиенваня. Он даже подумал, что, забери балконы этого дома бамбуковой решеткой, так его от талиенваньского борделя и не отличишь – и тут же отогнал эту дурацкую мысль. Их встречали: из парадной, словно обуреваемая неким предчувствием, выскочила красивая женщина средних лет, похожая на более взрослую Клаву, а следом вышел мужчина, в чертах которого тоже можно было уловить сходство с привезенной им барышней. Поэтому Виктор решил, что перед ним купец второй гильдии Чистов собственной персоной и, назвав его по имени-отчеству, по-военному четко доложил о происшествии на льду. Клаву увели мать и бонна, а отец семейства, выслушав Спиридонова, рассыпался в благодарностях и пригласил в гости. Виктор отнекивался, ссылаясь на занятость, но купец настаивал, что премного ему обязан и ждет спасителя непременно к себе на обед. Не в силах устоять перед столь искренним и горячим гостеприимством, Виктор капитулировал и дал слово, что непременно будет – следующей же субботой.

Сказать начистоту, по гостям он был не ходок, иное дело дружеская компания офицеров. Но в душе он радовался еще одной встречей с Клавдией, а потому должен был признаться себе, что отнекивался лишь по привычке. Распрощавшись с Чистовым, он, не особенно надеясь обнаружить коньки там, где он их оставил, тем не менее вернулся на каток.

Когда он приближался к месту ледового увеселения, его голову посетила весьма странная для него идея. В отличие от большинства атеистов, Виктор был несуеверен, но тут у него в мозгу, словно за ветхостью рухнула стенка загона, куда он сгонял всяческие неразумные идеи, вспыхнула мысль…

«Если моим конькам уже приделали другие ноги, – подумал он, – никакого продолжения эта история иметь не будет. Но если я найду коньки в целости и сохранности – эта милая барышня предназначена мне судьбой».

…Его коньки лежали ровно там, где он их оставил, у лавочки, а меж ними на льду синела варежка. Маленькая, почти детская. От умиления он чуть не задохнулся, увидев ее. И даже если бы он не помнил, что в таких варежках была Клава, по тонкому, странно знакомому запаху чистовских духов он опознал бы принадлежность предмета своей новой знакомице.

* * *

Образ Клавы всю неделю не шел у него из головы. Однако возникшая поначалу решимость принять приглашение на обед постепенно уступила место сомнениям. Он опасался, что может невольно скомпрометировать девушку во время визита. «Ей всего пятнадцать, и она еще не окончила гимназии, – размышлял Спиридонов. – Мой интерес к ней, а я его скрыть не смогу, могут неправильно истолковать…»

В общем, он почти решил, что под благовидным предлогом откажется от приглашения, но в пятницу, возвращаясь со службы к себе на квартиру, неожиданно столкнулся с Григорием Чистовым, что называется, нос к носу.

– Вот где вы живете, – приветливо проговорил тот, поздоровавшись. – От нас-то совсем недалеко. Так мы ждем вас завтра, вы не забыли?..

Забыл ли Виктор! Какое там… Хоть он и собирался послать денщика с запиской к Чистовым, но как-то так вышло само собой, что на субботу он ничего не планировал. И после этой внезапной встречи отказываться было уже решительно невозможно, точнее сказать, если отказываться, то нужно было делать это прямо сейчас. Но Григорий Чистов обладал толикой непосредственности, какую Виктор подметил у его дочери, так что у него язык не повернулся сказать ему сейчас «нет».

Он еще не был произведен в штабс-капитаны, дело находилось в производстве, но уже числился на штабс-капитанской должности, а именно был заместителем командующего разведкой батальона, в силу наличия в этом деле положительного боевого опыта. В связи с этим он не только с Филиппова дня получал повышенное жалованье – еще не за чин, а за место, но и располагал собственным денщиком, малороссом со смешной фамилией Тигипко. Тигипко сей, как и было сказано, обитал в небольшой, похожей на чулан комнате в антресоли[44] того же дома. Ему эта собачья конура казалась дворцом: сын солдатки, он был определен в полк с семи лет и иной жизни, кроме казарменной, не знал. Впрочем, Виктор Афанасьевич, сам будучи неприхотливым в быту, также находил условия проживания Тигипко вполне сносными. Своего денщика он обременял крайне мало, и тот, надо сказать, несколько разленился. Впрочем, в тот вечер праздновать лентяя ему не довелось – штабс-капитан по должности вызвал его и велел приготовить выходной мундир, одеванный им от силы раз пять, начистить сапоги до зеркального блеска и вычистить изрядно запылившиеся награды, которые хранились у Виктора в шкатулке для бенто, подаренной ему Акэбоно. Там же лежали ее пояс, «наган» и брошюрка по дзюудзюцу, а с Андреева дня – еще и маленькая синяя варежка, которую Виктор Афанасьевич бессовестно присвоил.

Когда он, впервые после поселения в квартире, достал с полки успевшую запылиться коробочку, он был весьма удивлен, что не испытывает той грусти, какая прежде накатывала на него, когда он брал этот подарок. Удивился он и другому – отрез пояса от кимоно, лежавший в коробочке, отчего-то пах чистовскими духами. Решив, что ему это чудится, он положил в коробочку варежку и вновь взял ее уже для того, чтобы вынуть из нее свои награды.

Затем бенефициант – так он себя чувствовал – сначала наведался в баню, потом в цирюльню при ней же, где привел в порядок голову и усы, а после того, вернувшись домой, оценил результаты прилежания Тигипки, жаловал ему за труды две полушки и занялся чисткой сабли и табельного револьвера.

Приведя оружие в надлежащий порядок, Виктор Афанасьевич решил, раз такое дело, почистить и второй свой «наган», так сказать, трофейный. В процессе чистки он думал не об Акэбоно, а о своем учителе. Тот, хоть и обещал, не давал о себе знать и тем более не спешил приехать. Виктор полагал, что в Кодокане у него много работы, новые ученики и тому подобное. Да и визит японца в Россию сразу после Портсмутского мира мог обернуться для него чем угодно, вплоть до гибели – русские, кажется, всерьез и надолго записали сыновей Нихона в число «проклятых бусурман», разговор с которыми лучше вести на интуитивно понятном каждому нехристю языке трехлинейки.

Спал Виктор Афанасьевич в ту ночь неспокойно, проснулся рано и не знал, чем себя занять, пока не придет час визита. Время тянулось мучительно долго, Виктор коротал его за кофе с папиросами. Наконец за час до назначенного времени он оделся в подготовленную с вечера одежду, надушился одеколоном, что делал нечасто, и пешком отправился к Чистовым. По дороге он купил два букета цветов – для хозяйки и ее дочери, а также пачку папирос, поскольку в открытой накануне осталось только две.

Все купеческое семейство, включая незадачливую бонну, встречало его на крыльце, но Виктор Афанасьевич видел только Клавдию Григорьевну. Все время, пока он гостил у Чистовых, ему стоило определенных усилий не терять нить разговора и впопад отвечать хозяину дома и его супруге – в беседе участвовали только они, их дочь все больше скромно молчала, бонна, присутствовавшая за столом, тем более не встревала в беседу. Виктор Афанасьевич, совершенно дотоле незнакомый с миром подобных чувств, безмерно от этого мира далекий, был премного удивлен тем, что с ним происходило.

Клавдия Григорьевна с момента их последней встречи, казалось, еще похорошела. Говорят – расцвела. Виктор Афанасьевич вскоре понял, почему у него возникло такое впечатление – здоровье барышни заметно улучшилось, и возникшая от этого живость была ей очень к лицу. Впрочем, она по-прежнему была бледна, однако не столь болезненной бледностью; сохранился блеск очей, но и он стал более здоровым.

Стол был постным, однако богатым, по-хорошему простым, сытным. Никаких ресторанных экзерсисов, а только исконно русская, крестьянская кухня, неизменно наваристая и душистая: ушица, запеченная осетрина, рыбник… лишь на десерт было подано мороженое, которое хоть и не числилось в списке русских народных блюд, но «Клавушка его очень любит», как пояснила супруга Чистова. Впрочем, Клавдия Григорьевна ела мало даже по меркам современной молодежи, повально увлекшейся новомодным французским изобретением под названием «диэта». Виктор Афанасьевич, решивший есть немного, чтобы не показаться проглотом, вкусив чистовских яств, не смог в точности исполнить своего замысла. В отместку он не раз похвалил стряпню, узнав при этом, что чистовская кухарка – из их малой родины, Мышкина, но Александра Николаевна, мать Клавушки, и сама не гнушается куховарить, да и дочь к тому привлекает, когда та здорова, конечно.

Вообще говоря, разговор за обедом получился весьма содержательным: Виктор Афанасьевич узнал о причинах, почему Клавдия Григорьевна растет столь болезненным ребенком, а также о том, что после воскресного приключения…

– Это мы виноваты, – сообщила по этому поводу Александра Николаевна, – позвали Клавушку с утра на службу, а она, знать, уже занемогла, да ничего нам не сказала; к тому же народу было много, а церковь наша небольшая, когда там многолюдно, становится душно и чадно, а еще и дьяки кадят так, словно завтра светопреставление…

А дальше разговор коснулся того, что теперь Клавдия Григорьевна, к вящему удивлению всех, включая доктора, с каждым днем чувствует себя все лучше, словно не на каток сходила, а съездила в Пятигорск, а то так и в Баден-Баден. Было очевидно, что сие чудо матушка барышни склонна была, не имея на то никаких внятных причин, приписывать благотворному его влиянию, хоть она и знаком не намекнула на такое свое убеждение. Но в какой-то момент Виктор Афанасьевич уловил за словами, а главное – интонациями, что в этом доме ему будут рады и впредь. Что ж, стало быть, следует соответствовать такому доверию… а также подумать, под каким предлогом он сможет бывать у Чистовых.

Есть вещи, которые сильнее нас, сильнее всех коренных убеждений, всех врожденных или благоприобретенных черт – всего того, что мы зовем своей личностью. Воспитание нашептывало Спиридонову, что ему не следует быть навязчивым и злоупотреблять благорасположением этих прекрасных людей, но нечто в его душе властно противоречило этим здравым доводам. Впрочем, недаром говорят, что судьба благоволит влюбленным (а Виктор Афанасьевич хоть и не решался себе в том признаться, но уже очевидно перешел в эту блаженно-благословенную категорию): повод сам собой сыскался к концу беседы.

До этого хозяева также много узнали о Спиридонове. О том, что он купеческий сын из Вятки, что выбрал для себя военную службу еще в юности, дослужился почти до штабс-капитана. Узнали они и о японской эпопее Спиридонова, и о плене, хоть и в общих чертах. Григорию Федоровичу особенно понравилось, что Виктор Афанасьевич не ругал огульно японцев и не считал их дикарями и варварами. Как и сам Виктор Афанасьевич, купец Чистов был убежден, что не существует плохих народов, есть лишь дурно воспитанные люди. В целом взгляды главы семейства были весьма прогрессивны, но прогрессивность органично сочеталась с укорененной в этом купце «русскостью», которую в другом случае можно было бы назвать консерватизмом. Григорий Чистов ходил в церковь каждое воскресенье и соблюдал пост в среду и пятницу, но при том сочинял парфюмерные композиции…

– …да только не очень-то большой спрос на них, – со вздохом сообщил он. – Сейчас в моде тяжелые и резкие ароматы, а у меня – легкие, свежие. Надо надеяться, мода все ж таки переменится, не любо мне работать с тяжелыми запахами. Зато Клавушке мои ароматы пришлись по душе, значит, уж не зря потрудился…

Выяснилось, что Чистов пытался и писать музыку, на этом поприще, впрочем, в отличие от парфюмерии особых успехов не достигнув.

В конце концов в силу того, что биография Спиридонова излагалась им не в виде монолога, а в процессе разговора к слову или как ответ на вопрос, скажем, об орденах, речь зашла о Казанском училище. К тому времени с обедом было покончено, и мужчины вышли на веранду, здесь можно было и подымить, и отхлебнуть из рюмки спиртного. К слову, выпито за столом было немного, что тоже импонировало Спиридонову – в употреблении крепких напитков он до сих пор отличался сдержанностью.

Здесь, на веранде, расспросив Спиридонова о его академических достижениях, Чистов осторожно полюбопытствовал: а не мог ли бы уважаемый Виктор Афанасьевич подтянуть его дочь Клаву по некоторым предметам из гимназического курса?..

– Вот бонну пришлось взять, – рассуждал он. – Трудди, остзейская немка. Она, конечно, большая умница, но, во-первых, молода и неопытна, а во-вторых, в некоторых науках разбирается, ровно крестьянин Ярославльской губернии в догматическом богословии… и то, пожалуй, ярославльский крестьянин разбирается больше. А вы офицер, человек образованный, небось в истории с географией представление имеете побольше остзейской-то немки…

Виктор Афанасьевич подтвердил, что – во всяком случае, в истории и географии – достаточно сведущ, да. И отчего же не поделиться знаниями? Если надо, то он готов. И то ли алкоголь, весьма умеренный, все-таки подействовал, то ли взгляд серых глаз Клавдии Григорьевны пьянил его не хуже ямайского рома, но он чувствовал себя способным не то что преподать историю на уровне гимназического курса, он, пожалуй, и латынь с греческим завернул бы…

– Ну, с латынью у Клавушки и так слава богу, – приязненно улыбался Чистов, – а вот если бы вы ее во французском наставили…

– Со всем моим удовольствием, – раздухарился молодой офицер, – я, к слову сказать, имею во французском хорошую практику, довелось много беседовать с окончившим курс в Сорбонне.

О том, что этот «окончивший курс» был японцем, Спиридонов предусмотрительно умолчал. Да было то и не важно: главное, что он отшлифовал в этих беседах свободу общения на неродном языке и теперь отдавал себе отчет, что от его науки толк непременно будет.

– Что ж, тогда по рукам, – обрадовался Григорий Чистов. – Давайте договоримся о плате…

– Оставьте, сударь, – быстро, но категорически отвечал Виктор. – Полноте, ну какая оплата, я, чай, не студент, а без пяти минут штабс-капитан, и деньги у меня водятся. А вот от вашего стола я не откажусь, нет. Будем считать, что договорились.

– В таком случае я несказанно рад, как вам угодно, – с довольным видом ответил Чистов. – Должен вам заметить, что вы явно благотворно влияете на Клавушку. Вон как она расцвела после знакомства-то с вами.

Теперь пришел черед Спиридонову преисполниться удовольствия. Но он постарался приглушить откровенную радость, которая выплеснулась на его лицо из самого сердца.

* * *

В наше просвещенное время люди, кажется, находят особое удовольствие в том, чтобы подвергать сомнению незыблемые, казалось бы, истины. На первый взгляд это будто бы способствует прогрессу, но некоторые умудренные жизнью циники сомневаются в этом. Прогресс, утверждают они, подогревается исключительно войнами. Война – это топливо и кровь прогресса, и нигилизм в этом отношении имеет разве что ту ценность, что нигилистически настроенные общества легче решаются на войну.

Среди многих исторически сложившихся понятий, кои поставило под сомнение поколение ниспровергателей старого мира, затерялось представление о таком чувстве, как любовь с первого взгляда. Сейчас считать, что она есть, столь же нелепо, как верить в то, что человек вылеплен из глины. Дескать, то, что сентиментальные натуры зовут любовью с первого взгляда, есть не что иное, как незрелое влечение, и ничего хорошего от него ожидать не приходится. Даже если это чувство в момент зарождения нежное и уязвимое.

И нет бы рассудить беспристрастно, но это не в чести у тех, кто сокрушает устои. А беспристрастное рассуждение говорит о том, что все люди разные и смотрят на вещи тоже по-разному. Натуры увлекающиеся, конечно, с первого взгляда могут поддаться эмоциям лишь для того, чтобы так же быстро остыть, но таким нередко и второй, и последующие взгляды не слишком помогут. А есть натуры цельные, и взгляд у них совершенно иной, ему и нужны-то всего одна-две детали, которые без искажений проникают в дисциплинированный разум. И вот если такая натура влюбляется с первого взгляда, то эту любовь человек способен пронести через всю жизнь и через смерть, и врата ада не одолеют ее…

Таким цельным и требовательным, взыскательным к себе во всех мелочах и был Виктор Афанасьевич Спиридонов. С ним произошло то, что он полюбил, полюбил, как кажется, вопреки всему. Памятуя о былой своей торопливости, он не сразу признался себе в том, что это любовь; долгое время он просто избегал думать на эту тему, просто пребывая в обществе Клавдии Григорьевны, знакомясь с ней все более коротко и понимая, насколько близки их, казалось бы, совершенно не похожие одна на другую души.

Но они были словно рождены друг для друга, были как две половинки одного целого. Казалось, они знали друг друга еще до того, как познакомились. И когда Клавушка впервые оказалась в объятиях Виктора (это случилось летом тысяча девятьсот девятого; была гроза, и раскат грома полыхнул прямо над крышей дома Чистовых; перепуганная, Клавушка бросилась на грудь к Спиридонову – и в один миг успокоилась), оба почувствовали невероятное умиротворение. Такое состояние испытывает человек, после долгих странствий достигший родного дома…

Виктор Афанасьевич должен был убедиться, что в этом чувстве нет ничего такого, что могло бы впоследствии привести к столь же печальному финалу, каким закончилась его история с Акэбоно. Камнем преткновения для Спиридонова стало удивительное сходство Клавы с его бывшей возлюбленной. Потому он долго медлил, прежде чем сам для себя все определил. А когда решился признать то, что стало уже очевидным и для Клавы, и для всех окружающих, то далее не колебался.

Красавец поручик, герой войны вряд ли мог бы оставить равнодушным сердце девушки, но одного этого было бы мало для настоящей любви. Чувства Клавдии Григорьевны, вспыхнув еще на катке, тем больше крепли, чем больше она общалась со Спиридоновым. Признания в любви как такового меж ними не прозвучало; долгое время эта любовь оставалась для них фигурой умолчания, чем-то таким, о чем знаешь, но не говоришь, отчасти от страха сглазить, нарушить, повредить, отчасти от какого-то благоговейного трепета перед возникшим чувством. А затем эти чувства стали настолько привычны, что признаваться в них не было смысла. И тогда (с зимы тысяча девятьсот девятого) они стали строить планы на будущее, причем Виктор Афанасьевич предавался этому увлекательному занятию с не меньшим энтузиазмом, чем его невеста, напрочь позабыв слова Фудзиюки о том, как легко рассмешить Будду.

Новое чувство поставило Спиридонова перед сложным решением. Едва получив штабс-капитана, он не мог более оставаться в своем влившемся в третий Сибирский Нерчинский резервный полк батальоне. Полк перебрасывался к границе в связи с очередным обострением международной обстановки. Война, в которую не хотелось верить, стояла на пороге и настойчиво вскрывала двери Российской империи отмычками из крупповской стали. Попытки перевестись куда-то из своей части ничего, кроме раздражения начальства, не дали, а он не чувствовал себя вправе ни расстаться с Клавушкой, ни тащить ее с собой к черту на кулички куда-то на родину ее бонны. Как ему категорически объяснили – у него было два выхода: или оставить службу вовсе, перечеркнув открывающиеся блестящие перспективы карьерного роста (а Сашка Егоров тем временем уверенно шел к подполковничьим звездочкам), или не выдумывать и ехать с полком, куда Главковерх повелел.

Для Спиридонова военная служба была больше чем профессией, больше чем жизненным выбором – она была самой его жизнью. От каблуков до макушки Виктор Афанасьевич был человеком военным и без армии жизни своей не мыслил. Такой человек, да еще с характером Спиридонова, словно вырезанным из куска кремня, просто не мог отказаться от воинской службы. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже под угрозой смертной казни.

Но он подал в отставку. В тот день к Чистовым он не пошел. Зашел в трактир на Пятницкой, в первый попавшийся. Нет, он не напился, хотя по своим меркам выпил изрядно. А сидел и думал. О будущем. О том, как устроится в гражданской жизни. Он чувствовал себя в этой гражданской жизни примерно так, как рыба посреди пустыни, однако…

Он думал о том, чем будет заниматься на «гражданке», и решил, что больше времени будет посвящать занятиям дзюудзюцу. В некотором роде это было даже хорошо, ведь армейская служба больше не будет ему в этом мешать. Мысли об этом погасили чувство утраты: да, военной карьеры он не сделал, но, может быть, не в этом его предначертание? Возможно, главное в его жизни – как раз дзюудзюцу? Виктор Афанасьевич никогда не рассматривал свое увлечение как источник средств к существованию… с другой стороны, он подумал, а можно ли называть дзюудзюцу только лишь увлечением? Для него это было намного больше, он уже смотрел на все словно сквозь невидимую призму формирующейся философии своего нового стиля (хотя по-прежнему считал, что мыслит категориями дзюудзюцу). А потому, возможно, сама рука Провидения подталкивает его на этот путь?

Нет, зря Виктор Афанасьевич забыл слова Фудзиюки! Предначертанный ему путь армейской службы, несмотря на его полную в этом уверенность, был еще далек от завершения. В Бога Виктор Афанасьевич по-прежнему не верил, но об этом никому не говорил и в церкви бывал, с Чистовыми, конечно. Самому ему туда заходить не было нужды, ему не о чем было говорить со священниками, и, если бы такой разговор состоялся, Виктор Афанасьевич не был уверен, что не сорвался бы на конфликт. Слушая проповеди священников Сретенской церкви о любви, терпении, прощении, Спиридонов все время вспоминал сопки Волчьих гор и думал о том, как же далеки эти люди в черных рясах от реальности. Иногда ему хотелось схватить кого-то из этих попов и сунуть куда-то под Бицзыво, под град японской картечи, а затем он вспоминал обугленную, покрытую запекшейся грязной кровавой коркой голову полкового батюшки, неприятно пахнувшую жженным волосом и обугленной плотью, и тихонько пожимал плечами. Бог с ними, нравится им питать себя иллюзиями существования кого-то всемогущего, который всегда рядом и всегда готов помочь, – пусть себе. Не больно Он помог ни тому батюшке, ни той сестричке милосердия, а ведь девочка, чай, нецелованная еще была.

Но в то время, пока Спиридонов искренне считал Бога равнодушным и отстраненным или плодом человеческой фантазии и желания стяжать чувство уверенности в завтрашнем дне, Богу Виктор Афанасьевич, вероятно, был совсем не безразличен. Можно, конечно, считать это совпадением, но вскоре за соседним столиком приземлилась компания пожилых офицеров двести тридцать восьмого Клязьминского резервного, остававшегося в Москве. Виктор Афанасьевич, хоть и не был обычно излишне компанейским человеком, незаметно для себя присоединился к ним. Результатом их посиделок стало то, что уже на следующий день он подал документы на вакантную должность в этом самом резервном батальоне. Сказать, что это была удача, значит, ничего не сказать – это, по сути, было чудо, и Виктор Афанасьевич впервые задумался о том, так ли он прав в своем отрицании Провидения. В конце концов, Клавушка определенно считает, что Спиридонова ей послал сам Господь – может, она не так уж и неправа?

В ближайшее воскресенье Виктор Афанасьевич объявил своим будущим родственникам, что срок его епитимии (каковой он объяснял, почему не подходит к Причастию) истек, после чего впервые с тысяча девятьсот пятого года пошел на исповедь, а затем и причастился Святых Тайн.

Действительно, если есть Бог, есть ли у него для человека большая милость, чем вечная любовь? По крайней мере, так думал Виктор Афанасьевич в тот день, впервые за почти четыре года подходя к чаше Причастия.

* * *

Как иногда хочется остановить память, сделать так, чтобы она застыла на каком-то моменте, когда ты был счастлив, словно после этого ничего уже не было. Как в сказке – жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Запечатлеть прошлое, как фотографический снимок, зафиксировать счастье, изваять его в мраморе, чтобы оно таким всегда и оставалось. Хочется просто до боли крикнуть памяти: остановись! Дальше нет пути, дальше разверстая пропасть, бесконечный ужас ужасного конца. Но память мчится, словно обезумевшая лошадь к обрыву, и остановить ее невозможно, ее призрачная плоть неподвластна узде. Случилось доброе – ожидай злого; это залог того, что, возможно, получив злое, можно ожидать доброго. Вот только есть такие беды, которые не компенсирует никакое вознаграждение в будущем. Не всякий Иов удовлетворится новыми имениями и другими сыновьями, некоторые из них будут всю жизнь оплакивать тех, с кем их разлучил неумолимый рок.

У Спиридонова при себе всегда была одна фотография. Он носил ее так, как христиане носят нательный крест, но никогда не вынимал для того, чтобы взглянуть на нее. Во-первых, он и так помнил ее в малейших деталях. А во-вторых…

Это был тот день, когда Виктор Афанасьевич хотел бы остановить течение времени. Пусть бы после фосфорной вспышки фотографа мир застыл бы не на фотопленке, а наяву. Пусть больше ничего никогда не шелохнулось бы в мире – он был бы счастлив. Но, увы, застыло время только на фотографии, на которой хрупкая девушка в простом белом платье стояла рядом со статным штабс-капитаном резервного полка, не скрывающим своего счастья. А счастье штабс-капитана заключается как раз в том, что девушка рядом с ним – его законная жена, Клавдия Григорьевна Спиридонова, в девичестве Чистова.

Это было начало мая, праздник – Красная горка; две недели назад отпраздновали Пасху, и, едва закончилась Радоница, Виктор Афанасьевич и Клавдия Григорьевна обвенчались в церкви на Сретенке, где ее покойный дед некогда был регентом хора. Случилось это в понедельник, восьмого мая тысяча девятьсот одиннадцатого года, спустя три года после их знакомства. А сфотографировались они на следующий день, девятого.

Казалось, впереди была вся жизнь, которую, конечно же, они проживут, не разлучаясь ни на мгновенье. Каждую свободную минуту Виктор Афанасьевич и его Клавушка проводили вместе, а когда бывали порознь, чувствовали себя как-то неправильно, словно лишившись чего-то важного.

Есть люди, которые не могли бы ответить на вопрос, были ли они счастливы хоть когда-то. Может, да, может, нет, трудно сказать. Но Виктор Афанасьевич мог сказать вполне уверенно – да, он был счастлив. Вот только счастье, к которому все люди стремятся, имеет свою цену, которую ты должен быть готов заплатить за него: человек, испытавший счастье и его лишившийся, испытывает такую боль, какую не сравнить с каким-нибудь аутодафе. Когда ты понимаешь, что именно ты потерял, когда осознаешь, что потерял это навсегда, хочется раскроить голову о стену, чтобы выключить продолжающееся кино, прекратить ужас без конца хотя бы ужасным, но концом.

Так Иуда, осознав, что сотворил, не нашел другого выхода, как свести счеты с жизнью. Но Иуда сам был палачом своего счастья, и его приговор закономерен; а сколько таких, кто без видимой причины, без понятной вины в один момент теряли свое счастье?

Молодые супруги выходили из фотоателье, не размыкая рук, и не знали, куда в конце концов приведет их путь. Не знали, что судьба отмерила им лишь три таких коротких и таких долгих года совершенного, безмятежного счастья. И им, и всей стране, которая, казалось, тоже с каждым днем становилась все богаче, все прекраснее, все счастливее…

Но этой стране, не опускающей руки после поражений и оскорблений, трудолюбиво обустраивающей свою жизнь и нуждающейся, по словам одного из своих выдающихся сынов, хотя бы в двух десятилетиях мирной жизни, в далеких кабинетах, где решались судьбы мира, уже был вынесен смертный приговор. Хозяева этих кабинетов, те, что считают мир своей плантацией, а народы этого мира – своими пожизненными должниками, не желали, чтобы в том, что они привыкли видеть своей вотчиной, кто-то был богат и счастлив без их на то дозволения. Россия не желала играть по их правилам; Россия имела смелость жить по-своему, а не так, как предписывали ей заокеанские всемогущие хозяева кабинетов с Уолл-стрит и лондонского Сити. Такая Россия была для них как бельмо на глазу, как надоевшая оскомина.

А потому Россия должна была умереть. Любой ценой.

Глава 10. Между часом шестым и девятым

В тот вечер Виктор Афанасьевич больше не занимался ни своей книжкой, ни делом Ощепкова. Рукопись под пресс-папье, блокнотик и папка с делом лежали на столике, между ними – наполненная окурками пепельница. Спиридонов сидел у окна, невидящим взглядом обозревая проносящиеся пейзажи, и вспоминал. Память бережно сохраняла каждую минуту, проведенную рядом с Клавушкой. Поток этих минут неумолимо стремился к августовскому водопаду, когда выстрел в Сараево стал первым из миллионов выстрелов великой войны.

Ему достаточно было прикрыть глаза, чтобы увидеть ее, сидящую на подоконнике в эркере их маленькой, уютной квартиры. Почему-то она запомнилась ему такой – в легком ситцевом платьице, с распущенными волосами, по которым утреннее солнце щедро рассыпало золотистые блестки рыжинок. Ее кожа всегда была бледна и прохладна, но румянец на щеках иногда все-таки появлялся, а по весне проступали почти незаметные веснушки. И серые, с легким оттенком зелени глаза искрились радостью, когда они были вместе.

Но час разлук приближался, как поезд, везущий сейчас Спиридонова, приближался к Новосибирску – неотвратимо, неудержимо, стремительно…

Обыватели еще гадали, будет ли война с «кузеном Вилли» или бог милует, но по всей Руси от дальнего Владивостока до Варшавы и Ковно потянулись эшелоны солдат. Мобилизация, какой еще не знала матушка-Русь, собирала под черные крылья грядущей войны миллионы солдат, часть которых уже была отмечена незримым знаком смерти. Уезжал и штабс-капитан Спиридонов, уезжал с тяжелым сердцем, оставляя Клавушку в Москве одну.

Детей у них так и не случилось. Врачи объясняли это слабой, болезненной конституцией Клавдии Григорьевны, они считали, что ее организм просто не в состоянии выносить ребенка. Это лишь немного омрачило счастье Спиридоновых. Конечно, им бы хотелось, чтобы у них был малыш, но раз Бог не дает, то и горевать не о чем. Разве им плохо вдвоем? Ничуть не бывало: за три года брака в их семье не произошло ни единой размолвки. Такое, конечно, редко, однако бывает, и очень жаль, что и впрямь нечасто. А рецепт семейного счастья прост: не сложнее химической формулы воды. Надо просто любить того, кто рядом с тобой, хотя бы как самого себя, чувствовать его или ее своей частичкой, частичкой своей души.

Для Спиридонова Клавушка была самой ценной, самой дорогой частицей его души; хрупкой, беззащитной, нуждающейся в заботе и охране от всего злого. А Виктор Афанасьевич для Клавдии Григорьевны был как солнышко для цветочка, источником тепла, света, самой жизни…

Но это солнышко вынуждено было, надев военную форму, уйти на запад, и для Клавдии Григорьевны наступала долгая холодная ночь. Она не просила, тем более не требовала, чтобы он остался, поскольку понимала, что он не сможет. Но ее застывшая в глазах тоска ранила Спиридонова куда больше, чем все те вражеские осколки и пули, которые еще предстояло ему получить на этой войне.

Он не мог остаться; он знал, что может защитить Клавушку только там, на передовой. Военная судьба не оставила Спиридонову выбора. Но то, что мы знаем, не может утешить скорби наших чувств; недаром же создатель псалмов, утратив некогда любовь своей жизни, сказал, что многие знания приносят множество печалей. Может быть, сами и не приносят, но защитить уж точно не могут, и что толку с того, если ты знаешь все на свете, когда душа звенит от страшной, неизбывной тоски?

Так начались четыре долгих года разлуки, которая была не самым страшным из того, что им пришлось вынести в дальнейшем. На фронте Виктор Афанасьевич, казалось, полностью отдался во власть фронтовой жизни. Возглавляя разведку сначала полка, затем – стрелковой бригады, он организовывал и сам неоднократно участвовал в лихих рейдах по тылам австрияков, неизменно приносивших щедрый «улов» разведывательной информации и заставлявших дрожать поджилки часовых армии Кайзера и Кёнига. Не раз он был легко ранен, но пулям не кланялся, хотя и на рожон не лез. Специфика военной разведки состояла как раз в том, чтобы ударить там, где не ожидает противник, не столько для того, чтобы причинить вред, сколько для того, чтобы узнать расположение его сил, вскрыть замаскированные огневые точки и батареи, заставить затаившиеся резервы обнаружить себя. А еще – чтобы посеять страх. С этим последним спиридоновцы, как на их участке фронта стали называть подопечных Виктора Афанасьевича, справлялись особенно хорошо. И немудрено, ведь в своих боевых буднях он не раз и не десять использовал свои знания по дзюудзюцу. Сама работа фронтового разведчика предрасполагала к этому – тихо и скрытно нанести удар, «выключить» сознание противника или отбиться от внезапно появившегося врага: дзюудзюцу, казалось, для этого и создано. Конечно, его навыки не укрылись ни от товарищей по службе, начавших с восхищением наперебой проситься в ученики к Спиридонову, ни от высокого начальства, быстро оценившего превосходство спиридоновской системы и ее многочисленные преимущества. Виктору Афанасьевичу даже предложили тыловую службу с повышением, чтобы он мог сформировать регулярные курсы подготовки по дзюудзюцу. Курсы он сформировал, обучал инструкторов и простых солдат и офицеров, но непосредственно на передовой. С фронта он уйти решительно отказался. Да, у него появлялась мысль, что, если он согласится на предложения Ставки Главковерха, он сможет быть с Клавушкой, но…

Но на юго-западном фронте Спиридонов с ужасом увидел нечто, на что многие не обращали внимания. Даже Русско-японская война, несмотря на вероломное нападение флота Микадо на корабли на рейдовых стоянках, велась относительно «по-джентльменски», и противник был, если можно так выразиться, «в рамках приличия». На фронтах же Великой войны все было не так, и Виктор Афанасьевич не мог и вообразить, что у него могла бы возникнуть с кем-то из немецких офицеров такая дружба, как с Фудзиюки. Немцы словно озверели; они не видели перед собой людей, они видели только цели. Мирному населению в зоне боевых действий доставалось так, словно оно поголовно состояло на военной службе, а об ужасах немецких и особенно австрийских концлагерей[45] ходили леденящие душу слухи. Не отставали от своих союзников и младшие партнеры Берлина, «двуединая монархия» и Османская империя. Первая ухитрилась полностью уничтожить целый славянский народ, не желавший покориться Кайзеру и Кёнигу, вторая попыталась сделать то же с извечной занозой в османской истории – армянами.

При этом враги и не скрывали до определенного времени, что подобный геноцид ждет и весь русский народ. «Угро-монгольские варвары»[46] должны были быть отброшены далеко на восток, за Урал, – или истреблены. Пространства от Вислы до Волги, с их богатыми черноземами, с донецким углем и каспийской нефтью должны были принадлежать великой германской нации. Так что в случае победы Тройственного союза никаких шансов для России не было.

Когда-то Спиридонов говорил Фудзиюки, что Россия – это много маленьких домов вроде его вятского дома. Теперь для Виктора Афанасьевича у России было имя – Клавушка. Но сколько их – Клавушек, Наденек, Настенек, Аннушек, Машенек, Оленек – нуждалось в защите? Сколько их было обречено на горе, если Спиридонов и другие не сдюжат? И солдаты вновь и вновь подымались в атаку, залегали, наступали, отступали, сходились в бешеных схватках с «ордами гуннов»[47] – за своих Клавушек, Машенек, Настенек, Наденек…

Видя и зная все это (а разведка, как известно, глаза и уши армии), Спиридонов не мог уйти в тыл, на теплую печку. Он должен был защищать страну, где жила его Клавушка, и единственной ниточкой, связывавшей их, были письма и переводы, которые он посылал ей с фронта.

С Клавушкой Виктор Афанасьевич переписывался – писал ей так часто, как позволяла военная обстановка, а точнее – из рук вон плохо работавшая полевая почта. Он заверял ее, что занят штабной работой и не подвергается ни малейшей опасности; она отвечала ему, что у нее все хорошо и она только ждет, когда он, после победы над вероломными бошами, вернется к ней. Он обманывал ее, чтобы она не волновалась, и это заставляло его подозревать, что она точно так же обманывает его, с тою же целью. Тревога за Клавушку делала его злей, яростней и сильней. Но война тянулась, как кордовая резинка, и казалось, ей не будет конца.

Правда, ему все-таки удалось коротко повидаться с любимой женой. Поводы, однако, были самыми грустными – сначала смерть Спиридоновых-старших, одного за другим с промежутком в несколько месяцев, затем – и родителей Клавдии Григорьевны. Афанасий Дмитриевич с женой так и не успели перебраться в Италию, хотя отец еще до войны продал большую часть своего предприятия, чтобы купить там небольшое имение. Однако начавшиеся боевые действия поставили крест на этой затее: легче было добраться до Северного полюса, чем до вожделенной Кампании, путь к которой намертво преграждала растянувшаяся от полярного круга до Карса и Ардагана линия фронта. А Светлане Николаевне становилось все хуже. Сказать прямо, она угасала, с каждым днем становилась слабее и тихо, во сне, отошла. Через полгода после нее отдал богу душу и отец Спиридонова. Затем скончались и Клавушкины родители. Так что поводы для встреч у Спиридоновых были самые печальные, но даже сквозь эту печаль, словно подснежник сквозь корку твердого наста, пробивалась радость, радость от недолгих часов, проведенных наедине. Затем Виктор Афанасьевич надолго вернулся к «штабной работе» в тылу у врага, а Клавдия Дмитриевна посвятила себя ожиданию. Она ждала и верила его успокоительным письмам, запрещая себе сомневаться.

«Вы не умрете, – писала она ему, – вы не можете умереть, пока я жду вас. Верьте, какие бы ни были тяготы, я буду ждать. Даже если будет казаться, что вас уже нет. Просто я знаю, что вас не может не быть, пока есть я…»

И Виктор Спиридонов с удвоенной силой бил врага, бил без малейшей пощады, а невидимый серафим зорко охранял его от военных опасностей, прикрывая своими крылами. Одним крылом была Система, комплекс знаний и умений, не раз спасавший Спиридонова от, казалось бы, неминуемой гибели и плена, другим – любовь Клавушки, ее надежда на то, что с ним ничего не случится, ее вера в то, что с ним ничего не может случиться.

Для Клавдии Григорьевны Виктор Афанасьевич был всей Вселенной, самой жизнью. Она не могла не ждать его, не могла не верить, что он обязательно вернется. И эта вера невидимым щитом защищала Спиридонова, храня от пули, штыка, картечи, от тифа и гангрены. Наверное, больше, чем что бы то ни было, солдату на войне нужно именно это – любовь и вера тех, кто ждет его дома, кто не спит у детских кроваток и чьи глаза и улыбка вспоминаются в часы коротких затиший.

Великая война была страшнее всех предыдущих. Грохочущие танки, несущие с неба смерть самолеты, клубы отравляющих газов надломили психику многих, и революционное безумие в России, очень может быть, родилось потому, что привыкший к тихой, размеренной патриархальной жизни вчерашний крестьянин оказался не готов ко всему этому.

Но те, кто, как Спиридонов, чувствовал на себе далекий взгляд любимых глаз, не сломались и перенесли все. И когда, по законам логики, надежд на спасение быть не могло – невидимый ангел-хранитель спасал их от неминуемой гибели.

Наверно, ангелы всегда берегут любящие души…

* * *

Что-то стало меняться только в начале шестнадцатого. По фронту поползли странные слухи – говорили, что Россия вот-вот высадит десант в Царьград, что союзники вовсю перебрасывают через Архангельск и Астрахань войска, что-де на фронте видели английские, французские и японские части. Все это было не более чем слухами, но что Виктор Афанасьевич знал точно, так это то, что снарядный голод наконец-то закончился, войска насыщаются боеприпасами и оружием, из тыла прибывает свежее подкрепление. У Спиридонова чесались руки; дай ему былинный меч-кладенец – он бы напролом дошел до Берлина, только бы поскорее вернуться к Клавушке.

Разведка все узнает в первую очередь, и о том, что вот-вот начнется большое дело, Спиридонов узнал загодя. Его разведэскадрону дали особое задание, и с первых дней мая люди Спиридонова навели шороху по тылам австрияков, под шумок захватив несколько высокопоставленных офицеров. Самым ценным приобретением эскадрона стал чешский оберст Земан, не только не сопротивлявшийся захвату, но даже, казалось, ему обрадовавшийся. За этого гуся Спиридонову было обещано производство в следующий чин и не меньше чем орден Святого Владимира, а то так и Александра Невского. Ни того, ни другого, впрочем, Спиридонов не успел получить до февраля следующего года, когда все это совершенно утратило смысл.

В жизни все связано весьма странным образом. Виктор Афанасьевич, который старался набирать в свой эскадрон людей с боевым опытом Русско-японской войны, наверное, удивился бы, если б узнал, что слухи о японцах на фронте распространились благодаря ему. Его люди во время налетов перебрасывались японскими командами, ибо он предусмотрительно рассудил: знатоки русского среди балканских славян – подданных Франца-Иосифа – наверняка найдутся, но вряд ли сыщутся знающие язык далеких островов. Слыша вместо «ура» «банзай» и ощущая на себе приемы дзюудзюцу, которым Спиридонов обучил каждого в своем эскадроне, австрийцы не без основания полагали, что имеют дело с японскими частями, направленными Антантой на помощь русским войскам. А слухи через линию фронта летают не хуже, чем пули…

И вот оно началось: в четыре пополуночи двадцать второго мая фронт грянул таким «концертом», какого Великая война еще не знала; передовая австрияков превратилась в сплошную полосу разрывов, протянувшуюся с севера на юг на десятки километров. Те, кто выжил в этом аду, в панике бросали оружие, оставляли окопы и мчались на запад, спасая свои жизни.

…и нарывались на сабли спиридоновского эскадрона. Начало Луцкой операции Спиридонов встретил в тылу врага, у галицкого местечка Лашев. Его задачей было усиливать хаос, срывать попытки противника контратаковать, сеять панику пусть не очень болезненными, но внезапными, стремительными налетами в гущу многонационального столпотворения, именуемого австро-венгерской армией. У него была постоянная связь с наступающим полком и поддерживающим его дивизионом полевых гаубиц; в некотором роде Спиридонов был ангелом-хранителем своего полка – стоило противнику сконцентрировать силы для контратаки, как спиридоновцы установленными сигналами вызывали на противника огонь своей батареи.

Австрийская армия, конечно, была не чета русской, но то была европейская армия, хорошо подготовленная, обученная и экипированная современнейшим оружием чешских и немецких заводов. В этой ситуации глупо было бы ожидать, что австрияки будут только в панике разбегаться, как зайцы, по полям Волыни и Галиции. Счастье в войне переменчиво, и на исходе, кажется, вторых суток наступления уставшая и вымотанная группа Спиридонова была окружена такими же уставшими, еще более вымотанными, но значительно более многочисленными войсками противника. Спиридонов лихорадочно пытался прорваться из окружения, но лишь бессмысленно терял людей. В конце концов, понимая, что вокруг один враг и никакой возможности прорваться к своим нет, он, рефлекторно перекрестившись, велел указать батарее координаты, где сейчас находились остатки его группы.

Теперь у штабс-капитана оставалось не более двух дюжин донельзя вымотанных людей. Вооружены они были в основном трофейным оружием – винтовками Манлихера, револьверами Раста-Гассера: тем, для чего легче было подобрать боеприпасы противника. Но и при этом боеприпасов не оставалось. Приходилось рассчитывать только на шашки и неизменное дзюудзюцу. Видя, что огонь артиллерии задерживается, Спиридонов оглядел своих подопечных…

…он сам подбирал этих людей – отважных и отчаянных, таких, как он. И бросал их в горнило войны, но всегда старался беречь, и в его эскадроне потери всю войну были минимальными. Он каждого заслонил бы грудью, умер бы за каждого…

…и скомандовал:

– Шашки наголо! Песню запевай!

Что они пели, никто из уцелевших сказать бы не мог, но Спиридонов припоминал, что это была не патриотическая, а какая-то вдохновляющая похабная песенка вроде куплетов про подполковника Кудасова. Откуда у спиридоновцев взялась гармошка – одному богу известно; лошадей они потеряли еще поутру и все это время сражались в пешем строю. Но музыкальное сопровождение придало всему особенный колорит – происходящее представлялось безумным. Обалдевшие австрийцы, разинув рты, глядели, как, горланя непристойности, с обнаженными саблями выходили на них грязные, израненные русские. Удивление многим стоило жизни – удары, броски и подсечки, отработанные давно и далеко от галицких сенокосов, делали свое дело…

Конечно, все в любом случае закончилось бы не в пользу русских: враг значительно превосходил их в численности, и вскоре австрияки взяли бы не умением – так числом, не числом – так измором. Но военная судьба распорядилась по-другому: еще до того, как австрияки поняли, что перед ними не демоны ада, а всего лишь две дюжины измученных русских, разверзлись с треском небеса, и из грохочущих клубов разрывов сорокасемилинейных гаубичных снарядов, не разбирая, где свои, где чужие, с воем обрушился на землю смертельный ливень картечи.

Артиллерия ударила туда, куда указал Спиридонов.

* * *

Как часто бывает, то, что нам кажется более опасным, оказывается не столь страшным, а то, на что мы не обращаем внимания, угроза, о существовании которой мы не подозреваем, неожиданно становится причиной катастрофы!

Стодвадцатидвухмиллиметровый снаряд русской гаубицы образца тысяча девятьсот десятого года содержит пятьсот шрапнелей калибра двенадцать целых семь десятых миллиметра. Это калибр крупнокалиберного пулемета, но контактная скорость шрапнели выше, чем у пулеметной пули, потому выше и энергия. Шрапнельная пуля гаубичного снаряда, попадая сверху, насквозь пробивает всадника вместе с лошадью. Не зря солдаты разных армий, не сговариваясь, называют шрапнель косой смерти: там, где эта коса махнет, ничего живого не остается – лишь кровавый фарш из того, что раньше было людьми, лошадьми…

Вид поля боя, по которому прошлась коса смерти, ужасен, и не каждый привычный к войне человек выдержит подобное зрелище. Впрочем, война всегда отвратительна и всегда чудовищна.

Батарея гаубиц из шести орудий выпускает в минуту двенадцать снарядов. Кажется, немного, но это шесть тысяч пуль. По координатам Спиридонова «отработала» не одна батарея, а целый четырехбатарейный дивизион, двадцать четыре ствола, то есть за минуту на небольшой пятачок около двухсот метров в поперечнике небеса обрушивали двенадцать тысяч смертоносных железных градин. Можно ли было уцелеть в этом аду? И тем не менее Спиридонову шрапнель не принесла смерти – в него попало лишь несколько излетных, рикошетирующих пуль. Казалось, ангел-хранитель распростер над ним свои крылья: из подконтрольных штабс-капитану солдат уцелел лишь один рядовой, по удивительному стечению обстоятельств оказавшийся обладателем той самой гармошки, ростовский мещанин по фамилии Ганжа, сапожник. Гармошку, правда, он потерял, да и не смог бы он больше на ней играть – разрыв барабанных перепонок оглушил его навсегда. Видно, ангел-хранитель Ганжи тоже знал свое дело – шрапнельных ранений тот счастливо избежал.

Все остальное вокруг было вспахано сталью. Австрийцы, не успевшие в панике разбежаться от гнева русских небес, лежали кровавыми кучами, и среди их фельдграу[48] редкими зелеными пятнами виднелись пропитанные кровью мундиры русских солдат. Посреди всего этого в полной тишине глухоты бродил, забросив за плечо обрывок гармошки, Ганжа. Редких стонов раненых он не слышал, и потому каждый раз нагибался, заметив среди мышиной серости австрийских мундиров родной русский, и проверял – а вдруг кто-то жив? На войне самое место для чуда. Добросовестность Ганжи была вознаграждена. Последним, кого он нашел, был штабс-капитан Спиридонов. Он лежал без движения и казался мертвее мертвого, был холодным, но слабый пульс прощупывался на его горле, и Ганжа, разгребая кровавое месиво, отбрасывая в сторону куски чьих-то тел, аккуратно выволок его на ровное место и осмотрел. А русская пехота тем временем поднялась в атаку и промчалась мимо. К Ганже подлетело несколько солдат слабосильной команды. Они что-то спрашивали его, но он не слышал, не слышал и собственного голоса, о чем им и объявил. Солдаты разложили парусиновые носилки, осторожно уложили на них Спиридонова, знаками указали Ганже следовать за ними и отправились в тыл, на сборно-перевязочный пункт.

Для Ганжи война этим закончилась. Двумя неделями позже его наградили Георгиевским крестом второй степени (третья и четвертая у него были), выдали денежную премию и списали в тыл. Ганжа вернулся в родной Ростов, где, несмотря на увечье, женился. Умер он в тридцать четвертом, от холеры, вспыхнувшей тогда в Южной России. Со Спиридоновым судьба более их не свела.

Да, выжить в смертоносном ливне шрапнели было истинным чудом. Но и у чудес есть пределы…

Считается, что контузия – это несерьезно. На войне много опасностей куда худших. На фоне проникающих ранений брюшной полости, ожогов, осколочного раздробления черепных костей, газовой гангрены, отравления ипритом или хлором контузия действительно выглядит как-то не очень серьезно. Но нервная система человека – это та паутина, по которой движется наше сознание. И встряска этой паутины ничем хорошим кончиться не может, а в ряде случаев может окончиться чем-то плохим.

Шли дни, но Виктор Афанасьевич не приходил в сознание. Вернее, сознание, если можно назвать так полубредовое состояние, возвращалось к нему на краткие мгновения, чтобы вновь исчезнуть, порой надолго.

Спиридонов был жив, но жизнь эта была близка к смерти.

* * *

От ранения контузия отличается тем, что при контузии практически невозможно дать прогноз выздоровления. Контуженный может выйти из комы через несколько дней в добром здравии, а может и вовсе не выйти, оставшись в «вегетативном состоянии» до конца своих дней. Спиридонов пролежал в коме более полугода, выйдя из нее накануне Дня святого Андрея. И вот что сему предшествовало и явилось причиной: Киевский госпиталь, где лежал штабс-капитан, посетила недавно переболевшая тифом великая княжна Ольга Николаевна. Тифом дочь императора заразилась, будучи сестрой милосердия, во фронтовом госпитале, но по выздоровлении, вместо того чтобы держаться подальше от опасных повторным заражением больниц, решила продолжить свою нелегкую деятельность. Отклоняя настойчивые просьбы великой княжны, во фронтовые госпитали ее пока не пускали, и она стала посещать с инспекцией тыловые.

Удивительное дело, но, вопреки расхожему мнению, сословное деление в России на поверку оказалось не такой уж страшной системой. Великие князья в грязных глинистых окопах делили последнюю краюху хлеба со вчерашними крестьянами; государевы дочери, привыкшие к великолепию дворцов и уюту ливадийских парков, не гнушались омывать гангренозные раны и выносить утки за теми, кто до войны стоял в самом низу лестницы, на которой они занимали верх. Зная это, невольно задумываешься, как сильно лгали критики этой системы, говоря об общественном неравенстве.

Нет, не титул, не чин и не место в обществе делают человека порядочным или превращают в чудовище, а что-то совсем иное. Сегодня все знают о «генеральских сынках», которых золотопогонные родители «отмазывают» от воинской службы – но далеко не каждому известно, что дети восемнадцати высших офицеров России (от генерал-майора до генерал-полковника) погибли во время чеченских кампаний. Никакие звезды, чины и регалии не помешают человеку быть человеком, и наоборот – никакое общественное положение не гарантирует, что он не выберет для себя малопочетную, но очень комфортную роль сволочи и подлеца…

К прибытию дочери государя в госпитале провели тщательную уборку, даром что к инфекционным отделениям Ольгу Николаевну было велено не подпускать на ружейный выстрел. И без того провонявшее карболкой помещение госпиталя стало благоухать ею так, что хоть всех святых выноси. Тогда кому-то из старших начальников пришла в голову дельная мысль покурить помещения ладаном. Но ладан в православном Киеве был в дефиците, ибо требовался в церквях и на кладбищах: множество раненых гибло, как врачи ни старались, и умерших требовалось отпеть и похоронить по христианскому обряду. Зато у какого-то купца на Бассейной нашелся запас восточных ароматических свечей, закупленных еще до Русско-японской войны и, по понятным причинам, в русском городе Киеве после Цусимы, мягко говоря, не пользовавшихся спросом. Свечи, к вящей радости негоцианта, были закуплены на нужды военного ведомства и за казенный счет, и вскоре госпиталь благоухал, в придачу к карболке, ароматом буддистского монастыря. Это сочетание запахов заставило Спиридонова очнуться: он начал беспокойно метаться на своем одре, скрипя зубами всякий раз, как терся пролежнями о жесткие простыни. Вскоре прибыла великая княжна и в процессе обхода остановилась у его кровати.

Незадолго до начала войны тесть Спиридонова, уставший от борьбы с более успешными конкурентами и покупателями, не ценящими его парфюмерные композиции, отчасти под давлением брата, продал дело торговому дому «Брокар и Компания». Все вырученные деньги были вложены в ценные бумаги вновь созданного «Русско-Восточного акционерного общества», которое должно было закупать на Ближнем Востоке косметические товары – хну и басму в Персии, лечебные грязи на Святой земле. Вместе с предприятием Григорий Чистов продал и все свои наработки, в том числе – рецепт любимых Клавушкиных духов. Брокары были в восторге от чистовских находок и вскоре на основе Клавушкиного парфюма, несколько изменив рецептуру в пользу более изысканных оттенков, создали неповторимый аромат, который преподнесли в дар государыне. Получившиеся духи тут же обрели имя – «Любимый букет императрицы».

Война войной, но женщина всегда женщина, и великая княжна, при всей ее самоотверженности в служении ближним, не была исключением. Тонкий флер «Любимого букета императрицы» следовал за ней, и хоть этот аромат и отличался от чистовского, но Спиридонов, с его обонянием, лишь обострившимся после контузии, не мог его не распознать. Этот запах вывел его из забытья, но не в один миг, а постепенно, так что к тому моменту, как Спиридонов очнулся, аромат успел полностью рассеяться.

Очнулся Спиридонов с ретроградной амнезией. Какое-то время ему казалось, что он в японском плену, и свою прошлую жизнь вспомнил не сразу. Вспомнил же чисто случайно, и вот по какому поводу.

Как выздоравливающий он пользовался значительной свободой и днем выходил в город, бесцельно бродя по улицам Нового Строения и пытаясь вспомнить хоть что-то после тысяча девятьсот пятого года. То и дело что-то привлекало его внимание, вызывая вспышку памяти, яркую, но, увы, короткую, не оставляющую следов. Незадолго до Рождества он забрался дальше обычного, дойдя почти до Демеевки, рабочего предместья Киева. Здесь, между сахарными заводами и огромным, разрастающимся Байковым кладбищем, текла былинная речка Лыбидь, по зиме покрывшаяся прочным панцирем льда.

Война для общества – все равно что болезнь для организма. Она вторгается во все жизненные процессы, подчиняя их своей губительной, извращенной воле. Но даже война не в силах полностью остановить естественное течение жизни, и лучше всего это заметно, когда ты видишь детей войны. Дети всегда остаются детьми. Пусть их игрушками становятся ружейные гильзы и осколки снарядов, а играми – штурм или оборона крепости, детство все равно продолжается.

Вот и в тот день, не слыша доносящихся с Байкова кладбища заупокойных молитв, где православное «Со святыми упокой» соседствовало с католическим «Прах к праху, тлен к тлену» и еврейскими отходными молитвами, на льду Лыбеди, радуясь рождественским гимназическим выходным, гуляла киевская детвора. Что с того, что где-то грохотали пушки и стрекотали пулеметы, клубились ядовитые газы и невиданные дотоле аэропланы сбрасывали на задымленные траншеи свой смертоносный груз? Что с того, что хирурги госпиталей падали с ног от усталости после нескончаемых операций, а их пациенты чаще всего перемещались из госпиталя на Зверинецкое или Байково кладбище? У киевских детей были каникулы.

Опираясь на тросточку, Виктор Афанасьевич смотрел с берега на мельтешащую по льду детвору и внезапно замер, словно его достал-таки столбняк, хоть это было и нереально. Однако причиной остолбенения была не инфекция, а одинокая худенькая девичья фигурка, неуверенно скользящая на коньках по неровному льду реки.

Контуженный штабс-капитан в момент вспомнил все. Ключом к его памяти стал лед. И одно имя – Клавушка…

* * *

Спиридонов помчался к начальнику госпиталя. Впрочем, помчался – это сильно сказано; нарушения опорно-двигательного аппарата вкупе с последствиями контузии позволяли ему перемещаться очень небыстро, а госпиталь, словно в насмешку, находился на довольно высоком холме. Так что Виктор Афанасьевич за сорок минут проделал путь, который в здоровом состоянии занял бы у него не больше четверти часа, но и это было еще быстро. В госпиталь он вернулся более обессиленным, чем после любой из своих тренировок, однако сил его лишила не физическая нагрузка. Он ввалился в приемную начальника госпиталя и потребовал уделить ему внимание с такой решительностью, словно речь шла о немедленной капитуляции Германии на милость победителя.

Его приняли, просто не могли не принять героя штабс-капитана, про которого тут знали все. Медицинский начальник, полковник военно-медицинской службы, сам оперировал и потому в своем кабинете по большей части отдыхал. Спиридонову, можно сказать, повезло – он застал его как раз в короткие минуты отдыха.

– Мне срочно нужно в Москву, – задыхаясь после «пробежки» в гору от Демеевки к госпиталю, выдохнул Спиридонов. – Вопрос жизни и смерти.

– Зачем? – устало спросил полковник. Он отнюдь не перечил, просто уточнял.

– У меня там жена! – Спиридонов сказал это так, словно это все объясняло.

Полковник тяжко вздохнул. Спиридонов прекрасно понял, что он имеет в виду. Не у него одного жена дожидалась мужа с фронта. У многих жены никогда не дождутся своих мужей. Со стороны случай его отнюдь не казался каким-нибудь исключением, наоборот: такое для войны было типичным.

– Вы не понимаете, – проговорил Спиридонов с трудом, ворочая языком «горячую кашу» – последствия контузии. – Она у меня… болезненная. Я… боюсь, не случилось бы с ней чего. Я давно не давал о себе знать.

– Вы же понимаете, я такие вопросы не решаю, – каким-то сухим, серым голосом ответил полковник. – Это надо согласовать с кадровым отделом армии. Вообще говоря, вам предстоит комиссия по определению степени пригодности к дальнейшей службе…

– Комиссию я могу и в Москве пройти, – упрямо гнул свое Спиридонов. – Я из московского резервного полка, так что в Московском военном округе мне… сам бог велел.

– Я запрошу начальство, – пообещал полковник. – А вы пока сбегали бы на телеграф и дали бы телеграмму жене своей – жив, мол, здоров. Не хотелось бы вас пугать, но органы тыла могли и не сообщить ей о том, что с вами случилось. Крысы тыловые, только гадить умеют, тьфу…

Спиридонов подумал, что полковник и сам вряд ли был на фронте, по крайней мере в эту войну, хотя, судя по возрасту, он вполне мог оперировать героев Шипки или хотя бы ассистировать при операциях. Но его работа в тылу, конечно же, давала ему право причислять себя к фронтовикам. Еще неизвестно, что сложнее – ходить в атаки и отражать атаки противника или принимать решения, способные сохранить человеку жизнь или сделать его калекой. Для начальника Киевского госпиталя война была такой же реальностью, как и для каждого солдата, оттого вполне понятно было его отношение к «тыловым крысам».

Виктор Афанасьевич ничего не ответил, лишь кивнул и поспешил воспользоваться предложением. Извозчиков в Киеве было немного, лошадей, вероятно, реквизировали на нужды фронта, так что Спиридонову пришлось тащиться по обледенелой дороге до Бессарабки и потом через весь Крещатик. По дороге он несколько раз присаживался передохнуть, но зато очень кстати прикупил у разносчицы пачку относительно дешевых, смолистых и мерзких на вкус папирос (выданную ему в пайке пачку он приговорил с тех пор, как вспомнил о Клавушке). На почтамте ему пришлось отстоять очередь и в придачу пропустить перед собой какого-то фертика – поручика с «аллюром три креста». Кипя душой, Виктор Афанасьевич старался сохранять спокойствие. От того, что он будет нервничать, ничего не изменится. Ждать и догонять – самое плохое, что может быть в жизни, но из этих «ждать» и «догонять», увы, и состоит вся наша жизнь.

Он дал Клавушке телеграмму. Просил ответить как можно скорее. После чего потащился обратно в госпиталь. Сказать, что на душе было тяжело, – значит ничего не сказать. Тяжело? Нет, внутри у него бушевал океан тревоги. Он не знал, куда себя деть…

Вернувшись в палату, Спиридонов повалился на жесткую койку – и тут же вскочил. Лежать неподвижно было сверх его сил. Рывком, едва не срывая пуговицы, он сбросил больничную рубаху и начал проделывать приемы дзюудзюцу, от более простых к более сложным, воспроизводя процесс обычной своей тренировки – впервые после того, как пришел в себя.

Тренировка несколько его усмирила, притупила тревогу, но под вечер ему стало плохо, ночь он провел беспокойно, однако наутро был на ногах и физически чувствовал себя лучше, чем накануне. Ответа он ожидал весь день и понимал, что, может быть, придется ждать еще дольше. Тянущееся, как патока, время он убивал по примеру вчерашнего дня – в тренировке. За это даже поцапался с наблюдающим его фельдшером, худым рыжим юнцом. Тот не одобрил нагрузки, и Спиридонов высказал ему резко, что не ему-де боевым офицерам указывать. Это был один из немногих случаев в жизни штабс-капитана, когда он вышел из себя и поступил некорректно, и уже вечером, столкнувшись с рыжим фельдшером, перед ним извинился.

– Ничего, я понимаю. – Парень, должно быть, не так давно протиравший брюки на гимназической скамье, был смущен извинениями бывалого штабс-капитана, пожалуй, поболе, чем его упреками. – И вы меня простите, я лишь… я не хотел, чтоб вы снова слегли.

Он нервно расстегнул сумку, висевшую у него на плече.

– Я, собственно, к вам с оказией, – продолжил он. – Телеграмма на ваше имя пришла, вот…

И протянул Спиридонову лист с расшифровкой. Ответная телеграмма была всего в десяти словах:

«Слава богу, Вы живы! Теперь и я жива. Ваша Клава».

* * *

С медицинским термином «ремиссия» Виктору Афанасьевичу довелось познакомиться много позже. Ремиссия – это явление, при котором смертельно больной человек чувствует себя совершенно здоровым. Увы, это чувство обманчиво и, как правило, является подписью смерти под приговором больного. Это значит, что болезнь уже добралась до мозга, взяла под контроль ту естественную сигнализацию, что с рождения встроена в наш организм, – боль. Потому без боли мы беззащитны, она предупреждает, что организм терпит бедствие, и мы спешим на помощь ему. Так уж устроен мир: неприятные вещи для нас подчас куда более необходимы, чем те, что дарят нам удовольствие.

Это была самая настоящая ремиссия, но ни сам Спиридонов, ни Клавдия Григорьевна еще не понимали этого. Они встретились под дебаркадером Киевского вокзала Москвы, в клубах пара от только что прибывшего паровоза. Виктор Афанасьевич неуклюже спрыгнул с площадки вагона; на этой площадке он проторчал всю ночь, смоля дешевую махорку, которую загодя накрутил в самокрутки, используя для этой цели эсеровскую газетенку. Он мог провести время в вагоне, мог даже поспать, ведь в Москву поезд шел не то чтобы пустым, но и не переполненным. Однако ему не спалось, он чувствовал себя, как в лихорадке, потому ему не сиделось на месте.

Ее хрупкую фигурку он заметил издали, еще до того, как паровоз зашел под дебаркадер. Она тоже его заметила, рванулась было навстречу, но он жестом остановил ее и, едва поезд прекратил движение, прыгнул на перрон.

Ему казалось, что он двигался медленно, как во сне. Она покорно ждала его, ждала, пока он не приблизится, пока не заключит ее в свои объятия. Всегда бледная и худенькая, сейчас она стала почти бестелесной; черты ее обострились, но глаза по-прежнему искрились таким знакомым ему огоньком.

Он пообещал ей, поклялся, что никогда больше с ней не расстанется, и сдержал обещание, но вовсе не так, как ему бы хотелось. Они возвращались домой счастливые, словно окрыленные, еще не зная, что счастья им отведено всего ничего. Пока он был на фронте, родители Клавушки отошли в лучший мир – акционерное общество, куда Чистовы вложились, лишившись возможности доставить из-за границы ранее закупленные товары, разорилось подчистую, и это вызвало у главы семьи апоплексический удар, а его супруга пережила мужа совсем ненадолго, исчахнув с тоски. Клавдия Григорьевна осталась совсем одна, плюс к тому ее снедал страх за мужа, пропавшего без вести в ходе массированного наступления, которое обыватели уже начали именовать «Брусиловским прорывом» – как будто генерал Брусилов провел его лично, по своему хотению, а не руководствуясь подробными распоряжениями Главковерха и скрупулезными проработками Генерального штаба.

Впрочем, Клавдии Григорьевне не было дела до таких тонкостей. Она чувствовала, что с мужем произошло что-то плохое…

– …но ни на минутку, слышите, ни на секундочку я не поверила, что вы могли погибнуть! – взахлеб говорила она со своей неизменной искренностью, не отводя взгляда от усталых глаз Спиридонова. – Нет, мне и в голову такое бы не пришло. Но каждый день без вас был…

Она, должно быть, хотела сказать «пыткой», «мукой», но вовремя спохватилась. Она не хотела его огорчать даже теми своими проблемами, что остались уже позади. Не сразу Спиридонов узнал, что она почти голодала все эти полгода, а о том, сколько она выплакала слез, не узнал и вовсе.

Так что теперь во всей вселенной у Клавдии Григорьевны был только муж. Впрочем, не так ли было и раньше? Евангельские слова «отлепится человек от отца своего и матери и прилепится к суженому или суженой» в точности относились к Клавдии Григорьевне; с самого венчания и даже раньше Виктор Афанасьевич стал ее миром, ее жизнью, ее дыханием. Без него она была как без воздуха и не умерла только чудом. Телеграмма Спиридонова застала ее в таком состоянии, что она долго не могла поверить, что его послание ей не грезится, и заставила даже татарина-дворника прочитать ей текст. Прочитать тот, конечно, не мог, поскольку грамоте был не обучен, и лишь по буквам разобрал ей подпись на телеграмме. И лихорадка ее отступила, рассеялась, как ночной кошмар солнечным утром. Так что, когда Клавдия Григорьевна писала Спиридонову, что «теперь и я ожила» – это было ничуть не преувеличение. Телеграмма Виктора Афанасьевича воскресила ее.

Увы, ненадолго.

* * *

Пасмурно и снежно кончался февраль. Зима не собиралась сдавать своих позиций, словно германские батареи шрапнелью, засыпая город снегом. Продукты были дороги, и их еще надо было достать, то же самое было и с топливом; город затих, словно ожидая чего-то плохого, хотя вот-вот должна была наступить весна и ожидания должны были бы быть самыми лучшими.

Среди этого ледяного города, однако, был островок тепла и света – маленькая квартира Спиридоновых. Им тоже было голодно и холодно, но что такое голод и холод, когда любящие сердца бьются вместе? Мудрецы ломают головы, пытаясь понять, что такое счастье, а счастье – это очень просто. Счастье – это когда тебе есть о ком позаботиться и есть тот, кто не может жить без этой заботы. Вот и все…

Здесь хочется поставить точку. Не продолжать дальше. Оставить Виктора Афанасьевича и Клавдию Григорьевну в этой пустой квартире, в которой с каждым днем становилось все меньше мебели, сгоравшей в печке, закрыть глаза и представить, что у них все будет хорошо. Ведь они вместе, они никогда больше не расстанутся, никогда…

Никогда.

Февраль закончился беспорядочной стрельбой, многотысячными демонстрациями на улицах и слухами об отречении Государя, о каком-то Временном правительстве… Страна, как охваченный пламенем паровоз, на всех парах мчалась к крушению, но Спиридоновы не замечали того, отгородившись от перипетий партийной борьбы своей вспыхнувшей ярким светом любви. Впрочем, этот свет и не угасал никогда, просто под холодными ветрами разлуки он едва теплился. Было много проблем – денег и так не было, а теперь они начали обесцениваться по всей стране; продукты и даже топливо и вода стали еще большим дефицитом. По улицам ходить было небезопасно…

Спиридонов думал отвезти жену в купленное родителями имение в Италии, но для этого надо было дождаться конца войны. Чтобы прокормить семью, он возобновил деятельность своего кружка дзюудзюцу. Охотников записаться с каждым днем становилось все больше, по мере роста разгула преступности, и Виктор Афанасьевич даже шутил, что на этом он может разбогатеть; какое там богатство! Постепенно люди стали платить за уроки кто чем мог – продуктами, дровами, отрезами материи…

Лето семнадцатого было дождливым, холодным, но для Спиридонова все равно было и навсегда осталось светлым. В один из июньских дней Клавдия Григорьевна, смущаясь, попросила его присесть на кровать, когда он вернулся с очередной тренировки. Незадолго до этого Виктор Афанасьевич поделился с ней своей радостью – у него появилось два ученика, которых он прочил в инструкторы. Братья Глеб и Вадим Ломовы, казалось, интуитивно понимали суть борьбы, и не беда, что происхождения они были самого простого, а по политическим убеждениям различались как день и ночь: один был эсером, другой же эсдеком – большевиком.

– Давеча вы поделились со мной своей радостью, милый Витенька, – проворковала она, и такой голос у Клавдии Григорьевны бывал только в минуты высшего счастья. – Теперь мне бы хотелось поделиться с вами моей.

Виктор Афанасьевич с недоумением посмотрел на улыбающуюся чуть смущенной улыбкой жену. Под его взглядом та опустила глаза и покраснела.

– Витенька, у нас с вами все-таки получилось, – тихо сказала она. – Я в этом уверена.

Короткий миг непонимания показался Виктору Афанасьевичу вечностью, но тут его осенило. И, подхватив Клавушку на руки, он закружился с нею по комнате от изразцовой печи до выходящего во двор окошка. Покружив, он вернул ее на диван и сам присел рядом, не выпуская ее из объятий. Он был счастлив…

Он был счастлив, но над его головой невидимым роком висел символ инь-ян, где на сияющем фоне светлого счастья уже появилась и росла черная точка будущего.

* * *

Возможно, в более спокойные времена все и закончилось бы хорошо. Если бы Клавдия Григорьевна с самого начала могла наблюдаться у доктора, если бы она могла хотя бы полноценно питаться. Спиридоновы не голодали, но, вероятно, этого было мало. С каждым днем признаки малокровия все четче проявлялись у Клавушки, черными тенями обозначив глазницы, истончив до прозрачности молочно-белую кожу, вваливая никогда не бывшие пухлыми ее щеки…

Виктор Афанасьевич брался за любую работу, сулившую ему хоть немного продуктов, которых в Москве становилось все меньше. В городе нарастали так и не прекратившиеся с февраля волнения, преступность расцветала махровым цветом, и он был готов разорваться, чтобы проводить как можно больше времени с женой и быть в состоянии ее прокормить. Сам он еды почти в рот не брал, отдавая ей почти всю пищу, которую удалось добыть, но ей врал, что, конечно, он уже ел.

И все равно это не помогало. С ростом срока беременности к непрекращающемуся токсикозу присоединились болезненные конвульсии внизу живота. Виктор Афанасьевич с трудом, но нашел какого-то старичка, сведущего в гинекологии, но по старости почти впавшего в маразм. Старичок констатировал у Клавдии Григорьевны истощение, нарушения сердечного ритма и ее, и младенца, а в качестве совета прописал усиленное питание, полный покой и крововосстанавливающие препараты. Но ничего из этого, особенно покоя, в межреволюционной Москве найти было попросту невозможно, даже если бы у Спиридоновых были деньги…

Виктор Афанасьевич пропустил октябрьский переворот и события, с ним связанные, пытаясь удержать Клавдию Григорьевну от ухудшения ее состояния, но не помогло. Срыв беременности произошел в ночь на первое ноября. Клавушка потеряла много крови, у нее начались горячка и бред. Виктор Афанасьевич побежал искать доктора, но с медиками в Москве было еще хуже, чем с топливом и едой. Кое-как он нашел провизора, посоветовавшего ему какие-то лекарства, заломив за них такую цену, что Виктор Афанасьевич едва не разрыдался.

– Что поделать, все нынче дорого, – философски заметил провизор, протирая пробирку. – Если у вас есть что продать, идите на Устье, там всякое барахло сбыть можно.

– Да что ж мне продать? – безнадежно спросил Спиридонов. Никаких ценностей у него не было, все ценное давно было распродано.

Провизор внимательно глянул на Спиридонова.

– Вы же в отставке? – полуутвердительно спросил он. – Вот форму продайте. Ордена, если есть.

– Ордена? – До войны, а точнее, до Клавушкиной болезни, подобная мысль показалась бы штабс-капитану, хоть комиссованному, кощунством. Сейчас он лишь был несколько удивлен. – Их что, покупают?

– Не все, – серьезно ответил провизор. – Георгии идут по рублю пригоршня, Анну третью тоже торговать бессмысленно, дадут полушку, а вот за Станислава или Владимира выложат уже что-то. На то, что вам нужно, хватит.

– Устье – это Устьинский мост? – на всякий случай уточнил Спиридонов. Провизор кивнул. – Я вернусь через пару часов.

– Берегите карманы, – посоветовал в спину ему провизор. – Шпана злая, только и того, что не кусается.

* * *

Было раннее утро, но оно мало отличалось от ночи. Виктор Афанасьевич, как мог быстро, примчался домой. Клавушка сидела, закутавшись в одеяло, глаза смотрели в никуда, а сама она была бледна, словно не живой человек, а призрак. Мужу она обрадовалась, попыталась улыбнуться:

– Витенька… не ходите никуда, пожалуйста. Мне страшно.

Спиридонов обнял ее, прижал к себе.

– Клавушка, милая, мне нужно еще отойти, ненадолго, – пробормотал он. – Я вернусь, и…

– Что вы остановились, Витенька? – Клавдия Григорьевна выпростала руку из-под одеяла и коснулась его щеки. Рука была очень холодной. «Как у покойницы», – некстати всплыло в мозгу Спиридонова, и он поспешил отогнать страшную мысль. – Вы… хорошо себя чувствуете?

Говорила она как-то отрывисто, странно. В глазах ее Виктор Афанасьевич видел боль.

– …и все будет как раньше, – закончил он. – Только подождите меня, я скоро.

– Хорошо, – послушно согласилась Клавушка. – Только уж вы не задерживайтесь, ладно? Мне без вас так… темно, так страшно!

– Я быстро, – пообещал он с рвущимся от боли сердцем. Второпях сграбастал ордена из коробки для бенто, подумав, достал оттуда и револьвер. В конце концов, его тоже можно продать, если не возьмут ордена. Да и вообще… пригодится.

Он думал взять и коробочку – вдруг кто-то купит? – но потом все же оставил. Вряд ли кому-то в голодной, холодной Москве будет любопытна коробочка для японского завтрака. Закрыв за собой двери на ключ, он помчался к Устьинскому мосту.

Удалось продать два ордена из четырех – Анну третьей степени и Станислава четвертой никто не взял, а вот за Владимира и Станислава третьей степени ему дали неплохие деньги, которые, правда, тут же попытались и отобрать. Он не стал вынимать револьвер – приемы дзюудзюцу быстро уложили нападавших на брусчатку. Виктор Афанасьевич потратил на них ровно столько времени, сколько нужно было, чтобы вывести их из строя. Лишнего времени у него не было, ни секундочки.

Он купил лекарства, какую-то спиртовую настойку в большой бутылке и кое-что из продуктов и помчался домой. По дороге, у самого дома, в подворотне, его вновь попытались ограбить, он, не вглядываясь, кто это был, приложил нападавших, кого о стену, кого оземь, и, не задерживаясь, пронесся в квартиру. Клавушке стало хуже, теперь она вся горела, но ладони и ступни ее оставались холодными. Она забилась в дальний угол постели и бормотала что-то бессвязное. Он обнял ее. В его объятиях она затихла.

Чтобы дать ей лекарств, он должен был встать с кровати, но ее начинало трясти, едва он от нее отстранялся, и приходилось, не переставая говорить ей что-то, медленно отходить за водой. Приняв порошок, она немного соснула, но при этом, казалось, потеряла последние силы.

Душой Виктор Афанасьевич надеялся, что ему удастся вылечить Клавушку, но разумом понимал, что это конец. Сильной Клавдия Григорьевна не была никогда, а потому фактически была приговорена с того момента, как у нее начались первые сокращения, предвещающие выкидыш. В спокойное время ее наверняка спасли бы, но мы не вольны выбирать себе время, в котором живем.

Виктор Афанасьевич понимал, что не спасет свою Клавушку, но не сдавался – поил ее порошками, растирал настойками…

Вскоре боль сошла на нет вместе с температурой, уступив место прогрессирующей слабости. Ей было трудно даже поднять руку. Всю свою еду он отдавал ей, и все равно она ела с каждым днем все меньше – не могла выпить и полкружки бульона. К исходу второй недели они оба поняли – все. Это конец.

* * *

На улице слышалась ружейная пальба, но Спиридонов не обращал на нее ровным счетом никакого внимания.

– Почему стреляют? – спросила Клавушка слабым голосом. С уходом температуры ушли и ее видения, и сознание ее оставалось ясным до последнего момента.

– Не знаю, – ответил Виктор. – Может, опять какая-то революция? Какая разница…

Спиридонов хотел бы сказать очень многое. Он хотел проклясть эти революции и войны самыми тяжкими из существующих проклятий. Кто бы ни победил, он, Виктор Афанасьевич Спиридонов, уже проиграл. Война и ее последствия отнимают у него самое дорогое, и, как он ни старался, он ничего не сумел противопоставить этому. Смерть нельзя было бросить через бедро или подсечь, нельзя было надавить на ее болевую точку; ее силу невозможно было использовать против нее самой. Он, Виктор Спиридонов, ничего, ничего не сумел, ни-че-го!

– Вы плачете… – Клавушка с трудом подняла руку и коснулась его давно не бритой щеки. – Право… не стоит. Мы расстаемся… не навсегда.

– Я не хочу, – хрипло прошептал Спиридонов. – Слышите, я не хочу! Лучше я…

Она прижала свои похолодевшие пальцы к его губам:

– Что вы… без вас я умерла бы… совсем. А так я умру… не совсем, понимаете?

Он не понимал, но кивнул утвердительно. К Клавдии Григорьевне словно вернулась часть сил; она слегка присела в постели.

– Я хочу взять с вас слово, – тихо, но твердо сказала она. Спиридонов кивнул. – Витенька, я сейчас умру. Пообещайте мне, что ничего не сделаете с собой после. Пожалуйста, пообещайте, я… хочу умереть спокойно.

Спиридонов отвернулся, по его покрытым седеющей щетиной щекам потекли слезы. Если она умрет, зачем ему жить? Что в этом мире останется, если ее не будет?! Ему хотелось не просто умереть – разорвать себе грудь, вырвать сердце.

«Надо было стянуть у японцев нож для сэппуку, – подумал он. – Как он там называется? Кусунгоба…»

Когда-то давно Спиридонов видел кусунгобу у Акэбоно. Им она разрезала свой пояс. Странно, все эти годы он о ней почти не вспоминал и вот сейчас вспомнил.

«Лучше бы она мне нож подарила вместо своего пояса, – подумал он зло. – На поясе даже и не повесишься!»

Словно прочитав его мысли, Клава внезапно так сильно, как позволял ей ослабленный организм, вцепилась пальцами в его руку, приподнялась и привалилась к его плечу.

– Я мечтала подарить вам ребенка, – прошептала она. – Хоть одного. Моего и вашего. Но Бог мне не дал. Я думаю, потому, что у вас уже есть дети.

Спиридонов решил, что она опять бредит, однако тихий, но ясный голос Клавдии на бред ничуть не походил:

– У вас будет много детей, Витенька. Тех, кого вы научите дзюудзюцу. Это ваша судьба, ваша жизнь. Ваша Система. Если вы уйдете следом за мной, что станется с ними?

Виктор был поражен. Он и не думал, что Клава так внимательна к этой части его жизни. Она, вероятно, поняла это и улыбнулась почти бескровными своими губами.

– Я же люблю вас, – тихо сказала она. – А вы, если любите меня, исполните мою просьбу.

Спиридонов молчал, и, словно желая придать ему твердости, Клава добавила:

– Я не разлучусь с вами, Витенька. Я буду жить в вашем сердце, я буду вашим дыханием, ва… твоей жизнью. Пообещай мне не обрывать эту жизнь, пожалуйста… Я ведь не так часто у тебя что-то просила…

Он посмотрел ей в глаза и сказал коротко, словно извергнув из себя обещание:

– Обещаю.

Для нее этого было достаточно, потому что она верила мужу. А он знал, что слова своего никогда не нарушит. Скоро он навсегда останется один, и в его жизни не будет ничего, кроме его Системы. Его дзюудзюцу.

– Схороните меня рядом с маменькой и папенькой… на купеческом кладбище, – попросила жена, по-прежнему улыбаясь чему-то. – И не убивайтесь по мне. Витенька, вы сделали меня… счастливейшей из смертных. Моя душа… ваша, и всегда будет… вашей. Я отдаю ее… вам. Обнимите меня… скорее.

Он стиснул ее в объятиях, чувствуя на своем лице слезы. Он слышал, как тихонько бьется ее сердце, ощущал ее слабое дыхание, чувствовал ее жизнь, натянутую тонкой струной под тяжким, невыносимым грузом.

А потом струна лопнула. И наступила кромешная тьма, в которой глухо звучал далекий треск трехлинеек.

Глава 11. Ветра судеб

Виктор Афанасьевич сны видел редко, а запоминал еще реже. Скорее всего, это к лучшему – тому, кто прошел две страшные войны и потерял самого дорогого ему человека, вряд ли приснится что-то хорошее. К сожалению, наши сны – это по большей части наше прошлое. Говорят, что сон – это старая память, а потом нам говорят, что мы должны спать спокойно…

В ту ночь Виктор Афанасьевич увидел во сне Клавушку. Он не мог бы сказать, где состоялась их встреча, он не запомнил никаких деталей окружающей обстановки, лишь жадно смотрел на нее. Клавдия Григорьевна была в черном платье, какие до войны носили курсистки, с длинной юбкой в пол и длинными рукавами и в черной шляпке с черной вуалью, не прикрывавшей бледного ее лица. Прошло двадцать лет с того дня, когда на ее гроб опустили крышку, которую потом покрыла мерзлая кладбищенская земля вперемешку со снегом, рано выпавшим в тот год, но он помнил каждую веснушку, каждую ее ресничку. Помнил так, что, если бы он умел рисовать, нарисовал бы портрет, не уступающий по точности никакой фотографии. И все равно не мог насмотреться на ее дорогие черты, смотрел и молчал.

Она тоже молчала, глядя прямо ему в глаза, а потом сказала тихо, как она говорила при жизни:

– Ничего не делайте этому человеку.

– Кому? – не понял он.

– Тому, с которым вы должны встретиться, – отвечала она. – Ничего не делайте ему, чтобы мы с вами могли быть вместе.

– Мы… будем вместе? – спросил он с воспрянувшей было надеждой, ведь атеистов во сне не бывает и все люди верят в чудо, даже не так – знают, что чудеса возможны.

Она улыбнулась ему своей обычной, немного робкой улыбкой:

– А вы сомневались? Я вручила вам свою душу… Где ваша душа, там и моя. Я не ушла из вашей жизни и никогда не уйду. Только не потеряйте свою душу, не сгубите того человека.

Виктор наконец отважился обнять ее, чувствуя, как в ту страшную ночь, через тонкую преграду из ткани, ее жизнь. Она была жива, она была опять жива, и это было самое главное. Что еще нужно? Пусть бы весь мир сейчас взорвался ко всем чертям, пусть бы сам он сгинул – он был бы счастлив, ведь она с ним!

Он хотел отодвинуть вуаль, хотел коснуться губами ее губ, но не успел – поезд сбросил ход на стрелке, вагон резко качнуло, и Спиридонов проснулся, словно ангел, охраняющий Эдем, обнаружил лазутчика и, схватив за шкирку, вышвырнул на грешную землю, обратно в чистилище безжалостной реальности.

Он понял, что плачет. Это было так несправедливо! Он на мгновение поверил, почувствовал, что Клавушка вернулась к нему, и ее вновь у него отняли! Но слабость длилась лишь краткий миг: взяв себя в руки, Виктор Афанасьевич встал и, насколько позволяло пространство купе, занялся зарядкой, приводя в порядок клубок взбудораженных чувств.

Эти чувства было нелегко взять в узду, как тогда, когда он, простояв, наверное, не один час над свежей могилой, которую засыпал влажный осенний снег, промокший насквозь и вымерзший до костей, вернулся в осиротевший дом. Он упал на кровать и почувствовал, как револьвер уперся ему в бедро. Очень кстати…

Вытащив из кармана «наган», собранный им некогда в японском плену, Виктор положил его на колени. Как это просто: открыть рот, зажать ствол зубами, слегка отодвинув назад нижнюю челюсть, чтобы пуля пошла в нёбо, чтобы наверняка, и спустить курок. А дальше – трехлинейная пуля мощного тридцатидевятимиллиметрового патрона[49] сделает свое дело, разнеся вдрызг наполненный болью и гневом мозг, выбивая из него память об ужасной потере, мысли о бессмысленности дальнейшего существования, пылающий гнев на мир, на себя, на Бога, на все вокруг, кроме одной Клавушки, и смертную, острую, как зубная боль, тоску от невосполнимой утраты…

Но.

Он обещал ей. Он всегда выполнял данные ей обещания, а потому она всегда ему безгранично верила. Ее вера хранила его всю войну, в это он верил, что бы там ни говорил ему здравый рассудок. Но теперь ее не было, не было и никогда не будет рядом… в этой жизни. А в другой? Да и есть ли она, та, другая жизнь, есть ли после неотвратимой смерти хоть что-то, помимо тлена? Ум и сердце боролись между собой. Разум не верил, душа не могла не верить. Разум ему говорил: все это пустые фантазии, самозащита для смягчения боли утраты, а его сердце…

Сердцу было все равно. Если это только обман – сердце готово было обманываться. В конце концов, зачем жить, если нет надежды когда-нибудь обрести то, что ты потерял? Зачем держать обещание, если того, кому ты обещал, больше нет?

Не выпуская из закоченевших пальцев револьвер, он продолжал думать. Он думал о том, что если действительно существует загробная жизнь…

А ведь Клавушка верила в это и даже попросила собороваться накануне своей смерти; Виктор Афанасьевич с трудом нашел молодого священника, но просьбу Клавушки выполнил. Это было первое и последнее их расставание с того дня, как он продал свои ордена и принес ей лекарства, и больше всего он боялся тогда, что когда он вернется, то не застанет ее в живых. К счастью, она дождалась его. А после соборования прожила еще двое суток.

…то самоубийство поставит крест на возможности их встречи в будущем. Да, эта возможность была призрачной, да, рассказы о загробной жизни походили на сказку, в которую почему-то верит так много взрослых, серьезных людей… но отчего-то же верят они в эту сказку! Если есть хоть какая-то, хоть призрачная, самая ничтожная надежда на то, что они смогут когда-нибудь быть вместе – он не хотел упускать даже такого неверного шанса. Да, остаться жить – значит обречь себя на многолетние муки в разлуке с тем, кого любишь, но…

Она же ждала его с фронта! Ждала и тогда, когда он пропал для нее без вести, когда всякий рассудительный человек решил бы, что он сгинул в бою и никто не узнает, где он погребен. Конечно, это было не совсем то, но…

А если бы он не вернулся? Он был уверен – она ждала бы, ждала до последнего дня, до последнего вздоха. И ей было бы так же больно, как сейчас ему, только еще больнее, ведь она слабее, нежнее, чувствительнее, чем он.

Но она ждала бы, пока тлела бы в груди искорка жизни. И он должен ждать. Ждать, пока жизнь не кончится сама собой. И он обратился к Богу с горячей молитвой: пусть его поразит болезнь! Москва повально заражена тифом, разве не может и он заразиться?

Казалось, Бог услышал его молитвы: к вечеру у Спиридонова начался жар. Увы, это оказалось не более чем насмешкой – всего лишь простуда, о которой через неделю Спиридонов забыл.

* * *

Закончив зарядку, Виктор Афанасьевич умылся приятно холодной водой, побрился, вытерся казенным вафельным полотенцем и, сев за стол, закурил папироску, думая, чем ему заняться сначала – брошюрой или делом Ощепкова. Логика подсказывала второе, поскольку встреча их приближалась со скоростью поезда, в котором ехал сейчас Спиридонов. Но, памятуя свой сон (а к снам Виктор Афанасьевич относился серьезно: он полагал, что сон – это откровенный разговор с самим собой; мы можем себя обманывать наяву, но во сне мы над собой не властны, и все наши низменные страсти, все страхи, равно как и надежды, проявляются в снах), Виктор Афанасьевич решил больше к делу не прикасаться. Общее впечатление он получил, теперь осталось лишь подтвердить его или опровергнуть при личном общении.

Виктор Афанасьевич понимал, что ему предстоит поединок с Ощепковым, при этом не только в переносном, но и в прямом смысле. Но он вовсе не боялся сразиться с обладателем высшего мастерского дана на татами, он опасался в жизни принять неправильное решение. В любом случае ему придется отвечать, и прежде всего перед самим собой: если он неоправданно «подрежет крылья» Ощепкову – он будет виноват; если незаслуженно поверит ему – опять же виноват будет он. Виктор Афанасьевич не боялся брать на себя ответственность, он боялся поступить не по совести.

В нерешительности он взял ощепковскую папочку и покрутил ее так и эдак. Может, все-таки почитать еще? Второе прочтение дела дало ему много и ответов, и новых вопросов. Может быть, если прочесть дело в третий раз… Но Виктор Афанасьевич отложил папочку, затушил папиросу и задумался.

Итак, второй брак Ощепкова, столь смутивший его. Ему, Спиридонову, в жизни повезло встретить Клавушку, но до нее у него была Акэбоно, которую он любил; были и другие, менее серьезные приключения. Акэбоно… воспоминания о ней до сих пор причиняли ему боль. Пусть эта боль и потерялась на время, растворившись сначала в сладости их с Клавушкой любви, а затем – в боли ее потери, но она до сих пор давала о себе знать. И поясок Акэбоно лежал в подаренной ею шкатулке, а поверх него покоилась Клавушкина варежка. Они даже пахли одинаково…

Так вправе ли Спиридонов осуждать Ощепкова? Возможно, тот вступил в первый брак скоропалительно, не особенно думая о последствиях? Молод был, жизни не знал, не устоял – а потом оказалось, что рядом с ним чужой человек? Ну и что? Разводиться? Но за свои поступки надобно отвечать. Жена – не рукавица, за пояс не заткнешь. Виктор Афанасьевич поморщился, вспомнив вакханалию, начавшуюся после революции… не сразу, а в восемнадцатом, когда советская власть развязала борьбу с «религиозным мракобесием». Общественная мораль, и дотоле успешно катящаяся под горку, просто-таки ухнула с обрыва. Среди «революционных масс» стало модно кичиться своим развратом, едва ли не коллекционировать пороки. Виктор Афанасьевич никогда не был ханжой, но от того, что творилось тогда в Москве, да и вообще на Руси, его выворачивало. Хотелось взять огнемет, действие которого он не однажды наблюдал на фронте, да и хорошенько пройтись по этим революционным массам очистительным огнем. На этой почве Виктор Афанасьевич едва не ушел к белым.

Удержал его Сашка Егоров, тогда уже красный командир. Разыскал он его в Москве, где Спиридонов постепенно погружался на дно, живя в то время одной только своей дзюудзюцу, продолжая тренировать всех желающих, поток которых не прекращался. В остальном же он проводил время как заведенный механизм в ожидании конца завода – почти не ел, много курил, перебивался случайными заработками, по преимуществу охраняя чье-то имущество, но бывало – даже сапожничал и промышлял мелким ремонтом. И вообще все делал как механическая кукла – мылся, брился, тренировался. Тренировался, впрочем, он регулярно, даже больше, чем раньше, доводя приемы до автоматизма.

Его ученики делали успехи, в марте восемнадцатого они выступили на соревнованиях по «тяжелой атлетике», проводившихся в дикой, полуголодной Москве. Жизнь Первопрестольной, постепенно превращавшейся вновь в столицу, словно раздвоилась: часть москвичей всеми силами пыталась жить по-прежнему, невзирая на царивший кругом хаос. Другая часть сложила руки и пустилась во все тяжкие. На этой почве пробивались ростки нового строя, но большинство обывателей не верило в то, что большевикам удастся удержаться на плаву долго.

На турнире его ученики произвели фурор; Виктор Афанасьевич присутствовал там, но чувствовал себя призраком среди живых. Все, что его окружало, внезапно стало чужим и непривычным, и лишь одно оставалось неизменным, знакомым, родным – белый квадрат татами. Мир за его пределами рушился, летел в тартарары. Сгинула страна, которой он приносил присягу. Умерла любимая, единственная Клавушка…

Там пропало все, там царила кромешная тьма и дули ветра Апокалипсиса, а белый квадрат оставался нетленен. Это был его мир, мир, который невозможно было отнять у него. Здесь, среди бросков, подсечек, захватов, среди болевых и удушающих приемов, Виктор каждый день находил спасение. В его жизни больше ничего не осталось – только этот белый квадрат.

Временами его томили какие-то обрывки порывов, он задумывался, например, о том, чтобы уйти к Деникину – авось шальная пуля красных сделает то, чего он сам обещал Клавушке не делать.

По его внешнему виду сторонний человек вряд ли мог бы сказать, что у него какие-то проблемы: всегда подтянут, выбрит, причесан, носил чистую, выглаженную полевую форму без орденов и знаков различия, сапоги всегда до блеска начищены, воротник накрахмален. Несколько раз пьяные компании «революционного пролетариата» пытались совершить «классовое возмездие» явно «бывшему», каким казался им Спиридонов, и неизменно получали свою порцию впечатляющих их приемов, вне зависимости от количества нападавших и наличия у них холодного или огнестрельного оружия. Так что для человека стороннего Спиридонов был вполне нормально себя чувствующим гражданином из категории деклассированных элементов[50].

Из этого внутреннего столбняка Спиридонова вывел внезапно появившийся у него на горизонте Сашка Егоров. Их встреча произошла в начале июля тысяча девятьсот двадцатого года на станции Москва-Сортировочная. Спиридонов охранял стоящий на запасном пути опломбированный вагон. Что содержится в этом вагоне, он понятия не имел и не особенно желал знать. Солнце по-летнему пригревало, и день выдался таким тихим, спокойным, словно в мире не происходило ничего дурного, словно не громыхала по всей России Гражданская война, а там, где этой войны не было, не вздымалась кровавая коса красного террора. Словно никто не мучился в застенках, не бредил, мечась на госпитальной койке, не сгорал от тифа, не умирал от голода.

Виктор Спиридонов сидел у вагона на снарядном ящике от трехдюймовки (этого добра по всей Москве хватало) и скручивал самокрутку из газеты «Воинствующий безбожник», которую покупал у мальчишек-разносчиков как заготовку для курева. Один раз он попробовал ее почитать, но после первого же абзаца из статьи какого-то Карпова в раздражении оторвал кусок листа и скрутил из него козью ногу. Только на это, по мнению Спиридонова, сия паршивая газетенка и годилась, зато была самой дешевой из всех, что продавались в Москве.

Сейчас со страниц газеты на него смотрело печальное лицо недавно восстановленного патриарха Тихона под заголовком «Звериный оскал мракобесия». Звериного оскала на портрете Виктор Афанасьевич не наблюдал, но охотно верил, что другие его там с легкостью видят – народ стал поразительно внушаемый и, даже голодая, искренне полагал, что живет лучше, чем при царе-батюшке. Спиридонов удивлялся этому, но как-то глухо, у него вообще все эмоции стали какими-то приглушенными, как звук из-под воды, как хрипение того, кого душат подушкой. Однако он искренне удивлялся, что какая-то способность чувствовать у него сохранилась.

Прошло больше двух лет со дня смерти Клавушки, но боль утраты не становилась слабее. Когда у Спиридонова не было ни тренировок, ни дежурств, он дневал у нее на могиле, словно собака, ждущая не вернувшегося домой хозяина – таких псин по Москве было множество; одного бобика Спиридонов подкармливал, и тот теперь повсюду бегал за ним, повиливая бубликом пушистого хвоста всякий раз, как Виктор обращал на него свое рассеянное внимание. Впрочем, воспоминания о Клавушке, причинявшие ему столько боли, немного начали утихать, но не оставили его совсем и, как думал он, никогда не оставят. И сейчас за скорбным лицом опального предстоятеля гонимой новой страной церкви ему смутно виделись тонкие, почти прозрачные, но такие родные черты…

Виктор докрутил самокрутку, отложил газету и чиркнул спиртовой зажигалкой из патрона. Бензина для зажигалок было не достать, зато низкокачественного алкоголя, фактически того же спирта пополам с сивухой, в Москве было хоть залейся, и Виктор Афанасьевич пользовался им как топливом для зажигалок. Пить он так и не начал, но курил много, как никогда раньше. Дзюудзюцу была для него единственной отдушиной, он научился до предела изнурять ею свое тело и загружать мозг, отгораживаясь от болезненных воспоминаний. А вспоминая слова Фудзиюки Токицукадзэ о том, что боевые искусства Востока – намного больше, чем умение драться, что это философия, концепция жизни, он все более понимал, что она неприменима для русского. Философия дзюудзюцу идеально подходила для японцев, китайцев или корейцев, но русскому человеку не давала того, что давала им.

Всерьез вознамерившись разработать русскую дзюудзюцу, систему, учитывающую национальный характер жителей некогда великой, а теперь раздираемой на части империи, он даже решил, что новая «русская дзюудзюцу» может примирить русский народ, прекратить братоубийственную войну, заменить в этом отношении религию и пресловутое (весьма неконкретное) классовое сознание.

Эти последние мысли явились ему в полубредовой горячке – он подхватил воспаление легких, – когда же горячка его покинула, оставив по себе лишь недолгую слабость, он, конечно, эти мысли перестал воспринимать так уж всерьез, но то и дело они к нему возвращались. Зато после болезни он с большим воодушевлением погрузился в размышления о новой, на тот момент пока еще безымянной Системе.

Это вдохновение было единственной ниточкой, державшей бывшего штабс-капитана в числе живых. Но человеческая жизнь Спиридонова была неглубока, как фронтовая могила. Если бы не занятия дзюудзюцу, можно было б сказать, что Виктор живет, как опавший с дерева по осени лист, гонимый холодным октябрьским ветром. Иногда, да что греха таить – каждый раз, когда он об этом задумывался, Спиридонов не понимал, почему он все еще жив. Весь этот мир, согреваемый сейчас ласковым июльским солнцем, оставался для него руинами отчего дома, разрушенного прямым попаданием фугасного снаряда, – чуждым, неуютным и неприветливым.

Виктор Афанасьевич подкурил и затянулся горьким, с гадким душком дымом от самосада. Вкус у самокрутки был такой, словно ты пожевал ношеную калошу, – мерзкий, как красный террор, но для Спиридонова необходимый, как для морфиниста доза наркотика. За этим занятием он прошляпил появление на соседнем пути, который проходил мимо водокачки и угольного склада, состава, оказавшегося бронепоездом с гордым именем «Смерть врагам диктатуры пролетариата», причем слово «смерть» было заменено другим, куда более емким синонимом из того лексикона, который выпускницу Института благородных девиц отправил бы в обморок с эффективностью нокаутирующего удара в переносицу. Виктор Афанасьевич равнодушно скользнул взглядом по чуду пролетарской техники, ощетинившемуся по бортам изрядно потрепанными «максимами» с поржавевшими кожухами и с парами трехдюймовок Лендера в брезентовых чехлах, стоящих открыто на трех из четырех бронеплощадок. Орудие четвертой было одно, но куда крупнее, не иначе как морская шестидюймовка, если вообще не восемь дюймов…

«Мне б такое чудо под Цзиньчжоу, – рассеянно думал Виктор Афанасьевич, – наделали бы мы тогда дел… глядишь, не я у Фудзиюки, а он бы у меня гостевал…»

Вспомнив учителя, Виктор Афанасьевич загрустил. Как, интересно, тот поживает? Он так хотел приехать в Россию, но сейчас страна, словно белены объевшись, поднялась на дыбы и неслась, как бледный конь к яру. Хорошо, что он не приехал. Хорошо, что не узнал о свадьбе Спиридонова… и обо всем остальном. У японца было большое сердце, он умел сострадать, и от того, что он узнал бы, он явно бы не был счастлив.

«Почему я думаю обо всех в прошедшем времени? – урезонил себя Спиридонов. – Так нельзя. Пусть все они будут живы, и Фудзиюки, и Акэбоно, и другие, кого я знал, тот же Сашка Егоров…»

Последние слова могли бы выглядеть как некое пророчество в свете последующих событий, если бы не одно «но» – когда эта мысль появилась у Спиридонова, он уже видел мужчину, который, прихрамывая и опираясь на палочку, ковылял к нему сквозь стравленный с паровоза пар. Мужчина был похож на Егорова, потому неудивительно, что им он и оказался – возмужавшим, каким-то заматеревшим, но все тем же Сашкой Егоровым, однокашником Спиридонова. При виде старого друга (пожалуй, единственного, кого Виктор мог считать другом, кроме далекого Фудзиюки) Виктор Афанасьевич почувствовал радость, но тоже приглушенную, придавленную невидимой подушкой. Тем не менее он понял, что улыбается – впервые за два года искренне и от души.

– Чем же тебе патриарх-то не угодил? – спросил Егоров, остановившись и тяжко опираясь на палочку.

Спиридонов вскочил на ноги и пожал плечами:

– Это не мне, это советской власти. Лично мне товарищ патриарх до лампады, если говорить честно.

И крепко обнял старого друга, а потом – помог ему сесть на освобожденный им ящик. У Егорова то и дело сводило судорогой лицо, так что казалось, он чуть подмигивает, приподнимая краешек губ в странной кривой усмешке.

– Искал тебя, – признался он, усевшись на ящик и доставая из кармана пачку папирос, – брось ты свою вонючую козью ногу, покури вот.

– «Нимфа», – прочитал Спиридонов на пачке надпись латиницей. Чтобы уж совсем было ясно, надпись дополнялась картинкой с игриво изогнувшейся неодетой девицей, видимо, по замыслу художника, нимфой. – Откуда такие?

– Трофейные, – ответил Егоров. – Из Десятой армии прислали выздоравливающему командарму. Сенька Буденный постарался небось.

– Командарму? – удивился Виктор. – Я правильно понял, ты у нас уже…

– По-старорежимному я генерал-майор, – улыбнулся Егоров, – а по-новому, значит, командарм второго ранга. Да чего ж мы здесь на солнышке-то расселись? Давай ко мне, а? Выпьем по маленькой…

– Не могу, – ответил Виктор. – Пост у меня.

Егоров удивленно воззрился:

– Какой еще пост, Петровский, что ли?

– Тьфу на тебя. – Виктор хмыкнул. – Вагон я охраняю.

– А что в вагоне? – хотел знать его друг Александр Ильич.

– Пес его знает, – отмахнулся от него Спиридонов. – Да мне и неинтересно.

– Так это же не проблема, – ответил Егоров и зычно скомандовал: – Жеребцов, Чернопахарев, ко мне!

Из опадающего пара появились два красноармейца – чисто герои из русской народной сказки – двое из ларца, одинаковых с лица. Здоровые, как бугаи, с массивными челюстями, они были похожи, как братья, только один был, если это применимо к такой ходячей горе, постройнее. Егоров махнул рукой в сторону вагона:

– Принимаете под охрану. Чернопахарев на посту, Жеребцов в пикете. Ясно?

– Угу, – ответил стройный, второй кивнул.

Александр Ильич тяжело вздохнул и сказал по-отечески:

– Ну сколько мне вас учить? Не «угу», а «так точно», ровно в солдатах не были!

– Может, тебе и «ваше высокобродие» добавлять? – буркнул массивный.

Глаза Егорова сузились в щелочки:

– Вот что, товарищ Чернопахарев, ты мне это брось! Ты не путай старорежимную муштру и нашу рабоче-крестьянскую дисциплину! Сам давно бы у меня комвзводом был бы, да норовливый больно! Чтобы хорошо командовать, надо самому уметь подчиняться приказам. Командир – это у нас кто?

Егоров говорил, не повышая голоса, но громадина Чернопахарев сжался, как куренок при виде парящего в небе ястреба:

– Вы, ваше высокоб… товарищ командарм!

– Тьфу на тебя, дурилка, – почти ласково отозвался Егоров. – Запомни, чурка: командир – это пример своим солдатам! И чему у тебя солдаты научатся? Как хамить вышестоящим? Вот ты бы хотел, чтобы вместо выполнения приказа солдаты тебя к монахам посылали?

– Никак нет, в… товарищ командарм! – рявкнул Чернопахарев. – Разрешите приступать к выполнению поставленной задачи?

Говорил он с каким-то чавканьем, словно жевал слова.

– Приступай, – разрешил Егоров, поднимаясь. – И ты, Жеребцов, тоже. За сохранность вагона с содержимым отвечаете головой. А сунетесь внутрь – пойдете под трибунал, ясно?

– Так точно! – хором ответили красноармейцы.

* * *

– Вот с таким материалом и приходится работать, – вздохнул Егоров, шагая в сторону прицепленного к бронепоезду донельзя ободранного вагона, бывшего некогда пульманом. – Ребята толковые, но дисциплину, похоже, закопали в бруствер окопа, когда с войны по домам расходились. А самое худшее, что некоторые комиссары и ревкомовцы их только поощряют.

Егоров сплюнул:

– Навязали их на нашу голову, толку с них никакого, только солдат развращают. Ты спрашивал, как я стал генерал-майором…

Ничего подобного Спиридонов не спрашивал, но помимо воли кивнул.

– Все просто, дружище: в Красной армии офицеров, или, как теперь говорят, военспецов, кот наплакал. Так что из полковников в генерал-майоры – это даже тьфу, а не карьера. Вот из прапорщиков в полковники…

Он остановился у площадки, достал пачку папирос и протянул Спиридонову.

– С одной стороны, это и хорошо – сколько талантливых ребят выбилось в люди: Буденный, Климка Ворошилов, тот же Ика Городовиков. А с другой – не каждый прапорщик может стать полковником. Не каждая кухарка может управлять государством…

Он дал подкурить Спиридонову, подкурил сам, потом с трудом принялся забираться в вагон:

– В штаб-вагоне смоли сколько влезет. На бардак не обращай внимания – рабочая, так сказать, обстановка.

Виктор пожал плечами, подставил плечо, на которое Егоров тут же, не спрашивая, оперся, чтобы забраться в вагон, и сам полез следом.

В вагоне, конечно, никакого особенного бардака не наблюдалось. Часть его была предназначена для работы, здесь стоял большой стол с картами, еще одна карта РСФСР с обозначением фронтов красных и белых и многочисленными пометками, от которых рябило в глазах, висела на стенке позади этого стола. У входа была пирамида с винтовками, среди которых были мосинки всех трех систем, мосинские карабины, пара немецких винтовок маузера, одинокий австрийский манлихер и старенькая берданка в приличном состоянии; под пирамидой стояли вскрытые цинки с патронами. К своему удивлению, Виктор заметил на маленьком столике в противоположном от пирамиды углу запыленный киот и столик с граммофоном.

Вторая половина вагона была обычной купешкой. На скамейках у купе сидели два пожилых красноармейца, между ними был поставлен ящик, на котором эти двое самозабвенно резались в подкидного на щелбаны. Егоров со Спиридоновым застали их аккурат в процессе выдачи одним другому «выигрыша». Заметив появление начальства, красноармейцы вскочили и вытянулись «во фрунт».

– Погода на улице хорошая, – заметил Егоров. – Я наших дуболомов на другую задачу направил, идите подежурьте у вагона. И ящик с собой заберите.

Красноармейцы, как пристыженные, ни слова не говоря, поспешили выполнять приказ. У одного из них повязка закрывала глаз и половину лица, но из-под повязки виднелись края страшного шрама; у другого кожа была покрыта язвами ожогов от кожно-нарывного газа.

– Хороший вагон, – заметил Егоров, открывая купе и пропуская туда Спиридонова. – Когда-то принадлежал Ставке, достался мне по случаю в Брянске вместе с бронепоездом. Главное его достоинство в том, что снаружи не слышно, о чем внутри говорят. Сам проверял: включил граммофон на полную громкость, вышел – ни звука. Вошел – Шаляпин Мефистофелем воет. Так что, дружище, говорить можно свободно, не стесняйся, это только про наши уши.

– Что-то ты не особенно своим товарищам доверяешь, – заметил Виктор, присаживаясь на один из диванчиков. Александр тем временем, усевшись на другой, извлек откуда-то бронзовую пепельницу с дразнящимся голым чертом и судок[51] с двумя графинами и несколькими рюмками. В одном графине было нечто мутно-прозрачное, в другом – жидкость цвета обувного крема.

– Знаю, какой из тебя пьяница, – улыбнулся Егоров, разливая темную жидкость по рюмкам, – потому предлагаю испить винца. Портвейн, не поверишь – «Массандра», сбора одна тысяча девятьсот восьмого года.

Спиридонов скривился с неудовольствием. Видя его гримасу, Александр Ильич серьезно добавил:

– Первую – не чокаясь.

Они выпили. Вкус у портвейна вполне отвечал тому, что поведал Егоров, – мягкий, бархатный, словно впитавший в себя всю ласку крымского солнца… совершенно чуждый нашему времени, невоенный, мирный.

– Знаю о твоем горе, – без обиняков начал Егоров. – Видишь ли, брат, я тебя искал, почитай, с семнадцатого. На квартиру к тебе приходил, да тебя поди застань. Ты там вообще-то бываешь?

Виктор Афанасьевич у себя бывал редко. Каждая вещь в квартире напоминала о Клаве, так что он предпочитал проводить время где-нибудь еще, кроме собственного жилья. Он охотно сдал бы ее, если бы было кому сдавать.

– В основном нет, – сказал он. – Что мне там делать?

– Обычно в квартирах живут, – хмыкнул Егоров, вновь доставая папиросы. – Но я тебя понимаю. Понимаю, но не одобряю. Кажется, брат, ты и себя прикопал два года назад.

– Что-то вроде того, – согласился с ним Спиридонов. – Сам не понимаю, зачем я еще живу. Только ради дзюудзюцу, а больше у меня ничего не осталось. С одной стороны, стреляться не хочется, как-то это не по-человечески, да и Клавушке я обещал не сводить счеты с жизнью. А с другой…

Он взял из пачки папиросу и подкурил.

– А с другой, Сашка, нет у меня без нее жизни. Вот хоть убей, но нет. Волочусь по свету, а зачем – бог весть…

– Значит, надо зачем-то, – пожал плечами Егоров. – Завязывай ты с этим, брат. Ты верно сказал – не одобрила бы твоя Клавушка, ежели б ты сам себя порешил. А такое твое прозябание, как думаешь, она одобрила бы?

– Нет, – согласился и на этот раз Спиридонов. – Вот только по-другому не получается.

– Ох ты батюшки, как же тебя искорежило, – нарочито сокрушаясь, проговорил Егоров. – И куда делся мой дружок Витя, который из всего русского языка не знал только одного слова: «невозможно»?

– Умер, – глухо ответил Виктор. – Умер, еще в семнадцатом.

– Так что, так и будешь разлагаться? – зло уточнил Егоров, наливая по новой. – Я знаю, ты на соревнованиях в восемнадцатом побывал…

– Затащили, – кивнул Спиридонов. – Не видел причин отказаться. А так – охраной маюсь, яхт-клубом вот управляю, – он хмыкнул, – одно название, что яхт-клуб, полтора корыта на воде могут держаться. Да вот молодежь тренирую.

Они выпили, и Спиридонов продолжил:

– И потом, когда я борьбой занимаюсь, я забываюсь как-то. Я даже начал подумывать, чтобы свою какую-то Систему создать. Как дзюудзюцу, только для русского человека. Простую, понятную, эффективную…

– Ну вот видишь, – оживился Егоров. – Значит, незачем себя заранее хоронить. И прозябать незачем. Хочешь ко мне, в начальники штаба?

Виктор отрицательно покачал головой:

– Это не моя война, Саша. Тебе хорошо, ты решил для себя – здесь свои, там враги. А для меня все не так однозначно, брат.

– Для меня тоже, – серьезно сказал Александр. – Знаешь, сколько там наших? Однокашников, однополчан… у нас не хватает офицеров, а у Деникина целые полки из одних офицеров, и многих я знаю лично, со многими прошел крым и рым… Что говорить, у беляков автобронью знаешь кто командовал?

– И кто же? – подхватил Спиридонов, хоть уже догадался.

– Женька наш, Гусев, – тихо сказал Егоров. – Механик. Звезды полковника получил, да погиб под Бердянском…

Егоров говорил тихо, но с каким-то надрывом, слова вытекали из него, как кровь из перерезанного горла. Спиридонов слушал понуро: ему было жаль Женьку-механика, который был больше похож на сына Афанасия Дмитриевича Спиридонова, чем Виктор Афанасьевич: в механизмах души не чаял, все время что-нибудь мастерил.

– Он у Куропаткина был, – сказал Александр, – а потом воевал на том же фронте, что ты. Даже и контужен был под Лашевым, как и ты, да не так тяжело.

– Я знаю, – ответил Спиридонов. – Виделись с ним.

– Жаль, у меня с ним не было связи. – Егоров вздохнул. – Я как узнал, веришь, весь вечер, словно девка на выданье, проревел…

– Верю, – отвечал Спиридонов. – Не пойму только, как ты можешь воевать на стороне тех, кто убил его.

– Но мы с тобой присягу давали России, ее народу… – тихо сказал Егоров.

– Вообще-то, присягали мы Государю, – напомнил Виктор.

– Государь отрекся, – жестко ответил Егоров. – Если бы не так, я бы сам под его знамена встал, при всем моем к нему отношении. Но я присягал Государю потому, что он олицетворял собой Россию. Думаю, ты тоже.

Спиридонов кивнул. В словах Сашки была логика. Да, они присягали царю, но в его лице – самому русскому народу. И не царя, а Клавушку он защищал, воюя с бошами, но…

У него была Клавушка, а у «гражданина Романова» – Сашенька, Алексис. И четыре дочери, одна из которых посетила госпиталь накануне того, как Спиридонов вышел из комы.

– А теперь Россию представляют они, – Александр махнул рукой куда-то в сторону окна. – Нравится нам это или нет, но они – наша Россия.

– Кто? – возразил Виктор. – Те, кто храмы рушит и «деклассированных элементов» расстреливает? Так вот, я тоже «деклассированный элемент», царский офицер, родом из купцов вто…

– Из мещан, – жестко поправил его Егоров. – Заруби себе на носу, из мещан Вятской губернии, правильно?

– Нет, – ответил Виктор. – Мой отец перед смертью во вторую гильдию вышел.

– И что стало с его купеческим предприятием? – спросил Егоров. – Где оно? А нет предприятия – нет и купечества, так что родом ты, дружок, из вятских мещан. А что до церкви…

Он опять разлил портвейн по рюмкам.

– Мне самому это не нравится, – признался он. – Странно-то как – ты сам говорил, что после Русско-японской веру потерял; я с социал-демократами с седьмого, а выходит, защищаем Церковь, до которой по-хорошему нам и дела-то нет.

– Ну и где мы ее защищаем? – криво улыбнулся Виктор. – Никого мы не защищаем. Я перекати-полем живу, ты воюешь за народную власть со своим же народом…

– Не со своим! – Егоров стукнул кулаком по столу, расплескав налитое. – Я тебе расскажу, брат, с кем я воюю. Ты думаешь, они – все эти марковцы, дроздовцы, алексеевцы, деникинцы, колчаковцы – за Русь-матушку, за самодержавие и народ русский? Да они эту Русь-матушку продали оптом и в розницу. И царь им не нужен, каждый уже сам себя мнит если не царем, так царьком. Они согласны поставить Россию на колени, связать ее путами займов, лишь бы не терять своего, своих домов, своих имений, своих предприятий. Я тебе почему говорю, что ты из мещанского сословия? Потому что ты за свое дело грыжу не рвешь и в горло никому не метишь. Плевать тебе на это – есть, так и слава богу, нет, так и не жалко, разве нет?

Виктор кивнул.

– А они не так, – Александр сжал кулак и махнул им в неопределенном направлении. – Для них Родина – это их поместья, их генеральские чины и дачи, их ленивая и сытая жизнь. Ты же был на фронте! Разве ты не видел, как дрался русский солдат?

– Хорошо дрался, – кивнул Виктор.

– Да! Хорошо, как всегда. А почему же мы не победили? Или под Артуром – не солдат русский проиграл, а генерал Стессель, генерал Куропаткин, генерал Алексеев, так?

– Так-то оно так, – согласился с ним Виктор, – но…

– И с кем ты? – спросил Егоров. – Кто твоя Россия – солдат, который ради Отчизны голову свою положит, или офицер, готовый за цацки и пенсию служить хоть Романовым, хоть Гогенцоллернам, хоть Виндзорам, хоть даже Рокфеллерам с Ротшильдами?

– Ты, Сашка, в агитаторы, что ли, записался? – усмехнулся Виктор. – Кого хочешь убедишь… но по своим я стрелять не буду, даже если они оборотни в эполетах. Рука не подымется.

– Ну и черт с тобой, – зло сказал Егоров и залпом выпил. Спиридонов тоже выпил, чувствуя, что посиделки подходят к концу. Кровавая трещина, разделившая пополам Россию, похоже, разделила и их с Сашкой.

В этом-то и трагедия гражданской войны, именно это и делает ее самым, пожалуй, отвратительным историческим феноменом: костлявой рукой она разделяет народ, восстанавливает брата против брата, друга против друга, отца против сына. И с этим практически невозможно бороться, этому нечего противопоставить. Очень сложно остаться человеком в дикости торжествующих зверств.

Однако Виктор на сей раз ошибся.

– Вот что, – сказал Егоров, доставая из пачки очередную папиросу. – Начштаба ты быть не хочешь, хозяин – барин, но и оставить я тебя еже бе[52] не могу. Дам я тебе, пожалуй, мандат от эрвээс. Подъедешь с ним в Главное автобронетанковое управление, они тебе место найдут. Война когда-нибудь кончится, а в тылу люди тоже нужны, не всем же на фронтах воевать. Кури, чего ты на пачку смотришь, как голодный на кусок хлеба? Или думаешь, что я тебя во враги запишу из-за твоего реакционного мировоззрения? Не дождешься.

Виктор Афанасьевич вынул папиросу из пачки; Егоров посмотрел на него с улыбкой, потом сказал:

– В одном ты, брат, прав: это сучья война, война со своими. Но, знаешь, я не из тех, кто друзей делает врагами только из-за несходства позиций. В сучье время важнее всего самому не быть сукой, понимаешь?

Виктор кивнул. Он понимал. Он понимал и то, что Александр говорит вполне искренне. И что его совесть остается чистой, несмотря на всю ту грязь, что царит вокруг…

– Пойми, брат, – продолжил Егоров, вновь наполняя липкие от пролившегося портвейна рюмки, – можно, конечно, махнуть на все и уйти, куда теплее. Многие так и сделали. Я не могу. Эта страна больна, и мы – единственная надежда на то, что она когда-нибудь выздоровеет…

– За то и выпьем, – согласился Спиридонов. Они выпили, и Александр Ильич добавил:

– Вот что… ты с моим мандатом зайди еще и в ОГПУ. Найдешь там Дзержинского. Феликс, конечно, резкий, как уксус, но сердце у него хорошее. Поговори с ним о своей Системе. Здесь, в тылу, своя война, против преступности, и ведет ее рабоче-крестьянская Красная милиция.

– Против преступности я и сам с удовольствием повоюю, – оживился Спиридонов. – Если выгорит, с меня причитается.

– Скажешь еще, – отмахнулся Егоров. – Я рад буду, если ты на ноги станешь. А пока придется тебе заниматься учетом трофеев и оценкой технического состояния БэПо[53], сдюжишь?

– Тоже мне Саншилипу, – улыбнулся Виктор. – Безусловно, сдюжу.

* * *

Поезд остановился, выдернув Спиридонова из воспоминаний. За окном был вокзал Новониколаевска, ставшего уже Новосибирском. Виктор Афанасьевич стал собираться. Впереди было знакомство с Ощепковым, чувства к которому он испытывал двойственные. Но что поделать, именно ему предстояло взвесить, измерить и вынести свое суждение об этом человеке. Он сожалел, что согласился на это. Но раз уж ему было доверено такое задание, он должен был его выполнить.

В жизни наш выбор, наши желания, как правило, не всегда укладываются в заданные обстоятельства.

Жизнь человека подобна движению парусника. Ветры судеб дуют совсем не туда, куда нам бы хотелось, а потому к цели приходится идти сложным, запутанным курсом и использовать не только благоприятные обстоятельства, но явно враждебные. Легко править судном, если ветер попутный; легко жить, когда все тебе благоприятствует. Но не всегда такое бывает и напрасно этого ждать; чем легче путь, тем больше вероятность того, что он ведет к навигационной опасности; чем сложнее жизненные обстоятельства – тем больше шансов чего-то добиться.

Продолжение следует

Примечания

1

Китайское глинобитное строение: дом или хозяйственная постройка. – Здесь и далее примеч. автора.

2

Велика жатва, но мало делателей (Матф. 9:36; польск.).

3

Полномочный представитель, одно из званий главы ОГПУ.

4

Пропади оно пропадом (польск.).

5

Посмертное имя императора Муцухито (умер в 1912 году). Фудзиюки говорит об императоре так, словно тот уже умер, и это отражает его разочарование в политике Муцухито, «открывшего» Японию западному миру и подставившему ее под влияние Великобритании.

6

В синтоизме – божество-громовержец; так же называется большая молния «от края до края неба».

7

Фортификационное сооружение в виде глинобитной стены в земляной обсыпке, образующей замкнутую или незамкнутую фигуру (наподобие редута или флеши) (устар. кит.).

8

Фудзиюки использует французскую идиому oui, mais non – «да, но тем не менее нет».

9

Кастовая система Японии, потерявшая значение в эпоху Сёгуната, официально была отменена в начале эпохи Мэйдзи, но негласно продолжала иметь значение до пятидесятых годов ХХ века.

10

Кто твой ближний? (Фр.) – Евангелие от Луки 10:29. То, о чем говорит Спиридонов, очень напоминает ответ Христа юноше (притчу о добром самаритянине).

11

Спиридонов не мог знать, что при Мукдене, по некоторым сведениям, тяжелораненых русских (и даже японцев) попросту добивали.

12

Сборище мерзавцев (уст. яп.).

13

Глупые жалкие негодяи! (Яп.)

14

Японские деревянные сандалии.

15

Рассвет, утренняя заря (яп.).

16

Буквально – «уехавшая за границу» (яп. 唐行きさん) – японки, уехавшие во второй половине XIX века в ближневосточные и юго-восточные страны, чтобы там зарабатывать проституцией.

Многие караюки-сан происходили из бедных крестьянских или рыбацких семей, у которых их покупали посредники. Период Мэйцзи стал золотым веком караюки-сан, девушки хотели поехать в заграничные страны и получили название «дзёсигун» (яп. 女子軍, армия женщин). Однако со вступлением Японии в международное сообщество быть караюки-сан стало считаться постыдным.

17

Буквально – «тайное искусство спальни», японская «Камасутра», учение о способах расслабления, восстановления сил и получения наслаждения в любовных утехах. Знанием токо но хиги могли похвастаться далеко не все юцзё, и отношение к посвященным было соответственным – с оттенком благоговения.

18

Тигр – тора, 虎 (яп.).

19

Японское название мелинита (лиддита), взрывчатки на основе пикриновой кислоты. Отличается ужасным фугасным действием (но ничтожным бронебойным). Долгое время, однако, считалась лучшей взрывчаткой для снарядов тяжелой артиллерии.

20

Непереводимая игра слов – вторая строка может читаться иначе: «живущий на Западе, пришедший к Акэбоно».

21

Не надо обещать, не надо загадывать наперед (фр.).

22

Японское название Маньчжурии.

23

Был забыт, словно умерший, был словно сосуд разбитый (Псалом 30).

24

Фудзиюки говорит об Англо-бурской войне. Не в силах справиться с развернутой бурами партизанской войной, англичане начали массовый геноцид мирного населения Капской страны, чем и склонили буров к капитуляции.

25

«Женщина для удовольствий», собирательное название проституток и куртизанок (но не гейш).

26

Высший ранг дорогих японских проституток.

27

Никакого «всегда» не существует, есть только жизнь, моя и твоя одновременно (фр.).

28

Ученица или служанка юдзё (как правило, тайю или ойран).

29

В буддизме – святой человек, бодхисатва (яп.).

30

Низшая каста в Японии, представители которой работали в «грязных» профессиях – мусорщик, уборщик, кожевник, забойщик скота.

31

Божество гроз и молний в Японии.

32

Специальный нож для сэппуку (более известному у нас под вульгарным названием «харакири»). Вопреки расхожему мнению, японцы использовали для этой цели почти исключительно кусунгобу, а сэппуку с помощью танто или вакидзаси делалось редко, катаной же – практически никогда. Кусунгобу отличается от танто и других катаноподобных клинков формой лезвия (закругленной у острия).

33

Фудзиюки считает только броненосцы и броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», хотя к первому рангу в российском флоте относились также крейсера адмирала Энквиста. (Тем не менее оценка Фудзиюки с военно-технической точки зрения более точная, чем классификация МГШ, поскольку эти крейсера были совершенно непригодны для эскадренного боя, впрочем, как и три броненосца береговой обороны типа «Адмирал Ушаков».)

34

Острая приправа, смесь соли и самого острого (кайенского) перца.

35

Дзюдоист, человек, занимающийся дзюдо.

36

Бросок назад, бросок через грудь.

37

«Захват судьбы», прием, выполняющийся аналогично удушающим приемам дзюудо, но не удушающий, а лишь жестко фиксирующий соперника. Захват переходит в удушение только в том случае, если соперник начинает активно сопротивляться. В реальности не существует, является вымыслом автора.

38

Личный суффикс «-кун» в Японии употребляется между друзьями, лицами с равным социальным статусом, имеющими доверительные отношения.

39

Контрприем от зацепа изнутри.

40

Седан, или первый мастерский дан по системе Кодокан-дзюдо, – начальная мастерская степень в дзюдо в школе Кодокан.

41

Неуязвимый Ахилл.

42

Здесь: исторический тип речного парохода. Кабестан подтягивал себя к завезенному вверх по течению якорю с помощью лебедки, шпиль которой вращала паровая машина.

43

До революции под словом «квартира» понималось любое жилое помещение, изолированное от других жильцов.

44

В дореволюционных домах так именовались верхние, часто чердачные этажи, где проживали прислуга и постояльцы победнее.

45

У нашего современника существует ошибочное мнение, что концлагеря придумали немецкие фашисты. Это заблуждение. Первые «официальные» концлагеря создали англичане во время Англо-бурской войны, используя при этом опыт американского геноцида индейцев. Так что концлагерь – изобретение не нацистов и даже не немцев, но немцы оказались «хорошими» учениками, и для славян они (и их союзники австрийцы) концлагеря строили с начала войны. Наиболее известен «лагерь смерти» Тайлерхофф – место геноцида подкарпатских русинов, но были и другие.

46

Выражение из листовки 1916 года, распространявшейся на российско-австрийском фронте.

47

Название армий Тройственного союза в официальной пропаганде Антанты (впервые применено англо-американскими журналистами).

48

Табельная окраска, принятая в германской и австро-венгерской армии (светло-серая), также полуофициальное наименование военной формы. Фельдграу принята в немецкой армии до сего дня.

49

Длина гильзы; чем больше это значение, тем, как правило, мощнее патрон.

50

Значение этого слова в революционный период было прямо противоположно современному: с упразднением сословий не только де-юре, но и де-факто деклассированными элементами стали считать тех, кто не принадлежал к рабочему классу, трудовому крестьянству и совслужащим: лиц духовного звания, дворян, купцов, бывших военнослужащих и т. д.

51

Здесь: столовый прибор в виде подставки с двумя и более графинами, может также содержать от одной и более пар рюмок.

52

Как есть, в том же состоянии (церк. – сл.); цитата из Канона ко Причастию: «ниже гонителя покаявшегося оставил, еже бе».

53

Бронепоезд (официальная аббревиатура РККА).

Content

Олег Рой
Белый квадрат. Лепесток сакуры

Глава 1. У истоков

Глава 2. Между прошлым и будущим

Глава 3. Командировка

Глава 4. Учитель

Глава 5. Акэбоно

Глава 6. Лягушка и тигр

Глава 7. Первый урок

Глава 8. Дороги разлук

Глава 9. Клавушка

Глава 10. Между часом шестым и девятым

Глава 11. Ветра судеб

Примечания