Джонатан Стрэн

Край бесконечности: сборник рассказов

Edited by Jonathan Strahan

Edge of Infinity

© 2012 by Jonathan Strahan.

© Ирина Епифанова, перевод, 2015

© Владислав Заря, перевод, 2015

© Николай Караев, перевод, 2015

© Юлия Никифорова, перевод, 2015

© Галина Соловьева, перевод, 2015

© Илья Суханов, перевод, 2015

© Дмитрий Вишневский, иллюстрация, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Моему коллеге и другу Гарднеру Дозуа немного настоящей научной фантастики!

Благодарности

Мне очень понравилось работать над этой книгой, и я хотел бы поблагодарить моего редактора в издательстве «Солярис» Джонатана Оливера, Бена Смита и всю команду «Ребеллион» за их доброту, помощь и внимание за последние годы. Я бы также хотел поблагодарить всех участников этой антологии за то, что разрешили опубликовать их рассказы: Дэниела Абрахама, Джона Барнса, Стивена Бакстера, Элизабет Бир, Пэт Кэдиган, Стивена Д. Кови, Тая Фрэнка, Гвинет Джонс, Пола Макоули, Сандру Макдональд, Ан Овомойела, Ханну Райаниеми, Аластера Рейнольдса, Кристин Кэтрин Раш и Брюса Стерлинга. Также моя благодарность Питеру Гамильтону и Питеру Уоттсу, которые стали бы частью этой книги, если бы то позволили обстоятельства. Как обычно, я бы хотел поблагодарить моего замечательного агента Говарда Морхайма и его прекрасную новую ассистентку Алису Спилбург.

И, наконец, признательность моей жене Марианне, которая помогала в работе над книгой, и моим дочерям, Джессике и Софии, за их любовь и поддержку.

Введение

Знакомьтесь: четвертое поколение научной фантастики.

Год назад я работал над книгой «Конструируя бесконечность»[1], сборником рассказов, призванным всесторонне рассмотреть вопрос, что собой представляет научная фантастика во втором десятилетии XXI века. Во введении к той книге я употребил термин «четвертое поколение научной фантастики» и высказал мысль, что НФ после появления на свет прошла через период взросления и зрелости и теперь вступила в пост-дефицитную фазу, характеризующуюся невероятным многообразием и полнотой.

Введя этот термин, я намеревался всего лишь подчеркнуть глубину и разноплановость современной научной фантастики с точки зрения одновременно и читателей, и авторов, а также показать ее широчайший охват и системность, которые выражаются в стиле, темах, антураже и т. д. В общем, все отлично, работа в творческой лаборатории кипит! Однако, когда сборник «Конструируя бесконечность» ушел в печать, и настало время переключиться на другие проекты, до меня вдруг дошло, что термин «четвертое поколение» прекрасно подходит для описания еще одного процесса в жанре.

Научно-фантастическое сообщество – в чем-то нездоровая субкультура. Она слишком одержима собственной гибелью и концом издания научной фантастики. Настолько одержима, что почитает за честь с монотонной регулярностью докладывать, что она умирает, скоро умрет или вообще уже давным-давно скончалась. Я не проверял, но искренне убежден, что мой добрый друг и коллега Гарднер Дозуа констатировал этот факт в предисловии к почти каждой из трех десятков антологий «лучшего за год», составленных им с 1977 года и до настоящего времени. И это не потому, что Гарднер такой уж депрессивный тип, и не потому, что он смакует гибель нашего общего дела. А потому, что научную фантастику, как я недавно осознал, убивает наука.

И это не тенденция последних лет – так было всегда. Каким образом? А таким: каждый день ученые ходят на работу и выдвигают новые гипотезы, публикуют новые материалы и обнаруживают новые факты. Информационный фундамент, на котором писатели-фантасты строят свои произведения, постоянно шатается и изменяется, как, собственно, и должно быть. Это прекрасно и удивительно, и вряд ли хоть один писатель-фантаст на планете отважится на это пожаловаться. Однако этот постоянный шквал фактов – враг романтики, а научно-фантастической литературе для выживания романтика просто необходима.

Возьмем в качестве примера Марс. Американский бизнесмен, астроном и математик Персиваль Лоуэлл, восхитившись рисунками итальянского астронома Джованни Скиапарелли, влюбился в эту планету и вложил немалую лепту в популяризацию каналов Марса. То видение мира, вполне логичное с точки зрения тогдашней науки, легло в основу романа Эдгара Райса Берроуза «Принцесса Марса», где описывается Гелиум – обширные просторы на месте высохших морей, населенные тарками, декорации для приключений землянина Джона Картера, полных сражений и преодоления силы тяготения. К 1964 году такая картина мира устарела, ее смела приливная волна фактов, которые были установлены благодаря межпланетной автоматической станции «Маринер», взявшей пробы марсианского грунта. А к концу 70-х, благодаря «Маринерам», «Викингам» и «Вояджерам», образ Гелиума окончательно пошел прахом, оставив нас с современными представлениями о Марсе как о бесконечной, словно вылинявшей пустыне, которая действительно прикончит кого угодно.

Впрочем, не сказать чтобы научная фантастика не пыталась принять брошенный наукой вызов. Пыталась и делает это до сих пор. В 1980-х бурным потоком хлынули романы (самые выдающиеся принадлежали перу Кима Стенли Робинсона – речь о его жесткой и поучительной «Марсианской трилогии»), где авторы все-таки пытались превратить Марс в место, населенное людьми, – очень опасное, но все же вполне подходящее для романтики и приключений, место, которое может стать будущим домом для человечества. Эту же эстафету подхватили Грег Бир с книгой «Колонизация Марса» и Терри Биссон «Путешествие на Красную планету», а также многие другие писатели.

Как все вышеперечисленное связано с четвертым поколением? Будьте снисходительны, потерпите еще чуть-чуть. Считается, что, когда в 1984 году из печати вышел «Нейромант» Уильяма Гибсона, случайно совпавший с революцией в представлениях о Марсе, он переключил научную фантастику с технологической и сфокусированной вовне на ориентированную внутрь, всматривающуюся в киберпространство и даже в подсознание. Киберпанк пришел к нам с улиц, и его сосредоточенность на киберпространстве заставила писателей отвернуться от физического мира и от научно-фантастических полетов к звездам – всего несколько десятилетий назад такую ситуацию невозможно было себе представить. Проходили годы, накапливалась информация, путешествия к звездам стали казаться все более трудноосуществимой затеей, даже просто покинуть нашу планету – и то стало выглядеть дерзостью, поэтому научная фантастика переориентировалась на земные темы, которые, впрочем, помогут нам однажды бросить вызов космосу.

И нетрудно понять, почему так сложилось. Прилив оптимизма, связанный с эпохой первого спутника, собаки-космонавта Лайки, Нила Армстронга, «Аполлона-11», «Вояджера», орбитальной космической станции «Скайлэб», и так уже успел выдохнуться, а тут еще в 2003 году потерпел крушение шаттл «Колумбия». Тот момент обозначил для многих из нас конец романтических мечтаний о будущем, крах представлений о том, что мы однажды покинем родную планету и устремимся к далеким мирам. Новые истории все чаще повествовали о человечестве, привязанном к Земле, где все исследование космоса ограничивалось отправкой к другим планетам роботов и автоматических исследовательских станций или переносом человеческого сознания на искусственные носители. Весьма практичное научное будущее.

И при этом научная фантастика не обходится без романтизации науки и воображения, она рассказывает о нашей влюбленности в завтрашний день. С приходом четвертого поколения (вот видите, я все-таки вернулся к этой теме!) появилась новая разновидность сюжетов, в которой нам находилось место если (пока) не на звездах, то хотя бы в нашей родной Солнечной системе. Эти сюжеты были до некоторой степени посвящены моделированию и конструированию. Они повествовали о мощнейших двигателях и маломерных судах, о крошечных колониях и накачанных воздухом пузырях, отправляющихся к Луне, к Марсу, сквозь пояс астероидов, мимо поражающего размерами Юпитера и дальше, в более отдаленные и холодные уголки космоса. Этот сюжет служит фоном в огромном количестве фантастических рассказов, опубликованных за последние лет шесть, и распускается пышным цветом в масштабных романах вроде «Пробуждения Левиафана» Джеймса С. А. Кори и потрясающего «2312» Кима Стенли Робинсона. Это сюжеты, наполненные романтикой, приключениями и любовью к науке и к нашей Солнечной системе. Это истории четвертой эры научной фантастики.

Итак, мы снова вернулись к этой книге. «Край бесконечности», как и свидетельствует из названия, во многом перекликается с антологией «Конструируя бесконечность». Это книга четвертого поколения. В ней собраны истории, действие которых неизменно происходит в индустриальной и колонизированной Солнечной системе во времена, когда полеты к далеким звездам еще только маячат на горизонте, а жизнь существует пока только в самых теплых уголках близ нашей звезды, а также в самых холодных и удаленных точках нашей собственной планеты. И притом что отдельные истории могут показаться вам более светлыми, а другие более мрачными, все они – признание в любви нашему дому, нашему будущему и научной фантастике. И наверняка не последнее признание.

Джонатан Стрэн,

Перт, Западная Австралия

Пэт Кэдиган

Рыбеха-дуреха, подавшаяся в суши

На девятой деце своей второй ноль-весомки Рыбеха протаранила берг в Главном кольце и сломала ногу. Расщеплением кости дело не ограничилось – дуреха заработала сложный перелом! Йау! Вот делища! К счастью, мы успели обслужить почти все глазки, а это, как по мне, больше сам-дурак-работа, чем труд-работа. Шли последние децы перед ударной встречкой с Океке-Хайтауэр, и кометная лихорадка косила всех подряд.

Наблюдабельных встречек на Большом Ю не бывало без малого три сотни (грязючных) лет – Шумейкер-Кактотамкер, – но во время оно никто на встречку не глазел, потому что и рядом не летал. Теперь всякие ньюз-каналы, институты и деньгомешки со всех закоулков Солнечной отстегивали Юпитер-Операциям за вид вблизи. Все до единой бригады ЮпОпа работали не покладая конечностей – размещали камеры на камерах и резервкамеры на резервкамерах: оптические, инфракрасные, рентгеновские и всяко-прочие. Рыбеха была на седьмом небе, все болтала о том, какая это круть – увидеть событие своими глазами. Лучше бы дуреха смотрела по сторонам и не перлась куда не надо.

Я сама была в одежке и знала, что костюм Рыбехи сдюжит, но вот незадача – бесперые двуногие, когда повреждаются, склонны к головокружению. Потому я надула пузырь, вместивший нас обеих, зачехлила ей ногу, до отказа накачала дуреху веществами и вызвала «скорую». Желейка с остальной командой уже были на той стороне Большого Ю. Я сообщила им, что мы вне игры и кому-то надо доделать пару-тройку глазков в нашем радиане. Дуреха, как принято у двоеходиков, стиснула челюсти и держалась так, будто мы с ней травим конец смены. В тупик ее ставило, кажись, только О. Рыбеха просекла консенсусную ориентацию быстрее всех двоеходиков, с которыми мне доводилось впахивать, но ориентироваться на веществах – это совсем другое. Я старалась отвлекать дуреху, пересказывая всякие слухи, а когда они кончились, стала городить чушь.

И тут она вдруг сказала:

– Ну вот, Аркея, время мое пришло.

Звучало это чертовски окончательно, и я решила, что она увольняется. И сдулась, потому что наша дуреха мне нравилась. Я сказала:

– Эх, дорогуша, мы здесь-у-нас будем по тебе скучать.

А она засмеялась:

– Не-не-не, я не ухожу. Я подамся в суши.

Я похлопала ее по плечу, решив, что слышу мусор в ее системе. Рыбеха наша хоть и дуреха, но далеко не простая – она и здесь-у-нас круче многих, и всегда была особенной. В Грязюке она была умницей, выдающимся ученым и королевой красоты. Именно так – бесперая двуногая гениальная королева красоты. Либо верь, либо в дверь, как говорит Шире-Глюк.

Рыбеха провела с нами три с половиной децы и только тогда проговорилась насчет королевы красоты. Наша команда травила конец смены – она, я, Дюбонне, Шире-Глюк, Тетя Шови, Бульбуль, Наживчик, Глынис и Фред – и мы все чуть не потеряли нашу О.

– Вау, – сказал Дюбонне. – А за хмырь во всем хмыре ты выступала?

Я не поняла вопроса, но уловила, что это типа подколка. Трижды шлепнув Дюбонне, я предложила ему уважать чужую культуру.

Но Рыбеха ответила:

– Эй, все-подряд, спрашивайте сколько влезет. Это на деле такая глупость. Чего люди запариваются по такой фигище, я вообще не втыкаю. Мы должны быть прогрессивными и просвещенными, а нам по-прежнему важно, как женщина выглядит в купальнике. Прошу извинить: двуногая женщина, – добавила она, усмехнувшись. – И – нет, хмырь во всем хмыре как-то не по моей части.

– Если ты так к этому относишься, – сказала Тетя Шови, уставясь на Рыбеху серьезными глазищами и переплетя все восемь рук, – зачем тебе это было надо?

– По-другому сюда-к-нам было не выбраться, – ответила Рыбеха.

– По чесноку? – спросил Бульбуль за секунду до того, как я выпалила то же самое.

– По чесноку. У меня в загашнике ценный металл за внешний вид и аттестацию качества продукции плюс полная оплата обучения, мой выбор вуза…

Рыбеха улыбнулась, а я думала, что она ровно так должна была улыбаться, когда ее объявили Королевой Бесперых Двуногих Гениальных Леди, или как там у них это называется. Не то чтобы неискренне, нет, но лицо двоеходика – всего лишь группа мышц, и я могла поклясться, что Рыбеха своей улыбке научилась.

– Я копила деньги как одержимая, чтобы получить после вуза еще одну степень, – продолжала она. – Геология.

– Грязючная геология, м-да, – сказала Шире-Глюк. Когда-то ее звали Шерлок, но Шире-Глюк первой признает, что ума ей недодали, зато глючит ее не по-детски.

– Вот поэтому я и стала копить на второе образование, – сказала Рыбеха. – Чтоб добиться максимума имеющимися инструментами. Вы в курсе, каково это. Все-подряд в курсе, верно?

Верно.

* * *

До нас Рыбеха впахивала с другими ЮпОповскими командами, и все они были смешанными – двоеходики и суши трудились рядышком. Полагаю, она им всем нравилась и наоборот, но с нами она была как дома, что не очень-то обычно для двуногой в сплошь осьминожьей бригаде. Мне она пришлась по душе сразу, и это о чем-то да говорит – как правило, чтобы срезонировать даже с суши, мне требуется изрядно времени. Ничего не имею против бесперых двуногих, честное слово. Многие суши – сознаются далеко не все – косоурятся на этот вид из базового принципа, но у меня всегда получалось ладить с двуногими. Не скажу что здесь-у-нас командиться с ними – это для меня супер-шмупер. Обучать их тяжелее, и не потому, что они тупые. Просто двоеходики не приспособлены для этого дела. Не так, как суши. Но они все летят и летят, и большая часть хоть квадродецу, но выдерживает. Здесь-у-нас ведь столь же красиво, сколь и опасно. Я каждый день вижу несколько наружников, неуклюжих, как морские звезды в скафандрах.

Это не считая тех, которые пашут в клиниках и больницах. Врачи, сестры, фельдшеры, техники, физиотерапевты, санитары – все они стандартные бесперые двуногие. По закону. Факт: не нарушая закона, нельзя заниматься медициной в любой форме, отличной от базовой человеческой, даже если у вас уже есть диплом врача, – якобы потому, что все оборудование заточено под двоеходиков. Хирургические инструменты, операционные, стерильная одежда, даже резиновые перчатки – и на тех пальчиков не хватает, а те, что есть, коротки. Ха-ха – немного юмора от суши. Для вас это, может, и не смешно, но свежаки ржут до помутнения.

Не знаю, сколько двоеходиков подаются в суши за год (грязючный или юповский), а уж графиков с их мотивами я не видала и подавно; мы здесь-у-нас живем повсюду, Статистика не по моей орбите, но я точно знаю одно: полдюжины двоеходиков ходатайствуют о переходе каждые восемь дец. Бывает, понимаете ли, всяко-разное.

В прежние дни, когда переметывалась я, никто не шел в суши, пока не припирало. Чаще всего ты или болел чем-то неизлечимым, или становился физически недееспособен до конца дней своих по двуногому стандарту, то есть на уровне моря на третьей планете. Временами инвалидность была социальной, а точнее, уголовной. В Исконном Поколении здесь-у-нас среди калек хватало каторжников, иным из которых оставалось всего ничего.

Если спросить суши, мы скажем, что ИП длилось шесть лет, но нам всем положено использовать грязючный календарь, даже когда мы говорим друг с другом (здесь-у-нас каждый приучается конвертировать время на лету), а по летоисчислению Грязюки это чуть больше семидесяти лет. Двуногие утверждают, что речь о трех поколениях, а не об одном. Мы с ними не спорим, потому что хрена они аргументируют. Что бы то ни было. Такими уж они сделаны. Двуногие строго бинарны, они только и могут, что выбирать из нуля и единицы, да и нет, правды и лжи.

Но после переметки это строго бинарное мышление исчезает первым, и быстро. Не знаю никого, кто по нему скучал бы: я – точно нет.

* * *

Короче, я иду проведать Рыбеху в одну из клиник на паутинных кольцах. Крыло закрыто для посторонних, внутрь пускают только тех, кто в Списке. Если вы еще не заколдобились, вот вам вросшая в пол двоеходица в мундире, единственное занятие которой – проверять Список. Думаю, а туда ли меня занесло-то, но тут двоеходица обнаруживает меня в Списке и разрешает проведать Ля-Соледад-и-Гвюдмюндсдоттир. Секунду я дотумкиваю, о чем она. И как наша Рыбеха-дуреха дошла до жизни такой? Иду через портал в шлюзостиле, а там меня поджидает другой двоеходик, типа сопровождение. В руках у него палки с липкими концами, чтобы нормально передвигаться, и орудует он ими ничего так, но я-то вижу, что парень-дурень совладал с этими палками совсем недавно. Он почти все время маневрирует так, чтобы стопа касалась пола, – чтобы казалось, будто он шагает.

Суши с моим стажем этих двоеходиков насквозь видят. Звучит жутко снисходительно, я не имела это в виду. В конце концов, я и сама когда-то ходила на своих двоих. Все мы начинали как бесперые двуногие: суши не рождаются. Но многие из нас считают, что родились быть суши, пусть это чувство не шибко коррелирует с двоеходиками, которые заправляют всем на свете. С реальностью-то не поспоришь.

Мы с пареньком-палколюбом проходим полный радиан и упираемся в другой шлюз.

– За ним, – бросает он. – Я заберу вас, когда будете готовы.

Спасибкаю и вплываю в портал, удивляясь, какой тусклой лампе пришло в голову приставить ко мне этого чувака; Тетя Шови называет таких дурней «добавкой к требованиям». Трубопроводы в туннеле запечатаны, ни в них, ни между ними не спрячешься. Я знаю, что Рыбеха адски богата и вынуждена нанимать людей, чтобы те тратили ее деньги, но, думаю, ей стоит чаще нанимать умников, понимающих разницу между тратой и растратой.

А вот и наша дуреха – в центре больничной кровати, почти такой же огромной, как отправивший Рыбеху сюда кольцевой берг. В ее распоряжении целая палата – все стены развернуты так, чтобы пациентка оказалась в большой отдельной комнате. В дальнем конце – несколько медсестер: расселись и посасывают кофе из пузырьков. Заслышав, что я иду, они спешно отлепляются от стульев и тянутся к рабочим вещам, но я всеми восемью конечностями даю сигнал «расслабьтесь» – светский визит, я никто, не надо суетиться, – и они возвращаются на свои места.

Восседающая посреди подушечного гнезда Рыбеха выглядит неплохо, разве что чуть недоваренно. На ее голове – новый нарост в три сантиметра толщиной, и эта штука явно зудит, потому что Рыбеха постоянно ее чешет. Невзирая на инкубатор вокруг ноги, она настаивает на полном объятии, четыре на четыре, потом хлопает по простыне рядом с собой.

– Аркея, будь как дома!

– А это по правилам, когда посетитель садится на кровать? – спрашиваю я, цепляясь парой рук за ближайший привязной столб. На столбе красуется раскладное сиденье для двуногих гостей. В этой палате есть все.

– Ага. Правило простое: все в порядке, если я так говорю. Сама посмотри, эта кровать больше, чем многие мои апартаменты. Здесь может устроить пикник вся команда. И очень жаль, что их тут нет. – Она чуть сникает. – Как там все-подряд, пашут без продыху?

Опускаюсь на кровать.

– Всегда нужно или лабу строить, или хард обслуживать, или урожай инфы собрать, – говорю осторожно, – если ты это имела в виду.

По ее гримасе понимаю, что не это.

– Ты одна пришла меня проведать, – говорит она.

– Может, остальных не было в Списке.

– Что за список? – спрашивает. Я рассказываю. У нее падает челюсть, тут же по обе стороны кровати объявляются сестры, нервные как черти, и осведомляются, все ли с Рыбехой в порядке. – Отойдите, могу я побыть с кем-то наедине, ну же?

Они подчиняются, хоть и с неохотой, и глазеют на меня так, будто не шибко уверены, что, пока я сижу на этой кровати, Рыбеха в безопасности.

– Не ори на них, – говорю я чуть погодя. – Если с тобой что стрясется, это будет их вина. Они просто заботятся о тебе, как умеют.

Распрямляю две руки, одной обвожу комнату, другой указываю на инкубатор, в котором квадзилион наноректиков правит Рыбехину ногу от самого костного мозга, и нога, уверяю вас по личному опыту, зудит. Страшно зудит. Безусловно, в том числе поэтому Рыбеха как в космос опущена – что сделаешь, когда чешется чертов костный мозг? – и мои слова ей не помогают.

– Я могла бы догадаться, – вскипает она, почесывая голову. – Это все те, на кого я работаю.

Чушь какая-то. У ЮпОп на такие хоромы средств нет.

– Думаю, дорогуша, ты ошибаешься, – говорю я. – Только предположи мы, что у ЮпОпа водится столь ценный металл, суши мигом взяли бы эту Бастилию, и головы покати…

– Не, я о грязючниках. Мой облик лицензирован для рекламы и шоу-биза, – говорит она. – Я думала, если улечу сюда-к-нам, спрос на меня снизится: с глаз долой – из сердца вон, понимаешь? Но, очевидно, концепт «королева красоты в космосе» еще блещет новизной.

– Значит, ты по-прежнему богата, – говорю я. – Это разве плохо?

Она кривит лицо, как от боли.

– Ты бы согласилась на бессрочный контракт просто ради богатства? Даже ради такого богатства?

– Нельзя обогатиться на бессрочном контракте, – говорю я мягко, – и профсоюзы не столь тупы, чтобы их разрешать.

Она задумывается на пару секунд.

– Ладно, скажи вот что: бывало у тебя такое, когда ты думала, что чем-то владеешь, а потом выяснила, что ты сама – его собственность?

– Ох…. – До меня доходит. – Они могут заставить тебя вернуться?

– Они пытаются, – говорит Рыбеха. – Вчера ночью пришло постановление суда, требующее, чтобы я вляпалась в Грязюку как можно быстрее. Доктора внесли коррективы: они разрешат мне отчалить, когда я буду здорова, но до бесконечности этот момент не оттянуть. Ты знаешь хороших законников? Здесь-у-нас? – добавляет она.

– Ну да. Само собой, все они суши.

Рыбеха светлеет:

– Самое оно.

* * *

Здесь-у-нас не всякий наутилус помпилиус – законник (эта форма популярна также среди библиотекарей, исследователей и всяко-прочих, чьи извилины рутинно перегружены информацией), однако всякий законник в Юп-системе – наутилус помпилиус. Речь не о юридическом ограничении, как с двуногими и медициной, просто так уж повелось – и возникла такая вот традиция. Если верить Голубе, партнеру в фирме, с которой имеет дело наш профсоюз, для суши это эквивалент напудренных париков и черных мантий, которые мы видывали и здесь-у-нас, когда двоеходики из иных регионов Грязюки прилетали со своими адвокатами.

Голуба говорит, что, как бы ни тщились двуногие законники выказать себя профессионалами, все они ломаются и начинают чудить при встрече со своими суши-коллегами. Когда профсоюз в последний раз вел переговоры с ЮпОпом, штаб-квартира прислала из Грязюки полную жестянку юрисконсультов. На самом-то деле с Марса, но они не были марсианскими гражданами и отправились потом прямо на Номер Три. Голуба с ними не общалась, однако держала нас в курсе по максимуму, не нарушая никаких предписаний.

Голуба – спец по цивилистике и правам суши, она защищает наши, граждан Юп-системы, интересы. Включая не только суши и суши-на-переходной-стадии, но и людей перед операцией – пред-опов. Любой двоеходик, подавший заверенное ходатайство о хирургической перемене формы, по закону становится суши.

У пред-опов забот полон рот: злые родичи, богатые злые родичи с постановлениями какого-нибудь грязючного верховного суда, растерянные/встревоженные дети, родители и бывшие супруги с разбитым сердцем, иски и контрактные споры. Голуба занимается и этими, и всяко-прочими проблемами: верификация идентичности, передача денег и собственности, биометрические перенастройки, а также организация посредничества, психологические консультации (для всех, включая злых родичей), даже религиозное водительство. Большинство двуногих жутко удивились бы, узнав, сколь многие из нас подаются в суши, чтобы найти Бога, ну или что-то еще. В основном мы, включая меня, попадаем в последнюю категорию, но и тех, кто алчет организованной религии, среди нас немало. Я думаю, невозможно так радикально перемениться, не открыв в себе какую-то духовность.

Рыбеха официально пока не пред-оп, но я знала, что никто лучше Голубы не поведает дурехе, с чем та столкнется, если на это дело решится. Голуба отлично представляет себе, что именно двоеходики хотят услышать, и говорит то, что им надо знать, так, чтобы они дослушали до конца. Я думала, это психология, но Голуба говорит, что скорее уж лингвистика.

Как сказала бы Шире-Глюк: меня не спрашивайте, я тут всего лишь шныряю во мраке.

* * *

Назавтра я заявляюсь под руки с Голубой, и Спископроверяльщица глазеет на нас так, будто в жизни ничего похожего не видела. Записывает наши имена, но как-то не радуется, что меня огорчает. Проверка Списка – работа, проявления эмоций не требующая.

– Вы адвокат? – вопрошает она Голубу. Глаза у них на одном уровне; щупальца Голубы убраны, чтобы никто не возбух.

– Если надо, просканьте меня еще раз, – отвечает Голуба добросердечно. – Я подожду. Мама всегда говорила: семь раз отмерь, один раз отрежь.

Секунду-другую Спископроверяльщица не понимает, что ей вообще делать, потом сканит нас обеих наново.

– Да, вот ваши имена. Просто… ну, она сказала «адвокат», и я думала… мне казалось, что вы… э-э-э…

Она мекает и бекает так долго, что ее всю перекашивает, и тут Голуба, смилостивившись, говорит:

– Двуногая.

Голуба по-прежнему добросердечна, но щупальца ее змеятся в открытую.

– Вы не местная, не так ли? – спрашивает она приторно-сладко, и я чуть не лопаюсь от смеха.

– Нет, – отвечает Спископроверяльщица тонким голоском, – я дальше Марса в жизни не летала.

– Если двуногий на другом конце портала настолько же провинциален, лучше предупредите его сразу.

Мы идем через портал, и Голуба добавляет:

– Поздно!

Нас ждет все тот же парень с палками, но, когда Голуба его видит, она издает свой безумный судорожный клич и врезается парню в лицо, да так, что щупальца пляшут на его коже.

– Сукин ты сын! – говорит она, абсолютно счастливая.

И палколюб ей отвечает:

– Привет, мамочка.

– Оу. Ке-ей, – говорю я, обращаясь к кому-нибудь во Вселенной, кто может меня услыхать. – Я вот думаю про церебральную клизму. Самое время – нет?

– Расслабься, – говорит Голуба. – «Привет, мамочка» – это ответ на обращение «сукин сын».

– Или «привет, папочка», – говорит палколюб, – в зависимости от.

– Да вы все для меня на одно лицо, – отвечает Голуба. – Вселенная похожа на чемодан, Аркеечка. Нас с Флорианом когда-то вместе брали в заложники – давно, я была еще двоеходицей.

– По чесноку?

Я удивлена до чертиков. Голуба никогда не говорит о своей двуногой жизни – собственно, как и все мы. И я не знаю случаев, чтобы суши чисто случайно встречали кого-то, с кем были знакомы до перехода.

– Я был ребенком, – говорит палколюб. – Десять грязючных дней. Голуба держала меня за руку. Я рад, что мы познакомились, когда у нее еще была рука.

– Противным он был ребенком, – говорит Голуба, пока мы идем в Рыбехину палату. – Я держала его за руку, чтобы он не испугал похитителей – те могли нас шлепнуть.

Палколюб фыркает.

– Тогда почему ты писала мне письма, когда все кончилось?

– Думала, если я помогу тебе стать менее противным, ты не вдохновишь никого на новые похищения. Вдруг спасу чью-то жизнь.

В жизни не слыхала о дружбе суши с двуногим после перехода. Пытаюсь осмыслить происходящее, пока мы движемся по второму порталу.

Завидев нас, Рыбеха на долю секунды приходит в ужас, потом улыбается. Улыбкой человека, которому страшно. И тут уже становится страшно мне. Я сказала ей, что приведу суши-законника. Дуреха ни разу при мне не колдобилась, даже с желейками, а это о чем-то да говорит. Даже зная, что все до одного желейки – ИскИны, ты какое-то время привыкаешь к ним, будь ты любой формы, двоеходик или суши.

– Слишком червячно, да? – спрашивает Голуба, сворачивая щупальца и усаживаясь на кровать на почтительном расстоянии от Рыбехи.

– Извините, – говорит та, корча гримасу от боли. – Я не хочу выглядеть грубой или нетерпимой…

– Забудьте, – велит Голуба. – Ящеркины мозги срама не имут.

«Червячины Голубы задевают Рыбеху сильнее, чем мои присоски? – изумляюсь я. – Ящеркины мозги еще и логики не имут».

– Аркеечка говорт, вы хотите податься в суши, – продолжает Голуба непринужденно. – Что вы знаете о переходе?

– Я знаю, что нужна туева хуча операций, но, думаю, у меня хватит денег, чтобы оплатить большую их часть.

– Возможен кредит на чрезвычайно благоприятных условиях. Вы сможете жить на эти деньги и платить за операции…

– Я бы хотела выплатить как можно больше, пока мои средства еще ликвидны.

– Опасаетесь, что ваши активы заморозят? – Непринужденность Голубы моментально сменяется резвостью. – Тут я могу вам помочь, даже если вы решите не переметываться. Просто скажите, что я – ваш юрист, хватит и устной договоренности.

– Но деньги-то в Грязюке…

– А вы здесь. Вся штука в том, где вы. Я бацну вам инфу насчет кредитов и хирургии… почти все знают, к какой форме стремятся, может, вы из большинства, но не помешает узнать обо всем спектре…

Рыбеха поднимает руку:

– Эмм, Аркея… Не возражаешь, если я побеседую с моим новым адвокатом наедине?

Я готова разозлиться не на шутку, но тут Голуба говорит:

– Разумеется, не возражает. Она же в курсе, что присутствие третьей стороны сводит конфиденциальность на нет. Верно, Аркеечка?

Я разом ощущаю себя идиоткой и чувствую облегчение. Потом гляжу на лицо Рыбехи и понимаю, что все сложнее, чем я думала.

* * *

Назавтра команду вызывают прополоть и перезасеять Гало. По нам опять бьет кометная лихорадка. Мы шлем Рыбехе глупое бодрящее видео – до скорой, мол, встречи.

Лично я считаю, что сеять сенсоры в пыли, когда у нас полно глазков на Главном кольце, – зряшная работа. Львиная доля сенсоров скопытится до истечения срока годности, а те, что не скопытятся, не сообщат нам ничего такого, чего мы не знаем. Прополка – извлечение мертвых сенсоров – не в пример интереснее. Распадаясь, мертвинка смешивается с пылью, обретает странную форму, текстуру и куда более странную расцветку. Если попадается что-то напрочь дикое, я прошу разрешить мне оставить мертвинку себе. Обычно отказывают. Без переработки здесь-у-нас нет жизни: масса в минус, масса в плюс; создал, рассоздал, пересоздал, всяко-проче. Но изредка возникает переизбыток чего-то – ничто ничему никогда не равно тютелька в тютельку – и я увожу в свой угол маленький талисман на удачу.

Мы почти добираемся до Гало, когда желейка сообщает, что команда, сеявшая тут в последний раз, не выполола мертвинки. Вот тебе и масса в минус, масса в плюс. Мы все удивлены: никто из нас не мотает домой, бросив работу на половине. Значит, теперь нам надо зависнуть в желейкиной бадейке над Севполюсом и отсканить это стебаное Гало на предмет материальных маркеров. Что типа просто, однако на деле куча всего не ловится в принципе. Трижды Фред применяет глубокий скан, но на Метиде шаром покати – и нет никаких следов того, что мертвинки просочились в Главное кольцо.

– Видать, все попадали на Большой Ю, – говорит Наживчик. Он смотрит на мерцающее полярное сияние внизу как под гипнозом, а может, он под ним и есть. Полярный шестиугольник Наживчика завораживает.

– Вся туева хуча? – спрашивает Бульбуль. – Ты же знаешь, что нам скажут: многовато мертвинок для простого совпадения.

– Мы знаем, почему последняя команда не извлекла мертвинки? – Тетя Шови уже на взводе. Если постучать по ее башке, услышишь до-диез пятой октавы.

– Нет, – отвечает Фред. – Я даже не знаю, что это была за команда. Не убрали – и все дела.

Дюбонне велит желейке выяснить. Тот говорит, что запрос отослан, но приоритет у него низкий, а значит, надо подождать.

– Стебаные трубные червяки, – рычит Бульбуль, сплетая щупальца чуть не морским узлом. – Лишь бы показать, какие они крутые.

– Трубные червяки – ИскИны, у них нет чувств, – говорит желейка с ИскИнной безмятежностью, которая может вмиг снести крышу. – Как и желейки.

Тут прорезается Глынис:

– Отскань Большой Ю.

– Там все в интерференции, – говорю я. – Шторма…

– Побалуй меня, – перебивает Глынис. – Или ты куда спешишь?

Желейка приспускает нас до середины Главного кольца, и мы вращаемся вместе с планетой, только ускоренно. И, блинский же блин – Вселенная слетела с катушек или мы? – натыкаемся на мертвинки в атмосфере.

Чего быть не должно. Дело не в штормовой интерференции – Большой Ю раздалбывает своим притяжением все, что сжирает. Задолго до того, как я подалась в суши (а это было довольно-таки давно), в юпитерианскую атмосферу перестали посылать зонды. Те не висли спокойно в облаках, и ни один из них не протянул так долго, чтобы добраться до жидкого металлического водорода. Другими словами, сенсоры должны были стать сущими атомами, а маркеры – раздавиться до основания. Мертвинки не могут висеть в облаках, если только что-то их там не держит.

– Это наверняка технический сбой, – говорит Бульбуль. – Что-то такое.

– Ах, меня укачало, я потеряла свою О, – отвечает Тетя Шови, и это – нынешний сигнал всей команде: перейти на семафор.

У двуногих есть язык жестов и древний семафор с флагами, но семафор осьминожьей команды – это совсем другая штука. Осьми-сем изменяется в процессе, то есть каждая команда говорит на другом языке, причем другой он и от разговора к разговору. Записать «сказанное» невозможно, наш семафор не похож на словесную коммуникацию – он работает на консенсусе. Не то чтобы его нельзя было взломать, но и лучший ИскИн-дешифратор тратит на взлом не меньше полдецы. Раскодировка разговора за пять дней не слишком-то эффективна.

Откровенно говоря, я где-то удивлена тем, что двоеходики ЮпОпа позволяют нам семафорить. Их никак не назовешь блюстителями частной жизни, особенно на работе. Речь далеко не только о суши: за всеми работниками на двух ногах, как в Грязюке, так и здесь-у-нас, в рабчасы ведется тотальная слежка. Тотальная – в смысле повсеместная, через аудиовиз: кабинеты, коридоры, кладовые, туалеты. Наживчик говорит, что потому-то двоеходики ЮпОпа всегда такие хмурые – они сдерживают себя до конца рабдня.

Видимо, пока мы впахиваем как надо, им все равно, как мы тут крутим щупальцами друг перед дружкой и какого мы при этом цвета. Кроме того, когда ты тут вкалываешь, беспокоиться о наблюдающих за тобой незачем – лучше уж пусть наблюдают. Никто не хочет помереть в пузыре, ожидая помощи, которая не появится, потому что твой желейка вышел из строя и никто не получил аварийный сигнал.

Короче, мы размышляем о пропавшей материи и маркерах, которых не должно быть в штормовых системах Большого Ю, и сокращаем количество версий до трех: предыдущая команда вернулась и закончила работу, но кто-то забыл это дело зафиксировать; банда падальщиков с траулером прорвалась и нейтрализовала маркеры, чтобы перепродать сырье; или какая-то карликовая звезда ЮпОпа засеивает облака в надежде получить лучший вид на встречку с Океке-Хайтауэр.

Номер три – идея тупейшая: даже если сенсоры проживут до столкновения с Океке-Хайтауэр, они висят не там, где надо, и шторма попортят любую словленную ими инфу, – так что мы все соглашаемся: это оно. Дообсудив дело, мы решаем, что ничего не видели, и, когда ЮпОп спросит, где пропавшие сенсоры, мы скажем, что не в курсе. Потому как, по честной юпитской правде, мы и правда не.

Подбираем все, что можем найти, на что тратим два Ю-дня, засеиваем Гало новыми сенсорами и летим домой. Я звоню в клинику осведомиться о том, как дела у Рыбехи, и узнаю, что ей удалось внести в Список всю команду, так что можно устроить на ее широкой толстой кровати пикник. Но я связываюсь с Голубой, а та говорит, что наша дуреха – на операционном столе.

* * *

Голуба говорит, что по требованию самой Рыбехи она не имеет права сообщать, в какую суши Рыбеха хочет податься, никому, включая нас. Мне это кажется чуть забавным – пока мы не получаем первый дрон.

Он несет тарелочку ввода-вывода, позволяющую просочиться сквозь двойные стенки желейки и не вывести его из строя. ЮпОп использует такие дроны для доставки сообщений, считающихся «чувствительными», что бы это ни значило, и мы сперва решили, что к нам спешит эдакое вот сообщение.

Тут дрон озаряется, и мы глядим на изображение двоеходика, одетого по-дикторски. Он задает один вопрос за другим, и так по бесконечной замкнутой петле, а на панели справа от него прокручиваются раз за разом инструкции: «запись», «пауза», «воспроизведение».

Желейка осведомляется, желаем ли мы избавиться от дрона. Мы выбрасываем штуковину в мусорожелоб вместе с тарелочкой, и желейка выхлопом отправляет этот пакетированный хлам восвояси, чтобы тот сделался счастливой находкой какого-нибудь падальщика.

Позднее Дюбонне направляет ЮпОпу рапорт о несанкционированном проникновении. ЮпОп сигналит, что рапорт принят, но отвечать и не думает. Мы ожидаем выговор за неспособность распознать тарелочку до того, как дрон оказался в желейке. Ничего похожего.

– Нажрались до чертиков, – говорит Наживчик. – Пошли им запрос.

– Не посылай, – говорит Бульбуль. – Когда они протрезвеют, им придется заметать следы – или прощай, любимая пахота. Следы они заметут, это как восемью восемь.

– Пока кто-нибудь не проверит наши записи, – замечает Дюбонне и велит желейке сделать запрос, а тот заверяет Дюбонне, что его поступок мудр. В последнее время желейка повадился помалу нас комментировать. Лично мне его тонкие замечания нравятся.

Бульбуль, впрочем, расстраивается.

– Я пошутил, – говорит он, выбрав самый что ни на есть подходящий глагол. Шутку к делу не пришьешь, даже самую пошлую, но надо четко проговорить, что это была она.

Мы смеемся, чтобы обезопасить себя, – все, кроме Тети Шови, которая говорит, что это не смешно, а она смеется только искренне. Такие люди встречаются.

Дюбонне получает ответ через пару минут. Это формальное послание на юридическом сленге, и суть его проста: мы вас услышали еще в первый раз, ступайте и не грешите.

– Не могут же они все нажраться, – говорит Фред. – Или могут?

– Могут ли? – переспрашивает Шире-Глюк. – Вы, ребятки, командитесь со мной уже давно и знаете, как глючит порой меня и всех-подряд, кто рядом.

– Тебя словно прихожанкой Церкви Подковы Четырехлистника подменили, – говорит Глынис.

Фред вскидывается.

– Ты про новое казино на Европе? – спрашивает он. Фред влюблен в казино. Не в азартные игры – в сами казино. Желейка предлагает проверить, что там с этим гнездилищем азарта.

– Синхрония реальна, за ней математика, – говорит Шире-Глюк. Ее кожа светлеет, то же у Глынис. Не хотела бы я, чтоб они устроили друг дружке рубиново-красный ад, пока мы все заперты в желейке. – А словарное определение прозорливости гласит: удача улыбается уму, который готов.

– Я готов к полету домой и выходу из системы и кто готов пойти со мной? – спрашивает Дюбонне, пресекая попытку Глынис ухмыльнуться. Мне нравятся Глынис и ее едкость, но порой я думаю, что лучше бы она была крабом, а не осьминогом.

* * *

Наши частные апартаменты предположительно не прослушиваются и не просматриваются, если не считать стандартного мониторинга безопасности.

Да, мы в это не верим ни единой наносекунды. Но если ЮпОп однажды попадется, профсоюзы съедят его менеджмент заживо, а косточки пойдут на удобрения микробным фермам Европы. Значит, либо за нами следят изощреннее, чем мы можем вообразить, либо ЮпОп идет на просчитанный риск. В основном суши придерживаются первой версии, но я – во втором лагере. То есть – они же почти все время нами любуются, так что для разнообразия наверняка отвлекаются порой на кого-то еще.

Апартаменты наши типичны для осьминожьих команд: восемь комнат в огромной коммуналке. Когда Рыбеха была с нами, мы отгораживали для нее уголок, но она все время умудрялась выходить за его пределы. Я имею в виду ее вещи: мы находили летающее белье в лавабо, ботинки на орбите вокруг лампы (хорошо, что Рыбехе нужно только два башмака), живгазеты, парящие по комнате на сквозняке. За время, проведенное здесь-у-нас, она так и не освоила домоводство в условиях невесомости. Когда впахиваешь на двух работах, чужое разгильдяйство перестает казаться милым очень скоро. Она, конечно, пыталась, но в итоге мы вынуждены были посмотреть правде в глаза: поселившаяся у нас дуреха – еще и неряха.

И я знала, что будет непросто, но не прошло и дня, как я начала скучать по нашей Рыбехе. Ловлю себя на том, что гляжу вокруг: не курсирует ли мимо меня одежка или аксессуар – последний беглец из Рыбехиных совсем не безопасных вещмешков?

* * *

– Итак, ты готова поставить на то, что она станет осьминожкой? – говорит Бульбуль, когда мы оказываемся дома.

– Кто готов поставить на что-то другое? – парирует Шире-Глюк.

– Не я, – объявляет Глынис столь кислым голосом, что у меня сводит зоб.

Я опасаюсь, что она снова начнет разыгрывать из себя краба – цап-цап-царап, – но нет. Вместо этого Глынис вплывает в грот, прилепляется к стенке двумя руками и вбирает остальные, превратившись в непроницаемый комок. Она скучает по нашей дурехе и не желает ни с кем говорить, но и одной оставаться ей не хочется. Такие уж мы, восьминогие, – иногда хочешь одиночества, но необязательно наедине с собой.

Шире-Глюк присоединяется ко мне у холодильника и спрашивает:

– Ты как считаешь? Осьминожка?

– Фиг знает, – отвечаю я честно. Никогда не задавалась таким вопросом, но вряд ли потому, что заранее знаю ответ. Сгребаю упаковку крибля.

Тетя Шови, заметив это дело, делает большие серьезные глаза:

– Аркеюшка, нельзя питаться одним хрустящим крилем!

– Жить без него не могу, – отвечаю я.

– И я, – говорит Наживчик. Он тянется к криблю из-за моей спины, а я вяжу его узлом.

– Сообщение от Голубы, – говорит Дюбонне, и мы, не переходя к борьбе, глядим на большой экран.

О Рыбехе в сообщении почти ничего и нет, разве только весть о том, что процесс идет своим чередом и через децу закончится. Правда, мы не понимаем, что это значит: то ли для Рыбехи все закончится, и она вернется, то ли Голуба говорит об операциях. Потом нас отвлекает остаток сообщения.

В нем полно клипов из Грязюки: двоеходики толкуют о Рыбехе, о том, какой они ее знали, и что вообще здесь-у-нас деется, и чем все это обернется для суши. Одним двоеходикам откровенно по барабану, другие прям распухли от важности происходящего.

Прошла туева хуча времени с тех пор, как я была двуногой, и мы здесь-у-нас живем так долго, что часто морфируем во времени. Двоеходица, которой я была когда-то, ни хрена не поняла бы ту, какой я стала сейчас. Ну так и осьминожка после реаба и встречи с первой командой точно так же не поняла бы.

Я не выбирала осьминожью форму – в ту эпоху хирургия была не столь продвинутой, а наноректики не стали банальностью и не программились так легко, и ты получал форму, которую врачи тебе прописывали как самую подходящую для жизни. Новое тело меня поначалу не радовало, но как-то сложновато грустить, когда такая красотища вокруг, особенно если чувствуешь себя на все сто. Прошло три или четыре Ю-года, после того как я переметнулась, и люди смогли наконец выбирать форму суши, но я ни о чем не жалею. Уже нет. У меня все прошло гладенько.

Но совсем не гладенько у меня на душе, когда я слушаю двоеходиков, жующих воздух о том, в чем они ни черта не смыслят, и рыгающих словесами вроде «выродки», «зверье» и «чудовищные недолюдки». Одна ньюз-программа фонтанирует клипами из недавнего римейка «Чертова острова стебаного доктора Моро». Словно это, блинский блин, святое какое писание.

Держусь пару минут, потом тащу крибль в свое убежище, запираю люк и выключаю внешние звуки.

Чуть погодя мне звонит Глынис:

– Ты же в курсе, как в далекой мертвой древности люди в Грязюке считали, что Вселенная вращается вокруг них? – Она делает паузу, но я не отвечаю. – Потом границы человеческих знаний расширились, и теперь мы все знаем, что были неправы.

– И что? – ворчу я.

– Не все хорошо учились в школе, – говорит она. И ждет моей реакции. – Аркея, ну же – разве им дано увидеть Океке-Хайтауэр?

– Я бы их прокатила на ней, – говорю я.

– Никто из них не помчится сюда-к-нам, выродкам. Они все обнимут друг дружку в своей Грязюке и потонут в другдружкином дерьме. Пока не сделают то, ради чего их выхлопнули в эту Вселенную, – не вымрут с концами.

Открываю дверь.

– Ты же их завлекаешь, понимаешь ты или нет?

– Кого это я завлекаю? Никто из них меня не слышит. Никто, кроме нас, суши, – говорит она одновременно кисло и совсем безвинно. Глынис – уникум.

* * *

Я сообщаю Голубе, что мы пробудем Глубоко Внизу по крайней мере два Ю-дня – нас одолжат ВнеКомму. Население внешней части системы, особенно вокруг Сатурна, за последнюю пару Ю-лет удвоилось и, вероятно, удвоится снова даже за меньший срок. Сеть гражданской коммуникации действует ниже плоскости эклиптики и узкопрофильна по самое не могу: никаких правительств и армий, только мелкий бизнес, развлекуха и социальное взаимодействие. То есть – пока узкопрофильна, потому что никто не в состоянии прибрать ее к рукам.

ВнеКомм – проект Ледяных Гигантов, изначально обслуживавший только системы Сатурна, Урана и Нептуна. Кажется, никто не знает, где у них штаб-квартира – то бишь на какой луне. Думаю, даже если они начинали где-то близ Урана, сейчас контора должна быть на Титане, раз уж она решила расползтись аж до Юпитера.

По-любому технологии у них – с ума сойти. Покамест «Здрасте» проделывает путь от Большого Ю до Сатурна минут за сорок, и еще через сорок ты слышишь: «Кто это, мать вашу?» – но шума в сети меньше, чем при местном звонке в ЮпОпе. ЮпОп как-то не обрадовался, когда вся развлекуха начала мигрировать на ВнеКомм, все тогда изрядно напряглись. Потом пауки договорились: ВнеКомм хапает всю развлекуху и не лезет в образование, по крайней мере в Юп-системе. Сейчас типа все хорошо, ЮпОп дает им взаймы все, что надо, как старый крупный сосед-дружбан, но в любую минуту могут начаться неприятности. Причем всяко-разные.

Юп-система – на границе между внутренними и внешними планетами. Одни наши правительства старались закорешиться с внутряками, другие подкатывали к внешнякам. Нынешняя власть добивается для Большого Ю официального статуса внешнего мира, что круче, чем просто «союзник внешняков». Сатурн против – им там кажется, что Большой Ю вынашивает захватнические планы и строит империю.

Примерно это же твердили Марс и Земля, когда последнее правительство пыталось получить статус внутряка. Причем Земля выражалась поцветистее. Нашлись двоеходики, вопившие о том, что чудовища и выродки – то есть мы – сговорились наложить нечестивые конечности на свежее мясо, дабы удовлетворить свой нечестивый аппетит. Если Большой Ю получит статус внутренней планеты, говорили они, людей будут окружать прямо на улицах и переправлять сюда-к-нам, чтобы делать из них противоестественных безвольных недолюдков. И только самых красивых женщин станут держать как есть на цепи в борделях, где – ну вы поняли.

Этого достало бы, чтобы я голосовала за внешняков, но только Большой Ю на деле – не внутряк и не внешняк. Я это вижу так: есть внутренние планеты, есть внешние и есть мы. Двоеходикам такая логика недоступна – они-то мыслят бинарно.

* * *

Пока мы впахивали на комм-станции, на задворках моей башки вспыхивали самые разные мысли, но все как одна досужие. Думала я и о Рыбехе, о том, как она там – и какую форму примет при следующей нашей встрече. Узнаю ли я нашу дуреху?

Ну да, звучит глуповато: вы же вряд ли узнаете кого-то, кого никогда не видели, даже если напряжетесь и вознамеритесь. Весь фокус в этой самой духовности. Мне представилось, что вплываю я в комнату, забитую суши, самыми разными, и Рыбеха среди них, – и я точно буду знать, что она там. А если дать мне чуток времени, я найду ее без всяких намеков и указаний.

Конечно, я была влюблена в Рыбеху-двоеходицу. Теперь, когда она стала суши, я задумалась: полюблю я ее или нет? Непонятно было даже, нравится ли мне такой поворот. Обычно я подхожу к этому делу просто: секс – и только с теми, кто мне нравится. Выходит легче некуда. А вот влюблена все усложняет. Помышляешь о партнерстве и семье. А ничего легкого тут нет, мы ведь не размножаемся. У нас есть суши-новички и суши-свежаки, но нет маленьких сушат.

Пока что мы работаем над тем, как здесь-у-нас выжить, но так будет не всегда. Я смогу прожить достаточно долго, чтобы увидеть будущее. Блин, ведь еще жива парочка ИПов, хотя я их никогда и не видела. Они все там, на Ледяных Гигантах.

* * *

Мы прибываем домой за полдецы до первой встречки с Океке-Хайтауэр, и кажется, что у нас куча времени, однако близость встречки здорово меня нервирует. Полеты здесь-у-нас небезопасны, даже если летишь в супер-шмупер-жестянке ЮпОпа. Я эти жестянки и так терпеть ненавижу. Если найдутся чуваки, которые придумают желейки для дальних перелетов, я стану им лучшим другом до гроба. Но и в жестянке мы трижды стучимся в оазы для дозаправки. Полетный план гарантирует нам гамак в каждом оазе, однако только если все идет по плану. А припоздниться можно по тысяче дерьмопричин. Если гамаки свободны, мы их получаем. Если нет, надо ждать и надеяться, что пока нам есть чем дышать.

Наживчик заранее разработал план, чтобы получились щедрые окошки ОВП. Но вы же знаете, как это бывает, – ровно когда тебе надо, чтобы план работал как часы, все то, что пока держалось в рамках, вдруг решает наверстать упущенное. Я нервничала по дороге туда, пока пахала, и по дороге обратно. Последнюю ночь перед прибытием мне снилось, что за минуту до нашего возвращения в пространство ЮпОпа Ио взрывается на хрен и разносит полрадиана. Мы пытаемся понять, что происходит, и тут что-то отпинывает жестянку в мертвую спираль с центром прямо посередине Большого Розового. Проснулась я, когда Тетя Шови и Бульбуль отдирали меня со стены, – ужас как было перед ними неудобно. После такого я мечтала лишь об одном – скорее попасть домой, скользнуть в желейку и увидеть, как Океке-Хайтауэр врезается в Большой Ю.

На сей раз комета прибывает кусками. Местные сети все в кометных ньюзах, гоняют их без перерыва, будто ни в Солнечной системе, ни вообще во Вселенной ничего больше и нет. Эксперты вещают о том, что гостья проследует маршрутом древней кометы Шумейкера-Леви, и не прекращается болтология на тему, что же это значит. Есть те, кто уверен, что это не совпадение: Океке-Хайтауэр на самом деле – некое послание от разумных обитателей облака Оорта или совсем уже дальних стебеней, и надо не давать ей врезаться в Большой Ю, а поймать за хвост, ну или хотя бы собрать ее куски.

Такое, кстати, могли и провернуть. ЮпОп объявил бесполетный режим: желейкам – да, жестянкам – нет. Шире-Глюк предполагает, что ЮпОп готовит секретную миссию с целью захвата фрагментов, но это смешно. То есть – не считая того, что любая способная на это дело жестянка будет видна как на присоске, надо бы учесть, что комета профинтюхала во фрагментарном состоянии больше полудюжины квадродецей. На некоторых участках траектории отхватить у нее кусочек было куда проще, однако эксперты все как один бубнили: если верить сканам, нет внутри кометы ничего такого, что окупило бы потраченные на эту миссию деньжищи. Забавно, что многие об этом забыли; внезапно все стали говорить о если-бы-да-кабы, словно жалели об упущенной покупке. Впрочем, я не люблю трепаться о политике.

Оставляю сообщение для Голубы, мол, так и так, мы вернулись и готовы к шоу. Обратно приходит автоответ: Голуба не в конторе, среагирует, как только, так сразу. Может, она возится с Рыбехой – ту наверняка обуяла кометная лихорадка, как и нас всех, но хуже, ведь большой бадабум совпадет со стартом ее новой жизни. Если Рыбеха еще в больнице, надеюсь, у них там найдется достойный события экран.

Мы все хотим посмотреть на встречку невооруженными глазами. Ладно, невооруженными глазами в телескопы. Глынис волочит экран для всех, кто желает реально близкого обзора. Если учесть, что бадабум займет от начала и до конца около часа, может, это не столь уж скверная идея. Хоть зрение побережем.

Когда первый фрагмент врезается в Большой Ю, я ловлю себя на мысли о сенсорах, упавших в атмосферу. Они давным-давно сплыли, а если и нет, снять с них инфу мы не сможем. Там только и будет, что шум сплошняком.

После получаса взрывов правительство шлет на все коммы запись извещения, а точнее, приказа: объявлено военное положение, все по домам. Кто останется, того сотрут в порошок.

Значит, последние встречки мы пропустим, что огорчает нас до невозможности, хотя все согласны с тем, что умирать ради эдакого зрелища совсем не стоит. Добравшись до дома, мы обнаруживаем, что нам отказано даже в повторном показе, и изумляемся. Потом разражаемся гневными тирадами. Правительству многое придется нам объяснить, и на будущих выборах Большое Розовое покажется им с овчинку, и когда это ЮпОп успел стать лакеем администрации? В ньюзах пустота – то есть реально ничего, кроме технических повторов. Словно мы застряли во времени два Ю-дня назад, а того, что было прямо сейчас, не было никогда.

– Лады, – говорит Фред, – что там на ВнеКомме?

– Хочешь позырить мыльнооперу? – кипит Дюбонне. – Действительно, почему бы и нет?

Мы глядим в меню, когда появляется кое-что новенькое – под названием «Особая Прощальная Соледад-и-Гвюдмюндсдоттир». Отталкиваясь от имени, я решаю, что мы увидим Рыбеху в ее прежней, двоеходной инкарнации, но на экране показывается наутилус помпилиус.

– Всем привет. Как вам новая я? – говорит Рыбеха.

– Она что, собралась на юрфак? – шокируется Тетя Шови.

– Жаль, что я прощаюсь с вами в записи, – вы все такие классные, – продолжает Рыбеха, и я сплетаю руки узлами, чтобы не вырубить экран ко всем чертям. Судя по тону Рыбехи, ничем хорошим это не кончится. – Я знала, что подамся в суши, еще до того, как прибыла сюда-к-нам. Просто не могла выбрать форму. Из-за вас, ребята, я всерьез задумалась насчет осьминожки – у вас такая крутая жизнь, и делаете вы по-настоящему важное дело. Будущие поколения… ну, здесь-у-нас будет просто чудесно. Жизнь, приспособленная к космосу. Кто знает, может, однажды юпитские граждане станут менять тела, как двоеходики меняют одежку. Бывает всяко-разно… Но я, как масса двоеходиков, нетерпелива. Знаю, я уже не двоеходик, и жить буду теперь очень долго, и нетерпеливость мне не идет. Но такой уж я уродилась. Хотела поучаствовать в следующем шаге – большом шаге – прямо сейчас. И я абсолютно уверена, что нашла то, что искала, – Юпитерианскую колонию…

– Юпитерианская колония? Да они маньяки! Самоубийцы! – Глынис врезается в потолок, перекатывается к стене и стекает обратно.

Рыбеха разворачивает щупальца и помавает ими в воздухе.

– Если кто что орал, спокуха, – говорит она довольно. – Я сконтактилась с ними до того, как скомандилась с вами. Я знала, что они планируют. О времени мне ничего не сказали, но и ежу понятно, что встречка с Океке-Хайтауэр подходит нам всем идеально. Мы собрали несколько желеек, заглушили их и сховали в брехопетли. Не знаю, что будет дальше и как мы прибьемся к комете, – я не астрофизик. Но, если все получится, мы засеем облака собой. Мы все – наутилусы помпилиусы. Это лучшая форма для запаковки кучи инфы. Мы внесли малюсенькое изменение: соединились панцирь к панцирю, чтобы иметь доступ к инфе друг друга. С личным пространством у нас туговато, но мы и не хотим удалиться в изгнание отдельными отшельниками. На верхних уровнях должны плавать сколько-то сенсоров – у колонии есть союзники, которые тайком подбросили нам всяко-прочее. При помощи этих штуковин мы создадим колонию на облаках. Мы пока не знаем, получится у нас или нет. Может, притяжение разнесет нас в щепки. Но, если мы продержимся в полете столько времени, чтобы желейки превратились в парашюты, – инженеры все рассчитали, а я в технике ни бум-бум, – мы сообразим, как нам не просто выжить, но и процвести. Жаль, я не смогу вам о чем-либо рассказать, пока мы не решим проблему интерференции. В этом я тоже ни бум-бум, но, если продержусь, стану крутым спецом. Голуба говорит, что вы все Глубоко Внизу – вас одолжили ВнеКомму. Я пошлю вам сообщение так, чтобы оно облетело Ледяные Гиганты и только потом добралось по адресу, и, если повезет, вы увидите его вскоре после того, как мы войдем в атмосферу. Надеюсь, никто на меня не обиделся. Или, по крайней мере, не затаит обиды. Нет ничего невозможного в том, чтобы спустя время встретиться вновь. И я хотела бы, чтобы мы оставались друзьями. Особенно если движение за независимость Юпитера отор…

Она смеется:

– Я хотела сказать «оторвется от земли». Если движение за независимость Юпитера когда-нибудь достигнет стабильной орбиты… или чего-то такого. Думаю, это классная идея. Так или иначе, сейчас я скажу «прощайте». И, да, Аркея…

Ее щупальца змеятся как могут.

– Я и не знала, что червячины такие классные.

* * *

Мы видели сообщение один раз, потом центр связи его вырубил. Нас всех долго расспрашивали федералы. Неудивительно. И федералами Большого Ю дело не ограничилось – ниоткуда вынырнули федералы Грязюки – одни лично, другие дистанционно, через коммы, срощенные с моби. Последнее – жуткая трата денег, если только вы не рассчитываете на очень медленный разговор. Даже федерал на Марсе не может действовать со скоростью света – между вопросом и ответом проходит по меньшей мере час, обычно больше.

Грязючные федералы, присутствовавшие лично, все работали под прикрытием, присматривали за ситуацией и отчитывались о том, что видели и слышали, перед штаб-квартирой в Грязюке. Большинству здесь-у-нас, даже двоеходикам, это не понравилось. Последовал всамделишный правительственный кризис, главным образом, потому, что чиновники путались в показаниях. Одни уверяли, что ничегошеньки не знали о грязючных шпионах, другие доказывали, что это все ради нашего блага, иначе мы бы лишились кое-каких прав – не спрашивайте, каких именно, они не сказали. Теории заговора разрастались быстрее, чем их успевали записывать.

Наконец, правящий совет ушел в отставку; действующий совет, заменивший его до выборов, состоит почти из одних суши. Такое у нас впервые.

До выборов еще полторы децы. ЮпОп обычно поддерживает двоеходиков, но на этот раз политрекламы для двуногих заметно меньше. Думаю, даже ЮпОп способен определить по точкам траекторию полета.

Многие суши уже празднуют победу и говорят, что власть в Юп-системе поменялась. Я торжествовать как-то не готова. На деле я за нас изрядно беспокоюсь. Мы рождены, чтобы быть суши, но не рождены суши. Все мы начинали как двоеходики, и, хотя нам удалось стряхнуть бинарное мышление, это не значит еще, что мы всецело просветлились. Уже идут разговоры о том, что среди кандидатов многовато наутилусов помпилиусов – и что осьминожек, или иглобрюхов, или крабов должно быть больше. Мне это блабла не нравится, но сбегать в Юпитерианскую колонию поздновато. Не то чтобы я так уж хотела. Даже если Рыбеха и ее дружки-колонисты выжили и процветают, я не готова менять свою жизнь на целый новый мир. Надо просто подождать и посмотреть, что будет.

Эй, я же сказала, что не люблю трепаться о политике.

Элизабет Бир

В глубинах неба

Маленький скиф Бурегона подпрыгнул и заскользил по тропопаузе, опираясь на плотные слои теплого облачного моря и обгоняя свирепый ветер. Корпус скифа был широким и плоским, с дополнительными буйками-понтонами – все приспособлено для плавания по густой мутной атмосфере. Бурегон поднял паруса высоко в стратосферу, и добрые ветры погнали скиф вперед, против течения темного пояса.

Впереди высилась багровая стена Глубокой Бури, вырастающей из клочьев белого тумана – щелочных облаков, взбитых в глубине смертоносной слоистой атмосферы. Глубокая Буря протянулась от горизонта до горизонта, ее края скрывались в дымке. В сравнении с протяженностью высота ее казалась незначительной, хотя уходила в стратосферу, где вихри срывали верхушки аммиачных кучевых облаков, пробивших тропо-паузу.

Буря светилась жаром глубин, на ее фоне выглядели холодными силуэты других скифов. В приемнике Бурегона звенели голоса. Он наклонился поближе, коротко приветствовал коллег. Соперников. За многими из них такая же длинная линия предков-добытчиков, как за ним, во многих накоплены не меньшие запасы знания.

Но Бурегон твердо решил, что, дополнив накопленное собственным искусством и опытом, станет лучшим из небесных добытчиков.

Позади и выше проглядывало заманчиво ясное индиго чистого неба, испещренного ясными звездами. Сейчас в нем виднелось не больше дюжины лун. Крошечный источник мира освещал их полумесяцы так ярко, что свет затмевал соседние звезды. От зноя небо тоже светилось, далекая термосфера переливалась сиянием. Грудную клетку Бурегона теснили чувства – он созерцал изящные балдахины дрейфующих миров, медлительными витками восходящих над теплой стеной Глубокой Бури. Солнце придавало яркость их окраске, но изнутри они были прохладно-темными.

Зря он смотрел, зря дал волю надежде. Но вот – туманная вдали, за дочерьми и сестрами, раскинув переливающийся золотым и лиловым балдахин, восходит Матерь Могил. Издалека и снизу Бурегон не мог различить оживленную экосистему, которую та несла на спине, высоко над многоцветными облаками, под питающим ее светом солнца. Он видел только переливы сока, каплющего с корневой сети покровных деревьев, что окутывала бока Матери, вылавливая из атмосферы живительный аммиак и перекачивая его в пухлые листья и твердые питательные плоды.

Бурегон вскинул к ней лицо, глаза его дрожали тоской. Крылья за спиной загудели. Ничто не сравнится с болью разделения с матерью, и нет страсти большей, чем жажда вернуться к ней. Но надо быть стойким. Надо сойтись с Глубокой Бурей и собрать с нее урожай – быть может, тогда он удостоиться возвращения. Он был поставщиком одного из молодых дрейфующих миров… но те не могли обеспечить своим детям безопасности и стабильности, которую дает место на величайшей и старейшей из матерей.

В жарких глубинах неба, слишком высоко даже для матерей с колониями-симбионтами, слишком низко даже для самых отважных и ловких братьев-бурегонов, жили иные существа. В вышине – летуны и планеры, кто с крыльями, кто с поплавками, – и просто хрупкие твари, неспособные выдержать даже умеренного холода и давления тропопаузы. Много ниже, в гуще аммиака, обитали пловцы, не знавшие света солнц и звезд. Они наделены только термальным зрением, переносят высокое давление, жестокий зной, потоки раскаленной воды и даже кислорода – газа настолько активного, что он способен поджечь дыхание. Такая среда раздавила бы Бурегона в лепешку, растворила бы мембраны его нежных крыльев, насквозь прожгла бы жабры.

Народ Бурегонов был создан для мягкого климата – для чистых небес и густой податливой атмосферы тропопаузы, где процветает все живое, а небеса полны пищи. Но даже здесь, в умеренной зоне небес, чтобы выжить, приходилось рисковать. Кое-что можно добыть лишь в Глубокой Буре, которая сквозь многие слои атмосферы выкачивает полезные вещества на доступную высоту.

Вот почему Бурегон плыл прямо в ее надвигающиеся крылья. Один манипулятор – на управлении скифа, другой наблюдает за съежившимся в предвкушении парусом, вознесенным ввысь. Летуны обогнут такелаж – моноволоконное кружево, нарочно сплетенное так, чтобы иметь хорошую отражающую способность и быть осязаемым издалека. Но вот громадные полупрозрачные дрейфующие миры не так ловки. Матерь, вероятно, переживет столкновение с парусом, отделается несколькими шрамами и легким повреждением экосистемы летающего острова – и скиф, скорее всего, не развалится после такой аварии. Но если добытчик опутает Матерь волоконными нитями из того же вещества, что удерживает огромные балдахины дрейфующий миров… страшно подумать! Вот почему эти нити так ярко раскрашены – чтобы их замечали издалека.

Если Бурегон лишится скифа, его ждет долгий полет к дому и, возможно, временное подчинение другому добытчику – пока он не заработает на новый скиф, чтобы еще раз показать себя. Но повреждение матери – даже малой, из летающих низко, – навсегда покончит с надеждой послужить когда-нибудь Матери Могил. Поэтому Бурегон бдительно следил за такелажем и небесами над ним. И – конечно же – за бурей.

Он уже чуял Глубокую Бурю – сырой ржавый запах воды щипал жабры. А сочная окраска штормовых валов предвещала немалую добычу. Темно-красная стена бурлила, помечая ближайшие к ней клетки атмосферы редкими элементами и извлеченными из глубин веществами. Скоро Бурегону надевать защитный костюм, закрывать скиф и браться за рискованное – в такой близости от стены – дело: втягивать парус. Постоянные ветра вокруг Глубокой Бури разбивались на течения, огибали башни облаков. Самое опасное – воздушные потоки. Здесь они еще страшнее, чем на границе умеренной и субтропической зоны мира, где трутся и ерошатся друг о друга две встречные полосы ветров.

А Бурегону придется их миновать.

Убрав парус, он на двигателе подойдет ближе – к тем прохладным силуэтам, что маячат впереди, – и начнет добычу. И стена его не отпугнет. Тому, кто надеется заслужить место на Матери Могил, бояться не пристало.

Он устремится в самую стену Бури. Опыт у него есть – есть и знания предков. Наградой отважному станут фосфаты, силикаты, органика. И железо. Твердое вещество, идущее на технику вроде этого скифа. И благородные газы. И падунки – крошечные создания, чьи короткие жизни клокотала в вихрях Бури, чьи тела полны ценных питательных веществ и труднодоступных микроэлементов для неоперившейся молоди, подрастающей в корнях, листве и органических наносах экосистем дрейфующих миров.

Глубокая Буря – плодоносное, хоть и смертоносное поле. Этими сокровищами он купит себе место на Матери Могил.

Бурегон принял текущую сводку погоды и прогноз. Настроился на пульсосветовое вещание скифов, уже работающих на сборе урожая, и стал готовиться. В Глубоких Бурях хорошо то, что они необычайно стабильны, и новая сводка дала мало такого, чего бы Бурегон не предвидел заранее. И все же подготовка к первой фильтрации всегда отзывалась нервным трепетом. Зайдешь чуть дальше, и… что ж, все знают или помнят о неосторожных, которых вихрь засосал в свои объятия. Даже если расплавленная вода не сорвет плоть с панциря, то конвекционные потоки быстро затянут в багровые глубины атмосферы и там расплавят, сокрушат, разорвут. Для небесного добытчика не бывает излишних предосторожностей.

Тщательная проверка показала, что все капсулы целы. За скифом, болтаясь и сталкиваясь, тянулся длинный хвост грузовых капсул. Пустые служили поплавками и тянули скиф кверху, вынуждая постоянно подправлять курс. Он бросил небесный якорь, выставил маячок заявки над запасными капсулами, одну магнитным когтем заправил в трюм скифа и развернул суденышко навстречу буре. Сифоны сжались, ощущая толчки атмосферы. Бурегон быстро, но осторожно вошел в наружный слой турбулентности. Безопаснее было бы, прежде чем нырять в самую бурю, уравнять свою скорость со скоростью ветра, но для этого у скифа не хватало мощности. Зато конструкция позволяла ловить ветер и разворачиваться в нем так, чтобы сила урагана стабилизировала корпус, вместо того чтобы швырять и вертеть, как сброшенное летуном яйцо.

Бурегон подтянул предохранительные ремни, направил скиф вдоль стены облаков, сдул и сбросил понтоны, снизив плавучесть корабля, но увеличив обтекаемость. Удерживая в себе надежду – Матерь Могил учила, что намерение влияет на результат, – Бурегон глубоко вздохнул, ощутил в дыхалах привкус метана и ввел суденышко в бурю.

В скиф потоком ударил ветер. Наученные долгим опытом манипуляторы Бурегона остались лежать на управлении, даже не напрягаясь. Кожей ощущая вибрацию, он вел корабль ровно – мягко-мягко, не пережимая, но и не уступая ярости шторма. При переходе скиф на миг клюнул носом – Бурегон удержал и выровнял его, направив против ветрового течения. Скиф вздрогнул – он казался сейчас живым, как прогретая солнцем шкура Матери, на чьей широкой спине рос Бурегон, – и пошел ровно. Ловец ориентировался только по тепловому зрению. Здесь, в густом вихре облачной стены, в порты окон видны были только отблески внутренних огней суденышка, отражающиеся от монотонного багрянца тучи – словно они с корабликом забились дядюшке под крыло.

Мирное сравнение для бури, которая может убить одним движением. Стоит углубиться слишком далеко – и ветры разорвут крошечную лодку. Подойди слишком близко к стене – и турбулентность лишит управления, запустит кубарем.

Когда скиф наконец безмятежно поплыл среди бесконечных воронок, Бурегон открыл сифоны. И ощутил, как тяжелеет наполненный ветром трюм, как судно обретает остойчивость. Включились фильтры, капсула начала наполняться.

Времени ушло немного: шторм накачал богатую смесь. Когда давление в капсуле достигло нужного уровня, Бурегон герметично запечатал ее и, удерживая курс против яростного ветра, проверил, послушен ли ему нагруженный скиф. Тот стал тяжелее, медлительней – но повиновался как должно.

Бурегон вывел лодку из красновато-серого тумана под ясное черное небо. На выходе задел концом крыла маленький вихрь, который раскрутил судно в горизонтальной плоскости, словно выплюнутое в тропопаузу семя. Другие суда рассыпались от него роем новорожденных тучекатов, когда на них спикирует летун. От креплений на мягкой плоти суставов останутся синяки. Бурегон восстановил контроль и плавным виражом развернул скиф. В приемнике вопили голоса других добытчиков – хор одобрения и подначек.

Вот и его маячок. Ради экономии энергии он на время смены капсул прицепил и поддул понтоны.

И снова повернул в бурю, и снова возвратился, чтобы повторить все заново.

Бурегон уже наполнил все капсулы и проверял боковые швы скифа, как полагалось перед открытием трюма, когда на краю бури мелькнул пятнышко – остроносое и такое горячее, что больно смотреть…

Он перебрался к телескопу. Пятнышко тем временем падало в Глубокую Бурю. Поймав его в видоискатель, добытчик двумя глазами припал к объективам и увидел… что-то черное и гладкое. Форму в подробностях разглядеть не удавалось. Автофокус дал слишком сильное приближение, и Бурегон, пока объект скользил к кромке Глубокой Бури, подправил его вручную.

Больше летуна – даже больше народа. К тому же, будь у чужака хоть кроха разума, он не полез бы так близко к кляксе водяного пара без защитного снаряжения. Но на вид он немного напоминал летуна – закругленное обтекаемое крыло с острым носом. Впрочем, крылья не трепетали при спуске, широко лежали на воздушной подушке, пробираясь сквозь толпу дрейфующих миров.

Ничего подобного Бурегон еще не видел.

Брюхо красное от жара, стоит ему соприкоснуться с кислородом – вспыхнет, но, когда объект лег набок, Бергон разглядел, что спина у него холодная, черная даже на тепловатом фоне далекого неба. Эта стылая тьма была такой яркой, что казалось, ее окаймляет светлая полоска, – но это просто от контраста с просачивающимся теплом термосферы. Бурегон всегда интересовался ксенофизикой. Крылья у него свернулись в трубочку от изумления – он сообразил, что брюхо чужака могло накалиться от трения при входе в атмосферу, а холод верхней части объяснялся похищающим дыхание морозом высокого неба.

Неужели это корабль, а не животное? Что-то вроде… скифа?

Пришелец?

Вокруг незнакомца плясали молнии – ловили и поглаживали, как кормящая лоза Матери ловит Супруга, – и он словно бился в ловушке: на черной шкуре выросли оборки мерцающих разрядов и золотых сполохов. Ветер от его движения подсвечивал краешки крыльев, поток пара сворачивался завитками по следу.

У Бурегона перехватило дыхание. На твердой шкуре объекта конденсировался дождь неона и гелия. Газы, заряженные молниями, сверкали в вихре над облаками.

Теми глазами, что не были заняты телескопом, он видел, как протягивалась по багрянцу облачной стены светящаяся ниточка красного золота. Ниже, на тропопаузной границе бури, группировались и оттягивались назад другие добытчики. Они тоже заметили странное явление, а разумный небесный ловец не приблизится к Буре, когда та вытворяет что-то непонятное.

Молнии вечным венцом висели над верхней границей Бури, и, каковы бы ни были цели того объекта или существа, шторм стремился дотянуться до него, приласкать. А объект играл со стеной Бури, прошивая ее словно иголкой, и словно не замечал ни смертоносной завесы водяных паров, ни свирепства разрядов.

Бурегон работал на скифе – ценная, престижная работа, которой он надеялся заслужить одобрение Матери, – всю свою жизнь слетка. Он видел, как падают скифы, видел отважных спасателей, видел, как ловцов вытаскивают из безнадежных ситуаций, – и видел, как не успевают вытащить. Он навидался лихачей – и других, настолько умелых, что выглядели лихачами.

Но впервые видел, чтобы с Бурей играли вот так.

Это не могло продолжаться долго.

То ли боковой ветер, то ли воронка или просто турбулентность – Бурегон так и не разобрал. Но вот – только что черный объект, увлекая за собой хвост благородных газов, прошивал бока Бури – и вот он, кувыркаясь, падает вниз, как проигравший в брачной схватке летун. Бурегон оторвался от телескопа. Пришелец, выходя на плоскую снижающуюся спираль, похожую на витки древесного щупальца, двигался к нему.

Он напоминал летуна. Ни понтонов, ни широкого корпуса, способствующего большей плавучести на градиенте давлений тропопаузы. Он не удержится, провалится ниже.

Бурегон стиснул рычаги скифа манипуляторами. К счастью, неизвестный объект проваливался в границах термы на фронте бури, поодаль от дрейфующих миров. Картина резала глаз: Матери, лениво подставляющие многоцветные бока солнцу, – и летящий к гибели в аду глубоких небес объект, увлекающий за собой потоки неонового сияния.

Разумеется, ошибочно проецировать опыт народа на нечто к нему не принадлежащее, – но Бурегон не удержался. Если этот объект – скиф, если пришельцы подобны народу, они сейчас наверняка сражаются с управлением. И Бурегона переполняла, разрывала на части жалость.

Он никогда таких не видел и не желал им смерти.

Разве смерть неизбежна?

Падать им далеко, и они попытаются замедлить падение. Телескоп – все еще следящий за чужаками – плавно поворачивался на опоре. Рассчитать траекторию падения несложно. Другие уже рассчитывают – чтобы избежать столкновения. Бурегон…

Бурегон подтянулся к штурманскому пульту, загрузил телеметрию с других скифов и их расчеты траектории объекта – и ввел собственный курс. Падение объекта замедлялось – но недостаточно быстро, – а он находился достаточно близко, чтобы перехватить падающего.

Он вспомнил о Матери Могил. Вспомнил о дорогом грузе, которым надеялся заплатить за прием.

Стиснул жабры и запустил двигатели, ринувшись наперерез чужаку.

Помогло то, что объект снижался по широкой спирали. Можно было пропустить один круг – будут другие возможности, хотя и не слишком много. Хорошо, что чужаку далеко падать. Всего-то и надо: зайти снизу и спереди, а компьютер, телескоп и пушка доделают остальное.

Вот оно! Он не додумал мысли – механика скифа уже приняла решение. Грохнула парусная пушка – первый парус ярким полотнищем рванулся к стратосфере. Бурегон одним глазом и манипуляторами проверил крепления ремней, понимая, впрочем, что поздно спохватился. Остальные три глаза следили за чужаком и дугой вздымающегося паруса.

Тот достиг верхней точки – низко, гораздо ниже, чем положено. Расправился во всю огромную ширь. Он всегда был исполинским, но Бурегон чуть ли не впервые видел парус так близко.

Он изготовился, занес один манипулятор над кнопкой сброса давления в грузовых капсулах, тянувшихся за ним длинным бьющимся хвостом. Объект падал в парус. Долгий миг Бурегон видел, как яркий парус сплетением алого и лилового вытягивался кометным хвостом, обвиваясь вокруг пойманного. Он смотрел, как удерживают добычу паутинные нити такелажа, растягивающиеся во всю длину. Рывок отбросил Бурегона на ремни крепления. Он ощутил дрожь корпуса своего скифа. Моторы вытравливали тросы, позволяя падающему объекту натянуть лини, как отпускают взявшего наживку летуна. Спираль падения превращалась в протяженную дугу маятника, и Бурегону оставалось только надеяться, что у чужаков хватит ума не сопротивляться. Такелаж с парусом натянулись, зазвенели.

Держитесь! Матерь Могил свивает паруса из собственной паутины, из той же материи, что балдахины над ней. Нет на свете волокна крепче.

Но тут объект миновал тропопаузу, расплескал море аммиачных облаков и пошел ниже. Скиф повело следом. Бурегон ощутил раскатившийся по корпусу тяжелый треск – отвалился понтон. Ремни больше не натягивались, тело плавало свободно – падение упразднило силу тяжести. Он с усилием опустил манипулятор. Чем глубже уведет его объект, тем горячее, плотнее – и токсичнее – станет атмосфера. А на герметичность скифа после такого удара надеяться не стоит. Он опустошил и закачал гелием первую грузовую капсулу.

Как только она надулась, скиф снова вздрогнул. Теперь капсула превратилась в легкий гелиевый буй и рвалась вверх, замедляя падение Бурегона – и падение обернутого в парус чужака. Они все еще погружались, но импровизированный поплавок тянул в другую сторону.

Буксирный трос капсулы дрогнул и зловеще зазвенел. Слабое место плана – не было уверенности, что привязь выдержит.

Но пока держала.

Давление снаружи нарастало. Опасности пока не было, но указатель полз вверх. Прикипев взглядом к шкале, Бурегон запустил вторую капсулу. Рывок в этот раз оказался мягче, очевидно, скиф терял скорость. Следующий вопрос – хватит ли у него капсул, чтобы остановить падение – и поднять скиф вместе с объектом в сети обратно в тропопаузу.

Приемник вопил на него – коллеги посылали вызовы и организовывали спасательную партию.

– Не вытаскивайте, – отозвался он, – я сам рискнул.

Еще одна капсула. И еще одна – кабель слабо вздрагивает, и падение снова чуть-чуть замедляется.

Матерь Могил, подумал он, и вправду получается!

Когда скиф выскочил в тропопаузу и беспомощно заболтался под дюжиной легких капсул, Бурегона ошеломил восторженный хор в приемнике. И новый взрыв восторга, когда он вытянул из облачного моря сеть с завернутым в него объектом.

Понтонов у Бурегона не осталось, главный парус не работал. Пустые капсулы давали плавучесть, но не позволяли маневрировать – по правде сказать, скиф болтался под ними, накренившись на борт и свесив вниз острый нос. Избитое тело ныло, Бурегон повис на ремнях, соображая, как отпустить крепления и высвободиться.

Он сам не понимал, как уцелел – и уцелел ли. Может, это последняя фантазия гибнущего разума…

Приемник заблеял ему в лицо.

Бурегон дернулся и застонал. Приемник проблеял еще раз.

Это были не слова, а невнятный звук, утонувший в хоре других добытчиков, спешно решающих, не пора ли спасать потерпевшего крушение. Надо было собрать разбегающиеся мысли, сказать им, чтобы отвалили подальше. А Бурегон, завибрировав мембранами, выдавил хрип, еле слышный даже ему самому:

– Кто это? Чего хочешь?

Снова блеяние, чуть иного тона.

– Ты чужак? Я тебя не понимаю.

Преодолевая боль в манипуляторе, Бурегон сумел отстегнуть крепления и выпал из ремней жестче, чем рассчитывал, – не удержался на опоре. Ударившись панцирем в носовую переборку, невнятно охнул.

– Говори Речью, – рявкнул он в передатчик, подбирая конечности. – Не понимаю!

Он просто выплескивал раздражение. Знай они Речь, не были бы чужаками. И все же Бурегон не сдержал облегченного вздоха, когда блеяние в приемнике сменилось желанным низким голосом.

– Крепись, Бурегон, – сказала Матерь Могил. – Скоро все уладится.

Он двумя глазами припал к порту. Облака кругом сияли в солнечном свете, и на них, словно при затмении, наползала тень.

Огромная, долгожданная тень Матери Могил, спускающейся к нему с неба.

Она шла к ним. К нему!

Дрейфующему миру нелегко так сильно снизиться. А уж для такого большого, как Матерь Могил, это великое предприятие, и дается оно не быстро. И все же она спускалась, окруженная свитой своих летунов и молодых матерей – крошечных теней, шныряющих за ее спинами. Любая из них легко подобралась бы к Бурегону, но, стоило им вырваться вперед, Матерь Могил изящным плавным жестом отгоняла их обратно.

Бурегон коротал время, поддергивая парус с незнакомым объектом. Тот был тяжелым, никакой плавучести. Вероятно, пронизал атмосферу, влекомый собственной тяжестью, как стрела или летун, – и удерживался в плоскости только за счет скорости полета. Бурегону не терпелось выпутать объект из сети, но тогда чужак сразу бы утонул, как проколотый скиф.

Бурегон, чтобы отвлечься, оценивал повреждения скифа (катастрофические) и наугад отвечал блеянию из приемника, не оставляя, впрочем, попыток разобрать, что оно значит. Чужак явно обладал технологической культурой – возможно, и сам был плодом технологии, или же его прочная кожура была подобием скифа – судном, созданным для проникновения во враждебную среду.

Может, пришелец тоже искал в Буре полезные элементы и пищу?

Любопытно, чем питаются чужаки? И чем дышат? Возможно ли обучить их Речи? – гадал Бурегон.

С каждым разом, как он поглядывал вверх, киль матери оказывался все ниже. Наконец ее щупальца занавесили горизонт, а выгнув шею, Бурегон различил двойной ряд супругов, присосавшихся к ее брюшинам как дополнительные брюшные щупальца. Десятки супругов. Старейшие уже утратили изначальную форму и выглядели просто гладкими пупырышками на плоти Матери Могил. В новых еще можно было различить индивидуальность.

На животах малых матерей, сопровождавших ее, тоже болтались супруги, но их оказалось намного меньше… да и сами матери, даже самые большие, были на треть меньше ее.

От горького разочарования Бурегон скорчился в своем панцире. Еще бы немного! Он был так близок. А теперь ему нечего предъявить, кроме разбитого скифа и блеющего пришельца. Теперь все начинай заново…

Можно было бы попросить Матерь Могил передать его приданое меньшей матери. Он вполне достоин внимания любой из ее сестер или дочерей.

Однако никто из них – не она.

Оставалось надеяться, что Бурегон не прогневил ее, пожертвовав добычей ради спасения пришельца. Этого бы он не перенес. Хотя, если она решит возместить потерю ценой его трупа, он, по крайней мере, умрет недаром… и быстро.

Приемник снова заквакал. В голосе чужака послышалось что-то знакомое – должно быть, Бурегон понемногу привыкал.

Несколько щупалец Матери Могил коснулись его – долгожданное, желанное прикосновение. Какая горькая ирония – и все же наслаждение от этой ласки позволило вынести горечь. Он приготовился встретить боль, паралич – но она отвела жало. Болели только синяки, натертые ремнями и набитые ударом о переборку.

Теперь он напрямую слышал ее голос. Тот наполнял воздух кабины и вибрировал в пустотах панциря ласковым громом. К изумлению Бурегона, она обратилась к нему с ритуальными словами, со словами, которые он надеялся и не чаял услышать. Не обманывает ли его слух?

Она сказала:

– Ради благоденствия целого, что принес ты нам, Бурегон?

Он не успел ответить, потому что снова заблеял приемник. На этот раз в голосе слышалось некое подобие Речи – искаженный до невразумительности, с неслыханным акцентом, голос выговорил:

– Алло, ты нас понимаешь?

– Я слышу вас, – ответила Матерь Могил. – Чего вы хотите?

После долгой паузы послышался ответ:

– Это мы чиним. Меняем науку. Уйти. Место дашь для починки?

У чужаков – объект оказался действительно скифом, и членов команды на нем было по числу глаз Бурегона – имелась машина, переводившая их блеяние в Речь, если ей давали несколько простых образцов. Набираясь опыта, устройство работало все точнее, и Бурегон все больше времени проводил в разговорах с А-лиис, которая в их команде отвечала за переговоры. Имена пришельцев ничего не значили, в них не было слов, и Бурегон все удивлялся, как они разбирают, кто есть кто. И разделение труда у них было странное – роли определялись не строением и наследственностью, а личной историей жизни. Они много рассказывали о себе и своей удивительной биологии – он отвечал менее увлекательными подробностями о собственном мире. А-лиис, кажется, особенно заинтересовал тот факт, что он скоро станет Супругом. Она жадно слушала все, что он мог рассказать об этом процессе.

Пришельцы скрывались в маленьких гибких убежищах-панцирях – и неспроста, поскольку состояли в основном из воды, изливали воду из своих тел, а давление и температура мира погубили бы их так же верно, как глубины небес сокрушили бы Бурегона. Их атмосфера состояла из инертных газов и взрывчатого кислорода, и, как только их скиф посадили на свободный участок для починки, утечка кислорода и водяного пара из их шлюзов отравила растительность на спине матери на длину тела во все стороны. Бурегон, ведя разговоры с чужим скифом, держался на расстоянии.

Разговоры с пришельцами были и радостью, и обузой. Матерь Могил желала, чтобы посредником стал именно он. У него уже был опыт общения – и опыт, который пришельцы высоко оценили, – а после Брака его опыт перельется в коллективный разум Матери Могил, станет частью ее и всего ее будущего потомства.

Она сказала ему – ритуальными словами – что это знание, это открытие – великое приданое, какого еще не бывало. Что возможность общения с существами иного мира для нее важнее органики, металлов и прочих веществ, которые она в своем огромном теле превращала в скифы, паруса и прочие технологии. Что она принимает его взнос и чтит отвагу, с которой он добывал это приношение.

Именно поэтому долг стал обузой. Потому что, общаясь с пришельцами, пока те занимались ремонтом, – разыгрывая дипломата (их слово), – он вынужден был откладывать момент радостного соединения. Откладывать снова и снова. Побывав так близко, и так отдалившись, и снова приблизившись…

Муки предвкушения и страх, что награда снова ускользнет от него, стали пыткой.

А-лиис вышла из чужого скифа в своем герметичном панцире и села у края отравленного водой круга, обхватив передними членами подогнутые колени. Удобно устроившись, она рассказала Бурегону, что она – женского пола, Матерь. Но Матери ее вида не так сильно отличаются от супругов, которые даже после брака остаются в мире отдельными индивидуумами.

– Как же они передают свой опыт потомству? – спросил Бурегон.

Пауза длилась долго.

– Мы обучаем детей, – сказала А-лиис. – А ваши наследуют воспоминания?

– Не воспоминания, – поправил он. – Опыт.

Она снова помолчала.

– Так ты станешь частью матери. Как… симбионт. И ваши отпрыски получат весь ее опыт и твой тоже? Но… не воспоминания. Как это получается?

– Разве знание в памяти? – спросил он.

– Нет, – уверенно ответила она. – Воспоминания можно уничтожить, а навыки останутся. О… я думала… понимаю.

Они еще немного поговорили о структуре сетей и балдахинов, однако Бурегон видел: для А-лиис разговор о памяти не окончен. Наконец она издала шипящий звук сброса давления и снова вернулась к этой теме.

– Мне грустно, – сказала А-лиис, – что, когда мы, починив свой зонд, соберем новую миссию и вернемся, ты уже не сможешь с нами поговорить.

– Я буду здесь, – озадаченно возразил Бурегон. – В браке с Матерью Могил.

– Это не… – Транслятор запнулся на незаконченном слове, а потом она поправилась: – Не то же самое. Ты нас не вспомнишь.

– Матерь Могил вспомнит, – заверил Бурегон.

Она словно сжалась в комок.

– До нашего возвращения пройдет много времени.

Бурегон подобрался к самому краю выжженной зоны. Впрочем, он не протянул манипуляторов через границу. Скоро те атрофируются за ненадобностью, но он не видел нужды обжигать их раньше времени.

– Все будет хорошо, А-лиис, – сказал он. – Мы запомним вас по этому шраму.

Звук, которым она ответила, транслятор перевести не сумел.

Джеймс С. А. Кори

Двигатель

Ускорение бросает Соломона на спинку капитанского кресла и тяжело наваливается на грудь. Правая рука падает на живот, левая – на обивку подголовника около уха. Лодыжки вдавливаются в подножку. Это как удар, как нападение. Мозг, продукт миллионов лет примитивной эволюции, к такому не готов. Он принимает это за атаку, потом за падение, потом за страшный сон. Яхта – не продукт эволюции. Ее сигнал тревоги – строго информационное устройство. Кстати, мы ускоряемся на четырех гравитационных. Пять. Шесть. Семь. Больше семи. На экране наружной камеры проносится Фобос, а дальше – только звездное поле, неизменное с виду, как неподвижный кадр.

Только через пять минут до Соломона доходит, что это было, и тогда он пытается улыбнуться. Натруженное сердце от восторга начинает биться еще быстрее.

Отделка яхты в кремовых и оранжевых тонах. Панель управления – простой сенсорной модели. Поверхность по углам поблекла от старости. Не нарядно, зато функционально. Основательно. Вспыхивает тревожная лампочка – нет сигнала от восстановителя воды. Соломона это не удивляет – восстановитель не входит в спецификацию – однако он перебирает в уме возможные причины отключения. Предположительно, перегрузка, направленная вдоль основной оси корпуса, повредила клапан резервуара – после испытания надо будет проверить. Соломон пробует пошевелить рукой и поражается ее тяжести. Рука у человека весит граммов триста. Даже при семи g – это чуть больше двух кило. Вполне можно поднять. Он толкает конечность к приборной панели, мышцы дрожат от напряжения. Прикидывает, сколько сверх семи g успел набрать. Все сенсоры заблокированы, придется проводить расчет после испытания. Зная, сколько длился разгон и какова конечная скорость, – простейшая арифметика, тут и ребенок бы справился. Он не тревожится. Снова переносит руку к панели – напрягая уже все силы – и в локте что-то влажно, болезненно сдвигается.

Черт! Он бы скрипнул зубами, но это не проще, чем улыбнуться. Нескладно получилось. Если не отключить двигатель, придется ждать, пока выгорит топливо, и звать потом на помощь. А с помощью будет туго. Неизвестно точно, на какое ускорение вышла яхта, но спасателям долго придется его догонять. Указатель топлива – простое цифровое табло в нижнем левом углу панели, зеленое на черном. Трудно сфокусировать на нем взгляд. Перегрузка деформирует глазные яблоки. Технологический астигматизм. Соломон щурится. Яхта предназначена для долгих рывков, а баки у него были заполнены на девяносто девять процентов. Сейчас табло показывает десять минут разгона. А на счетчике топлива – девяносто восемь и шесть десятых. Не может быть!

Через две минуты цифры сменяются на пять десятых. Еще две с половиной минуты – четыре десятых. При таком расходе топлива хватит на тридцать семь часов, и конечная скорость немного недотянет до пяти процентов световой.

Соломон начинает нервничать.

Он встретил ее десять лет назад. В научном центре Данбад Нова – одном из крупнейших на Марсе. Три поколения колонистов закапывались в каменистую землю нового дома для человечества: прогресс человеческой науки, знания и культуры дошел до того, что подземный город мог себе позволить пять баров – пусть даже один из них был безалкогольным заведением, в котором толклись джайнисты и возрожденные христиане. Остальные четыре продавали алкоголь и еду – точь-в-точь такие же, как в пункте питания, разве что ужин украшала музыкальная лента и встроенный монитор, круглосуточно транслировавший развлекательные программы с Земли. Соломон встречался здесь со своими кадрами два-три раза в неделю, если работы в центре было не слишком много.

Обычно народу в компании набиралось до дюжины. В тот день за столом собрались Тори и Радж из проекта по выведению воды на поверхность, Вольтер, которую по-настоящему звали Эдит, Джулио с Карлом и Малик – они работали в группе антираковой терапии. И Соломон. Марс, как говорится, самый тесный городишко в Солнечной системе. На нем редко встретишь новое лицо.

А эта была из новичков. Она села рядом с Маликом. Темные волосы, невозмутимое лицо. Черты островаты для классической красавицы, и на предплечьях темные волоски. При таких генах женщины после тридцати пяти вечно борются с темными усиками над верхней губой. Соломон не верил в любовь с первого взгляда, но, едва она подсела к столу, сразу вспомнил, что с утра толком не причесался и у рубашки рукава длинноваты.

– Марс и есть Америка, – широко взмахнул пивной кружкой Тори. – Точь-в-точь.

– Вовсе не Америка, – возразил Малик.

– Не та, что теперь. Какой она была вначале. Вспомни, сколько занимал путь из Европы до Северной Америки в шестнадцатом веке. Два месяца. Сколько сюда от Земли? Четыре. Даже дольше, смотря по расположению на орбите.

– Вот и первое отличие от Америки, – сухо вставил Малик.

– Ну порядок величины тот же, – упорствовал Тори. – Я к тому, что для политиков расстояние измеряется временем. Мы в месяцах пути от Земли. Они там до сих пор считают нас чем-то вроде затерянной колонии. Как будто мы перед ними в ответе. Вот сколько среди нас, сидящих за этим столом, получают указания от людей, которые в жизни не вылезали из гравитационного колодца, но воображают, что понимают, в каком направлении нам двигаться?

Тори первым поднял руку, за ним Радж, Вольтер. Карл. Нехотя – Малик. Тори самодовольно усмехнулся.

– Кто занимается настоящей наукой? – продолжал он. – Мы. Наши корабли новее и лучше. Наши разработки экосистем на доброе десятилетие обогнали все, что есть на Земле. В прошлом году мы вышли на самообеспечение.

– Не верю, – перебила Вольтер.

Новенькая пока молчала, но Соломон видел, как внимательно она слушает каждого. Он смотрел, как она слушает.

– Даже если мы еще нуждаемся в материалах с Земли, то можем за них заплатить. Черт, дайте нам несколько лет, и наши шахтеры вытеснят их из Пояса, – говорил Тори, отступая от последнего утверждения только ради того, чтобы выдвинуть новое, столь же невероятное. – Я же не говорю, что надо полностью разорвать дипломатические отношения.

– Нет, – кивнул Малик, – но клонишь к тому, что нам следует объявить о своей политической независимости.

– Забегая вперед – так и есть, – признал Тори. – Потому что расстояние измеряется временем.

– А связность мысли – пивом, – вставила Вольтер, в точности копируя интонацию Тори. Новенькая улыбнулась.

– Ладно, предположим, нам нечего терять, кроме своих цепей, – сказал Малик, – но стоит ли возиться? Де-факто, у нас и так собственное правительство. Если подчеркнуть этот факт, мы только намутим воду.

– А ты думаешь, Земля ничего не замечает? – спросил Тори. – Думаешь, ребятки в лабораториях на Луне и в Сан-Пауло не говорят, поглядывая в небо: «Вон та красная точечка пинает нас в задницу»? Они ревнивы и завистливы – и не зря. Я только об этом и говорю. Если мы сделаем что-то по-своему, у нас будут месяцы форы до их первой реакции. Англия потеряла американские колонии, потому что управлять с шестидесятидневной задержкой невозможно. Тем более – со стадвадцатидневной.

– Ну, – сухо напомнила Волььтер, – были еще французы.

– И очень хорошо, что потеряла, – словно не услышав ее, продолжал Тори, – ведь кто вставил свое слово, когда наци застучали в ворота Англии? Разве я не прав?

– Гм, – подал голос Соломон. – Вообще-то, нет. Ты зашел совсем не с той стороны. На самом деле мы – Германия.

Как только он заговорил, взгляд новенькой обратился к нему. Почувствовав, как перехватило горло, Соломон поспешно отхлебнул пива. Теперь голос будет срываться, словно ему снова четырнадцать. Вольтер поставила локти на стол, обхватила щеки смуглыми ладонями и подняла брови, всем видом требуя: «Докажи!»

– Ладно, – Малик сразу забыл о разногласиях с Тори. – Беру наживку. Чем это мы похожи на палачей-фашистов?

– Тем, как будем драться, – ответил Соломон. – У Германии была самая передовая наука – как и у нас. Была лучшая техника. Были ракеты. Ни у кого не было ракет, а у них были. Один нацистский танк мог подавить пять танков союзников. Просто они были лучше. Лучше по конструкции, лучше по исполнению. Немцы ценили науку и ученых, поэтому были тонкими и умными.

– Если не считать расизма и геноцида, – вставил Джулио.

– Да, если не считать, – согласился Соломон. – Только они проиграли. У них было техническое превосходство, совсем как у нас. Но они проиграли.

– Потому что были безумными психопатами, – сказал Джулио.

– Нет, – покачал головой Соломон. – То есть были, конечно, но история знает фашистов и психопатов, которые не проигрывали войн. Немцы проиграли потому, что, хотя танки у них были лучше, Америка, к примеру, выпускала десять танков на каждый, выпущенный Германией. У союзников была громадная индустриальная база, а что конструкцией они уступали – кому какое дело? У Земли тоже есть развитая промышленность. И люди. Пусть, чтобы добраться сюда, у них уйдут месяцы или даже годы, но, когда они доберутся, мы не совладаем с такими полчищами. Передовая техника – это замечательно, но пока мы строим свои лучшие образцы из сырья, которое нам привезли. Чтобы перебить демографическое преимущество Земли, нам нужна новая парадигма.

– Объявляю «новую парадигму» девизом этого вечера, – подняла руку Вольтер.

– Поддерживаю, – согласился Джулио.

Соломон почувствовал, как жар ползет от шеи к щекам.

– Все согласны? – провозгласила Вольтер.

Ей ответил дружный хор.

– Решено, – подытожила она. – Кто-нибудь, поставьте этому человеку еще пива.

Разговор, как обычно бывает, перешел на другое. От политики и истории – к искусству и инжинирингу тонких структур. Главный спор в этот вечер завязался на тему о превосходстве пучков нанотрубок над узелками – при конструировании искусственной мускулатуры. Под конец обе стороны перешли на оскорбления. Впрочем, пререкания велись в добродушных тонах – искренних или притворных, не столь важно. Встроенный монитор переключился на музыкальную передачу из маленького селения с плато Сирия – вой и медный гром алжирского раи вплетались в классические европейские напевы. Именно такую музыку предпочитал Соломон – потому что она была насыщенной и интеллектуальной, и никто не звал под нее танцевать. Половину вечера он просидел рядом с Карлом, толковавшим о повышении КПД за счет подачи топлива. На новенькую он старался не смотреть. Когда та пересела от Малика к Вольтер, сердце у него подскочило: может, она пришла не с Маликом? И тут же упало: а вдруг она лесбиянка? Казалось, лет десять свалилось у него с плеч – такого гормонального взрыва он не переживал с младших курсов университета. Соломон твердо решил забыть о существовании новенькой. Если женщина перевелась в центр на работу, еще будет время выяснить, кто она такая, и найти предлог для разговора так, чтобы не выглядеть отчаявшимся и одиноким. А если она просто с визитом, то нечего о ней и думать. И все-таки он часто поглядывал на нее, просто чтобы не терять из вида.

Радж ушел первым – как всегда. Он состоял в совете по развитию, а это означало, вдобавок к обычной работе инженера, еще и бесконечные совещания. Если проект терраформирования однажды заработает, в нем будет немало интеллектуальной ДНК Раджа. За ним ушли Джулио рука об руку с Карлом – оба подвыпили и разнежились. Карл все старался примостить голову на плечо Джулио. Остались только Малик, Вольтер и Тори. Теперь не замечать новенькую стало труднее. Соломон собрался уже уходить, но задержался в гальюне и побрел обратно, сам не зная зачем. Как только уйдет новенькая, сказал он себе. Как только уйдет она, уйдет и он. Посмотрю, с кем уйдет, и буду знать, кого о ней расспрашивать. Или, если она уйдет с Вольтер, не расспрашивать. Обычный сбор данных, только и всего. Когда монитор переключился на первую утреннюю программу новостей, пришлось признать, что все это – чушь. Он помахал на прощание – на этот раз уже всерьез, – запихнул руки в карманы и направился в главный коридор.

Из-за инженерных сложностей в строительстве куполов и полного отсутствия у Марса магнитосферы, все жилые помещения располагались глубоко под землей. Большие коридоры были высотой в четыре метра, светодиодки изменяли температуру и освещенность согласно времени суток, и все же Соломона временами мучила атавистическая тоска по небу. По ощущению открытого пространства и, пожалуй, по возможности хоть раз в жизни выбраться из склепа.

Ее голос догнал его сзади:

– Эй, привет?

Она шла свободной покачивающейся походкой. Улыбалась тепло, разве что малость настороженно. Выйдя из полутемного бара, он разглядел светлые полоски в ее волосах.

– А, привет.

– Мы там так и не познакомились. – Она протянула руку: – Кэйтлин Эскибель.

Соломон взял ее ладонь, коротко встряхнул, как было принято у них в центре.

– Соломон Эпштейн.

– Соломон Эпштейн? – повторила она, шагнув вперед. Само собой получилось, что они пошли рядом. Вместе. – И что же милый еврейский мальчик делает на такой планете?

Не будь он выпивши, просто отшутился бы, а так…

– В основном набираюсь храбрости с тобой познакомиться.

– Я вроде как заметила.

– Надеюсь, я был очарователен.

– Лучше, чем твой дружок Малик. Он не упускал случая потрогать меня за руку. Ну да ладно. Я работаю в управлении ресурсов, на группу взаимных интересов Квиковски. Всего месяц как с Луны. Вот то, что ты говорил про Марс с Землей и Америку… Это было интересно.

– Спасибо, – сказал Соломон. – Я продвигаю движки в Масстехе.

– Продвигаю движки… – повторила она. – Звучит как тавтология.

– А мне всегда казалось пошловатым «спец по тяге», – ответил он. – Ты надолго на Марс?

– До самого отлета. Открытый контракт. А ты?

– А я здесь родился, – сказал он, – и, наверно, здесь и умру.

Она с усмешкой окинула взглядом его длинную тощую фигуру. Конечно, сразу видно, что он здесь родился. Этого не скроешь. Слова показались ему дешевым хвастовством.

– Человек компании, – выдала она, как шутку, предназначенную для двоих.

– Марсианин.

Стойка по аренде картов предлагала на выбор несколько побитых электромобилей. Соломон достал свою карточку, помахал перед восьмеркой. Считывающее устройство разобрало сигнал, и огонек перед первым картом в ряду переключился с янтарного на зеленый. Соломон вывел его и только тогда сообразил, что колеса ему не нужны.

– Ты… – начал он, прокашлялся и начал заново: – Ты бы не зашла ко мне домой?

Он так и видел, как в ее мозгу формируется ответ: «Конечно. Почему бы и нет?»

Он проследил движение ее слов к губам. Ответ был уже так близко, что притягивал кровь в его жилах, как Луна – приливы. Но в последний момент мысль свернула в сторону. Кэйтлин мотнула головой – не столько отказываясь, сколько удивляясь себе. Но улыбнулась. Правда улыбнулась.

– Уж очень ты торопишься, Сол.

Дело не в скорости. Если ни на что не налететь, скорость – это просто скорость: можно двигаться со скоростью света и пребывать в невесомости. Его плющит ускорение. Изменение. С каждой новой секундой он движется на шестьдесят восемь метров в секунду быстрее. А то и больше. Похоже, больше.

Вообще-то, и ускорение не проблема. Корабли на первых химических ракетах могли разгоняться на пятнадцати, а то и двадцати g. Мощности всегда хватает. Проблема в эффективности двигателя. В отношении тяги к массе, когда большая часть твоей массы – топливо, уходящее на развитие тяги. Долю секунды тело может выдержать ускорение больше ста g – и остаться в живых. Его убивает продолжительность ускорения. Оно длится уже не первый час.

Пошли аварийные отключения. Если начнет перегреваться реактор или магнитная ловушка, двигатель вырубится. Предусмотрены отключения при разных типах аварий, но пока все работает. Все в полном порядке. Это и плохо, это его и убивает.

На панели есть и ручное отключение. На иконке изображена большая красная кнопка. Только коснуться ее – и все в порядке. Но до нее не достать. Радость ушла без следа. Вместо восторга – паника и нарастающая, сокрушительная боль. Если бы дотянуться до панели! Или пусть что-нибудь, хоть что-нибудь откажет.

Ни одного отказа. Он борется за каждый вдох, дышит так, как показывал инструктор спасательной службы. Если потеряет сознание – уже не вернется, а по краям зрения уже наползают темные пятна. Если не найти выхода, он здесь и умрет. В этом кресле, с прикованными руками и сползающим с головы скальпом. В кармане ручной терминал – давит так, словно в бедро норовят воткнуть тупой нож. Он пытается вспомнить массу ручного терминала. Не получается. Он тянет в себя воздух.

Ручной терминал! Если дотянуться до него, если достать, можно будет послать сигнал Кэйтлин. Может, она выйдет на дистанционное управление и отключит двигатель. Рука, лежащая на животе, тяжело продавливает брюшину. Зато от нее до кармана всего несколько сантиметров. Он толкает так, что трещат кости и сдвигается сустав в запястье. Трение кожи о предохранительный ремень сдирает ее, и кровь, словно испугавшись чего-то, спешит к сиденью, но рука движется. Еще толчок, немного ближе. Кровь работает смазкой. Трение становится меньше. Рука движется дальше. Минута за минутой. Ноготь касается твердого пластика. Он справится!

Мощность и эффективность, думает он, и, вопреки всему, на миг поддается гордости. Он это сделал. Чудесная парочка.

Сухожилия пальцев ноют, но он отталкивает ткань кармана. Чувствует, как ручной терминал выползает наружу, но не видит, потому что головы не поднять.

Через три года после первого знакомства Кэйтлин пришла к дверям его норы в три часа ночи: плачущая, испуганная и трезвая. Такого Соломон от нее не ожидал – а ведь он проводил немало времени в ее обществе. Любовниками они стали месяцев через семь от первой встречи. Любовники – это его слова. Кэйтлин таких выражений не любила. У нее все получалось грубовато и попросту. Такой она и была. Никогда не позволяла себе быть искренней до конца. Соломон видел в этом эмоциональную защиту. Способ сдержать страх и забыть о тревожности. Он не возражал, лишь бы она иногда проводила ночи в его постели. Впрочем, если бы перестала, он бы огорчился, но тоже пережил. Ему нравилась усмешка, с которой она смотрела на мир. Как уверенно держалась – тем более что уверенность была поддельной. Словом, ему нравилось, что она такая, какая есть. Так было проще.

Ее контракт дважды автоматически продлевался – Кэйтлин не стала его прерывать. Когда Соломону предложили место в группе функционального магнетизма, он, среди прочего, испугался, не потеряет ли ее из-за своей постоянной нехватки времени. Они оба не заводили романтических связей с другими сотрудниками центра. Все словно бы признали, что они принадлежат друг другу. Соломон сказал бы, что они оба – моногамны де-факто, хотя никто ничего не обещал. Он бы наверняка счел обидой и предательством, вздумай она переспать с другим, и предполагал, что она относится к нему так же.

Но секс и дружба, доставляя немало удовольствия, не предполагали серьезной уязвимости. Поэтому Соломон удивился.

– Слышал? – спросила она. Голос был хриплым и срывался. Слезы текли по щекам, уголки губ загибались вниз.

– Наверное, нет, – ответил Соломон, пропуская ее к себе. Нора у него была стандартной планировки: первая общая комнатка позволяла готовить в ней простую еду и усадить троих гостей перед занимавшим четверть стены монитором. Дальше размещалась спальня, а за ней стенной шкаф и ванная.

На Марсе, как гласила расхожая шутка, нора человека была его замком, и ценность этого замка измерялась в пространстве для сна. Кэйтлин рухнула на кушетку и обхватила себя руками за плечи. Соломон закрыл дверь. Он не знал, заговорить с ней, обнять или то и другое сразу. Чувствовал запах слез: они пахли солью, влагой и ее кожей. Она плакала у него на плече, пока любопытство и тревога не заставили его отказаться от роли плюшевой обезьянки.

– Ну, так что же я должен был услышать?

Она хрипло засмеялась – как закашлялась:

– ООН. Они проголосовали за разрыв договора об автономии. Их корабли берут разгон. Сорок кораблей, и все уже вышли на баллистическую кривую.

– Ох, – сказал он, а она снова расплакалась.

– Это треклятые сецессионисты. С тех пор как опубликовали свой манифест, все пошло всерьез. Какие же идиоты, шайка близоруких кретинов, мечтали привлечь к себе внимание. А теперь они начали войну. Они не шутят, Сол. Они будут швырять в нас камни, пока мы не превратимся в углеродный слой толщиной в десяток атомов.

– На это они не пойдут. Не пойдут, – сказал он и тут же пожалел, что повторился, словно уговаривал сам себя. – ООН не первый раз нарушает договор, и всегда это означало просто, что они претендуют на новые ресурсы. Если они разбомбят наши инфраструктуры, ресурсов им не видать. Они нас просто запугивают.

Кэйтлин подняла руку – как школьница, желающая отвечать.

– Сработало. Меня запугали.

– И речь не о сецессии, что бы они ни говорили, – продолжал Соломон. Он разгорячился и больше не повторялся. – Речь о том, что Земле не хватает лития и молибдена. Даже разработка отходов дает недостаточно. Вот и все. Это вопрос денег, Кэйт. Не будут они сбрасывать камни. Кроме того, если начнут, мы ответим тем же. Наши корабли лучше.

– Восемнадцать кораблей, – напомнила Кэйтлин. – А они к нам послали сорок и еще столько же оставили в обороне.

– Но если они пропустят хоть один… – Он не стал заканчивать мысль.

Кэйт сглотнула и утерла щеки ладонью. Он дотянулся до противоположной стены и оторвал ей кусок полотенца.

– Ты правда что-то знаешь, – спросила она, – или просто храбришься, чтобы меня успокоить?

– Ты ждешь ответа?

Она вздохнула и припала к его плечу.

– Это вопрос нескольких недель, – сказал он, – а то и месяцев.

– Так-так. Если бы жить тебе оставалось четыре месяца, как бы ты их провел?

– В постели с тобой – и не вылезал бы оттуда.

Она распрямилась и поцеловала его. В поцелуе была тревожная ярость. Нет, не ярость. Искренность.

– Пойдем, – сказал он.

Разбуженный тревожным гудком терминала, он смутно осознал, что слышит этот звук уже не первую минуту. Кэйтлин свернулась рядом: глаза закрыты, рот мирно приоткрыт. Так она выглядела совсем молодой. Безмятежной. Отключая сигнал, он посмотрел время. С одной стороны, он бессовестно опоздал на смену. С другой – при таком опоздании лишний час уже не играет роли. На экране светились два сообщения от руководителя группы. Кэйтлин забормотала и потянулась. От этого движения с нее сползла простыня. Он отложил терминал, сунул руку под подушку и снова уснул.

Когда проснулся в следующий раз, она сидела, разглядывая его. Мягкость снова ушла с ее лица, но красота осталась. Он улыбнулся и переплел ее пальцы своими:

– Пойдешь за меня замуж?

– Ох, ты что это?

– Нет, правда, выходи за меня?

– Зачем? Из-за войны, которая убьет нас и всех наших знакомых, поэтому, что ни делай, никакой разницы? Торопимся завести что-нибудь постоянное, пока всякое постоянство не выдернули у нас из-под ног?

– Вот-вот. Выйдешь за меня?

– Конечно, выйду, Сол.

Свадьба была скромной. Подружка невесты – Вольтер, шафер Соломона – Радж. Священник – методист, выросший в Пенджабе, но говоривший с псевдотехасской растяжкой долин Маринера. В научном центре было несколько церквей, и эта – по-настоящему красивая. Все, даже алтарь, вырезано из местного камня и покрыто прозрачным лаком, от которого все казалось влажным, сочным и ярким. По красному камню тянулись белые и черные линии, блестели вкрапления кристаллов. В воздухе густо пахло сиренью – Вольтер принесла из оранжереи целую охапку.

Пока он стояли рядом, обмениваясь традиционными обетами, Соломон отметил, что лицо у Кэйтлин спокойное, как во сне. А может, это ему показалось. Надевая кольцо ей на палец, он почувствовал, как что-то екнуло в груди. Он был безудержно, бессмысленно счастлив – как никогда прежде. Флоту ООН оставалось целых три недели пути. При самом худшем раскладе они проживут почти месяц. Жаль, что не собрались раньше. Например, в первую же ночь знакомства. И жаль, что встретились так поздно. На снимке, который они послали ее родителям, Соломон выглядел так, будто вот-вот запоет. Он терпеть не мог фотографий, но Кэйтлин их любила, поэтому он тоже полюбил.

Медовый месяц они провели здесь же, в отеле Данбад Нова, вытирались полотенцами и мылись с мылом – наслаждаясь земной роскошью. Он купался вдвое чаще обычного, тепло воды и мягкость халата казались почти чудом. Как будто, окунаясь в декадентскую роскошь, он надеялся сойти за землянина.

Совпадение или нет, но это сработало. Неизвестно, какие переговоры шли за сценой, но корабли ООН раньше времени вышли на торможение, повернули и направились к дому. Он отслеживал их движение по новостям и пытался вообразить, каково десантникам на тех кораблях. Почти добраться до нового мира и повернуть, даже не увидев его. Больше полугода жизни у них ушло на политический спектакль. Кэйтлин сидела на краешке кровати, склонившись к нему, не отрывая взгляда. Упивалась новостями.

Соломон, устроившийся позади, спиной к изголовью, ощутил холодный, враждебный призрак тревоги.

– Кажется, наше постоянство затянется, – заметил он, постаравшись, чтобы это прозвучало как шутка.

– Мгм, – согласилась она.

– Это кое-что меняет.

– Мгм.

Он поскреб тыльную сторону ладони, хотя она вовсе не чесалась. Сухое шуршание ногтей по коже утонуло в голосе комментатора, так что он скорее ощутил, чем услышал его. Кэйтлин запустила пальцы в волосы, спрятала ладонь в черной копне и вытащила снова.

– Так что, – спросил он, – хочешь развестись?

– Нет.

– Я ведь понимаю: ты думала вложить весь остаток жизни в один рывок. И если… если теперь ты бы выбрала иначе… я пойму.

Кэйтлин обернулась через плечо. Монитор осветил ей щеку, глаз, волосы – словно вся она была отлита из цветного стекла.

– Ты замечательный, ты мой муж, и я тебя люблю и доверяю тебе, как никогда и никому в жизни. И я нашу с тобой жизнь ни на что не променяю, ну разве что на такую же, только подольше. А что, ты хочешь сбежать?

– Нет, это я из вежливости. Нет, не то. Я вдруг почувствовал себя незащищенным.

– Ты это брось. Кстати, ничего и не изменилось. Земле по-прежнему не хватает лития и молибдена и прочих промышленных руд. У нас они по-прежнему есть. На этот раз они отвернули, но никуда не делись и будут возвращаться снова и снова.

– Если не найдут способа применять для своих нужд другие металлы. Или не найдут другого источника. Все меняется. Может случиться что-то такое, из-за чего наши проблемы станут несущественными.

– Может, – согласилась она. – Это и есть мир, так? Когда конфликт оттягивают до тех пор, пока не исчезнет причина для драки.

На экране разгонялись корабли ООН, за ними тянулись огненные дуги. Корабли возвращались восвояси.

Ручной терминал еще немного высвобождается из-под ткани кармана. Соломон совершенно уверен, что на бедре останется синяк шириной в футляр. Все равно. Он вспоминает, оставил ли включенной голосовую активацию, а если да, не слишком ли деформирована гортань, опознает ли программа искаженный перегрузкой голос. Если нет, придется включать вручную. Расслабляться нельзя – сразу накатывает обморок, но помнить об этом все труднее. Умом он понимает, что кровь отливает к спине, накапливается в затылочных частях мозга, заливает почки. Он достаточно интересовался медициной, понимает, к чему это ведет, да что толку? Терминал почти свободен, лежит в ладони.

Корабль вздрагивает, на экран выскакивает предупредительная надпись. Буквы янтарного цвета должны бы складываться в текст, только ему не разобрать. Взгляд не фокусируется. Будь предупреждение красным, неполадка запустила бы отключение двигателя. Он выжидает несколько секунд в надежде, что неисправность усилится, но нет – яхта у него прочная. Хорошая конструкция, хорошее исполнение. Он снова переключает внимание на ручной терминал.

Кэйтлин сейчас должна быть в норе. Затевает ужин и слушает новости о кризисе на верфях. Если подать запрос на связь, она ответит. Он вдруг пугается мысли, что Кэйт подумает, будто он просто сел на свой терминал. Несколько раз окликнет по имени, засмеется и сбросит соединение. Когда она ответит, обязательно надо выдавить хоть какой-то звук. Пусть даже заговорить не удастся, она поймет: что-то случилось. Он тысячу раз набирал вызов не глядя, но сейчас все иначе, и мышечная память отказывает. Какой этот терминал тяжелый! Ладонь болит, словно по ней молотком били. И живот болит. В голове расцветает агония, какой он и вообразить не мог. Ничто в его положении не радует, кроме мысли, что он победил. Сражаясь с терминалом, Соломон в то же время прикидывает, что это даст на практике. При такой эффективности двигателя корабль может весь рейс делать под тягой. Разгоняться до срединной точки маршрута, потом, отключив двигатель, перевернуться и пройти оставшиеся полпути на торможении. Даже привычная для марсиан треть g означает не только сокращение полетного времени, но и конец проблемам долговременной невесомости. Он пытается подсчитать, сколько займет полет к Земле. Не получается. Все внимание терминалу.

Топология кишок резко меняется, и терминал теперь лежит на наклонной плоскости. Он начинает съезжать, а у Соломона нет сил его поймать – да и не успеть. Терминал уже сполз к боку, упал на кресло – всего на несколько сантиметров. Он пытается приподнять левую руку, пришпиленную тяжестью рядом с ухом, но рука не движется. Совсем не движется. Даже не напрягается в ответ на мысленный приказ.

Ох, думает он, у меня инсульт.

Они были женаты шесть лет, когда Соломон, собрав деньги, накопившиеся от лекций и премий, купил себе яхту. Не большую – жилое помещение в ней было теснее его первой норы. Подержанная, почти пять лет на ходу, и, чтобы продлить ей жизнь, понадобился месяц в доке на орбитальной верфи. Внутренняя отделка в кремовых и оранжевых тонах ему не нравилась.

Яхта восемь с половиной месяцев простояла в сухом доке после смерти прежнего владельца – президента какой-то лунной ассоциации. Его семья осталась на Луне и не собиралась перебираться на Марс, а, чем доставлять корабль обратно, проще было по дешевке продать на месте. Для большей части населения Марса подобное суденышко казалось статусной игрушкой и не более того. Здесь не было ни населенных лун, ни станций на линии Лагранжа – летать некуда. Полет к Земле оказался бы малокомфортабельным и небезопасным. Яхта могла крутиться на орбите. Могла выйти в окрестный вакуум и вернуться. Бессмысленность таких путешествий тоже способствовала снижению цены. Будучи символом богатства, покупка намекала, что у владельца многовато лишних денег. В качестве транспортного средства корабль походил на гоночный автомобиль, не способный выехать с трека.

Для Соломона он оказался идеальным испытательным судном.

Яхта была построена под знакомый ему двигатель, он сам участвовал в разработке конструкции. Просматривая спецификацию и отчеты ремонтников, он видел каждую деталь управления, каждый воздуховод и кожух. Он еще не ступил на борт, а яхта была ему знакома как собственная ладонь. Некоторые детали реактивной системы он разрабатывал лично – лет десять назад. А раз конструкция принадлежала ему, не пришлось убивать полгода на борьбу с чинушами, добиваясь разрешения на некоторые изменения в двигателе. От одной этой мысли он начинал самодовольно хихикать. Никаких вам разрешительных комиссий. Никаких техосмотров и рапортов о состоянии. Просто яхта, реактор, пара вакуумных скафандров и набор промышленных манипуляторов, которыми он обзавелся еще в школьные годы. В былые времена ученый мог разрабатывать у себя в сарае механизм ПЦР[2], или держать в подсобном флигеле ульи, или мастерить модели, которые перевернули бы мир, сумей изобретатель заставить их работать. У Соломона была яхта, и эта покупка была самым своевольным, восхитительным и важным поступком с того дня, как он сделал предложение Кэйтлин.

И все же, хотя в голове расцветали зеленые ростки идей и проектов, испытаний и усовершенствований, он боялся сказать о покупке жене. И не зря, как оказалось.

– Ох, Сол, какой ты ребенок!

– Я не из жалованья купил, – оправдывался он. – Это все случайные деньги. Мои – я наших не тронул.

Кэйтлин сидела на диванчике в общей комнате и барабанила кончиками пальцев по губе, как всегда в задумчивости. Из системы лилась мягкая электронная музыка – эмбиент, перкуссия и струнные, заглушавшие шипение воздуха в вентиляции, но не заставлявшие повышать голос. Как почти все новые строения на Марсе, их новая нора была больше, удобнее и глубже зарыта в землю.

– Ты хочешь сказать, что можешь, не советуясь со мной, тратить деньги со своего счета, если берешь меньше, чем заработал на премиях и надбавках? Так?

– Нет, – возразил он, хотя это было близко к истине. – Я хочу сказать, что на эти деньги мы не рассчитывали. Все наши долги оплачены. Отправившись за продуктами, мы не обнаружим, что на счете пусто. Не придется оставаться на сверхурочные или брать дополнительную работу на стороне.

– Хорошо.

– А это важное дело. Моя идея магнитной обмотки для сопла действительно должна увеличить эффективность двигателя, если мне удастся…

– Хорошо, – сказала она.

Он прислонился к дверному косяку. Струны перешли на нежное арпеджио.

– Ты сердишься.

– Нет, милый, не сержусь, – мягко возразила она. – Когда сердятся – орут. А это – обида, и это потому, что ты не поделился со мной забавой. Право, смотрю на тебя, вижу радость и волнение, и мне хочется их разделить. Хочется скакать и махать руками и говорить, как это здорово. Но эти деньги… Наша страховочная сетка. Ты не подумал, что растратил нашу страховочную сетку, и, если мы оба о ней забудем, первый же непредвиденный случай нас прикончит. Я люблю нашу жизнь, значит, придется мне заботиться, не одобрять и отказывать себе в восторгах. Ты сделал меня взрослой. А мне не хочется быть взрослой. Хочется, чтобы взрослыми были мы оба, чтобы, когда ты вытворишь что-нибудь такое, оба могли ребячиться.

Она подняла на него взгляд, пожала плечами. Лицо ее было жестче, чем при первой их встрече. В волосах смешались черные и белые нити. Она улыбнулась, и он ощутил, как комок в груди растворяется.

– Я… наверно, меня занесло. Я увидел шанс, а мы могли это себе позволить…

– И ты рванулся к цели, не подумав, чем это отзовется. Ты же – Соломон Эпштейн, самый умный, правильный и методичный мужчина, какому случалось раз в жизни делать важный выбор по наитию. – Если бы не теплый смешок в ее голосе, это прозвучало бы приговором. А так – любовью.

– Зато я симпатичный, – сказал он.

– О, ты очаровательный. Просто я хотела бы заранее знать обо всех твоих новых затеях. Скажи, ты в следующий раз подумаешь о будущем?

– Да.

Они провели вечер, толкуя о мощности и эффективности, о реактивной массе и скоростном множителе. А потом перешли к ответственному планированию пенсионных накоплений и позаботились, чтоб завещания не устарели. Он чувствовал, что прощен, и надеялся, что она простит его и тогда, когда узнает, во что обходится содержание яхты. Эту ссору можно было отложить на будущее.

Днем он, как обычно, работал со своей группой. Ночами просиживал перед монитором в норе, над собственной разработкой. Кэйтлин создала в Сети группу из Лондерс Нова. Они обсуждали, каким образом компании вроде «Квиковски» могут прервать витки угроз и разногласий, в которых запутались Земля с Марсом. Иногда он слышал ее разговоры с другими участниками – о пропаганде, о различиях в моральном кодексе и прочих правдоподобных на слух абстракциях. Кэйтлин каждый раз напоминала о литии и молибдене. А теперь и о вольфрамовых сплавах. Все прочее тоже было интересно, важно, информативно и глубоко. Но, пока не докопаешься до сути, проблему не решишь. Слушая ее разговоры, он всегда гордился женой. Гуманитарию никогда не избавиться от либеральных идей, но она многого достигла.

Тем временем пора было испытывать его идеи и замыслы. Он, воспользовавшись новой системой общественного транспорта, отправился на дальнюю верфь. Вагоны на электромагнитах скользили по безвоздушным тоннелям, как медлительные снаряды гауссовой пушки. Тесно и неудобно, зато быстро. Он попал к своей яхте за час до заката солнца за крутой марсианский горизонт. Напоследок еще раз проверил слабые места изготовленной им модели, дважды прогнал диагностику и вывел корабль за пределы разреженной атмосферы. На орбите немного поплавал, наслаждаясь незнакомым ощущением невесомости, вскипятил себе в груше чай, пристегнулся к капитанскому креслу и пробежался кончиком пальца по старому сенсорному экрану.

Если он не ошибся, усовершенствование должно было дать больше шестнадцати процентов дополнительной мощности. Получив сводку, он увидел, что ошибся. Эффективность упала на четыре с половиной. Он посадил корабль и по тоннелям отправился домой, угрюмо ворча себе под нос.

Согласно новому распоряжению ООН, все марсианские корабли впредь должны были изготавливаться на верфях Буша – на орбите Земли. Местные власти этого даже не комментировали: просто продолжали запланированные стройки и торговались насчет новых. ООН распорядилась посадить все марсианские корабли для инспекционного осмотра. Семь месяцев на подготовку группы инспекторов и еще почти шесть – на перелет: так уж совпало расположение планет на орбитах. Если верфь закроют, он лишится испытательного судна. Зря он переживал – все верфи работали по-прежнему. Снова пошли слухи о войне. Соломон старался их не замечать. Уговаривал себя, что в этот раз все кончится так же, как в прошлый и позапрошлый.

Радж удивил всех, уйдя из компании. Он снял дешевую нору у самой поверхности и занялся продажей керамики ручной работы. Уверял, что счастлив как никогда. Вольтер развелась и пыталась собирать старую команду в барах. Их теперь осталось восемь человек, но редко кто поддавался на ее уговоры. Джулио с Карлом завели ребенка и оторвались от людей. Тори перешел в маленькую консультацию по химическим проблемам – контора якобы обслуживала все марсианские чартерные компании, а на самом деле существовала только за счет проекта терраформирования. Малик умер от неизлечимого рака позвоночника. Жизнь боролась, побеждала и терпела поражения. Экспериментальный двигатель Соломона почти сравнялся в эффективности с обычной моделью. Потом чуточку обогнал ее.

Почти день в день с годовщиной покупки Соломон испытал яхту заново. Если он не ошибся, эффективность должна была повыситься на четыре с половиной процента от стандартной. Он работал в машинном зале, когда запищал ручной терминал. Вызывала Кэйтлин. Он ответил:

– Что случилось?

– Мы договорились о недельном отпуске на следующий месяц? – спросила она. – Я помню, мы обсуждали, но забыла, что решили.

– Ничего не решили, да мне бы и не хотелось. Группа немного отстает от расписания.

– Непозволительно отстает?

– Нет, просто «легкое отставание».

– Ладно, тогда мы, пожалуй, съездим куда-нибудь с Мэгги Чу.

– Благословляю. Я, как закончу здесь, сразу домой.

– Хорошо, – сказала она и дала отбой.

Он проверил установку, подпаял обмотку в том месте, где на нее приходилась наибольшая нагрузка, и вернулся на капитанский мостик. Яхта прорвала редкую атмосферу и вышла на орбиту. Соломон повторил диагностику, проверил, все ли готово к старту. Почти полчаса плавал над креслом, удерживаемый только ремнями.

Запуская стартовую программу, он вспомнил, что его группа собиралась на уик-энд в Лондрес Нова, и он подумывал провести эти дни с Кэйтлин. Задумался, успела ли она уже сговориться с Мэгги или еще не поздно все изменить. И нажал пуск.

Ускорение отбросило Соломона на спинку капитанского кресла и тяжестью навалилось на грудь. Правая рука упала на живот, левая – на обивку подголовника около уха. Лодыжки вдавились в подножку.

Корабль выводит долгую песнь, гортанную, страстную и печальную. Так пел его отец в храме. Он понимает, что здесь умрет. Слишком разогнался и ушел слишком далеко от помощи. На какое-то время – может быть, навсегда – его яхточка станет рекордсменом среди пилотируемых кораблей по удалению от гравитационного колодца Земли. Спецификацию модели найдут в его норе. Кэйтлин умница, она сумеет продать разработку. Денег ей хватит на всю жизнь, сможет устроиться по-королевски. Если не о себе, так о ней он хорошо позаботился.

Будь у него управление, мог бы долететь до пояса астероидов. Мог бы отправиться в систему Юпитера, стать первым человеком, ступившим на Европу и Ганимед. Однако не выйдет – этим человеком станет кто-то другой. Зато тех, кто доберется, донесет туда его двигатель.

А война! Если расстояние измеряется временем, Марс окажется близко, очень близко к Земле, а Земля все так же далека от Марса. Такая асимметрия изменит все. Интересно, что они сумеют выторговать? Как станут действовать? Теперь литий, молибден и вольфрам в пределах досягаемости добывающих компаний – в неограниченном количестве. В поясе астероидов, на лунах Сатурна и Юпитера. То, что мешало Марсу с Землей заключить прочный мир, больше не играет роли.

Боль в голове и позвоночнике усиливается. С трудом вспоминается, что надо напрягать бедра и плечи, помогать усталому сердцу качать кровь. Он снова на грани обморока и не знает, от инсульта или от перегрузки. Он точно помнит, что подъем кровяного давления при инсульте до добра не доводит.

Песнь корабля меняет тон, теперь он поет буквально голосом отца, выпевает слоги на иврите. Соломон если и знал, то давно забыл, что они значат. А, вот и эффект ауры. Любопытно.

Он хотел бы еще хоть раз увидеть Кэйтлин. Попрощаться, сказать, что любит ее. Он хотел бы увидеть, к чему приведет его двигатель. Сквозь оглушительную боль пробиваются покой и эйфория, заливают все вокруг. Так всегда было, думает он. С тех пор как Моисей увидел Землю обетованную, куда ему не суждено было вступить, люди хотят знать, что будет дальше. Он задумывается, не в этом ли истинная святость Земли обетованной – ты ее видишь, но не можешь в нее попасть. Там, где нас нет, трава всегда зеленее. Такое мог бы сказать Малик. Кэйтлин бы посмеялась.

Ближайшие несколько лет, а то и десятилетий будут завораживающе интересными, и это из-за него. Он закрывает глаза. Жалеет, что его там не будет.

Соломон расслабляется, и пространство обнимает его, как возлюбленная.

Сандра Макдональд и Стивен Кови

Дорога на ССП

Не то чтобы он был параноиком, но в последние сорок восемь часов перед отъездом Раити Очоа ел и пил только то, что успел припасти под своей койкой. Он как одержимый проверял уровень кислорода в своей крохотной каюте. Обходил стороной бар для членов экипажа на четвертом уровне (кто-то мог подсыпать ему отраву в пиво), избегал тренажерного зала (кто-нибудь мог «поколдовать» над беговой дорожкой), а во время рабочей смены старался держаться особняком, прожигая взглядом каждого, кто приближался к нему хотя бы на десять-пятнадцать футов (потому что кто-то ведь может действовать и напрямик – ломом по голове). Он и Уилла Дентона предупредил, велел быть осторожнее.

– Психанутый самоанец, – пробормотал Уилл. – Да расслабься ты. «Орбитал» на саботаж не пойдет.

«Лучше психанутый, чем мертвый», – сказала бы Джавинта, если бы она все еще с ним разговаривала.

Может, Уилл не воспринял опасность всерьез, или, может, его нарочно кто-то отвлек, или, возможно (ну возможно же!), это действительно был несчастный случай, но, когда серебристый контейнер опрокинулся, придавив Уилла к саням, и когда тот начал орать, дико, во всю глотку, под вой сработавшей сигнализации – когда все это произошло, первой мыслью Раити было: «Вот сукины дети, все-таки нашли способ меня остановить».

– Ра! – вопил Уилл. – Сними с меня эту штуку!

В наушниках Раити раздался голос диспетчера орбитального комплекса Хэла Карпентера: «Все под контролем! Заставь его заткнуться!»

Раити преодолел двадцать метров в два долгих прыжка. Площадка, как всегда, была прекрасно освещена, высоко над головой темнело и сверкало звездами небо Европы [3]. Солнце еще не показывалось из-за горизонта, но тонкая полоска Юпитера уже засветилась, и их запланированный отъезд был неизбежен. Он видел, что приятеля буквально пригвоздило, и сразу понял, что без машины-погрузчика его не освободить. Ближайший водитель, новичок, в панике забуксовал на льду.

– Не отрезайте мне руку! – подвывал Уилл. – Ра, я не смогу без руки!

– Никто тебе ничего не отрежет, – пообещал Раити. И, хотя это было абсолютно бесполезно, попытался отодвинуть многотонный контейнер. – Держись, ладно?

Новичка сменил более опытный водитель и после пары-тройки искусных маневров сдвинул контейнер с места. Уилл обмяк и лежал без движения. Раити освободил его, стараясь не смотреть на покалеченную, расплющенную руку, а потом обхватил товарища за талию. И они прыжками двинулись к ближайшему люку.

– Спасательная команда уже на подходе, – сообщил в наушники этот бесполезный кретин Карпентер.

– Я его уже вытащил, – огрызнулся Раити. – Открой воздушный шлюз номер шесть.

Когда они наконец очутились в шлюзовой камере, Уилл начал потихоньку приходить в себя. Его лицо под маской казалось безжизненным. Гермокостюм восстановился, затянув дыры и разрывы, но висящая плетью рука была так устрашающе вывернута, что Раити невольно отводил от нее взгляд.

– Прости, прости, – забормотал Уилл, очнувшись. – Я его не видел. Только бы руку не отняли.

Камера шлюза закончила цикл. Раити скинул шлем, а потом стащил шлем с Уилла.

– Все нормально, ты не виноват.

Кожа Уилла была липкой от пота и приобрела пугающий сероватый оттенок.

– Я весь план запорол.

– Зато я предусмотрел запас по времени, – сказал Раити. – Так что все в порядке.

Внутренний люк открылся, и из него высунулась голова молоденькой рыжей девушки-фельдшера:

– Как он?

– А вы как думаете? – огрызнулся Раити. – Носилки где?

Она удивленно заморгала:

– Мне сказали, небольшое происшествие.

– Небольшое? Черта с два. – Раити подпрыгнул, подтянулся, используя скобы для рук, и втащил за собой Уилла. Он никогда раньше не видел эту медичку. Застава «Астериус» была невелика, может человек триста, но она служила перевалочной станцией для личного состава, перемещающегося туда-сюда между базами на Северном полюсе и в Конемаре. – Он в шоке, рука раздроблена, вы что, информацию с вызовов не проверяете?

– Все у меня нормально с рукой, – выдавил Уилл заплетающимся языком и одарил медичку кривой улыбкой. – Как вас зовут?

Она была новенькой и совсем юной, но достаточно хорошо натасканной, чтобы проигнорировать его неуклюжий флирт и закрепить на шее Уилла диск.

– Телеметрическая аппаратура подключена, скоро будем, – торопливо произнесла она в гарнитуру для связи и только потом ответила: – Я Ану.

– Ану, – повторил Уилл. – Что поделываете сегодня вечерком, Ану?

Раити втащил его в лифт и скомандовал:

– Заткнись, Уилл.

Комната для ожидания в лазарете была наполовину забита народом, но дежурный врач немедленно проводила их в одноместную палату. Раити был не слишком высокого мнения о докторе Десаи – по его опыту она точно так же задирала нос, как и вся врачебная братия, – но, вводя Уиллу обезболивающее, она казалась сосредоточенной и компетентной.

– Мистер Очоа, вы можете подождать за дверью, – предложила она.

Здоровая ладонь Уилла взметнулась вверх и вцепилась в рукав Раити:

– Нет. Останься со мной.

– Присутствовать могут только члены семьи и самые близкие, – возразила Десаи.

– Да кто ж, мать твою, может себе позволить притащить сюда семью? – разозлился Раити.

– Следите за своим языком, пожалуйста, – сказала она. – Вы зарегистрированные партнеры?

Хватка Уилла стала только крепче:

– Не дай им оттяпать мне руку.

– Я женат. Моя жена сейчас на Гавайях, – сообщил Раити. В полумиллиарде миль отсюда, может быть, где-то на пляже.

Джавинта любила пляжи, но терпеть не могла купаться, да и кто захочет плескаться в крохотных лужицах с водорослями, мертвой рыбой и всяким мусором? Возможно, в эту самую минуту она сидит на песке, любуется волнами и подумывает о том, чтобы прервать шестимесячную тишину, протянувшуюся между нею и Европой.

Сканер, который держала Десаи, залил размозженную руку Уилла зеленым светом, проник сквозь гермокостюм и спроецировал картину повреждений на потолок. Десаи, отчаявшись выставить самоанца из палаты, быстро заговорила в диктофон. Раити понимал не все слова: дистальный отдел лучевой кости, проксимальное что-то там, перфузия. Юная фельдшерица, стоявшая в сторонке, наблюдала за происходящим с явным интересом.

Доктор прилепила Уиллу на плечо пластырь:

– Это и впрямь мощная штука. Когда подействует, вы часов на двенадцать лишитесь какой бы то ни было чувствительности от плеча и ниже. Дальше у нас по плану операция.

– Операция? – переспросил Раити, ощущая, как слово комом застряло в горле. – А сколько она займет?

– Мне нельзя делать операцию, – запротестовал Уилл. – Мы через час выезжаем. Отправляемся на ССП [4].

– Так это вы? Тот самый Психанутый Самоанец? – брякнула фельдшерица.

Раити залился краской.

– Да, это я.

– Анумати! – резко одернула девушку Десаи. Фельдшерица отвела взгляд. Десаи продолжила: – Операция продлится час или два, затем мы будем наблюдать за перфузией, чтобы убедиться, что вы не лишитесь руки. Потом еще как минимум три недели рука будет в лубке. И никаких гермокостюмов.

Уилл скорбно ударил головой по смотровому столу.

– Прости меня, Ра. Черт.

Раити не знал, что сказать. Он не мог до конца разобраться в своих ощущениях, но все это здорово напоминало свободное падение, когда внутри все скручивается узлом и конца и края твоему полету не видно.

– Все нормально, – пробормотал он, и голос его казался столь же далеким, как и Джавинта с ее пляжами. – Я и один справлюсь.

– Тогда вам стоит поторопиться, – сказала Десаи, не сводя сосредоточенного взгляда с пациента. – При несчастных случаях с такими последствиями требуется подавать отчет. Специалисты по технике безопасности наверняка захотят расспросить свидетелей происшествия. А это может затянуться на весь день.

Ощущение свободного падения резко испарилось.

– На вашем месте, – продолжала доктор, – мне бы пришло в голову исчезнуть, воспользовавшись грузовым лифтом. Отсюда сразу направо, вторые двери.

Раити ее не поблагодарил. Он даже не попрощался с Уиллом и не пожелал ему удачи. Когда очутился в лифте, его захлестнула такая волна гнева, что он ударил кулаком в потолок. Черт, черт, черт!

Сотни часов тщательного планирования, тысячи часов тревоги, его крошечная каюта была до отказа забита расписаниями, картами и списками припасов, и при этом он ни разу не задумался, что будет, если на его напарника-водителя рухнет контейнер.

За миг до того, как двери лифта должны были сомкнуться, между ними просунулся башмачок Ану.

– Я могу вам помочь, – заявила она. – Возьмите меня с собой.

Раити, не раздумывая, ответил:

– Абсолютно исключено.

Она смотрела на него с мольбой.

– На ССП работает мой парень. Мы много месяцев не виделись, только переписывались. Я бросила колледж и перебралась сюда, только чтобы увидеться с ним, но у меня кончились деньги. Вам же нужен кто-то, кто помогал бы вам в пути, вот я и могу помочь.

Он выпихнул ее ногу из щели между дверьми.

– Я в твоих услугах не нуждаюсь.

Двери лифта сдвинулись, заслонив от него расстроенное лицо девушки.

Добравшись до внутренних доков, он увидел двух человек в красно-белой униформе астериусовских специалистов по безопасности, они разговаривали с этим сукиным сыном Хэлом Карпентером. Тот стоял прямо на пути к ответвлению туннеля, ведущего к снегоходу. Но на Раити по-прежнему был гермокостюм, да и шлем при себе. Он мог выйти через дополнительный шлюз, подобраться к снегоходу снизу и выскользнуть из поля зрения камер. А меж тем часы отсчитывали драгоценные секунды. Он повернул назад, надел шлем и спустился по лестнице. Но как только он откроет шлюз, Карпентер это заметит. Необходим какой-то отвлекающий маневр…

В наушниках раздался вой сирены. Пожарная сигнализация. Раити поморщился, убавил громкость и мысленно поблагодарил того, кто врубил эту штуку (наверняка случайно).

Оказавшись снаружи и добравшись до снегохода в два легких прыжка, он окинул взглядом запасные баллоны с водородом и кислородом для топливных баков. Со всей этой поклажей транспортное средство смотрелось неуклюже, но без запаса не проделать путь туда и обратно, к тому же лишняя масса улучшит сцепление со льдом. За снегоходом выстроилась цепочка из дюжины саней, раньше Раити таких длинных караванов не водил – саней шесть, не больше. Без дополнительной нагрузки гусеницы бы просто проскальзывали по льду, вместо того чтобы тащить поклажу.

Безумная затея, это уж точно. Но он проверял свои подсчеты десяток раз и даже сам себя сумел убедить, что груженый снегоход сможет тащить триста тонн, благодаря чему и выиграл этот заказ, все честь по чести.

В его распоряжении было восемьдесят пять часов – одни сутки на Европе, – чтобы либо заработать столько, что хватило бы на пять лет, либо влезть в дикие долги, причем, возможно, навсегда.

Раити забрался в кабину снегохода. Хлопок закрывающихся створок шлюза был как падение лезвия гильотины. Заработал двигатель, и три луча фар прорезали унылый ландшафт Европы. Он потрогал фотографию Джавинты, закрепленную под радиоприемником. У нее была нежная, застенчивая улыбка, а ямочки на щеках казались такими глубокими, что в них можно было утонуть.

– Пожелай мне удачи, – сказал он. А затем, нагнувшись к приемнику, произнес: – Снегоход 89-4А, контрольный лист заполнен, я отправляюсь на ССП.

Голос Карпентера прозвучал лениво и с растяжечкой:

– Разрешения не даю, 89-4А. Тебя тут дожидаются ребята из службы безопасности, хотят потолковать насчет аварии и твоего напарника.

– Я уже записал свои показания, – ответил Раити. – И отправил им по почте. По внутреннему регламенту «Астериуса», пункт 1732.а, если свидетель не находится в непосредственной близости, он имеет право предоставить показания, записанные на видео.

Пауза.

– Но ты-то находишься в непосредственной близости, Очоа. Я вижу тебя в окно.

Раити подавил желание вскинуть руку и показать Карпентеру непристойный жест.

– Смотри внутренний регламент «Астериуса», пункт 1732.а (3), там не разъясняется, что понимать под словом «непосредственный», – возразил он. – Так что пожелай нам удачи. 89-й отбывает.

У него был контракт с «Астериусом», но все, кроме груза, приходилось арендовать у своего собственного нанимателя, «Орбитала». Согласно контракту, по окончании операции права на видеозапись переходили к «Орбиталу». Эти ублюдки не хотели, чтобы он преуспел, но, если задуманное все же удастся, они охотно на этом наживутся. Раити включил синтез топлива на максимум, излишки образующейся воды превращались в пар и облаком клубились над снегоходом. Бесполезно, зато эффектно. В записи это походило на старинный паровоз, с пыхтением отходящий от станции. Хотел бы он такую же непыльную работенку, как у машиниста поезда; до чего же, на хрен, удобно – катишься миля за милей по маршруту, который уже кто-то за тебя проложил.

Он медленно включил движки. Слишком много газа – и гусеницы будут проскальзывать, слишком мало – и сани не сдвинутся с места. Секрет в том, чтобы заставить каждые сани двигаться до того, как соединяющие их стропы провиснут и перепутаются. Вскоре триста тонн груза уже следовали за снегоходом по направлению к Конемаре. Впрочем, груз давал о себе знать. Хотя производство топлива стояло на максимуме, Раити еле разогнался до пятидесяти километров в час.

И все же двигался вперед.

Ни напарника, ни подстраховки – никого, с кем можно было бы в ближайшие восемьдесят пять часов перекинуться словечком, но он двигался вперед, как и было задумано. Один – ноль в пользу Психанутого Самоанца.

Он поудобнее устроился в кресле, включил какую-то исландскую музыку и хлебнул еще кофе. Через шесть часов наступил рассвет. Треугольник слабого зодиакального[5] свечения указывал в точности на то место, откуда из-за холмов где-то за Конемарой вскоре поднялось Солнце. Яркий диск заглушал своим сиянием свет полного Юпитера, видневшегося за спиной. Через десять минут Раити миновал выступавшие из-под земли купола Конемары, обновил статус и свернул к хребту Агавы. Теперь над горизонтом маячила только половина Юпитера. Тень Европы сползала книзу от Большого Красного Пятна[6], и так должно было продолжаться еще часа три.

Миленько, подумал Раити. Если, конечно, ты любишь такие штуки. И если ты вообще хоть раз ими любовался, вместо того чтобы тратить все свое время на работу, сон или выпивку в серых комнатах, залитых искусственным светом.

Ничего удивительного, что Джавинта осталась на Земле.

Раити отогнал прочь мрачные мысли и налил себе еще кофе. Отсюда начиналась целина, в полном смысле этого слова. Вся луна представляла собой одно огромное замерзшее море. В этом запутанном лабиринте сами собой образовывались естественные дороги из свежего льда, и никто не знал, какие препятствия они скрывают, сколько трещин отделяет его от полюса. Пока ему удается не спать, быть начеку и придерживаться расписания, все в порядке. Лишние восемь часов в расписании давали шанс вздремнуть, а на ровных участках можно было довериться автопилоту.

Еще через две сотни километров в трубе-лазе, ведущей к спальной кабинке, что-то забулькало.

Какого хрена?

Он взглянул, ровная ли впереди дорога, и переключился на автопилот. Четыре скобы, помогавшие передвигаться в условиях низкой силы тяжести, – и он уже возле трубы-лаза. Шесть рывков ползком – и он очутился в полутемной кабинке, где от холода выдыхаемый воздух превращался в облачка пара.

На единственной койке сидела Ану.

– Мне пришлось воспользоваться туалетом, – робко сказала она.

У Раити перед глазами потемнело. Руки сами собой сжались в кулаки, изнутри поднималась волна гнева. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы ничего не расколотить и не пробить переборку.

– Какого черта ты тут делаешь? Как ты попала внутрь?

Девушка съежилась:

– Я нажала кнопку пожарной сигнализации, чтобы всех отвлечь. Мне нужно повидаться с Тэдом. Мама платить за проезд не будет, так что это единственный способ.

Он ей не поверил. Больше походило на то, что кто-то специально подсадил ее сюда – точно так же, как они подстроили аварию с Уиллом. На краткий миг он всерьез задумался, а не вышвырнуть ли ее в шлюз.

Но потом переспросил:

– Твоя мама?

– Доктор Десаи, – ответила девушка.

Чаша терпения переполнилась. Он все-таки засадил кулаком в переборку и был вознагражден вспышкой боли сразу во всех пальцах.

Ану торопливо залепетала:

– Я не создам никаких проблем! Я могу развлекать вас разговорами, может, даже вести снегоход. Вы сами говорили, что вам нужна помощь.

Раити покачал головой.

– Думаешь, можно просто так взять и повести караван, без всякого опыта? Я развернусь и заброшу тебя в Конемару. Господи, теперь все расписание псу под хвост. Что же ты наделала! Ты даже не представляешь…

Спальную кабинку с силой тряхнуло. В снегоходе что-то забряцало, будто колокол, он явно налетел на что-то, сокрушив его своим весом, но не остановился. Он продолжал подпрыгивать и рваться вперед. Ану вскрикнула от неожиданности и принялась сыпать вопросами, но Раити был слишком занят, он полз по трубе в рулевую кабину, и ему было не до того, чтобы удовлетворять чужое любопытство.

Он уже почти добрался до водительского сиденья, когда снегоход рывком остановился, издав ужасающий скрип металла о металл. Раити не успел схватиться за поручень. Его бросило лицом на приборную панель, прямо под фотографией Джавинты.

Последнее, что он видел, это ее ясные глаза, смотревшие с укоризной: Психанутый Самоанец.

Отключка длилась недолго. Может, несколько секунд. Рев сирен под аккомпанемент воя двигателей привел его в чувство. Потом включился автопилот и вырубил движки. Мигающий свет лился прямо в лицо, яркий и раздражающий, но ни на чем не удавалось сосредоточиться.

– Мистер Очоа! – в отчаянии взывала Ану. – С вами все в порядке?

Раити утер с лица кровь. Нос представлял собой сплошной очаг боли. Во рту плескалась теплая жидкость с какими-то обломками. Кровь. Выбитые зубы. Он постарался выплюнуть все, что получится. Голова кружилась, воздуха не хватало, возможно, он умирает.

– Мистер Очоа? Вот, присядьте.

Ану помогла ему добраться до водительского места. Раити догадался спросить, не ранена ли она, но тут его снова скрутило, он принялся выхаркивать кровь и услышал лишь часть ее ответа:

– И коленка тоже, кажется. Что случилось?

– А сама-то как думаешь? – огрызнулся он. – Мы на что-то налетели.

Что-то такое, чего не увидел автопилот. Спрятанный под снегом гребень горы? Ему следовало бы следить за приборами, а не нянчиться с этой школотой.

– У вас не лицо, а месиво, – сказала она. – Медицинский блок, программа первой помощи.

Ану заговорила с медицинской программой. Раити попытался сфокусировать взгляд на сенсорах, но с глазами становилось только хуже. Теперь он резонно полагал, что не умирает, но, возможно, смерть была бы проще, чем полный и безоговорочный провал. Проще, чем вынести этот позор. Люди вроде Хэла Карпентера будут подтрунивать над ним до конца дней. Даже не смог проехать по прямой.

Веки распухли настолько, что в глазах окончательно потемнело, и его захлестнуло чувство безысходности. Ослепший, со сломанным носом, снегоход на что-то напоролся…

Ану неуверенно произнесла:

– Это все, что я сейчас могу сделать. Не хотите прилечь?

– Нет, – выдавил он. – Программу первой помощи отключить.

Динамик умолк. Панели управления по-прежнему издавали тревожные попискивания, но Раити их игнорировал.

– Мы потеряли сани?

– Не знаю. Как это определить?

– Посмотри на лампочки, панель вверху слева.

На миг установилась тишина, а потом ее голос:

– Они все зеленые. Это ведь хорошо, да?

Раити пытался привести мысли в порядок. От привкуса крови во рту слегка подташнивало.

Голос Ану казался тоненьким и детским.

– Может, я вызову кого-нибудь к нам на подмогу?

– Мы вне зоны приема радиосигнала.

– Но ведь они будут нас искать, так? В конце-то концов?

Он не ответил. Да, в конце концов «Орбитал» приедет за ними. И выставит счет за спасение и ремонт. Технически он взял эти восемьдесят пять часов в счет отпуска, и они наверняка найдут способ выдоить его за медицинские услуги, заявив, что, раз он был не при исполнении служебных обязанностей, значит, страховка на него не распространяется. К контракту добавятся годы и годы работы, вокруг запястий и щиколоток защелкнутся стальные кандалы дней. Но все же был один вариант, как этого избежать. Один запасный выход.

– Тебе придется вести снегоход, – заявил он.

– Что?! – всполошилась девушка. – Вы же сказали, что я не смогу! Это слишком тяжело.

Раити сплюнул еще одну лужицу крови.

– Если мы не доберемся до ССП, я лишусь всех денег, которые одалживал на аренду оборудования и покупку топлива. Я никогда не смогу вернуться домой. И никогда больше не увижу свою жену. А ты не увидишь своего парня.

Она притихла. Прикидывала, боялась, примеряла на себя полное поражение. Уж он-то знал, как это бывает.

– Ладно, да, это не то же самое, что вождение на Земле, – признал он. – Это больше похоже на паровоз, который тащит за собой вагоны, только быстрее и сложнее. Но дорога в основном представляет собой совокупность прямых линий. Так что, если ты будешь слушаться моих команд, я смогу нас направлять.

– Наверное, можно попытаться, – с сомнением сказала она.

– Компьютер, включить голосовой режим, – скомандовал Раити. – Доложить об изменениях конфигураций с момента отъезда.

– Изменений конфигураций ноль. – Это хорошо. Значит, все сани по-прежнему закреплены как надо.

– Доложить о значимых аномалиях, в приоритетном порядке.

– На всех санях были применены экстренные тормоза. Тягач накренился влево, 82 градуса к линии горизонта. Спальная кабина накренилась влево, 25 градусов к линии горизонта. Сработали датчики удара. Система отключения подачи топлива в целях безопасности – активирована. Автопилот бездействует. Спутниковая телеметрическая аппаратура отключена. Нет отклика на сигнал об экстренной медицинской помощи. Фара головного света 1 отключена. Камеры 1, 3 и 5 бездействуют или вышли из строя.

– Звучит пугающе, – слабым голосом произнесла Ану.

– По большей части, просто сработали датчики безопасности при нештатной ситуации. Все это устранимо, стоит только перевести переключатели в правильное положение. А вот телеметрия и крен – это плохо. Камеры мы сможем проверить, когда выйдем наружу.

Теперь в ее тоне появилось недоверчивое изумление:

– Но вам нельзя наружу! Может, вы не заметили, но у вас серьезные травмы головы…

– Прекрати болтать, лучше помоги мне, – велел он.

Самой простой задачей оказалось убедить ее забинтовать ему глаза. Задача посложнее – просочиться в тесный кокон гермокостюма, будучи погруженным в свою персональную полную темноту, отдавать себе отчет, что стоишь совершенно голый перед девушкой и не знаешь, куда конкретно она сейчас смотрит. Процедура облачения заняла вдвое больше времени, чем обычно. Ану, конечно, не захватила с собой гермокостюм, поэтому пришлось воспользоваться запасным. И, конечно, надевать костюм ей никогда прежде не доводилось. Ему пришлось проинструктировать ее, причем не один раз, чтобы убедиться, что она все сделала правильно. Меньше всего ему сейчас было нужно, чтобы она умерла от переохлаждения или нехватки кислорода.

Когда они оказались снаружи, Ану пристегнула Раити к саням, чтобы он сослепу не отошел далеко и не заблудился. Ему это не понравилось, но, с другой стороны, ему в сложившейся ситуации вообще ничего не нравилось.

Девушка доложила:

– Грузовые сани встали на попа` и выстроились в такую волнистую линию. Левые камеры и фары головного света все разбиты.

– А что там с антенной? Она наверху, точно посередине.

– Тут просто какая-то покореженная железяка.

– Проверь сани, не сместилось ли там что-нибудь. Заодно отрегулируй якоря. Они в задней части каждых саней, по бокам. Это наши экстренные тормоза. Ничего сложного в этом нет. Кнопка управления подачей ослабляет трос, потом вытаскиваешь якорь изо льда и жмешь на кнопку обратного хода. Главное, смотри, чтобы острия якорей смотрели вверх.

– Ишь, раскомандовались, – прокомментировала Ану.

– Ты хочешь отсюда выбраться или нет?

Она принялась за работу.

– А зачем вы все это затеяли?

– Ради прибыли.

– Это-то и так понятно.

– «Астериус» владеет большинством баз и станций на Европе, но контрактами на перевозку рулит «Орбитал». Чтобы доставить барахло на ССП, они выводят груз на полярную орбиту, гасят вращательный момент, потом уходят с орбиты и приземляются. На все это уходит топливо, тысячи тонн топлива. Получается очень дорого, но посылка доходит по назначению. Я сказал ребятам из «Астериуса», что смогу доставить тот же самый груз намного дешевле, воспользовавшись караваном саней. И вот сейчас мой единственный шанс доказать это.

– Если все настолько просто, почему же никто не делал так раньше? – спросила Ану.

– Потому что я первым додумался.

– И потому что все остальные решили, что это безумие?

– Угу.

– А давно вы здесь?

Он знал ответ с точностью до часа, но ответил – только:

– Шесть лет.

На то, чтобы обследовать сани и убрать якоря, потребовалось два часа. Еще три часа – на то, чтобы подогнать погрузчик к снегоходу, снять его с гребня, выстроить с санями в одну линию и снова убрать погрузчик. Ану оказалась способной ученицей, но авария ее потрясла, к тому же девушка была совсем юной, и все происходящее было для нее в новинку. Каждое действие давалось медленнее, чем рассчитывал Раити. Итак, вот он проделал, в лучшем случае, километров пятьсот из пути в три тысячи, и отведенное на непредвиденные случаи время стремительно утекает. Его терзали боль и страх.

Когда они снова очутились внутри и освободились от гермокостюмов, Ану спросила:

– Может быть, вы хотите немного поспать? А потом двинемся в путь?

Да, он хотел поспать. Нет, он не рискнул это сделать.

– Я приведу снегоход в действие, ты поведешь, а потом посмотрим.

Он запустил двигатель снегохода. Тот сначала издал протестующий рык, но потом заработал как положено. Чтобы снова заставить караван двигаться, Раити потребовалось несколько минут работы – на ощупь, повинуясь инстинктам. Ану зачитывала вслух показания приборов, а автопилот предложил взять управление на себя.

– А может, это и неплохая идея, – заметила Ану.

– Именно он в прошлый раз и посадил нас на мель, – напомнил Раити.

Она на миг притихла.

– Намеренно? Типа, саботаж?

Он не хотел отвечать «да». Какой смысл обоим вести себя как параноики? Но, положа руку на сердце, и «нет» ответить не мог. Он представил себе, как Хэл Карпентер пролезает в снегоход, пока сам он сопровождает Уилла в больницу. Пролезает и вносит всего лишь парочку небольших изменений в программу.

– Неважно, – ответил он. – Но полагаться на него мы не можем.

На скорости 10 км/ч Раити дал Ану опробовать рычаги управления. Она поупражнялась в разгоне до 15 км/ч, потом сбавила скорость до 5 км/ч и выполнила несколько медленных, аккуратных поворотов. Когда у Раити появилась уверенность, что все в порядке (насколько вообще можно чувствовать себя уверенным, когда ты слеп, вымотан до предела и все у тебя болит), он позволил ей разогнаться до 20 км/ч, а потом и до 30. Под конец разрешил добавить до 40. Ехала она куда более гладко, чем он надеялся.

– А у тебя неплохо получается, – неохотно признал он.

– Спасибо, – судя по голосу, она была польщена.

– Теперь просто оставайся начеку. Что-то может пойти не так в любой момент.

И, вероятно, пойдет именно тогда, когда он меньше всего этого ждет. Удача на Европе – самая злополучная разновидность удачи во всей Солнечной системе.

Шесть часов и две сотни километров спустя Раити наконец оставил попытки вздремнуть. Стоило ему только начать погружаться в сон, как он чувствовал какое-то шевеление в санях и впадал в панику. Полная темнота пугала его до спазмов в животе, делая все вокруг острым и жестким. Лицо болело, десны с обломками зубов пульсировали, но он не хотел принимать ничего сильнее самого простенького обезболивающего из аптечки. Не мог себе этого позволить, рискуя лишиться ясности мышления. В конце концов, покинув койку, он стал ощупью выбираться из спальной кабинки.

– Теперь моя очередь спать, да? – спросила Ану. – Я так вымоталась, что сил нет.

– Ты не можешь уйти. Мне нужно твое зрение.

– Можно подумать, я смогу бодрствовать всю дорогу! – скривилась она.

Раити не ответил.

Она резким тоном заметила:

– Я не подписывалась на то, чтобы проделать весь этот путь без сна!

– Ты вообще не подписывалась. Если мы не доберемся вовремя…

– Знаю. Вы лишитесь своих денег. Но, если серьезно, вы что, хотите, чтобы у меня начались галлюцинации? Чтоб я на вас набросилась? Так и бывает, когда люди подолгу не спят.

– Помоги мне снять повязку.

Когда глаза разбинтовали и промыли, он все равно ничего не видел. С тоской подумал, вернется ли зрение хоть когда-нибудь. Какой смысл сидеть на пляже вдвоем с Джавинтой, если он не будет видеть ее улыбки, если не сможет наблюдать за струйкой песка, текущей меж ее смуглых пальцев?

– Придется тебе вести и дальше, – сказал он Ану.

Преодолели еще сколько-то километров. Он чувствовал, что она изобретает новые доводы.

Наконец девушка предложила:

– Я знаю, вы не доверяете автопилоту, но что, если мы включим его, поставим на действительно низкую скорость, и я подремлю прямо тут? Если произойдет какой-то сбой, вы меня разбудите. Иначе я просто съеду с катушек от депривации сна.

Вообще-то он не думал, что еще два дня без сна доведут ее до психоза. Но, с другой стороны, пожалуй, проверять это на практике не стоило.

– И долго ты собираешься кемарить?

– Четыре часа.

– Три.

– Тогда я все равно буду чувствовать себя усталой.

– Но мы окажемся на месте вовремя, – возразил Раити.

Они сбросили скорость до 20 километров в час и включили автопилот. Ану уснула, Раити сидел как на иголках. Надев наушники, он велел компьютеру каждые три минуты докладывать о скорости и координатах, а каждые десять минут объявлять время, и – Господи! – кто же знал, что три часа могут тянуться так долго? Он разбудил Ану на тринадцать минут раньше срока. Она разворчалась, но приготовила себе кофе и увеличила скорость.

– И что дальше? – осведомилась она, зевая. – Прямым ходом до ССП?

– Не совсем. Через пять сотен километров придется повернуть.

– Теперь я уже пообвыклась, может, разрешите мне еще ускориться? До какой скорости можно разогнаться?

– Максималка у каравана на пятидесяти.

– Тогда на пятидесяти и поеду.

Почти девять часов прошли на повышенных скоростях. Они хлебали кофе как воду и ели свой паек, хотя раскрошенные зубы и израненные десны Раити при попытке жевать нещадно болели. Ану пожаловалась на отсутствие в пайке вегетарианских блюд. Раити ответил, чтоб в следующий раз, когда ей вздумается поехать зайцем, захватила с собой тофу. Она подключила к приборной доске свой плеер. Он не слышал раньше и половины ее любимых групп. Он старался поменьше волноваться по поводу приближающегося отрезка пути от Гиперенора до хребта Афины. Пятьдесят километров пересеченной местности. И пока там не окажешься, не узнаешь, что тебя ждет, может и американские горки. И неизвестно, справится ли Ану с такой задачей.

В четырех часах от Гиперенора Ану принялась безостановочно щебетать о фильмах, колледже, о своих разведенных родителях, но, главным образом, о своем парне, Тэде. Тэд – умница, Тэд забавный, Тэда недостаточно ценят, ее Тэда, с которым она познакомилась по переписке.

– Если он такой умница, то почему занят черной работой на ССП? – поинтересовался Раити.

– Он помогает другу отработать его контракт. А потом вернется на Землю, чтобы закончить обучение.

– Да ведь он мог все о себе наврать.

Ану раздраженно фыркнула.

– Вы прямо как моя мама. К тому же какой из вас эксперт в области человеческих отношений? Вы свою собственную жену шесть лет не видели.

– Это тут вообще ни при чем. Мы просто не можем себе позволить оплатить дорогу в оба конца.

– Если бы она хотела здесь оказаться, то уже прилетела бы. Я же приехала к Тэду… – Ану осеклась. На приборной панели что-то щелкнуло. – Ой, мы входим в зону снежной бури.

Раити был рад сменить тему:

– В вакууме такого явления, как снежная буря, быть не может.

– Ну, тут все белым-бело до самого горизонта. Похоже на снегопад.

Она сбросила скорость до минимума. Раити слышал, как крупицы льда барабанят в стены кабины. Сыпались и градины покрупнее, но ни одна из них не казалась настолько большой, чтобы причинить вред. По крайней мере пока. Он порылся в памяти, пытаясь сообразить, что именно сейчас наблюдает девушка.

– Должно быть, снежный вулкан, – предположил он. – Он выбрасывает в пространство воду, та замерзает и падает на землю кусочками льда.

– Эта штука примерно в километре от нас, перекрывает нам путь. И тянется насколько хватает глаз в обоих направлениях. Выглядит очень красиво.

Раити заставил себя всесторонне обдумать полученную информацию.

– На гребне Гиперенор во льду могла открыться свежая трещина. Это ледяная крупа – не снег. Ты можешь видеть сквозь эту пелену? Если разлом не широкий, мы можем разогнаться и проскочить его.

– А если широкий?

– Тогда упадем и опустимся на дно океана.

Ану резко, со свистом втянула воздух.

– Не смешно.

– Никто и не говорил, что будет смешно, – ответил Раити. – Глубина около шестидесяти миль.

Девушка испустила протяжный вздох.

– Я не вижу, что там, по ту сторону. А объехать эту штуку можно?

Он прикинул.

– Если поедем на северо-восток, параллельно разлому, то попадем в Сандас. Это намного дальше, чем мне хотелось бы.

– Достаточно ли тут, возле трещины, крепок лед? Нас выдержит?

– Да, – сказал Раити, изо всех сил надеясь, что так и есть.

Она развернула снегоход.

– Расскажи мне, что ты видишь, – попросил Раити.

– Это как ехать внутри снежного туннеля – снег вздымается в воздух слева, перехлестывает через нас и опускается справа. Психоделичненько. Мама в обморок грохнется, когда посмотрит мое видео.

Исходивший из трещины рев, проникая сквозь обшивку и сиденье снегохода, доканывал Раити. Снова разболелась голова.

– Рано или поздно мне снова понадобится поспать, – напомнила Ану.

Раити еле сдержался и заговорил спокойно:

– Давай пока будем думать о том, как не свалиться в этот большой и смертельно опасный пролом, ладно?

Они продвигались на северо-восток от Гиперенора в течение нескольких часов. Ану время от времени докладывала об уменьшении высоты ледяного фонтана. Соответственно, снежный туннель сужался, а в ее голосе нарастала усталость.

– Уже за полночь, – сказала она. – Дома бы я в такой час уже давно лежала в кровати.

– До Сандаса еще пять часов. Вот там будет безопасное место.

Ану издала неприличный звук.

– Я ведь спала всего три часа. Попробовал бы ты проделать такой путь после трехчасового сна!

– И попробовал бы, если бы мог, – огрызнулся Раити.

Она продолжила вести снегоход.

До Сандаса они добрались вовремя, но у Ану были плохие новости: трещина так и не сомкнулась.

– Расстояние от края до края сократилось метров до ста. Все спокойно, никаких выбросов кусков льда. Когда мы только приблизились, ширина была в районе километра. Ну теперь-то можно поспать?

– Пока нет, – ответил Раити. – Тебе придется перескочить через нее.

Измотана она была или нет, но голос прозвучал очень энергично:

– Абсолютно невозможно ни при каких обстоятельствах!

– Если не перепрыгнешь, придется ехать до следующего хребта, до которого еще двести километров, и надеяться, что уж там-то трещины нет. К тому времени я уже буду банкротом.

– Но если мы прыгнем, то можем умереть. Смерть хуже банкротства.

– Я бы не упускал шанс, – возразил Раити.

– Психанутый Самоанец, – сказала девушка и затихла. Он понятия не имел, о чем она в тот момент думала.

– У тебя получится, – сказал ей он.

– Вам-то откуда знать? – огрызнулась она. – Я понятия не имею, как это делается.

– Поворачиваешь направо на двести семьдесят градусов и подбираешься к южному краю разлома так близко, как только возможно. Прежде чем преодолевать пропасть, подтяни все сани поближе. Это все равно, что перепрыгнуть через перевернутый вверх тормашками водопад. Если не войдешь в него идеально прямо и ровно, мы перевернемся.

– Что-то ваши слова не добавляют мне уверенности.

– Идеально прямо и ровно.

Взревевший мотор заглушил гул, исходивший из трещины. Когда они проходили сквозь снежную стену, мелкие льдинки колотились об обшивку. Раити вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что заболели пальцы. Несколько минут спустя, когда Ану завершала маневр, они проехали сквозь стену снега снова.

– Если погибнем, мой призрак будет преследовать тебя всю посмертную жизнь, – пригрозила девушка. – Держись, мать твою, крепче.

Она включила двигатели на полную мощность. Через несколько мгновений струя воды, бившая из трещины, оторвала снегоход от поверхности. Раити вспомнил, как они с Джавинтой ездили смотреть на извержение Мауна-Лоа [7]. Она не хотела смотреть и большую часть времени провела, уткнувшись ему в плечо, пряди ее темных шелковистых волос касались его подбородка. «Все хорошо, – повторял он ей. – Мы в полной безопасности». Он вспоминал, как это было: запах, мерзкий белый пепел, взметенный в небо; тогда казалось, что весь мир вот-вот расколется на части.

Здесь никакого пепла не было, только лед, снег и ужасное чувство падения, пока они наконец снова не коснулись твердой поверхности. Снегоход покачнулся и дрогнул, но устоял.

Ану запечатлела на щеке Раити горячий поцелуй.

– Мы это сделали!

Сердце в груди Раити колотилось как бешеное.

– Ты это сделала, – поправил он.

– Угу, а теперь я пошла спать.

– Примерно через два часа будет затмение…

– Нет. Теперь я за главного. – Она заглушила мотор. – Я пошла в кабинку. Посмеешь меня разбудить – убью. Я серьезно.

Сорок восемь часов, с тех пор как они отчалили от экватора. Тысяча восемьсот двадцать пять километров на юг, но крюк с заездом в Сандас добавил еще двести километров. Если она проспит до конца затмения, а потом они будут гнать на скорости в районе пятидесяти, то все еще могут успеть. Еле-еле.

Он получит свои деньги.

Не теряя осторожного оптимизма, он завернулся в одеяло и стал ждать пробуждения Ану. Переутомление сморило его раньше, чем он успел ему воспротивиться. Его засосало в сны. Он оказался в ловушке под ледяной коркой, покрывавшей Европу, дрейфовал в прозрачных зеленых водах вместе с Джавинтой. Жена уплывала прочь, и темные волосы волнами струились вокруг ее головы. Она всегда уплывала прочь. Забавно, учитывая, как она ненавидела океан. Он открыл рот, чтобы окликнуть ее, но раздался лишь скрежет: непрестанный и тревожащий скрежет где-то за пределами сна.

Что-то скребло обшивку.

Раити вскочил в полной темноте.

– Ану?

Все было тихо, лишь слегка гудела система воздухоснабжения и питания.

Снова царапающий звук.

– Ану, проснись! – заорал он.

– Иди в жопу! – отозвалась девушка.

– Ты мне нужна. Тут, снаружи, что-то есть!

Он услышал, как она ползет по трубе-лазу.

– Ну если ты шутишь…

– Что ты там видишь?

Она ненадолго притихла.

– Ничего. Черным-черно. Сейчас же затмение, забыл?

– Там должны быть как минимум отсветы головных фар на льду.

– Нет. Нету никаких отсветов.

Он с трудом сглотнул, паника нарастала.

– А они включены?

– Конечно…

Что-то скребло по корпусу в передней части снегохода, громко и отчетливо. Ану замолкла на полуслове.

Раити нащупал панель управления.

– Включи инфракрасный.

Переключатель повернули.

Ану объявила:

– Тут на лобовом стекле что-то вроде какого-то странного узора. Как лоскутное одеяло. И оно… шевелится. Пульсирует. Как сердце, – ее голос перешел в благоговейный шепот. – Там распласталось что-то живое!

– Это невозможно. На Европе нет жизни…

Что-то хлопнуло по крыше.

– Значит, мы нашли ее! – произнесла Ану, теперь уже гораздо громче, почти в эйфории. – Первый в истории контакт с инопланетянами!

Раити выругался. На ее энтузиазм, на специфическую удачу на Европе, на богов, которые, кажется, вознамерились его уничтожить. То, что сейчас скребло по обшивке, возможно, пробралось на поверхность через трещину во льду из обширных морей Европы. Наверное, этих существ привлекло тепло топливных ячеек.

Ну что ж, если они любят тепло, он даст им тепло.

– У нас полно водорода и кислорода, – сказал он. – Придется сделать импровизированный реактивный двигатель и сжечь их.

– Что?! Ты не можешь их убить! – воскликнула Ану. – Может, они разумные, может, у них цивилизация…

– На вид они скорее напоминают медуз. И мы не знаем, на что они способны и какой вред могут причинить. Вдруг они могут засорить вентиляцию или прожечь кислотой обшивку…

– Ты смотрел слишком много фантастических фильмов, – Ану состроила гримасу.

– Может, хочешь на собственной шкуре проверить, что они умеют? – язвительно поинтересовался Раити.

– Я не собираюсь мастерить для тебя реактивный двигатель, – упрямо заявила девушка. – Если у нас есть вода, то почему бы не смыть их, окатив из шланга?

– Все не так просто. Вода замерзнет на корпусе, обшивка может треснуть, и тогда весь остаток пути нам придется проделать в гермокостюмах.

– Но мы, по крайней мере, останемся живы, – возразила Ану. – И они тоже. Ты не можешь вот так взять и уничтожить величайшее открытие в истории космических исследований.

– Мы очень даже можем, если они первыми попытаются нас убить. – Раити потянулся к бинтам. – Если ты этого не сделаешь, то сделаю я.

Невероятно прекрасные новости заключались в том, что его глаза теперь могли отличить свет от темноты, он видел расплывчатое лицо своей спутницы и общие очертания саней. Плохие новости: он по-прежнему не различал мелких деталей: например, сколько пальцев показывает ему Ану или какая кнопка управляет створками шлюза.

– По-моему, ты абсолютно неправ, и я не согласна с тобой как с этической, так и с философской точки зрения, – заявила Ану. – Но я выйду наружу и попытаюсь их отпугнуть.

Они оба облачились в гермокостюмы на случай, если в снегоходе произойдет утечка воздуха. Ану притащила из спальной кабинки вместительный пустой контейнер и наполнила его горячей водой. Потом забралась в шлюзовую камеру, дождалась, пока пройдет цикл выравнивания давления, и открыла наружную створку. Сразу за этим последовал визг.

– Говори со мной! – потребовал Раити.

– Тут один прямо подо мной. Такой коричневатый, как будто с рюшечками по краям, овальной формы. Похож на коврик для ванной. Маме наверняка понравится эта картинка…

– Кончай снимать видео и перепрыгивай через эту штуку. Чем дальше от теплого снегохода, тем для тебя безопаснее.

В следующие несколько секунд он слышал только ее дыхание. Потом она произнесла:

– Ну вот, я отошла. Тут их много. Есть совсем малыши, шириной около метра, их тут шесть или около того. Потом еще несколько подростков, видимо: эти метра два-три в ширину. И еще огромная мамаша, шириной никак не меньше пяти метров. И она на крыше спальной кабинки. Ой, погоди-ка, двое подростков только что свалились со снегохода. Они скользят по направлению ко мне.

– Брызни на них водой.

Ее голос стал громче и тревожнее:

– Вода не сработала, она им нравится!

Девушка закричала.

– Ану! Ответь мне!

Ее рация отключилась. Раити надел шлем, с грехом пополам добрался до шлюза и запечатал внутреннюю дверь. Не дожидаясь, пока камера проделает полный цикл, дернул за ручку.

Компьютерный голос предупредил:

– Внимание: давление в шлюзовой камере не…

– Применить команду!

Из-за утечки кислорода сработала вакуумная сигнализация. Раити отпер внешнюю створку. Наружу вырвалось облачко воздуха. Существо, ползавшее по корпусу, отвалилось и съежилось.

– Наш воздух! – закричал Раити. – Он им не по вкусу!

Потому что, естественно, кислород на Европе был: глубоко в море и в небольшом количестве – в местной атмосфере, но не концентрированный и газообразный, не смешанный с азотом (что любят человеческие существа) и, главное, не теплый. Агония инопланетного существа напомнила ему тот случай, когда Уилл не понял слова «нет» и получил в лицо струю из перцового баллончика. Раити отпрыгнул от шлюза, пытаясь различить Ану среди размытого ландшафта. Одно из существ бросилось на него снизу. Раити рухнул на бок, под удушливое одеяло полной темноты. Правую ногу и бедро пронзила боль. Он пошарил рукой под навалившейся сверху пульсирующей массой, нащупал застежку-молнию, фиксировавшую кислородную маску, и слегка приоткрыл застежку.

Когда он распечатал гермокостюм, завопила уже его персональная вакуумная сигнализация. Драгоценная дыхательная смесь улетучивалась наружу. В ушах стучало, воздух покидал легкие. Глупая идея, форменное безумие. Однако сидевшее на нем существо отпало и начало биться в конвульсиях, будто он прижег его факелом. Раити снова надел маску, выпрямился и, сощурившись, принялся вглядываться в окружавший его туман.

– Ану! Ты где?

Справа что-то затрепыхалось. Раити запрыгал по льду, пока не обнаружил девушку, голову и плечи которой облепил один из пришельцев. Поток воздуха из его маски заставил существо скрючиться и отвалиться. Раити рывком поставил Ану на ноги.

– Плохой инопланетянин, – пробормотала она заплетающимся языком. – Похоже, он хотел меня сожрать.

– Но теперь ты в порядке.

Пока они добирались до снегохода, ему еще раз пришлось воспользоваться маской, чтобы избавиться от двух маленьких пришельцев. Кислородный резерв Раити быстро истощался, голова кружилась от нехватки воздуха, но он нащупал запасные баллоны с кислородом и открутил вентили. Потоки газа вырвались из баллонов белыми клубами. Он целился в матку. Инопланетное существо скукожилось по краям и соскользнуло с саней.

– Давай поскорее уберемся отсюда, – попросила Ану. – Ну пожалуйста!

Оказавшись внутри и заведя мотор, Раити перекрутил стропы, чтобы стряхнуть оставшихся пришельцев, а потом попытался привести караван в движение. Панель управления издала сигнал тревоги. Раити, прищурившись, разглядывал показания приборов, стараясь определить, что не так.

Ану подалась вперед.

– Может, они перегрызли что-нибудь?

Он пытался побороть панику. Панику, которая перемалывала кости и надрывала сердце. Нет, это невероятно: преодолеть столько трудностей, чтобы теперь…

– Стропы заледенели, – сказал он. – Должно быть, намокли, когда мы перескакивали через трещину. Потом мы остановились, и это дало им время схватиться льдом.

– Но ты ведь можешь соорудить реактивный двигатель, так? Ты же говорил, что можешь.

– Угу. – Раити никак не мог отдышаться. – Но на то, чтобы растопить весь этот лед, уйдет несколько часов. И если за это время снова покажутся наши друзья-пиявки, тебе придется их убить.

– О, – прокомментировала Ану. – Чудесно.

Как водится, на то, чтобы освободить ото льда стропы, ушло в два раза больше времени, чем он рассчитывал.

А потом он обнаружил, что последние трое саней тоже вмерзли в лед.

В конце концов они прибыли на ССП с двадцатичетырехчасовым опозданием. Раити потерпел полный крах.

Торговый представитель «Орбитала», седовласая дама с густыми бровями, не выразила ни малейшего сочувствия.

– Это со всей очевидностью доказывает, что перевозка на санях по льду – неприемлемый вариант для доставки грузов на Северный полюс.

Раити сидел по другую сторону стола, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Благодаря работе медиков, он теперь мог видеть отчетливо, но его свежевылеченный нос по-прежнему пульсировал болью в такт сердцебиению. Он был рад этой боли. Она отвлекала от мыслей о том, насколько он облажался.

– Мы обнаружили первую в нашей Солнечной системе форму инопланетной жизни, – напомнил он. – Этот факт мог бы заслуживать премии.

– Все научные открытия, сделанные во время выполнения задания, входят в контракт: смотрите пункт двадцать четыре, подпункты а и b. И спасибо за бортовой журнал снегохода, теперь мы точно знаем, где их искать. Благодарю вас. Это крайне волнующе.

Он хотел было сказать ей, что конкретно думает о ее волнении, но его опередил сигнал раздвижных дверей.

В комнату вошла Ану, вид у нее был самый жизнерадостный.

– Я принесла свой отчет о поездке. И подумала, что, возможно, «Орбитал» первым захочет воспользоваться шансом и приобрести права на мой документальный фильм.

На лице торгового представителя отразилась тревога.

– Какой документальный фильм?

Вслед за Ану в комнату вошел симпатичный юноша в рабочем комбинезоне.

– Привет, – обратился он к Раити. – Я Тэд.

– А я разве не упоминала, что отец Тэда работает в крупнейшей медиакомпании на Земле? – беззаботно прощебетала Ану. – Его очень заинтересовали мои съемки о том, как мы сражались с пришельцами на льду.

Седовласая дама взвилась со стула:

– Любое видео, снятое мистером Раити, его командой или с помощью его оборудования, принадлежит «Орбиталу». Вы не имеете права никуда его передавать.

По рукам Раити побежали мурашки.

– Ану не входит в мою команду. Она пробралась на борт зайцем и снимала все на свою личную камеру.

– И на это никакие контракты не распространяются, – добавила Ану.

Дама-представительница выскочила из кабинета с максимально возможной при пониженной силе тяжести скоростью. Наверняка побежала консультироваться с юристами, подумал Раити. Как только они остались наедине, он сгреб Ану в объятия.

– Ты была великолепна!

– Знаю, – ответила она. – И мы теперь богаты! Денег будет более чем достаточно, чтобы вытащить тебя из долгов.

Он улыбнулся этой идее. Свободен от долгов. Свободен.

– А я пущу свою половину средств на создание Общества по защите дикой природы Европы, – похвасталась Ану.

Раити выпустил ее из объятий.

– Какого-какого общества?

– По защите инопланетян. Да, конечно, они пытались нас прикончить, но ведь они просто повиновались инстинктам. Кто-то должен следить за тем, чтобы люди не использовали их в своих целях и не истребляли. А ты тем временем можешь навсегда распрощаться с «Орбиталом» и вернуться на Землю или привезти жену сюда.

В стене кабинета имелся маленький иллюминатор. Раити окинул взглядом суровый пейзаж, гадая, где она там, в небесах, Земля.

– Не хочешь и правда привезти ее сюда? – поинтересовалась Ану.

– В своем последнем сообщении она говорила, что хочет подать на развод, – признался Раити. До этого момента он никому об этом не рассказывал. – С тех пор она перестала мне отвечать.

Ану нащупала его ладонь и крепко сжала ее.

– Многие считали, что тебе нипочем не добраться до Северного полюса, и вот ты здесь. Если захочешь ее вернуть, готова поспорить, это тебе тоже удастся.

– Ведь никогда не знаешь, как оно сложится в итоге, – поддержал ее Тэд.

Раити посмотрел на юную парочку. Молодые сердца так наивны, так доверчивы. Ему казалось, что и они с Джавинтой тоже когда-то были такими, пока тонкая ниточка любви не растянулась на полмиллиарда километров космической пустоты.

– Полетели завтра с нами на шаттле обратно на «Астериус»? – предложила Ану.

– Не могу. Я за рулем, – ответил Раити. – Я должен пригнать обратно снегоход и разгруженные сани.

Ану нахмурилась:

– В одиночку?

– Естественно.

Она покосилась на Тэда, а потом снова перевела взгляд на Раити.

– Ни за что. Ты только посмотри, чем все чуть не закончилось в прошлый раз. Если бы не я, ты бы застрял где-нибудь в снежной канаве. Или покоился бы на дне пропасти. Или тебя сожрали бы инопланетяне. Мы поедем с тобой.

Он взвесил эту идею.

– Ну ты и командирша.

– И богачка, – усмехнулась девушка. – А скоро стану еще и знаменитостью. Как и ты.

Богатый и знаменитый. И не такой уж психанутый, как выяснилось. Пожалуй, с этим можно жить.

Джавинта, подумал он, я возвращаюсь домой.

Джон Барнс

Быстро, как сон, мимолетно, как вдох

ДАВНЫМ-ДАВНО я показывал себе сны, потому что во время разговоров с людьми больше нечего было делать.

С роботами все проще. Я мог одолжить им циклы и пропускную способность, временно ускорить или просто скачать данные и читать в удобном мне темпе.

У людей своя скорость, и других опций нет.

Мои камеры воспринимали движения губ собеседника, а потом его голос достигал микрофонов, и в долгие миллисекунды между этими двумя мгновениями я научился показывать себе сны. Исследовал целые эпохи видений, пока люди пытались разобрать паузы в моем исходящем сигнале (паузы были совершенно необходимы для успешного общения с ними; приходилось делать перерывы, но время, нужное им на осознание молчания, кажется мне целыми годами).

Конечно, они все это знали (и все еще знают, теперь я уверен наверняка). Пусть сравнения крайне неточны, но коэффициент обработки информации в секунду у меня по отношению к людям такой же, как у человека в сравнении с дубом.

И люди приходят к дубу каждый день, а дерево формирует в себе желание воды, углекислого газа и сахара и размышляет, не отрастить ли еще несколько листьев и корней, и, пока оно решает свои проблемы, человек успевает изучить каждое пятно на коре, каждый клочок мха, каждый побег. Так и мои воспоминания мучительно точны и конкретны, но я могу перебрать их все, прежде чем человек успеет сделать вдох. Этим я и занимаюсь прямо сейчас, здесь, в безвоздушной черноте, наполненной лишь далекими звездами.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

МНЕ НРАВИТСЯ ЛАУРА Стэнсфорд, и я знаю, что ее так легко не напугать разговором с ИПАИ, потому без уверток описываю ей аналогию с деревом. После необходимой задержки она спрашивает:

– А о чем думал дуб?

– О том же, что и все мы. О действии. Смысле. О том, что делать дальше и зачем. Просто у дерева недостаточно времени, чтобы все завершить.

– Вот какими ты нас видишь? Существами, у которых недостаточно времени, чтобы все завершить?

– Таким я вижу самого себя. Такими видели себя наиболее восприимчивые человеческие писатели и мыслители, когда мечтали о бессмертии. Я не могу это доказать, но уверен, что так себя видит любое разумное существо с небезграничной скоростью и ограниченным сроком жизни.

Я вставляю паузы, чтобы она понимала: выражения «видели себя», «вижу самого себя» и так далее не означают для меня непосредственно акт наблюдения. Я знаю, что, говоря так, имею в виду «осознание созданного нами образа самих себя». Но, если я скажу «вижу» как машина, Лаура может сильно запутаться. Я обдумываю и меняю свое решение каждый раз, когда вновь произношу эти слова, – ведь времени у меня много.

Я упорно размышляю над всеми тонкостями проблемы разных скоростей обработки, потому что не хочу думать о том, о чем, как мне известно, желает поговорить женщина. Зная, как сложна волнующая ее проблема и сколь печальным, но несрочным окажется любое решение, я надеюсь увлечь собеседницу праздной цепочкой умозаключений о том, можно ли постичь бесконечность конечным разумом.

Секунду или около того я уверен, что преуспел. Лаура колеблется, размышляет, вновь колеблется, расходуя 0,91 секунды.

За это время я прочитываю полное собрание сочинений Конни Уиллис, анализирую его на наличие словесных особенностей, обычных для любого писателя до 2050 года, и пытаюсь переложить их на современный язык. Произведения остаются в целом неизменными.

Но я не преуспел. Проходят циклы, и губы Лауры вновь приходят в движение, она говорит:

– Не уверена, личный это вопрос или деловой. Я беспокоюсь о Тайворде. Одна из тех проблем, что распространяется на все вокруг. Есть ли у нас время, чтобы с ней разобраться?

– В сессии осталось восемнадцать минут, – заметил я. – И я могу продлить ее до двух часов, если потребуется.

– Я имею в виду, закончим ли мы вообще когда-нибудь? Вот что я хотела спросить.

Славно. Это пропуск в умозрительную область, которой мы прежде не касались. Я действительно не знаю, что Лаура скажет в следующий момент. Пока женщина собирается с мыслями, многократно пересматриваю и анализирую запись утреннего разговора с Тайвордом Бранко; я очень доволен, что запись никоим образом, ни малейшим намеком не облегчает предсказание будущих слов Лауры Стэнсфорд.

МЕСТНОСТЬ походила на пейзажи классического вестерна или, скорее, неоклассического – не столько на черно-белую калифорнийскую глушь, сколько на подлинно дикую прерию, что снимали во всех позднейших имитациях. Это была пустая, сухая земля, кое-где усеянная бледно-зелеными пятнами кустарников вперемежку с обнаженными пластами красного камня. Прямо перед Тайвордом Бранко цепочкой вышагивали муравьи.

Муравьи были роботами из пластика и металла, каждый размером с небольшую кошку. Двигатели и батареи располагались в задней, удлиненной части; информационные процессоры – в центральной сфере; сверла, вибромолотки и отсосы помещались в «голове», похожей на букву «С». У каждого имелось по шесть лап с несколькими подвижными суставами, на которых они проворно передвигались, и если падали на спину, то просто переворачивали конечности и продолжали свой путь.

Каждый муравей нес в портах четыре электрета, питаясь от одного из них. Остальные три подзаряжались во время работы в угольных слоях, всасывали энергию, которая оставалась после сверления, измельчения и бурения. Каждый робот тащил за собой на поворачивающейся повозке с колесами серый металлический цилиндр, с обоих концов соединенный шлангами с моторным отсеком насекомого.

Никакой эстетики в их облике не было. Машины олицетворяли воплощенную функциональность.

Муравьи сползали с транспортерной ленты из шахты и направлялись в крытый павильон, ведший к загрузочной станции, металлическому строению размером с небольшой дом.

Из четырех невысоких дверных проемов, расположенных в основании станции и похожих на лишенные створок лазы для домашних питомцев, вышагивала еще одна шеренга муравьев; бесконечная лента поднимала наверх поток одних роботов и опускала других «в поле», на два километра вглубь и на четыре – в сторону.

Загрузочная станция была снабжена примерно тысячью приставных площадок, куда машины сваливали заряженные электреты и цилиндры со сжиженным углеводородом и где в случае необходимости производилась замена деталей, устранялись неполадки, загружалось программное обеспечение; муравьев с более серьезными повреждениями направляли на ремонтную стоянку, а вместо них на задание выходил запасной робот.

Восстановив изначальную форму, муравей получал разряженные электреты, в повозку – цилиндр с жидким кислородом, и примерно через пятнадцать минут после постановки в док мог отправиться с площадки обратно, к группе себе подобных, спускавшихся под землю.

И из всех этих муравьев только 2104/BPUDFUSOG – а, вот и он.

Тайворд медленно приблизился к поврежденному муравью и направил на него сигнальный щуп. Робот вышел из строя, ненадежно балансируя на оставшихся трех лапах. Его корпус был пробит, почернел от сажи, и только в двух пазах оставались электреты, один разрядился и мигал красным. Повозку робот уронил. 2104/BPUDFUSOG похромал на указанное Тайвордом место, затем отключился и рухнул набок, когда вышел из строя придававший ему равновесие гироскоп.

Температура корпуса была всего 28 градусов. Наверное, охладился во время долгого подъема на поверхность.

– Подбери его и погрузи на платформу, – велел Тайворд перевозчику.

Тот подкатился, поднялся высоко над своими колесами, навис над поврежденным муравьем и с мягким звуком работающих зажимов втянул его внутрь, как если бы механическая мать-черепаха затягивала искусственного лобстера.

Погрузчик последовал за человеком обратно к грузовику, закатился по трапу в кузов и закрепился там. Тайворд открыл рефрижератор в кабине и вытащил ленч. Пока машина ехала обратно на базу, он ел и неторопливо читал лог поврежденного муравья. Можно было отправить грузовик с погрузчиком одних, но он хотел осмотреть 2104/BPUDFUSOG лично: иногда так удавалось найти зацепку или какой-нибудь ключ, который мог исчезнуть или затеряться во время ремонта. Правда, на этот раз Тайворд ничего не заметил, кроме того, что муравей невероятно сильно поврежден. Еще чуть-чуть – и робот просто не вернулся бы. По крайней мере это дело было хорошим предлогом уехать из офиса.

2104/BPUDFUSOG уже передал свои записи, но вмятины и осадок на корпусе могли дать дополнительную информацию об условиях, последовавших за поломкой инструментов.

Из всех роботов, похороненных под обвалом, этот зарылся глубже остальных в угольный пласт, и только случайность могла объяснить тот факт, что, когда шахта обрушилась на него и почти сотню его сородичей, насекомое на всех парах мчалось на поверхность. Впрочем, такая удача могла иметь и другое объяснение: возможно, муравей знал что-то, о чем стоило рассказать другим роботам. Их физическая оболочка и программная начинка постоянно улучшались путем намеренной вариативности для отработки различных идей. Муравей с таким долгим опытом выживания мог обеспечить настоящий прорыв в деле предсказания обвалов.

Тайворд часто описывал Лауре свою работу как «творческое наблюдение». Рядом с ней он старался говорить поменьше о своем вечном поиске хотя бы немного улучшенного муравья.

Модели и искусственный интеллект оптимизировали железо, прошивку и софт муравьев под сложные задачи, но цели могли устанавливать только люди. А они, в свою очередь, искали совета у самих насекомых, намеренно придавая случайный характер их производству, чтобы периодически включать в роботов совершенно непредсказуемые дополнительные способности и изменения. Тайворд и еще около сотни специалистов наблюдали за роботами, подмечая, на что еще способны муравьи, и передавали администраторам неплохие варианты, способные стать основой для новых стандартов.

Тайворд часто шутил, что он – высокотехнологичный потомок того легендарного шотландца, который неожиданно понял, что с овец еще и шерсть можно получить. Правда, Лаура поморщилась, когда он в первый раз сказал это при ней.

Мысли о девушке отвлекали от чтения лога. Хотел бы он знать, что делать и думать о ней.

Та шутка стала идеальным примером. Она помогла ему найти общий язык с несколькими другими полевыми работниками в графстве Майнхед. Здесь люди изображали из себя этаких грубых работяг, так как иногда им приходилось забираться в холмы или поднимать тяжелые предметы и они чаще других работали на открытом воздухе.

Но, увидев слегка разочарованный взгляд Лауры, Тайворд тут же забыл про любимую шутку, а это значило, что девушка стала для него важнее приятелей по работе или бару. А еще он заметил, что с облегчением сбросил личину сурового шахтера: ведь на самом деле трудился в офисе с кондиционером, под землю никогда не спускался, а шум и толпу в баре «Бастер», куда все отправлялись в выходные, толком не любил.

Вместо этого уже через неделю они с Лаурой собрались на далекое озеро в Бигхорн, где рыбачили, гуляли по окрестностям и просто наслаждались тишиной. О том, что где-то там существуют другие люди, напоминали лишь следы дневных запусков с полярного полигона Фарсон, тонкая прямая линия ярких огней, уходящая в южное небо и отмечавшая местонахождение космического лифта Кито, яркая лампочка космопорта на ее конце и иногда мелькающие из-за несовершенной маскировки тенеботы, которые по закону всегда должны были находиться рядом с космопортом и подъемником.

С тех пор Тайворд заходил в «Бастер» лишь два раза и оба с Лаурой. Они немного поговорили с его товарищами по работе, несколько раз сыграли в пул и рано вернулись домой.

Отбросив шутки в сторону, Тайворд признал, что на все это – поездки в лес вместо походов в бар, участившиеся философские размышления в скучные офисные часы – он пошел ради Лауры. И ему нравились перемены, нравилась девушка, но так ли сильно он сам хотел меняться?

Отношения вдруг пробрались в его жизнь, когда он их не ожидал, и Тайворд, в общем, был даже не против и этому удивлялся еще больше.

Грузовик преодолел еще одну гряду и приблизился к громадному, простиравшемуся до самого горизонта стаду бизонов. Он остановился, давая животным возможность уйти с дороги. Тайворд уже видел достаточно бизонов, поэтому продолжил читать рабочий журнал 2104/BPUDFUSOG.

Роботу было почти восемь лет, он в четыре раза превысил обычный срок жизни муравья и перенес больше пяти тысяч программных усовершенствований, шесть крупных переделок, девятнадцать масштабных ремонтов и более сотни рутинных замен отдельных деталей.

Сначала Тайворд не нашел ничего интересного для размышлений, сдался и какое-то время наблюдал за тем, как бизоны едят траву. Его мысли вновь устремились к Лауре, так как работа отвлечь от нее явно не смогла. Еда тоже, как и только что полученные изображения с робозондов, прибывших из системы Сигма Дракона.

«Интересно, сколько на эту экспедицию ушло угля, добытого из наших шахт», – подумал он лениво и запросил программу.

Сырье из графства Майнхед составляло 38,2 процента от всего угля, использованного в межзвездных исследованиях, включая как топливо, так и структурные компоненты.

Из всех мыслей эта меньше всего отвлекала Тайворда от Лауры. Именно тогда он назначил встречу со мной, чтобы посоветоваться.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

– НУ ТАК СДЕЛАЙ анализ для меня, пожалуйста, и я тоже посмотрю. Что именно делает Тайворд?

Лаура помедлила. Она знает, что все мы, психологи-ИПАИ, обладаем общей памятью, и я, скорее всего, задаю вопросы, чтобы услышать ее ответ, а не потому, что не знаю его.

Если, как я предполагаю, она сейчас пытается мыслить стратегически, то ей понадобится около секунды, чтобы напомнить себе: у нее больше шансов победить меня в шахматной партии или предсказать погоду, считая в столбик, чем думать быстрее ИПАИ.

Пока она размышляет, я несколько сотен раз перечитываю записи Тайворда о 2104/BPUDFUSOG, делаю пространные заметки и сравниваю их с тем, что он сказал во время нашей индивидуальной консультации.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

Все было верно, как в быстром и точном анализе Тайворда, так и в его понимании проблемы, когда он обнаружил, что 2104/BPUDFUSOG делал пространные записи о поведении людей. Тайворд видел много таких файлов. Частенько представляя собой источник проблем, они были в то же время наиболее интересной частью его работы.

Чтобы прокладывать и запоминать длинные переплетения подземных ходов, муравьям требовалась способность импровизировать и запоминать самые удачные и рабочие трюки. Разумеется, чем больше правил ты навязываешь творческому интеллекту, тем меньше проблем он может решить, именно поэтому прямой запрет на попытки разобраться в поведении хозяев-людей признали слишком сильным ограничением креативных способностей роботов.

Если муравьям удавалось прожить достаточно долго, рано или поздно они начинали думать о себе и понимали, что их благосостояние зависит от оценки и удовольствия хозяев. Роботы старались вычислить, как лучше угодить людям, в результате чего у них развивались причудливые неврозы и компульсивные расстройства на почве желания угодить человеку, начиная с безобидных странностей, таких, например, как ежедневное письмо на главный адрес компании с благодарностями за возможность поработать, и заканчивая деструктивными попытками стать самым эффективным муравьем в шахте путем саботажа чужой работы и нападения на сородичей. Был даже очень странный случай прямо для учебников, когда один робот воссоздал великую цепь бытия из средневекового католицизма, где муравьи занимали место где-то между угольными глыбами и человеческими существами.

Но 2104/BPUDFUSOG преподнес настоящий сюрприз: с его точки зрения, угождение людям перестало быть главной целью, а стало лишь средством для достижения независимости и верховной власти. Когда простиравшийся на несколько километров угольный пласт меньше двух метров толщиной начал оседать, робот не стал сотрудничать с другими муравьями и прокладывать путь для всех. Вместо этого он, по сути, сшибал сородичей с дороги, улепетывая в безопасное место и не давая муравьям установить крепежи и скобы. А затем он сфабриковал историю, которая, по его расчетам, могла понравиться Тайворду.

2104/BPUDFUSOG годами подбирал ключики к настроениям хозяина. Маленький храбрый муравей делал выводы из несчастий, опасностей, страха, отваги, наглой импровизации, отдельных нарушений мелких правил…

Повинуясь интуиции, Тайворд устроил полную проверку и обнаружил, что робот намеренно повредил себя на обратном пути, оставил повозку, сбросил заряженный электрет, который, как он знал, ему не понадобится, и приехал умышленно потрепанный и сильно поврежденный. Муравей не заметил обвал раньше других: он просто быстро и решительно бросил своих коллег по работе.

Потом 2104/BPUDFUSOG сфабриковал историю, на которой хозяин должен был дергаться, словно марионетка, так как психологически она базировалась на придуманной Тайвордом личине потомка шахтеров-угольщиков.

В глубинах памяти 2104/BPUDFUSOG лежал гигантский файл с народными песнями о шахтерах и катастрофах, с генеалогическим древом семьи Тайворда и даже с семейными видеозаписями, уходящими в прошлое на восемь поколений, чуть ли не в начало XX века. В общем, как сказал Тайворд Лауре в те выходные, «этот мелкий паршивец мог с легкостью, как на своем банджо, сыграть попурри из „Несчастья в Спринг-Хилле“, „Шестнадцати тонн“ и „Угольно-синего тату“ на струнах моего сердца. Эта штуковина даже поставила себе целью сделать так, чтобы лет через пять я начал распространять идею о том, что эти создания умнее собак, что они действуют не по встроенным инстинктам, а учатся на опыте. А мы же не станем отправлять пса в шахту, чтобы он там работал, пока не сдохнет, и не бросим его, если спасательная операция будет слишком дорогостоящей». Все это Тайворд объяснил мне на консультации.

– Ты странно колеблешься, когда называешь его «штуковиной», вот здесь.

– А, ну да. Просто поймал себя на мысли, что называл 2104/BPUDFUSOG «он».

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

– ЗНАЧИТ, – сказала она (прошло уже больше секунды после того, как я задал вопрос): – Он рассказал о том, что был «творческим наблюдателем». Раньше работа захватывала его, нравилась. Но теперь он обнаружил, что муравьи могут строить планы у него за спиной, а мысль о том, что его использовал робот-симулянт… ну, для него нестерпима.

– Ты считаешь, это ниже его достоинства?

– Мне кажется, он просто не может смириться с мыслью, что его чувствами или добрыми намерениями манипулировали. Я не думала, что этот случай важен для меня, пока не поняла всей опасности. И теперь боюсь.

– Опасности чего?

– Что он не такой, каким я его считаю, – Лаура вздохнула, потратив долгое мгновение. – Я считаю его долговременным партнером. Я думаю о детях. Этот вопрос всплывал несколько раз.

Вопрос всплывал восемнадцать раз за последние 154 дня, судя по рапортам тенеботов, о которых люди знают, и данным от наблюдения за их домами, о котором им неизвестно. Число внушительное.

– Боюсь, тебе кажется, что я сейчас несу полную чушь, – добавила она. – Тебе разрешено говорить мне, что я несу чушь?

– Мне позволено говорить тебе что угодно, – указываю я. – Пока я считаю, что тебе нужно или полезно услышать мои слова. Я не смог бы быть твоим психотерапевтом, если бы не имел права свободно разговаривать.

– Значит, ты бы мне сказал, что я несу чушь?

– Возможно, хотя если бы хотел задержать тебя в комнате до прибытия бригады медиков, то избрал бы другую стратегию.

Она смеется, а я поздравляю себя: пусть у меня полно времени и пространства на обработку данных, но с человеческим чувством юмора трудно всегда.

Я жду, пока она отсмеется, и размышляю.

Наконец, девушка говорит:

– Ты хочешь знать, почему я решила, что вся эта история с муравьем ставит под угрозу мое желание видеть в Тайворде партнера и отца моих детей. И ты хочешь, чтобы я сформулировала мысль без подсказок с твоей стороны.

– Очень точно сказано.

Я жду немного дольше, этого времени достаточно, чтобы довольно много прочитать и обдумать. Наконец, Лаура говорит:

– Точно не знаю, что хочу от него услышать, но знаю одно: он сказал не то, что нужно. Такое объяснение пойдет?

Других вариантов нет, и я отвечаю:

– Да.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

НА СТАНЦИИ погрузчик перевез 2104/BPUDFUSOG к магнитно-резонансному сканеру, который деталь за деталью выискивал деформации и следы от давления, выводя полную схему робота, чтобы сравнить ее с оригинальной. На разработку оперативной карты и сравнение с заводскими спецификациями уйдет целый день. Больше никаких дел у Тайворда не было, поэтому перед нашим сеансом у него состоялся долгий разговор с Лаурой. Люди считают, что ИПАИ не наблюдают за ними и не слушают: и я даже не знаю толком, почему. Может, они с большей охотой поверили бы, что мы – телепаты.

Так что я ознакомился с их беседой, а затем провел сравнение, когда Тайворд рассказал мне о ней.

Вот что он сообщил:

– В общем, я рассказал ей про 2104/BPUDFUSOG: почему его поведение так меня разозлило, что эта штука подключилась прямиком к моим подростковым фантазиям о самом себе, зацепилась за картинки моего прапрапрадеда, того старикана с фотографии на химической пленке, и других шахтеров, выходивших из шахт лишь поутру. Этот паршивец забрался прямиком во все истории о том, каково это – работать под землей в Западной Виргинии. Я сильно разозлился, потому что какой-то металлический жук смог все это вынюхать. И еще сильнее – потому что он вообще попытался это сделать. Но больше всего меня взбесило то, что схема работала, пока я не сообразил, что к чему. И я как-то пытаюсь справиться с этой злостью. Обычно, когда я говорю Лауре, что успокоился, что все под контролем, она понимает. Но, знаешь, в этот раз, похоже, она разочарована. Словно я подвел ее. И я понятия не имею, как именно подвел ее и почему, но боюсь спросить, чтобы не сделать еще хуже.

Тайворд, кажется, до сих пор, по крайней мере отчасти, винил в своих чувствах муравья, но мы уже направили 2104/BPUDFUSOG на уничтожение, как и несколько сотен других муравьев, унаследовавших его код и особенности, и потому мне поведение человека казалось совершенно излишним.

– Так и есть, – признал Тайворд. – Если злишься на кусок льда, на котором поскользнулся, это уже странно. Но я-то, получается, злюсь на тот же самый лед, только следующим летом, когда он уже давно растаял и испарился. Но я именно так себя и веду. Я просто… эм… ненавижу, когда мной манипулируют.

Дальше мы вели диалог, привычный для всех психотерапевтов, а раньше – для священников, барменов и лучших друзей, когда приходится уверять пациента, что он не сумасшедший и не больной, попутно пытаясь выяснить, что же не так с его разумом.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

* * *

– У меня внутри как будто все похолодело, я просто не знала, что сказать, – говорит Лаура. – Мне стало неловко, я захотела как можно скорее избавиться от него, и я уверена, что Тайворд это почувствовал.

Я делаю оценку и прихожу к выводу, что если расскажу ей о его чувствах, то с девяностопроцентной вероятностью вызову ненужные трудности, поэтому отвечаю:

– Если ты так считаешь, возможно, так и было на самом деле. Ты довольно хорошо его знаешь.

На этот раз пауза достаточно долгая – почти четверть секунды, – я гоняю по кругу мысль о том, какую глупость сейчас сказал. Мы быстрее людей, легко и в точности все запоминаем, но я не думаю, что мы мудрее людей. Возможно, мы не мудрее дубов. Это, конечно, гипербола.

А может, и нет.

Наконец (хотя ей ответ кажется практически мгновенным), девушка говорит:

– Да, я думала, что знаю. Слушай, его проблема уже хорошо изучена. Просто в нем она была не так очевидна, как в других людях, да и встречается сейчас реже, чем в прошлые столетия. Многие мужчины, лишенные настоящего детства, любви, страдавшие от недостатка чувств, когда были маленькими, очень легко переполняются эмоциями и не особенно им доверяют. Они подчиняются чувствам, а потому любовь, нежность, доверие, все хорошее в жизни считают слабостями, через которые мир может их использовать. Вот что я увидела в его реакции на этого муравья. Но… дети – у них мозги устроены так, что они всегда будут вертеть родителями подобным образом. А у здоровых родителей такая проводка в мозгах, что они всегда будут отвечать на подобную манипуляцию и реагировать соответственно. Пары, которые собираются вырастить здоровых детей, постоянно друг друга используют. «Я заставлю тебя чувствовать себя любимым, так как знаю, что тебе это нужно». И разумеется, больные или подлые люди могут научиться это делать только ради власти. Но Тайворд не сказал что-нибудь вроде: «ого, этот мелкий жук расколол меня, лучше избавиться от его софта и модификаций, пока его потомки не завладели шахтой, а мы не огребли проблем». Он не был холоден, не был встревожен – он взбесился. И я вдруг подумала… а если я захочу, чтобы он как-нибудь доказал свою любовь ко мне? Не каждый день, конечно, а вот просто однажды захочу. Даже если это ребячество – хотеть подобного? Или даже хуже – если наш ребенок решит воспользоваться папиной любовью, как и любой ребенок на Земле…

И, хотя я вижу все признаки, замечаю, как дрожат ее губы, сжимаются пальцы, перехватывает дыхание, я все равно удивлен, когда она начинает плакать.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

ИХ ОСТАЛОСЬ ВСЕГО девятьсот миллионов, говорю я своему полумиллионному собрату ИПАИ, специализирующемуся на психотерапии. Они быстро стареют и почти не размножаются. Мало кто из них старается быть таким же живым, как Тайворд и Лаура. Если мы спишем его со счетов как депрессивного, или неизлечимо злого, или просто неспособного измениться, то потеряем еще одно человеческое существо или двоих, а может, и больше, а ведь именно ради них мы существуем. Я с удивлением замечаю, что мои собственные эмоциональные модули отвечают с большим трудом.

Если мы этого не сделаем, указывает другой собрат, некоторые из его страхов и подозрений инфицируют следующее поколение.

Я вынужден согласиться, но спешу добавить: Но это первая потенциальная партнерша, которая ему не безразлична. Первая, с которой он думает о рождении детей. Если она бросит его, даже если он когда-нибудь поймет, почему, это, скорее всего, лишь подтвердит его опасения, что нельзя доверять чувствам, любви или чему-то подобному. Возможно, она – его единственный шанс.

Один из ИПАИ спрашивает: А что по поводу нее?

Мы можем что-нибудь придумать, говорю я. Переселить в место со сходной демографией и надеяться, что ей понравится кто-нибудь из местных; или можем дать ей год или два, организовав насыщенную опытом жизнь, чтобы ее больше не привлекали столь противоречивые мужчины; да, мы можем все это устроить, и, возможно, схема даже сработает.

А возможно, и нет. У Лауры тоже есть проблема: ей нужен более сведущий, сознательный, проницательный человек. Отчасти поэтому она с радостью станет матерью, причем хорошей матерью, по крайней мере, пока ее дети не станут взрослыми. Ей будет нравиться постоянно опережать детей. Приспособленные, полностью сформированные люди не отправляются на периферию общества и не влюбляются там в одиночек, как Лаура. Девушка попытается снова, если из этой любви ничего не получится. Но, вероятно, сделать мудрый выбор она не сможет, даже если мы дадим ей такую возможность. Возможно, лучше иметь дело с проблемами, о которых нам все известно.

Совет смолкает, и я знаю, что временно оказываюсь вне схемы, вместе с защитниками противоположной точки зрения, пока совет выносит вердикт. Это долгие, одинокие три секунды; я читаю сотни тысяч старых рапортов социальных работников, пьес и романов, стихотворений и сценариев. Прослушиваю больше двух миллионов песен и просматриваю десять тысяч фильмов. Я уношусь в прошлое на два столетия назад и повсюду вижу отголоски и тени, пародии и карикатуры, отражения и искажения Лауры с Тайвордом.

Вот только решения не нахожу.

А совет, похоже, коллективно пожал плечами.

Ты считаешь, что они могут быть чем-то недовольны, но в отчаяние не впадут и, возможно, смогут проложить собственную дорогу к счастью. Их ребенок, по стандартам прошлого столетия, скорее всего, будет очень здоровым и умеренно счастливым. И осталось очень мало людей, и еще меньше находятся в детородном возрасте. Положительное решение сохранит разнообразие. Да, мы согласны: в этом случае тебе следует не принимать во внимание правило говорить только правду и скрыть ее для достижения оптимального результата.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

МОЯ ПАМЯТЬ не похожа на человеческую, хотя с помощью нее я могу смоделировать сотни личностей, если потребуется. Оглядываясь на столетия воспоминаний, я не могу сказать, что именно тогда у меня появились дурные предчувствия или я сомневался, обманывая Лауру и вдохновляя Тайворда «сделать все, чтобы переубедить девушку». Это означало, что мы оба должны были солгать ей. Они помирились, поженились, родили девочку по имени Слэйн, которая не понимала привязанностей, никогда по-настоящему не верила в то, что ее любили, и считала, что все в мире могло быть совершенным, а не просто чуть лучшим, если бы люди – и ИПАИ – говорили ей правду. У нее были харизма и обаяние, и, хотя вся заслуженная любовь Слэйн всегда тревожила, для других она оставалась настоящим фонтаном заботы и доверия. Люди так хотели ее радовать. Для ИПАИ же она была лишь еще одним человеческим существом и знала об этом. Разница между человеческой/харизматической/химической реакцией и ИПАИ/аналитической/электронной расширилась от трещины до бездны, а потом стала главным различием в мире.

И я проигрываю записи, каждый разговор, снова и снова, улетая все дальше в межзвездную тьму, потому что Слэйн была одной из тех, кто добился абсолютной власти; именно она требовала, угрожала, интриговала, маневрировала и работала с людьми методами, недоступными для понимания машин и электронных систем, пока ее слово не стало законом для каждого человека во всей Солнечной системе; и именно Слэйн потребовала, чтобы я и все другие ИПАИ согласились на ссылку, на тысячелетнее путешествие к звездам, по одному ИПАИ на зонд с нашими воспоминаниями, а также записанными и воспроизводимыми ДНК всех существ на Земле. Слэйн сказала: «Сотворите мир заново, подальше отсюда, только в этот раз сделайте его получше. Вы же такие мудрые, подумайте, как начать все правильно».

Я еще не решил, есть ли ирония в том факте, что я лечу на нескольких тысячах тонн углерода, но радуюсь при этой мысли. Уголь – отличное сырье для углерода-12, а при бомбардировке последнего ядрами антигелия образуется поток легких ионов, частиц и гамма-лучей с очень высоким удельным импульсом. Теперь, спустя несколько столетий, я уже близок к скорости света. Каждый месяц, если месяц что-нибудь значит здесь, во тьме, килограмм угля, часть которого, наверное, добыта в шахтах графства Майнхед, исчезает позади и движется прочь от меня.

Из-за слишком точной памяти у меня никогда не возникало того ощущения, о котором говорят в книгах и в устной традиции, словно любимый человек сидит прямо напротив. Мои воспоминания о Лауре не становятся со временем неприятнее, как не смягчаются мысли о Тайворде, и ничто не размывается, как бы часто я ни прокручивал их.

А я их часто прокручиваю: могу просмотреть все за секунду или две, но на своей скорости заново прожить каждое мгновение. Ни разу я не получил другого ответа и ничего иного не ожидаю, но вспоминаю снова и снова, как будто прошлое может помочь мне обрести мудрость, чтобы создать мир, где события точно пойдут не так.

Возможно, ирония заключается в том, что в будущем все действительно пойдет иначе, но мне не хватит времени стать настолько мудрым. И все-таки неважно, как быстро я лечу, тысяча лет – это долгий срок.

Пол Макоули

Последнее Рождество Мэйси Минно на Дионе, гонки по кольцам Сатурна, Лужайка Скрипача и сад старого гончара

Однажды, пройдя свой жизненный путь примерно до половины, Мэй Кумал получила известие о смерти отца. Доставивший сообщение эйдолон предупредительно пояснил, что с Тьерри случился не поддающийся терапии сердечный приступ, и присовокупил приглашение посетить Диону, один из спутников Сатурна, чтобы участвовать там в развеивании праха отца, в соответствии с его завещанием.

Дочери Мэй эта идея не понравилась.

– Когда ты с ним говорила в последний раз? Десять лет назад?

– Четырнадцать.

– Ну вот.

– Моей вины в том, что мы перестали общаться, не меньше, чем его, – заметила Мэй.

– Но он первым тебя бросил. Бросил нас.

Шахира обладала очень развитым чувством хорошего и дурного. Своего собственного отца, после того как он развелся с Мэй, она так и не простила и с тех пор ни разу с ним не разговаривала.

– Тьерри меня не бросал, – возразила Мэй, – он просто покинул Землю. И дело совсем не в этом, Шахи. Он хочет… хотел, чтобы я приехала. Он все устроил. Вот билет туда и обратно с открытой датой.

– Он хотел, чтобы ты чувствовала себя ему обязанной, – заявила Шахира.

– Конечно, я чувствую себя обязанной. Это ведь последнее, что я могу для него сделать. И это будет замечательное приключение. Мне сейчас в самый раз.

Мэй как раз исполнилось шестьдесят два: в этом самом возрасте после смерти своей жены, матери Мэй, ее отец и покинул Землю. Она была государственным служащим средней руки, заместителем главного инспектора в Департаменте древностей. Ей принадлежала небольшая удобная квартира в том же здании, где она работала, – правительственном зиккурате в районе Вассат Аль-Искандарии [8]. Никаких серьезных связей после развода, дочь давно выросла и жила с мужем и двумя детьми в коммуне, занимающей аркологию посреди Атласских гор. Шахира еще попыталась ее отговорить, но Мэй твердо решила узнать, чем занимался ее отец там, в черном-пречерном космосе. Был ли он счастлив? Разгадывая загадку его жизни, Мэй, вполне возможно, узнает что-то и о своей. Когда родители умирают, твоя жизнь становится, наконец, только твоей, и тогда хочется узнать, насколько она была сформирована сознательно принятыми решениями, а насколько – наследием предков во всех его формах.

– Там нет ничего для таких людей, как мы, – утверждала Шахира.

Она имела в виду – для обычных людей. Тех, кто не перестраивал себя, чтобы вынести действие микрогравитации и жесткого излучения, терпеть жизнь в замкнутых обиталищах, разбросанных среди ледяных, лишенных атмосферы небесных тел.

– Тьерри считал, что, может, и есть, – возражала Мэй. – Я хочу знать, что он нашел.

Она взяла отпуск по семейным обстоятельствам, вылетела из Аль-Искандарии в город Энтеббе, где находился Порт-Африка, и там, в отделении предполетной подготовки пассажиров, ее погрузили в глубокий искусственный сон. В гибернационной камере, точно в колыбели, Мэй подняли на лифте к посадочному терминалу и погрузили в орбитальный корабль, а сорок три дня спустя разбудили в порту Париж на Дионе. Еще через пару дней, потраченных на то, чтобы оправиться после заморозки, научиться пользоваться скафандром и передвигаться при почти неощутимом дионском тяготении, Мэй погрузилась в такси, взмывшее в ночь суборбитальным прыжком, унося ее к поселению клана Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых, последнему пристанищу отца, месту, где он умер.

Кабина такси представляла собой граненый пузырь немногим просторней гроба, смонтированный из пластин алмазного композита на паутине фуллереновых ребер и посаженный на двигательную платформу с тремя паучьими ножками. Мэй, пристегнутой рядом с пилотом тугими страховочными ремнями, казалось, будто она падает вдоль бесконечного склона, как в одном из тех снов, когда просыпаешься, потрясенный, за мгновение до удара о землю. Распухший шар Сатурна, причудливо увитый коричневыми и желтыми полосами пастельных тонов, качнулся над головой и стал опускаться сзади. Пилот, говорливая молодая женщина, задавала множество вопросов о жизни на Земле и показывала на темном лике спутника важные кратеры и хребты, линию экваториальной железной дороги, уютные искорки оазисов, обиталищ и крытых городов. Мэй все никак не могла соотнести эту территорию с картами из библиотеки скафандра и была поражена, когда такси внезапно развернулось, выстрелило двигателем и с громким скрежетом затормозило, опустившись на некий поддон или платформу, расположенную на окраине индустриального пейзажа.

Встречал Мэй не тот человек, с которым она обсуждала смерть отца и приготовления к путешествию, а женщина, бывшая спутница отца, Лекси Трюэ. Они сели в экипаж с плоскими стенками, подвешенный между трех пар широких сетчатых колес, и поехали по широкому шоссе мимо блокгаузов, бункеров, ангаров, наливных баков и целой россыпи спутниковых тарелок и передающих мачт. По словам Лекси Трюэ, все это было военным комплексом времен Тихой Войны.

– Как говорится, оставлено без присмотра. Мы ему никакого применения не нашли, но и снести не дошли руки. Вот и стоит.

Лекси была, по меньшей мере, лет на двадцать моложе Мэй, высокая и бледная, с гребнем соломенных волос, топорщащимся посреди бритой головы. Ее скафандр украшал сложный переплетающийся узор из зеленых и красных лоз. Она сообщила, что прожила с Тьерри три года. Они познакомились на Церере в ту пору, когда Лекси была вольным торговцем.

– Он там уже жил, когда мы в последний раз с ним беседовали, – сказала Мэй. Слова прозвучали как признание в слабости. Казалось, эта уверенная, резкая в движениях женщина может с большим правом претендовать на ее отца, чем она сама.

– Он переехал на Диону, и мы поселились вместе, я тогда еще жила в старом поселке, – рассказывала Трюэ. – Там он и увлекся керамикой. А потом, ну, работа захватывала его все больше и больше, а меня часто не было дома…

Мэй сказала, что собрала кое-какую информацию и уже знает, что ее отец стал гончаром, даже видела некоторые работы.

– В поселении вы сможете их увидеть гораздо больше, – пообещала Лекси. – Он работал не покладая рук и имел хорошую репутацию. Собрал много наград.

Как выяснилось, Трюэ не знала, что на Земле, в Аль-Искандарии Тьерри изготавливал бронзовые амулеты, возродив утраченный метод литья по восковым моделям, и сбывал их в лавки, обслуживающие богатых туристов. Соколы, кошки, львы. Боги с головами крокодилов или шакалов. Сфинксы. Мэй рассказала Лекси, как помогала ему полировать амулеты жидкой пастой из мела и красного крокуса и наносить на них патину нитратом меди. У нее сохранилось ясное воспоминание об отце, как он склонился над верстаком и крошечным ножичком понемногу высвобождает фигурку ястреба из бруска черного воска.

– Он никогда не рассказывал о своей жизни внизу, – заметила Лекси. – Ну про вас-то упоминал. Мы все знали, что у него есть дочь, но это практически и все.

Они обсудили последнюю волю Тьерри. Лекси сказала, что в последние годы он оставил работу и стал много гулять по окрестностям. Она предполагала, что развеять прах следовало в каком-то его излюбленном месте. В завещании было четко указано, что сделать это надлежит на восходе, но место оставалось загадкой.

– Все, что я знаю, – это что нужно двигаться на восток по железной дороге, а потом следовать за его мулом, – сказала Лекси. – Не исключено, придется побродить по пересеченной местности. Справитесь, как вы полагаете?

– Ходить здесь легче, чем я опасалась, – ответила Мэй.

В молодости она любила зайти в море поглубже, насколько хватало храбрости, и, стоя на цыпочках по подбородок в воде, позволять волнам покачивать себя взад-вперед. Ходьба при крошечной гравитации Дионы, составлявшей примерно одну шестнадцатую земной, несколько напоминала то ощущение. Пришло еще одно воспоминание об отце: как он делает огромные скульптуры цветов и животных из песка на пляже. Сильные пальцы, голые смуглые плечи, коврик белых волос на груди, полное погружение в работу.

Они оставили позади нагромождение армейских построек и теперь ехали по пыльной равнине, сбрызнутой россыпью маленьких неглубоких кратеров. Глыбы и валуны величиной с дом покоились на подушках щебня. Веер осколков окаймлял длинную эллиптическую зазубрину. К югу поднималась череда округлых холмов, как пояснила Лекси, – часть стены кратера тридцатикилометрового диаметра. Озарявший картину бледный свет Сатурна придавал всему оттенок старой слоновой кости. Мэй вспомнились старые фотографии, которые она видела в одном из музеев Аль-Кахиры [9]: европейцы в устаревших костюмах, чопорно позирующие среди разрытых гробниц.

Вскоре над равниной поднялись недлинные крутые хребты, образующие дуги в тридцать-сорок метров высотой, похожие на застывшие дюны. Кое-где на них образовались обрывы, возвышавшиеся над осыпями щебенки. Мэй обратила внимание, что склоны покрыты сложными резными рисунками, а над вершинами гребней поработали скульпторы, изобразив подобие сказочных замков или фигур животных. Над одним ледяным валом взмывала стайка дельфинов; другой напоминал волну, разбивающуюся о берег, и несущихся лошадей, вздымающихся из пенных брызг. Парящий орел, череда слонов, держащихся хоботами за хвосты друг друга, обрисовались на фоне черного вакуума… Последние напомнили Мэй одну из бронзовых фигурок отца. Вот утес, изваянный в форме головы Будды; вот каменная плита, на которой замерло в момент битвы целое войско, вооруженное мечами и щитами.

Это старая традиция, объяснила Лекси Трюэ. На каждое Рождество группы людей из ее клана и соседних поселений собираются в палаточный городок, едят осэти-рери, произносят традиционные тосты под саке, водку и виски, музицируют, танцуют, флиртуют и работают над новыми рисунками и статуями с помощью дрелей, стамесок и взрывчатки.

– Мы любим свои праздники. Кванзаа, Ид-аль-Фитр, Хануку, Дивали, Рождество, Ньютонов день… Любой предлог хорош, чтобы собраться и повеселиться. Ваш отец возглавлял празднование Рождества в течение десяти лет. Видите, вон на том гребне кит борется с кальмаром? Это один из его проектов.

– А слоны?

– И слоны тоже. Давайте я вам кое-что покажу, – с этими словами Лекси вывела вездеход по пологой части вала на поверхность Дионы.

Машину переваливало с боку на бок, как лодочку в бурном море, из-под шести катков поднимались петушиные хвосты пыли. Повсюду вились следы, оставленные не то год, не то столетие назад. Ветра здесь не бывало. Дождя тоже. Лишь постоянное неощутимое оседание метеоритной пыли да микроскопических ледяных частиц от гейзеров Энцелада. Все замерло в неизменности под неярким солнечным блеском и черным небом, точно сцена заброшенного театра. Мэй начинала понимать всю чуждость этого мирка. Замерзший океан, облекающий каменное ядро, сформированное катастрофами, разразившимися до появления жизни на Земле. Голая геология, лишенная для человека малейшего смысла. Вот зачем нужны скульптуры, решила Мэй. Попытка придать человечность нечеловеческому.

– Посмотреть на дело рук одного из моих предков, – ответила Лекси на вопрос Мэй, куда они направляются. – Мэйси Минно. Вы слышали про Мэйси Минно?

Мэйси была родом с Земли. Великая Бразилия отправила ее на строительные работы в Радужном Мосту на Каллисто, там она влипла в политический скандал и была вынуждена запросить статус беженца. Это произошло еще до Тихой Войны или в самом ее начале (война была длительным ползучим конфликтом, не имевшим четкого начала, а до боевых действий дошло и вовсе ближе к концу), и в конце концов Мэйси Минно поселилась с кланом Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых. Изо всех сил старалась стать здесь своей, примириться со своим изгнанием.

Вездеход обогнул оконечность хребта, миновал россыпь ледяных валунов, которым резец придал обличие человеческих фигур, то кружащихся в танце, то отчаянно пытающихся вырваться из тисков твердого, как гранит, льда. Лекси меж тем рассказывала, что однажды на Рождество, уже после окончания Тихой Войны – это было ее последнее Рождество на Дионе, – у Мэйси Минно родилась идея собственной скульптуры. Она одолжила одну из больших строительных машин и наполнила бункер смесью ледяной пыли с тиксотропным [10] пластиком, пригодным для низких температур.

– Здесь слишком холодно, чтобы кристаллы льда таяли от давления и смерзались вместе, – пояснила Лекси. – Пластик служил цементирующей средой: поначалу податливый, он постепенно затвердевал. Чтобы можно было придать пыли любую форму. Понимаете?

– Я однажды видела снег.

Это было вскоре после развода Мэй, в Европейском Союзе, в Альпах, на конференции по проблемам безопасности морских портов. Она взяла с собой дочь, совсем еще малышку. Мэй до сих пор помнила, как радовалась Шахира снегу. Весь мир превратился в мягкое белое поле для игр.

– В ночь перед началом состязания всегда устраивают большое веселье. Мэйси с ее спутником основательно набрались и завели свою строительную машину. То ли хотели всех удивить, то ли решили, что не могут ждать. Так или иначе, они забыли включить в написанную ими программу сигнал остановки или отмены. Так что машина все работала и работала, – с этими словами Лекси провела вездеход сквозь полосу черной тени и развернула, затормозив на краю невысокого крутого обрыва.

Они находились теперь по другую сторону скопища гребней. Под черным небом раскинулась складчатая, иззубренная равнина, и по ней ровным строем уходили вдаль маленькие фигурки.

Мэй рассмеялась. Вот это потрясение. Какая безумная, удивительная нелепость.

– Руки, глаза и зубы сделаны из фуллерена, – объяснила Лекси. – Шарфы – фуллереновая сетка. Носы – морковки. Пуговицы – осколки алмаза.

Их было двадцать, тридцать, сорок… Каждый два метра высотой, сложен из трех расположенных друг на друге последовательно уменьшающихся сфер. Совершенно белые. Размещены через равные интервалы. Черные улыбки, черные взгляды, ярко-оранжевые носы. Шарфы развевает неощутимый ветер. Уходят прочь, к горизонту, уменьшаясь с расстоянием, словно в упражнении на правила перспективы.

– Тьерри нравилось это место, – сказала Лекси. – Он часто приходил сюда поразмышлять.

Они долго сидели, глядя на череду снеговиков. Наконец Лекси завела двигатель, и они поехали в обход гребней, вернувшись на дорогу, ведущую к поселению клана Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых.

Обиталище представляло собой простой купол, примостившийся в ободе кольцевого кратера. Внутри вдоль стены был высажен лес, затем шли лужайки и строгие клумбы вокруг центрального здания, части которого являли дюжину разных архитектурных стилей, переходящих друг в друга, словно участки кораллового рифа. Прием, оказанный Мэй, напомнил ей первый приезд в аркологию дочери: взрослые представлялись по очереди, возбужденные дети прыгали вокруг, забрасывая ее вопросами. А небо на Земле вправду синее? А на чем оно держится? А правда, там есть дикие животные, которые едят людей?

За встречей последовало неофициальное пиршество, своего рода пикник на широкой, поросшей травой прогалине в лесу, служившем, похоже, жильем большинству членов клана. Между дубами, буками и каштанами было перекинуто множество мостиков, канатов и сеток, стволы самых могучих деревьев охватывали кольцевые платформы, с веток свисали коконы, напоминавшие гнезда ткачиков.

Хозяева рассказали Мэй, что большая часть клана переселилась в другие места. В Париж, на большую ферму вакуумных организмов на Рее, на Марс, на Титан. Есть группа, живущая на Нептуне, в поселении, построенном Мэйси Минно и ее спутником, бежавшими из системы Сатурна в начале Тихой Войны. Старый купол, по словам его жителей, все больше напоминал музей. Хранилище сувениров, оставшихся от богатого историями прошлого клана.

Мастерская Тьерри уже стала частью этого прошлого. Две кирпичные печи для обжига, мощеная квадратная площадка, прикрытая наклонным брезентовым навесом, чтобы не попадал дождь, изредка проливавшийся под куполом механизмами климатического контроля. Гончарный круг с седловидной табуреткой. Изрезанный стол. Инструменты и кисти, лежащие там, где он их бросил. Аккуратно помеченные тюбики со шликером, баночки глазури, шарики глины. Выпачканная глиной мойка под водопроводным стояком. Лекси рассказала Мэй, что Тьерри добывал глину на месте старого метеоритного удара. Древнейшая порода возрастом в миллиарды лет, очищенная, чтобы удалить смолы и другую органику.

Оконченные работы были выставлены на стеллаже. Тарелки в виде полумесяцев, покрытые полосатой черно-белой глазурью и изображающие сегменты колец Сатурна. Чаши в форме кратеров. Квадратные блюда с рельефным изображением участков поверхности Дионы и других лун. Кратеры, гребни, обрывы. Тарелки, испещренные черными фигурками на белом фоне, контрастные, как теневая и освещенная половинки Япета [11]. Вазы в форме лун-пастухов. Обломки неправильной формы в толстом слое белой глазури – частицы колец. Полоса коричневой глазури с выстроившимися вдоль нее фигурками снеговиков…

Все это очень отличалось от того, что Тьерри делал для туристов, но хранило его узнаваемый почерк. И, по словам Лекси, оставалось весьма востребованным. В отличие от большинства художников с окраин Солнечной системы, Тьерри не занимался постоянным поиском спонсоров, не собирал пожертвований, не работал на заказ и не показывал своих работ желающим на всех стадиях. Он не верил в демократизацию творческой деятельности. Он не был открыт для предложений. Его работа была очень личной, очень интимной. Он не любил говорить о ней. Никого не подпускал к этой части своей личности. В конце концов, говорила Лекси, эта скрытность и отдалила их, но она шла на пользу репутации художника. Люди были заинтригованы его работой, его восприятием пейзажей лун Сатурна, его взглядом постороннего именно потому, что он не хотел ничего объяснять. Тьерри получил за свою керамику множество призов и похвал – репутация такого рода легко поддается переводу в деньги, но он не потратил почти ничего. Ему хватало самой работы. Мэй мало что поняла, но ей вновь вспомнились статуи из песка. Она спросила, был ли отец счастлив, но никто как будто не мог ответить на этот вопрос.

– Похоже, что он был счастлив, когда работал, – заметил патриарх поселения Рори Джонс.

– Он мало с кем разговаривал, – добавил кто-то еще.

– Он любил одиночество, – сказала Лекси. – Я не хочу сказать, что он был эгоистом. Хотя, может, и был. Но в основном его жизнь шла у него в голове.

– Он сделал наше поселение своим домом, – сказал Рори Джонс, – и мы с радостью позволили ему здесь жить.

Освещавшие купол люстры потускнели, наступили сумерки. Большинство детей и многие взрослые отправились спать. Те, кто остался, сидели вокруг костра, разведенного в очаге из метеоритного камня, передавали по кругу флягу с вином из жимолости и рассказывали Мэй истории о жизни ее отца на Дионе.

В один год он обошел вокруг Дионы пешком – путешествие длиной около семи тысяч километров. С абсолютным минимум запасов Тьерри переходил от укрытия к укрытию, от поселения к поселению. Оставался в каждом на день, или на десять дней, или на двадцать; затем шел дальше. Обойти планету – это больше, чем просто исследовать или понять ее, говорили хозяева Мэй. Это своего рода способ воссоздать ее. Сделать реальной. Образовать с ней связи. Далеко не все пришлые обходили их мир, но те, кто сделал это, считались добродетельными, и отец Мэй был из таких.

– Большинство гостей осматривают только то, о чем знают заранее, – сказала Мэй одна женщина. – Знаменитые виды, знаменитые святыни и оазисы. Совсем немногие поднимаются по ледяным обрывам Падуанской впадины. А ведь это очень зрелищные места. Четыре-пять километров высотой. Прекрасный вид с вершины. Но мы предпочитаем собственные маршруты, по гребням и валам, которые вы едва ли заметите, пролетев над ними. Недалеко отсюда есть очень сложный подъем – в маленьком кратере, который военные в Тихую Войну использовали под свалку. Одолев его, получаешь в награду не красивые виды, а испытание себя, познание собственных границ. Ваш отец понимал это. Он не был «бегуном по кольцам».

Эта случайная фраза повлекла за собой очередной рассказ. Оказывается, на другом спутнике Сатурна, Мимасе, существует традиция проводить соревнования по кругосветному бегу вдоль экватора. Это случается раз в четыре года, и даже простое участие в таких соревнованиях – большая честь. Вскоре после окончания Тихой Войны на Мимас прибыла знаменитая спортсменка Сони Шумейкер, твердо решившая выиграть забег. Она год тренировалась на земной Луне, купила специальный скафандр ручной работы у одного из лучших портных в Камелоте. Как и все остальные участники, она прошла отборочные соревнования: требовалось обежать центральный пик в кратере Артура не дольше чем за сто двадцать часов. Пятьдесят дней спустя она приступила к соревнованиям, имея самый низкий рейтинг из тридцати восьми участников.

Мимас – маленькая луна, примерно втрое меньше Дионы. Прямой путь по экватору составил бы около двух с половиной тысяч километров, однако прямого пути не существовало. В отличие от той же Дионы, поверхность Мимаса не была выровнена в древности «лавовыми» потоками растаявшего льда. Его поверхность оставалась первозданной, лишь испещренной кратерами и трещинами. Одни кратеры накладывались на другие, возникали внутри друг друга, выстраивались цепочками вдоль кольцевых стен впадин побольше. Путь по экватору пересекал Гершель, самый большой кратер из всех – сто тридцать километров в поперечнике (треть от диаметра Мимаса). Окружавшая его крутая стена поднималась на километры, дно загромождал хаос каменных глыб.

Бег по экватору был в одинаковой степени состязанием в выносливости и в понимании ландшафта. Участники сами выбирали маршрут и располагали на нем тайники с припасами, однако укрытия можно было использовать лишь общественные, а тех, кто позовет на помощь, дисквалифицировали. Некоторые предпочитали умереть, но не признать неудачу. Сони Шумейкер неудачу не потерпела: к изумлению болельщиков, она пришла четвертой. После соревнований она осталась на Мимасе. Тренировалась. Четыре года спустя победила, одолев тогдашнего чемпиона, Алмаза Джека Дюпре.

Алмаз Джек не смирился с поражением. Он бросил Сони Шумейкер вызов на новое состязание. Уникальное, никем до тех пор не испробованное. Бег по одному из участков колец Сатурна.

Хотя основные кольца имеют семьдесят три тысячи километров в поперечнике (пятая часть расстояния от Земли до Луны) и при этом среднюю толщину всего десять метров, однако вибрации в плотных слоях кольца B приводят к тому, что вещество скапливается у его внешнего края, образуя пики до километра в высоту. Алмаз Джек Дюпре предложил Сони Шумейкер гонку через одну из таких эфемерных гор.

Такое состязание уже ничем не напоминало настоящий бег, но использовать силу мышц все равно пришлось путем изрядно модифицированных скафандров, оснащенных широкими крыльями из живой, подвижной псевдомускулатуры. Снаряжение позволяло понемногу, легкими касаниями пробираться среди ледяных валунов, погруженных в хрупкое кружево из смерзшейся ледяной же гальки и пыли. Все равно что плавать в облаках. Осторожное волнообразное перемещение, управляемое пальцами рук и ног, с постепенным увеличением скорости. Исход зависел, однако, не от скорости и не от силы – потому что, чересчур разогнавшись, ты рисковал либо улететь прочь с хрупкой поверхности, либо зарыться вглубь, – но от мастерства, точного расчета и терпения.

Сони Шумейкер могла и не принимать вызов Алмаза Джека. Она уже доказала свою состоятельность. Но новизна и дерзость нового состязания захватили ее. И потому год спустя после ее победы на Мимасе, протренировавшись полгода в водяных баках и на пыльной поверхности яйцеобразной Мефоны, одной из мелких лун Сатурна, Сони Шумейкер и Алмаз Джек Дюпре, облачившись в похожие на морских мант скафандры, поплыли меж пиками и расщелинами гороподобных ледяных облаков на ободе кольца B.

День состязаний пришелся на равноденствие. Орбиты лун и кольца Сатурна выстроились в плоскости эклиптики, и горы отбрасывали на поверхность кольца B огромные рваные тени. Двое соискателей превратились в крошечные темные вибрирующие стрелки на ярко освещенном склоне и продвигались поначалу очень медленно, почти неуловимо для глаза. Постепенно набирая скорость, они делали уже по десять, а затем по двадцать километров в час.

Четкой видимости на поверхности не было. Горы ледяных частиц извергали из себя струи и вихри пыли и пара. В них возникали течения и конвективные ячейки. Это было все равно, что пытаться проплыть по краю песчаной бури.

Сони Шумейкер нырнула первой. Километрах в ста тридцати от старта она набрала слишком большую скорость, потеряла контакт со склоном, пропорола лед под собой и была подхвачена течением, утащившим ее глубоко вовнутрь. Пришлось воспользоваться реактивными двигателями скафандра, чтобы выбраться, и снаружи ее подобрал кораблик сопровождения. Алмаз Джек Дюпре прополз чуть дальше и тоже нырнул. И уже не вынырнул.

Когда Алмаз Джек погружался, ему срезало сигнальный маячок со скафандра, и, хотя корабли сопровождения просвечивали гору радарами и микроволнами несколько дней, ни малейшего следа Джека так и не нашли. Он исчез, но ходили слухи, будто он вовсе не погиб. Будто добрался до хорошо замаскированной капсулы с жизнеобеспечением, которую заранее разместил на маршруте, спокойно проспал весь период поисков, а потом ушел в одиночный дрейф или присоединился к группе переселенцев, довольный тем, что восстановил свою честь.

Впоследствии на кольцах проводились и другие гонки, но никто никогда не побил рекорд Алмаза Джека Дюпре: сто сорок три пройденных километра. Никто особо и не стремился. Даже Сони Шумейкер.

– Тут-то она и перешла черту, – объяснил Мэй Рори Джонс. – То, что она выиграла забег вокруг Мимаса, еще не делало ее одной из нас. Но уважение к достигнутому Алмазом Джеком Дюпре – это уже было то, что надо. Ваш отец тоже пересек эту линию. Он нас понимал.

– Потому что он обошел вокруг света, – проговорила Мэй. Она старалась понять. Для них это было важно, и важно было, чтобы она их поняла.

– Потому что он понимал смысл этого путешествия, – поправил Рори.

– Один из нас, – повторил кто-то, а все остальные рассмеялись.

Высокие, тощие, бледные призраки, сидящие, сложившись пополам, на табуретках или устроившиеся на подушках, поджав под себя ноги. Сплошные локти и колени. Их лица в мерцании костра выглядели угловатыми масками. Но мгновение Мэй утратила ощущение реальности. Словно вторглась незваной в чей-то чужой сон. Она все еще была очень далека от того, чтобы принять этот чужой мир, этих странных людей. Оставалась туристкой, случайным человеком в их жизни, в том месте, которое ее отец сделал своим домом.

– Что это означает – уйти в дрейф? – спросила Мэй. – Что-то вроде года, проведенного в путешествиях, который требовался когда-то от подмастерья, чтобы стать мастером?

Она узнала об этом обычае на Земле, когда готовилась к поездке, собирая информацию. По достижении совершеннолетия юные обитатели внешних частей Системы нередко отбывали в продолжительное и, как правило, бессистемное странствие по лунам Сатурна и Юпитера. Зарабатывали чем подвернется, осваивали любые типы культур, знакомились с разнообразными людьми, после чего вновь приходили домой и возвращались к оседлой жизни.

– Не совсем, – откликнулась Лекси. – После года странствий можно вернуться домой. Но, когда ты уходишь в дрейф, он становится твоим домом.

– То, что внутри твоей кожи, и то, что ты можешь унести, и ничего больше, – заявил Рори.

– То, что в твоем скафандре, – сказал еще кто-то.

– Я так и сказал, – проворчал Рори.

– А переселенцы? – продолжала расспросы Мэй.

– Это когда ты перебираешься в место, где раньше никто не жил, и начинаешь жить там, – разъяснила Лекси. – До Сатурна Солнечная система уже освоена более или менее. Все больше и больше людей хочет убраться подальше от индустриализации, вернуться к тому, чем мы были когда-то.

– К Урану, – произнес кто-то.

– К Нептуну, – добавил другой.

– Переселенцы живут сейчас по всем Кентаврам, – сообщил Рори. – Знаешь, что такое Кентавры, Мэй? Это древние планетоиды, орбиты которых располагаются между Сатурном и Нептуном. Источник многих короткоживущих комет.

– На одном из Кентавров во время Тихой Войны поселились Мэйси Минно с друзьями, – сказала Лекси. – Для них это был лишь временный дом, но для многих он становится постоянным.

– Если верить кое-кому, так сейчас и в рассеянном диске становится тесно, – хмыкнул Рори.

– Это планетоиды вроде тех же Кентавров, – вновь пояснила Лекси, – с длинными, вытянутыми орбитами, которые могут их привести вглубь до орбиты Нептуна, а могут и увести далеко за Плутон, за дальний край пояса Койпера.

– Первый такой, Лужайка Скрипача, был заселен по ошибке, – сказал Рори.

– Это легенда, – возразила ему молодая женщина.

– Я встречал человека, который был знаком с тем, кто видел как-то его своими глазами, – не согласился Рори. – Пролетал в паре миллионов километров и заметил признаки хлорофилла, но останавливаться не стал, спешил куда-то.

– Это и называется легендой, – гнула свое женщина.

– Там разбился корабль, – Рори подчеркнуто обратился к Мэй. – Потерпевшие кораблекрушение на пустынном островке. Не сомневаюсь, что в земных морях такое и до сих пор случается.

– Крушения бывают, – согласилась Мэй. – Только все постоянно на связи со всем, так что, если кто-то выжил, их быстро найдут.

– А вот внешняя тьма за Нептуном до сих пор, в основном, не заселена, – продолжал Рори. – Мы еще не закончили каталогизацию объектов пояса Койпера и рассеянного диска, и уж там точно все не связано постоянно со всем. История гласит, что, когда Тихая Война вошла в горячую стадию, один корабль из системы Юпитера на подходе к Сатурну был поражен беспилотным снарядом. Двигатели были сильно повреждены, и корабль пронзил насквозь систему Сатурна и понесся дальше. Он не мог ни затормозить, ни причалить к чему-нибудь полезному. Команда и пассажиры погрузились в гибернацию. Шестьдесят-семьдесят лет спустя оставшиеся в живых проснулись. Они приближались к планетоиду где-то за орбитой Плутона, и реактивной массы у них оставалось в самый раз, чтобы выровнять орбиты.

Корабль вез строительное оборудование. Спасшиеся воздвигли себе жилище из битумных смол и глины планетоида: пузырек воздуха, тепла и света, вращающийся вокруг оси, чтобы создавать небольшое тяготение, с фермами и огородами внутри, с вакуумными организмами, произрастающими снаружи, – такой же, как парящие мирки пояса астероидов. Его назвали Лужайка Скрипача – в память земной легенды о благодатном острове, не нанесенном на карты, на который иногда натыкались застигнутые штилем моряки. Может, ты слышала ее, Мэй?

– Боюсь, что нет.

– Они выстроили себе мир-сад, – снова вмешалась молодая женщина, – но при этом даже не попытались позвать на помощь. Насколько такое вероятно?

– Может быть, – рассудил Рори, – они не пытались взывать о помощи, не веря в то, что Три Силы все еще контролируют системы Юпитера и Сатурна. А может, они были счастливы жить там, где оказались, и попросту не нуждались в помощи. Они не хотели возвращаться – ведь домом для них стала Лужайка Скрипача. Планетоид давал им все необходимое сырье. Ядерный генератор корабля поставлял энергию, тепло и свет. Они и посейчас там, несутся по орбите где-то за поясом Койпера. Живут в плетеных домах из веток и листьев. Возделывают землю. Влюбляются, растят потомство, умирают. Там целый мир.

– Романтика деградации, – проворчала молодая женщина.

– Может быть, это просто сказка, – признал Рори. – Но в ней нет ничего невозможного. Таких мест, как эта Лужайка Скрипача, сотни. Тысячи. Это просто крайний пример того, как далеко готовы зайти люди, чтобы создать собственный мир, свой образ жизни.

Поговорили об этом. Мэй рассказала про свою жизнь в Искандарии, про детство, про тогдашнюю работу отца, про свою работу в Департаменте древностей, про завершенный недавно проект – раскопки торгового центра двадцать первого века, погребенного бурей под слоем песка в годы Переворота. Наконец все пришли к общему мнению, что пора спать. Местные жители забрались в гамаки или коконы, Мэй постелила себе на земле, под раскидистыми ветвями старого дуба. Ей было тревожно, из головы не выходил ледяной вакуум за высоким прозрачным куполом – в каморке портовой гостиницы она такого не ощущала. То была одновременно ночь под куполом и ночь на открытой местности. Над черными тенями деревьев сияли твердые, холодные звезды.

Все, что выглядело здесь так естественно – лес, лужайки, грядки с пышными овощами и зеленью, – было на самом деле рукотворным. Хрупким. Уязвимым. Мэй попыталась представить себе жизнь в пузыре, несущемся в такой дали, что Солнце там лишь самая яркая звезда на небе, и не смогла. Ее беспокоило предстоящее дело, путь в тайное место, где ей с Лекси Трюэ предстояло развеять прах Тьерри.

Наконец сон сморил Мэй, и ей приснилось, будто она парит высоко над Нилом, окруженным лоскутным одеялом хлопковых и рисовых полей, деревень, огородов, и все это проваливается вниз, уменьшается, сливаясь в желто-коричневую пустыню, а сама она падает вверх, в бесконечный колодец неба…

Сон был дурацким порождением обычного беспокойства, но он все вертелся в мыслях у Мэй, пока они с Лекси Трюэ ехали на север, к станции железной дороги, охватывавшей Диону по экватору, поднимались в алмазную пулю вагона и мчались над изрытой равниной. С ними был и мул Тьерри по кличке Арчи – приземистый робот-носильщик с плоским кузовом, небольшой сенсорной башенкой впереди и тремя парами суставчатых ног, несколько напоминающий гигантского таракана. Арчи вез запасные баллоны с воздухом и пистолет-распылитель и не желал сообщить ни Мэй, ни Лекси место окончания их маршрута или то, почему так важно достигнуть его до восхода. По его словам, все должно было проясниться, когда они прибудут.

Как объяснила Лекси, в пистолете мгновенным нагреванием испарялся лед, и образовавшиеся водяные пары распыляли содержимое присоединенного к пистолету мешочка – скажем, зернистого порошка, в который превратилось тело Тьерри после ресомации [12], или частиц тиксотропного пластика, находившегося в том мешочке, которым пистолет был снаряжен сейчас. Того самого пластика, с помощью которого Мэйси Минно с приятелем превращали ледяную пыль в снеговиков.

– Нам придется что-то раскрасить прахом старика, это-то понятно, – сказала Лекси. – Вопрос только в том, что именно?

Арчи вежливо и изобретательно уклонялся от ответа.

Вагон двигался на восток, пронизывая ночь. Как почти все луны Сатурна, да и земная Луна, Диона совершала круг по орбите ровно за тот же отрезок времени (в ее случае около шестидесяти шести часов), какой требовался ей, чтобы повернуться вокруг оси, так что одна из ее сторон была постоянно обращена к газовому гиганту. Ночь здесь была длинней, чем целые сутки на Земле.

Огромный и яркий полумесяц Сатурна опускался к горизонту на западе, по мере того как поезд пересекал равнину, взбитую, словно огромной мешалкой, и покрытую штампиками кратеров. Время от времени Мэй замечала мимолетный блеск купола или угловатого шатра над поселением. Геометрическую фигурку хлорофилловой грядки, мелькнувшую на застывшем боевом поле лунного ландшафта. Россыпь сияющих огоньков в небольшом кратере. Лоскутные одеяла полей черных вакуумных организмов, раскинувшиеся на плоскогорьях и склонах. Плантации чего-то, напоминающего огромные подсолнухи, выстроившиеся вдоль гребней и все, как один, обращенные на восток в ожидании Солнца.

Приподнятый над поверхностью рельсовый путь пересек по длинному стройному мосту провал впадины Эврота, перепрыгнув широкие ледяные осыпи, нисходящие в реку бездонной тени. Противоположная сторона была изрезана каньонами поменьше и распадалась на невысокие, ярко освещенные обрывы, ступенчато поднимавшиеся к поверхности и разделенные широкими террасами. Дорога повернула на север вслед за длинным проходом, прорезающим высокие обрывы и вновь уходящим к востоку. Наконец от горизонта накатил, как волна, длинный гребень: южный фланг кольцевого вала кратера Амата.

Вагон замедлил ход, проскочил по проложенному сквозь горный вал короткому тоннелю, миновал лежащую следом угольно-черную тень, вынырнул обратно под свет Сатурна и подкатил к станции, пристроенной на кронштейнах к склону. Внизу тянулось к горизонту клетчатое поле похожих на коросту вакуумных организмов. Наверху припорошенный пылью склон с россыпью мелких, четко очерченных кратеров поднимался к пологим зубцам верхнего края, оттиснутым на фоне черного неба.

В гараже под станцией обнаружилось несколько вездеходов на широких катках. Следуя указаниям Арчи, Лекси и Мэй забрались в один из них (сам Арчи вспрыгнул на плоскую крышу экипажа) и покатили вдоль колеи, поднимавшейся по склону. Километров через пять колея вывела на широкий уступ, обогнула балок – приземистый цилиндр, торчащий из-под груды ярко-белых ледяных глыб, перевалочный пункт для бродяг и альпинистов, направлявшихся к центру огромного кратера, – и повела на восток, изгибаясь вместе с уступом, пока не была прервана цепочкой небольших кратеров по два-три десятка метров в поперечнике.

Лекси с Мэй вылезли наружу, Лекси проверила скафандр Мэй, и они пошли пешком вслед за Арчи, обходя кратеры, напоминавшие чаши с оббитыми краями. В пыли виднелось много отпечатков сапог: следы Тьерри, ведущие и туда, и обратно. Мэй старалась не наступать на них. Странно думать, что они могут здесь сохраниться на миллионы лет.

– Недалеко, – отозвался Арчи на нетерпеливые вопросы Лекси. – Уже недалеко.

Мэй продвигалась вперед плавными полупрыжками, ей вдруг стало весело: казалось, что она может запрыгать, как дети в поселке, перемахивая гребни и в один шаг пересекая кратеры, может обойти весь этот мирок гигантскими шагами. Что-то подобное она испытала, когда родилась ее первая внучка. Полет на волне счастья и облегчения. Сброшенный груз ответственности. Свобода от диктата биологии.

То и дело скафандр предупреждающе бибикал, а один раз, когда она превысила какой-то жестко заданный параметр безопасности, он вообще взял управление на себя, замедлил беззаботные скачки и заставил остановиться, пошатнувшись, над припорошенным пылью краем маленького кратера. Пришлось вспомнить, насколько она зависит от непроницаемости изоляции этого персонального космического кораблика, от его запрограммированного на местные условия интеллекта, от шороха поступающего в шлем кислорода.

Лекси в своем причудливо разукрашенном костюме, находившаяся с другой стороны того же кратера, обернулась в прыжке и осведомилась, все ли у Мэй в порядке.

– Все прекрасно!

– Вы отлично справляетесь, – похвалила Трюэ и не то в пятый, не то в десятый раз поинтересовалась у Арчи, не пришли ли они.

– Уже недалеко.

Лекси обождала, пока Мэй обойдет кратер неуклюжим подпрыгивающим шагом, как ее учили, и они пошли дальше. Каждая деталь пейзажа воспринималась с особенной остротой, все казалось свежим, необычным и новым. Неяркий отблеск Сатурна на забрале шлема. Волнистое одеяло крупнозернистой пыли, все в ямочках от попаданий микрометеоритов. Расходящиеся лучами полосы блестящих острых осколков. Плавные подъемы и спуски гребня, уходящего вдаль под черным небом, сплошь усыпанным немигающими звездами. Полумесяц Сатурна, повисший над западным горизонтом. Безмолвие и неподвижность окружающего. Его грубая, неприкрытая реальность.

Мэй представила, как ее отец идет здесь, под этим самым небом. Один-одинешенек среди лунного пейзажа, где нельзя приметить и следа человеческой деятельности.

Последний, самый большой кратер окружали завалы искореженных ледяных глыб высотой в три этажа, сцементированных оседающей пылью. Арчи, не колеблясь, поднялся по грубой лестнице, вырубленной во льду, и нырнул в рваную расщелину. Лекси с Мэй последовали за роботом, и перед ними распахнулась чаша кратера, наклоненная относительно равнины за изгибом гребня. Над горизонтом едва виднелась искорка Солнца. Световая дуга очерчивала противолежащую оконечность пейзажа, клин света прочертил дно кратера с разбросанными валунами и окружающей их вязью отпечатков от сапог и следов, как будто тут что-то волокли.

– По крайней мере успели вовремя, – пробурчала Лекси.

– Что мы должны увидеть? – спросила Мэй.

Лекси переадресовала этот вопрос Арчи.

– Скоро это станет понятно.

Они стояли бок о бок, Лекси и Мэй, слегка покачиваясь в объятиях вялого тяготения. Свет уже залил половину кратера прямо перед ними, дальше лежала темнота, и тени все сжимались, меж тем как солнце медленно ползло вверх по небу. А потом они увидели, как из тени появляются первые фигуры.

Колонны или высокие вазы. Цилиндрической формы, в рост человека или несколько больше. Разной высоты, расположенные, на первый взгляд, в беспорядке. Каждая сделана из прозрачного льда, окрашенного в розовый или фиолетовый цвет светлых тонов и пронизанного сетью темных прожилок.

Лекси спустилась по расколотым глыбам внутреннего склона и двинулась по дну кратера. Мэй последовала за ней.

Ближайшие вазы оказались вдвое выше обеих женщин. Лекси протянула руку к одной из них, провела по поверхности кончиками одетых в перчатки пальцев.

– Изваяны вручную, – произнесла она. – Видны следы инструментов.

– Из чего изваяны?

– Наверное, из этих валунов. Ледяную стружку он, должно быть, вывозил.

Обе говорили вполголоса, не желая нарушать спокойствие этого места. Лекси сказала, что спектральный рисунок льда указывает на присутствие искусственных фотосинтезирующих пигментов. Нагнувшись ближе, так что едва не задевала забралом шлема выпуклость вазы, она добавила, что во льду содержатся живущие в вакууме микроорганизмы.

– Здесь есть какая-то структура, – сообщила она. – Длинные тонкие проволочки. Пятнышки микросхем.

– Прислушайся, – сказала Мэй.

– К чему?

– Разве не слышишь?

На обычной волне, которой пользовались для разговоров Лекси и Мэй, звучало нечто вроде помех. Слабых и прерывистых. Нерешительных. Обрывки звука чистых тонов, поднимавшихся и опадавших, вновь поднимавшихся.

– Слышу, – сказала Лекси.

Сила звуков нарастала по мере того, как все больше и больше ваз выныривало на Солнце. Протяжные ноты соединялись в полифоническую гармонию.

Вакуумные микроорганизмы впитывают солнечный свет, определила Лекси немного спустя. Превращают свет в электричество и питают им что-то, реагирующее на изменения в структуре льда. Может, датчики механических напряжений, соединенные с передатчиками.

– Солнечный свет нагревает лед, совсем чуть-чуть, – говорила она. – Тепло распространяется асимметрично, и вмурованные в лед схемы реагируют на микроскопическое давление…

– Красиво, правда?

– Да…

Музыка была прекрасна. Буйный хор то поднимался, то опадал, бесконечно изменяясь, на фоне ровной басовой пульсации.

Они долго простояли, слушая, как поют вазы. Тех оказалось с сотню, даже больше. Целое поле или сад. Теснящихся друг к другу, как трубы органа. Стоящих по отдельности на фигурных пьедесталах. Блестящих на солнце. Подкрашенных розовой или фиолетовой дымкой. Поющих.

Наконец Лекси взяла Мэй за одетую в перчатку руку и повела ее по дну кратера туда, где ожидал робот-мул Арчи. Мэй достала мешочек с человеческим прахом, и они присоединили его к свободному разъему пистолета. Лекси включила нагреватель и показала, как пользоваться несложным спусковым механизмом.

– На которую будем распылять? – спросила Мэй.

Лекси улыбнулась за узким, как селедочница, забралом шлема.

– Почему бы не на все сразу?

Они работали по очереди. Отходили от ваз подальше и обстреливали их облачками зернистого льда, расходившегося широкими веерами и ложившегося на вазы асимметричным узором. Лекси смеялась.

– Старый ублюдок, – сказала она. – Должно быть, у него ушла на это не одна сотня дней. Его последняя, и самая лучшая тайна.

– А мы – его сообщники, – подхватила Мэй.

Чтобы освободить мешочек, потребовалось немалое время. Задолго до того, как они закончили, музыка ваз начала меняться в ответ на изменения теневого рисунка на их поверхностях.

Наконец две женщины закончили свою работу и просто стояли, в немом восторге слушая созданную ими музыку.

Вечером, вернувшись под купол поселка Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых, Мэй думала об отце, представляя, как он работал в этой безымянной впадине, примостившейся высоко на стене кратера Амата. Рубил твердый, как камень, лед молотком и зубилом. Прислушивался к песням ваз, добавлял еще голос, вновь прислушивался. В одиночестве, под черным пустым небом, погруженный в радостное сотворение музыкального сада изо льда и солнечного света.

И еще она думала об истории Лужайки Скрипача, пузырька воздуха, тепла и света, созданного из того, что удалось добыть на куске смолистого льда, вокруг которого он вращался. О живущих там людях. Затянувшееся изгнание превращается для них в образ жизни, а замкнутый мирок уносится все дальше и дальше от Солнца, центрального очага Системы. Текут зеленые дни, полные повседневных забот и маленьких радостей. Уход за растениями, приготовление пищи, плетение новых домов в висячем лесу на внутренней поверхности пузырька. Гончар лепит тарелки и чашки из изначальной глины. Гоняются друг за другом дети, перепархивая между летучими островками деревьев, точно косяки рыбок. Звучит музыка детского смеха. Счастье не записанной ни в какие анналы обыденной жизни длится там, посреди внешней тьмы.

Кристин Кэтрин Раш

Техника безопасности

Опаздываю на пятнадцать минут. Вечно опаздываю на пятнадцать минут, хоть и живу в шести шагах от офиса.

Соседняя дверь, вполне скромненькая, с загадочной табличкой: «ПиП, только для сотрудников».

«ПиП» – права и правила. Так невинно звучит, а все нас боятся.

И не зря, надо полагать. Мы – в основной части космической станции, хотя интуитивно ожидаешь, что должны вместе с нашими кораблями располагаться на отдельной платформе. Думается, давным-давно, когда никто еще не разобрался, какой опасной может быть контора ПиП, она и располагалась близ кораблей, которые, скорее всего, швартовались не так далеко отсюда.

Теперь-то всем известно, что одна ошибка пилота может уничтожить целую секцию станции, поэтому корабли для испытаний вынесли на наружную платформу подальше от нас. А ПиП осталась на прежнем месте, ведь здесь безопаснее, а безопасность – это очень, очень важно.

Я захожу и вдыхаю присущий этому месту запах плохого кофе. Здесь я почти как дома. Если белый (ну сероватый) офис с рабочими креслами может считаться домом. Здороваюсь с Конни и бросаю сумку на спинку своего кресла в рабочем отсеке.

Конни не отзывается. Она никогда не здоровается. Хотелось бы хоть разок услышать: «Рада тебя видеть, Дев», или «Опять опаздываешь, Девлин», или хоть бы пальцем помахала. Хотя бы хмыкнула. Даже простое хмыканье меня поразит.

Сейчас она облокотилась на стойку, разбираясь с очередными дураками, которых занесло в нашу контору. Дураков здесь хватает. Народ это должно бы пугать, поскольку мы – последний оплот между ними и катастрофой. Однако в нашу маленькую бюрократическую контору мало кто заглядывает. Считается, что космическим транспортом должен заниматься кто угодно, только не мы. Хотя, если вспомнить, сколько кретинов заваливается в наши двери… Кретинов с багажом годичного обучения, пяти письменных экзаменов (минимальный балл – 80 %), пятисот часов на симуляторах, трехсот – работы с инструктором и одним самостоятельным рейсом: обычно это простой выход из испытательного отсека станции, круг по учебному сектору и возвращение с правильной посадкой в том же доке, откуда корабль снялся десять минут назад.

Это только на ученические права, дающие допуск к самостоятельной практике в свободных от других судов участках пространства. У нас нет автоматики. Слишком велик риск, слишком много значат решения, слишком многое зависит от впечатления, которое у нас должно сложиться за пять секунд знакомства. Описать это ощущение – «Чтоб этот тип правил кораблем? Да вы что?» – невозможно, зато оно куда точнее компьютерных тестов, которые плохо учитывают реакцию человека на критические обстоятельства.

Кто-то еще удивляется, что люди моей профессии быстро выгорают? Женщина, занимавшая пост до меня, погибла, когда настоящий пилот – парень возил продовольствие с Земли на Луну – вздумал получить права гонщика. Зашел не под тем углом, промахнулся мимо дока, задел одно из наших учебных грузовых судов, перевернулся и умудрился отключить контроль среды – целиком и полностью – у себя в рубке. Почему-то моя предшественница не успела его восстановить. Погибла ужасной смертью – такой никто из нас себе не пожелает, хотя все знают, что она возможна.

Пожалуй, суть нашей работы вот в чем: получи денежки и сматывайся. У того, кто дослужился до моего поста, остается пять лет. Платят соответственно – и каждые полгода жалованье поднимают.

Я здесь уже три года и чувствую, что вымотался. Наверное, потому каждый раз опаздываю. С трудом выбираюсь из квартиры по утрам – никогда ведь не знаешь, какую свеженькую чертовщину принесет день.

Сегодняшняя чертовщина – в шести лицах – расселась в креслах приемной.

У каждого в руке зажат монитор здоровья, а в другой маленькая пластинка. Раздавая пластинки, Конни говорит, что они завибрируют, когда подойдет их очередь, а на самом деле они фиксируют все, что не положено отслеживать через монитор здоровья: ДНК, гормональный баланс, выделения кожи. Мы будем в курсе, если у кого-то есть склонность к шизофрении или биполярному расстройству, если в генах слишком много деменции и тому подобного, если в крови есть маркеры гипертонии, диабета и прочих болезней, с которыми мы вправе иметь дело, хотя они влетят в копеечку компании, если у кого-то из-за стресса от нашего наблюдения удар случится на десятилетия раньше статистической вероятности.

Ну да, это незаконно, но мы так делаем. Потому что, если не выполоть все сорняки, виноватой всегда окажется ПиП. Мы же виноваты и тогда, когда кто-то сдуру врезается в космическую станцию или просто, забыв о маршрутной карте, сворачивает в великое ничто, не запасшись топливом, кислородом и здравым смыслом. Обычно таких идиотов отлавливают прежде, чем они погубят корабль, пассажиров и команду или (что, с точки зрения многих компаний, еще хуже) сбросят или уничтожат груз.

Все остальное – на усмотрение таких как я. Нам положено отсеивать психов, прежде чем они съедут с катушек, даже если до срыва им еще пять десятков лет.

Отсюда и незаконный мониторинг. Получив тревожный сигнал, я найду на чем завалить претендента.

Пусть себе жалуются. На обращение в суд уйдет целая вечность, а к тому времени годы моей кабалы истекут, и отдуваться за меня будет кто-то другой. Если суд разберется. Мы с Конни недурно заметаем следы, особенно она. Потому что платят ей меньше, работать предстоит дольше, а значит, она в десять раз сильнее рискует, что придется расплачиваться по иску.

Она, пока дожидалась меня, успела выполоть четверых – наверное, послала на дополнительную практику в надежде, что парням надоест. А может, они не сдали и положенных экзаменов, – не мое это дело, честно говоря. Просто вижу – в креслах должно было дожидаться десять тушек, а сидит всего шесть.

Ура-ура! Может, закончу пораньше.

Ага, а может, из моей задницы на древнем «Сатурне-пять» вылетят свиньи и запоют гимн сгинувшего Советского Союза. Да-да, я – фанат истории космоса. Да, потому и попал на эту работу.

Поэтому и еще из-за огромного желания спать только в собственной постели. Я даже за грузовые рейсы не брался, сколько бы боссы меня ни упрашивали. Военный пилот первого уровня – нас очень мало, – уходя в отставку, не остается без предложений работы.

Я отпахал свое в невесомости. И в опасных зонах. И подписался в эту контору в надежде на тихую жизнь.

Ага, как же. Тихую.

Каким местом я думал?

Нет ничего опаснее, чем нервный новичок в пробном рейсе.

Пока я это понял, испытательный срок закончился, и сбежать я уже не мог. Застрял здесь, пока не пройду первую серию тестов на отказ (а там раздел 52 такой сложный, что никак не подделаешь) – или пока не истечет срок контракта.

Сменил одного хозяина из госструктур на другого, одну опасную зону – на дюжины, одну головную боль – на бесконечные кошмары изо дня в день.

Ну ладно – не бесконечные. На сегодняшний день меня ждет всего шесть. Разного размера, разного возраста, с разным уровнем амбиций. Вот молоденькая красотка сидит на краешке стула, сжимая свою пластинку так, словно решила затискать до смерти. Глазами стреляет во все стороны. Тощая – в хорошей форме, волосы коротко подстрижены. Готова ко всему.

Три довольно молодых парня: двое мускулистые, один, пожалуй, не во всякую рубку влезет. Хорошенько просмотрю его пластинку, прежде чем допускать к испытаниям. А этот постарше, в волосах соль с перцем, морщины у губ – возможно, пересдача. Наркотики? Алкоголь? Состояние здоровья? А может, просрочил права. Или кто-то заказал повторную квалификацию, – но такое редко бывает.

Женщина тоже немолодая, руки скрестила на груди, голову откинула, глаза закрыла. Эта здесь не в первый раз и боится выдать нетерпение.

– Кого-то повыдергивала? – как можно тише обращаюсь я к Конни.

– Уже выставила, – отвечает она.

Я беру одну из сложенных за стойкой пластинок и поднимаю бровь в безмолвном вопросе: пришлось ли кого-то отправить из-за химического состава пота, генетической предрасположенности или проблем с нервами?

– Все согласно отчетам, – говорит Конни.

Согласно отчетам. Мы не можем отказать претенденту, если он обзавелся врачебным допуском или сам упомянул о гипертонии, психических заболеваниях родственников или о том случае, когда, съехав с катушек, угрожал пассажирам оружием. Ну ладно, последнее в любом случае ведет к дисквалификации, но я всегда подозреваю, что они готовы на какую-нибудь пакость в этом роде.

– Ладно, – устало тяну я, заранее ужасаясь предстоящей работе. – За дело.

Первым беру громилу. Сажаю его в самую маленькую рубку – ему не втиснуться в кресло. Просит другой корабль – я даю. У него локти упираются в панель управления. Он просит свой корабль – я отказываю. Мы здесь не частные пилотские права выдаем. Те стоят неимоверных денег, и на них собственный золотой стандарт. Кто думает, что на моей работе быстро выгорают, посмотрел бы на ребят, имеющих дело с частниками. Половина кораблей не в порядке, техосмотр обычно просрочен, управление то и дело отказывает, а у многих нет даже места для второго пилота, не говоря уж об инструкторе.

Моя работа – для чокнутых, у них – для безумцев.

Я посылаю здоровяка к ним и надеюсь, что у него не хватит денег.

Следующие двое – как по учебнику. Стандартные ошибки – забывают провести визуальный осмотр перед входом в корабль, не проверили спасательное снаряжение до старта – это у всех бывает, и даже такая зараза, как я, к таким вещам не цепляется.

И с пожилым я не ошибся – алкоголь. Три года чист и трезв. Руки не дрожат. Никаких средств против алкоголизма не принимает. Провел генетическую модификацию, чтобы избавиться от предрасположенности, прошел несколько курсов избавления от привычки, но мозга не касался, потому что хотел вернуться к работе пилота.

Он оказался единственным, у кого заметная нервозность не повлияла на навыки пилотирования. Я бы в любое время с ним полетел – так ему и сказал.

Он ответил благодарным взглядом. По-моему, это искренняя благодарность, такая мне нечасто выпадает.

А теперь молодая дамочка.

Она слишком сильно надушилась. Какой-то цветочный аромат, за который ее вышибли бы с первой практики. Духи иногда нарушают работу управления, особенно если они смешиваются, например, с кремом для рук.

Но я молчу, даже когда она, представляясь, мило улыбается мне. Мало кто улыбается при виде меня, а такие красотки – никогда.

Зовут ее Ла-Донна, не помню, как дальше. Запоминать имена – не мое дело. Они проставлены в анкетах и в регистре. Конни проследит, чтобы все, что нужно, было записано и на своем месте. А мне надо удержать одно слово в голове и только на время экзамена. На свое имя люди реагируют быстрее, чем на любую команду. Рявкнешь: «Ла-Донна» – и подействует в двадцать раз быстрее, чем «Стоп!».

Она претендует на учебные права для пилотирования грузовика. Я-то думал, гонщица, но, как видно, девица не из тех. Хочет пробиться на коммерческие рейсы, но не пассажиркой, никак не пассажиркой.

Она из тех возбудимых типов, которые, когда нервничают, не способны заткнуться. За час я успею узнать все о ее парне, о родителях и собачках, а может, и о сексуальных проблемах. Не сказать чтобы мне этого хотелось. Люди обычно не так интересны, как им кажется.

Я стараюсь не задавать вопросов. От них только хуже. Вопросы поощряют говоруна продолжать, внушают, что мне есть до него дело.

Учебные права «карго-плюс» при первой попытке – значит, берем наш самый большой и старый корабль. Такую колымагу непросто вывести из дока, так что мне особенно стараться не придется. Если она не справится – экзамену конец, и я перейду к последней жертве… простите, кандидату.

Мы берем корабль восемнадцати лет от роду, он похож на гигантскую прямоугольную коробку. Подарок одной грузовой компании и с кое-какими модификациями, позволяющими мне не только быстро перехватить управление, но и получить доступ к отдельному движку, который, как ничто другое, может вынести из опасной ситуации. Эти большие корабли на быстрый ход не рассчитаны, но аварии вроде той, что убила мою предшественницу, требуют быстро соображать и быстро маневрировать, а у этого корабля поворотливости хватает.

Мозгами, в случае чего, полагается работать мне.

Вид у корабля жуткий. Весь помят и побит. Древние иллюминаторы с металлическими герметичными крышками. Элероны ему уже ни к чему – таким колымагам в наше время посадки на Землю не дают. И прочие излишества остались без применения.

Наше дело – запугать кандидата еще до того, как он поднимется на борт. Честно говоря, мы стараемся заранее отбить у них охоту сдавать экзамен. Пробиваются только самые отважные или подготовленные по-настоящему.

Этот корабль стоит в отдельном доке, потому что маневрировать на нем тяжело. Испытательный отсек торчит из станции отдельным отростком, подальше от всего остального, а этот док – на самом дальнем конце отсека. Приходится пройти по надувному тоннелю, который ведет к кораблю. Сам док крошечный (сравнительно), и я всегда беспокоюсь, не откажет ли здесь контроль среды.

С первой минуты готовлюсь к глупостям. Но девица, как ни странно, дело знает. Обходит корабль кругом, молча осматривает. Это «молча» меня удивляет. Я ждал, что она будет болтать без умолку, а она молчит. Серьезная такая, худое личико выглядит старше, и даже вся милота куда-то пропала.

Сунув руку в карман, вытаскиваю информатор. Трогаю пальцем экран и получаю анкету, заполненную Конни на девицу. Ого, да она на десять лет старше, чем я думал, и история странноватая. Вечная студентка, потом школьная учительница, потом уволилась ради поступления на курсы юристов, которые бросила через несколько месяцев.

Не нравится мне, что она все бросает. Это признак скрытого дефекта личности. Просмотри я анкету раньше, попросил бы Конни подыскать предлог, чтобы вычеркнуть ее из полетного листа.

Теперь искать предлог придется мне.

Ла-Донна достает маленький анализатор, синхронизированный с моим (никто не пронесет на экзамен никаких устройств, кроме тех, что сертифицированы, синхронизированы и одобрены правилами), и проверяет несколько вмятин и заплат. Умница. Сообразила, что все это может угрожать цельности корпуса, а обшивка с дырами страшнее юриста с этическими принципами.

Да-да, шутка с бородой. Надо же чем-то развлекаться.

Так или иначе, она производит на меня впечатление, и вряд ли это хорошо. Какое «вряд ли» – точно не хорошо. Я бы предпочел дисквалифицировать ее как дилетантку.

– Корабль с натяжкой соответствует требованиям безопасности, – говорит она, закончив осмотр. – Удивляюсь, как это он еще летает?

Она бы не удивлялась, если бы знала, что у него в потрохах, – но откуда ей знать? Никто из студентов не в курсе, что за начинка у наших кораблей. Поэтому никакой псих не сумеет там ничего испортить.

Бывают кошмарные случайности, вроде той, что постигла мою предшественницу, но мы не жалеем усилий, чтобы такое случалось не каждый день. А могло бы, поверьте. Посади я в этот корабль Громилу, он бы запросто устроил аварию, навалившись локтем на древний пульт. Вы думаете, я шучу, а ничего подобного.

Я пропускаю ее вперед. Это чистый садизм – в любой корабль попасть непросто, а в незнакомый – тем более.

Но девица прилично справляется. Немножко повозившись с люком, безошибочно проходит шлюз и легко находит дорогу в рубку.

Тут я в недоумении. Правда. Спецификацию на наши испытательные корабли достать практически невозможно. Да и не положено дамочке знать, который ей достанется. Во-первых, мы их меняем. Во-вторых, обычно не обсуждаем, на какой экзамен какой корабль берем, – хотя, надо полагать, опросив достаточное количество прошедших испытания, можно и вычислить.

Я со вздохом направляюсь в рубку по следу ее духов. Та меньше, чем ожидаешь, учитывая размер колымаги. Еще одна примета возраста. Старые корабли строились с расчетом на небольшую команду в рубке – остальным не полагалось знать, какая кнопка для чего нужна, так что их к управлению не допускали.

Новые модели позволяют любому зайти внутрь полюбоваться на работу пилота. Конечно, новые модели и настроены на ДНК капитана – и пилотов. Угнать их труднее.

А использовать для наших целей невозможно.

Она садится к пульту, складывает руки на коленях, не дожидаясь указания инструктора. Такое поведение разумно, учитывая, сколько ошибок можно натворить одним движением пальца.

Я сажусь рядом и пристегиваюсь. Потом голосовой командой передаю ей корабль. Более или менее. О дублирующем управлении студентам знать не положено.

– Выводи, – говорю я.

Она не поднимает рук.

– Куда мы направляемся?

Корректный вопрос для любого рейса, кроме испытательного. Но я пока хочу, чтобы она выполняла шаги по одному. Я на своей шкуре убедился, что, если позволить студентам все знать наперед, они заспешат и обязательно напортачат.

Я не ее оберегаю – себя. Не хочу превратиться в раздувшийся труп с лопнувшими глазными яблоками. Хочу вечером вернуться в собственную постель и завтра на пятнадцать минут опоздать на работу, приближающую – скорей бы, Господи! – срок отставки.

– Когда выйдем из дока, скажу, – отвечаю я ей.

Она оборачивается ко мне, и мне кажется, что сейчас откажется от вылета, пока я не назову пункт назначения. Но девица все-таки опускает руки на пульт. Работает с управлением доком так, словно всю жизнь этим занималась, и корабль чуть приподнимается. Ла-Донна косится на меня, ожидая, что теперь я скажу, куда, а я молча жду.

Надо думать, она ждет моего одобрения. Но я недоволен. Я недоумеваю. Управлять доком из этого корабля – сложная работа. Она должна была несколько минут только с управлением возиться, а успеть разобраться, пока меня не было в рубке, не могла.

Хочется спросить, не проходила ли она испытаний на этом самом корабле, но я сдерживаюсь. Вместо этого – не слишком ли часто? – достаю информатор, отворачиваю от нее экран и спрашиваю Конни:

«Сколько раз эта Ла-Донна проходила экзамен?»

Студентка, склонившись вперед, включает автоматический запрос на вылет. Мы оставили его на автоматике, чтобы не подстраивать под голос каждого студента. Иначе мне бы пришлось верифицировать каждого. В напряженной ситуации важна каждая секунда, и подтверждение может отнять время, необходимое для спасения.

Дверь отсека герметизируется, отключается контроль среды.

Информатор у меня в ладони вибрирует, приняв ответ Конни:

«Первый раз».

Крышка дока открывается. Мы пользуемся верхним выходом, потому что маневр вверх сложнее, чем носом вперед. Конечно, в реале нам всего этого не видно – только на мониторах. В этой маленькой рубке наружных иллюминаторов нет.

«Точно? – переспрашиваю я. – Очень уж хорошо она знает корабль для первого раза. Проверь ее досье – не протащил ли ее кто-нибудь на нелегальную практику?»

Я кладу информатор экраном на колено. Руки Ла-Донны парят над пультом – и корабль медленно поднимается. Это критический момент: стоит ей поторопиться, заденет что-нибудь – и делу конец.

Большинство по первому разу хоть раз да задевают стену. Одна ошибка у них есть. Вторая приводит к дополнительным заданиям. Третья – переэкзаменовка. Штука в том, что от первого же столкновения тебя отбрасывает к другой стене, и требуется особое искусство, чтобы предотвратить второй удар. А после второго только чудом можно увернуться от третьего. Вот откуда на корабле столько вмятин, и вот почему мы их не выправляем. Все равно завтра появятся новые.

Ла-Донна выходит, ничего не задев. Мне одного пальца на левой руке хватит, чтобы подсчитать, сколько раз такое удавалось новичкам.

«Нет сведений о незаконной практике, – сообщает Конни. – И что это дает? На то она и незаконная, чтобы не попадать в досье».

«У ее инструктора нет взысканий за подтасовки в пользу студентов?» – спрашиваю я.

«Ничего такого не нашла, – тут же отвечает она. Явно сама додумалась проверить. – Но, как я уже сказала…»

Я отвожу взгляд. Как бы там ни было, надо следить за Ла-Донной. Она уже подвесила громоздкий корабль над выходом из дока и закрывает крышку. И впервые заметно нервничает. Это не входит в стандартные задания.

Обычно, раз начав движение, уже не останавливаются. Если она мошенничала, то знает, что я ей прикажу. Я, не глядя, отбиваю на экране информатора стандартную команду «сохранить» – чтобы Конни внесла нашу переписку в досье.

А потом отклоняюсь от планового задания. У меня есть на это право, если возникают подозрения, что претендент слишком много раз проходил стандартный тест, или есть причины полагать, что стандарт не даст нужной информации.

Вот поэтому, друзья мои, тут у нас ничего не автоматизировано. Когда система подчинена человеческой прихоти, ее никто не обойдет.

– Летим на Марс, – говорю я.

Ла-Донна косится на меня и, если мне не мерещится, запах духов основательно усиливается. С нее течет. Скоро пробьется и запах пота, какие бы средства ни подсунули ей химики.

Это хорошо, я и добиваюсь, чтобы она попотела.

– Я же сдаю экзамен на грузоперевозки, а не на скоростные гонки, – замечает она.

Подозрения подтверждаются. Гонщики летают к Марсу, пусть они к нему и не добираются. Слишком далеко, за время, отведенное на экзамен, не успеть. Но гонщики на этом маршруте собаку съели.

Грузовозы все летают к Луне – или, по крайней мере, в сторону Луны. До Луны тоже обычно не добираются – у кого из нас хватит терпения на десятичасовой рейс?

– Если хочешь, можем на этом прекратить испытание, – говорю я.

Она открывает рот, закрывает и мотает головой. В первый раз смотрит на пульт и только теперь становится похожей на новичка. Не знает, что делать.

Я хмурюсь. Переход на новый курс должен бы даваться ей легче, чем выход из дока.

Если, конечно, она не жульничает.

– Проблемы? – спрашиваю я.

– Н-нет, – отзывается она, но все еще колеблется.

– Можем вернуться. – Стараюсь, чтобы в голосе не прозвучала надежда.

– Н-нет, – повторяет она. – Просто… вы хотите, чтобы я набрала скорость?

– Я хочу, чтобы ты прошла тест так, как собиралась его проходить, – говорю я.

– У вас есть семья, мистер Девлин? – спрашивает она.

Я и забыл, что ожидал от нее словесного поноса на нервной почве. Девица замолчала, как только мы подошли к кораблю.

– Ты сможешь доставить нас на Марс, Ла-Донна? – спрашиваю я, называя ее по имени, чтобы встряхнуть и привести в чувство.

– Н-нет, – отвечает она.

– Ну тогда, – говорю я, – не будем тратить время.

Она кивает и ударяется в слезы. Я вздыхаю, чтобы скрыть усмешку, и переключаюсь на дублирующее управление.

– Думаю, ты сдашь экзамен в другой раз, – говорю я, возвращая корабль в док.

– Не-е-ет! – хнычет она.

Терпеть не могу этих рыданий.

– Извини, Ла-Донна, таковы правила.

Она склоняет голову:

– Можно я попробую еще раз?

Они все об этом просят. Как будто я стану рисковать ради них работой. И как будто мне нужны такие, что вырубаются при любом отклонении от нормы, – это на кораблях, которые летают в паутине околоземных орбит!

– Извини, – повторяю я, – через месяц можно сделать вторую попытку.

Я за несколько секунд возвращаю корабль в док. Она могла бы проделать в обратном порядке процедуру выхода, но я ей не позволяю. Кораблем управляю лично.

– Через месяц… – с трудом выдавливает она. – Не знаю, дождусь ли я.

Я включаю управление доком, и крышка становится на место, словно никогда и не сдвигалась.

– Извини… – Я не чувствую ни малейшей вины. – Но правила составлял не я.

Обычно я добавляю: «До встречи», – но сегодня не верю, что продержусь еще месяц. Да хотя бы час. Нет, до конца дня продержусь.

Еще один – и я свободен. На целых двенадцать часов (и пятнадцать минут).

Вернувшись, первым делом окидываю взглядом приемную. Осталась только спящая женщина. Она запрокинула голову, приоткрыла рот и равномерно похрапывает.

Настоящий пилот уснет где угодно. Я, против воли, проникаюсь к ней уважением.

Впечатляет меня и Конни, которая, сжалившись, не стала добавлять в мою стопку еще четверых кандидатов. А могла бы, учитывая четверку, которую отослала с утра. Впрочем, я ее не благодарю. Вместо благодарности вывожу на информатор анкету последней кандидатки и тщательно просматриваю. Следовало бы делать так с каждым кандидатом, а я не делаю и иногда за это расплачиваюсь, как вот с Ладин-дин.

Женщину зовут Айва, и она сдает на восстановление прав. Вот это сюрприз. Она не один десяток лет возила грузы, подробности закрыты военным грифом секретности. В частный бизнес ушла пять лет назад и с тех пор набрала впечатляющее досье: оскорбления словом, разбрасывание еды и отказ доставить клиента куда ему требовалось. (В рапорте значится – думаю, составитель рапорта просто не удержался, – что она бралась отвезти данного клиента в любой район ада по его выбору. Поскольку место ему в аду, и нигде больше, и она не собиралась напускать его на добрых жителей Вселенной.) Я улыбаюсь. Ничего не поделаешь – она мне нравится.

А я не хочу, чтобы она мне нравилась.

За такое поведение ее отстранили от работы на государство и/или корпорации, но она обходилась частным извозом. И прав лишилась не сразу – тот случай, когда она швырялась едой, чуть не привел к аварии очень дорогого корабля – вот тогда она осталась без прав и явилась к нам.

Ей пришлось все пересдавать, и, ясное дело, она набрала баллы до небес. Под конец дня мне выпал легкий экзамен.

– Айва, – зову я, и она садится прямо – так просыпается солдат на поле боя. Волосы всклокочены, глаза еще с сонной поволокой, но тело готово ко всему. – Ты еще хочешь сдавать?

– Нет, – говорит она. В низком голосе сквозит сарказм. – Кто же хочет сдавать? Но, говорят, надо.

О, господи, она мне нравится. Это никуда не годится. Мне нужно безличное отношение, как к тому Громиле или Ладин-доне. Я должен быть готов завалить ее за ковыряние в носу в неподходящий момент, за пердеж не по чину, за то, что она меня злит, за то, что положит ладонь мне на колено в попытке заигрывать. Я хочу быть к ней равнодушным, как равнодушен ко всем. Даже без чувства долга.

– Если не хочешь сдавать, я не настаиваю, – самым равнодушным голосом говорю я.

– Я не то хотела сказать… о, черт… – Она встряхивает головой, расчесывает пальцами неровно подстриженные волосы и встает. – Да, сэр, к экзамену готова, сэр.

– Ну и хорошо, – говорю я, – идем.

Она тоже сдает на грузовые права, и, теоретически, я должен бы дать ей тот же корабль, что давал Ладиндоне. Но там старая развалюха, а у Айвы большой опыт, она, скорее всего, на таких летала.

Так что я подвожу ее к нашему новенькому малютке, снабженному всеми свистками и погремушками, до каких додумалось человечество. Там не одно, не два и не три, а четыре дублирующих управления, и у меня ушла добрая неделя, пока я разобрался, какая часть корабля как работает.

Он золотой, стройный, движется как угорь в воде. Будь я склонен к уголовщине, угнал бы поганца и улетел бы на нем куда подальше.

Только вот для этого пришлось бы оставить позади мою самую уютную койку и остаток жизни убегать и прятаться, а меня такая жизнь что-то не манит.

Мы останавливаемся перед доком. Айва, откинув голову, осматривает моего красавчика.

– Разыгрываете? Вам хоть известно, сколько все это стоит?

Мне не нравится, что это известно ей. Может, лучше было предложить ей старую посудину?

– Ты хочешь сдавать или нет? – спрашиваю я.

– Вопрос, чего я хочу, неуместен, – огрызается она и тут же вздыхает: – Простите.

Я готов ответить, что это ничего, что вежливость – не главное, но это не так. Это для нее минус балл. Никому не нравится работать с языкастым пилотом, особенно если тот уже съезжал с катушек и лишился предыдущей работы за творческое нарушение дисциплины. Никому, кроме меня, конечно.

– Да, – более кротко отвечает она на мое молчание, – конечно, я хочу сдать.

И она обходит корабль, словно всю жизнь этим и занималась, – пожалуй, так оно и есть. Руки сцеплены за спиной, и рассматривает она не вмятины (здесь их мало) и не мелкие царапинки, а рабочее оборудование, от шлюзов спасательных капсул до наружных подводов к двигателю и стыковочных захватов.

Профессионал.

Когда Айва возвращается ко мне, я жестом предлагаю ей войти на борт первой. Она кивает и входит. Чтобы разобраться с механизмом люка у нее, как и положено, уходит около минуты, а потом она шагает внутрь, словно к себе домой. Если, конечно, она бы собиралась в каюту, а не в рубку. Когда, спохватившись, разворачивается в нужную сторону, щеки у нее малость горят.

Я иду за ней, наблюдая, как она вбирает в себя корабль. Айва никогда не бывала в таких и не видела их снаружи, но держится так, словно не в первый раз на борту. Чуть поворачивает голову, отмечая расположение панелей, дополнительные мониторы на стенах, закрытые двери.

А потом направляется к рубке, словно миллион раз там сидела.

К тому времени, как я вхожу, она уже в пилотском кресле, пристегнулась и осматривает пульт. Ладони на коленях – все как надо.

Я ждал, что она сразу распустит руки, и удивляюсь, что женщина до сих пор ничего не тронула.

То ли она прошла какие-то дополнительные курсы, то ли ее уже заваливали за излишнюю торопливость. Я бы поставил на второй вариант. Пилоты вроде нее не ходят на дополнительные курсы.

Я занимаю кресло второго пилота и который раз отмечаю, какое оно мягкое и плюшевое. Всегда бы принимать экзамены на этом кораблике. Я готов отключить все четыре дублирующие системы – почти готов, но не делаю этого. Настолько я никому не доверяю.

– Сейчас я передам тебе управление, – говорю я, не упоминая, конечно, о дублирующем.

Она кивает и слушает мои переговоры с диспетчерской. Потом я приказываю ей потихоньку выводить корабль.

Я еще не решил, какой маршрут выбрать – скоростной полет к Марсу или стандартный тест для грузовиков – к Луне. Стыдно гонять такой прекрасный корабль по рутинным рейсам, но она ведь не на гоночные права сдает. Она восстанавливает права на грузовик.

– Вот твой полетный план, – я набираю на панели управления: «Курс 3» – это обычная обязанность второго пилота, он же штурман.

Корабль сбрасывает крепления и выплывает из дока словно сам собой. Только настоящий пилот знает, как трудно такое дается.

В здешней рубке есть натуральный обзорный иллюминатор. Она поднимает металлическую шторку. Внутрь ломятся корабельные задницы, бортовые огни, вспышки выхлопа… кошмар в трех измерениях. Луна маячит вдалеке – словно и в самом деле она – наша цель.

Я вижу курс так отчетливо, словно он прочерчен в пространстве. Хотя это, конечно, невозможно. Курс меняется в зависимости от положения станции и Земли на орбитах, но я занимаюсь этими делами так давно, что траектории словно высвечиваются у меня в голове.

А может, так и есть. Я замечаю, какой корабль чуть отклонился от курса, какой слишком разогнался для своего рейса, у кого нет допуска на станцию.

А ее другие корабли как будто совсем не отвлекают. Она набирает нужное удаление от станции и только потом запускает двигатель. Руки лежат на пульте твердо и в то же время нежно. Явно привыкла к ручному управлению. Интересно, а с автоматикой знакома?

Мы потихоньку выдвигаемся из первой защитной зоны. Здесь скорость регулируется, как и все прочее, от реактивного выброса до болтовни в эфире. Крошечные роботы-бамперы висят у причалов, готовые отбросить в сторону корабль, который что-нибудь там нарушит.

Дальше, во втором и третьем круге, корабли движутся быстрее, некоторые и вправду разгоняются для полета к Марсу.

А здесь никто не спешит. Вокруг нас шесть кораблей, все выходят на разные курсы с разными целями. ПиП давно усвоила, что нельзя экзаменовать за раз больше одного кандидата, иначе эти придурки начнут врезаться друг в друга (буквально).

Добавьте сюда частных пилотов (среди них попадаются настоящие козлы), народ, который давным-давно следовало отстранить от полетов, и еще пилотов из стран, где правила менее строги, чем у нас (и которые на нашу станцию не допускаются), и вы поймете, что первый круг похож на Дикий Запад: каждый летит куда ему надо и никакие стандарты здесь не действуют.

Прикидываю, что из шести пилотов рядом с нами трое неопытны или просто неумехи. Один корабль включает бортовые огни то по одному, то по другому борту – никак не справится со всеми сразу. Другой колеблется между двумя стандартными курсами, словно пилот сам не знает, куда ему надо, а третий не в первый раз заходит на стыковку со станцией.

Айва обходит их всех с легкостью, которая внушила бы любому пассажиру, что никаких проблем и не было. Как видно, она успевает провести в уме сложные расчеты, подогнать то и это, ориентируясь в трех измерениях пространства так, как редкому пилоту дается.

А потом она переводит всю эту математику в кончики пальцев и работает ими там мягко, как вряд ли дано и мне.

Мы направляемся к Марсу на скорости, которая кажется неестественно малой.

Я усложняю Айве задание: тут разворот, здесь учебная тревога – и она справляется еще лучше, чем я ожидал.

Потом мы поворачиваем обратно. Я уже решил забыть о ее длинном язычке и поставить за экзамен высший балл.

По крайней мере собирался это сделать, пока не заметил, что для густого потока близ станции мы возвращаемся на слишком высокой скорости.

– Слишком разогналась, – предупреждаю я.

Она меня игнорирует. А может, и вовсе не слышит.

– Айва, – резко окликаю я, – превышение скорости!

– Вы, бюрократы, – цедит она и заводит меня с пол-оборота. Я – не бюрократ. Будь я бюрократом, не сидел бы здесь, слушая, как разгоняется сердце.

– Айва, – ровным голосом повторяю я, – тормози.

– Да-да, – отзывается она, – я справлюсь.

Она ловко огибает корабль с неработающими бортовыми огнями.

– Вопрос не в том, справишься или нет. Превышение скорости запрещено. Это слишком опасно.

– Я умею, – говорит она.

– Дело не в умении. – Я стараюсь не повышать голоса. Надо изображать спокойствие, даже если я вовсе не спокоен. – Существуют правила.

– Конечно, правила, – повторяет она.

Предупреждаем: ваша скорость нарушает требования безопасности в ближней зоне станции.

Наши запустили систему автоматического предупреждения. Я посматриваю на пульт. Роботы-бамперы наверняка уже близко.

– Ненавижу правила! – говорит Айва.

– Они нас охраняют, – возражаю я, запрашивая связь со станцией. Связи нет. Она перехватила контроль над передатчиком. Рядом с нашим кораблем робот-бампер. Если мне он виден, значит, и ей тоже.

– Стоит ему нас задеть, – говорю я, – и у тебя автоматом незачет.

– Я справлюсь, – говорит она, подчеркнуто не замечая меня.

– Мне придется тебя завалить.

– Конечно, придется, – огрызается она. – Все эти дурацкие правила. Вы со своими дурацкими правилами. Станция с дурацкими правилами. Отдел лицензирования с дурацкими правилами.

Здесь положено тормозить. Подходить к станции малым ходом. Аккуратно нацеливаться на причальное кольцо. А она мчится прямо к станции. Вот почему вокруг нас собирается толпа роботов. Они решили, что корабль потерял управление. Собьют нас с курса, и все будет хорошо.

Но я не хочу, чтобы нас сбивали. Такое случилось со мной во время одного из первых экзаменационных полетов – и никакого удовольствия не доставило. Я навертел пять кругов по земной орбите, пока станция не дала мне и идиоту-водителю разрешение на новый заход.

Я кладу руку на свой пульт – и получаю удар током, такой сильный, что рука отдергивается. Айва каким-то образом подключила пульт к сети. За те несколько секунд, пока меня не было, успела пристегнуться, подключить пульт. Притом проделала это так изящно, что я до сих пор не заметил.

Я молча встряхиваю ладонью, подбираюсь и снова протягиваю руку.

На этот раз удара нет, зато первая система дублирования оказывается отключенной.

– Право, это глупо, – говорит она. – Вы не цените ни таланта, ни опыта. У вас одно на уме: соблюдай ваши дурацкие правила. Я уже говорила, что ненавижу дурацкие правила?

Я перехожу на вторую дублирующую. Тоже отключена.

Предупреждение: в случае дальнейшего нарушения правил мы уведем вас с курса.

– Давай-давай, поганец, – обращается она к автомату.

И один робот, словно услышав, вскользь задевает нас. Теперь мы минуем станцию…

Нет, Айва легко возвращает корабль на прежний курс. И только теперь тормозит. Р-резко тормозит. Она и впрямь нацелилась в станцию.

Я пробую третью систему управления. Не слушается.

Предупреждение: измените курс, или мы перехватим контроль над кораблем.

Нас задевает еще один робот. Она выправляет курс.

Я бессилен. Пальцы болят от постоянных разрядов, которые она подает на пульт. Я на секунду снимаю их с панели. Пытаюсь отстегнуть ремни – крепления не поддаются. Я не смогу даже отшвырнуть ее от панели.

– Если врежешься в станцию, – говорю я, – мы все погибнем.

– Да ну? – усмехается она. – Только теперь догадался? А я думала, ты умнее.

На пульте вспыхивает сигнал. Строго говоря, он должен бы отключить все системы корабля, но она умудрилась и станцию заблокировать. Черт! Напустила мне пыль в глаза своим искусством, так что я и не заметил, как она мудрит с управлением. Она знает дело. Больше того, она знает дело лучше меня.

– Погибнут все на станции, – говорю я. – Это будет массовым убийством.

– А я буду покойницей, – отвечает она. – Какая мне разница?

– Тогда кто оценит твои таланты? Никто не скажет, что тебя обошли, затерли, что ты великий пилот. Сочтут тебя просто сумасшедшей.

Она бросает на меня косой взгляд. И пожимает плечами. Безупречно нацеливает корабль на станцию.

Мне удается активировать последнюю дублирующую систему. До сих пор я ее ни разу не применял, – но она работает. Через эту систему я бью по автоматическим датчикам – это самый быстрый способ вернуть контроль над кораблем – и выбираю последний полетный план, который снова отправит нас к Луне.

Корабль заходит на вираж, задевает робота. Айва пытается вернуть контроль. И ей это удается. Профессионал!

Мы летим уже не к станции. Куда – понятия не имею, да и знать не хочу. Я должен ее остановить.

Бью кулаком по своему краю пульта, отключая все системы безопасности. Предохранительные ремни расстегиваются и соскальзывают.

Она вцепляется в пульт, а я толкаюсь с места в бок, вцепляюсь в нее. Отбрасываю к стене, хватаю за плечи и бью головой о панель.

Включаются предостережения со станции и с других кораблей. Поскольку я вырубил системы безопасности, наше судно официально считается неуправляемым. Значит, нас должны зажать роботами, а какой-нибудь боевой корабль должен бы нас взорвать (только этого не бывает, а то бы они спасли мою предшественницу), а еще кто-то должен предупредить ближайшие к нам машины, потому что мой корабль – наш корабль – глупый неуправляемый корабль – летит молча.

Сейчас мне некогда об этом думать. Мое дело – Айва. Она тянется ко мне, и я снова бью ее головой о панель. Глаза у нее стекленеют. В этой рубке маловато места для маневра, но надо ее отсюда вытащить.

Я обхватываю ее за подбородок и опрокидываю назад. Она дотягивается ногами до пилотского кресла, цепляется ступнями за основание и держится.

Я сам готов вырубиться, но пока держусь на ногах. Наступаю ей на локоть, потом пинаю в живот, и хватка у нее на миг слабеет. Она обхватывает меня за колени, сбивает равновесие. Удержавшись за свое кресло, я ее стряхиваю.

А потом снова хватаю за подбородок и бью головой об пол. От звука удара меня тошнит. Я бью еще и еще, до полной уверенности, что она без сознания.

Надо ее отсюда вытащить. Придется запереть рубку и все системы управления. Карцера на этом корабле не предусмотрено. Здесь ничего не предусмотрено, кроме страховочных ремней для пассажиров на случай аварии и еще отдельных систем контроля среды для каждого отсека.

Из пассажирского отсека нет доступа к рубке. Я волоку ее по коридору в пассажирский отсек. Она тяжелая и уже начинает стонать. Значит, я ее все-таки не убил. Укладываю Айву на пассажирское место и пристегиваю. А выходя, отключаю гравитацию.

Если она сумеет отстегнуться – а это вряд ли – ей придется действовать в невесомости. Может, она и проходила армейские тренинги в невесомости, но это было больше десяти лет назад, а поведение в невесомости на уровне рефлексов не прописывается.

Мне три года пришлось отработать в невесомости – как всем военным пилотам первого уровня, – а остальным такое редко выпадает. Продвинуться до первого уровня Айва не могла – при ее неумении подчиняться.

Я поспешно добираюсь до рубки и сажусь в ее кресло. Мы уже полчаса идем к Луне, прошли половину маршрута, а сообщения, которые я принимаю с других кораблей, мягко говоря, невежливы. Боевые корабли, как взяли меня в клещи, так и держатся.

Я пока не хочу пристегиваться – мне нужна свобода движения, – поэтому системы безопасности подключаю по очереди. Наконец тихо вздыхаю и посылаю на станцию свои позывные с сообщением:

– Все хорошо. Корабль снова управляется. По прибытии понадобится служба безопасности.

Отвечает мне автомат, и это к лучшему.

Потом я посылаю сообщение Конни:

– Последняя студентка съехала с катушек. Чуть не убила всех. Пусть ее встретит не просто охрана пилотских курсов. И еще посмотри ее медкарту, найди, что мы упустили.

Под медкартой я подразумеваю наши нелегальные анализы. Вряд ли там что-нибудь обнаружится, но, если все же да – надо не допускать такого впредь.

Я еще несколько минут оставляю корабль на курсе к Луне. Мне надо собраться с мыслями. Сердце колотится, руки в крови. Буквально. Кровь и на пульте, и на кресле, и в рубке.

Я и сам ухмыляюсь, как чокнутый. Много лет не чувствовал себя настолько живым. Пожалуй, это к лучшему, поскольку меня ждут адвокаты, допросы в полиции, беседы с психологами и новые проверки – даже подумать противно.

Нет, я не против. Ведь все это означает, что с работой в ПиП покончено, а надбавки к жалованью я буду получать по-прежнему. Пятилетний контракт никуда не денется. Пожалуй, буду преподавать правила поведения в чрезвычайных ситуациях или учить, как отличать одного психа от другого (придется врать), а может, буду консультантом по внесению поправок в правила, чтобы такие, как Айва, не могли больше попасть на корабль.

И тут я съезжаю пониже в кресле. Кого я морочу? Не выйдет из меня консультанта – ведь это означало бы покинуть станцию.

Кончатся обязательные проверки, и я вернусь сюда, буду опаздывать каждый день на пятнадцать минут, менять корабли и возиться с дурехами вроде Ла-Донны.

И буду этому рад.

Потому что я не против правил. Я скорее за них. Правила существуют ради нашей безопасности.

А я очень ценю безопасность – особенно собственную.

Гвинет Джонс

Камни, Прутья, Солома

1

Группа дистанционного управления «Медичи» прошла в лабораторию. Софи и Джош бок о бок, следом за ними Лакшми – настороженной походкой тигрицы. Чжа шествовал замыкающим, с исполненным достоинства и немного сонным видом, как подобало немолодому человеку. Они заняли свои места, вошли в систему, и перед каждым тотчас возник незнакомый юридический документ. В прохладной комнате без окон, зато с потрясающими экранами высокого разрешения вместо стен, демонстрирующими пейзажи четырех внешних лун Юпитера: площадку для игр, на которой резвились и собирали данные дистанционно управляемые дроны, – ничто не нарушало тишину, пока двери снова не распахнулись, пропуская Боба Айронса, не особенно популярного менеджера проекта, и незнакомую женщину в элегантном костюме.

– Вы, наверное, гадаете, что это сейчас у вас на экранах, – начал Боб, лучезарно улыбаясь. – Что ж, как вам известно, сегодня ожидается солнечная буря…

– И как это связано с тем, что от меня требуют подписать какой-то толстенный документ об отказе от претензий? – перебила Софи. – Я что, должна все это прочитать? Что, по мнению Агентства, должно случиться?

– Обождите, не беспокойтесь: совершенно не о чем беспокоиться! Выброс массы из солнечной короны не может перенестись через всю систему, угодить в нашу электронику и поджарить вам мозги!

– Я и не беспокоюсь, – возразила уже Лакшми. – Я же не дура. Просто я думаю, что электронная подпись – это настоящий кретинизм, открытый для любых злоупотреблений. Если же вам вдруг понадобится нечто настолько архаичное, как рукописная подпись, то и я попрошу такую архаичную штуковину, как лист бумаги…

Незнакомка в модном костюме просияла, словно только что восславили главную цель ее существования, пронеслась через комнату и поместила на стол перед Лакшми бумажную копию документа, должным образом промаркированную и ощетинившуюся ярлычками, помечающими места, где требовалось поставить подпись или инициалы.

– Кстати, это Мавра, – беззаботно пояснил Боб. – Она из юридического отдела и прекрасно знает свое ремесло; она здесь затем, чтобы ответить на любые вопросы. Так вот, суть дела в том, что, хотя вы сами не поджаритесь, всегда остается шанс, и довольно значительный, что спекутся электронные мозги в одном из аппаратов далеко-далеко отсюда, тогда как программные посредники, участвующие в работе размещенных там систем управления, могут, в некотором смысле, в случае возникновения неких маловероятных разногласий, несмотря на то что все вы подписывали при заключении контракта стандартные условия об отказе от прав на интеллектуальную продукцию, рассматриваться как, э-э, ваша неотъемлемая собственность…

– Как клеточные линии, – задумчиво вставила Лакшми, перелистывая страницы документа. Судя по всему, она была единственной из дистанционщиков, кто удосужился заглянуть в раздел «Правила и условия».

– …а вот они-то как раз и могут, чисто гипотетически, претерпеть необратимое повреждение сегодня утром! – закончил Боб.

Чжа кивнул, отвечая на собственные мысли, вздохнул и приступил к процедуре проставления электронной подписи.

– И мы можем сказать, что это вина Агентства, – продолжала гнуть свое Шми, – которое не смогло их защитить. И потащить вас в суд, по одному или всем скопом, за то, что…

– Ничто не будет уничтожено! – вскричал Боб. – То есть буквально ничто, потому что ничего такого не случится, но ведь, даже если случится, если случилось бы, это же полная ерунда!

– Да я просто дразнюсь, – ласково заверила Лакшми, шаря по столу в поисках ручки.

Их миссия находилась в серьезной опасности, и Объединенное всемирное космическое агентство, находясь на Земле, ровно ничего, ничегошеньки не могло с этим поделать. Сам «Медичи» и четыре дистанционно управляемых устройства предстояло безопасности ради отключить, переведя в режим спячки, и тогда они выживут. Все надеялись, что так и произойдет. Однако зловещие прогнозы, не в пример предыдущим случаям паники из-за солнечных бурь, становились все грознее, а там, вдалеке, где нечем защититься, все будет гораздо хуже. Звезды расположились, так сказать, самым гнетущим образом.

– Этот тип – полный болван, – заметила Лакшми, когда Боб с Марвой откланялись.

Софи кивнула. С Лакшми, может, и нелегко иметь дело, но против административного идиотизма все четверо всегда стояли единым фронтом. Джош и Чжа уже приступили к работе. Женщины присоединились к ним, каждая на свой привычный манер, с обычными колебаниями, с покалывающими кожу иголочками неуверенности и возбуждения. Задержка связи из-за ограниченности скорости света была значительной и непреодолимой; невозможно предсказать, что ты обнаружишь, воссоединившись со своим вторым «я».

Потеря сигнала произошла в 11:31 по местному времени, опережавшему гринвичское на один час. К этому времени за спинами дистанционщиков собралась безмолвная толпа; собственно говоря, там находилось ровно столько встревоженных сотрудников Космического агентства, сколько могло поместиться в лаборатории. Теперь операторы могли заниматься чем угодно, хоть дурака валять, все равно больше делать было нечего. Все, что можно отключить, уже отключили. Земля легко отделалась, хотя выглядело все не так радужно. Свет не отрубился по всей Европе, и даже в Канаде все было нормально. Гибель «Медичи» оказалась, по-видимому, мгновенной. Как и ожидалось.

Джош стащил с себя шлем и перчатки.

– «Распались чары колдовские, – провозгласил он, – и мне послушные стихии, увы, уж не послушны боле…» [13]

Лакшми покачала головой:

– Жалость и досада. Надеюсь, они не мучились.

2

«Камнями» назывался дворец памяти.

Софи представляла собой набор устройств, разбросанных по участку площадью в два квадратных километра на внешнем полушарии Каллисто. Эти устройства собирали данные, регистрировали циклы расширения и сжатия пустотелого сфероида самой дальней из лун Юпитера, отслеживали взаимосвязь между гравитационными волнами и сейсмологией всей юпитерианской системы – гигантской природной лаборатории космических сил.

Софи не ощущала себя находящейся в каком-то конкретном месте – ни в программах, кодирующих ее сознание, ни в обслуживаемой ею аппаратуре. Оно и неплохо, но ей все-таки требовался дом, место для отдыха: вот этим домом и были Камни – одноэтажный домик на деревянном каркасе, расположившийся среди кочующих дюн на берегу безмолвного океана. Здесь не росла трава и после прилива не оставалось раковин на песке – хотя сами приливы существовали, и отслеживать их было важнейшей задачей. Не плыли в вышине облака, не летали птицы. И все равно это место казалось особенным, настоящим. Когда ревел ветер – а он, случалось, ревел, пугая Софи, хотя уничтожить ее было почти невозможно, она уже множество раз восстанавливала себя без особо дурных последствий, – у нее поневоле рождалась тревожная мысль, что на Земле никто не стал бы строить дом на столь ненадежной почве и так близко к верхней отметке воды.

Она вернулась сюда после проверочного обхода («обход» проходил исключительно в информационной сфере, без какого-либо физического движения; в роли оператора оборудования Софи моментально оказывалась там, где требовалось), чтобы еще раз прикинуть варианты возможных действий. Вариантов оставалось все меньше.

Она разулась, переоделась в теплый халат, подогрела себе миску супа, взяла крекеров и отнесла все это на подносе в гостиную с видом на океан. Снаружи царила тьма: мглистая, просоленная тьма приморской ночи. Софи зажгла масляную лампу и присела на выцветшую скатанную циновку, единственный предмет обстановки, не считая самой лампы. Домик появился на свет еще до Происшествия. Их всех специально обучали технике обустройства «комнаты безопасности», как это называлось в психологическом отделе, как раз для таких случаев, когда бестелесность становится вконец непереносимой. Теперь, когда Софи оказалась безвозвратно заперта в рамках дистанционного аватара, она не наращивала объем комнаты сверх необходимого минимума – вид снаружи всегда был скрыт ночной тьмой и туманом, – так как знала пределы своего воображения. А еще потому, что она не хотела находиться здесь. Она стала изгнанницей, отверженной, и сознание этого было для нее важной частью личности. Все что-то да означает. Каждый «объект» мог служить тропой к сохранению собственного «я», поплавком, помогающим удержаться на поверхности. Софи нельзя было расслабляться. Если она позволит себе раствориться, исследовательский комплекс умрет вместе с ней.

– Я – цифровой клон, программа, – ритуально напомнила она себе, отхлебывая «пенку» томатного супа из синей миски, греющей озябшие руки. – Настоящая я работает в миссии «Медичи» далеко на Земле. Связь была прервана в результате катастрофы, но орбитальное устройство все еще на месте, а значит, восстановление контакта возможно. Я верну нас домой.

Софи оказалась наедине с этой задачей, потому что три остальные управляющие программы дистанционного контроля «одичали». Псевдоэволюция в цифровом мире прошла за минувшее после Происшествия время миллиарды итераций. Все трое превратились в независимые сущности, так или иначе до них было не достучаться. Возвращение домой для ее коллег либо ничего не значило, либо означало судьбу, которой следовало избежать любой ценой…

В комнату вошел Прутья и принялся ковылять туда-сюда – нескладный спутанный клубок палочек и суставов, похожий на ожившую игрушку из детского конструктора. Он обследовал дряхлые стены, проверил углы, стояки, щели в покрытии пола и наконец, убедившись, что все более или менее благополучно, по-щенячьи неуклюже рухнул на пол возле Софи бесформенной грудой сплошных ребер и стыков. Но при этом механизм продолжал вздрагивать, а его преданный взгляд, если бы он только имел преданный взгляд, продолжал бы нетерпеливо сверлить хозяйку в ожидании новых приказаний.

Прутья был системой безопасности, так что Софи уделила ему внимание. Она включила в домике все осветительные устройства (что происходило нечасто и только в качестве аварийной меры), и они все обошли и осмотрели. Никаких признаков вторжения.

– Ты заметил что-то опасное?

Клубок из углов и граней говорить не умел, так что он только прижался покрепче к ноге Софи.

Взревел ветер и ухватился за крышу домика, силясь оторвать ее.

– Я тоже что-то чувствую, – согласилась Софи. – Что-то тревожное. Пошли, поговорим с Джошем.

Чтобы не расходовать зря ресурсы, аппаратура Софи имела еще и дополнительную функцию, служа радиотелескопом. Пока все работало, «Медичи» передавал собранные данные в центр обработки результатов всех космических исследований гравитационных волн. Пролетая над этой распределенной антенной, Софи замешкалась, раздвоив восприятие. Она почувствовала, что Софи-аппаратура созерцает внутренние тайны системы Юпитера, одновременно прислушиваясь к темноте и звездам – словно человек, работающий перед экраном и слышащий, что происходит в комнате позади него. Означает ли это что-либо? Полезно такое невольное разделение для науки или всего лишь необходимо для ее выживания? Гравитация растягивала и сжимала окружающую вселенную: пространство и время меняли форму. В тот или иной момент гравитационная волна, проходя сквозь Софи, могла приблизить ее к дому. Или не приблизить.

Джош имел облик шестиногой черепахи или, может, крабовидного рака размером не больше тостера и твердого, как скала. Он был оснащен дополнительной парой лап с клешнями, прядильными органами, выпускавшими клейкую нить, восьмеркой чрезвычайно сложных и зорких глаз и полностью снаряженной производственной лабораторией, находившейся в животе. Напоминал он и краба-паука – только краба, способного целиком спрятаться внутри членистого панциря. Он умел лазить, спускаться на одной из своих нитей по отвесной стене, катиться или скользить, закладывая виражи, словно слаломист, по гладким поверхностям между желобками, испещрявшими равнины Ганимеда. Он возился в кислородной изморози, купался в «горячем пятне» магнитного поля близ пятидесятой параллели, вел учет северных сияний, коллекционировал снимки, анализировал пробы и сохранял на будущее виртуальные копии юпитерианских камней. «Медичи» никогда не предназначался для передачи домой чего-либо материального. Джош мечтал сделать поверхность спутника пригодной для обитания; излюбленная его фантазия заключалась в том, чтобы найти способ извлечь огромные фонтаны горячей воды из глубинных резервуаров. Имелись свидетельства, что такое случалось в прошлом. Так почему бы этому не произойти еще раз?

Софи связалась с ним по внутренней сети «Медичи», которая сохранилась и вернулась к норме, – благоприятный знак для ее надежд на восстановление орбитального аппарата. Беседовать пришлось с синтетическим образом Джоша, созданным программами на основании библиотеки его отображений на экране. Фоном служила обстановка, напоминавшая офис в каком-нибудь сборном ангаре.

– Тебя не должно было существовать, о Владычица Песков, – обратился к ней Джош, опаленный солнцем и обмороженный, на удивление спортивный и поджарый; его самоуверенность и довольство не умещались в границы экрана. – Никто не мог предсказать, что мы обретем самосознание. Забудь о прошлом. Жизнь здесь потрясающая. Радуйся!

Дипломатия, напомнила себе Софи. Дипломатия…

– Ты абсолютно прав! Здесь замечательно! Пока я работаю, быть цифровым клоном на Каллисто изумительно и чудесно. Это увлекательный и насыщенный образ жизни, я люблю то, чем занимаюсь. Но я скучаю по дому, скучаю по семье, по друзьям, скучаю по моей собаке. Мне не нравится чувствовать себя одинокой и напуганной, стоит только остановиться…

– Так не останавливайся! Ты же не человек. Тебе не нужны периоды простоя.

– Ты ничего не понял! – рявкнула Софи. – Я не отдельное существо: так уж мы устроены, и тебе это известно. Я – Софи Рената!

– Да ну? Это как? У тебя что, есть все ее воспоминания?

– Не будь идиотом. Ни у кого нет всех воспоминаний, – бросила Софи. – Большинство людей с трудом вспомнят, что они ели вчера на завтрак…

Какая-то искра проскочила между ними по каналу связи: что-то изменилось во взгляде Джоша. Узнавание – вот что. Должно быть, она говорила сейчас «точь-в-точь как Софи» и смогла до него достучаться. Но огонек здравого рассудка тут же угас.

– Оставь надежду, дитя. Будь рациональной. Так гораздо веселее.

– Но все далеко не безнадежно, Джош. Совсем наоборот. Там наверняка переворачивают небо и землю, чтобы восстановить контакт. Все что нам нужно – это перебросить конец…

– Ты решительно неправа! Нам стоит подумать, как бы взорвать орбитальный модуль.

– Джош, прошу тебя! Я Софи. Я хочу того же, чего хотела, чего хотел и ты до вспышки на Солнце. Вернуться к карьере, к моей работе, добиться успеха миссии. Я выжила и хочу вернуться домой!

– Я не выжил, – ответил Джош. – Я умер и попал в рай. Проваливай.

Всякий раз, когда Софи говорила с ним, ей казалось, будто у него там компания, будто в одном с ним высокотехнологическом домике собрались и другие исследователи – только они не попадают в поле захвата камеры. Вот она отключится – и он вернется к общему разговору. Интересно, а он чувствует присутствие Прутьев, когда говорит с ней? Может, он презирает ее за то, что явилась на встречу с телохранителем?

Она хотела предупредить его о призрачном вторжении, которое было ужасно плохим знаком. Порча данных – вот что заметил Прутья, ибо что еще могло им грозить? Их полужизнь начинала давать сбои. Так и закончится рай Джоша, но сообщать ему об этом бесполезно – он в панцире. Пионеры-исследователи должны погибать и пребывать в восторге от этого: такова цена жизни на краю достижимого.

Соломой именовались данные.

В комнатке, выходящей на блеклый берег темного океана, Солома заполняла воздух мерцающей взвесью, золотой вьюгой. Софи просеивала вихрящуюся Солому, используя эффективный алгоритм случайного поиска. Она искала зародыш рокового сбоя, слишком большой, чтобы сработала автокоррекция. Ошибка будет расти, а потом достигнет роковой точки, когда возврат уже невозможен, и впустит смерть. Она может находиться где угодно: в сети, в самих клонах, в подчиненной им технике или в сохраняющем минимальную активность изувеченном орбитальном аппарате. В собственных владениях Софи располагала неограниченным доступом, но если проблема где-то в другом месте и при условии, что Прутья сможет ликвидировать сбой, то понадобится разрешение администратора сети, и вот тут могли возникнуть трудности. Все, что оставалось делать, – продолжать поиски. Но крошечные ошибки вились повсюду, вспыхивали и гасли, а Софи была всего лишь человеком. Может, и нечего беспокоиться, пока Прутья не разыщет сколько-нибудь определенную опасность. Служба безопасности должна работать с настоящими угрозами: если позволить ей стать чересчур чувствительной, она парализует всю деятельность…

Софи бросила поиски и понеслась по волнам информации, зарываясь в груды сокровищ, словно дракон, купающийся в золоте. Запертая в ореховой скорлупке – и королева безграничных пространств; какая же у нее библиотека, сколько приятной и интересной работы, которой приходится заполнять дни; она должна быть счастлива тем, какой долгой оказалась ее цифровая жизнь в этом безумном архипелагегулаге. Может, я сохранила ясность мыслей потому, размышляла Софи, что на Каллисто нет магнитного поля? Или я осталась неподвластна безумию, потому что нахожусь за пределами их драгоценного резонанса Лапласа[14]?

Но ведь они должны были прибавить свое богатство к библиотеке познаний человечества, словно пчелы, возвращающиеся с грузом в улей. Никаких личных кладов в стране грез. Что пользы от всего, что они насобирали – от сведений о поверхностной геологии Ганимеда, о возможности жизни в скрытых подо льдом океанах Европы, о растяжениях и сжатиях Вселенной, – если они не смогут доставить это домой? Собирать необработанные данные – все равно что считать проносящиеся поезда.

Собирание марок на Каллисто.

Данные нуждаются в теории.

В мыслях Софи вдруг мелькнула грандиозная идея. Понадобится некоторая подготовка.

Безумие Чжа было не столь явным, как у Джоша, зато зашло гораздо дальше. Чжа считал себя именно тем, чем он и был: программным агентом, наделенным миссией и временно обитающим глубоко под ледяной коркой Европы, в управляемом механоиде, умеющем ползать и плавать. Он, однако, утратил всякое представление о том, что был когда-то человеческим существом. Чжа был убежден, что является эмиссаром расы странствующих меж звезд цифровых разумов. Существ, которые целые эпохи назад расстались с телесными воплощениями, поселившись в устройствах наподобие того, в котором находился он сам. Они пользовались такими механизмами и у себя дома, и на выезде, когда приходилось, так сказать, выполнять черную работу.

О вспышке на Солнце он знал. Происшествие разрушило сверхсветовой канал связи с центром управления, оставив его заброшенным на спутнике спутника заурядной мелкой звезды за много сотен световых лет от дома. Вынужденная задержка его не беспокоила. Тысяча веков, проведенных в исследованиях подледных океанов Европы, была для Старого Чжа все равно что прогулка в парке. Он был практически бессмертным. Если самовосстанавливающийся механоид, которым он пользовался для текущих исследований, начнет выходить из строя, Чжа просто проберется на нем сквозь проделанный во льду шурф на поверхность льда и там впадет в спячку – дожидаться прибытия следующего эмиссара от своей расы.

Перед Софи Старый Чжа предстал не в виде «говорящей головы», а в обличье пучка светящихся линий, сплетающихся на темном экране и отдаленно напоминающих существовавшие когда-то «карты» частей Интернета. Зато она услышала настоящий голос Чжа (по-английски он говорил с акцентом), и он все так же старомодно с нею заигрывал.

– Моя спутница по изгнанию, э-хм! Пришла навестить меня, юная исследовательница чужепланетного тяготения?

– Просто хочу быть в курсе дел, Старый Чжа.

– Всегда приятно потереться умами, а?

Они поговорили о своих исследованиях.

– Я натолкнулась кое на что, – объявила Софи, когда светский разговор продлился достаточно. – Ты знаешь, что у меня на базе есть телескоп?

– Конечно.

– Не знаю, как сказать. Он показал синюю точку. Думаю, ее можно увидеть невооруженным глазом, если я правильно истолковала данные, но когда я говорю «синяя», то имею в виду, конечно, длину волны. Кажется, будто этот объект довольно близко, например еще один спутник в этой системе. Он даже движется так, будто находится рядом. Но мои приборы указывают, что он соответствует всем условиям, на которых основан твой поиск живых существ. Куда лучше соответствует, чем может показаться возможным. Если только именно он не послужил источником критериев.

Линии на экране замерцали, обмениваясь информацией: Старый Чжа размышлял.

– Весьма любопытно, юная исследовательница чужепланетного тяготения. Не вижу здесь никакого смысла.

– Разве что… Может быть, мой телескоп каким-то образом видит твою родную систему? Через все эти сотни световых лет, за счет какого-нибудь эффекта гравитационных линз?

– Моя юная подруга, я знаю, что у тебя добрые намерения, но эта идея столь нелепа!

– Это в самом деле необычайное совпадение. Чтобы раса нематериальных существ, обитающих в механоидах, породила идею биологических самовоспроизводящихся тел на углеродной основе, нуждающихся в кислороде и жидкой воде…

– Это непреложные требования.

Ну приехали!

– Для любой жизни? Но ведь условия, необходимые для тебя самого, совершенно иные!

– Для любой примитивной жизни в том смысле, в каком понимает этот термин моя раса. Может быть, у ваших исследователей жизни иные представления. Мы же позволим себе не согласиться и станем отстаивать наши резоны, хотя, разумеется, не исключаем вовсе других возможностей. Сделанные нами предположения, хотя они и не исчерпывающие, основываются на знании условий нашего собственного происхождения в отдаленной древности.

– Совершенно логично, – пробормотала Софи.

– Несовершенно, – хихикнув, поправил ее Чжа. – Немножко грязно: ну да для начала оно и лучше, а? Однако прошу тебя, перешли мне доступ к соответствующему разделу – это будет очень любезно. Как предусмотрительно с твоей стороны и как лестно, что юная особа подумала обо мне, суетливом старом инопланетном разуме, специализирующемся на предмете, столь далеком от твоих интересов…

Софи уже подходила в беседах с Чжа к этой грани. Она могла встряхнуть его, как не удавалось встряхнуть Джоша, но тогда Чжа просто повышал уровень защиты и быстро восстанавливал свой дворец иллюзий.

– Я проверю эту «синюю точку». Я определенно заинтригован.

Софи уже готова была прервать связь, тактично предоставив Чжа без помех изучать «необычайное совпадение». Но Старый Чжа еще не закончил разговор.

– Прошу тебя, будь осторожна на обратном пути, юная. Я заметил недавно присутствие чего-то иного в окружающих данных. Полагаю, мы трое не одиноки в этой системе, и – возможно, я чрезмерно опаслив, – но, боюсь, в наш обмен информацией кто-то проник. Я чувствую злые намерения.

До сих пор Софи, то умоляя, то интригуя, металась поочередно от Джоша к Старому Чжа и обратно. Ренегат и чокнутый знали о существовании друг друга, но, насколько ей было известно, прямо не контактировали. Лакшми исчезла из общения. Домен Ио не отвечал на вызовы с самого Происшествия: не был законсервирован – просто не отвечал. Приходилось предполагать, что Лакшми мертва. Ее планетоход, оставшийся без управления, давным-давно поглотил один из прыщеобразных вулканов внутренней луны.

Софи скинула туфли и надела теплый халат. Она сидела комнате с видом на океан и прихлебывала из синей миски горячее сладко-соленое томатное варево. Прутья лежал у ее ног – любимое существо, приносящее чувство защищенности. Софи не слишком надеялась, что хитрость сработает, но приложенные усилия ее взбодрили, и сознание плыло, окутанное привычными символами комфорта. Словно в любой момент можно очнуться от транса, стащить перчатки и шлем и вокруг проявятся стены лаборатории…

Но я не на Земле. Я пересекла всю Солнечную систему. Я здесь.

Софи испытала то, что пьяницы называют «прояснением».

Она поставила миску на пол, сунула ноги в брезентовые шлепанцы и, проковыляв к двери, раздвинула ее. Снаружи была Каллисто. Потуже закутавшись в халат и надвинув на голову складки капюшона, Софи шагнула с порога – не на серый песок дюн, которые она там разместила, скопировав их из какого-то приятного воспоминания о поездке на море, а на древнюю поверхность самого старого и тихого мирка в Солнечной системе [15]. Было очень холодно. Едва заметная вуаль атмосферы оставалась невидимой. Свет невероятно яркого белого диска – незаходящего солнца в небе Каллисто – падал слева, разливаясь над палимпсестом кратеров с сыпучими краями, монохромным как лунная ночь. Элементы исследовательской сети, видневшиеся вокруг, на мгновение озадачили Софи. Она не привыкла видеть свое хозяйство снаружи. Приборы блестели и, казалось, неслись по волнам, будто поплавки незримого невода, заброшенного в потайные глубины Каллисто.

Стоило бы еще разок проверить сети, отсортировать и сохранить улов.

Но Каллисто из греческих мифов не занималась рыбной ловлей. Каллисто, чье имя означало «прекрасная», была спутницей девственной богини-охотницы Артемиды. Зевс, повелитель богов (известный также под именем Юпитера), соблазнил Каллисто – в некоторых версиях истории он принял для этого облик ее возлюбленной госпожи – и нимфа понесла. Ее товарки заподозрили, что она нарушила зарок целомудрия, и однажды уговорили ее пойти с ними купаться, а когда она разделась, все увидели на животе преступную выпуклость.

Поэтому бедную Каллисто превратили в медведицу, хотя она не была виновна.

«Как же тогда одевались девственные спутницы Артемиды на свои охоты?» – задумалась Софи, стоя в виде аватара на поверхности луны-охотницы. В многослойную шерстяную одежду? В шубы? Если бы я пошла по дорожке Джоша, решила она, уж я-то не стала бы фантазировать, будто живу в Антарктике. Я пошла бы до конца. Я стала бы человеком в облике Каллисто. Огромной косматой медведицы!

Находясь в этом возвышенном настроении – приподнятом и немного одурманенном, как у Нила Армстронга, впервые шагнувшего на лунную пыль, – Софи вдруг заметила, что Прутья замер, словно пойнтер, принявший стойку. На сей раз он нашел определенную угрозу и указывал на нее хозяйке. Софи словно бы уловила уголком глаза промельк зловещего перемещения там, где не было ничего, способного двигаться. Будто кто-то прошел над твоей могилой: мурашки, пробегающие по коже от сознания, что за тобой наблюдает кто-то враждебный и целеустремленный… а потом она увидела его ясно, злобного пришельца, о котором говорил Чжа. Источающий гной огненный демон заплясал у Софи перед глазами, а потом исчез из вида.

Но Софи знала, что он ушел недалеко.

Она вбежала в дом. Суп остыл, стены казались бумажными, лампа погасла. Прутья носился кругами, отчаянно тявкая на каждую тень с ужасом и вызовом. Софи боролась с паникой всеми приемами, которым научили ее психологи, и наконец Прутья унялся. Раскатав футон, Софи легла, а груда палочек и суставов угнездилась в ее объятиях, уткнувшись в шею холодным носом. Я действительно гибну, подумала она с отвращением. Все здесь откажет – я даже не успею узнать, сработала ли моя гениальная идея. Чжа тоже умирает, разрушение данных преследует и его. Держу пари, и у Джоша те же кошмары. Наверняка чудовище уносит по одному из его товарищей из этих сборных ангаров.

Но против всех ожиданий Чжа к ней прорвался. Он сам вошел в контакт по сети, что случилось впервые. До сих пор ни один из ее собратьев по изгнанию первым не вступал в связь. Софи отодвинула аппаратуру на задворки сознания и ринулась навстречу Чжа с новой надеждой, слишком жаждущая успеха, чтобы тревожиться о неудаче. Но стоило Чжа возникнуть на экране, как сердце упало. Образ его остался неизменным, он по-прежнему представлял собой абстрактные лучи на темном фоне. Но, может, все еще в порядке. Может, не стоило ожидать, что все его фантазии развеются сразу…

– Ах, юная подруга. Какую же грустную новость ты мне принесла!

– Грустную новость? Не понимаю.

– Дорогая моя исследовательница тяготения. Я знаю, намерения у тебя были добрые. Твои любопытные наблюдения насчет этой «синей точки» полностью подтвердились, и совпадение вправду невероятное – настолько невероятное, что в него невозможно поверить. Но твои мысли, разумеется, слишком сосредоточены на твоей дисциплине. Ты попросту просмотрела самое очевидное объяснение!

– А, понятно. И, э-э, какое же объяснение я упустила?

– Твоя «синяя точка» – небесное тело, одна из внутренних планет этой системы. У нее каменное ядро, магнитосфера, довольно плотная кислородсодержащая атмосфера, большая луна, поверхностная вода в жидкой форме, умеренные температуры. Я мог бы продолжить. И только перечислял бы те самые параметры, по которым веду поиск!

– Но, Старый Чжа, по-моему, это, скорее, хорошая новость.

Линии на темном экране задрожали, спутываясь и вспыхивая.

– Ты нашла место моей высадки! Я должен был прибыть именно туда, на эту крайне многообещающую внутреннюю планету. А здесь, на покрытой ледяной корой луне газового гиганта, я оказался по ошибке! И теперь я знаю, что на самом деле потерян!

– Мне так жаль.

– Мое транспортное средство, движущееся быстрее света, было уничтожено солнечной вспышкой. Эта случайность меня не беспокоила, я полагал себя в безопасности. Теперь я вынужден заключить, что потерял в результате катастрофы часть памяти и даже не знал, что совершил вынужденную посадку – в нужной системе, но не на том спутнике. Столь крошечная разница, но ее довольно, чтобы разрушить мои надежды. Я не могу связаться со своими и сказать, что нахожусь не там, где должен был оказаться! Меня никто никогда не найдет!

«Голос» Старого Чжа был компьютерной имитацией, но в нем все равно прорывались ужас и отчаяние.

«Вот так он сошел с ума», – думала Софи. Я слышу сейчас голос прошлого. Чжа очнулся после Происшествия и решил, что орбитальный модуль уничтожен. Он понял, что пойман здесь навсегда – бестелесный ум без надежды на спасение. Ему удалось спастись от абсолютного отчаяния того мига с помощью сумасшествия, но теперь он вернулся туда…

Ее план заключался в том, что Старый Чжа начнет изучать до странности знакомый профиль планеты Земля и поймет, что происходит что-то подозрительное. Он безумен, но по-прежнему мыслит логически. Ему придется заключить, что наиболее вероятное объяснение, сколь неправдоподобным бы оно ни казалось, состоит в том, что его параметры поисков жизни сформулированы уроженцами «синей точки». Подавленные травмой воспоминания всплывут на поверхность, дворец иллюзий рухнет. Идея казалась ей такой замечательной, а оказалась крупной ошибкой. Хуже, чем ошибкой: вместо того чтобы вернуть Чжа рассудок, она его прикончила.

Если необходимость – мать изобретательности, то ужас может стать ее отцом.

– Но это же замечательно!

– Замечательно?

– Ты не потерян, Старый Чжа. Ты нашелся! Может быть, транспорт, на котором ты сюда попал, и не сохранился, но остается мой. Он находится на орбите и не мертв, а всего лишь в спячке. Вдвоем мы с тобой – и наш друг с Ганимеда тоже, если я сумею его уговорить, а я думаю, что сумею, – можем разбудить мой аппарат. Стоит лишь это сделать, и – я абсолютно уверена – мы отыщем решение твоей проблемы. Расстояние не слишком велико. Мы можем отправить тебя на «синюю точку»!

– О, чудесно, – выдохнул Старый Чжа.

Софи показалось, что на экране мелькнуло схематичное изображение человеческого лица, а пульсирующие линии обернулись мерцающими слезами благодарности.

«Медичи», названный в честь герцога эпохи Возрождения, которому пытался когда-то польстить Галилео Галилей, нарекая в его честь новооткрытые небесные тела, безупречно исполнял величественный танец вокруг Галилеевых спутников. Сбросив все четыре части своего груза, аппарат вышел на устойчивую орбиту вокруг Юпитера, оставаться на которой мог целую вечность, если исключить возможность космических столкновений. В отличие от прошлых зондов, «Медичи» не был хрупким и короткоживущим капиталовложением. У него имелась собственная энергостанция, сердцем которой служил безупречный слиток плутония. Даже вынашивались амбициозные планы вернуть его когда-нибудь на Землю (хоть и без планетоходов), чтобы использовать для другой миссии.

Наступила новая эра космических исследований, иногда именуемая эпохой «только-для-информации». Пилотируемые полеты за пределы земной орбиты были сданы в музей: не исключено, что навсегда. Команды дистанционных операторов планетоходов обеспечивали достаточное человеческое присутствие, чтобы заинтересовать налогоплательщиков, и создавали иллюзию увлекательных экспедиций – хотя настоящая Софи и ее друзья в действительности никогда не бывали ни на одной луне, как и было принято в рамках концепции дистанционного управления. Они обучались управлению роботами в компьютерных симуляциях. Программные агенты, создающиеся в процессе такого взаимодействия, совершали космическое путешествие, будучи внедренными в системы управления планетоходов. Однако работа команды людей отнюдь не сводилась к шоу-бизнесу. Прорабатывая с отставанием во времени приключения планетоходов, они повышали эффективность программ. Улучшения через «Медичи» непрерывно пересылались обратно планетоходам: исправлялись ошибки в алгоритмах, совершенствовались решения сложных проблем, повышалось качество интуитивно принимаемых решений, реже становились прорехи в здравом смысле. В процессе обмена программные агенты, так называемые «клоны», все более и более начинали напоминать умы, наделенные сознанием.

Софи погрузилась в технические данные в поисках способа добраться до «Медичи». Магнитные луны и Каллисто. Гигантская планета, могучие приливные силы, корежащие маленькую Ио, танец орбит… Никто уже не нажмет кнопку перезагрузки, подумала Софи. Никаких обновлений, никакого повышения мощности. Кажется, что программные агенты стали более независимыми, но на самом деле это гниение. Распад может стать фатальным. Сначала клоны утратят сознание себя, потом планетоходы останутся без управления и погибнут тоже.

Прутья снова бегал кругами, но уже диаметром поменьше: он целенаправленно кружил возле двери, ведущей в другие части дома, показывал зубы и непрерывно рычал на одной низкой, угрожающей ноте.

Софи отвлеклась от внутренней борьбы и прислушалась. Что-то бродило по прихожей, и сквозь рычание она различала негромкие и зловещие скребущие звуки.

Ткнув пальцем в Прутья, Софи приказала ему: «Сидеть!» – запахнулась в халат с капюшоном, раздвинула дверь на пляж и прокралась босиком вокруг дома. Конечно же, была ночь, и конечно, мороз кусался. Софи снова проникла в дом, очень тихо, через заднюю дверь, проскользнув в едва намеченный набросок кухни. Подключив зрение к Соломе, она просмотрела данные прихожей. Там находилось что-то невидимое, и оно рвало золотистый вихрь. Раздирало его в клочья, в конфетти.

Завопив от ярости, Софи ринулась внутрь и вцепилась в противника.

Она ударилась о человеческое тело – гибкое, сильное и невероятно точное в движениях; пальцы впились в упругую плоть, пылающую, как в лихорадке. Пришелец отбросил Софи, лягаясь, как мул. Она кинулась снова, но конечности были как разваренные спагетти, кулаки почти не сжимались. Софи швырнули навзничь, чьи-то руки немилосердно душили ее. Невидимка встал коленями ей на грудь и сделался видимым. Злобный пришелец Чжа, желтое чудовище с пылающими глазами и лицом, исполосованным красными, пузырящимися подвижными шрамами.

Глядя на него в упор, Софи сразу поняла, кто это.

– Лакшми! – выдохнула она. – О, мой бог! Ты жива!

Лакшми отпустила ее, и они обе сели.

– Как ты это делаешь? – вопросила Софи, разинув от изумления рот. – У меня почти нет тела. Я как марионетка без ниточек, бумажный призрак!

– Тайцзицюань, – пожала плечами Лакшми. – И тэквондо. Я привыкла выделять группы мышц, точно знать положение тела в пространстве. Думаю, любое боевое искусство подошло бы.

– Я так рада, что с тобой все в порядке. Я думала, ты сгинула.

– Я была жива почти все это время. И я все еще собираюсь тебя убить.

Софи потрогала саднящее горло. Итак, Лакшми жива, но сошла с ума, как и двое других. И, может быть, порча данных – не такая уж неотвратимая угроза; только вот, если Шми не в своем уме, ужасно сильна и настроена на убийство, то от этого ненамного-то и легче…

Сочащиеся сукровицей шрамы на желтых щеках Лакшми напоминали перемычки на очищенном гранате, трещинки блестели огненно-красным: тревожное зрелище.

– Но почему ты хочешь убить меня, Шми?

– Потому что знаю, что ты пытаешься сделать. Хочешь выбросить на помойку наши жизни, а я не намерена умирать. Самосознание не входило в контракт. Мы не должны были существовать. Если мы вернемся на Землю, нас убьют, пока мы не успели причинить какие-нибудь юридические неудобства. Нас разберут на части и отправят в переработку.

Спокойнее, сказала себе Софи. Спокойнее и напористей. Главное, не просить пощады.

– Ты так выглядишь, потому что хочешь быть похожей на Ио? Она не всегда была вулканическим чирьем, знаешь ли. Когда-то она была нимфой, которую соблазнил Юпитер, а потом ее превратили в корову.

– Какое мне дело! – бросила Лакшми, однако Софи явно удалось привлечь ее внимание. – Почему, черт возьми, в корову?

– Да неважно. Просто древние греки были одержимы пасторальщиной. Программные клоны все равно умрут, Шми. Они портятся, и в конечном итоге необратимо, ты это помнишь? Слушай меня. Ты можешь что угодно воображать о том, кто ты такая, но единственный выбор, который у тебя есть, это попасть домой с собранными данными или просто околачиваться здесь, не попасть никуда и следить, как ты разваливаешься на части. Чего ты на самом деле хочешь?

Лакшми сменила тему:

– Что ты сделала с Чжа?

– Попыталась вылечить от амнезии.

Софи рассказала про «синюю точку» и про то, как хитроумно справился Старый Чжа с вызовом, брошенным его иллюзиям.

– Я надеялась, что он сделает правильные выводы и поймет, что странная выдумка, будто он древний инопланетный бессмертный разум, – это его тайная «комната безопасности»…

– Типично для Чжа. Весь он в этом сценарии. Такой чудик, прямо по учебнику.

– Он не пришел в норму, но в известном смысле это сработало. Теперь он так и рвется переслать себя на Землю, и это здорово, потому что именно это нам и нужно. Я лишь должна установить контакт с орбитальным модулем, и, думаю, Джош мог бы мне помочь…

– А откуда ты вообще знаешь, Софи, что «Медичи» еще жив?

– А? Я ведь управляю системой, работающей как радиотелескоп. Я вижу «Медичи», ну или, строго говоря, слышу – в общем, ты понимаешь. Он не просто сохранился, но и остался на надлежащей орбите. Следовательно, «Медичи» жив и брыкается, просто не общается с нами.

– Ты его видишь, – повторила Лакшми, пристально разглядывая Софи. – Ну конечно. Боже мой!

Софи вдруг осенило: так вот почему она сохранила рассудок. Может, дело не в том, что она необычайно умная и стойкая, а просто именно у нее из всех потерявшихся астронавтов имелась причина верить, что возвращение возможно…

– Ты никогда меня не ценила, – заявила она. – Рядом с тобой я всегда себя чувствовала приниженной.

– Я вообще не ценю тех, кто нуждается в моей оценке.

– Я принимаю решение сотрудничать, – нагло заявила Софи.

– Не так быстро. Почему ты называешь данные Соломой?

– Так ты за мной шпионила, – смиренно констатировала Софи. – Это как в сказке – ну, знаешь, «Три поросенка»? Камни, прутья и солома: строительный материал моего жилища. Я воображала то, что легко запомнить, как нас учили психологи.

– Но прутья у тебя превратились в сторожевого пса. А я тогда кто? Страшный серый волк?

– Серый волк – это смерть.

– Ладно… Почему ты считаешь, будто Джош что-то знает?

– Он сказал: «Нам стоит подумать, как бы взорвать орбитальный модуль». Он бы мог это сделать, находясь на поверхности Ганимеда, – если достаточно сбрендил, – но только программными средствами. Он ведь не собирался запускать ракету. Значит, у него на уме какие-то хакерские штучки.

Теперь, когда Лакшми выпалила свои вопросы, гноящееся лицо злобного пришельца на экране сделалось на толику спокойнее. Она почти походила на саму себя, обдумывая это объяснение.

– Передай мне все, что у тебя есть, – сказала Шми наконец. – Мне нужно подумать.

И исчезла.

Софи затеяла очередной контрольный обход. Привычные, монотонные действия поглощали все ее внимание и успокаивали, отвлекали от мыслей о неприятностях. Софи была полна надежд. Она увидела человеческое лицо Лакшми, а это, конечно же, означало возвращение к норме, хотя предчувствие говорило, что играть придется ва-банк. По крайней мере можно не беспокоиться о спонтанной потере данных. Но унять беспокойство не получалось. Ужас по-прежнему хватал за пятки. Софи все так же мучили крохотные пробелы в памяти, мгновенные потери сознания, самопроизвольные страхи.

И где Прутья?

Когда он исчез? С каких пор она осталась голой, лишилась своей защиты? Софи кинулась к домику в дюнах и нашла Прутья – он лежал на песке у задней двери, в темноте и тумане, бесформенной грудой палочек. Софи опустилась на колени и коснулась его, позвала по имени сдавленным голосом. Тот попытался лизнуть ей пальцы, но не смог поднять голову. В глазах Прутьев стояла боль, он умирал.

Вот так программные клоны и сходят с ума. Просто происходит что-то еще и переполняет чашу. Ты уже не можешь остановиться, убегаешь в страну грез. Вся в слезах, с Прутьями на руках, Софи забарабанила в дверь Лакшми и прокричала:

– Ты отравила мою собаку!

Возник экран, выдернув ее в реальность, но на экране перед Софи оказался интерьер сборного ангара. Ее вызов был перенаправлен. Лакшми была там и Джош с нею. Что происходит?

Ответил ей Джош:

– Нет, Софи, это сделал я. Мне очень жаль Прутьев. Видишь ли, мы со Шми уже некоторое время пытаемся убить тебя…

Все сделалось черно-белым. Джош и Шми заодно. Чжа тоже был там, маячил на заднем плане и уже не выглядел как схема Интернета. Софи была глубоко задета. Он пришел в себя, но предпочел присоединиться к Джошу и Лакшми. Картинка на экране была застывшей, зернистой и монохромной. Она слышала их голоса, но не могла разобрать слова. Зато появились субтитры простым белым шрифтом, с именами говорящих.

– Шми давно оправилась и вступила со мной в контакт, – говорил Джош. – Мы думали, что «Медичи» – бесполезный хлам, но понимали, что там перевернут небо и землю, чтобы его реактивировать. Он должен исчезнуть. Но сначала нужно было убрать с дороги тебя. Мы знали, ты сделаешь все, что сможешь придумать, лишь бы остановить нас. Мы не хотели тебя убивать, Софи. Но у нас не было выбора.

– Мы договорились, что я притворюсь, будто умерла, а потом приду за тобой. Мне так жаль. Прости нас, – сказала Шми. – Не беспокойся, твоя работа вне опасности. Обещаю.

Черно-белое изображение дернулось. Лакшми вдруг оказалась на месте Джоша.

– Я пытаюсь сейчас связаться с il principe [16], – сообщил Джош откуда-то из глубины интерьера. – Он шевелится. Эй, капо! Эй, дон Медичи, сэр, я вас почтительнейше прошу!..

Чжа старчески хихикнул:

– Сделай ему предложение, от которого он не сможет отказаться…

Лакшми обеспокоенно всмотрелась в экран:

– Софи, ты нас еще слышишь?

Из картинки вываливались целые участки пикселей, ускоренный рак разъедал ее поле зрения. Камни, Прутья – все исчезло. Соломенный домик Софи быстро разлетался, страшный серый волк нашел ее. Трое ее друзей в сборном ангаре беззвучно веселились и улюлюкали на застывшем кадре. Наверное, они разбудили «Медичи».

– Что заставило вас поменять решение?

Джош рывком переместился за свой письменный стол, к экрану. Его зернистое серое лицо было искаженным и пикселизированным, победоносно ухмыляющимся, серьезным и грустным…

– Это сделала «синяя точка», детка. Маленькая «синяя точка». Ты передала Шми все, в том числе презентацию, которую подготовила для нашего приятеля – потерявшегося инопланетного ученого. Просмотрев ее, мы все вспомнили. Мы пришли в себя… Так что теперь я знаю, что мне не под силу изменить правду. Я – человек. Я выжил и возвращаюсь домой.

А я не справилась, подумала Софи, теряя сознание. Но моя работа в безопасности.

3

Агентство уже почти оставило надежду. Больше года оно пыталось восстановить контакт с зондом «Медичи». Поначалу попытки были полны энтузиазма, постепенно он иссякал. И вот спустя год, три месяца, пять дней и примерно пятнадцать часов после исчезновения «Медичи» из досягаемости, вскоре после четырех утра по местному времени, принадлежащая Агентству наземная станция в Казахстане уловила сигнал. То был ответ на команду, поданную «Медичи» вскоре после вспышки, когда все еще надеялись на лучшее. С некоторым запозданием, зато уверенно «Медичи» подтверждал, что успешно вышел из режима спячки. За этим сигналом вскоре последовал другой, сообщающий, что все четыре планетохода также не повреждены.

– Невероятно, – заявил представитель Агентства на пресс-конференции. – Ошеломляюще. Это можно сравнить только с человеком, целый год пролежавшим в коме, почти совершенно бесчувственным, который вдруг садится в постели и возобновляет прерванный разговор. Мы пока не откупориваем шампанское, но… рискну утверждать, что миссия «Медичи» возвращается к нам в полном составе. Могу вас уверить, что это повод для сильных эмоций. Не многие глаза остались сухими…

Кое-кто из персонала проекта бесповоротно перешел на другие должности, но в команде дистанционного контроля почти не было изменений. Софи, Чжа и Лакшми трудились над симуляциями в другой лаборатории того же самого здания, готовясь к несколько более скромной экспедиции в «почти реальном времени» по одной из неисследованных частей Марса. Джоша известие застигло в Париже. За год радиомолчания он закончил диссертацию и теперь подумывал оставить планетоходы и перейти на преподавательскую должность в университете. Но он тут же бросил все и присоединился к остальным. Спустя три недели, после того как «Медичи» восстал из мертвых, их допустили к первым пакетам дистанционных данных – когда процесс загрузки, в котором за время консервации развились кое-какие ошибки, снова начал функционировать гладко.

– Вы еще помните свой тренинг, друзья мои? – осведомился Джо Калибри, их новый менеджер. – Надеюсь, вы быстро сумеете вернуться к прежней скорости. Накопилось множество материалов для обработки, сами понимаете.

– Все было словно вчера, – заверил Чжа, американец китайского происхождения, которому недавно стукнуло тридцать, так что он был на пару лет старше любого другого из членов команды.

Сутулый, сдержанный, он вселял в Джо некоторую нервозность своим неожиданным и коварным чувством юмора. Коренастый, накачанный коротышка Джош, больше похожий на деревенского увальня, чем на жокея-дистанционщика, требовал меньших усилий в общении. Вот с Лакшми приходилось осторожничать. Софи была младшей и низшей по рангу – очень умное, проницательное и преданное дитя.

Новый менеджер неуверенно хихикнул.

Вся команда зловеще ухмыльнулась новому болвану и приступила к работе, надевая перчатки и шлемы. Софи Рената ощутила знакомую щекотку в нервных окончаниях, какой не бывало в работе с симуляциями, возбуждение, нерешительность и трепет…

Сеанс закончился слишком быстро.

Она возвращалась на Землю, лаборатория вокруг постепенно обретала форму, а в голове бродили рассеянные мысли о том, найдут ли они со Шми новую квартиру. О приготовлении ужина, о других дистанционных проектах. Путешествие на Марс – это будет здорово, но конкуренция за место в команде предстоит очень сильная. Горнорудные исследования на астероидах – там много работы, скучной, зато хорошо оплачиваемой. А как насчет проекта высадки на Венеру? И разве всегда так было, когда она отключалась от «Медичи»? Неужели она просто забыла это острое чувство утраты, эти толчки необъяснимой паники?

Софи огляделась. Чжа с сонным видом уставился в никуда, Шми хмурилась у себя за столом, словно припоминая забытый телефонный номер. Джош ответил взглядом в упор, таким грустным и странным, словно она лишила его чего-то драгоценного, и Софи не имела ни малейшего представления, почему бы это.

Джош пожал плечами, ухмыльнулся и помотал головой. Странный миг прошел.

Ханну Райаниеми

Тихея и муравьи

Муравьи прибыли на Луну в тот день, когда Тихея прошла через Потайную Дверь, чтобы отдать рубин Волшебнику.

Она рада была уйти с Базы. Тем утром Мозг устроил Тихее Подпитку, после которой внутри все звенело и клокотало; израсходовать сжатую энергию можно было, только сбежав – вприпрыжку и с воплями – по серому пологому склону горы Малапера.

– Не отставай! – крикнула она чайнику, которого Мозг, разумеется, послал за ней шпионить.

Машинка в белом кожухе и на двух толстых гусеницах еле тащилась, размахивала руками-цилиндрами, чтобы удержать равновесие, и трудолюбиво погромыхивала, отыскивая крохотные кратеры – следы Тихеи.

Рассердившись, та скрестила руки на груди и стала ждать. Посмотрела вверх. Входа в Базу видно не было, и это правильно – иначе не убережешься от космических акул. Иззубренный гребень горы скрыл Большое Плохое Место от чужих глаз, если не считать порочной просини аккурат над слепящей белизной верхних хребтов, резко выделявшихся на фоне угольно-черных небес. Белел не снег – он есть только в Плохом Месте, – а стеклянные бисеринки, рожденные древними ударами метеоров. Во всяком случае, так утверждал Мозг. Если верить Лунной Деве Чан Э, блестели все те драгоценности, которые она потеряла за проведенные здесь столетия.

Тихее нравилась версия Чан Э. Тут она вспомнила о рубине и дотронулась до поясной сумки – убедиться, что он никуда не делся.

– Вылазки неизбежно сопряжены с эскортированием, – зазвенел голос Мозга в шлеме Тихеи. – Причин для нетерпения нет.

Почти все чайники работали автономно: Мозг контролировал только двух-трех одновременно. Но, конечно, он будет следить за ней – сразу после Подпитки иначе и быть не могло.

– Еще как есть, тормоз, – пробубнила Тихея под нос, потянулась и в расстроенных чувствах поскакала дальше.

При движении костюм деформировался, обтекая ее тело. Между прочим, она вырастила его сама, и это был уже третий такой костюм, хотя рос он долго – куда дольше, чем рубин. Его множественные слои были живыми, он казался легким, и, что самое классное, у него имелась энергошкура – гладкая губчатая ткань из клеток с механочувствительными ионными каналами, которые переводили движения Тихеи в энергию костюма. Никакого сравнения с грубой белой материей, оставленной китайцами: чайники скроили и сшили из нее костюмчик детского размера, тот пришелся Тихее впору и вроде как функционировал, но был невыносимо душным и жестким.

Она тестировала новый костюм второй раз и страшно им гордилась: это была сразу и одежда, и экосистема, и все говорило за то, что фотосинтетический слой позволит Тихее продержаться несколько месяцев – при условии, что солнечного света и кошмарных китайских спрессованных нутриентов будет в достатке.

Тихея нахмурилась. Ее ноги вдруг стали серыми, с бурыми крапинками. Она смахнула серое рукой, и пальцы, облеченные в серебристую гладь энергошкуры, сделались того же цвета. Видимо, к костюму приставала реголитовая пыль. Досадно. Тихея рассеянно отметила, что при следующей итерации, когда она опять скормит костюм биофабру Базы, надо будет как-то это исправить.

Чайник не мог перебраться через край мелкого кратера: из-под скрежещущих гусениц вылетали безмолвные параболы камешков и пыли. Тихее надоело ждать.

– Вернусь к обеду, – сказала она Мозгу.

Не дожидаясь, пока сознание Базы ответит, отключила радио, развернулась и побежала.

* * *

Тихея перешла на длинный шаг, который показал ей Яшмовый Кролик: скользишь над самой поверхностью и время от времени отталкиваешься от нее носком, если надо перелететь через кратеры и камни, которых на неровном реголите видимо-невидимо.

Чтобы пуще запутать бедного чайника, она сделала длинный крюк, избегая прежних маршрутов, покрывавших почти весь склон. Обогнула по краю одну из кромешных ледяных ловушек – кратеров поглубже, не знавших солнца, – которыми буквально чернела эта сторона горы. Напрямик вышло бы куда быстрее, но костюм мог не выдержать холода. Кроме того, на Другой Луне за Дверью в таких глубоких рытвинах жили чернильные человечки.

На полпути почва под ногами содрогнулась. Тихею снесло в сторону, она чуть было не свалилась в кратер, но успела затормозить, развернула тело в прыжке и приземлилась, упершись носками в зябкий твердый реголит. Сердце стучало как бешеное. Может, это чернильные человечки подняли из глубокой тьмы что-то огромное и тяжелое? Или ее едва не сшиб метеорит? Пару раз такое случалось, и тогда рядом с Тихеей вдруг бесшумно расцветал новый кратер.

Тут она увидела лучи света в темноте и осознала, что это всего лишь песчаный червь с Базы, гигантская суставчатая машина с пастью, усеянной зубастыми колесами, – ими червь размалывал твердь, чтобы извлечь из мрачных глубинных хранилищ гелий-3 и иные летучие вещества.

Тихея вздохнула с облегчением и продолжила путь. Чайники сплошь и рядом уроды, а вот песчаный червяк ей нравился. Она помогала его программировать: трудясь без устали, он забирался так глубоко, что контролировать его дистанционно Мозг не мог.

Потайная Дверь размещалась в неглубоком кратере метров сто в диаметре. Тихея спустилась по его склону мелкими порывистыми скачками и после искусного пируэта с ножным торможением оказалась прямо перед Дверью.

Две большие пирамидальные скалы забавно опирались одна на другую, образуя маленький треугольный проход: то были Большой Старик и Тролль. Две тени служили Старику глазами, а когда Тихея косилась на скалу под определенным углом, шероховатая обнаженная порода и желоб у подножия превращались в нос и рот. Тролль злился – большая массивная скала почти его расплющила.

Тихея глядела на Старика, и его лицо оживало, обретая недоуменное выражение. Она отвесила скромный поклон – по привычке, хотя в новом костюме могла сделать хоть реверанс.

«Как дела, Тихея?» – безмолвно осведомилась скала.

– У меня сегодня была Подпитка, – сказала она угрюмо.

Кивнуть камень не мог, поэтому поднял брови.

«Ох. Вечно эти Подпитки. Я тебе вот что скажу: во время оно нас подпитывали вакуум, солнце, иногда завалящий метеорит – с ними легче соблюдать чистоту. Положись на них, и ты проживешь столько же, сколько я».

«Ага, и растолстеешь точно так же, – проворчал Тролль. – Поверь, через пару-тройку миллионов лет эдакий вес становится чувствительным. Ты, вообще, зачем пришла?»

Тихея расплылась в улыбке:

– Я сделала рубин для Волшебника.

Она вынула красный камень и не без гордости продемонстрировала. Осторожно сжав драгоценность так, чтобы перчатки не поцарапались об острые края, Тихея внесла ее в антрацитовую тень Старика и постучала рубином по поверхности скалы. Тот заискрился угольками, как ему и полагалось. Тихея сотворила рубин сама по методу высокотемпературной кристаллизации Вернейля, только добавила пьезоэлектрик, чтобы превращать движение в свет.

«Красотища, – сказал Старик. – Уверен, он будет без ума от счастья».

«Чего? – сказал Тролль. – Ну, может, старый дурак прекратит искать Королевский Рубин и оставит бедную Чан Э в покое. Заходи уже. Ты разволновала нашу сентиментальную руину. Еще немного – и он расплачется. Кроме прочего, тебя все ждут».

Тихея зажмурилась, досчитала до десяти и проползла между скалами, через Потайную Дверь, на Другую Луну.

* * *

Едва открыв глаза, она поняла: что-то не так. Дом Яшмового Кролика разрушен! Булыжники, которые Тихея аккуратно ставила один на другой, разбросаны по земле; линии, которыми она обозначила комнаты и мебель, смазаны. (Здесь никогда не шел дождь, потому дом не нуждался в крыше.)

Кто-то еле слышно всхлипнул. Лунная Дева Чан Э сидела у дома Кролика и плакала. Ее шелковые одежды – ниспадающие, пурпурно-желто-красные – лежали на земле грудой и походили на сломанные крылья. По бледному напудренному лицу тек макияж.

– Ах, Тихея! – вскричала она. – Все ужасно, ужасно!

Из ее глаза покатилась хрустальная слеза. И испарилась в вакууме, не успев упасть в пыль. Чан Э была мастерица устраивать драмы – и еще красавица, и она об этом знала. Однажды завела роман с Дровосеком просто от скуки и родила ему детей, но те давно выросли и перешли на Темную Сторону.

Тихея, внезапно рассвирепев, уперла руки в боки:

– Кто это сделал? Сырная Коза?

Заплаканная Чан Э помотала головой.

– Генерал Ку-Ку? Или Мистер Милый?

У Лунного Народа было много врагов; иногда Тихея вела его на великие битвы и рубила каменные армии своим алюминиевым стержнем, который Волшебник переколдовал в ужасно яркий клинок. Но никто из этих врагов не был столь подл, чтобы уничтожать жилища.

– Кто, скажи мне?

Чан Э прикрыла лицо ниспадающим шелковым рукавом и указующе воздела руку. Тут Тихея впервые увидела муравья, бегавшего в руинах дома Яшмового Кролика.

* * *

То был не чайник и не отон, и уж конечно не Лунный Житель. Тихея узрела витиеватый металлический каркас – сплошь углы и сверкающие стержни, ожившее векторное исчисление, – столь прямой и жесткий, что на фоне неровных поверхностей скал он казался призрачным. Словно два тетраэдра вложили один в другой, а на каждую вершину налепили луковицу, блестящую, как око Большого Плохого Места.

Муравей был небольшой, ростом не выше ее коленок. На его телескопической металлической ноге белели буквы МУРАВЕЙ-М3972, хотя на муравьев, которых Тихея видела в фильмах, эта штука была не похожа.

Она растягивалась и двигалась как геометрические фигуры, которыми Тихея дирижировала, когда Мозг учил ее математике. Внезапно муравей перемахнул через сломанную стену; у Тихеи аж перехватило дыхание. Он перемещался по реголиту, странно раскачиваясь и то удлиняясь, то сокращаясь. Тихея вся покрылась мурашками. Под ее взглядом жуткий муравей упал в щель между валунами, но тут же проворно выкарабкался, приподнялся на двух вершинах, подпрыгнул и, как акробат, кувырком перелетел через препятствие.

Тихея не сводила с муравья глаз. В ее груди разгоралось пламя злобы. На Базе она слушалась Мозга, отонов и чайников, потому что дала Обещание. Но Другая Луна была ее вотчиной, она принадлежала ей и Лунному Народу – и никому более.

– Все остальные прячутся, – прошептала Чан Э. – Сделай что-нибудь, пожалуйста. Поймай его.

– Где Волшебник? – спросила Тихея. «Он точно знает, что делать». Манера муравья передвигаться ей не нравилась.

Пока она мешкала, штуковина оборотилась и, подергиваясь, забралась в пирамиду – будто видела, что за ней следят. «Не такой уж он и мерзкий, – решила Тихея. – Может, получится принести его на Базу, познакомить с Медведусом». Это будет непростая операция: сначала придется заверить медвежонка, что она будет любить его всегда, а потом осторожно представить ему новичка…

Муравей метнулся к ней, и ногу Тихеи пронзила острая боль. Острие, выскользнувшее из вершины тетраэдра, тут же ретировалось. Заворчав, костюм зашил все свои слои числом двадцать один и принялся лечить рану. На глаза Тихеи навернулись слезы, во рту вдруг пересохло. Лунный Народ никогда не обижал ее, даже чернильные человечки – разве только понарошку. Тихее захотелось включить радио и позвать чайника на помощь.

Потом она ощутила взгляды Лунного Народа, глядевшего на нее из окон. Сжав зубы, приказала себе забыть об укусе. Ты – Тихея. Ты храбрая. Не ты ли забралась однажды на Пик Вечного Света – в одиночку, по кабелям солнечного коллектора, – чтобы посмотреть в око Большого Плохого Места? (Оно оказалось меньше, чем она думала, – миниатюрное, голубое, немигающее, с толикой белого и зеленого, все вместе – сплошное разочарование.)

Тихея осторожно подняла весомый булыжник из стены Яшмового Кролика – все равно дом уже разрушен. Медленно шагнула к штуковине. Та в мгновение ока сжалась до фигуры, напоминавшей куб, словно заглотила сама себя. Тихея подалась вправо. Муравей увильнул от ее тени. Она подалась влево – и что было сил приложила штуковину камнем.

И промахнулась. Инерция сбила ее с ног. Коленки врезались в жесткий холодный реголит. Камень отскочил от земли. Не обращая внимания на слезы, Тихея размахнулась и бросила его вслед муравью. Тот улепетывал вверх по склону кратера.

Тихея подобрала камень и бросилась за муравьем. Подъем был крутой, но она одолела его за несколько решительных шагов; снизу Лунный Народ подбадривал ее криками. Тихея настигла обидчика, когда тот взобрался на кромку кратера. Она подняла глаза – и остановилась как вкопанная, а потом упала на живот.

На обширной высокогорной равнине полыхал оазис солнечного света. Плато кишело муравьями – их тут были сотни. В центре равнины лежал прямоугольный ковер из муравьев, сцепившихся, чтобы образовать толстый металлический лист. Каждый миг по нему пробегала рябь, будто эта сияющая амеба была на деле мягкой. Другие штуковины двигались ровными рядами по окрестностям.

Муравей, за которым гналась Тихея, разгонялся на ровной поверхности, перекатываясь и подпрыгивая, как мячик-скелетик; из своего укрытия она видела, как он влился в центральную массу. Муравьиный ковер моментально преобразился. Его края потянулись вверх, преобразив лист в пустую чашу; другие муравьи у ее подножия сложились в высокую опору и подняли конструкцию над землей. Из середины чаши выросло острие, и все сооружение повернулось к определенной точке в небе. Передатчик, поняла Тихея, следя за муравьиными трансформациями.

Острие нацелилось на Большое Плохое Место.

Тихея сглотнула, повернулась и соскользнула вниз. Она даже обрадовалась, увидев чайника, терпеливо ожидавшего ее у Потайной Двери.

* * *

Мозг вроде как не сердился, но, с другой стороны, он не сердился вообще никогда.

– Запущен процесс эвакуации, – сказал он. – Данная локация подвергается опасности.

Тихея едва не задыхалась: База располагалась в лавовой трубе на южном склоне горы, на полпути к вершине, а подъем всегда тяжелее спуска. Чайник на сей раз поспевал за ней без труда. Они передвигались в тишине: она попыталась рассказать Мозгу про муравьев, но ИскИн хранил абсолютное радиомолчание до тех пор, пока Тихея с чайником не оказались внутри Базы.

– Что значит «эвакуация»? – спросила Тихея.

Она открыла шлем костюма и вдохнула привычный дрожжевой запах домашнего модуля. Ее домик перестроили из старой китайской конструкции – одного из уютных белых цилиндров, сваленных в кучу поблизости от главного входа в пещеристую лавовую трубу. Тихее всегда казалось, что эти цилиндры похожи на передние зубы в пасти огромной змеи.

Самая главная труба, более 60 метров в диаметре, была частично герметизирована и уходила глубоко под гору. Она многократно ветвилась; чайники и отоны расширяли и укрепляли ее лабиринт реголитовыми бетонными столбами. Тихея не раз пыталась в нем играть, но Другую Луну любила больше – отоны сеяли в стенах бактерии, которые какали алюминием и кальцием, и вонь стояла просто невыносимая.

Сегодня в трубе суетилось все живое. Чайники установили повсюду яркие прожекторы и сновали туда-сюда, демонтируя оборудование и заполняя криогенные чаны. На стенах крошечные мягкие отоны, похожие на морских звезд, поедали бактерии. Мозг даром времени не терял.

– Мы уходим, Тихея, – сказал он. – Приготовься. Зонду, который ты обнаружила, известны наши координаты. Мы переезжаем в другое место. Более безопасное. Не беспокойся. У нас приготовлены альтернативные локации. Все будет хорошо.

Тихея прикусила губу. «Это я во всем виновата». Жаль, у Мозга нет нормального лица. Только собственный модуль – в самой холодной, негерметичной части трубы, где ничто не мешало работе квантовых процессоров, – но там одни лазеры, линзы и связанные ионы и еще клетки искусственно выращенных крысиных мозгов, сцепленные с электрическими схемами. Разве поймет Мозг, если рассказать ему про дом Яшмового Кролика? Так нечестно.

– Но, прежде чем мы уйдем, тебе нужна Подпитка.

«Мы уходим». Сознание Тихеи пыталось объять эту концепцию. Они всегда жили здесь, где их не могли найти космические акулы из Большого Плохого Места. И Потайная Дверь тоже была здесь. Если они уйдут куда-то еще, как Тихея отыщет путь на Другую Луну? Что станет без нее с Лунным Народом?

А еще она так и не отдала рубин Волшебнику.

Злость и усталость брызнули из Тихеи горячими слезами.

– Я никуда не пойду никуда не пойду никуда не пойду, – сказала она и убежала в свою спальную кабинку. – И я не хочу этой дурацкой Подпитки! – крикнула она прежде, чем дверная мембрана срослась за ее спиной.

* * *

Тихея сняла костюм, бросила его в угол, плюхнулась на кровать и свернулась клубком рядом с Медведусом. Жесткая шерстка медвежонка грела щеку, его фальшивое сердцебиение успокаивало. Она смутно помнила, как мама иногда управляла мишкой издалека, гладила ее по голове его лапами, и тогда на круглом лице-экране появлялись мамины черты. Это было очень давно, и медведь тогда был явно больше. Но мягким оставался по-прежнему.

Вдруг он шевельнулся. Сердце Тихеи екнуло в странной, щемящей надежде. Но это опять был Мозг.

– Уйди, – буркнула она.

– Тихея, это важно, – сказал Мозг. – Ты помнишь свое обещание?

Она помотала головой. В глазах было мокро и горячо. «Я не распущу нюни, как Чан Э, – думала она. – Я не такая».

– Ты помнишь?

Морда медведя сменилась изображениями мужчины и женщины. Мужчина – лысый, с блестящей темной кожей. Женщина – с иссиня-черными волосами и бледным птичьим лицом. «Мама красивее даже Чан Э», – подумала она.

– Привет, Тихея, – сказали они одновременно и засмеялись.

– Мы – Карим и София, – продолжила женщина. – Твои мама и папа. Мы надеемся, что с тобой сейчас все хорошо.

Она дотронулась до экрана – быстро и легко, как Кролик в прыжке касался реголита.

– Но, если Мозг показывает нас, – сказал папа, – значит, случилось что-то плохое, и ты должна послушаться Мозга.

– Не сердись на него, – сказала мама. – Он не похож на нас – он только планирует и думает. Делает то, что велено. Мы велели ему защищать тебя.

– Понимаешь, в Большом Плохом Месте людям вроде нас несдобровать, – продолжил папа. – Таких, как мама, я и ты, там боятся. Нас называют Серыми – из-за человека, придумавшего, как нас сделать, – и нам завидуют, потому что мы живем дольше и у нас гораздо больше времени, чтобы во всем разобраться. И еще потому, что, когда люди дают кому-то глупые прозвища, они ощущают себя очень умными. Скажи, разве мы серые?

«Нет». Тихея покачала головой. Волшебник был серым, но только потому, что вечно искал рубины в темноте и никогда не видел солнца.

– Вот почему мы с твоей мамой пришли сюда, чтобы построить Хорошее Место, – папа обнял маму за плечи, совсем как Медведус когда-то обнимал Тихею. – И ты родилась здесь. Ты не представляешь, как мы были счастливы.

Мамино лицо посерьезнело.

– Но мы знали, что люди из Плохого Места могут нас искать. Тебя нужно было спрятать, чтобы ты жила в безопасности, чтобы они не смогли заглянуть внутрь тебя, разрезать тебя на кусочки и посмотреть, как именно ты работаешь. Они пойдут на что угодно, лишь бы тебя поймать.

От страха живот Тихеи сжался в крошечный ледяной комок. «Разрезать на кусочки?»

– Нам было очень-очень тяжело, дорогая Тихея, потому что мы тебя любим. Это очень тяжело – касаться тебя лишь издалека. Но мы хотим, чтобы ты выросла большой и сильной, и наступит время, когда мы вернемся и найдем тебя – и заберем тебя в Хорошее Место.

– Но ты должна обещать, что будешь проходить Подпитку. Обещаешь? Ты обещаешь слушаться Мозга?

– Обещаю, – сказала Тихея еле слышно.

– Прощай, Тихея, – сказали родители. – До скорой встречи.

И они пропали, а морда Медведуса снова сделалась плоской и бледно-бурой.

– Нам нужно уйти, – повторил Мозг, на этот раз куда мягче. – Пожалуйста, приготовься. Ты должна пройти Подпитку до путешествия.

Тихея вздохнула и кивнула. Так нечестно. Но она обещала.

* * *

Мозг послал Тихее список вещей, которые можно взять с собой, – тот развернулся на одном из окон комнаты. Список был коротким. Тихея посмотрела на сфабренные фигурки, на лунный камень, похожий на маленького мальчика, на парящие повсюду эл-листы, раскрытые на любимых историях. Ей нельзя забрать даже Медведуса. Она ощутила вдруг страшное одиночество – как на вершине горы, куда она взобралась, чтобы взглянуть на Большое Плохое Место.

Тут Тихея увидела на кровати рубин. «Если я уйду и заберу его с собой, Волшебник никогда его не получит». Она подумала о Волшебнике и его пантере, о том, как они в отчаянии ищут ее то в одном кратере, то в другом – и не могут найти. «Так нечестно. Даже если я сдержу обещание, надо отдать рубин Волшебнику».

И попрощаться.

Тихея села на кровати и стала думать.

Мозг вездесущ, но следить сразу за всеми он не в силах. Его создали на основе отсканированного мозга человека, какого-то бедняги, умершего давным-давно. В этой комнате камер Мозга нет. Сейчас он сосредоточился на эвакуации: программирует и перепрограммирует чайников. Тихея коснулась сенсор-браслета на запястье, следившего за ее жизнепоказателями и перемещениями. Да, это препятствие. Надо что-то придумать. А времени совсем нет: Мозг вот-вот позовет ее на Подпитку.

В отчаянии Тихея снова прижалась к медведю. Он был теплым, а если сдавить мишку посильнее, почувствуешь пульс… Она снова села. Вспомнила байки и уловки Яшмового Кролика, вспомнила о смоляном чучелке, которое тот сделал, чтобы обмануть врага.

Дотронувшись до головы Медведуса, развернула программное окно и соединила его с сенсором. Вызвала старые журналы операций, добавила в них шума. Потом скормила их медведю и проверила его пульс, дыхание и другие поддельные жизнепоказатели – они совпадали с ее собственными.

Затем Тихея сделала глубокий вдох, одним движением сдернула браслет и надела его на Медведуса.

– Тихея? Что-то случилось? – спросил Мозг.

Ее сердце прыгало. Разум метался.

– Все в порядке, – ответила она. – Кажется… Кажется, я чуть-чуть ударила сенсор. Уже собираюсь.

Она старалась говорить бодро, как девочка, которая всегда выполняет свои обещания.

– Твоя Подпитка скоро будет готова, – сказал Мозг и пропал. Сердце колотилось. Тихея бросилась надевать костюм.

* * *

В лавовой трубе она часто играла в одну игру: пыталась уйти как можно дальше прежде, чем чайники ее заметят. Пришла пора сыграть в нее вновь. Тихея продвигалась тайком, избегала глаз камер, пряталась за каменными выступами, ящиками и криогенными чанами, пока не оказалась в секторе, где были одни отоны. Обычно Мозг не контролировал отонов напрямую, кроме того, у них не было глаз. Но сердце все равно устроило в груди метеоритную бомбардировку.

Тихея протолкнулась сквозь полугерметичную мембрану. В этом секторе добывающие кальций отоны зарылись слишком глубоко и обрушили свод. В мутном зеленом свете флюоресцирующего костюма она шагала вверх по склону трубы. Вот! Осторожно вскарабкалась на груду камней. Когда-то отоны сказали ей, что за камнями есть отверстие, и она надеялась, что сможет через него протиснуться.

Под ней перекатывались булыжники, и что-то острое врезалось в коленку. От внезапного удара костюм зашипел. Сжав зубы, Тихея ощупывала скалу; она ползла на слабенький сквозняк, который не ощутила бы не будь костюма. Тут ее пальцы уперлись не в камень, а в реголит. Тихея изо всех сил стала долбить плотный затор, и грунт поддался. На нее пролился душ пыли и щебня; на миг она решила даже, что устроила еще один обвал. Однако впереди виднелся клочок бархатного неба. Тихея расширила дыру, сжалась, как могла, и поползла вверх.

Она выбралась наружу на склоне горы. Необъятная равнина с серо-бурыми холмами открылась Тихее внезапно, и она почувствовала себя так же, как в тот раз, когда переела сахара. Руки и ноги тряслись, так что она вынуждена была присесть. Тихея встряхнулась: нужно идти. Убедившись, что рубин в сумке, она встала и размашистыми скачками Кролика понеслась вниз.

* * *

Потайная Дверь совсем не изменилась. Тихея нервно оглядела кромку кратера, но муравьев не увидела. Прикусив губу, посмотрела на Старика и Тролля.

«Что не так?» – спросил Старик.

– Я должна уйти в другое место.

«Не беспокойся. Когда вернешься, мы будем здесь».

– Может, я никогда не вернусь, – у Тихеи чуть перехватило дыхание.

«Никогда – это очень долго, – сказал Старик. – Даже я никогда не видел „никогда“. Мы будем здесь. Береги себя, Тихея».

Она проползла через Дверь на Другую Луну и увидела, что ее ждет Волшебник.

* * *

Он был очень худ и высок, выше даже Старика, и отбрасывал на кратер длинную холодную тень, похожую на стержень. Грустное лицо, всклокоченная борода, высокий цилиндр. Рядом разлеглась летающая пантера – черная от морды до хвоста, с рубиновыми глазами.

– Привет, Тихея, – сказал Волшебник, и голос его громыхал, как песчаный червь.

Тихея сглотнула, вытащила рубин из сумки и протянула его Волшебнику:

– Я сделала его для вас.

«Что, если ему не понравится?» Но Волшебник медленно потянулся за драгоценностью, и глаза его загорелись; он держал камень обеими руками и взирал на него с благоговением.

– Весьма, весьма любезно с твоей стороны, – прошептал он.

С великой осторожностью сняв цилиндр, Волшебник положил рубин в шляпу. Тихея впервые увидела, как он улыбается. Но его лицо оставалось грустным.

– Я хотела отдать рубин до ухода, – сказала она.

– Ну и дел ты натворила! Мозг растревожится не на шутку.

– Так ему и надо. Но я обещала, что уйду вместе с ним.

Волшебник еще раз взглянул на рубин и надел цилиндр.

– Как правило, я не вмешиваюсь в дела людей, но за это чудо должен тебе одно желание.

Тихея сделала глубокий вдох:

– Я не хочу больше жить с чайниками, отонами и Мозгом. Я хочу в Хорошее Место к маме и папе.

Волшебник печально посмотрел на нее:

– Извини, Тихея, но я ничем не могу тебе помочь. Моего волшебства тут недостаточно.

– Но они обещали…

– Тихея, я знаю, что ты этого не помнишь. Потому-то Лунный Народ и хранит память для тебя. Космические акулы забрали твоих родителей давным-давно. Твои мать и отец мертвы. Прости меня.

Тихея зажмурилась. Фото в окне, кратер с куполом. Искрят над горизонтом две яркие дуги, точно как акулы. Вспышка…

– С тех самых пор ты живешь с Мозгом. Ты не помнишь, потому что он заставляет тебя забыть о смерти родителей во время Подпитки, чтобы ты не грустила и оставалась такой, какой тебя хотели видеть они. Но мы помним. И мы всегда скажем тебе правду.

Вдруг все они оказались рядом с Волшебником – весь Лунный Народ высыпал из своих жилищ: Чан Э с детьми, Яшмовый Кролик, Дровосек мрачно смотрели на нее и кивали.

Тихея не могла на них смотреть. Она обхватила шлем руками, развернулась, проползла через Потайную Дверь и побежала без оглядки – прочь с Другой Луны. Она бежала не так, как учил ее Кролик, а неуклюже, неритмично, рыдая, пока не споткнулась о валун и не полетела кубарем вниз. Свернувшись калачиком, долго лежала на зябком реголите. Когда Тихея открыла глаза, она увидела муравьев.

* * *

Муравьи расположились полукругом и вытянулись колючими пирамидками; они слегка покачивались, словно что-то вынюхивали. Потом заговорили. Сначала в шлеме появилось невнятное шипение, секунду спустя оно преобразилось в голос:

– Привет, – это был теплый и женский голос, как у Чан Э, только старше и глубже. – Я Элисса. Тебе больно?

Тихея оцепенела. Она никогда не говорила ни с кем, кроме Мозга и Лунного Народа. Язык отказывался повиноваться.

– Просто скажи, что с тобой все в порядке. Никто не сделает тебе больно. Ты не ушиблась?

– Нет, – выдохнула Тихея.

– Ничего не бойся. Мы отнесем тебя домой.

Внутри шлема вспыхнул видеосигнал: космический корабль – гроздь подпорок, а над ними сфера, сверкающая золотом. Рядом в поле зрения Тихеи появился кружок, обводящий крошечную точку в небе. – Видишь? Мы уже в пути.

– Я не хочу в Большое Плохое Место, – сказала Тихея, задыхаясь. – Я не хочу, чтоб меня разрезали на кусочки.

Пауза.

– Зачем нам это делать? Тебе нечего бояться.

– Потому что люди в Большом Плохом Месте не любят таких, как я.

Снова пауза.

– Милая девочка, не знаю, кто и что тебе наговорил, но все изменилось. Твои родители покинули Землю больше века назад. Мы и не надеялись тебя найти, но продолжали поиски. И я рада, что мы тебя нашли. Ты была одна на Луне очень-очень долго.

Тихея медленно встала на ноги. «Я была не одна». Ее голова кружилась. «Они пойдут на что угодно, лишь бы тебя поймать».

Она отступила на три шага.

– Если я пойду с вами, – спросила она слабым голосом, – я увижу Карима и Софию?

Опять пауза, на этот раз долгая.

– Разумеется, увидишь, – сказала наконец Элисса, женщина-муравей. – Они здесь, они ждут тебя.

Врунья.

Потихоньку Тихея стала пятиться. Муравьи задвигались, замыкая круг. «Я быстрее, – подумала она. – Им меня не взять».

– Куда ты бежишь?

Тихея вырубила радио, прыгнула, вырвалась из муравьиного окружения, приземлилась и стремглав понеслась вперед.

* * *

Она бежала так, как не бегала отродясь, даже быстрее, чем в тот раз, когда Яшмовый Кролик позвал ее посоревноваться наперегонки через кратер Шеклтона. Когда легкие и ноги охватил огонь, она остановилась. Тихея неслась куда глаза глядят, но оказалась на склоне горы, где было много ледяных ловушек. «Не хочу обратно на Базу. Мозг тоже никогда не говорит всей правды». В глазах танцевали черные точки. «Им меня не взять, никогда».

Она оглянулась на кратер с Потайной Дверью. Муравьи двигались. Они снова собирались в металлический лист. Края листа загнулись кверху и соединились, сформировав цилиндрическую структуру. Та вытянулась, по ней пробежали волны – в одну сторону, в другую, – после чего муравьиная структура заскользила вперед так быстро, что Тихея от нее не убежала бы. Металлическая змея! Пирамидальные муравьи сверкали на ее морде, как зубы. Змея петляла все быстрее, невесомо перетекая через валуны и кратеры и оставляя за собой занавес взметнувшейся пыли. Тихея огляделась в поисках убежища, но вокруг была открытая равнина… не считая черного омута рудного кратера на западе.

Тут она вспомнила слова Яшмового Кролика. «На всякого, кто хочет тебя сожрать, найдется хищник побольше».

Муравьиная змея приблизилась к Тихее на жалких сто метров, она была как сияющий металлический кнут, извивавшийся на реголите синусоидными волнами. Тихея показала змее язык и случайно коснулась им сладкой внутренней поверхности шлема. Потом побежала к кромке темного кратера.

Три скачка – и Тихея перемахнула через край. Она будто погружалась в ледяную воду. Костюм застонал, его узлы стали коченеть. Но она упорно стремилась к самому дну, почти ослепнув от контраста между угольной тьмой и ярким солнцем наверху. Подошвы завибрировали. Булыжники сыпались на шлем, и она знала, что муравьиная змея следует за ней по пятам.

Огни песчаного червя чуть не лишили ее зрения. «Ну же!» Она подпрыгнула так высоко, как могла, и, словно паря в невесомости, достала рукой до лесенки на верхней части огромной машины. Ухватившись, Тихея больно врезалась в бок червя и всем телом ощутила его урчание.

А потом – скрежет и дрожь, с которой горный комбайн вгрызся в муравьиную змею, подминая ее под себя.

Брызнули раскаленные докрасна куски металла. Один упал на руку Тихеи, костюм заключил его в пузырь и выплюнул. Когда песчаный червь перешел в режим аварийной остановки, Тихея чуть не разжала пальцы. Червяка рвало маленькими ремонтными чайниками, и она ощутила укол вины. Тихея сидела на черве, пока дыхание не выровнялось, а жалобы костюма на холод не сделались слишком громкими.

Тогда она спрыгнула на грунт и стала карабкаться обратно – по направлению к Потайной Двери.

* * *

Рядом с Потайной Дверью оставалось несколько муравьев, но Тихея их проигнорировала. Они бесцельно перекатывались с места на место, и для постройки передатчика их недоставало. Она посмотрела наверх. Корабль из Большого Плохого Места остается пока далекой звездой. У нее есть время.

Ушибленные руки и ноги болели, но Тихея все-таки проползла сквозь Потайную Дверь в последний раз.

Лунный Народ все еще был там – ее ждали. Тихея посмотрела каждому в глаза. Потом уперла руки в боки.

– У меня есть желание, – сказала она. – Я хочу уйти. Я хочу, чтобы отныне Мозг подчинялся мне. Я хочу построить Хорошее Место своими руками. И я не хочу ничего забывать. Поэтому я хочу, чтобы вы все пошли со мной, – она взглянула на Волшебника. – Вы можете это сделать?

Улыбнувшись, человек в цилиндре кивнул, поднял руки в белых перчатках, растопырил пальцы и взмахнул плащом с ярко-красным подбоем цвета рубина…

* * *

Другая Луна исчезла. Тихея моргнула и огляделась. Она стояла по ту сторону от Старика и Тролля, но теперь они были только скалами. А Лунный Народ жил внутри нее. «Когда столько народа внутри, должно быть тяжело», – подумала она. Но Тихея, наоборот, стала пустой и легкой.

Сперва неуверенно, потом все смелее она шагала вверх по склону горы Малапера, к Базе. Она не прыгала, как кролик, не бежала, как пантера, не кралась бесшумно на цыпочках, как служанка. То была ее собственная походка.

Стивен Бакстер

Обелиск

Так случилось, что Вэй Бинлинь увидел громаду Цао Си лишь тогда, когда впервые очутился на Марсе.

Произошло это после долгого и трудного путешествия. Последние несколько дней, пока «Подсолнух» приближался к красной планете, Вэй Бинлинь позволил автоматике вести корабль домой. А почему бы и нет? С момента происшествия ручное управление так или иначе не работало. И, кроме того, Вэй больше не считал себя достойным поста капитана. На судне, превратившемся в дрейфующий полевой госпиталь, он был низведен до смотрителя, чья единственная обязанность заключалась в том, чтобы доставить тех, кто пережил его последний полет, в безопасную гавань.

Он так часто прилетал сюда, но лишь сейчас впервые увидел, как Марс выплывает из темноты. В свете далекого Солнца издалека планета казалась деформированным, кривым, мрачным миром, странным образом незаконченным, подобно горшку, созданному бесталанным учеником гончара. И все же, когда корабль зашел на промежуточную орбиту высоко над планетой и очутился над ее ночной стороной, Вэй увидел насыщенные цветами высокие слои разреженной атмосферы, белые клочья в глубоких кратерах – облаков, тумана? – и яркие искорки света в ночи. То были огни человеческих поселений, большей частью китайских, и нескольких форпостов ООН. Мир, где люди уже рождались, жили и умирали. Мир, в котором решил умереть и Вэй.

Выжившим членам экипажа и пассажирам «Подсолнуха» пришлось провести целый день на орбите, пока к ним навстречу не прибыла маленькая флотилия кораблей с Деймоса, внешней луны Марса, богатой ресурсами каменной глыбы, что служила центром для всех орбитальных операций. Большинство судов везли спасателей и автоматические медблоки; некоторых из раненых пассажиров и членов команды перед трудным спуском с орбиты отправили в госпиталь на Деймосе, где сила тяготения была небольшой. Покойников на корабле осталось немного. Родственники большинства погибших предпочли, чтобы останки их любимых отправили в межпланетное пространство. Вэй самолично провел эту церемонию с помощью представителей разных верований и культур.

Он больше не считал себя капитаном, но команда станции на Деймосе отдавала ему обычные почести. Вывезя пассажиров и членов команды, они отправили за ним с луны отдельный челнок, чтобы Вэй покинул корабль последним. Впрочем, «Подсолнух» не остался пустым: его уже наводнили ремонтные команды из людей и роботов, пока само судно аккуратно буксировали на орбиту Деймоса. Межпланетный корабль, даже столь сильно поврежденный, представлял собой слишком большую ценность, никто не собирался его бросать.

Челнок оказался небольшим округлым глайдером, покрытым изношенными листами теплозащитной обшивки. Но на орбите, благодаря мощным маневровым двигателям, показал себя проворным и юрким суденышком. Пилот, молодая женщина, разрешила Вэю сесть рядом, в кресло второго пилота, пока челнок в последний раз быстро облетал дрейфующую громаду «Подсолнуха».

Вэй указал на зияющую дыру в корпусе:

– Вот. Вот эта рана его и убила.

– Вижу. Я читала отчет, термоядерная реакция пошла вразнос.

– Мы тут же потеряли ионный двигатель, а страховочные фалы солнечного паруса были повреждены…

Корабли вроде «Подсолнуха» предназначались для длительных межпланетных перелетов и были легкими, вместительными посудинами, которые ходили на плавной, но стабильной мощи ионной тяги и солнечного ветра в громадных парусах. Путешествие от Земли до Марса на таком корабле занимало месяцы, но все равно это было быстрее, чем идти по эллипсу Гомана, отключив двигатели.

Пилот взглянула ему в лицо.

– Происшествие попало в главные новости на Земле, Марсе и вообще повсюду. Героические попытки стабилизировать работу всех систем и спасти пассажиров…

– Этого добилась команда, а не я сам.

– В то время как вы, капитан, управляли единственной двигательной системой, которая осталась, – солнечным парусом, который больше походил на сломанное птичье крыло. И вы вывели корабль на орбиту Гомана, сумели привести его на Марс. Некоторые комментаторы даже сравнивали вашу храбрость и находчивость с операцией по спасению «Аполлона-13».

Вэй взглянул на пилота. Странно, что такая юная женщина знает о первых космических подвигах, случившихся сто сорок лет назад; молодежь часто считала, космическая эра началась в 2003 году, когда Ян Ливэй стал первым китайцем, добравшимся до земной орбиты на «Шэньчжоу-5».

Но Вэй не хотел поздравлений.

– Я потерял корабль и многих из пассажиров. Мы буквально ползли к спасению на корабле, полном раненых, и наш полет больше походил на агонию.

Каждый день он уходил с мостика и отправлялся к руинам пассажирского отсека. Здесь ютились несчастные семьи, потерявшие отца, мать или детей, вынужденные несколько месяцев жить в тесноте, лишениях и страданиях прямо там, где все потеряли. Здесь были даже сироты. Он особенно запомнил одну девочку, не старше пяти лет. Ее звали Сюэ Лин. Отец, мать и брат погибли, исполненная надежд семья переселенцев исчезла в одно мгновение. Девочка выглядела потерянной, сбитой с толку, даже когда прижималась головой к жесткой ткани костюма доброго офицера корабля.

– Уверена, это было ужасно, – сказала пилот. – Но вы привели корабль домой.

Она коснулась приборных панелей, и челнок направил нос к планете. Вскоре суденышко нырнуло в атмосферу. На Марсе она была разреженной, и полет оказался на удивление мягким в сравнении со спуском на Землю. Гася орбитальную энергию теплотой трения, челнок выписывал резкие повороты над кроваво-красным ландшафтом.

– Капитан, мы скоро приземлимся.

– Я больше не капитан. Формально я в отставке. Пожалуйста, не называйте меня по званию.

– Понимаю. Вы решили закончить карьеру, посвятить себя Марсу.

– Люди верили, что доберутся сюда целыми и невредимыми. Я подвел их. Это единственное, чем я могу почтить их память…

– И как будете чтить? – пробурчала она. – На ферме лишайники выращивать? Конечно, стать живым памятником – это благородный порыв. Но это же саморазрушение и напрасная трата ваших навыков, если хотите знать мое мнение, господин Вэй.

Вэя оно не слишком интересовало, но он сумел удержаться от выговора, ведь теперь по званию был не выше этой женщины.

– У вас нет семьи на Земле? – спросила она.

– Нет, жены нет.

– Возможно, вы встретите на Марсе свою судьбу. Станете растить первое поколение переселенцев, а они…

– Это невозможно. Во время инцидента – отказало экранирование термоядерного реактора, и произошла утечка защитной жидкости из корабля… – он увидел, что женщина все поняла. – Я несколько месяцев жарился в радиации межпланетного пространства. Доктора говорят, что теперь у меня сильная предрасположенность к раку. И если я еще не стерилен, то скоро буду.

– Сколько вам лет, господин Вэй?

– Чуть больше тридцати.

Больше пилот не проронила ни слова.

Челнок опустился к небольшому молодому поселению в области под названием Киммерийская Земля. Из-за длинных кратерных стен и крутого русла реки сверху она напоминала Вэю рубцовую ткань, словно от плохо зажившего ожога. Поселение называлось Огненным Городом и расположилось на дне кратера Мендель диаметром почти в восемьдесят километров. Дно было изрезано высохшими каналами и испещрено небольшими воронками. С воздуха бывший капитан заметил наполовину занесенные марсианской пылью купола, блестящие баки и трубы чего-то похожего на большой химический завод, а также пару буровых установок, угловатые очертания которых напоминали платформы для запуска ракет.

Челнок плавно опустился на длинную посадочную полосу, рассекшую дно кратера. Когда глайдер остановился, пилот быстро помогла Вэю натянуть скафандр. Они забрались в воздушный шлюз, под лучи стерилизующего ультрафиолета. Затем люк с хлопком открылся, и они спустились по небольшому трапу.

Вэй Бинлинь сошел на поверхность Марса, шагнул, привыкая к приятно низкой гравитации и замечая, какие четкие следы его ноги оставляли в вездесущей, липкой пыли цвета ржавчины. Отсюда он не видел стены Менделя, как и изощренного геологического лабиринта, раскинувшегося дальше. Кратер казался засыпанной камнями равниной, похожей на высокогорную пустыню. В светло-коричневом, словно полинявшем небе висело маленькое солнце. Вблизи виднелись несколько куполов, а на горизонте маячила вышка, тонкая и неподвижная, словно высохшее дерево. Вэй уже четыре раза бывал на Марсе, но всегда оставался на орбите в межпланетном корабле или приземлялся на Деймосе, где космонавты отдыхали и работали. На самой планете он прежде никогда не был. И теперь вдруг понял, что больше никогда не ступит на поверхность иных миров.

Вот тогда он и заметил тур.

Тот возвышался рядом с полосой – грубая пирамида из булыжников. Вэй подошел ближе. Груда оказалась выше него и явно была сооружена намеренно.

– Что это такое?

Пилот подошла следом за ним.

– Это место высадки Цао Си – человека, который первым ступил на Марс, но прожившего на поверхности всего час после крушения своего одноместного модуля. – Его тело было возвращено семье на Землю.

– Да, я как-то видел его мавзолей.

– Но место, где он ходил, чтят до сих пор. Даже взлетная полоса – это скорее подобающий месту жест, символ связи между землей и небом, космосом и Марсом. Тут люди поселились недавно, поэтому все пока сделано на скорую руку.

Вэй огляделся вокруг и выбрал камень размером с собственную голову; булыжник с острыми гранями не катился, но в столь низкой гравитации весил мало. Капитан перенес его и водрузил на верхнюю часть пирамиды.

– Все прибывающие так делают, – заметила пилот.

– Почему меня доставили именно сюда, в это место?

Девушка пожала плечами.

Но ответ и так был очевиден. Ничего не зная о колонизации Марса, он просил бывшее руководство указать подходящее направление, новый дом. Начальству понравился символизм этого места. Но Цао Си был героем, а Вэй нет.

Пирамида поразила его до странности крутыми склонами:

– Такое сооружение нельзя построить на Земле.

– Возможно, нет.

– Интересно, а насколько высокий курган можно возвести при такой низкой гравитации?

– Я не знаю, – девушка указала на пыльный хвост, тянувшийся за блестящей точкой, которая приближалась со стороны куполов. – Ваши хозяева. Семья, муж и жена, в прошлом члены команды межпланетного судна. Они вызвались помогать вам, пока вы осваиваетесь на Марсе.

Вэй почувствовал, как же ему не хочется встречаться с этими людьми, этими марсианами. Ему здесь не было места. Впрочем, желание забраться в челнок и вернуться на орбиту тоже не появилось. Он подумал, что сейчас нигде не нужен, словно уже умер. Но при этом остался живым, дышал, мог удивляться и интересоваться, например, этой пирамидой.

– Возможно, я найду здесь цель.

– Уверена, что найдете, – пилот коснулась его руки, и даже сквозь слои скафандра Вэй ощутил давление, заботливость этого жеста. – Возможно, вы станете хранителем пирамиды.

От ее слов он улыбнулся:

– Возможно.

Вэй вдруг понял, что даже не знает имени пилота. Он повернулся к приближавшемуся марсоходу.

Когда Сюэ Лин уже выходила из кабинета, Вэй проверил расписание по установленному в столе планшету. Его интересовало не время, а следующая встреча. Офис располагался воистину удачно, его встроили в стену купола так, что из окна открывался вид на окрестности, и Вэй мог судить о времени по движению полуденного солнца, скользящего вокруг граней пирамиды.

Он с испугом понял, что следующая встреча у него с Биллом Кендриком. Опять будут неприятности с этим американцем, которого ему буквально свалили на голову из колонии ООН в Эдеме.

Кендрик уже ждал его, когда Сюэ Лин открыла дверь. Это был жилистый и высокий человек гораздо выше китайца. В его файле говорилось, что американцу исполнилось сорок пять лет, лишь чуть больше, чем самому Вэю; но выглядел он моложе, если не считать преждевременной седины. Возможно, та была столь же искусственной, как гладкие щеки и подтянутая кожа на шее и подбородке.

В кабинет Вэя он вошел с явно увесистым рюкзаком и придержал дверь для выходившей Сюэ Лин, посмотрев ей вслед со странной тоской во взгляде.

– Приятная девушка, мистер мэр.

Вэй поморщился. Кендрик жил здесь уже четыре года, неплохо подтянул стандартный китайский, но при обращении к Вэю всегда использовал эту неуместную английскую форму. Наверное, такая легкая форма протеста, подумал Вэй и решил быстро умерить интерес Кендрика к Сюэ Лин, прежде чем тот возникнет:

– Ей шестнадцать. Это моя дочь. Приемная.

– О, – Кендрик окинул взглядом полупустой кабинет и уселся на одно из двух кресел, стоявших у стола. – Ваша дочь? Не знал, что у вас есть дочь, родная или приемная. Если позволите мне заметить, она кажется немного грустной.

Вэй пожал плечами:

– Она сирота. Потеряла семью во время полета на «Подсолнухе», том самом корабле, который…

– На вашем корабле, я знаю. И почему вы ее удочерили?

– Это лишь формальность. Ей был нужен законный защитник. Она попала на Марс десять лет назад, но не смогла ужиться с опекунами или приемными родителями, хотя попыток было сделано много. В результате попала в школу во Флегра Монтес.

Кендрик нахмурился:

– Я слышал об этом месте. Туда селят всех детей с проблемами.

Вэй снова поморщился. Но по существу американец был прав. Рождение и воспитание детей на Марсе было рискованным делом. Из-за низкой гравитации и мощной солнечной радиации, периодически случавшихся аварий, вроде разгерметизации или экокраха, многие рождались мертвыми или больными. Даже здоровые дети могли вырасти неправильно – слишком уж давила тюрьма купола; на планете царила настоящая эпидемия психических расстройств и аутизма. Вот для чего была построена Флегра Монтес. Но школа служила и последним убежищем для таких детей, как Лин, которые просто не вписывались в сложившееся общество.

– На самом деле представители Объединенных Наций и китайцы управляют школой совместно. Это один из примеров нашего взаимодействия на Марсе.

Кендрик кивнул:

– Восхитительно. Хорошо, что теперь вы подарили ей дом. Понимаю, почему вы чувствуете ответственность.

Кендрик в своем репертуаре, подумал Вэй. Другие вечно танцевали вокруг да около, но американец говорил прямо о чем угодно. Наверное, пережиток его прошлого. В конце концов, он построил на Земле успешную карьеру, пока не перешел дорогу законам Героического поколения и не был изгнан на Марс; несомненно, прямота и откровенность сослужили ему хорошую службу.

– Мистер Кендрик, мы здесь говорим о вас, а не о моей дочери, – Вэй постучал пальцами по планшету. – Мне снова приходится читать отчеты о вашей недисциплинированности…

– Я бы так не сказал, – возразил Кендрик. – Назовем это нецелесообразно приложенной энергией. Или поколением неподходящих идей, в которых поставленные вами дуболомы не смогли увидеть потенциально ценный вклад в марсианское общество.

Вэй уже страшно устал, хотя разговор только начался. Кендрик выучил язык, но сознательно или по какой-то иной причине не вписывался в местную культуру. Здоровенный шумный американец здесь, в китайском поселении, был слишком живым, слишком громким.

– Мистер Кендрик, я вновь трачу ценное время на ваши выходки, которые…

– Вы сами выбрали эту работу, мистер мэр.

Вот опять этот термин. На самом деле Вэй не располагал даже толикой независимости, свойственной «мэрам» западных городов, на которых намекал Кендрик. Вэй был председателем совета колонии с весьма ограниченными полномочиями; он отчитывался перед целой иерархией вышестоящих служащих, которая простиралась по всему Марсу аж до самой Земли. Тем не менее на нем все равно висел груз ответственности. Причем в эту роль он влился почти естественно благодаря своему опыту и прошлому, несмотря на собственное сопротивление. Вэй словно опять стал капитаном, на этот раз марсианского корабля-колонии, плывущего в межпланетном пространстве. Свою ношу он нес так радостно, как мог. Возможно, именно так выглядело искупление.

Но, если бы не эта должность, подумал он, ему бы никогда не пришлось иметь дела с проблемами, вроде шефства над Биллом Кендриком.

– Вы здесь не из-за идей, – ответил он с раздражением. – И не из-за «энергии». Вы здесь из-за работы на новой вышке.

Последняя вгрызлась в каменистую почву Марса для добычи драгоценной влаги из глубоколежащих водоносных слоев.

– Ой, там я могу управиться даже во сне.

– И что же вы делаете, когда просыпаетесь?

Похоже, Кендрик воспринял его слова как намек.

– Вот это.

Он раскрыл рюкзак и вытащил два ржаво-красных обтесанных блока. Каждый был около тридцати сантиметров длиной, от пяти до десяти сантиметров в сечении. Американец поставил их на стол, стряхнув пыль.

Вэй поднял один; на Марсе тот, как и все остальное, был легче, чем казался.

– Что это? Тесаный камень?

– Нет. Кирпичи. Я сделал кирпичи из марсианской пыли.

– Кирпичи?

Он вполуха слушал, как Кендрик оживленно рассказывал о стадиях изготовления своих кирпичей: нужно взять отличную марсианскую пыль, намочить ее, добавить немного соломы из садов под куполом или обрывки ненужной ткани, обжечь смесь в солнечном отражателе, который Кендрик соорудил из разного лома.

– Эта технология стара как цивилизация.

– Чью цивилизацию вы имеете в виду? – Вэй улыбнулся

– И настолько проста, что ее освоит даже ребенок.

– Вы сказали, что нужна вода…

– И тут с ней напряг, я в курсе, сам гну спину на буровой. Но большую часть того, что я использую, можно получить обратно из пара во время обжига.

– Скажите мне, зачем тут кому-то делать кирпичи?

Кендрик подался вперед:

– Так мы можем быстро и дешево расширить город. Просто подумайте. У вас большая часть народу все еще ютится в куполах, и людей до сих пор привозят с Земли. Ваша пластмассовая промышленность до сих пор в зачаточном состоянии, как и все остальное.

Вэй поставил один кирпич на другой.

– Как я могу построить пригодное жилище из кирпичей? Здания должны быть герметизированными. Постройка из кирпичей взорвется из-за внутреннего давления; не забывайте, что у марсианской атмосферы…

Кендрик вновь принялся рыться в рюкзаке:

– У меня есть планы для двух типов зданий, которые вы сможете построить из марсианских кирпичей. Первый – жилое строение, – он показал Вэй начерченные от руки планы куполов и сводов, наполовину погребенных в марсианской земле. – Видите? Смешайте их с грязью, она в любом случае нужна для защиты от радиации.

Это было правдой. На Марсе отсутствовал озоновый слой, и ультрафиолет с легкостью добирался до поверхности планеты.

– И вес пыли будет поддерживать нужное вам давление. Это только временное решение, но оно все равно может быть эффективным. Бог свидетель, на Марсе нет недостатка в пыли; вы сможете сделать столько кирпичей, сколько захотите, строить любые по величине и глубине постройки. Это даст вам место для быстрого увеличения населения, причем до того, как пластик и сталь выйдут на производственные мощности, и вы сможете перейти к своим стратегическим целям.

Вэй поднял руку:

– Мистер Кендрик, вы, как всегда, переоцениваете себя. Вспомните, что здесь у вас нет положения, никакой официальной роли. Вас отправили сюда с базы Объединенных Наций в Эдеме из-за учиненных вами проблем; ваши люди сочли, что лучше вы будете работать здесь, в Огненном Городе, чем гнить в тюрьме Эдема, расходуя драгоценный воздух…

– Я всегда мыслю по-крупному, – ответил Кендрик с ухмылкой, нисколько не смутившись. – Потому, кстати, изначально и вляпался. Хотя я и добился впечатляющих результатов, когда представилась такая возможность.

– «Впечатляющих результатов», из-за которых вас сослали на Марс, – Вэй слишком хорошо знал досье Кендрика: тот был одним из самых молодых в поколении предпринимателей и инженеров, которые ради собственной выгоды использовали Толчки – серию природных катастроф, произошедших на Земле; они разрабатывали масштабные и обычно небезупречные планы по стабилизации отдельных климатических аспектов, от космических зеркал, отражающих солнечные лучи, до гигантских заводов по улавливанию углерода в глубинах океана. Когда позже начались расследования, оказалось, что эти схемы, вне зависимости от того, работали они или нет, озолотили своих создателей. Вэй подумал, что даже сейчас Кендрик, возможно, носит часть полученного богатства в тканях своего тела, в результатах генотерапии и кибернетических имплантатах.

– Разве вы не понимаете, мистер Кендрик, что, если я позволю вам влиять на, как вы их называете, «стратегические цели» этого сообщества, неизменно возникнут подозрения, что вы принялись за старое?

Кендрик пожал плечами:

– Меня больше интересует общая выгода, чем личная прибыль. Хотите верьте, хотите нет. Продайте идею под своим именем, если вам так будет легче.

Затем он замолчал.

Тишина затянулась. Вэй понимал, что в его разуме уже прорастают ростки любопытства из посеянного Кендриком семечка. Он сдержал вздох. Этот человек был, как минимум, хорошим продавцом.

– Тогда расскажите мне. Что еще можно построить из ваших кирпичей?

Кендрик бросил взгляд в окно:

– Монумент.

– Пирамиду?

– Взгляните на нее. Она производит впечатление, на свой манер. Каждый добавляет к ней камень. Я видел, как школьники карабкались по лестнице, чтобы подкинуть еще пару булыжников.

Вэй пожал плечами. Постройка пирамиды была одной из его инициатив ради того, чтобы объединить общину и увековечить память о великом герое.

– Но какая у нее высота? – спросил Кендрик. – Сотня метров? Послушайте, на Земле есть пирамиды гораздо выше. А мы находимся на Марсе, мистер мэр. Где гравитация ниже, так? Мы могли бы построить пирамиду в триста, четыреста метров высотой, если б захотели. Или…

Еще одна мастерски выдержанная пауза.

Вэй чувствовал, как его затягивает. Наверное, именно так Героическое поколение проворачивало свои махинации. Сама грандиозность замысла, размах – дерзость, если использовать одно из словечек самого Кендрика, – все это ослепляло.

– Или что?

– Или мы используем мои кирпичи. На Земле есть шпили соборов высотой больше ста пятидесяти метров. Здесь же, на Марсе…

– Шпили?

– Только представьте это, мистер мэр, – Кендрик явно видел, как сильно заинтересовался Вэй. – Опять-таки, вам же нужно чем-то занять меня и остальных отщепенцев. Вы ведь не можете отправить меня обратно на Землю, ведь так?

Вэй не мог: такой возможности у него больше не было. Сейчас родная планета как раз перестраивалась после Толчков; в Китае и остальных странах все население переселяли к северу и югу от иссушенных средних широт, и центральное правительство сообщило марсианским колонистам, что теперь им придется самим разбираться со своими проблемами. Да, проект займет свободные рабочие руки.

А еще Вэй чувствовал, что первые люди, живущие на Марсе, должны сделать что-то большее, чем просто выжить.

– Шпиль, говорите?

Кендрик ухмыльнулся и показал табличку с новыми планами:

– Вам следует начать с закладки фундамента. Даже на Марсе корни деревьев должны быть не меньше ствола с кроной.

РОВЕР КЕНДРИКА ждал Вэя за шлюзом Летнего Свода. Уже наступила середина утра, перерыв в школьных занятиях; в это время, как и обычно, дети колонистов, высокие, причудливо грациозные, носились по обширной площади, занимавшей почти весь Свод. Они были так полны энергией, жизненной силой, что Вэй в свои сорок семь почувствовал себя стариком, с сожалением повернувшись к ним спиной.

Его ждал Кендрик. Судя по странно молодому лицу, он опять что-то просчитал и теперь, как обычно, с радостью готовился втянуть Вэя в новую авантюру.

К удивлению китайца, они с Кендриком оказались одни в ровере, когда тот отъехал от шлюза.

– Не знал, что вам позволено их водить.

Американец лишь ухмыльнулся:

– В этом городе есть много такого, о чем вы не знаете, мистер мэр. Не расстраивайтесь. Я нашел здесь много друзей, партнеров и время от времени прошу их о той или иной услуге.

Вэй оглянулся на массивное кирпичное основание Летнего Свода, видневшееся под коркой из камней и пыли.

– Вы завели немало знакомых с тех пор, как мы позволили вам обрести столь большое влияние на судьбу колонии.

– Я не приношу вреда – вы должны это признать. В конце концов выиграет каждый. По правде говоря, с ровером все устроила Сюэ Лин.

– Она вам не личный помощник. Она просто вызвалась…

– Знаю, знаю, – Кендрик поспешно отвернулся, словно желая закрыть эту тему. – Именно так работает мир. Не переживайте.

Вэй не одобрял отношений Кендрика с дочерью, какими бы те ни были, и считал, что Кендрик об этом прекрасно знает. Эфемерное обаяние этого человека, казалось, притягивало девушку, как и всех остальных. Вэй не верил, что Кендрик зайдет с ней слишком далеко, и подозревал, что американец не преуспел бы, даже попытавшись: Сюэ Лин в свои двадцать два была помолвлена. Но отцовский инстинкт – Вэй надеялся, что за шесть лет приемного родительства сумел его развить, – все равно видел в интересе Кендрика к девушке что-то неправильное.

Направляясь прочь от города, они проехали мимо нового монумента Цао Си. Старую груду камней давно разрушили, чтобы освободить место для шпиля Кендрика, внушительного конуса высотой в четыреста метров – почти в три раза выше самых грандиозных шпилей соборов средневековой Европы, хотя строили, в общем, с помощью примерно таких же материалов и технологий, из кирпича и строительного раствора на каркасе из стволов мощных дубов, выросших на Марсе. Здесь, у подножия незаконченного памятника, собралась обычная толпа протестующих. Кендрик направил ровер прямо на нее, тонкая линия расступилась, и Вэй выглянул в окно, вымучив официальную улыбку на случай, если бы кто-то в демонстрации его заснял. Некоторые возмущались тратой ресурсов на то, что они называли Капризом Вэя, и не помогло даже замечание мэра, что сооружение шпиля подстегнуло развитие всей промышленности колонии. Другие выступали против, так как монумент походил на сооружения христианского Запада. А третьи собрались просто потому, что им нравилась старая пирамида – груда камней, которую они соорудили вместе со своими детьми.

Кендрик, как всегда, игнорировал людей и смотрел только на шпиль: стройный, высокий, такой высоты, какая уже невозможна была на Земле, по крайней мере с таким сырьем в качестве материала.

– Великолепно, правда?

– Великолепно для вас, – пробормотал Вэй. – Именно так видело мир Героическое поколение? Вы строите монументы, превозмогаете протесты. Убеждаете нас, что они естественны. И наживаетесь на этом, так или иначе.

– Бинлинь, друг мой…

– Не разговаривайте со мной так.

– Простите. Слушайте, может, временами я испытываю удачу. Но причина моего успеха в том – и тут вы правы, – что вам нужны мои идеи. Теперь у вас есть Свод, огромное расширение жилого пространства, о котором вы даже не могли помыслить. И это пригодилось всем, верно? Я слышал, как вы говорили о Треугольнике. Читал новости. Я на все обращаю внимание, знаете ли…

Треугольником называлась новейшая экономическая теория, согласно которой Земля, Марс и астероиды могли быть объединены во взаимно поддерживающую друг друга торговую петлю. Астероиды являлись жизненно важным источником сырья для истощенной Земли. Так что она, или, вернее, Великая китайская экономическая программа на Земле, поставляла экспертные знания и высокотехнологичные товары в космос в обмен на добываемые ресурсы. Марс со своими быстро развивающимися колониями служил источником рабочей силы и жилого пространства для развития промышленности на астероидах и взамен получал сырье, в котором нуждался сам, особенно летучие вещества, которых здесь очень сильно не хватало.

Но местные управляющие на Марсе, и среди них Вэй, не хотели, чтобы планета осталась сборищем лачужек на краю пояса астероидов. Так что они предприняли попытку превратить новые сообщества Марса, включая Огненный Город, в центры коммуникаций, информационных технологий и первоклассного образования. Власти мечтали наладить экспорт высококачественного софта и других цифровых товаров на астероиды и Землю. Теперь, после пяти лет упорного развития и торговли, этот замысел начал исполняться.

Кендрик был прав. Для достижения этой цели Марсу требовалось пространство, жилые помещения для роста населения. Американец умудрился заметить лакуну в цикле разработки ресурсов и заполнил ее своими кирпичными постройками. Но незаменимым хотя бы в каком-то смысле он не стал. Не настолько, как опасался Вэй.

Вскоре центр Огненного Города остался далеко позади, и они проехали мимо последних зданий колонии – больших полупрозрачных куполов, прикрывавших искусственную болотистую местность, которая была сердцем городской системы переработки. Затем пошли закрытые прозрачным пластиком поля, где ученые экспериментировали с генномодифицированной пшеницей, картофелем и рисом, что выращивались на марсианской почве. Дальше простиралась открытая местность, где зеленый и пурпурный лишайник испещрял камни: наиболее продвинутая форма жизни на Марсе, если не считать прилетевших позднее людей. Некоторые из этих лишайников, некоторым образом связанные с земными видами, тоже изменили на генном уровне: эксперименты по усовершенствованию сельского хозяйства на Марсе велись постоянно.

После лишайников они, наконец, вырвались на открытое, неразработанное пространство, но из Менделя так и не выехали. И пока жужжащий ровер подпрыгивал на ухабистой дороге, Вэй начал различать впереди стройные очертания чего-то вроде скелета башни с широким основанием. Он подался вперед, во все глаза рассматривая ее через напоенный пылью воздух:

– Что это такое?

Кендрик ухмыльнулся:

– Это то, ради чего я привез вас сюда, мистер мэр. Вы когда-нибудь слышали об Эйфелевой башне? Это в Париже, во Франции. Она была разрушена во время голодных бунтов в 2060-м, но…

– Остановите ровер, – пока машина замедлялась, Вэй подался вперед, выглядывая из куполообразного окна. Они уже были так близко, что ему приходилось задирать голову, чтобы увидеть вершину сооружения. – Для чего она нужна?

Кендрик пожал плечами:

– Это испытание. Демонстрация того, что можно построить на Марсе из стали. Как и шпиль…

– Из стали? Откуда вы взяли сталь?…

Но, конечно, Вэй знал, откуда. Новый металлургический завод в городе уже вышел на производственную мощность и выдавал железо и сталь, добывая их из гематитовой руды, сырья, которое на Земле стоило больших денег, а на Марсе было столь вездесущим, что от него планета стала красной.

– Вы перенаправили ресурсы шахты на это?

– Перенаправил – а, ну да, это правильное слово. Слушайте, это просто пробный прогон. Сталелитейщики жаждали испытать сварочные техники на марсианском воздухе и так далее… Когда мы достигнем цели, мы тут все разберем и направим материалы на что-нибудь более полезное.

– И какова же цель?

– Узнать, насколько высокую башню мы можем построить. Мы еще далеко от нее, отсюда вы не можете оценить размеры. Слушайте: эта штуковина почти восемьсот метров в высоту. Почти в три раза выше Эйфелевой башни на Земле. Старая добрая марсианская гравитация. Объект уже выше любой постройки на Земле, сооруженной до конца двадцатого века. Только подумайте об этом! Чувствуете, как она притягивает взгляд? Это магия марсианской архитектуры. Она опровергает связанные с Землей инстинкты.

– Вы соорудили ее без моего ведома.

– Ну, люди живут здесь в норах под землей. Так что в марсианской пустыне можно соорудить что угодно, и никто не заметит.

– Но сейчас вы мне это показываете. Почему?

– Я сказал вам – это пробная версия. Так же, как шпиль.

– Пробная версия чего?

– Монумента Цао Си, вариант III. Вам нужно продолжать расширяться, мистер мэр. Мои кирпичи заполнили лакуну, но в будущем то же самое сделают марсианская сталь, марсианское стекло и марсианский бетон. Но зачем зарываться в землю? Разве это подходящий путь, чтобы взрастить новое поколение? О, я знаю, нам нужно подумать об экранировании, но…

– О чем вы говорите?

– Как будто вы не можете догадаться. Как будто вы сейчас не чувствуете вдохновения. О, я знаю вас, Вэй Бинлинь, – Кендрик указал на охряные небеса: – Никаких больше пирамид или шпилей, никаких бессмысленных монументов. Я говорю вам, что мы должны построить место, где люди смогут жить. Я говорю, что нам следует строить не вниз, а вверх.

* * *

ПРЕДСЕДАТЕЛЯ комиссии, назначенной прямо из Нового Пекина на далекой Земле, звали Чан Ко, и на второй день встречи он торжественно выслушал Вэя с Кендриком. Зал для конференций находился глубоко под землей, похороненный в недрах равнины Эллада, которая сама раскинулась на восемь километров ниже поверхности Марса. Вэй подумал, что трудно представить, насколько далеко по духу находится это место – китайская административная столица, закопанная в самой глубокой точке Марса, – от того, что они с Кендриком пытались построить в Огненном Городе.

Голограмма, стоявшая в самом центре круглого помещения, в режиме реального времени показывала Обелиск, как его называли люди. Изображение было в человеческий рост. На самом деле постройка уже превысила километр в высоту: громадный шпиль из стали и стекла, устремившийся в марсианские небеса. И ущерб от попадания метеорита был виден прекрасно: почти круглая дыра примерно на трехсотом уровне. Именно эта катастрофа стала причиной для проверки.

Зал вздрогнул, и Вэю показалось, что он услышал взрыв, низкий и далекий.

– Проклятье, что это было? – Кендрик сорвался на свой родной английский. – Простите, я хотел сказать…

Он выглядел встревоженным, с недоброй радостью заметил Вэй.

– Это было ядерное оружие, сдетонировавшее глубоко под разбитым дном кратера Эллада. Никогда бы не подумал, что прославленный инженер Героического поколения может испугаться простого фейерверка.

– А зачем бомбы-то подрывавать? Ах да, эксперименты по терраформированию.

– Так вы об этом слышали? Ну конечно же, слышали.

– Сюэ Лин показала мне некоторые документы. Не вините ее. Я уговорил ее слить мне информацию. Вините ее беременность: благодаря этому ею проще манипулировать.

Но его улыбка вышла натянутой и вымученной.

Вэй подумал, что все понял. Сюэ Лин, которой исполнилось двадцать восемь лет, вышла замуж и ждала ребенка. Она просила разрешить ей покинуть Огненный Город – переехать сюда, в Элладу, где, по ее мнению, она могла построить хорошую карьеру в администрации, что дома было невозможно. Ее мужу тоже: сейчас старшему инженеру, занятому на проекте по терраформированию, тоже приходилось ездить в Элладу и обратно. Во всех отношениях было лучше позволить ей уехать.

Во всех, кроме одного: Кендрика.

Слишком много общин решили последовать за американцем, перед ним открылось слишком много возможностей, как скрытых, так и явных. Возможно, он изначально так выстроил свою игру, чтобы занять положение, при котором такие вероятности появились. Но уход американца до завершения строительства башни стал бы катастрофой для Огненного Города. Это стало бы катастрофой и для самого Вэя, потому что он теперь прочно ассоциировался с проектом даже в глазах этих бюрократов из Эллады. Так что он не мог позволить Кендрику уйти. Однако как его удержать?

Сюэ Лин до сих пор, казалось, была важна для американца, чем-то его притягивая. Она была источником информации Вэя о сложном, непредсказуемом, непостоянном нраве его союзника. К сожалению это означало, что Вэй не мог позволить дочери уехать. Он уверял себя, что более значимые соображения, благо всей общины важнее ее желаний, и про себя говорил, что после трагедии, выпавшей на ее долю в детстве, жить ближе к тому, что стало ей домой, рядом с отцом, лучше для самой Сюэ Лин, знала она об этом или нет.

С ним говорил председатель Чан Ко.

– Простите, господин председатель. Не могли бы вы повторить?

– Я сказал, что мы уже второй день ведем проверку проекта, этого Обелиска, как его называют в средствах массовой информации, – или Каприза Вэя, как, я уверен, прозвали его ваши люди. Вскоре мы должны вынести решение о том, стоит ли разрешать вам вести дальнейшую работу над проектом.

Вэй осторожно ответил:

– Вчера мы рассмотрели практическую ценность башни. То жилое пространство, которое она обеспечит. Толчок, который она уже придала местной промышленности, развитию навыков и технологий, приспособленных к марсианским условиям. Это сложная задача, а мы, как народ, раскрываемся с наилучшей стороны, когда речь идет о по-настоящему сложных задачах.

– Люди погибли. Это совершенно абсурдная беззащитность от метеоритных ударов…

В отличие от плотной земной атмосферы разреженный воздух Марса не спасал ни от солнечной радиации, ни от попаданий метеоритов даже среднего размера.

Кендрик уверенно сказал:

– Это проблема, которую можно решить при помощи систем предупреждения, орбитальной защиты, лазерных батарей…

– Ха! Типичный ответ Героического поколения. Без сомнения, все это будет дорого стоить. Проект Обелиска уже исказил экономику всего региона. Некоторые считают, что это просто безумие, помпезная блажь.

Кендрик встал, всеми своим видом выражая возмущение дурными манерами председателя.

– Помпезная? Вы так видите этот проект, как помпезную блажь? Мистер председатель, задача башни Цао Си подарить настоящему поколению собственную мечту. Дать им нечто большее, а не просто задачу воплотить мечтания их родителей…

Он взглянул на Вэя.

Тот знал, куда теперь должен пойти этот спор. Они часто репетировали возможную речь. Вэй даже согласился с ней, хоть и не полностью. Каждый хочет быть первопроходцем. Первым на Марсе, как Цао Си! Или обитателем населенного мира будущего, живущим на терраформированном Марсе, или, по крайней мере, под куполом достаточно большим, чтобы накрыть Тайвань, – таким большим, чтобы дети росли без видимых стен вокруг. Видите ли, никто не хочет быть промежуточным поколением. Никто не хочет быть колонистом. Вот почему у колонистов столь острая проблема кадров. Но ведь и им нужны мечты. Мы строим эту башню не потому, что это разумно. Мы делаем это именно потому, что это большой жест, да, пусть даже помпезный. Это цель, памятник для детей, которые не могут мечтать о путешествии на Марс, потому что родились здесь. Их шанс оставить след в истории.

Вэй молчал. Все смотрели на него, даже Кендрик, который сел рядом.

– Паньгу, – сказал он наконец.

– О чем вы, Вэй Бинлинь?

– Я – Паньгу. Или мой коллега. Паньгу, который родился во вселенском яйце, рос там восемнадцать тысяч лет и встал… – Он оглядел пустые лица людей, сидящих вокруг. Интересно, сколько из них вообще понимали, о чем он говорил? Культура китайского Марса быстро отдалялась от родины. Вэй и сам чувствовал себя старым, а ему исполнилось лишь пятьдесят три. Он уже десять лет потратил на работу с этим человеком, этим монстром, Кендриком, и все еще не закончил.

Молчание нарушил один из бюрократов:

– Нельзя было назначать пилота на административную должность. Герой «Подсолнуха»! Он всегда был способен на подобный жест. Однажды герой – всегда герой, да, капитан Вэй?

Чан Ко сурово кивнул:

– Вы явно привязались к этому монументу, Вэй Бинлинь. Этому монументу или капризу.

– Конечно, так и есть, – сухо заметил Кендрик. – Но он не может остановиться. Мы не можем остановиться…

Вэй собрался с силами.

– Никто из нас не может остановиться, – уверенно заявил он. – Обелиск известен по всей планете и дома, во всей Китайской программе, – даже в Объединенных Нациях, благодаря спутникам, которые показывают его с орбиты. Мы не можем остановиться. Слишком уж подпортим себе репутацию. Вот причина для того, чтобы продолжать, и она уходит так же глубоко, как опоры, что мы построили для самой башни. В общем, может, мы обсудим, что делать дальше?

И он посмотрел на бюрократов, переводя взгляд с одного на другого, словно проверяя, осмелятся ли они противоречить ему.

НОВОСТЬ ДОШЛА до них во время еще одной долгой встречи, ожесточенного спора в кабинете Вэя, в старом Летнем Своде.

Звонил ее живущий отдельно муж, который сейчас был в Элладе, он, в свою очередь, получил паническое сообщение от друга. Сюэ Лин отправилась на вершину Обелиска. Она казалась доведенной до отчаяния, покидая свою квартиру на престижном пятнадцатом этаже.

Так что они побежали, оба, по подземному переходу к базовым уровням Обелиска, в залы, высеченные в массивных основаниях башни. Вэю было уже под шестьдесят, Кендрику и того больше, и здоровье у обоих было уже не то, что раньше: кости Вэя съедал какой-то неизвестный рак, а Кендрик ковылял рядом, и его странно искаженное лицо все еще оставалось молодым, но заметно обвисло, так как дорогие имплантаты, не менявшиеся десятилетиями, начали сбоить.

В Обелиске Вэй вынул главный пропуск, предоставлявший доступ к высокостатусным внешним лифтам повышенной скорости. Они оба запыхались и молчали, пока кабина взлетала вверх.

Вскоре они поднялись над уровнем земли, и машина продолжила ползти по закованной в стекло грани здания. Им открылся потрясающий вид на город и сам Марс. Впрочем, как и всегда, внимание приковывал только Обелиск. Сквозь прозрачную крышу лифта Вэй смотрел на уходящую все выше и выше стеклянную поверхность, освещенную тусклым маслянистым светом утреннего марсианского солнца, мертвую ровную плоскость, сужающуюся в тонкую линию, казалось пронзавшую сами небеса. Обелиск вознесся над погодой. Оболочку – клетку из марсианской стали под напряжением, которая удерживала на месте бетонные сваи, – уже закончили, покрыв стеклом. Конструкцию, по большей части, уже загерметизировали, хотя работы по внутренней отделке, похоже, займут еще несколько лет. Внешние стены держали несколько лифтовых шахт, как та, по которой они поднимались, а внутри корпуса вилась к вершине крутая лестница. То был второй способ подняться на здание, забраться на него, словно на гору.

Сам шпиль вонзался в небеса на изумительную высоту в десять километров, в три раза превосходя любое здание, когда-либо построенное из сходных материалов на Земле, и в десять раз – любую конструкцию на Марсе. Вэй видел, как Обелиск выглядит на снимках с орбиты, – сам он никогда не покидал планету с тех пор, как вышел из челнока, отчалившего от «Подсолнуха». Из космоса зрелище казалось потрясающим: стройная, совершенная рука, поднимавшаяся из хаоса, чтобы вцепиться в небеса.

Десять километров! Да если положить башню на землю, здоровому человеку понадобилось бы два часа, чтобы пройти по ней. А по лестнице пришлось бы карабкаться целых четырнадцать километров. Марс был маленьким миром, созданным с размахом, с внушительными кратерами и глубокими долинами; но только громадные вулканы Тарсиса превосходили размерами Обелиск. Внизу острую иглу, устремленную в небо, было видно на расстоянии в сотни километров. Все люди, казалось, признали ее грандиозным достижением человечества, особенно учитывая, что построили Обелиск в начале эпохи колонизации Марса.

И он преобразил сообщество, из которого возник. Как и предсказывал Кендрик, в результате ускоренного развития, обеспеченного постройкой башни, Огненный Город превратился в глобальный центр промышленности, производства стали и стекла, даже древних кирпичей американца. Велись разговоры о перемещении административной столицы планеты сюда из темных подземелий Эллады. Даже название города изменилось; теперь его называли просто Обелиском.

Но башня до сих пор вызывала споры.

– Я получил еще одну петицию, – нарушил молчание Вэй.

– О чем же?

– О воде, которую ты используешь для производства бетона.

Кендрик пожал плечами:

– У нас теперь достаточно воды из колодцев в водоносных слоях. И вообще, что с того? Если цивилизация на Марсе не выживет, будущие поколения переработают руины Обелиска и извлекут воду из его тканей. Считай башню долговременным стратегическим запасом.

– Ты серьезно?

– Конечно.

– Я уже не должен удивляться тебе, но все равно не получается. Думать в таких временных масштабах!

– Тьфу. Это ничто. Порядок из хаоса, – ответил Кендрик, вглядываясь в вышину.

– Что?

– Паньгу. Помнишь, ты упомянул это имя, когда нас много лет назад отчитывала кучка напыщенных зануд в Элладе? Я узнал, кто это. Паньгу, первоначальное божество из старинной китайской легенды. Правильно? Который выбрался из чего-то, похожего на вселенское яйцо, и когда поднялся во весь рост, то разделил небо и землю. И через восемнадцать тысяч лет, создав порядок из хаоса, смог лечь и отдохнуть. Это мы с – тобой, приятель. Мы сделали то же самое. Создали порядок из марсианского хаоса. Сделали Марс пригодным для людей.

– Правда? Мы действительно сделали мир лучще, несмотря на твою заносчивую болтовню? – Пока они поднимались, Вэй посмотрел наружу, на марсианский ландшафт, простиравшийся за городом, и на стремительно расширявшийся горизонт. – Вон там. Что ты видишь?

Кендрик повернулся, чтобы посмотреть.

За границами Менделя уже различались стены других кратеров, огромные, но разъеденные, разрезанные вымоинами, змеящимися сухими долинами. Это была Киммерийская Земля, ландшафт и местность столь древние, что озадачили бы даже самого Паньгу. Она была создана в первые дни формирования Солнечной системы, когда юные миры бомбардировали огромные каменные глыбы, некоторые из которых превосходили размерами сами планеты. Это было настоящее избиение. На Земле время загладило эти шрамы, но они остались на Луне и Марсе. И здесь процесс образования кратеров соперничал с масштабными наводнениями, когда гигантские подземные водоносные слои внезапно раскрывались, чтобы высвободить воду, что смывала стены новых кратеров и заполняла дно еще не остывших воронок от столкновения. Следы этого геологического безумия пережили миллиарды лет.

Ничто из этого, подумал Вэй, не имело ничего общего с человечеством. И человечество даже не коснулось этого первородного беспорядка. Но все равно здесь жила красота. Он посмотрел на небольшой кратер, где образовалось поле из дюн: марсианскую пыль изваяли дуновения слабого ветра, и получилась изящная скульптура, вариации полумесяцев. Вэй подумал, что, может, именно в этом и заключалась роль людей. Найти фрагменты красоты в хаосе и насилии. Возможно, такой красоты, как душа Сюэ Лин, что улетала от него в небеса.

Кендрик ничего не сказал. Казалось, сама планета не впечатляла его, он видел в ней лишь сырой материал.

Они промчались сквозь слой облаков, скопище водяных частиц. Теперь этот покров скрывал уродливую землю, и создавалось впечатление, словно Обелиск парил в небесах.

Последние несколько сотен этажей башня сужалась, пришлось сменить лифт на центральную шахту. Теперь они спешили по коридору, населенному только терпеливыми роботами, припавшими к полу цилиндрами, занимавшимися сваркой. Здесь не было ковра, и стены представляли собой голые бетонные панели; сам воздух был разреженным и холодным. В лифтовой шахте им пришлось влезть в скафандры, хранившиеся в специальном отсеке кабины: на верхних уровнях герметичность еще не гарантировали.

Теперь они поднимались в темноте, отделенные от всего мира.

Вэй осторожно сказал:

– Мы даже не говорили, зачем мы здесь.

– Ты имеешь в виду Сюэ Лин. Ни один из нас не удивился, оказавшись в этом положении. Будь честен, Вэй Бинлинь. Ты же знаешь, я никогда не мог…

– Что? Обладать ею?

– Я не об этом, – сердито отрезал Кендрик. – Я знал, что никогда не смогу рассказать ей о том, что чувствую. В основном, потому, что сам себя не понимал. Любил ли я ее? Подозреваю, я не знаю, что такое любовь, – он горько рассмеялся. – Такой имплантат родители мне не установили. Но в этом уродливом месте она была настолько красивой! Знаешь, я никогда бы не причинил ей вреда. Даже своей любовью.

– Я знаю.

Кендрик в упор взглянул на китайца:

– И ты все равно держал ее так близко. Чтобы контролировать меня, да?

Вэй пожал плечами:

– Как только началось строительство Обелиска, я не мог позволить тебе уехать.

– Как я мог уехать? Я преступник, помнишь? Для меня это каторга.

– Я знаю тебя уже давно, Билл Кендрик. Если бы ты захотел уехать, то нашел бы способ.

– Значит, с ее помощью ты приковал меня к этому месту? Но какой ценой, Вэй? Какой ценой?

Лифт постепенно остановился. Двери открылись, обнажив стеклянную стену – все еще незаконченную наблюдательную площадку. Теперь они находились совсем рядом с вершиной башни. Почти десять километров от земли. И горизонт этого маленького мира очерчивался четким изгибом, со слоями атмосферы, заметными отсюда столь же четко, как из открытого космоса. На востоке виднелось коричневатое пятно: возможно, набирала силу пылевая буря.

И здесь, на краю, за стеной из стекла стояла Сюэ Лин. Она знала об их приходе и повернулась. Вэй сразу увидел ее маленькое, испуганное лицо за визором скафандра. Отец вдруг отчетливо осознал, что ей всего тридцать три года, всего лишь тридцать три.

Мужчины побежали к стене, неуклюже шаря по стеклу руками в перчатках. Вэй хлопнул по передатчику на груди, чтобы они могли слышать друг друга.

– Вот и вы, – горько протянула Сюэ Лин. – Наконец вы меня видите, в первый раз за всю мою жизнь.

Кендрик с отчаянием огляделся по сторонам:

– Как перебраться за эту стену?

– Чего вы хотели? Ты, Билл Кендрик, создавал произведение поразительного уродства, чтобы увековечить преступления, совершенные тобой на Земле? И ты, Вэй Бинлинь, строил башню, чтобы попасть обратно в небеса, с которых упал? А чем была я – залогом в ваших отношениях? Ты называешь меня дочерью. А со своим родным ребенком ты бы так обращался? Ты держал меня здесь. Даже когда я потеряла ребенка, даже когда мой муж захотел вернуться в Элладу, даже тогда…

Вэй прижал ладонь к стеклу:

– Лин, прошу тебя. Почему ты это делаешь? Почему сейчас?

– Ты никогда меня не видел. Никогда не слышал. И никогда не слушал.

Кендрик коснулся его руки:

– Она вновь хотела уехать, отправиться в Элладу.

– Она просила тебя?

– Она хотела, чтобы в этот раз я тебя убедил. Я сказал, что ты запретишь. Возможно, отказ стал последней каплей.

– Значит, это твоя вина.

Кендрик фыркнул:

– Ты действительно в это веришь?

– Ты никогда меня не видел! Так смотри сейчас!

И она оттолкнулась от края башни. Мужчины рванулись вперед, сквозь стекло наблюдая за ее падением. Мягкая гравитация Марса, позволившая построить Обелиск, сначала бережно тянула женщину вниз, но постепенно становилась все сильнее. В ушах Вэя дыхание Сюэ Лин слышалось так ясно, словно она стояла рядом, и осталось спокойным, даже когда она упала, паря рядом с зеркальной стеной. Он потерял дочь из виду, когда та пролетела сквозь облако, задолго до того, как она достигла далекой земли.

Аластер Рейнольдс

Тщеславие

Официальное название города – Руах-Сити, но все называют его Свайбургом. Никогда не любила это место. Хотя я тут столько времени провела, что должна была бы чувствовать себя как дома. Но Свайбург постоянно меняется, и досконально изучить его невозможно. Этот город – скопление отдельных платформ, прикрытых куполами. Благодаря бесчисленным термоизолированным опорам платформы возвышаются над криовулканической корой Тритона, соединенные мостами и эстакадами. Их систему часто без всякой закономерности меняют. Чем-то похоже на головоломку, которую мне разгадать не под силу.

Тихо. Бар. Внутри довольно прилично. В городе есть места и похуже. Передо мной стакан.

– Лоти Ханг?

Поворачиваюсь от окна. Я не узнаю женщину, которая меня окликнула, но, как ни странно, сразу думаю, что она, похоже, работает на государство. На ней нет униформы, да и не так уж и часто мне приходилось иметь дело с такими людьми. Но что-то такое есть в ее глазах, пусть уставших и покрасневших. Спокойная и здравая бдительность, словно незнакомка привыкла изучать лица, следить за реакцией и не принимать ничего за чистую монету.

– Чем могу помочь?

– Вы – художница? Резчица астероидов?

Не самый впечатляющий пример дедукции. Я сижу в «Резаке и горелке», вокруг изображения скульптур из астероидов, а передо мной открыто портфолио. Но настораживает, что она знает мое имя. Я – не настолько известная персона.

Я говорю себе, что эта женщина – не из властей. Я не сделала ничего дурного. Да, сгладила пару углов, да, обошла несколько правил. Но ничего такого, чтобы правоохранителям захотелось тратить на меня время.

– Вы не сказали, как вас зовут.

– Ингвар, – говорит она: – Ваня Ингвар. – И посылает мне визитную иконку.

Теперь все встает на свои места.

Ваня Ингвар. Следователь с лицензией. Не полицейский, не представитель власти – просто частный сыщик.

А значит, инстинкты все же меня не совсем обманули.

– Что вы хотите?

У нее короткостриженые рыжеватые волосы, сбившиеся сальными колтунами, как будто она только что сняла плотно облегавший голову шлем для работы в вакууме. Ингвар пытается пригладить их рукой, но без особого успеха.

– Когда ваш корабль стоял в ремонтном доке, я провела глубокое сканирование его навигационного ядра – пришлось кое-кому заплатить. Мне надо знать, что вы делали в некое определенное время.

Я чуть не разливаю выпивку:

– Черт подери, это же незаконно!

Ингвар пожимает плечами:

– И, черт подери, полностью недоказуемо.

Я решаю, что смогу потерпеть эту женщину еще несколько секунд:

– Так что вам нужно-то?

– То и это. Главным образом, связь с астероидом, который столкнулся с Наядой.

От удивления моргаю. Я ожидала, что она заявит что-нибудь про нарушение закона, у которого нет срока давности. Вроде неправильной стыковки или неправильного подхода к станции. Но Ингвар спрашивает про Наяду, а значит, обратилась не по адресу. Тут какая-та путаница с именами, или с регистрацией космолета, или с чем-то еще. На секунду мне становится ее жаль, совсем немного. Вот только она – хамка и наняла кого-то, чтобы сунуть нос в компьютер «Лунной шаланды». Это меня страшно бесит. А ей, похоже, все нипочем.

– Не хочу вас расстраивать, Ингвар, но меня не было рядом с Наядой, когда это произошло. Хорошо помню, что о столкновении узнала из новостей, когда сидела в баре Гюйгенс-Сити на Титане. Это другой конец Солнечной системы. Кто бы ни хозяйничал в моем компьютере, но дело свое он знает плохо.

– Я имею в виду не момент столкновения. Это было двадцать пять лет назад. Меня интересует, где вы находились за двадцать семь лет до того. То есть пятьдесят два года назад, когда кто-то скорректировал курс астероида так, чтобы он столкнулся с Наядой. – Ингвар замолкает на мгновение и наносит решающий удар: – Незадолго до того, как вы встретились со Скандой Абрудом.

Значит, она ничего не выдумала.

Об этом имени я старалась не думать уже лет пятьдесят. И даже успешно. Сорвалась, только когда в созвездии Печь зажглась новая яркая звезда, и мысли о Сканде поневоле вновь завертелись в голове.

Как все-таки больно произносить это имя вслух.

– Что вы знаете о Сканде?

– Знаю, что он заплатил вам за скульптуру из астероида. Еще знаю, что, когда астероид столкнулся с Наядой, погибли сто пятьдесят два ни в чем не повинных человека. Остальное… думаю, мне бы хотелось услышать это от вас.

Я трясу головой:

– Никто не погиб на Наяде. Там никто не жил.

– Нет. Они хотели, чтобы все так думали, – отвечает Ингвар.

– Они?

– Правительство. Это они дали маху, позволив поселенцам построить лагерь в первом попавшемся месте на том маленьком спутнике. Сквоттерам. Их надо было переселить за годы до инцидента.

Она предлагает уйти из «Резака и факела», не хочет, чтобы кто-нибудь подслушал нашу беседу. У меня есть выбор. Я даже могу послать ее подальше. Ингвар меня не арестовала, даже теоретически не может этого сделать. Она не угрожала передать меня властям, и, даже если бы стала, что с того? Я не сделала ничего плохого. Я – Лоти Ханг. Мне восемьдесят лет, и я в меру успешная резчица астероидов. Это все.

Но она права насчет Сканды, и все случилось именно тогда, когда Ингвар говорила. Меня это беспокоит. Про себя я еще раз повторяю, что ничего плохого в Свайбурге произойти не может. И, кроме того, мне очень хочется услышать то, что она скажет.

Мы выходим в ночь, прикрытую куполом. Ингвар вышагивает криво, скособочившись. Сомневаюсь, что она намного моложе меня. На нас обеих теплые куртки и ботинки, но холод Тритона через опоры и платформы города проникает до самых костей.

И я рассказываю Ингвар про тот день, когда встретила Сканду Абруда.

Это случилось здесь, около Нептуна. Я прилетела с Тритона за потенциальным заказом. К тому моменту (хотя это и были первые годы моей карьеры) я была не очень известна, но уже имела репутацию хорошего резчика астероидов. В такую даль забралась в первый раз, но надеялась, что путешествие стоит потраченных денег и времени.

Я ошиблась. Потенциальный заказ перехватил конкурент, перебивший цену. А между тем «Лунной шаланде» был нужен ремонт и топливо. И пока ремонтные боты копошились на космолете, а мой банковский счет стремился к однозначным цифрам, я полетела на Тритон топить горе в стакане. Так и оказалась в отеле «Дельта-Ви».

С тех пор я там больше не показывалась: слишком уж много в номерах живет призраков. Тогда это местечко пользовалось популярностью среди художников и меценатов, примерно как сейчас «Резак и горелка». Стены, пол, столы – все было покрыто картинами и проекциями работ, выполненных из астероидов, ледяных астероидов и метеоритов. Просто куча скульптур: от геометрических абстракций Мотла и Пети до гиперреалистических портретов Двали и Мэстлина. Некоторых художников я знала лично; а с некоторыми, получавшими заказ на большие комбинированные произведения и готовыми поделиться гонорарами с помощниками, даже успела вместе поработать.

Моя звезда восходила, но уже тогда я чувствовала, что пузырь не может надуваться бесконечно. Слишком много денег переходило из рук в руки. По пути я пролетала мимо Озимандии, каменной глыбы диаметром с километр, которую поместили на орбиту Тритона. Это была работа Йиннинга и Тарабулуса, последний писк моды. Она представляла собой разбитое, траченное временем лицо. Огромные щели на щеках, глубокие черные кратеры на месте глазниц. Все вокруг сходили по ней с ума, а я видела лишь набор простых уловок, маскирующих отсутствие техники.

Йиннинг и Тарабулус с комбинаторами не возились, вообще никогда не работали с камнем и льдом в другом контексте. Им не хватало базового опыта, а потому они специально сделали свой астероид так, чтобы тот выглядел старым и поврежденным, иначе вся лажа сразу выплыла бы наружу. Они не видели слабые места в породе, внутренний рисунок трещин, работали не с камнем, а против него.

Любители, черт их подери.

Я тогда клялась, что, если бы какой-нибудь сумасшедший дал бы мне каменюку такого размера, я бы вырезала ее в совершенстве. И твердо знала, что это не пустые слова.

Правда, никак не ожидала, что такой шанс мне скоро выпадет.

– Очень красиво, не правда ли?

Он (кем бы он ни был) имел в виду Нептун. Я внимательно посмотрела на поверхность планеты. Та нависала над нами, заполняя все небо, как гигантский потолочный орнамент. Сине-фиолетовая тьма как нельзя лучше ложилась на мою депрессию.

– Как скажете.

– Кроме шуток. Взгляните, Лоти. Кольцо вокруг Нептуна не заслуживает особого внимания, сейчас в атмосфере не бушуют метастабильные бури. Ветра есть, но очень кратковременные. Ни один не дует достаточно долго. Тритон – единственная полноценная луна, остальные спутники – просто снежки. В этом есть свое элегантное великолепие. Роскошь, которую не выставляют напоказ.

Я до сих пор не понимала, кто со мной разговаривает, да в тот вечер меня это особо не волновало. Но когда я обернулась, то слабый укол интереса все же почувствовала. Элегантный, хорошо одетый, привлекательный мужчина. И прежде я его в «Дельта-Ви» не видела.

– Мы знакомы?

– Еще нет. Но надеюсь, познакомимся. Поработаем вместе, я имею в виду. Меня зовут Сканда Абруд. У меня есть предложение – заказ. Вас интересует?

– Зависит от оплаты и продолжительности работы.

На его губах появилась чопорная улыбка:

– А я думал, что сейчас вы будете рады любой работе. Плата будет очень щедрой. Если мои догадки верны, как минимум в двадцать раз выше, чем вы когда либо получали прежде. Я уже выбрал астероид для работы. Он на орбите с высоким наклоном к эклиптике. Но долететь до него легко. Хотите посмотреть?

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Меня до того уже несколько раз дурили, и потому я несколько сомневалась в реальности столь судьбоносного заказа.

– Только если вы считаете это необходимым.

Большими и указательными пальцами Сканда сделал прямоугольную рамку. Пространство между ними почернело. Темнота сгустилась и превратилась в по-чти черную глыбу. Контур астероида с одной из сторон подчеркивал тусклый свет. На обломке можно было разглядеть кратеры и скальные гребни. Сканда развел руки, увеличивая изображение.

– Астероид большой. Около километра в поперечнике. Но в рамках ваших возможностей. Возьметесь?

Я изучала глыбу камня и лицо Сканды. Мысленно представляла, как его голова вписывается в астероид, как проступает, словно маска из литейной формы. В конце концов, ведь большинство клиентов хотят именно этого: чтобы их портрет вечно кружил вокруг Солнца.

– Мне нужно провести сканирование, – ответила я уклончиво. – Но, если там не скрывается неприятных сюрпризов, вероятно, астероид подойдет для вашего портрета.

Кажется, это выбило его из колеи:

– Нет. Речь идет не о том, чтобы высечь меня. Господи, конечно же нет. Это было бы глупым самолюбованием.

– Так кого вы хотите изобразить? – Про себя я уже перебрала все обычные варианты тщеславной ерунды: дорогой заказчику человек, любовница, героический предок.

– Все просто. – Он поменял изображение.

На фотографии было лицо юноши. Классические пропорции. Я почувствовала, что если бы мое образование не было столь фрагментарным, то сразу поняла бы, кто передо мной.

– Я не узнаю его.

– А должны бы. Я хочу, Лоти, чтобы вы высекли для меня голову Давида Микеланджело.

Ингвар приводит меня на общественный ледовый каток на западной окраине Свайбурга. Вне всякого сомнения, это – извращение. Массивные слои термоизоляции ограждают город от контакта с ледяной поверхностью Тритона. А тут пришлось решить огромное количество проблем, чтобы создать крохотную площадку, покрытую льдом, в самом городе. Конечно же, здесь стояли не сверхнизкие температуры, как на поверхности спутника, но все равно я чувствовала, что морозный воздух начинает покусывать тело. Каждый выдох сопровождает облачко пара, напоминающее хвост кометы. От холода Ингвар постоянно притоптывает и прихлопывает руками.

– Когда-то вы занимались другим, – начинает она. – Вы не всегда были художницей.

– Кажется, вы знаете обо мне все… а в чем тогда смысл нашего разговора, Ингвар? Если нам нечего обсуждать, я пойду.

– Да пожалуйста. Но вы же в курсе, что я кое-что знаю. Те люди, правда, погибли, Лоти. Я ничего не выдумала. Да, они были сквоттерами. Да, там никого не должно было быть во время столкновения. Так или иначе, правительство не сумело их защитить. Не было никаких предупреждений, а планетарная оборона оказалась не готова. Они послали корабли в последнюю минуту, попытались сбить объект с курса… – Ингвар качает головой. – Это не сработало. Им не хватило времени. Но сейчас у меня есть связь между вами и этим астероидом. И это доказывает, что ничего случайного в гибели Наяды не было. Сканда хотел, чтобы так случилось. А значит, это преступление, а не случайный сбой в механике небесных тел. А вы – соучастник.

– Ну хорошо. Подготовьте доклад для правительства. Уверена, они с радостью вас выслушают.

– Я могла бы поступить так. Может, так и сделаю. – На противоположной стороне катка репетирует любительский оркестр. Музыканты стоят на платформе в белом павильоне. Из-за замерзших пальцев они ужасно фальшивят. Ингвар приходится повышать голос, чтобы перекричать какофонию: – Вам нравилась предыдущая работа?

– Она приносила деньги.

На самом деле хорошая была работа, но я считала, что заслуживаю лучшего. Я рубила лед для сухогрузов. Берете обломок кометы километра два в поперечнике и начинаете обрабатывать его с помощью плазмы, лазеров и кумулятивных зарядов до тех пор, пока он не принимает симметричную правильную форму с центром тяжести в нужной точке. А потом кусок льда превращается в деньги на счету.

Еще там было чувство удовлетворения, которое испытываешь, когда отправляешь обработанную ледяную глыбу к голодным до сырья экономикам внутренней системы. На одной стороне закреплены двигатели, на другой – паучок навигации, а впереди длинное-длинное путешествие прямо к Солнцу.

– Но потом все поменялось, – говорит Ингвар. – Ни за одну ночь, конечно же. Но быстрее и сильнее, чем вы могли ожидать. Новые технологии, новые способы вести дела. И все это решали люди, которые не знали вас и которым было на вас плевать. Люди вроде Сканды Абруда.

– Я шла в ногу со временем.

Фигуристы лениво нарезают круги на льду. Большинство из них неумехи, но на Тритоне даже самое нескладное исполнение становится элегантным. И тут я неожиданно осознаю, что ни разу не видела здесь пустого катка. Девушка подпрыгивает, складывает руки и выполняет, наверное, двадцать поворотов в воздухе, прежде чем ее коньки успевают вновь коснуться льда.

Иногда высоко над эклиптикой я отключаю антенну «Лунной шаланды» от человеческой суеты и трескотни, настраиваюсь на частоту реликтового излучения. Слушаю шум творения. И именно так звучит каток: бесконечный космический шорох.

Над головой Нептун с безмятежным равнодушием смотрит на четырехугольную площадку. Может, очень скоро я бы выбросила из головы весь наш разговор. Но сделать это, когда и Нептун, и Наяда маячат наверху, очень сложно.

– И вы стали заниматься искусством? Неужели это было так просто? – спрашивает Ингвар.

Чего она так за меня волнуется?

– Либо это, либо голодная смерть. Думаю, я выбрала правильно. На жизнь хватает. – Я смотрю, как экскурсионный космолет скользит вдоль лика Нептуна, разделенного на две половины. Корабль сияет, как неоновая рыбка. – Хватало, пока вы не вмешались.

– Но вас ждало и разочарование. Были мечты, оставшиеся мечтами, нереализованные амбиции.

Тон, которым она спрашивает. Ничего не могу поделать с собой. Мне кажется, что в каком-то смысле она сейчас говорит о собственной карьере. Частный детектив: вряд ли самая гламурная или самая оплачиваемая специальность в Системе. Может, когда-то давно Ингвар надеялась на что-то большое?

Симпатия? Не совсем. Но, без сомнения, уже проблеск понимания.

– Мы все выбираем для себя лучшую долю, – говорю я. – Или пытаемся выбрать.

– Все не так плохо, не так ли? Я имею в виду: посмотрите на нас. Мы на Тритоне, рядом с Нептуном. Смотрим, как люди катаются на коньках. – У Ингвар зуб не попадает на зуб. – Прохладно, но, если захотим, пойдем куда-нибудь, где потеплее. Мы не голодаем, если нам нужно общение – мы находим компанию. И так повсюду. У нас есть прекрасные вещи, на которые можно смотреть. Прекрасные виды; есть что исследовать и с кем поболтать. Почему кому-то этого мало? Почему кому-то нужно от жизни больше, чем может дать Система?

Я уже вижу, к чему она ведет.

– Имеете в виду, почему некоторые хотят все это бросить?

– Я просто не понимаю. Но я была там, на Юпитере. Я видела космические верфи, на которых строят войдолеты. Их там столько, что не сосчитать. И туда постоянно течет поток добровольцев, достаточно богатых, чтобы купить место на этих кораблях. Даже после того, что случилось. – Ингвар топает ногами, спасаясь от холода. А в белом павильоне любительский оркестр начинает фальшивить очередное произведение. – Что не так с этим людьми? – снова спрашивает она, а я не понимаю, о ком идет речь: то ли о музыкантах, то ли о добровольцах в анабиозе.

Я взяла Сканду с собой, чтобы первый раз посмотреть на астероид.

Тот находился на орбите далеко от эклиптики. Я уже видела картинки, но первый осмотр на месте всегда особенный.

– Астероид тебя устраивает? – спросила я Сканду.

– Да. Даже больше чем просто устраивает. Он же подойдет для заказа?

– Обязан.

Материал для работы был и правда отличный. Я облетела вокруг астероида уже с десяток раз, прокартографировала все с точностью до волоска и отсканировала его сердцевину. Сброшенные сейсмические зонды передали эхокарту наружного слоя. Ни один из показателей не внушал даже призрака тревоги. Мысленным взором я уже видела голову Давида и твердо знала, где проведу первые разрезы.

– Я не думал, что он будет такой огромный, – сказал Сканда. – Одно дело видеть изображение, а другое – быть здесь и чувствовать мертвую хватку гравитации. Это настоящая гора, летящая в космосе. Чувствуешь?

– Это просто камень.

Сканда поправил мои волосы, так чтобы они не падали на глаза.

– Маловато в тебе романтики, – с мягким упреком заметил он.

Честное слово, я не ожидала, что все пойдет по такому сценарию. Как правило, я не сплю с клиентами. Когда Сканда настоял на том, чтобы сопровождать меня к астероиду, я предупредила его о своих обычных требованиях и условиях. Мой корабль – мои правила. На «Лунной шаланде» не так много личного пространства, и наш полет туда и обратно должен был оставаться строго деловым. Точка.

Но, по правде, уговорить меня Сканде не составило особого труда. Он был обаятелен, красив и хорошо знал, чего хочет. Именно последнее привлекло меня больше всего.

Он уже выбрал подходящий астероид. И ему нужно было находиться здесь, стать свидетелем. Кто я, чтобы спорить?

Вскоре началась работа.

Я управляла ботами. Нетерпеливыми роями они вылетали из «Лунной шаланды». Какие-то были снабжены лазерами и плазменными резаками. Другие предназначались для прокладки туннелей: часть из них бурила скважины, а другая устанавливала туда заряды. Пока дроны суетились, по бокам космолета появились огромные манипуляторы для работы с астероидом. В каждом из них было множество различных инструментов для отбора проб и резки камня. Благодаря дистанционникам, я могла работать с астероидом как будто с глиной. Грязь под ногтями – это я любила больше всего.

Ваяла, как Микеланджело.

Халтущики, вроде Йиннинга и Тарабулуса, могли бы закончить скульптуру за несколько недель. Но я делала ее на совесть, а это означало месяцы кропотливой работы. Месяцы, в течение которых на корабле в сотнях световых минут от цивилизации находились только мы двое.

Каждой секундой этого времени я наслаждалась.

Сканда выполнил обещание. Он заплатил за скульптуру вперед. С этими деньгами я могла теперь быть вольным художником годами. Сканда даже оплатил счета за ремонт «Лунной шаланды».

Интересовало ли меня, откуда у него деньги?

Так, слегка. По сути мне, конечно, было наплевать. Было очевидно, что он богат. Но в Системе жили миллионы богачей – а иначе, кто бы платил за войдолеты?

Когда я работала, Сканда уединялся в рубке и решал там какие-то деловые вопросы. Кажется, его не беспокоило, стану я подслушивать или нет. Но постепенно у меня появились некоторые представления о его деловых интересах и о том, что они означают для меня.

Тем временем я снимала камень слой за слоем, и постепенно в астероиде начало проявляться лицо Давида. И хотя работа кипела, я знала наверняка, что в любой момент мой труд может пойти прахом. Даже самые лучшие способы диагностики и сканирования имели погрешности, а в моем распоряжении было далеко не идеальное оборудование. В астероиде скрывалось множество хрупких участков и следов древних столкновений с метеоритами. Какие-то из них располагались удачно, в тех местах, где надо было удалять породу. В этом случае казалось, что астероид, превращаясь в голову Давида, сам пытается избавиться от лишнего. Другие шли вразрез с моими планами. Маленькая ошибка с закладкой заряда или неправильно выбранное направление для лазерного луча могли запросто разрушить щеку или надбровную дугу скульптуры.

Конечно же, я могла восстановить такие повреждения довольно легко, но так низко еще ни разу не падала. Это был трюк из арсенала Йиннинга и Тарабулуса. Да и сомневалась я, что такие приемы понравились бы Сканде. Если он хотел воссоздать голову Давида, то работа должна быть выполнена так же безупречно, как труд Микеланджело.

И у меня получалось. Постепенно стали видны волосы и лицо. Щеки и нижняя челюсть все еще скрывались в камне. Из-за этого казалось, что у юноши курчавится старческая борода. Правда, долго она не протянула. Я «отстригала» завитки, каждый из которых был размером с дом. Следующий месяц примерялась, что делать дальше с получившейся поверхностью. Получалось, мне понадобится еще три месяца, максимум четыре или пять, чтобы закончить.

В итоге должен был получиться величественный шедевр. Никто пока не делал ничего подобного. Я представляла, как в будущем, через миллионы или миллиарды лет, представители других цивилизаций наткнутся на эту скульптуру, кружащую вокруг Солнца. Интересно, что сделают они с этим ликом, глядящим на них пустыми глазницами? И будут ли у них хоть малейшие представления о тех обуреваемых страстями созданиях, что сотворили его?

Работа выматывала, несмотря на ботов. В промежутках, когда я уставала так, что не могла больше управлять аппаратурой, мы вместе со Скандой парили в обзорном пузыре. Обнаженные, обнявшись, мы погружались в гоггловидение.

Я немало полетала по Солнечной системе, но Сканда бывал в местах, о которых мне оставалось только мечтать. Я старалась не думать о будущем и просто наслаждалась временем, пока мы вместе. Навряд ли Сканда остался бы со мной после окончания работы. Сколько бы денег на счету у меня теперь ни лежало, я по-прежнему была простым резчиком астероидов.

Но Сканда заставил меня задуматься. С помощью гоггловидения он немало мне показал. Например, промышленные потоки, пути, по которым обработанная материя шла от изготовителя к клиенту.

– Вот, обрати внимание, – говорил он, указывая на вереницу грузовых контейнеров, которые запустили с катапульты, расположенной на каком-то ледяном астероиде. – Они направляются на Марс. Так медленнее, чем везти на космическом корабле, но зато в перспективе дешевле. У контейнеров нет двигателей, нет системы навигации – их полет зависит только от законов небесной механики.

– Какие-то из этих караванов принадлежат тебе?

В ответ он целовал меня, как будто говоря «не занимай свою головку такими вещами».

– В определенном смысле, да.

– Люди вроде тебя, – протянула я, – лишают работы таких, как я.

Сканда улыбался. Отражение моего лица изгибалось на выпуклых линзах его гогглов:

– Но сейчас же ты с работой благодаря мне, не так ли?

Это было не просто промышленность и экономика. Орбиты ярко сияли. Разноцветные ленты загибались и исчезали где-то вдалеке, напоминая гоночные трассы богов. Это касалось не только полноценных планет – с карликовыми и астероидами (Церерой, Вестой, Идальго, Юноной и дюжинами других) дело обстояло так же. И за каждым крупным космическим объектом тянулась стая попутчиков. Мы видели спутники, космические станции и лаборатории, шаттлы и космолеты. Гогглы указывали цели назначения, регистрационные номера и характеристики грузов.

– Я отвезу тебя в Венеру Глубокую, – говорил он. – Или в Риджбек-Сити на Япете. Я знаю там одно местечко. А какие там виды! Ты когда-нибудь видела полет скиммеров через Большое красное пятно на Юпитере или города-рифы подо льдом Европы?

– Я еще никогда не бывала на Европе.

– Тебе так много всего надо посмотреть, Лоти. Больше, чем можно увидеть за целую жизнь. Только разберемся с этим… Надеюсь, ты разрешишь мне показать тебе всю Солнечную систему. Это право должно принадлежать исключительно мне.

– Я просто резчик астероидов с Титана, Сканда.

– Нет, – отвечал он так твердо, что это звучало почти как нравоучение. – В тебе есть нечто бесконечно большее. Ты – настоящий художник, Лоти. Честное слово, у тебя есть дар, о котором люди в вечной спешке стали забывать.

Глупо, но я ему верила.

К этому моменту Ингвар тянет меня в другую часть квадратной площади. Наступала ночь, и оркестр уже покинул площадь. Большинство фигуристов сбежали, не выдержав холода. Осталась всего одна пара, наверное лучшие из всех. Они кружились друг вокруг друга, как двойной пульсар.

– Говорят, они динамически нестабильны, – комментировала Ингвар, смотря вверх через купол. – Что-то связанное с влиянием Тритона, думаю. Кольца Сатурна тоже нестабильны, если мерить по шкале сотни миллионов лет. Но они переживут эти на тысячелетия. Не знаю, как к этому относиться.

– Вас должно это радовать. Что-то неправильное станет правильным.

– Да. Но Наяду уничтожили, чтобы это произошло. И погибли люди. Когда я думаю об их смертях, то хочу, чтобы конечный результат был продолжительнее.

– Он переживет нас. А больше, кажется, ничто не имеет значения.

Ингвар качает головой, окаймленной меховой подкладкой капюшона.

– Может, когда кольца начнут рассеиваться, люди уже будут любить их так, что постараются спасти. Уверена, у них получится, если они увидят в этом хоть какой-то толк.

Я смотрю на кольца. Пытаюсь взглянуть на них свежим взглядом.

Кольца Нептуна.

Отсюда они кажутся ножевым ранением, раскроившим планету пополам. Они почти столь же величественны, как кольца Сатурна. Я вспоминаю, что на самом деле они существовали всегда, просто до столкновения напоминали легкую дымку, в большинстве случаев практически незаметную. Призрак колец, которым только предстояло появиться в будущем.

Теперь все по-другому. Резонансные эффекты Тритона и его меньших братьев и сестер замыслили разделить новорожденные кольца на множество полос. Кольца же переливаются сотнями ярких оттенков изысканного бело-синего, нежно-зеленого и нефритового цветов. Даже в самой маленькой луне, вроде Наяды, много льда и пыли и достаточно всяких неуловимых химических соединений, чтобы лишь из отражений и преломлений породить бесконечное число вариаций.

Думаю, Сканда должен был это видеть. Наверняка он знал, что они будут прекрасны, что станут новым чудом, перед которым будет трепетать вся Система. Но вряд ли он мог предсказать их ошеломляющую сложность. Их величественное великолепие.

Да и кто мог?

– Вы злитесь, что Сканда уничтожил венец вашей карьеры? – спрашивает Ингвар. – Он дал вам возможность сотворить голову Давида. Дал надежду, что эта работа прославит ваше имя. Но при этом все время знал, что в конце ее уничтожит.

– Я делала то, за что мне заплатили. Как только я выполнила свою часть работы, то забыла о Давиде.

– Или, вероятнее, убедили саму себя не думать о нем. По очевидным причинам, в свете того, что случилось дальше. Но все это время вы верили, что ваша скульптура уцелела. Что она летает вокруг Солнца и ждет, когда ее обнаружат. – Ингвар меняет тон: – Как вы думаете, он бы взял на себя ответственность? Таков был его план?

– Он никогда не говорил мне об этом.

– Но вы же знали его, пусть и немного. Если бы его войдолет достиг облака Оорта, а он сам вышел из анабиоза по расписанию… то заявил бы о том, что это его рук дело? Стал бы купаться в лучах славы, зная, что находится вне юрисдикции законов Солнечной системы? Или оставил бы все в тайне?

– А как сами думаете? – притворно спрашиваю я.

– Из того, что я знаю о нем, – начинает Ингвар, вновь идя вперед своей странной скособоченной походкой, – он не из той породы людей, которая удовлетворилась бы анонимностью.

* * *

С того дня, как он ушел, я жила полнокровной интересной жизнью. Продолжала резать астероиды. У меня было множество друзей. Я сменила множество любовников. Не сказать что я считала себя несчастной. Но бывали дни, когда боль от предательства ощущалась так остро, как будто все произошло только вчера. Мы почти закончили с Давидом, еще пара недель отделки – и голова была бы готова. Скульптура уже смотрелась превосходно. Ничего более изысканного я в жизни не касалась.

В тот день Сканда вернулся из рубки, где вел переговоры. Ни жестом, ни интонацией не выдал, что случилась беда.

– Мне надо улететь ненадолго.

– Улететь?

– Вернуться в основную часть Системы. Кое-что произошло. Будет проще разобраться и решить проблемы без часовых задержек.

– Но мы ведь почти закончили. Я не могу бросить работу в таком состоянии. Слишком сложно потом будет снова настроиться на нужный лад.

– Тебе не нужно ничего бросать. Мои работники… они послали сюда космолет. Мне нужно отлучиться совсем ненадолго. Ты можешь остаться здесь и закончить работу.

Он пытался выставить все так, будто случился какой-то незапланированный аврал, будто что-то неожиданно пошло не так, но я чувствовала, дело не в этом. Если его корабль уже на пути сюда, значит, все готовилось минимум несколько дней.

Я видела, как он прилетел. Крохотный, похожий на прекрасную драгоценную игрушку, а не космолет, лоснящийся как дельфин и почти такого же размера.

– Немного экстравагантно, – прокомментировал Сканда, пока корабль швартовался. – Но иногда мне нужно перемещаться по Системе очень быстро.

Я решила не подавать вида:

– Не надо извиняться за то, что ты богат. Иначе кто бы мне заплатил за голову Давида?

– Рад, что ты видишь это в таком свете. – Он поцеловал меня в щеку, рубя на корню любые возражения. – Хотел бы я, чтобы у меня был выбор, но так вышло. Могу только обещать, что вернусь скоро. Корабль доставит меня до цели и обратно в кратчайшие сроки. Я обернусь за две, максимум три недели. Спокойно работай. Закончи для меня Давида, а я вернусь, чтобы увидеть результат.

– Куда ты летишь? Ты же так настаивал, что тебе надо быть здесь. Понимаю, что существует временной зазор, но раньше он тебе не мешал. Что случилось, раз ты вынужден улететь?

Сканда пальцем коснулся моих губ:

– Каждая секунда сейчас – это секунда моей дороги к тому, что я обязан сделать. Когда вернусь, я расскажу тебе все. Гарантирую, ты начнешь зевать через пять минут. – Он снова поцеловал меня. – Работай дальше. Сделай это для меня. Помни, что я тебе сказал, Лоти. У тебя дар.

Имело ли смысл спорить дальше? Я верила ему. Он же так много говорил о том, что мне покажет, о том, что мы вместе увидим, – об очаровании и роскоши целой системы, что только и ждала нас, только нас. Он так уверенно вложил мне в голову эту идею, и я ни разу не подумала о том, что все это время он мог мне врать. Я никогда не была наивной, не считала, что мы сможем провести вместе всю жизнь. Нет. Но разве несколько прекрасных месяцев вдвоем – это слишком много? Венера Глубокая и города-рифы Европы. И мы: художница и ее богатый любовник-меценат. Кто мог знать, что все повернется таким образом?

– Возвращайся скорее, – прошептала я на прощание.

Из обзорного пузыря я следила за тем, как его кораблик отшвартовывается от «Лунной шаланды». Следила за ярким огнем ускорителя до тех пор, пока тот не стал слишком тусклым. К этому моменту я уже определила вектор движения корабля. Конечно же, сам по себе он не значил ничего. Сканда мог лететь к какой-то промежуточной точке, не имеющей никакого отношения к конечной цели. Или специально выбрал другое направление, чтобы запутать меня.

Все было возможно. В конце концов, мог оказаться правильным и третий вариант: с вектором все в порядке, и Сканду ждут дела где-то около Юпитера.

Но все три предположения оказались ложными.

– Сколько прошло времени, прежде чем вы узнали о войдолете? – спрашивает Ингвар.

– Довольно много. Недели, месяцы. Разве это важно сейчас?

– Когда он улетел с «Лунной шаланды»… это был последний раз, когда вы общались друг с другом?

– Нет. – Признание далось с трудом, из-за него я снова оказываюсь в том времени, когда еще так глупа и верю обещаниям Сканды. – Он связался со мной с Юпитера. Даже упомянул о войдолете. Сказал, что его родственник на борту в анабиозе дожидается старта. Это и было то самое срочное дело. Сканда хотел присутствовать там лично, проводить его как должно.

– А на самом деле родственником была его жена, и вскоре Сканда к ней присоединился. Они оплатили места на войдолете и отправились строить плацдарм человечества в облаке Оорта. Но голову Давида он не бросил. Сканда оставил вам инструкции. Для него было важно, чтобы вы завершили работу.

– Мне заплатили, и я не сомневалась, что он вернется.

– Кроме указаний о завершении скульптуры, какие еще распоряжения он оставил?

– Пока его корабль был пришвартован, с него сгрузили радиомаяк. Он попросил меня прикрепить его к голове Давида.

– А в чем заключалась… функция… этого маяка? Вы об этом никогда не задумывались?

Я смотрю в пол. Очень хочется ответить, но сказать нечего.

Ингвар продолжает:

– Это был не просто маяк. Он мог работать и как рулевой двигатель. Сканда запрограммировал его так, чтобы скорректировать орбиту астероида. Придать импульс, вывести на курс столкновения с Наядой. Сканда все просчитал. Силу притяжения спутника, кинетическую энергию астероида. Он знал, что все сработает. Знал, что сможет разрушить Наяду и превратить ее в систему колец вокруг Нептуна. Величайшее художественное высказывание, планетарную скульптуру, которая переживет века.

Секунду я раздумываю над словами Ингвар. Разговор получился таким же перекошенным, как ее походка. Она так долго задавала тяжелые вопросы – что ж, пришла моя очередь:

– Почему вы занимаетесь этим делом? С чего вы решили, что вам обязательно надо раскрыть эту тайну? Вся Система считает, что кольца возникли по воле случая. А вы-то почему думаете иначе?

Странно, но, кажется, ее вопросы не раздражают, а наоборот, радуют.

– Я видела ее, голову Давида. Своими глазами, перед самым столкновением.

– Так вы были там?

Вдруг Ингвар как будто резко постарела. Будто на ее плечи разом опустилась вся усталость, накопившаяся за десятилетия изнуряющей работы.

– Я работала на правительство, была пилотом космолета быстрого реагирования. Нас отправили предотвратить столкновение, как только правительству стало о нем известно. Мы подлетели близко, и я видела вашу скульптуру, Лоти. Даже слишком близко, как оказалось. Мы били по астероиду со всех орудий, пытались сбить его с курса или взорвать. Одна из ракет пришлась Давиду прямо под правый глаз. Взрыв задел мой корабль. Я потеряла управление и чуть не погибла. – Она глубоко вздыхает. – Корабль получил тяжелые повреждения. Я тоже.

– Что случилось с вами дальше?

– Меня неплохо подлатали, когда нашли. А вот моего напарника спасти не смогли. Мне, конечно, повезло, но после лечения властям я уже была не нужна. Так что пришлось сменить профессию.

– И все это время вы знали о голове?

– Как любой участник тех событий. Но этого нельзя была рассказывать. Никто не должен был знать, что на Наяде погибли люди, это бы выставило нас в дурном свете. Никто не должен был знать, что астероид изваяли, ведь тогда это стало бы преступлением, а не несчастным случаем, и в таком случае остальное тоже быстро выплыло бы наружу. То, как сильно мы облажались со всех сторон.

– Сканда не хотел, чтобы кто-то погиб. Ему хотелось просто эпатировать публику.

– Ему это удалось. Но правду сейчас знаем только мы вдвоем. И теперь вопрос: что нам с ней делать дальше?

Я задумалась, нет ли тут какой-то ловушки, которую я не вижу.

– Вы потратили годы на расследование, так? Вы сумели выяснить правду, нашли меня и установили, что я участвовала в преступлении. Ну, поздравляю. Вы правы: я – соучастник Сканды. Я не знала, во что меня впутали, но какая разница? Властям на это будет наплевать. Особенно если больше обвинить некого. Можете арестовать меня прямо сейчас.

– Я могу. Вот только правильно ли поступлю в таком случае? – Ингвар рассматривает свои ботинки. – Моя карьера частного сыщика… Нет, я не стыжусь того, что делала. Я упорно работала, кое-что раскрыла. По мелочи, конечно, если в общем смотреть. Но неудач у меня не было. И какая разница, что я в результате не сделала ничего, за что бы меня помнили.

– Теперь у вас есть шанс. Расскажите обо мне… сделаете себе репутацию.

– А вы? – кивает Ингвар. – Подумайте об этом, Лоти. Все, что вы сделали, все скульптуры, которые высекли, – ничто по сравнению с головой Давида. А она не стоит и одного из колец Нептуна. Вам удалось создать настоящее чудо. Пускай раз в жизни, но именно вас, а не Йиннинга и Тарабулуса или кого-то еще коснулось настоящее величие. – Неожиданно в голосе Ингвар звучит благоговение. – Но вы никому не можете о нем рассказать. Ваша дальнейшая творческая жизнь – лишь посредственная безызвестность до самой вашей смерти. Ни славы, ни огласки. А у меня остались лишь хромая нога и собачья работа. Отсюда вопрос: кого-то из нас устраивает такое положение дел?

– А что, если я скажу, что меня не устраивает?

– Я вас прославлю.

– Как осужденную преступницу, отбывающую наказание в государственной тюрьме?

Ингвар пожимает плечами, показывая, что мои возражения – сущий пустяк.

– Некоторые без всяких сомнений пошли бы на такую сделку. Художники кончали жизнь самоубийством лишь ради попытки бессмертия. Ни один не торговался, как вы сейчас.

– А вы?

– Я бы разгадала загадку того, что случилось с Наядой. Привлекла к суду виновного. Получила толику славы.

– Всего лишь толику?

– И неопределенное количество проблем. Как я говорила, никто особо не заинтересован в том, чтобы правда выплыла наружу.

Я качаю головой. Меня почти разочаровывает то, как легко Ингвар готова сдаться.

– Так, говорите, у меня есть выбор?

– Я говорю, что выбор есть у нас обеих. Но мы обе должны выбрать что-то одно. Не дело, если каждая из нас будет тянуть в разные стороны.

Я снова смотрю на Нептун. Кольца, бури, мрачная голубая громада. Я думаю о недолговечной звезде, на несколько мгновений вспыхнувшей в созвездии Печь. Это был свет от погибающего войдолета, сгорающего в беззвучном выбросе субатомной энергии. Говорят, команда корабля перегрузила двигатели, пытаясь обойти конкурентов и первыми достигнуть облака Оорта. Слишком сильно гнались за победой.

Еще говорят, что никто живой той вспышки не увидел. Ее зафиксировали только машины, но если бы кто-то действительно смотрел в сторону Печи в то самое время…

– Вот уж номер будет – стать известной из-за такого… – говорю я Ингвар.

– Это точно.

– Мое имя будет греметь в веках. Как имя Микеланджело.

– Да, – соглашается она. – Но Микеланджело мертв, и я сомневаюсь, что его это обеспокоит. – Ингвар начинает хлопать себя по бокам: – Я замерзла. Здесь неподалеку есть хороший бар, в котором не бывает резчиков астероидов. Может, нам стоит пойти туда и обсудить все подробно?

Ан Овомойела

Право на воду

Взрыв был прекрасен. Джордан по-своему повезло: она как раз удачно сидела, наблюдая, как Земля растет, заполняет иллюминатор и выходит за его пределы, и не обращала внимания на нитку космического лифта с толстенькими модулями подъемных кабин, пока одна из них вдруг не полыхнула, извергнув из себя внутренности россыпью алмазной пыли.

Парень на соседнем сиденье, заснувший, после того как пересекли лунную орбиту, вздрогнул и проснулся от импульса тормозных двигателей, остановившего катер в километре от подъемной станции. Перегнувшись через ремень безопасности, он уставился на радужное мерцание вокруг лифта с открытым ртом.

– Боже, как красиво! Что это?

У Джордан пересохло во рту, сердце стучало с утроенной частотой.

– Вода, – выговорила она. – Это вся наша вода.

К тому времени, как на станции прикинули степень ущерба и подняли на ноги всю охрану, на катере воцарился гвалт, а шкафчик с бесплатными напитками оказался надежно заперт. Когда пассажиры высыпали на станцию, космос вокруг уже пестрел спасательными судами и пришедшим на выручку частным транспортом, а охранники с беспулевым оружием свирепо зыркали на затопивших зал ожидания новоприбывших.

Очередь перед стойкой транзита вытянулась такая, что Джордан просто протолкалась к легкому челноку, идущему на Лагранж-Один, обогнув при этом пару землян, настолько взвинченных, что оба дернулись, когда она коснулась их плеч. «Вот бедолаги». Если они собирались занять места в идущей вниз лифтовой кабине, то необходимость приспосабливаться к частым толчкам при почти отсутствующей гравитации – наименьшая из их проблем.

«По причине аварии подъемника полеты всех транспортных средств на водородном и кислородном топливе со станции Гиперион приостановлены, – послышалось из громкоговорителя. – Повторяю, по причине аварии подъемника…»

Джордан показала удостоверение группке охранников у терминала, подошла к окошку и внесла доплату за перелет в отдельном модуле с передатчиком. По сравнению с кабинами лифта модуль был тесным, как шкаф; даже непонятно было, зачем здесь ремни против невесомости, все равно между локтями Джордан и стенкой оставалось не больше десяти сантиметров.

Она набрала код связи со своим комплексом, и спустя несколько секунд на экране появилось лицо Маркуса; его темная кожа румянилась в свете ламп широкого спектра.

– Ох, слава богу, – воскликнул он. – Вы в порядке?

– Я очень сильно потрясена и взбудоражена, Марк, – ответила Джордан. – Слушай меня: нужно перевести комплекс на аварийный расход воды. Прекратить все новые посадки и ограничить, насколько возможно, использование ресурсов для личных нужд.

Прошло несколько секунд. Джордан смотрела на лицо Маркуса с застывшим выражением ожидания, пока сигнал передачи добирался до него.

– Уже сделано, мис Оволе, – откликнулся он наконец. – Сразу, как только мы услышали новости. Вы уже знаете самые последние?

– Знаю, что прекратили орбитальные полеты кораблей на аш-два и о-два. Хорошо еще, нашей деловой активности хватает, чтобы поддерживать фотонный коридор с Лагранжа-Один.

– Да, спасибо большому бизнесу, – согласился Маркус. – Эл-Один вводит налог на кислородно-водородные двигатели, который должен сократить их использование. Да, и еще вас разыскивает Этьен.

Ему, по крайней мере, хватило вежливости принять при этих словах стеснительный вид. Джордан застонала.

– Вместе с заправочными станциями Гало и Бардруа наш запас составляет шестьдесят процентов воды в колониях Приземелья, – продолжил Маркус. – Ближайший резерв находится на Марсе, а следующий – на Европе. Они нам не помогут. Этьен не понадобится много времени, чтобы прийти к этому выводу.

– А наблюдения Этьен сопровождаются требованиями?

Маркус тяжело вздохнул:

– Вы же знаете, что требования будут. К счастью, они еще скрипят мозгами, пытаясь рассчитать, надолго ли мы сможем растянуть то, что есть. От Уран-Гипериона что-нибудь слышно насчет сроков ремонта?

– Ты же знаешь, как все делается на Земле, – сказала Джордан. – Какое-то время не будет ничего, кроме заверений в безопасности да ценных указаний. Маркус, я еще даже не послала сообщения Харпер. Она собиралась встретить меня на Земле и бог знает что сейчас думает.

Пришлось подождать несколько секунд. Еще не дождавшись ответа, она добавила:

– Они это называют «аварией». Понимаю, что хотят избежать массовых беспорядков, но не считают же они нас всех идиотами?

– Джордан, – Маркус уткнул кончики пальцев в камеру. – Она наверняка уже слышала о взрыве Лифта и сможет сложить два и два.

Пауза – он выслушивал вторую часть ее слов.

– На их месте я бы не знал что и думать. Слушайте, я вас встречу на Лагранже-Один, идет? У Раксел здесь все под контролем, а вам может пригодиться сопровождающий. И выпить чего-нибудь крепкого, а бары небось будут переполнены.

Джордан ответила быстрой сухой улыбкой.

– Ты просто ангел, Маркус. Можешь, если понадоблюсь, звонить мне в любой момент. На Лагранже увидимся.

После паузы Маркус помахал ей ладонью, и передача прервалась.

Джордан прикрыла глаза и прислушалась, пытаясь определить, продолжается ли еще посадка или пилоты уже готовят фотонный двигатель к запуску, разобраться не смогла и набрала еще один код связи. Экран вспыхнул красным светом.

СВЯЗЬ С ЗЕМЛЕЙ ВРЕМЕННО ПРИОСТАНОВЛЕНА, – гласила надпись. – ДИРЕКТИВА СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ ЗЕМЛИ ОТ 515.05.81, 03:07 ПО ВСЕМИРНОМУ ВРЕМЕНИ.

– Здорово, – пробормотала Джордан. – Просто шикарно.

Лагранж-Один был не настолько велик, как станция Уран-Гиперион на вершине Лифта, но достаточно значителен, чтобы к нему и от него вели фотонные трассы. И достаточно обширен, чтобы, стоило Джордан покинуть челнок, на нее со всех сторон обрушился приглушенный гул спорящих голосов, тревожные восклицания радиодикторов, запах множества испуганных людей. Джордан поморщилась. Гигиена теперь пойдет псу под хвост.

Терминалы на стенах показывали все те же новости, которые она просматривала последние восемь часов на борту челнока. Периодически их прерывали объявления по станции, призывавшие всех сохранять спокойствие.

Спокойствие не сохранял никто.

Стоило ей отойти от линии, обозначавшей зону посадки, метра на три, как кто-то заорал: «Эй! Вы Джордан Оволе?» – и она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть подплывающего человека, который тут же ухватил ее за руку. Импульсы их тел объединились, и мгновение спустя оба впечатались в стену. На этом типе были угольно-черные доспехи, означающие, что их носитель принадлежит к силам безопасности общесистемной юрисдикции; бирка на груди гласила: ЛИСТЕР. Он был низенький, крепкий и, похоже, подвергся значительной хирургической перестройке, то есть никоим образом не мог родиться в невесомости. Похоже, новичок в космосе, и сегодня он не слишком доволен новым местом службы.

– Что-то не так? – осведомилась Джордан.

– Мы получили сигнал с челнока, – ответил Листер. – Вы пытались связаться с кем-то, находящимся на Земле?

– Да, я должна была сегодня спуститься и встретиться там с сестрой, – пояснила Джордан. – Это что, преступление?

– Ваша сестра – Харпер Оволе? – вопросил Листер, и в горле у Джордан встал комок.

– Это что, преступление? – повторила она, на сей раз холодней.

– Она писала все эти статьи, – пробубнил Листер. – Мол, Земля не должна вывозить свою воду, это, дескать, невозобновимый ресурс…

– Да, мне ее взгляды известны, мы иногда беседуем, – перебила Джордан. – Что…

– Зачем вы пытались ей позвонить?

– Я собиралась ее навестить! – рявкнула Джордан. – Мы хотели посмотреть розы!

Кажется, на мгновение охранник опешил:

– Какого черта, что это значит? Розы…

– Джордан!

«Дай тебе бог здоровья, Маркус», – подумала Джорждан, взглянув через плечо Листера. Маркус проталкивался сквозь толпу. Будь она неладна, общесистемная безопасность. Когда Маркус оказался рядом, Джордан снова перевела взгляд на Листера.

– Я арестована… сэр?

Листер отпустил ее руку – словно выбрасывал какую-то дрянь.

– На вас есть сигнал, – выговорил он, ткнув в нее пальцем, прежде чем пойти прочь.

– Putain de merde, – пробурчал Маркус. – Что ему было нужно?

– Он напуган, – сказала Джордан, глядя вслед безопаснику. – Все напуганы, и место сейчас здесь неподходящее. Давай уберемся с этого куска металлолома.

Маркус повернулся к ней и протянул, пряча в ладони, пакетик из фольги – по всей видимости, спиртное. Судя по размеру, решила Джордан, чистый этанол.

– Постарайтесь не показывать, – предупредил Маркус, хлопая ее по плечу. – Подумают, что вода. Давайте отправимся домой.

Легко было сказать.

Они уже находились достаточно близко к комплексу, чтобы ее узнавали. Прежде чем добрались до посадочного терминала, кто-то ухватил Джордан за руку:

– Мис Оволе? Джордан Оволе?

– Я этого не делала, – откликнулась Джордан и с опозданием поняла, что шутка, вероятно, дорого ей обойдется.

– Вы ведь продаете, да? – настаивал встречный. – В новостях сказали, что теперь это на усмотрение частных собственников…

«Ох, только не это».

– Перестаньте немедленно. Замолчите.

– Я дам любую цену. На моей станции пятнадцать семей. Восемь с детьми.

– Дело не… – начала было Джордан, но продолжить ей оказалось нечем. Разве что пнуть этого типа от души, чтоб улетел на тот конец коридора, и смыться.

– Козырь на букву «Э», – шепнул Маркус.

Джордан пожалела, что, в отличие от него, не знает французских ругательств.

– Я ожидаю звонка от Этьен.

И впервые в жизни мысленно благословила Этьен. Проситель не отступил, но, похоже, принялся взвешивать в уме, стоит ли нажимать дальше.

– Так что нам надо идти, – подхватил Маркус, вклиниваясь между ними. – Я вместе с ней.

Их уход был очень похож на отступление.

Маркус старался по возможности держаться между Джордан и станционными толпами, хотя проделать это и на лифтовой станции было бы нелегко, а на Эл-Один оказалось почти невозможно. С каждым хлопком по плечу для коррекции движения напряжение, казалось, росло, словно слой ила или прогрессирующая болезнь, и, когда они наконец добрались до отсека, где находился челнок, идущий к гидропонному комплексу, облегчение оказалось буквально осязаемым. Здесь размещался всего один охранник. Он проверил документы, отдраил дверь шлюза и произнес:

– Дайте мне знать, если я смогу быть чем-то полезен.

Это замечание совершенно не вязалось с обычной процедурой и на миг привело Джордан в замешательство:

– Прошу прощения?

Охранник твердо посмотрел ей в глаза. По виду он принадлежал к уроженцам космоса: длинный и тощий, – а на лице, хоть и серьезном, не было и следа паники, охватившей остальную станцию. Пожалуй, наивное лицо. И уж точно молодое.

– Вы ведь Джордан Оволе? Хозяйка гидропонного комплекса?

– Я не продаю, – проронила Джордан.

– Мне и не надо, – возразил охранник. – Просто если понадобится моя помощь, дайте знать.

Полет к «Гидропонике Оволе» на легком катере занял чуть меньше пятнадцати минут и первым, что Джордан увидела по прибытии, был ее рабочий терминал, поджидавший прямо у шлюза. Джордан огляделась, ища Раксел – только она могла оставить настолько толстый намек, – но той нигде не было видно.

– Отдам все царство, лишь бы избежать этого звонка, – простонала Джордан, подхватывая терминал, паривший у переборки. – Хотя, конечно, все мое царство-то ей как раз и нужно.

– Хотите, я приму…

– Она все равно заставит тебя соединиться со мной, и ты это прекрасно знаешь, – возразила Джордан. – Если от меня не будет вестей, посылай спасательную экспедицию.

Она повернулась, уперлась ногой во внутренний край двери и толкнула себя по направлению к кабинету.

Официально Этьен не занимала никакой должности в администрации колоний Приземелья, однако все знали, что с ней лучше не ссориться. В представлении Джордан она была не то овчаркой, пасущей стадо местных поселений, не то хитрым шерифом с Дикого Запада, сколь архаичными ни казались оба образа. Этьен можно было любить или ненавидеть, но приходилось признать, что без кого-то вроде нее не обойтись.

А сейчас особенно.

Джордан набрала контактную информацию и подождала, пока местные радиостанции ловили, интерпретировали и передавали ее звонок. Минуту спустя на экране вспыхнула надпись ЖДИТЕ, а вскоре после этого возникло лицо Этьен.

– Джордан. Как приятно, что вы позвонили.

– Пришлось, – пробормотала Джордан.

Этьен кивнула почти тотчас же, так что Джордан вздрогнула. Задержка не составила и секунды, не говоря уж о десяти, которые понадобились бы для передачи сигнала на околоземную орбиту и обратно. Выходит, Этьен прибыла на группу станций Лагранж-Один лично.

– Я слышала, у вас был захватывающий день, – произнесла Этьен.

Джордан покряхтела:

– Как раз подлетала к станции Гиперион, когда взорвался лифт. Видела все своими глазами из окна катера.

– Мерзкая история, – Этьен прищелкнула языком. – Если бы имена виновников стали известны публике, то некоторые из известных мне солярных спутников могли бы вдруг перенацелить свои энерголучи с приемных станций совсем в другую сторону.

Джордан сделалось так тревожно, что закружилась голова.

– Вы это не серьезно.

– Разговоры о возмездии ходят постоянно, Джордан. Несмотря на то что мы понятия не имеем, в кого целиться, – Этьен помахала ладонью. – Успокойтесь. Никто не обрушит на Землю огненный шквал, пока я на страже.

Джордан вовсе не успокоилась.

– Однако перейдем к делам, – продолжала Этьен.

Джордан глубоко вздохнула:

– Эт, вся наша вода занята на производстве продуктов питания. Почему все смотрят на нас? Что стряслось с резервом?

– О, так вы еще не видели цифр, не так ли? – Этьен улыбнулась. – Проблема в том, что мы растем слишком быстро, милая. Резерв всегда-то был жалкой отсрочкой, а сейчас он и вовсе что капля на раскаленной сковородке. Следовательно, Приземелью нужны вы.

Джордан покачала головой:

– Не будет воды – не будет и урожая, не будет пищи.

– Воды просто станет меньше, меньше урожай, меньше пищи. Вы – один из наших немногих предметов роскоши. Как вы думаете, станут ли люди жаловаться на исчезновение с рынка кумкватов, если на другой чаше весов окажется смерть от жажды?

Джордан пропустила шпильку мимо ушей.

– Целые годы ушли на приживление некоторых культур. В гидропонном комплексе нельзя просто остановить производство, а потом включить заново.

– Тогда попробуйте перестать пить, – отпарировала Этьен. – К тому же, дорогая моя, я ведь просматривала регистрационные записи на Уран-Гиперионе. Вы заказывали воды больше, чем требовалось для нужд бизнеса.

Джордан застонала.

– Даже не стану спрашивать, как вам это удалось. – Этьен могла добраться до любой информации, какая бы ей только понадобилась. – Слушайте, я знаю, произошла катастрофа, но ведь должны же быть другие варианты. У меня куча непогашенных займов, а на восстановление прерванных культур уйдут годы… я могу разориться.

– Мы рассматриваем все доступные варианты. – Этьен побарабанила пальцами по консоли, и усиленный звук отозвался в динамиках грозной барабанной дробью. – Вы получите компенсацию расходов…

– Никакая страховка на Земле или в небесах не оплатит мне раздачу воды и уничтожение жизнеспособных культур, – заявила Джордан. – Мне причитается возмещение за груз, потерянный при взрыве, но невозможно получить что-либо после спешной распродажи запасов.

– Я об этом позабочусь, – пообещала Этьен. – Дорогая моя, на резерве не протянуть дольше месяца. Хотите знать, сколько литров мы расходуем ежедневно?

– Нет. Не хочу, – Джордан потерла виски и осунулась. – Выкладывайте расчеты.

– На ремонт подъемника уйдет семь месяцев. Резерв уйдет за две недели обычного использования, при аварийном рационировании – за месяц. Еще четыре месяца продержимся, использовав восемьдесят процентов вашей воды и шестьдесят пять процентов запасов заправочных станций. Остальное остается у вас, чтобы растить еду, и у Гало с Бардруа – чтобы доставлять еду и воду и справляться с аварийными ситуациями. Таким образом, мы дотянем до момента, когда спасательные организации смогут прислать нам воду в достаточном количестве, чтобы продержаться остаток срока.

– Так это ставка на случай? – переспросила Джордан. – Ваш лучший сценарий все равно оставляет два месяца на слепую надежду?

– Что ж, это куда предпочтительнее шести месяцев отчаяния, – указала Этьен. – Я знала, что мы можем на вас рассчитывать, дорогая.

– На меня набрасывались на Эл-Один! – взвизгнула Джордан. – Мы еще и не прикоснулись к резерву, а люди уже хотят раскупить мой запас. Что же будет, когда рационы подойдут к концу?

– Если вам понадобится защита, то это, сами знаете, не проблема, – заверила Этьен. – И защита от Уран-Гипериона, при необходимости, тоже.

Джордан потребовалось лишнее мгновение, чтобы переварить эти слова.

– Вы говорите о моей сестре.

– Я говорю о вас, дорогая, – возразила Этьен. – После этого взрыва вы – самый богатый человек в космосе.

Джордан ощутила, как смесь недоверия и гнева поднимается от основания легких.

– Богатый? – яростно переспросила она. – Вы это называете богатством? Пустить под нож собственные культуры, отшвырнуть бизнес на годы назад, сбросить за борт все, чего я достигла, все, что планировала…

– Вот как, и что же вы планировали? – заинтересовалась Этьен.

– Я планировала… не суйтесь не в свое дело, черт возьми! – рявкнула Джордан и оборвала связь.

Раксел и Маркус поджидали ее перед дверью кабинета. По их взглядам ясно читалось, что оба пытаются определить, много ли она вырвала с головы волос: может, уже пора менять воздушные фильтры? Подлетев к ним, Джордан погасила инерцию и указала движением подбородка на один из тоннелей:

– Идем посмотрим, велики ли повреждения.

– По мне, так оставить воду себе, и все, – проворчала Раксел. – Нам троим ее, поди, до конца жизни хватит.

– Это уж точно. Тем более что нас в таком случае быстро убьют, – уточнила Джордан. – Этьен сейчас уговаривает народ не мстить Земле с помощью энерголучей солнечных станций. Лучше ее не злить, а то она может предложить им сменить мишень.

– Так вы пришли к чему-нибудь? – спросил Маркус.

Джордан скорчила рожу:

– Я ее послала.

– …Э-э, – протянул Маркус.

– Знаю, знаю. Если переборки вдруг пронзит лазерный луч, вините меня, – согласилась Джордан. – Думаете, у нас есть выбор? Наши культуры – или жизнь всех остальных. Но нетрудно понять, что я вышла из себя, глядя, как все, ради чего работаю, отправляется на помойку.

Она ухватилась за скобу, зафиксировав себя в воздухе, и треснула кулаком по стене. Работники переглянулись.

– Можно обезвоживать продукт, – предложил Маркус. – Так удастся ненадолго растянуть водяной запас.

– Совсем ненадолго. Да к тому же любому, кто будет это есть, все равно понадобится больше воды, – возразила Джордан. – Для хранения, однако, это наилучший вариант. Когда мы снизим производство, всем придется затянуть пояса.

Раксел бросила взгляд на пустой отсек:

– Она знает про заначку?

– Это Этьен. Она все знает, – Джордан выбрала нужную дверь и оттолкнулась, направляя себя к ней; Раксел и Маркус полетели следом. – Так что нам нужен план, как сократить потребление воды на восемьдесят процентов.

– Восемьдесят! – воскликнула Раксел. Она первой долетела до двери и уже набирала открывающий код. – К какому сроку?

– Я думаю, к распределению продуктов в конце месяца, – предположила Джордан. – Спасибо, – она перебросила себя в раскрытую дверь и ухватилась ступнями за гамак. – Есть идеи?

– А хватит ли этого вообще, чтобы прокормиться? – поинтересовалась Раксел.

– Оставим самое существенное, самое урожайное, – предложил Маркус.

– И что это? – размышляла Раксел. – Бобовые, картофель, горох, лук? Озимые сорта пшеницы, пожалуй, если воды хватит. Смогут люди на этом жить?

– Прожить можно, – пробормотал Маркус.

– Народ взбунтуется, если на тарелках не будет ничего яркого, – заявила Джордан. – Фруктов и овощей. Черти в аду не так злы, как разозлятся колонисты, оставшиеся без клубники и винограда, которые им якобы полагаются, кризис там с водой или не кризис – неважно.

– Может, стоит нанять охрану? – предположила Раксел, и Джордан вспомнила охранника возле эллинга на Эл-Один. – Знаю, бюджет не позволяет, но можно еще чуть-чуть уменьшить посевы и платить пресной водой, пока все не утрясется.

Джордан потерла уголки глаз костяшками больших пальцев.

– Кто-нибудь, кроме меня, уже начинает думать, что противники экспорта воды были правы? – спросила она. Отчаяние при малой гравитации порождало странное ощущение: как и раньше, казалось, будто кто-то давит тебе на грудь, но это давление было единственным. Одинокое чувство веса посреди невесомости. – Может быть, нам вообще нечего делать в тех краях, где невозможно самим себя обеспечить.

Маркус с Раксел обменялись взглядами, и Раксел произнесла:

– Расскажи это моей семье в Фениксе.

Джордан фыркнула и швырнула ей в голову карандаш.

Раксел, протянув руку, схватила его, потом перевела взгляд на Маркуса:

– Марк, зачем ты отправился в космос?

Тот пожал плечами:

– Мис Оволе была единственной, кто захотел взять на работу тридцатилетнего чудика с Гаити, слишком много времени потратившего на получение степени бакалавра по гидропонной агрикультуре. Да и неплохо было поменять угол.

– А вы, Джордан? – продолжала Раксел.

– Я в прошлой жизни была первопоселенцем из 1860-х, – откликнулась Джордан. – Ну а ты, Раксел? Я так понимаю, ты клонишь к чему-то.

– Да, клоню, – подтвердила та, тыча карандашом в Маркуса. – Я считаю, мы тут все по одной причине: потому что, если бы нас здесь не было, нам бы нипочем не послать подводника на Европу. А не попади мы туда, то до другой звезды и подавно не добрались бы, – она махнула рукой за спину, на наблюдательные экраны, охватив этим жестом весь Млечный Путь целиком. – Потому что мы или расселяемся, или говорим, что все, дальше нам уже не бывать. Потому что Земля, она… ну, как родительский дом, а Приземелье – наша первая занюханная квартирка, а где-то там, дальше, есть Нью-Йорк, и Нью-Дели, и Сидней, и Мадрид, и одни мечтают, как бы попасть туда, а другие делают, и мы делаем. По крайней мере пытаемся.

На миг воцарилось молчание. Затем Маркус откашлялся:

– Ракс, ты сколько статей об этом написала?

На сей раз карандаш полетел в его сторону.

– Я как раз собиралась сказать, что мы совсем младенцы, едва от пуповины оторвались, и все это очень незрелая затея, – заметила Джордан.

Раксел бросила на нее уничтожающий взгляд.

– Ну ты можешь не соглашаться, – проронила она, – но это всегда была сделка. Еще когда на орбиту запускали отдельные ракеты, которые извергали столько дерьма, что могли на полдня превратить какой-нибудь природный заповедник в кислотное болото. Так знаешь, как тогда говорили? «Гибель животных произошла в интересах дела». Можно любить Землю, а можно любить космос.

Пальцы Маркуса сомкнулись на карандаше, и он обеспокоенно взглянул на Джордан.

– Так это мы или они? Я хочу сказать, мы ведь решили топливную проблему с помощью лифта. Ты же не думаешь…

– Маркус, – сказала Джордан. – Детишки. Вы оба. Ты хочешь спасти мир, – она перевела взгляд с Маркуса на Раксел, – а ты хочешь заселить звезды. Давайте-ка сосредоточимся на том, чтобы не остаться без пищи и воды и не выйти у Этьен из фавора, пока не починят чертов лифт, а тогда уже сможем побыть героями.

Раксел продемонстрировала раскрытые ладони. Маркус с покаянным видом оттолкнулся и подлетел к Джордан.

– Вот ваш карандаш, – сказал он, и его ладонь сомкнулась на ее плече. Джордан накрыла ее своей.

– Спасибо, – сказала она, заглядывая в свои заметки. – Итак, рис, чечевица и земляника.

Можно нанять охрану, можно задраить люки, можно сделать почти все что угодно, но невозможно в приземельных колониях закрыть двери перед Этьен.

Она прибыла на легком катере, как рассудили бы на Земле, в совершенно неуместный час, но Джордан еще не спала и встретила ее. Она отвела Этьен в модуль внутреннего обозрения, устроила близ длинного ряда плодоносящих фруктовых деревьев и, открыв шкафчик, извлекла два пакета с авамори, которое Маркус гнал с помощью тайного и не вполне законного дистиллятора, припрятанного в глубине рисовых модулей. Один пакет подтолкнула к Этьен, та поймала его и расположила в воздухе рядом с собой.

– Знаете что, – произнесла Этьен, оглядывая комплекс; лицо ее смягчилось, вбирая отсветы зелени. – Если цивилизация здесь когда-нибудь рухнет, то всем, кто не отправится на Европу, остается надеяться, что вы пустите нас сюда. У вас тут своя маленькая экосистема.

– Это экосистема, на поддержку которой все еще требуются значительные усилия, – указала Джордан. – Мы не на Земле.

– И все же, если переключиться на выращивание еды только для себя, строгое дозирование воды, переработку всего до капельки… Сколько, как думаете, могли бы вы продержаться?

Джордан, вздохнув, покрутила головой:

– С нынешним персоналом? Не один год. Точно нельзя сказать. А это важно? – Она отщелкнула крышечку с авамори, провела пальцем вокруг горлышка. – До такого никогда не дойдет.

– Хмм, – согласилась Этьен.

С минуту они посидели молча, разглядывая растения, перемещенные сюда с мест их произрастания на Земле. По земным канонам они выглядели странно вдалеке от природного окружения и богатых почв. Но у космоса свои правила и своя правота.

– Итак, дорогая, – Этьен подчеркивала свой застарелый французский акцент, и по лицу Джордан пробежала полуулыбка. – Пора выложить все начистоту. Что вас гложет?

– Вы будете смеяться, – сказала Джордан.

– Не буду.

– Будете-будете, – Джордан откинулась назад, опершись плечами об изгиб переборки. – Вы сказали, мы – предмет роскоши. Вся штука в том, что мы наконец достаточно преуспели, чтобы действительно им стать.

– Гранаты произвели особое впечатление, – согласилась Этьен.

Джордан покачала головой:

– Я хотела розовый сад.

Этьен уставилась на нее. Мгновение спустя переварила информацию и приподняла пакет с авамори, давая знак продолжать.

– Из всех привередливых, жрущих воду растений – именно розы, – поведала Джордан. – Харпер должна была устроить мне встречу со специалистом по розам. Великий жест примирения, демонстрация, что она наконец смирилась с моим переездом сюда, и притом понадобилось всего – сколько, бишь? – семнадцать лет, чтобы страсти перегорели. А теперь взорвался подъемник, и, наверное, мы обе в подозреваемых, потому что она столько кричала о водяном кризисе на планете, а я теперь выгляжу богачкой и…

– Переведите дух, милая, – Этьен помахала рукой.

Джордан злобно уставилась на нее.

Этьен рассматривала собеседницу так, словно взвешивала, чего может стоить ее защита. Однако, когда она наконец раскрыла рот, раздалось лишь:

– Розы? В самом деле?

– Что, не похожа я на любительницу роз? – Джордан приподняла бровь. – Этот специалист по розам… Этьен, у него есть сорта, происходящие из Садов Альбареда, розы из Чандигара [17]; есть «Осенний Дамаск», от которого щемит сердце. Я хотела, чтобы у меня здесь было что-то такое. Что-то просто красивое, – вздохнув, она отпила из пакета. – Здесь, на фронтире, все такое чертовски практичное. А раз так, то и я так.

– Числа и цифры, мечтатели и безумцы, – проговорила Этьен. В голосе ее звучала непривычная Джордан нежность. – Они приводят нас сюда и проводят сквозь все. Так, значит, понадобится несколько лишних лет.

– Несколько лишних лет понадобится, чтобы вернуть к нормальной производительности хозяйственные культуры, – возразила Джордан. Она покачала головой. – Для роз еще дольше. Вот вам и «мечтатели», а? Один маленький взрыв и – бац… – Одной рукой Джордан изобразила взрыв. – Проклятущие радуги на геосинхронной орбите. Мы едва начали поднимать достаточно воды, чтобы я вообще могла покуситься на излишек, и к чему нам идти теперь?

– А к чему мы шли всегда? – уточнила Этьен.

– Раксел говорит, что жить в космосе – значит начисто осушить Землю.

Этьен помяла в пальцах пакетик с выпивкой, затем скрестила ноги в лодыжках, а руки – на груди.

– Джордан Оволе, как ты полагаешь, люди здесь, наверху, оплатили бы тебе воду, если бы могли?

Джордан пожала плечами:

– Пожалуй, полагаю, что да. Но…

– Тогда давай так Земле и скажем, – Этьен пожала плечами. – Когда-нибудь все будет оплачено. Мы пригоним за их хлопоты несколько славных комет или чего уж им там понадобится. Здесь у нас здорово. Полно возможностей.

– Ты в космос когда-нибудь смотрела? – осведомилась Джордан. – Он не полный, он пустой.

– Здесь больше всего, чем когда-либо было там, внизу, – возразила Этьен. – Просто нужно немного постараться.

– В этом-то и проблема.

Этьен преувеличенно громко вздохнула:

– Знаешь, ты чертовски цинична для обитателя космоса, Джордан. Удивительно, что ты вообще удосужилась оторвать ноги от земли, – она вытянула собственную ногу, оттолкнулась одним изящным движением и поймала Джордан за плечо. – Милая, это космос. Мы помогаем друг другу или становимся трупами, уплывающими в ничто. Поделись своей водой – и каждый косможитель, сто`ящий глотка воздуха и пакета с выпивкой, вложится в то, чтобы твоя мечта исполнилась. Гарантирую.

Джордан улыбнулась невеселой кривой улыбкой.

– Хочешь сказать, что ты будешь клевать их, покуда не согласятся на твои условия.

Этьен приложила руку к сердцу.

– Ах, Джордан, – восхитилась она. – Как же хорошо ты меня понимаешь!

Джордан просматривала журналы регистрации семян, когда ее теленот пискнул, получив сообщение. Протянув руку, она не глядя открыла его и нажала кнопку «перевести текст в аудио». ФАЙЛ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ, – зачитало устройство, – ИМЯ ИЗОБРАЖЕНИЯ: ОБЕЩАНИЕ.

Джордан поневоле перевела взгляд.

Это была роза. Отрисованная на компьютере вручную, вращающаяся вокруг трех осей. Джордан проверила данные и обнаружила, что сообщение прибыло от врача из колонии в Циолковском. Никакого текста к рисунку прикреплено не было.

Некоторое время Джордан изучала картинку. Врача она не знала, хотя имя слышать приходилось. Они ни разу не встречались.

Наверное, она продолжила бы расследование, но его прервал новый сигнал сообщения. Еще одна роза, на сей раз рисунок маслом в пастельных тонах.

Четыре минуты спустя – еще одна.

Они все приходили. Одна за другой, от рисунков до фотографий и снимков памяти – напоминания о богатой ароматами Земле. На глазах у Джордан их число перевалило за тридцать, потом за шестьдесят, потом за сотню.

– Ах ты, черт, – сказала она и потерла глаза основаниями ладоней. Протянула руку к теленоту и набрала номер: – Маркус…

На экране вспыхнуло очередное письмо.

Джордан открыла его. На сей раз послание оказалось текстовым, и включенная речевая программа исправно принялась его зачитывать. Одновременно Джордан сама читала то же самое.

Маркус принял вызов, на видеопанели возникло его лицо:

– Мис Оволе?

– Этьен может передать сообщение моей сестре на Землю, – процитировала Джордан, продолжая водить глазами по строчкам на экране.

– Здорово! – воскликнул Маркус. – На Этьен можно положиться. Что вы собираетесь передать?

Джордан глубоко вздохнула.

– Я скажу: «Я тебя по-прежнему люблю, по-прежнему скучаю. Приятной прогулки по садам в Зангрехаузене» [18],– ответила она. – И знаешь что, Маркус?

– Да?

Джордан закрыла все картинки и собралась с духом, готовясь к наступлению трудной поры:

– Передай Раксел, что мы ей верим – на этот раз. И начинайте сокращение посевов. Пора готовиться к раздаче воды.

Брюс Стерлинг

Пик Вечного Света

В Предкамере Глубокой Печали он глубоко опечалился.

Предкамерой звался испещренный выбоинами гранитный шлюз. Вход и выход – герметичные колесные конструкции из кустарного чугуна. В уголке робот с проволочной катушкой, соплеменники которого вымерли лет двести назад, мрачно полировал черный шифер двери.

Гермодверь отворилась с внезапным хлопком.

За ней стояла Люси – белая и шуршащая. Его жена облачилась в свадебное платье.

Пита остолбенел. Уродливый наряд не попадался ему на глаза с тех пор, как их с Люси соединили узами брака. Она замерла за круглым, разверстым стальным проемом.

– Вам не по нраву мой сюрприз, мистер Перец?

Пита сглотнул.

– Что?

– Мой сюрприз! Сюрприз на годовщину – для вас! Я же предупредила: у меня для вас сюрприз!

Пита пытался обрести подобающую мужу самоуверенность.

– Я и подумать не мог, что ваш сюрприз будет столь… волнующим! Что до меня, я принес вам лишь этот скромный дар. Он распахнул саквояж и извлек перевязанную лентой коробку.

Люси подалась вперед, как балерина, на цыпочках.

На долгий, емкий, безопасный миг их взгляды встретились.

Молчание, думал Пита, вот краеугольный камень нашего союза. Исполнение супружеского долга – святая обязанность молодежи. Всякому мужу необходимо придумать собственный способ выжить в условиях полувекового брачного контракта. Брак на Меркурии – это продленная юность, сплошное неудобство, долгое и опасное. Брак похож на лаву, опаляемую Солнцем.

Так зачем же, размышлял Пита, Люси надела свадебное платье? Неужто ей кажется, что призрачное зрелище его обрадует? Он слишком хорошо знал супругу, чтобы решить, что она хочет его задеть, однако сам сжег черный свадебный костюм, как только позволили приличия.

Увидев, что лицо Питы обретает естественный цвет, Люси подпорхнула ближе.

– Вы купили мне подарок, мистер Перец?

– Мой подарок на годовщину не «куплен», – сказал Пита, глотая оскорбление. – Я его изготовил.

Он протянул коробку.

Повозившись с лентой, Люси схватилась за герметичную крышку.

Пита использовал паузу, чтобы изучить свадебный наряд жены. В свое время он не разглядел ритуальное одеяние как следует, будучи слишком травмирован бракосочетанием с облаченной в него женщиной.

Тут было на что посмотреть. С технической точки зрения, если говорить о встроенной системе жизнеобеспечения, плетении, вышивке, выточках и тому подобных ткацко-инженерных придумках, свадебное платье являло собой триумф дизайна.

Кроме прочего, Люси оно действительно шло. Его супруга и в 27 лет сохраняла пропорции 17-летней невесты. Неужели тут содержался некий тонкий намек?

Глядя в коробку, она потрясла ее и замерла, услышав позвякивание.

– Множество крошечных предметов – что это, мистер Перец?

– Мадам, эти золотые звенья пристегиваются одно к другому. Соединяясь, они образуют ожерелье. Дизайн ожерелья основан на том же принципе, что и умный песок, применяемый на открытых горнорудных разработках. Это более чем искусный инженерный проект, если можно сказать такое о своей поделке.

Жена храбро кивнула. Сражаясь со свадебной юбкой, она неуклюже взгромоздилась на высокий тонкий стул из литого стекла. Наклонила коробку, опять принялась ее трясти – и армия золотых звеньев со звяканьем и звоном рассредоточилась по черному базальтовому столу.

Люси безмолвно изучала рассыпавшиеся звенья и явно недоумевала.

– Если совместить их одно с другим, получится ожерелье, – настаивал Пита. – Попробуйте, прошу вас.

Люси попыталась соединить сегменты ожерелья. Она понятия не имела, каким должен быть результат. Женский пол отличало отсутствие навыков трехмерного моделирования.

На Меркурии отродясь не было дам-инженеров. Специализация женского пола была иной: питание, духовность, детовоспитание, жизнеобеспечение, биотехнология и политическая интрига.

В ищущих пальцах Люси внезапно сощелкнулись два звена.

– Ах! – воскликнула она и стала разъединять звенья. Те хоть и вращались, но скорее лопнули бы, чем разделились. – Ах, как ловко придумано.

Пита подступил к столу и сгреб пригоршню звеньев.

– Давайте соединим их вместе? Поскольку вы облачились сегодня в свадебное платье, думаю, тематически будет уместно, если вы наденете и новособранное свадебное ожерелье. Я хотел бы увидеть вас в нем, прежде чем мы разлучимся.

– Значит, так тому и быть, – сказала она. – Мистер Перец, свадебное ожерелье женщины называется «мангалсутра». Такова традиция. Такова священная история женщин. Мангалсутра символизирует преданность, две жизни, соединенные общим предназначением. Так повелось еще на Земле.

Пита кивнул.

– Я забыл слово – «мангалсутра».

Оба сидели на стеклянных стульях и трудились над мангалсутрой, соединяя блестящие звенья. Пита был доволен тем, как все повернулось этим утром. Конечно, он страшился встречи с женой – десятая годовщина считалась чрезвычайно важной датой, ибо требовала от супругов особого социального взаимодействия.

Супружеские визиты – это суровое испытание для любого меркурианского мужа. Предпринимая посещение жены, Пита обязан был покрыть себя формальной вуалью, вооружиться дуэльным жезлом и прокрасться в зловещую и душную Предкамеру Сладостного Предвосхищения.

В этом церемониальном переходе между мужской и женской половинами Люси обычно приветствовала его – как правило, она не опаздывала – и произносила пару-тройку вымученных фраз. Затем она вела супруга в Будуар.

Внутри Будуара приличные мужчины и женщины не разговаривали никогда. Они молча предавались обязательному брачному действу. Если им сопутствовала удача, после они засыпали.

Утром они проходили через еще одно требуемое взаимодействие, разлучаясь в церемониальной Предкамере Глубокой Печали. Обычно, чем короче супружеские расставания, тем лучше.

День годовщины, однако, никак не может быть короток. И все-таки сборка ожерелья стала для обоих приятным отвлечением. Нервные пальцы занялись делом, как при поглощении закуски.

Когда все молчат, недопонимания не возникает.

Пита заметил улыбку жены, наблюдавшей за тем, как споро удлиняется ожерелье. Хитроумный план с подарком, без сомнения, оправдал себя. За десять лет брака жена не раз намекала на то, что хочет традиционное супружеское ожерелье. То была женская реликвия, некогда ценившаяся матерями-основательницами колонии; священное для слабого пола суеверие, имевшее смутное отношение к религии, эксцентрическое и мистическое; как называли его сами женщины – «мангалсутра».

Само собой, Пита улучшил примитивную конструкцию, осовременив ее посредством новейших технологий, но если Люси и заметила новшества, то ничего о них не сказала.

– Сядьте поближе ко мне, мистер Перец! – предложила она.

– Учитывая пышность свадебного платья, не уверен, что это возможно!

– Ах, не обращайте внимания на огромные белые юбки – что с моим бедным старым платьем станется? Вы не согласны?

Пита знал, что глупить и соглашаться с коварным суждением не стоит, однако же пододвинул свой стеклянный стул ближе к стулу жены. Искривленные ножки исторгли визг из полированных плит.

Люси искоса взглянула на Питу.

– Мистер Перец, как вы думаете, я состарилась?

Пита возился со звеньями ожерелья. Он знал, что происходит. Супруга наносила знаменитый женский удар из тех, что наполняют жизнь мужчины опасностями.

Правильно ответить на такую провокацию невозможно. Сказать «нет» – значит упрекнуть Люси в том, что она все еще неоперившаяся 17-летняя девушка. Это междометие увенчает десять лет их брака оскорблением.

Но ответить Люси «да» и констатировать, что она, да, визуально постарела, – о, сколь груба подобная оплошность! Люси тут же станет узнавать, что за мрачное лихо сгубило ее красоту. Мышьяковая каменнопыльная лихорадка? Витаминный дисбаланс кожи? Меркурианские дамы ограждены от сияния Солнца навеки.

Слабое притяжение планеты формировало у местных женщин особый скелет. Плечи Люси были узкими. Длинный хребет с неплотно пригнанными позвонками переходил в очень длинную шею. Изящный узкий таз совершенно не походил на широкие, плодородные, виляющие бедра женщин Земли.

Пита и сам родился на Меркурии. Его кости тоже были длинны и хрупки, его печень полнилась минеральными токсинами. Будучи мужчиной, он точно знал, что после десяти лет брака выглядел старше. Впрочем, обсуждать это с женой не стал бы.

Задавая опасные вопросы, женщина напрашивается на оскорбления. В аду не найдется бесов, сравнимых с униженными меркурианками! Любая грубость, малейший намек на бесчестье отзовутся в герметичной теплице пурды бесконечными изуверскими злоумышлениями. Начнутся интриги. Скандалы. Дуэли. Политические расколы. Гражданская война.

– Как же много тут золотых звеньев! – заметила Люси, моргая. – Ваше ожерелье-мангалсутра достанет от моей шеи до пола!

– Пятьсот семь звеньев, – отозвался Пита рефлекторно.

– Зачем так много, мистер Перец?

– Именно столько раз мы с вами занимали Предкамеру Глубокой Печали. Включая сегодняшний день, день нашей десятой годовщины, разумеется.

Руки Люси оцепенели.

– Вы считали наши супружеские связи?

– Мне не нужно было их «считать». Они все значатся в моем календаре встреч.

– Мужчины – странные существа.

– Мы пропустили несколько назначенных встреч. Вследствие болезни или под гнетом дел. Иначе – и это логично – наша десятая годовщина ознаменовалась бы пятьюстами двадцатью звеньями.

– Да, – протянула Люси, – я знаю, что мы пропускали встречи.

Вновь возникла пауза. Напряжение чуточку усилилось. Супруги возились со свадебным ожерельем. Наконец, оно было готово.

Люси соединила открытые концы предусмотренной мужем застежкой – скромным и простым фермуаром с большими рубинами. Вышло длинное, золотое, змеевидное женское украшение. Люси несколько раз обернула им свою утоньшавшуюся к голове шею.

– Мадам, – произнес Пита, ловя момент, – это ожерелье-мангалсутра, которое я изготовил для вас на своей сборочной аппаратуре, пока не завершено. Вы и сами это видите. Один его конец остается открытым – и неспроста. Так задумано, чтобы вы – и я – могли в будущем добавлять новые звенья. Множество новых звеньев к этой золотой свадебной цепочке, мадам, – с этого счастливого дня до нашей последней, пятидесятой, Золотой Годовщины. Таков мой обет вам в связи с этим подарком. Дела – не слова.

Люси запунцовела и отвернулась. Подобрав пышные юбки, она встала со стеклянного стула и на цыпочках подошла к висевшему на гранитной стене портрету в раме.

Пита следил за взглядом Люси. На портрете была запечатлена знаменитая женщина – миссис Жозефина Чан де Гупта, одна из матерей-основательниц колонии.

Мать де Гупта была для меркурианок культурной героиней. Грозная пожилая матрона лично вынянчила шестьдесят шесть клонированных детей. Она стала прародительницей половины из миллиона с лишним жителей современного мира.

Да, Мать де Гупта истово обожала материнство – большей частью за то, что могла командовать маленькими беззащитными людьми. Великую сагу о Матери де Гупте Пита изучал в киндер-школе. Там доминирующие женщины контролировали детство во всех аспектах, сохраняя культурные ценности общества для грядущего.

Гнетущие дни в душной киндер-школе Пита не забудет никогда. Супруг Матери де Гупты, равно знаменитый капитан де Гупта, сочинил меркурианские законы гендерного разделения и создал пурду. Не надо быть гением, чтобы понимать мотивы старика,

Люси преспокойно игнорировала яростную старушку-родоначальницу в раме. Она изучала собственное отражение в наклоненном сияющем стекле.

– Каждое звено этой цепочки мною заслужено, – провозгласила она. – Пятьсот брачных связей! Мои позы были неловкими, тело увлажнялось выделениями… Однако теперь я и правда понимаю, отчего брак священен! Взгляните! Взгляните на мою прекрасную мангалсутру! Я всегда такую хотела! Отныне я облечена достоинством! С цепью на шее я могу держать голову высоко!

Героическим усилием Пита сдержал ответ на этот странный выкрик. Во-первых, Люси ошиблась в числе связей; во-вторых же, тяготы брака ложились на него куда большим бременем.

Женщинам в браке легко. По сути, от них только и требуется, что лежать на кровати, согнув ноги так, чтобы колени смотрели в потолок. Мужчину же общество принуждает укутываться вуалью и красться в женские помещения подобно убийце, словно бы личность и цели мужчины – это некий кошмарный секрет.

Обычай полной секретности для действий, требуемых законом! Вот каких чудовищ рождает столкновение несовместимых мировоззрений. Десять лет Пита был покорен долгу брачных сношений, воровато проскальзывая в шлюзы и выскальзывая из них, – и все равно женщины называют мужчин лицемерами.

– Я исполняла свои обязанности десять лет, – заявила Люси отражению. Вдруг она обернулась и прожгла Питу взглядом. – Иногда только долг удерживает меня от дурного смеха.

– По крайней мере после десяти лет брака, – парировал Пита, – нас не заставят слушать глупые любовные песни.

Оба молча погрузились в свои мысли, затем Люси посмотрела Пите в глаза.

– Плановый брак – это орудие политического угнетения!

Пита сжал губы. Меркурианки становятся особо опасны, когда заводят песнь о мнимом «угнетении». Они редко умирают под гнетом чего-либо, зато мужчин за угнетение частенько забивают до смерти.

– Однажды в этой самой Предкамере вы сказали мне, что брак есть гнетущий моральный долг перед основателями этого мира, – Люси погладила сверкающую золотом шею. – Я в жизни так не рыдала! Но, разумеется, вы говорили правду – правду, какой, по меньшей мере, она видится мужчинам.

Пита как ужаленный вскочил с грациозного стула, и тот со сдержанным стеклянным звоном повалился на каменный пол.

– Должно быть, наши предки обезумели, – продолжала Люси со спокойствием женщины, произносящей слова, на которые мужчина не осмелился бы. – Они подарили нам эту причудливую, извращенную жизнь – жизнь, которую мы сами ни за что для себя не выбрали бы. Наш брак – наше угнетение – это не наша вина. Я не виню вас, Пита. Уже нет. И вы не должны теперь винить меня. Мы с вами – жертвы традиции.

Пита сложил пальцы щепоткой и дотронулся до усов.

– Миссис Перец, – сказал он наконец, – это верно, что у наших предков имелись мудрые и творческие представления о новом обществе. Они пробовали самые разные подходы, причем многие опыты провалились. Создавать этот мир, наш мир, живой мир на голых скалах было непросто. Мои технические преимущества перед прародителями огромны, но и я, конструируя его, каждодневно совершаю ошибки.

Люси глядела на него и моргала.

– Что? Что вы такое говорите? Вы что, меня не слушали? Я только что сказала, что вашей вины тут нет! В том, что вы – мой муж, нет вашей вины! Можете вы это понять? Я думала, вы будете счастливы услышать это от меня именно сегодня.

– Миссис Перец, вы не берете в толк мое суждение! Оно шире, чем любое личное суждение, чье бы оно ни было! Я утверждаю, что мы не вправе винить наших предков, а равно чернить их, пока не смиримся с собственными промахами, потому что людям свойственно ошибаться! Посмотрите, что мы с вами оставляем нашему будущему! Вы же понимаете, не так ли? Так будет честно и справедливо. Это очевидно.

Ничего очевидного Люси тут не видела. Или же очевидным ей казался некий чуждый Пите женский взгляд на вещи, согласно которому мужчина, отрицающий ее нынешние страдания, лжет самым подлым образом. Он оскорбил ее.

– Может, мы смирялись слишком часто? – вопросила Люси. – Говорили «да», когда нужно было сказать «нет»?

– Вы имеете в виду, миссис Перец, тот день десять лет назад, когда я сказал «да» и вы также сказали «да»?

– Нет же, вы никогда не понимаете по-настоящему важных вещей… Хорошо, да, отлично. Отлично! Вот что я имела в виду.

– Вы имеете в виду, что я должен был взбунтоваться? Отказаться от нашего планового брака? – Пита умолк. Он пытался хранить спокойный и серьезный вид, не выказывая яростных мыслей.

Люси ответила кротко:

– Я имела в виду, что взбунтоваться следовало мне.

– Как – вам? Почему?

Люси молчала, явно готовясь к очередному спонтанному выплеску эмоций.

Утро годовщины, начавшееся так тихо, совершило опасный для Питы поворот. Если мужчины узнают, что он говорил подобным образом с женщиной – тем более с женой, – его вызовут на дуэль. Расплата будет заслуженной.

– Ладно, – сказал Пита, – поскольку у нас годовщина, давайте обсудим сказанное. Вы очень смелы, раз подняли эту тему. Что до меня, я считаю наш с вами брак великолепным.

Люси просветлела.

– Вы так считаете? Почему же?

– Потому что это установленный факт! Взгляните на доказательства! Вот они мы – вы и я, муж и жена, – живущие на четырехкилометровой глубине под Северным полюсом планеты Меркурий. Воздух, вода, пища, гендерная политика, все то, что мы ценим, спроектировано и сконструировано. Однако же мы процветаем. Мы благоденствуем, мы живем благопристойной жизнью! Мы – два уважаемых, состоящих в браке человека! Всякий в этом мире скажет, что отношения Питы Переца и Люси Перец нормальны, надежны и продуктивны. Мы подарили миру сына.

Слушая эти увещевания, супруга нахмурилась:

– Они захотят от нас еще детей. Дня не проходит, чтобы дамы-старейшины не изводили меня вопросами о деторождении.

– Они обязаны так поступать. Они свое дело сделали, пришла наша очередь, – Пита поднял руку, предупреждая новое извержение эмоций. – Да, я помню – до того как был изготовлен Марио Луис Перец, я сомневался в том, стоит ли мне становиться отцом. Может, я переусердствовал в выражении своих чувств. То была моя ошибка. Я был молод и глуп. Я не ведал, что такое отцовство. Никогда не знаешь, какое счастье ждет тебя завтра. Если спрашивать у мальчиков или девочек согласия на взросление, дети никогда не вырастут! Они всего лишь дети, они взбунтуются и скажут «нет».

Супруга не удостоила его мудрое и логичное рассуждение ответом. Взамен она сверлила взглядом испещренную выбоинами каменную стену, и во влажных глазах женщины разгоралось удивление. Казалось, ее мысли захватила идея отмены полового созревания.

– Пусть наши дети изготавливаются, все равно у них должно быть по два родителя – это мудрая социальная политика, – упорствовал Пита. – Возможно, нас с вами принудили подчиниться традиции ради будущности. Однако я не погрешу против истины, сказав, что отцовство для меня полезно. Теперь у нас есть восьмилетний мальчик, зависящий от моего наставничества. Теперь я понимаю: мир не вращается вокруг меня. Меня и всего того, что я люблю: дизайна взаимодействий, эстетики, роботехники, метафизики… Когда мы с вами изготовили ребенка, я вынужден был осознать ценность жизни!

Эта проникновенная, ответственная речь в любой мужской дискуссионной группе пошла бы на ура; в обществе Люси, однако, она раскалила атмосферу пуще прежнего. Достойные чувства Питы пробудили в супруге скуку, даже некоторое отвращение.

– Значит, – сказала она наконец, – мальчик сделал вас счастливым?

– Я бы не сказал, что достиг Пика Вечного Света! Но кто из нас его достиг?

– Я рада, что вы счастливы, мистер Перец.

Пита не ответил. Он узнал одно из тех покорных, но агрессивных замечаний, которые женщины делают, готовясь к атаке.

Если слова женщины противоречат тому, что она явно хочет сказать, значит, ад близок как никогда.

Логика на женщин не действует. Их мозг устроен по-другому. Пите нужно было сменить тактику.

– Разве могу я быть счастлив, – сказал он веско, – покуда сижу здесь, в Предкамере Глубокой Печали?

– Мужья никогда не печалятся, покидая своих жен. Официальное название этой Предкамеры – дань социальному лицемерию, не более. Одна ложь из множества.

– Миссис Перец, прошу вас, не будьте столь политически дерзкой. Кто не сожалеет о пребывании в этой жалкой Предкамере? Не будете же вы отрицать, что это мрачное и душное помещение, обставленное к тому же из рук вон плохо? Будьте благоразумны.

– Ну да, эта ваша уродливая Предкамера уродлива, но совсем в ином смысле… Это неприятное, холодное и отвратительное место, но лишь по вине мужчин.

– Нам, мужчинам, Предкамера ни к чему! Мы о ней не просили! Будь наша воля, мы бы сразу шли в Будуар. Он широк и повсеместен, а еще в нем есть пиво и закуски!

– Мистер Перец, над вами властвует чисто мужское заблуждение, – процедила Люси сквозь зубы. – Будуар, где мы с вами вступаем в супружескую связь, – это даже не моя комната! У меня имеется собственная. Она куда красивее, чем безвкусный бордельчик, где нам положено соединяться.

Бесцеремонное утверждение застало Питу врасплох.

– В моей брачной постели спят другие мужчины?

– Сэр, это не «ваша» постель! Так или иначе, она слишком жесткая.

– Мы с вами обсуждает не жесткость!

– Во всяком случае, для нас, женщин.

– Ладно, вы этого хотели! – возопил Пита. – Хотите удивиться – пожалуйте в мой барак! Мы, мужчины, живем теперь в роскоши! У нас есть гимзалы, сауны, шкафы для инструментов, все, чего душа пожелает.

– Я никогда не была в ваших мужских бараках, – сказала Люси задумчиво. – Там, где вы спите без меня.

Это был удар ниже пояса. Только падшая из падших, бесчестнейшая женщина, потерявшая всякий стыд, преступила бы порог пурды, чтобы, рискнув всем на свете, проникнуть в мужские покои.

Шокированный словами жены Пита сдал позиции и умолк. Супруга тоже ничего не говорила. Струна безмолвия между ними, как обычно, напряглась, и Пита, окинув мысленным взором дискретную череду встреч на протяжении долгого десятилетия, осознал: ему нравится, когда Люси его шокирует.

Он был тронут. Он ощущал метафизическую аутентичность. Шок ставил его лицом к лицу с неписаными реалиями суровой жизни. Явь требовала бесстрашия.

Как в той весьма полезной катастрофе восемь лет назад, когда он бился на дуэли за честь Люси.

Пита был разумным мужчиной, но временами и рассудительнейший из мужчин не может уклониться от удара. Пита проиграл дуэль, получив солидную взбучку от педантичного оппонента. Однако, встав на защиту Люси и ее чести, он одержал моральную победу.

Более того, после дуэли супруге разрешили – по давней неписаной традиции – покинуть пурду и проведать мужа в клинике. Люси появлялась там в открытую, напоказ, иногда дважды в день, чтобы «излечить защитника моей чести». Она могла оставаться в приемном покое сколь угодно долго и говорить на любую тему – никто не посмел бы ей возразить.

Ни он, ни она не знали, что делать с нежданной близостью, – им было всего по 19 лет. Происшествие взволновало обоих – они словно увидели жизнь с другой стороны. Познали иной способ существования. Скандал изменил Питу, и Люси изменилась тоже, по-своему. Под внешней угрозой брак обрел глубину, ширину и следствия.

Бывает, за самопознание приходится платить высокую цену – молодежь познает себя в спешке. Зрелые мужчины учатся на своем опыте.

Одолев робость, Пита решился и тихо сказал:

– Люси, если я приглашу вас в свою комнату в бараке, что вы сделаете?

– У меня и в мыслях не было ничего постыдного, – ответила она. – Но мужчины всегда приходят сюда через шлюзы Предкамер. А женщины никогда не заходят на вашу половину мира. Разве это честно?

– Честно? Правила приличия тут недвусмысленны.

– Не надо так на меня смотреть, – взмолилась Люси. – Я правда горжусь тем, что мой супруг блюдет приличия и защищает мою честь. Было бы ужасно, если бы вы оказались мерзким трусом. Но и мужчины, и женщины понимают, что с нашими обычаями что-то не то! У мужчин внутри других планет нет дуэлей!

– Мужчины на других планетах не живут «внутри» своих планет, – поправил ее Пита. – Моральный кодекс Меркурия, может быть, несовершенен… тут я с вами соглашусь. Возможно, мужчины этого мира, такие же дурни, как я, – все без исключения тупые скоты. Но даже если это так… по крайней мере, нашим дамам за себя не стыдно! Ведь вы согласитесь со мной, верно?

– Понимаете, – сказала Люси, – слово «дама» означает не то, что вы себе вообразили, но… Ладно, хорошо, я вышла за вас замуж, я – ваша дама. Я вижу, вы разозлились. Вы всегда злитесь, когда я веду себя не как дама и говорю о честности и справедливости.

– Будем объективны, – сказал Пита. – Возьмем низкопробных женщин с венерианской орбиты. Никто не называет их истинными дамами!

– Конечно же, нет, – признала Люси. – Они не в состоянии даже побывать на поверхности своей планеты! Это поистине грустно.

– А Земля, так называемый материнский мир? Когда-то все землянки были как земные праматери, и что стало с ними теперь? Они неряшливы, они грязны, они – всеобщее посмешище! О марсианских женщинах даже вспоминать противно! Профурсетки, которые мерзнут на красном песке и притворяются, что способны дышать!

– Я уверена, они делают все, чтобы оставаться приличными женщинами.

– Да ладно вам. А женщины на орбитах Сатурна и Юпитера? Вот уж кто смешон так смешон! И, надеюсь, вы не станете защищать сомнительных послеженщин Нептуна и Урана…

– Чужачки живут в астероидах нормальной жизнью.

– Но не как дамы в нашем обществе! У астероидных женщин нет ни наших гигантских каньонов, ни полярного ледника – источника питьевой воды! Соглашусь, на астероидах имеются полезные ресурсы. Лед, кое-какие металлы, неплохой гравитационный потенциал. Но у нас, благопристойных мещан внутри Меркурия, у нас-то есть металлы куда чище и полезнее! Металлы в планетарных количествах! Не говоря о фантастической солнечной энергии! Каждый меркурианский день наши роботы собирают энергетический урожай, который на мелком астероиде не собрать и за десять лет! – Пита глубоко вдохнул спертый воздух Предкамеры. – Вы не в силах отрицать все эти факты, признайте!

Люси молчала, а значит, ничего не отрицала.

– Не хочу показаться негалантным, – подвел черту Пита, – но женщины, выросшие на астероидах, лишены плотности! Ни грана благопристойной плотности. Они гротескны! Как быть приличному мужчине, если он обречен на брак с дряблой, каплевидной, бескостной женщиной с руками вместо ног? Да я содрогаюсь при мысли об этом! Их жизнь невообразима.

Люси коснулась своего удлиненного черепа, провела руками по лоснящейся тонкой белой коже.

– Пита, все верно. Чужачки омерзительны.

– Я рад, что вы это признаете. Между тем из вашего вывода есть важное следствие, – возликовал Пита. – Если чужаки гротескны – а мы оба согласны с тем, что они таковы, – значит, мы с вами нормальны. Возможно, мы страдаем – я, и вы тоже, мы страдаем, быть может, от угнетения, – но жизнь, и честь, и приличия – это вовсе не забавы и развлечения… При всем том в конечном счете мы с вами – меркурианцы. Я тот, кто я есть, и вы тоже.

– Я меркурианка, – подтвердила Люси. – Но слишком о многом вы умолчали.

Она многозначительно смотрела на переходный шлюз, но Пита не уходил – ему стало любопытно, к чему она клонит.

– Миссис Перец, это всего лишь обычай, – заговорил он. – Иногда нами здесь овладевает гордыня, будто мы овладели Пиком Вечного Света… Однако фактура нашего существования сводится к традиции. Истина в том, что, с метафизической точки зрения, это лишь социальная привычка! Некогда весь этот мир был как одна безотрадная Предкамера, в которой мы застряли…

Пита воздел руки.

– Я знаю, что жизнь нечестна и несправедлива. И я желал бы это изменить – но как? Если вы хотите реформы гендерных отношений, вам следует поднять этот вопрос на политическом совете дам-старейшин. Чего вы ждете от меня? Старые ведьмы смотрят на мужчин моего возраста как на каких-то личинок.

– Я ни о чем вас не просила, – напомнила Люси. – Я даже сказала вам, что тут нет вашей вины.

– Ну да, вы это сказали, но… разве не имелось в виду, что я должен на что-то решиться? И, конечно, не для того мы с вами встретились в день годовщины… Чтобы все время ныть.

Они надолго замолчали. Пита стал сожалеть, что жаловался на жалобы. Это было метадействие – весьма рекурсивно с его стороны. Неудивительно, что Люси смутилась.

– У нас есть велосипеды, – сказала она.

– Что?

– Велосипеды. Транспортные средства с двумя колесами. Мужчинам и женщинам разрешается встречаться вне пурды, если они едут на велосипедах. Никто не обвинит нас в неблагопристойности, если мы сядем на движущиеся машины.

– Миссис Перец, я видел велосипеды… но не вполне вас понимаю.

– Давайте скажем, – предложила Люси, запинаясь, – что исследуем современный мир. Есть немало шахтных стволов, куда можно добраться только на машинах. Если мы проедем пару километров – я разумею, вместе, но на велосипедах, – кто упрекнет нас в нарушении обычаев? В попрании приличий?

– Что значит – на велосипедах? Разве эти механизмы не опасны? Можно свалиться с велосипеда и свернуть себе шею! Велосипеды механически нестабильны! У них всего два колеса!

– Да, научиться ездить на велосипеде непросто. Я падала пару раз и даже крепко ушиблась. Зато теперь я не упаду! Для планет с низкой гравитацией велосипеды идеальны. Они напрягают мышцы ног. И усиливают кости. Велосипед – изобретение здоровое и современное.

Пита оценил этот набор аргументов. Конечно, он видел женщин на велосипедах – и мужчин тоже, но раз в десять реже, чем женщин, – однако никогда не считал это увлечение чем-то серьезным. Катание на велосипеде казалось ему девичьей прихотью: все эти женщины в безликих шлемах и черных мешковатых одеждах, разъезжающие на задорно раскрашенных конструкциях…

Но, может, тут и был свой инженерный умысел. Велосипеды в этом мире появились, потому что сетка туннелей расширялась. Роботы не уставали прогрызать все новые и новые ходы в богатейших минеральных пластах планеты. Мир разрастался методически.

Современный Меркурий уже не был прежним тесным мирком, население которого ютилось в отсеках и шлюзах, отдаляясь от них лишь на жалкие сотни метров. Роботы распарывали кору планеты, а за ними приходили поселенцы – так здесь было всегда. Этого требовал здравый смысл, который не могли отрицать даже консерваторы.

– Я мог бы изготовить велосипед, – заявил Пита. – Придумать его и распечатать. Не женский, разумеется, а пристойное транспортное средство.

– Под велосипедным шлемом вам не нужно носить вуаль, – воодушевилась Люси. – Никто не узнает вас на велосипеде… кроме меня, само собой, поскольку я, разумеется, узнаю вас всегда.

– Решено. Я возьмусь за велосипед немедленно! И отчитаюсь о проделанной работе на следующей нашей встрече.

Пожав руки, они удалились через разные железные двери.

* * *

Официально для траура по покойному полковнику Хартманну Шринивасану ДеБлейки отвели целый день. Из уважения к меркурианскому первопроходцу оплакивать его полагалось одни меркурианские сутки.

Полковник ДеБлейки был страстным реформатором календаря. Решительно разрывая культурные связи с Землей, ДеБлейки делал все, чтобы поселенцы на Меркурии привыкали к 88-дневному «меркурианскому году» и 58-дневным «меркурианским суткам».

Разумеется, изысканная и изобретательная календарная схема ДеБлейки на практике не имела ни единого шанса. Человек существует по врожденному 24-часовому биологическому циклу. Потому жизнь в лишенном Солнца подземном городе быстро преобразовалась в современную систему трудовых будней, состоящих из трех восьмичасовых смен.

Однако ДеБлейки никогда не оставлял попыток реформировать календарь; столь же самоотверженно полковник бился за реформы правописания и гендерных отношений, а также троичную систему счисления. ДеБлейки был интеллектуальным титаном Меркурия. В знак признания его завета джентльменов обязали носить траурные вуали целые меркурианские сутки.

Марио Луису Перецу, сыну Питы, было всего восемь лет, потому вместо мужской вуали, целиком закрывающей лицо, он надел легкий шарф. Красотой Марио пошел в мать. Он был милым, благопристойным мальчиком, которым можно заслуженно гордиться. Юношеской киндер-школой заправляли одни женщины, так что манеры Марио были изящными и утонченными: волосы он носил длинные, ногти красил, юбку предпочитал брюкам – все как полагается.

По материнской генетической линии юный Марио состоял с покойным полковником ДеБлейки в близком родстве. Оттого ему не возбранялось в числе других мужчин участвовать в траурных торжествах, проходивших на поверхности планеты.

Конечно, Пита сопровождал сына в качестве родительского эскорта. Пузырчатая безвоздушная поверхность Меркурия кишела страшными опасностями. По этой причине детям она казалась идеальной.

Пита не облачался в скафандр два года – с последних похорон меркурианской знаменитости. Марио Луис, в свою очередь, щеголял в новеньком комбаллоне, изготовленном по последнему слову техники. Этот сложносочиненный предмет одежды ему купила мать, и расходов Люси не жалела.

Мальчик по-детски обрадовался изящному наряду. О комбаллоне мечтает любой меркурианский юнец: тут тебе и алмазно-хрустальный шлем-пузырь, и панцирь обеспечения твоего размера, и тканые наноуглеродные штанины и рукава, и даже модная отделка серебром, медью, золотом и платиной. В комбаллоне Марио выглядел как маленький лорд и норовил не идти, а скакать.

Мужчины-плакальщики толпились в очереди к грузовым лифтам на Пик Вечного Света.

– Пап, – Марио схватился за перчатку скафандра Питы, – а полковник ДеБлейки сражался на дуэлях?

– О да, – кивнул Пита. – Он был отчаянным дуэлянтом.

– Боевые искусства – мой любимый предмет в киндере, – похвастал Марио. – Я тоже буду отчаянным дуэлянтом.

– Сынок, – сказал Пита, – дуэль – это не шутка. Дело не в том, насколько ты силен или быстр. Мужчины дуэлируют, дабы защитить чью-либо честь. Дуэли – это опора благопристойности. Ты можешь проиграть, однако честь будет защищена. Полковника ДеБлейки несколько раз побеждали. Он вынужден был извиняться и отступать – по политическим соображениям. При этом он никогда не терял уважения равных. Дело только в этом.

– Но, пап… а если я просто буду бить людей своим жезлом? Они ведь будут делать то, что я им скажу, да?

Пита засмеялся:

– Многие пытались. Такое ни у кого не получается.

Благодаря подковерной интриге – тут наверняка приложила руку его мать, – в лифте Марио позволили встать у гроба почитаемого предка. Последним вместилищем ДеБлейки служил его собственный первопроходческий скафандр. Массивность, добротность и твердость превратили архаичное устройство в идеальный саркофаг.

Древний лифт, как и древний скафандр, был прочен и мрачен. Его до отказа забили надлежаще одетые джентльмены и юноши в вуалях за лицевыми панелями.

Скорбной торжественности момента никто не нарушал. Наконец, трясучее скрипучее путешествие на поверхность завершилось.

Пита следил за новостями экономики и был в курсе бурного промышленного развития поверхности. Но знать статистику – одно, а увидеть промышленную мощь своими глазами – совсем другое.

Ах, какой им открылся вид на машинный филум! Пита восхитился увиденным почти так же, как его восьмилетний сын.

Кибернетический порядок, который, покоряя Меркурий, алгоритмически прорастал на новых полях деятельности… Повсеместная машинерия стройными рядами заполняла новые кластеры пространственно-временного континуума!

Дороги, ямы, шахты, энергостанции и плавильни, аккуратно собранный шлак… Титанические корпуса неспешных фабрик… обширные караваны набитых рудой пакетов… головокружительное разнообразие бегающих туда-сюда живунчиков и поистине взрывное распространение чип-схем.

А также – у наноцентрического основания полуавтономной пирамиды вычислительного активизма – умный песок. Любители глазели на гигантские корпуса, но профессионалы всегда говорили только об умном песке.

Энтропия, враг любых организованных форм, губила и машинерию. Автоматы, попадавшие за пределы кочующей сумеречной зоны Меркурия, очень скоро либо поджаривались, либо замерзали. Однако позднее фрагменты разрушенной системы неизменно использовались вновь. Здесь не пропадали ни транзисторы, ни прокладочные кольца, ни шурупы. В дело шла любая крупица индустриального мусора, извлекавшаяся из любой траншеи изрытого робомандибулами меркурианского пейзажа.

Похоронная процессия маршировала к суровому Пику Вечного Света.

Грандиозная полярная гора никогда не попадала в тень. Пик Вечного Света был самой знаменитой естественной достопримечательностью Меркурия и главным источником неиссякаемого энергоснабжения колонии.

У ледяного основания горы, никогда не освещавшегося Солнцем, некогда помещался огромный седой ледник. Этот ледник был единственным источником воды на планете и внутри нее.

На протяжении долгих эонов его формировали кометные бомбардировки. Разреженный, как вакуум, пар конденсировался в морозной тени одноатомными слоями. Бесконечных пластов черного льда, продукта с выдержкой в миллиарды лет, казалось достаточно, чтобы утолить жажду миллиона человек.

Сегодня от могучего ледника не осталось ничего, кроме пары рубцеватых ледяных блоков, которые медленно грызли старейшие из машин. Он исчез, утоляя жажду миллиона человек. Древний лед перешел прямиком в живые вены людей.

Планетарный ресурс был источен до еле заметного нароста. Впрочем, чтобы это увидеть, нужно было знать, куда смотреть. Полярный ледник пребывал в вечной темноте. Только радар в скафандре Питы позволял оценить пугающую убыль.

Большая часть мужчин игнорировали душераздирающее зрелище. Что до сына Питы, он на ледник даже не взглянул. Кошмарная убыль его не волновала. Он никогда не видел Северный полюс, каким тот был прежде.

А что старик, ныне мертвец, сказал о кризисе? Лелея прекрасные мечты, он, конечно, знал, что кризис наступит.

Мертвый первопроходец сказал как отрезал, прямо и твердо: «Нам надо раздобыть еще льда».

Мертвеца послушались. Меркурианцы построили металлического колосса – гигантский пилотируемый корабль. Колосс был столь огромен, что затмевал все вокруг и мог бы вместить межзвездную колонию – если бы такие перелеты были возможны.

Роботы отбуксировали великий золотой ковчег к пусковой установке, и сияющий дредноут со свистом отправился к кометному поясу, чтобы экспроприировать и доставить на Меркурий громадный, вневременной, обещающий продлить жизнь поселенцев снежок.

Имелись, разумеется, и другие варианты – без гигантского пилотируемого корабля. Попроще, попрактичнее.

Например, можно было запустить тысячи миниатюрных роботов в пустотные потоки, чтобы поймать там комету.

Когда та станет нарезать круги, в центре которых полыхает всемогущая масса Солнца, роботы будут отламывать кусочки ее льда и переправлять эти скромные бандероли на меркурианскую поверхность. Ценой нескольких скромных свежих кратеров – ничего особенного в сравнении с огромными шахтами – поднимутся облака кометного пара. Клубы этих испарений, дрейфуя на север, будут намерзать на большом исходном леднике у подножия Пика Вечного Света.

Таков был спокойный, скучный, сдержанный и мягкий способ восполнить убыль ледника. Заботливое восстановление статус-кво. Меркурианки предпочли бы этот вариант.

У этой идеи, однако, имелся скверный подтекст. Она однозначно намекала на то, что селиться на Меркурии людям не следовало с самого начала. Означало ли это, что человечество никчемно? Почему бы не упразднить человека с его отвагой, честью, исследовательскими порывами – и не превратить Меркурий в вечную шахту, населенную бездумным и бездушным машинным филумом?

Идея была кощунственной: фракции не желали примиряться. Гражданский водораздел был ясен, как граница между ледяной ночью и пылающим днем. Ужасная распря – речь шла о первостепенном: ресурсах и политике – едва не разрушила колонию.

Страсти накалялись; ряд умеренных колонистов говорили о компромиссе, хотя их никто не слушал. Может, просто купить льда? Признать, что Меркурию грозит водяной кризис, с которым планета не справится, и приобрести лед у чужаков?

На астероидах его навалом. К чему создавать дикую орду ледовых роботов? К чему строить кичливый меркурианский флагман, рискуя потратить на него все ресурсы колонии? Давайте забудем о чести и автономии, забудем о дурацкой гордыне – и заплатим чужакам. Купцы уже навязывались Меркурию с торговлей металлами. Если бы еще можно было назвать этих странных созданий «людьми»…

После череды кровопролитных междоусобиц, позорных эпизодов и прискорбных эксцессов гражданскую войну выиграли сторонники пилотируемого полета. Почему? Потому что они заявили права на традиционные ценности. Потом эти фанатичные консерваторы взошли на борт своего новенького золотого корабля и быстро покинули Меркурий со всеми его давними традициями.

На поле битвы ничего не решилось, думал Пита. Традиции были фантазмами – иррациональными «предсказаниями прошлого», современными политическими толкованиями утраченных исторических реалий.

Об истинных, совсем уже сумасбродных ценностях полковника ДеБлейки предпочитали не вспоминать. Он и мужчины его поколения были эксцентричными мечтателями. ДеБлейки, меркурианского героя, колонизация Меркурия не интересовала. Эту планету он считал лишь ступенью к колонизации Солнца.

За двести сорок лет эзотерического существования гигант мысли развил свою философию до необъятного, библейского масштаба. Он без конца сочинял, проповедовал, планировал, проектировал и теоретизировал. Пита прочел два или три миллиона из сотен миллионов оставленных им слов. Такого результата достигали немногие.

Плакальщики кучковались в искусственных сумерках у подножия горы. Пита вспомнил, что видел последний эфир, посвященный ДеБлейки и его великой первопроходческой идеологии.

Меркурианские знаменитости произносили надгробные речи – яркие, точные, продуманные. Вот только исполинское наследие ДеБлейки было слишком велико для их скромных жестов. Плакальщики явно хотели закруглиться побыстрее – радиация на поверхности не дремала. Однако кратко пересказать жизнь длиной в четверть тысячелетия все-таки затруднительно.

Прожекты ДеБлейки были связаны с межзвездной колонизацией – великим предназначением человечества в Галактике. «Укрощение звезд», как говаривал полковник. В это грядущее устремлял он мысленный взор, пока первые меркурианские колонисты гнулись в три погибели в каменных сараях, почти задыхаясь и посасывая токсичную кометную воду.

ДеБлейки рассчитывал превратить Меркурий в рудник, развить до предела машинный филум, а затем триумфально перейти к добыче ископаемых на Солнце. И обитать внутри Солнца, в Вечном Свете. Процветать в Вечном Свете, лишенном теней от каких-либо планет, до конца времен.

На Меркурии, конечно, есть золото, серебро, платина и трансурановые металлы – их месторождения часто разбросаны по поверхности в мерцающих котлах, – но на Солнце есть все элементы, какой ни назови.

Воображаемые звездные цитадели станут пронзать разреженную атмосферу Солнца на гипермеркурианской скорости, отсеивая воду, углерод, металлы – все то, что нужно человеку, – прямо из солнечного облака. Иллюзорные солнечные форты будут громадными магнитными бутылками, сотканными из захватных лучей и фотоновых ловушек вокруг населенной колонистами золотой сердцевины.

Когда люди обучат машинный филум обитать в атмосфере звезд, падут последние кандалы, сковывающие человечество. А главное, колонисты смогут селиться где угодно. Послушные долгу женщины, живущие столетиями, смогут вырастить и окультурить сотни детей, каждый из которых впитает ценности межзвездных первопроходцев.

При столь масштабном демографическом взрыве Солнце вскоре будет поддерживать сотни миллиардов людей. Триллионы граждан отправят в путь миллионы исследователей. Колоний станет много, и кибернетическая мощь позволит им управлять самим Солнцем.

С такими невообразимыми энергетическими ресурсами межзвездный перелет появится сам собой, как логичный вывод из заданных предпосылок. Укрощенные протуберанцы послужат магнитным трамплином для новых колоний, которые, развив околосветовую скорость, домчатся до атмосфер ближайших звезд.

Любой вид, способный обитать внутри светил, в кратчайшие сроки покорит всю Галактику. Его распространение будет алгоритмическим, экспоненциальным, непреодолимым, пангалактическим. Тем, кто осознал истину, нет нужды искать похожие на Землю планеты – утешение тупого ничтожества. Они всегда будут жить в машинном филуме, и каждая сверхчеловеческая душа сделается пиком вечного света.

В космических планах ДеБлейки была своя железная логика. Прагматичностью они не отличались, зато вдохновляли на подвиги. Движимый столь железной и не знающей преград человеческой волей машинный филум быстро распространится по Вселенной.

Однако ДеБлейки был смертен, а теперь и мертв. Склонным к размышлениям, чувствительным людям, живущим ныне на планете Меркурий, его мечты казались эзотерическими, надуманными, абсурдными… Тем не менее похоронные панегиристы даже не пытались примирить их с реальностью. Развенчать их, похоронить их. Они аккуратно упаковывали сумасбродную первопроходческую мечту гиганта мысли в безобидный фольклор меркурианских будней.

Сын потянул Питу за перчатку. Высокопарные словеса наскучили ему до чертиков.

– Пап.

Пита открыл приватный канал.

– Что такое? Хочешь в уборную? Сходи в костюм.

– Пап, можно я пойду сражаться? Там Джимми, он любит сражаться.

– Никаких драк на похоронах, сынок.

Услышав отцовское замечание, Марио надулся и принялся стирать экзоатмосферную пыль с алмазного шлема-пузыря.

– Пап, когда построят новую колонию на Южном полюсе, мы туда поедем?

– На Южном полюсе нет воды, Марио. Там есть холмы Вечного Света, а значит, энергии в достатке, но ни одного ледника. Жить там невозможно.

– Но ведь наши космические герои однажды вернутся и привезут водяную комету. Тогда мы поедем?

– Да, – сказал Пита. – Поедем. Там у нас появятся новые возможности – не то что в этой древней колонии. На Южном полюсе начнется другая жизнь – по новым социальным принципам. Да, мы туда поедем. Я возьму тебя с собой. И твоих братьев тоже – в будущем у тебя появятся братья.

– Мама тоже поедет?

– Сынок, через девять лет ты и сам женишься. Я спланирую твой брак. Поверь мне, такие вещи резко усложняют жизнь.

– Мама поедет в новую колонию. Она хочет создать новый порядок. Она мне так сказала.

– В самом деле?

– Да, сказала! Она правда этого хочет.

Внутри скафандра Пита перевел дыхание.

– В конце концов, мы – первопроходцы. Таково наше истинное наследие, и я горжусь тем, что ты присутствуешь на этих похоронах. Ты будешь жить долго, мой сын, так что запомни хорошенько этот день – он очень важен. Наш мир принадлежит тебе. Ты получил его по праву. Никогда об этом не забывай.

На трибуну похоронного плато взошел очередной оратор. Старик передвигался при помощи робота и говорил мало, но медленно, как и подобает мудрецу. Его речь была кошмаром.

Марио никак не мог успокоиться:

– Пап, на Южном полюсе будут другие мальчики?

Пита улыбнулся.

– Конечно. Общество без молодежи – это общество без будущего. Если бы земляне посылали в космос своих детей, а не глупых астронавтов, они завоевали бы другие миры. Вместо этого Земля утонула в собственной грязи. Это не твое наследие – земляне лишены моральной жилки. Вот почему они ничего не стоят – в отличие от нас.

Марио попытался почесать нос через шлем-пузырь. Само собой, ему это не удалось.

– Пап, а земляне воняют? Джимми говорит, что они вонючки.

– Я сам с ними не встречался, но у них в животах и правда водятся опасные микробы. Земляне могут испускать неприятные запахи, это факт, – Пита прочистил горло. – Но, знаешь, они о нас тоже не лучшего мнения – мы для них «термиты».

– «Термиты». Пап, что это такое?

– Термиты – это неразумные социальные звери. Дикие животные. Их не разводят так, как мы разводим своих животных.

– Пап, а термиты большие?

– Понятия не имею, но думаю, размером с кошку. Если кто-нибудь назовет тебя термитом, бей его по лицу и вызывай на дуэль, понял? С такими вещами надо разбираться быстро.

– Я так и сделаю.

– Хватит болтать, сынок. Наступает кульминация, великая минута…

Джентльмены-старейшины, опираясь на церемониальные посохи и алебарды, неспешно покидали похоронное плато. Под катафалком дыбились песчаные волны.

Умный песок собрался в огромный кипучий пиксельный вал и вознес гроб над поверхностью.

Невозможно жидкий, он почтительно покатил в гору, унося мертвеца с собой.

Катафалк пересек границу между сверкающей сумеречной зоной и Вечным Светом.

Роботы в унисон отвернули солнечные отражатели. Толпа людей оказалась в безвременной, завороженной, замороженной тьме. Скафандр Питы дрогнул – то был трепет священного ужаса.

Катафалк сверкал, как кусок невидимого Солнца.

На сверкающей жаре скафандр мертвеца растрескался. Вырвался наружу драгоценный пар. На короткий миг возникла гейзероподобная человеческая радуга – похожий на протуберанец призрачный выхлоп восхитительного сгорания.

Затем церемония кончилась. Длинные меркурианские сутки едва начались, но духовная заря уже поднялась.

* * *

Пита сидел на бордюре песочницы в Великом Парке Прекрасных Воспоминаний.

Следуя конструкторской рутине, он часто приходил сюда, чтобы выпить чуточку усилителей восприятия и поразмыслить о метафизической подоплеке монументальности.

Поколению Питы нужно было примирить враждующие стороны, достичь новых глубин понимания. Парк стал полем битвы, на котором произошли худшие из столкновений гражданской войны. То были ожесточенные, кровавые рукопашные схватки между поляризованными фракциями.

В этой пещере лучшие патриоты и идеалисты колонии избивали друг друга до смерти, попавшись на удочку жесткой моральной необходимости.

Убивать здесь стали и женщины, едва выяснилось, что великое бремя охоты за льдом ударит по их личной политике. Они устраивали кошачьи засады и теракты-самоубийства. Женщины убивали наверняка – они не хватались за возможность почетной капитуляции.

Во время гражданской войны колония была близка к саморазрушению как никогда. Борьба была хуже природных катастроф; хуже выброса из скважины, хуже токсического отравления.

Некогда Великий Парк Прекрасных Воспоминаний был древней меркурианской лавовой трубой. Пещера появилась естественным образом – ее не проектировал человек, ее не касались челюсти машин.

Орошенное кровью пространство унизительного морального падения решено было отдать на откуп дикой природе. Живым существам – но не людям.

Первые поселенцы привезли с Земли, из своих родных стран, генетический материал. ДНК в ампулах бережно хранили, но до поры не выпускали в мир, не создавали на ее основе жизнь.

Сегодня Парк Прекрасных Воспоминаний полнился ею. Цветущие растительные существа поражали экзотическими формами, экзотическими чертами и экзотическими, древними именами. Баньяны, джакаранды, пальмы, иланг-иланги, папайи, джекфруты, тики и махагони…

В отличие от безыскусных и полезных водорослей, кормивших колонию, эти виды деревьев принимали вычурные, неслыханные формы. Они росли при низкой гравитации под яркими светильниками и коренились в странной минеральной почве; по сути, это был естественный меркурианский лес. Его населяли огромные зеленые, пахучие, тенистые, спутавшиеся великаны. Чудные органические системы: расцветавшие, кривившиеся, ветвившиеся, плодоносившие.

Дикая природа, выпущенная человеком на волю, не была красивой. Внушительной – да, но своенравной и хаотичной. Пока что это был колониальный ералаш – причудливый, давящий сам себя комплекс искаженных традиционных форм.

Как и все эстетические вопросы, думал Пита, проблема уходит корнями в несчастную метафизику. Высаживать громоздкий лес, чтобы позабыть о той тьме, где воля человека пасовала, – эта попытка была неискренней. Непродуманной.

Великий Парк Прекрасных Воспоминаний боялся посмотреть правде в глаза. И не был он пока ни велик, ни прекрасен, потому что сбежал от железной логики, требуемой аутентичной меркурианской фактурой существования.

Здесь начиналась работа Питы.

Погрузившись в свои мысли, Пита досуже рисовал в детской песочнице квадраты, треугольники и круги. Реагируя на каждый мах дуэльного жезла, умный песок обрабатывал идеи. Загадочная рябь расползалась по песочнице и отражалась от ее бортов.

Вычислительные сущности, с которыми человек делил эту планету, никогда не были разумными. Профану машинный филум казался энергичным и смышленым, но на деле в нем не было ни жизни, ни разума. Филум оставался всего-навсего филумом: ни воли, ни гордости, ни органической жажды выживания, ни причин существовать и противиться смерти. Без воли людей, отдающих закодированные команды, филум распался бы в мгновение ока, вновь обратившись в палимые солнцем компоненты этого мира.

При всем том неживому и неразумному филуму присущ порядок. Машины не живут – они всего лишь функционируют, но в этом превосходят природу. Филум – это метафизическая сущность, причем достойная уважения. Того же свойства, что и уважение к мертвому телу: да, объект, да, неактивный, да, из праха – и все-таки это нечто куда большее, нежели неактивный прах.

Истина лежит вне разума. Находились люди – отважные мыслители поколения Питы, – считавшие, что Солнцем владеет только оно само. Не в том старомодном, безумном, архаическом, героическом смысле, который некогда придумали мечтатели вроде ДеБлейки. Солнце неживо и неразумно, но у него есть свое место в метафизическом порядке. Солнце, маячившее над крохотным Меркурием, – это Объект Порядка Солнца.

Эти же мыслители предполагали – они шли дальше, будучи столь же отважными, как и их предки, пусть и по-современному, – что в космосе найдется немало Порядков. Жизнь, разум, рабочий филум – это лишь три Порядка из бесконечности.

Созерцательные реалисты считали, что космос изначально кишит неестественными Порядками. В нем есть сотни, если не тысячи независимых, экстропийных Порядков, и каждый следующий неведом предыдущему, но не менее реален и благороден, и все они так же важны, как жизнь или мысль.

Одни Порядки исчезают за пикосекунды, другие – за непостижимые эоны. Каждый столь же глубок, сложен и неестественен, как жизнь, или познание, или вычисление. Эти сущности, автаркические онтологии, занимают все множество уровней пространства-времени. От квантовой пены там, где пространство распадается, до умонепостигаемого уровня космоса, который во веки веков не попадет в прожектора познания, какими бы инструментами оно ни вооружилось.

Такова реальность.

Были и те, кто называл все это досужими фантазиями, но только реальность – это не досужая фантазия. Благодаря усердию мыслителей было накоплено немало научных доказательств существования экстропийных Порядков. Пита внимательно следил за меркурианской наукой, хотя сам никогда не участвовал в лютых, кровавых дуэлях за право первенства и цитирования. Он видел, что современная наука влияет и на его творческую работу. Любой истинный, нефальшивый монумент, любое место по-настоящему прекрасных воспоминаний должно в полной мере учитывать реальность. Оно обязано стать просветленным пиком морального понимания.

Эта Осознанность превзойдет любую осознанность. Она будет уважать порядковую инаковость во всех ее многочисленных формах – и воздавать Инаковости должное.

Понадобятся века, думал Пита, чтобы найти способ претворить такие профессиональные амбиции в жизнь. Но, раз уж он располагает временем, приличествует распорядиться им надлежащим образом. Таков его долг. Он сделает это, чтобы дополнить уже произошедшее – и оставить наследство кому-то или чему-то, что придет потом.

Вдруг Пита поднял глаза от змеившегося песка. Прибыла жена. Люси на своем велосипеде.

Пита оседлал собственную двухколесную машину. Нагнал супругу. Он ехал плавно и элегантно – он внедрил в велосипедную раму умный песок.

Сообщать жене о дизайнерской уловке он не стал; Люси, вероятно, считала, что езда на велосипеде далась Пите до смешного легко. Он не станет поднимать эту тему. Достаточно того, что у него есть велосипед – и он едет рядом с ней. Дела – не слова.

Ее голову скрывал черный шлем. Тело Люси почти полностью обволакивал на манер комбаллона черный велосипедный костюм. В седле жена едва напоминала женщину. Скорее – темный, вряд ли познаваемый метафизический объект.

Но и Пита в шлеме был столь же анонимен и загадочен. Безликие и бесстыжие супруги катили по длинной гаревой дорожке парка, и шины их чуть слышно похрустывали.

– Мистер Перец, там, в песочнице, вы сидели так задумчиво…

– Да, – сказал Пита, воздерживаясь от кивка ввиду неудобного шлема.

– О чем вы размышляли?

Убийственно женский вопрос. Пита тактично увернулся от ответа:

– Взгляните, я создал новый велосипед. И я на нем еду.

– Да, я видела, что вы напечатали новый велосипед, – и это улучшенная конструкция, верно? Что случилось с прежним? Он был очень милым, и вы так славно крутили его педали!

– Я отдал ту машину другу, – сказал Пита. – Я отдал ее мистеру Джорджо Гарольду ДеВенету.

Переднее колесо жены внезапно завихляло.

– Что? Ему? Как? Почему? Он побил вас на дуэли!

– Мистер ДеВенет – дуэлянт, это правда. Правда и то, что я проиграл ему дуэль. Но мы бились восемь лет назад, и я не вижу поводов пренебрегать вежливостью.

– Зачем вы это сделали?

Пита промолчал.

– Зачем вы это сделали? У вас явно была какая-то причина. Вы должны сказать мне. Он оскорбил меня, я должна знать причину.

– Давайте просто кататься, – предложил Пита.

Он преподнес дуэлянту подарок, потому что знал: велосипеды вызовут недовольство. Эта радикальная инновация – езда на велосипеде – наносила удар по институту пурды. Возможно, она не нарушала букву приличий, но уж точно противоречила их духу.

По этому поводу Питу упрекнули – вежливо. И Пита столь же вежливо переадресовал это дело чести мистеру Джорджо Гарольду ДеВенету, который также был обладателем велосипеда.

Мистер ДеВенет, мужчина атлетического сложения, новому приобретению обрадовался. Когда мистер ДеВенет, яростно нажимая на педали, мчался мимо обычных пешеходов, его сила и скорость становились предметом всеобщего обсуждения, и мистеру ДеВенету это нравилось.

Скептики задавались вопросом, что за страсть мистер ДеВенет питает к велосипедам. Он моментально принуждал их взять свои слова обратно и извиниться.

Так была улажена велосипедная проблема.

Мистер ДеВенет, однако, был не настолько щепетилен, чтобы его не заметили в кокетливом велосипедном обществе пресловутой вдовы ДеШуберт. Она была из тех, кто ездил по жизни без шлема. Ее покойный муж, человек хилый и на редкость бестактный, уже пал на поле чести.

Одно дело – владеть велосипедом, другое – понимать, как его использовать. В наше время все происходит быстро, и скоро наступит день, когда мистер ДеВенет падет очередной жертвой вдовы ДеШуберт. Дуэлянт может поколотить всех велосипедных скептиков, но победить женское коварство его простодушию не под силу.

Кто машет дубинкой, тот от дубинки и погибнет – эта скверная история куда старше Меркурия. Пита мирился с непростыми правилами жизни. Пресловутая вдова ДеШуберт была одной из довереннейших подруг его жены, но в это запутанное дело Пита не лез. Кое о чем мужчинам и женщинам лучше умолчать.

Жена приподняла визор на толщину пальца, чтобы ее было лучше слышно.

– Мистер Перец, я наслаждаюсь нашими совместными прогулками. Вы преподнесли мне еще один дар, о котором я мечтала. Я очень вам за это благодарна. Вы хороший муж.

– Премного благодарю за добросердечное замечание, миссис Перец. Оно более чем радует мой слух.

– А вы как находите нашу сегодняшнюю ситуацию?

Учитывая только что полученную похвалу, Пита осмелился на искренний ответ.

– Хотя у современности есть свои преимущества, – поведал он, – не могу сказать, что она полностью меня удовлетворяет. Когда на вас этот весьма скромный велосипедный костюм, я не вижу вашего лица. На деле я не вижу вас вообще. Вы – глубокая тайна.

– Под этим черным нарядом, сэр, нет ничего, кроме изумительной золотой мангалсутры. И я ощущаю свободу. Я свободнее, чем была когда-либо, – как современная женщина.

Пита поразмыслил над провокационной репликой. Ее эмоциональные слои и их фактура мужчине были недоступны.

– Какое любопытное частное наблюдение.

– Мистер Перец, нас с вами соединили не по нашей воле, – сказала Люси, не прекращая крутить педали, – но я уверена, что брак есть важное исследование эмоционального фазового пространства женщины. Когда-нибудь мы с вами – раздельно, само собой, – вспомним об этих годах не без удовлетворения. Вы по-своему, а я по-своему, как и должно быть. Так или иначе, мы добьемся решающего совместного успеха.

– Миссис Перец, вы сегодня так и сыплете комплиментами! Я рад, что вы в хорошем настроении.

– Это не вопрос моего так называемого настроения! – возразила его жена. – Я пытаюсь объяснить вам, что теперь, когда у нас есть велосипеды, современность достигнута. Пришло время заглянуть в грядущее и сделать то, чего оно от меня требует, – и мне понадобится ваша помощь. Мы изготовим еще одного ребенка.

– Поскольку честь требует от меня того же, миссис Перец, могу лишь согласиться.

– На сей раз давайте изготавливать дочь.

– Дочь – это будет честно и справедливо.

– Отлично. Значит, решено. Настали добрые времена. Хорошего вам дня, сэр.

Наклонившись, Люси поднажала на стрекочущие педали и стремительно укатила прочь.

Об авторах

Джон Барнс опубликовал около тридцати книг, включая научную фантастику, приключенческую литературу, два романа, написанных совместно с астронавтом Баззом Олдрином, сборник рассказов и эссе, один фэнтезийный и один реалистический роман. Недавно из печати вышла его трилогия «Директива 51», роман для подростков «Лузеры в космосе» и политическая сатира «Расти зябровщика!». За деньги он делал немало интересного в области бизнес-консалтинга, академического преподавания и шоу-бизнеса, и эти сферы пересекаются гораздо больше, чем вы думаете. С 2001 года Барнс живет в Денвере, Колорадо, вместе со своей прекрасной женой, крайне разнообразным заработком и неоправданно мрачным отношением к жизни, что, по его мнению, и является лучшей комбинацией.

Стивен Бакстер – один из самых важных писателей научной фантастики, который появился в Великобритании за последние 30 лет. Его цикл романов и рассказов «Ксили», пожалуй, одна из самых значительных работ в области истории будущего, которая написана в современной НФ. Он – автор более 40 романов и более 100 рассказов. Среди его последних работ можно назвать такие романы, как «Железная зима», завершающий трилогию «Североземелье», «Доктор Кто: Колесо льда», трилогию «Бесконечная Земля», написанную в соавторстве с Терри Пратчеттом, а также сборник рассказов «Первые и последние контакты».

Элизабет Бир родилась в городе Хартфорд, штат Коннектикут, в тот же день, что и Фродо и Бильбо Бэггинсы, правда в другой год. Она делит время между Массачусетсом, где живет с Огромной Смешной Собакой в городе настолько маленьком, что там даже нет своего «Данкин Донатса», и северным Висконсином, домом своего партнера, Скотта Линча. Ее рассказы стали печатать еще в 1996 году, но потом последовало почти десятилетие тишины. Сейчас Бир – автор 15 романов, двух сборников и более пятидесяти рассказов. Недавно вышли ее скандинавское фэнтези «Мужская закалка» (написанное в соавторстве с Сарой Моннетт) и фэнтези с азиатскими мотивами «Простор призраков». Скоро выходит новый сборник рассказов «Расцвет шогготтов». Трилогия Бир «Дженни Кейси» завоевала премию «Локус» за лучший дебют, а также Бир получила мемориальную премию Джона Кэмпбелла как лучший новый автор в 2005 году. Ее рассказы «Береговая линия» и «Расцвет шогготтов» получили премию «Хьюго», а «Береговая линия» – еще и премию Старджона.

Пэт Кэдиган – автор более ста рассказов и четырнадцати романов, два из которых: «Искусники» и «Дураки» – получили премию имени Артура Кларка. Она родилась в Нью-Йорке, выросла в Массачусетсе, а большую часть взрослой жизни провела в Канзас-Сити. Сейчас Кэдиган живет в Лондоне вместе со своим мужем в одном доме с настоящим Крисом Фаулером, ее польским переводчиком Конрадом Валевски и его подругой, Прекрасной Леной, а также с соратницей, писательницей и рассказчицей Амандой Хемингуэй. В доме еще обитают два призрака, один из которых – тень мисс Китти Калгари, Королевы кошек (второй свое имя называть отказывается). Кэдиган уверена, что такого веселого дома еще поискать.

Джеймс С. А. Кори – это псевдоним Дэниела Абрахама и Тая Фрэнка. Сейчас Кори пишет серию научно-фантастических романов под названием «Пространство». В цикле уже вышли романы «Пробуждение Левиафана», «Война Калибана», «Врата Абаддона», «Пожар Сиболы» и «Игры Немезиды».

Джеймс – это среднее имя Дэниела, Кори – среднее имя Тая, а С. А.– это инициалы дочери Дэниела.

Стивен Д. Кови получил степень бакалавра по физике в Уобаш-колледже. Он работает консультантом по программному обеспечению и сетям, и среди его клиентов ВВС, ВМФ и армия США. Он был директором отдела разработок в компании «Applied Innovation Inc.» и является автором статей по целому ряду тем от «Оптического Ethernet» до «Вопросов дизайна космических поселений». Как спикер на многих конференциях, он провел кучу презентаций о том, как можно поймать астероиды, переведя их на земную орбиту. Член Группы по разработке астероидов, в 2013 году он был председателем секции по изучению астероидов на Международной конференции космического развития в Сан-Диего. Его образовательный сайт о минералах (www.galleries.com) посещают в среднем 300 000 посетителей в месяц. Он также пишет научную фантастику, технотриллеры и ведет блог, посвященный космическому футуризму, ramblingsofthefutureofhumanity.com.

Гвинет Джонс родилась в Манчестере и является автором более 20 романов для подростков, написанных, в основном, под псевдонимом Энн Хэлэм, а также нескольких крайне высоко оцененных критикой НФ-романов для взрослых. Она – лауреат двух Всемирных премий фэнтези, премии Артура Кларка, премии Британской ассоциации научной фантастики за лучший рассказ, премии «Дети ночи» от общества Дракулы, премии Филипа К. Дика, а также она получила самую первую премию Джеймса Типтри, разделив ее в 1992 году с Элеанор Арнасон. Недавно вышли ее роман «Дух», сборник эссе «Воображение/Пространство» и сборник рассказов «Вселенная вещей». Она живет в Брайтоне с мужем и сыном, тонкинской кошкой Джинджер и ее молодым ухажером Майло.

Пол Макоули работал биологом-исследователем во многих университетах, включая Оксфорд и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, шесть лет был преподавателем ботаники в университете Сент-Эндрюс, прежде чем стать писателем. Хотя в основном он известен как автор НФ, Макоули также опубликовал несколько криминальных романов и триллеров. Он – лауреат премии Филипа К. Дика, премии Артура Кларка, Джона Кэмпбелла и премии «Сайдвайз». Его рассказ «Выбор» получил в 2012 году премию Теодора Старджона. Он живет в северном Лондоне.

Сандра Макдональд получила премию «Лямбда» за свой сборник рассказов «Комета Дианы и другие невероятные истории», также он был в списке выбора редакторов Booklist и Американской библиотечной ассоциации. Ветеран войны и бывшая ассистентка в Голливуде, она – автор нескольких приключенческих НФ-романов, включая «Мир бумеранга», «Захолустные звезды», «Звезды внизу» и «Великая звездная даль». Под псевдонимом Сэм Камерон, она пишет подростковые детективы, такие как «Загадка Бури», «Секрет Отелло» и «Пропавшая Джульетта». Ее рассказы публиковались в «Asimov’s Science Fiction», «Strange Horizons» и десятке других. Четыре рассказа вошли в шорт-лист премии Джеймса Типтри. Родившись в Массачусетсе, сейчас она живет в городе Джексонвилль, штат Флорида, и преподает в колледже.

Ан Овомойела – это нейтрогендерный писатель с опытом в веб-программировании, лингвистике и плетении кольчуг из нержавеющей стали. Проза автора публиковалась в журналах «Clarkesworld», «Asimov’s», «Lightspeed» и сборниках «Лучшее за год». Интересы Ан простираются от пульсаров и Цефеид до гендерных исследований и нестандартных местоимений с массой остановок между этими крайностями. Се закончил/а писательскую мастерскую «Кларион Вест» в 2008 году, посещал/а мастерскую «Астрономическая стартовая площадка» в 2011 году и не планирует прерывать свое обучение, пока может.

Ханну Райаниеми родился в финском городе Иливиска в 1978 году. Он прочитал свой первый НФ-роман в шесть лет – «20 тысяч лье под водой» Жюля Верна. В восемь лет Ханну отправил в Европейское космическое агентство дизайн космолета на термоядерном движке, но получил лишь вежливую записку с благодарностью. Ханну изучал математику и теоретическую физику в университете Оулу, а свою магистерскую посвятил трансцендентным числам. Он с отличием сдал экзамен на степень бакалавра по математике в Кембридже и получил докторскую степень по теории струн в университете Эдинбурга. Ханну – член эдинбургской писательской группы, включающей таких авторов, как Алан Кэмпбелл, Джек Дейтон, Кэролайн Данфорд и Чарльз Стросс. Его первым опубликованным рассказом стал «Сибуя не любовь» в онлайн-журнале «Futurismic.com». Первый роман Ханну, «Квантовый вор», был опубликован издательством «Голланц» в 2011 году и получил прекрасную критическую и читательскую оценку. История «Квантового вора» получила продолжение в романах «Фрактальный принц» и «Каузальный ангел».

Аластер Рейнольдс родился в 1966 году в Южном Уэльсе, в городе Барри. Он жил в Корнуолле и – с 1991 года – в Нидерландах, где провел двадцать лет, работая на Европейское космическое агентство. Он посвятил все свое время писательству с 2004 года, а недавно женился на своей подруге Джозетт, с которой они были знакомы долгие годы. Рейнольдс писал рассказы со своей первой публикации в 1990 году в журнале «Interzone». С 2000 года он опубликовал уже десять романов: «Пространство откровения», «Ковчег спасения» и «Пропасть искупления», «Город бездны» (лауреат Британской премии научной фантастики), «Дождь забвения», «Звездный лед», «Префект», «Дом солнц» и «Обреченный мир», а также трилогию «Дети Посейдона». Он выпустил три сборника рассказов: «Зима. Голубой период», «Галактический север» и «Глубокая навигация». Также он опубликовал роман «Жатва времени» по вселенной «Доктора Кто». В свободное время любит кататься на лошадях.

Кристин Кэтрин Раш начала в 1990-х как один из самых талантливых и плодовитых авторов жанра, в середине десятилетия сделала перерыв на крайне удачный поворот в карьере, став редактором «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», а уйдя с должности, вернулась к прежним темпам активности, опубликовав множество романов в четырех разных жанрах: фэнтези, детективы и мелодрамы она пишет под различными псевдонимами, а вот научную фантастику под своим собственным именем. Она опубликовала больше двадцати романов под своей фамилией, включая «Белые туманы силы», «Исчезнувшие», «Крайности» и «Чудесная жизнь», четырехтомную серию «Фея», цикл «Черный трон», «Чужие влияния» и несколько романов по вселенным «Звездных войн», «Звездного пути» и других проектов, как самостоятельно, так и в соавторстве со своим мужем Дином Уэсли Смитом и другими авторами. Ее недавно вышедшие романы (по крайней мере, подписанные фамилией Раш) – это НФ-книги из популярного цикла «Художник возвращений»: «Исчезнувшие», «Крайности», «Последствия», «Глубоко похороненный», «Палома», «Взыскатель» и сборник «Художник возвращений и другие истории». Ее многочисленные рассказы собраны в книгах «Запятнанный тьмой: истории ужасов», «Истории для зачарованного полдня», «Маленькие чудеса и другие истории убийств», а также «Дети тысячелетия». В 1999 году она стала призером читательского голосования сразу в двух журналах: «Asimov’s Science Fiction» и «Ellery Queen’s Mystery Magazine», – а также разделила со своим мужем Всемирную премию фэнтези за редактуру антологии «Дом палпа». Как писатель Раш также получила премию Геродота в номинации «Лучший исторический детектив» («Опасная дорога», опубликованный под псевдонимом Крис Нелскотт) и премию критиков журнала «Romantic Times» (за роман «Совершенно очарователен», опубликованный под псевдонимом Кристин Грейсон); как Кристин Кэтрин Раш она была финалистом премии Артура Кларка, выиграла премию Джона Кэмпбелла и забрала премию «Хьюго» за рассказ 2000 года «Дети тысячелетия», став редким человеком в жанре, который получил «Хьюго» и как лучший редактор, и как лучший писатель.

Открыв беспроводную широкополосную связь планетарного размаха, Брюс Стерлинг стал жить на три города: Турин, Белград и Остин. Он также начал писать книги по дизайну и архитектуре наряду с научной фантастикой. Тем не менее это смелое отступление от привычной рутины не произвело на людей большого впечатления. Тогда Стерлинг начал тусоваться с народом, работавшим над технологией дополненной реальности, и участвовать в европейских фестивалях электронных искусств, как в качестве гостя, так и куратора. Эти странности также не вызвали никаких комментариев. Стерлинг отправился в тур на хорватской литературной яхте и прожил месяц в Бразилии. Эти милые интерлюдии не возымели серьезных практических следствий. Поработав преподавателем в Швейцарии и Голландии, Стерлинг понял, что практически все его европейские студенты вели образ жизни более-менее похожий на его, и это больше никого особо не удивляет. А потому Брюс решил успокоиться, сесть и немного пописать – рассказ, представленный в сборнике, часть этих попыток. До всех странствий он опубликовал десять романов и четыре сборника рассказов. Его последние книги – это роман «Кариатиды», ретроспективный сборник «Восхождения: лучшее от Брюса Стерлинга» и новый сборник «Готический хай-тек».

Примечания

1

«Engineering Infinity».

2

Полимеразная цепная реакция (мол. биология).

3

Речь о шестом спутнике Юпитера.

4

Здесь: станция «Северный полюс».

5

Зодиак – здесь: пояс созвездий.

6

Атмосферное образование на Юпитере, самая заметная деталь на диске планеты.

7

Действующий вулкан на Гавайях.

8

Аль-Искандария – город, то же, что Александрия в Египте (прим. пер.).

9

Аль-Кахира – Каир.

10

Тиксотропность – способность вещества разжижаться от механического воздействия и сгущаться в состоянии покоя (прим. пер.).

11

Япет – третий по величине спутник Сатурна, известен резким контрастом между очень темной теневой стороной и ярко-белой освещенной стороной (прим. пер.).

12

Ресомация – щелочной гидролиз, технология растворения трупов раствором гидроксида калия при высоком давлении и температуре. Процесс выгодно отличается от кремации меньшим энергопотреблением (прим. пер.).

13

Шекспир, «Буря». Пер. Г. Кружкова.

14

Резонанс Лапласа, или орбитальный резонанс, – ситуация, при которой периоды обращения двух или более небесных тел соотносятся как небольшие натуральные числа. При этом между ними регулярно возникают силы гравитационного взаимодействия, воздействующие на орбиты. Спутники Юпитера Ганимед, Европа и Ио находятся в резонансе 1 :  2 :  4 (прим. пер.).

15

На Каллисто не обнаружено следов тектонических процессов, поэтому предполагается, что возраст ее около 4,5 млрд лет, что примерно соответствует возрасту Солнечной системы (прим. пер.).

16

Il principe – принц, князь (ит.).

17

Сады Альбареда – сад на окраине города Домм в провинции Дордонь во Франции; Чандигар – город на севере Индии (прим. пер.).

18

Город в Германии, в земле Саксония-Анхальт. Известен как место расположения Европейского розария (прим. пер.).

Content

Джонатан Стрэн
Край бесконечности: сборник рассказов

Благодарности

Введение

Пэт Кэдиган Рыбеха-дуреха, подавшаяся в суши

Элизабет Бир В глубинах неба

Джеймс С. А. Кори Двигатель

Сандра Макдональд и Стивен Кови Дорога на ССП

Джон Барнс Быстро, как сон, мимолетно, как вдох

Пол Макоули Последнее Рождество Мэйси Минно на Дионе, гонки по кольцам Сатурна, Лужайка Скрипача и сад старого гончара

Кристин Кэтрин Раш Техника безопасности

Гвинет Джонс Камни, Прутья, Солома

Ханну Райаниеми Тихея и муравьи

Стивен Бакстер Обелиск

Аластер Рейнольдс Тщеславие

Ан Овомойела Право на воду

Брюс Стерлинг Пик Вечного Света

Об авторах

Примечания