Ханс Русенфельдт, Микаэль Юрт

Ученик

Роман

Michael Hjorth & Hans Rosenfeldt

Lärjungen

© Michael Hjorth & Hans Rosenfeldt, 2011

© Савицкая А., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Когда около половины восьмого вечера такси сворачивало на Толлэнс-вэг, Рикард Гранлунд думал, что все самое худшее в этот день уже случилось. Четыре дня в Мюнхене с окрестностями. Командировка. Немцы работали в июле более или менее как обычно. С утра до вечера встречи с клиентами. Фабрики, комнаты для переговоров и бесконечное количество чашек кофе. Он устал, но был доволен. Ленточные транспортеры – возможно, не самое увлекательное, чем можно заниматься, его работа редко вызывала любопытство и никогда не становилась естественной темой бесед на ужинах и встречах, но продавались они хорошо. Транспортеры. Продавались действительно хорошо.

По расписанию самолет из Мюнхена вылетал в 9:05. Рикард должен был прибыть в Стокгольм в двадцать минут двенадцатого. Затем ненадолго заскочить в офис. Для контроля. Около часа оказаться дома. Пообедать с Катариной и вместе с ней посвятить остаток дня саду. Таков был план.

До того как он узнал, что рейс на Стокгольм в 9:05 отменен. Встал в очередь к стойке «Люфтганзы», и ему перебронировали билет на 13:05. Еще четыре часа в Мюнхенском аэропорту имени Франца-Йозефа Штрауса. Не смешно. Огорченно вздохнув, он вытащил телефон и написал смс Катарине. Обедать ей придется без него. Но можно надеяться, что им все-таки удастся провести несколько часов в саду. Как погода? Может, вечерком выпьем по коктейлю на террасе? Раз у него теперь есть время, он может что-нибудь прикупить.

Катарина сразу ответила. Жалко, что он задерживается. Она соскучилась. Погода в Стокгольме потрясающая, поэтому коктейль – прекрасная идея. Жду сюрприза. Целую.

Рикард зашел в один из магазинов, по-прежнему завлекавших такс-фри, хотя, по его убеждению, для абсолютного большинства пассажиров это уже утратило актуальность. Он нашел полку с готовыми коктейлями и взял знакомую ему по телевизионной рекламе бутылку «Мохито-классик».

По пути в магазинчик с прессой он сверился с табло вылетов. Выход 26. Он прикинул, что доберется туда за десять минут.

Рикард уселся с чашкой кофе и бутербродом и стал перелистывать только что купленный номер журнала «Гарденс иллюстрейтед». Время тянулось. Он немного побегал глазами по витринам магазинов аэропорта, купил еще один журнал, на этот раз по электронике, зашел в другое кафе и выпил бутылку минеральной воды. После посещения туалета, наконец, настало время идти к выходу на посадку. Тут его ждал следующий сюрприз. Рейс в 13:05 задерживается. Новое время посадки 13:40. Предполагаемое время вылета 14:00. Рикард снова достал телефон. Проинформировал Катарину о новой задержке и выразил негодование по поводу самолетов вообще и «Люфтганзы» в частности. Затем нашел свободный стул и сел. Ответа на смс не последовало.

Он позвонил.

Ему не ответили.

Возможно, она нашла себе компанию и обедает не дома. Убрав телефон, он закрыл глаза. Какой смысл нервничать по поводу положения дел, сделать ведь он все равно ничего не может.

Без четверти два молодая женщина за стойкой, извинившись за опоздание, пригласила их на посадку. Когда они разместились в самолете и персонал привычно провел инструктаж по мерам безопасности, который никто все равно не слушал, к ним обратился капитан. У них одна лампа указывает на какую-то неисправность. Вероятно, неисправна сама лампа, но рисковать они не хотят. К ним уже направляется механик, для проверки. Капитан попросил извинения и выразил надежду на понимание. В самолете быстро стало жарко. Рикард чувствовал, как его готовность к пониманию и относительно хорошее настроение улетучиваются с той же скоростью, с какой его рубашка увлажняется на спине и под мышками. Вновь послышался голос капитана. Хорошие новости. Неисправность устранена. Новости чуть похуже. Они пропустили свое время вылета, и, похоже, на данный момент перед ними должны взлететь девять самолетов, но как только подойдет их очередь, они сразу начнут выполнять рейс в Стокгольм.

Он попросил извинения.

В Стокгольмском аэропорту они приземлились в 17:20.

С опозданием на два часа десять минут.

Или на шесть часов.

Зависит, как посмотреть.

На пути к месту выдачи багажа Рикард снова позвонил домой. Ему не ответили. Он позвонил Катарине на мобильный. После пяти гудков включился автоответчик. Наверное, она в саду и не слышит звонка. Рикард вышел в большой зал с багажными транспортерами. На мониторе над транспортером номер три значилось, что багаж с рейса LH2416 поступит через восемь минут.

Поступил он через двенадцать.

Прошло еще четверть часа, прежде чем Рикард понял, что его чемодана нет.

Новое ожидание в новой очереди, чтобы заявить о пропаже в сервисном окне «Люфтганзы». Оставив багажную квитанцию, свой адрес и максимально подробное описание чемодана, Рикард вышел в зал прибытия и отправился на поиски такси. Когда он проходил через вращающиеся двери, его буквально обдало жаром. Настоящее лето. У них будет прекрасный вечер. При мысли о коктейле на террасе в лучах вечернего солнца Рикард почувствовал, как к нему понемногу возвращается хорошее настроение. Он встал в очередь на такси: «Стокгольмское такси», «Курьер» или 020. Когда они выезжали из аэропорта Арланда, шофер сообщил ему, что в Стокгольме сегодня были совершенно безумные пробки. Совершенно безумные. Он тут же сбросил скорость до 50 километров в час и очутился в бесконечной на вид очереди машин, движущихся по шоссе E4 в южном направлении.

Поэтому, когда такси, наконец, свернуло на Толлэнс-вэг, Рикард Гранлунд думал, что все самое худшее в этот день уже случилось.

Он расплатился картой и через цветущий, ухоженный сад направился к дому. Войдя, он поставил на пол портфель и пластиковый пакет.

– Ау!

Ответа не последовало. Рикард снял обувь и прошел в кухню. Бросил взгляд в окно, чтобы посмотреть, не на улице ли Катарина, но там было пусто. На кухне тоже. Никакой записки на том месте, где жена могла бы ее оставить. Рикард достал телефон и проверил. Никаких пропущенных звонков или смс. В доме было душно. Солнце жарило вовсю. Маркизы Катарина не опустила. Рикард отпер и распахнул дверь на террасу. Потом поднялся на второй этаж. Надо было принять душ и переодеться. Он чувствовал, что весь пропотел, вплоть до трусов. Еще на лестнице он стянул галстук и начал расстегивать рубашку, но, войдя в спальню, застыл на месте. Первое, что бросилось ему в глаза, – Катарина лежит на кровати. Затем быстро пришло понимание трех вещей.

Она лежит на животе.

Она связана.

Она мертва.

* * *

При торможении поезд метро тряхнуло. Мама с коляской перед Себастианом Бергманом чуть крепче ухватилась за стальную стойку и нервно огляделась по сторонам. Она была очень напряжена, уже когда вошла в вагон на станции «Сант-Эриксплан», и хотя ее плачущий сынишка через пару остановок уснул, похоже, так и не успокоилась. Ей совершенно очевидно не нравилось находиться в окружении толпы незнакомых людей. Себастиан видел несколько признаков этого. Явные попытки сохранять в неприкосновенности свое минимальное личное пространство путем непрерывного передвижения ног, чтобы ни с кем не сталкиваться. Чуть влажная верхняя губа. Ни на чем не задерживающийся настороженный взгляд. Себастиан попытался успокаивающе улыбнуться ей, но она в ответ поспешно отвела взгляд, продолжая сканировать окружение бдительно и напряженно. Себастиан стал оглядывать переполненный вагон, который, едва миновав станцию «Хёторгет», с металлическим скрежетом вновь остановился в туннеле. После нескольких минут стояния в темноте поезд медленно продолжил движение и начал приближаться к «Т-Сентрален». Обычно Себастиан на метро не ездил и уж точно не пользовался им в часы пик или во время туристского сезона. Слишком неудобно и суматошно. Он никак не мог свыкнуться с коллективным вариантом человечества со всеми его звуками и запахами. Обычно он ходил пешком или ездил на такси. Держал дистанцию от людей. Сторонился их. Так бывало всегда. Но теперь все было не так, как обычно.

Все.

Себастиан прислонился к дверям в конце вагона и посмотрел в следующий вагон. Через небольшое окно она была ему хорошо видна. Светлые волосы, склоненное над сегодняшней газетой лицо. Глядя на нее, он осознал, что улыбается про себя.

Она, как всегда, пересаживалась на «Т-Сентрален». Быстрым шагом спускалась по каменной лестнице к красной линии. Следовать за ней ему не составляло труда. Если держать дистанцию, его скроют потоки прибывающих пассажиров и изучающих карты туристов.

Он держал дистанцию.

Не хотел потерять ее.

Но обнаруживать себя было нельзя.

Задача не из простых, но он уже хорошо наловчился.

Когда двенадцатью минутами позже поезд красной линии остановился на станции «Гэрдет», Себастиан чуть-чуть повременил выходить из голубого вагона. Здесь приходилось проявлять бóльшую осторожность. По перрону передвигалось меньше людей, большинство пассажиров вышли на предыдущей остановке. Себастиан выбрал вагон, шедший перед ее вагоном, чтобы при выходе она оказалась к нему спиной. Она развила приличную скорость и была уже на полпути к эскалатору, когда он ее высмотрел. Женщина с коляской тоже явно ехала до «Гэрдет», и Себастиан предпочел держаться за ней на случай, если та, за кем он следовал, почему-либо обернется. Женщина неспешно катила коляску за устремившимися к эскалатору людьми, вероятно, надеясь избежать толкотни впереди. Идя позади матери с коляской, Себастиан сообразил, насколько они похожи.

Два человека, которым всегда требуется держать дистанцию.

* * *

Женщина.

Убита.

У себя дома.

Обычно в таких ситуациях никакой причины вызывать комиссию Государственного полицейского управления и команду Торкеля Хёглунда не было.

В большинстве случаев это являлось трагическим финалом семейной ссоры, тяжбы об опеке, драмы, вызванной ревностью, изобиловавшей спиртным вечеринки в обществе, как выяснилось, неподходящей компании.

Все сотрудники полиции знали, что, если женщин убивают в собственном доме, преступник чаще всего обнаруживается в ближайшем окружении. Поэтому не удивительно, что, принимая звонок на номер 112 сразу после половины восьмого, Стина Каупин воображала, будто разговаривает с убийцей.

– СОС 112, что произошло?

– Моя жена мертва.

Дальнейшие слова мужчины разобрать было трудно. От горя и шока он говорил невнятно, временами замолкая так надолго, что Стина думала, что он положил трубку. Затем она услышала, как он пытается нормализовать дыхание. Ей пришлось бороться, чтобы заполучить адрес. Мужчина в трубке лишь повторял, что его жена мертва и что вокруг много крови. Кровь повсюду. Могут ли они приехать? Пожалуйста! У Стины возник образ мужчины средних лет с окровавленными руками, который медленно, но верно понимает, что он натворил. Под конец ей все-таки удалось узнать адрес в городке Тумба[1]. Она попросила заявителя – и вероятного убийцу – никуда не уходить и ни к чему в доме не прикасаться. Она направит на место происшествия полицейских и «скорую помощь». Положив трубку, Стина переадресовала дело в полицию района Сёдертёрн, которая, в свою очередь, проследила за тем, чтобы на место происшествия выехала патрульная машина.

Когда Эрик Линдман и Фабиан Хольст получили приказ отправляться на Толлэнс-вэг номер 19, они как раз заканчивали в полицейской машине несколько запоздалый ужин-перекус.

Десятью минутами позже они прибыли на место. Выйдя из машины, они взглянули в сторону дома. Никого из них садоводство особенно не интересовало, но они поняли, что кто-то потратил изрядное количество часов и крон, чтобы создать окружающее желтый деревянный дом почти идеальное разноцветное великолепие.

Когда они прошли полпути по садовой дорожке, дверь в дом открылась. У обоих руки машинально потянулись к висящей на правом бедре кобуре. Мужчина в дверях стоял в расстегнутой рубашке и смотрел на полицейских почти отсутствующим взглядом.

– «Скорой» не требуется.

Полицейские быстро переглянулись. Мужчина в дверях явно пребывал в шоке. В шоковом состоянии люди действуют по собственным правилам. Непредсказуемо. Нелогично. Конечно, мужчина казался довольно обессиленным и подавленным, но рисковать они не собирались. Линдман двинулся дальше, а Хольст замедлил шаг, продолжая держать руку поблизости от табельного оружия.

– Рикард Гранлунд? – спросил Линдман, делая последние шаги к мужчине, который неотрывно смотрел куда-то в сторону, позади него.

– «Скорой» не требуется, – снова произнес мужчина глухим голосом. – Женщина, с которой я разговаривал, сказала, что пришлет «скорую помощь». Этого не требуется. Я забыл ей сказать…

Линдман достиг мужчины. Дотронулся до его руки. При физическом контакте мужчина в дверях вздрогнул и повернулся к нему. Посмотрел на него с изумлением, будто видит полицейского впервые и удивляется, как тому удалось подойти настолько близко.

«Никакой крови на руках и одежде», – отметил Линдман.

– Рикард Гранлунд?

Мужчина кивнул.

– Я приехал домой, а она лежит там…

– Приехали откуда?

– Что?

– Приехали откуда? Где вы были?

Возможно, время для расспросов человека, явно находящегося в шоковом состоянии, было выбрано неудачно, но сведения, полученные при первом контакте, могли пригодиться для сопоставления с тем, что выявится в случае последующего допроса.

– В Германии. Я работал. Мой самолет опоздал. Или… сперва его отменили, а потом он вылетел позже, и я еще задержался, поскольку мой багаж…

Мужчина умолк. Казалось, ему в голову пришла какая-то мысль или до него что-то дошло. Он впервые посмотрел на Линдмана с ясностью в глазах.

– Я мог ее спасти? Если бы я прибыл вовремя, она бы осталась жива?

При смертных случаях предположения из серии «а что, если бы» естественны. Линдману много раз доводилось их слышать. Он неоднократно участвовал в расследовании дел, когда люди умирали из-за того, что оказывались в неправильном месте в неправильное время. Они переходили улицу как раз в тот момент, когда вылетала машина с пьяным водителем. Спали в жилом автоприцепе именно в ту ночь, когда баллон с газом давал течь. Перебегали пути как раз, когда появлялся поезд. Падающие провода, возбужденные агрессивные мужчины, вылетающие на встречную полосу машины. Разные случайности. Забытые ключи могли задержать человека ровно на те секунды, которые требовались для того, чтобы он не успел пересечь пути на нерегулируемом железнодорожном переезде. Задержка рейса могла оставить жену в одиночестве достаточно долго для того, чтобы убийца успел нанести удар. Предположения из серии «а что, если бы».

Обычные при смертных случаях.

Не имеющие ответа.

– Где ваша жена, Рикард? – спросил Линдман спокойным голосом.

Мужчина в дверях, казалось, размышлял над вопросом. Его вынуждали переключиться с воспоминаний о поездке домой и внезапно навалившегося ощущения возможной вины на происходившее здесь и сейчас. На ужас.

На то, чему он не смог воспрепятствовать.

Под конец он попал в точку.

– Наверху.

Рикард указал рукой назад и заплакал. Линдман кивнул коллеге, чтобы тот шел наверх, а сам повел плачущего мужчину в дом. Наверняка, конечно, сказать нельзя, никогда не следует быть уверенным, но у Линдмана возникло твердое ощущение, что человек, которого он, приобняв за плечи, сопровождает на кухню, не убийца.

У подножия лестницы Хольст вытащил пистолет и, поднимаясь, прижимал его к ноге. Если раздавленный горем мужчина, которым занимается коллега, не убийца, то существовал небольшой риск, что он или она, хотя это значительно более необычно, по-прежнему находится в доме. Над лестницей виднелась небольшая комната. Потолочное окно. Двухместный диван, телевизор и Blu-Ray проигрыватель. На стенах полки с книгами и фильмами. Четыре двери. Две открыты, две закрыты. С последней ступеньки лестницы Хольст увидел в спальне ноги убитой женщины. На кровати. «Это означает, что надо проинформировать Государственное полицейское управление», – подумал он, быстро заходя во вторую комнату с открытой дверью, в кабинет. Пусто. Две закрытые двери вели в туалет и гардеробную. Оба помещения оказались пусты. Хольст убрал пистолет и приблизился к спальне. В дверях он остановился.

Уже с неделю у них циркулировало обращение комиссии Государственного полицейского управления по расследованию убийств. Комиссию следовало информировать о смертных случаях, отвечавших определенным критериям.

Если жертву нашли в спальне.

Если жертва связана.

Если у жертвы перерезано горло.

* * *

Мобильный телефон зазвонил у Торкеля посреди последней строфы поздравительной песни, и тот ответил на звонок, выходя на кухню. На заднем плане раздавалось четырехкратное «ура».

День рождения Вильмы.

Тринадцать.

Тинейджер.

Сам день рождения был в прошлую пятницу, но тогда приглашали на ужин девочек и показывали фильм. Старшим, более скучным родственникам, типа ее отца, пришлось собраться в будний день. Торкель вместе с Ивонн купил дочери мобильный телефон. Новый. Собственный. До этого Вильме доставались старые телефоны старшей сестры или его и Ивонн, когда им на работе выдавали новые. Теперь же она получила новенький. Андроид – Торкелю помнилось, что Билли назвал телефон именно так, когда он попросил его помочь выбрать модель и марку. Ивонн сказала, что Вильма, начиная с пятницы, даже спит, практически не выпуская телефона из рук.

Кухонный стол на этот вечер превратили в стол для подарков. Старшая сестра купила тушь для ресниц, тени, блеск для губ и тональную основу для макияжа. Вильма получила все это в пятницу, но выложила снова, чтобы продемонстрировать весь урожай подарков. Принимая информацию, Торкель взял тушь, обещавшую увеличение длины ресниц вплоть до десятикратного.

Убийство. В городке Тумба. Связанная женщина с перерезанным горлом, в спальне.

Торкель считал, что Вильме слишком рано краситься, но ему объяснили, что во всем шестом классе не красится только она, а в седьмом классе приходить в школу без макияжа просто немыслимо. Протестовал Торкель не особенно долго. Времена меняются, он знал, что должен быть благодарен за то, что ему не пришлось вести подобную дискуссию, когда Вильма пошла в четвертый класс. Некоторым родителям из ее школы пришлось. И они явно уступили.

Все указывало на то, что это – третья жертва.

Закончив разговор, Торкель положил тушь обратно на стол и вернулся в гостиную.

Он подозвал Вильму, которая разговаривала с бабушкой и дедушкой. Похоже, она не слишком расстроилась оттого, что у нее появился предлог прервать беседу с пожилыми родственниками. Она подошла к Торкелю с некоторым ожиданием во взгляде, словно думала, что он ходил на кухню, чтобы устроить какой-нибудь сюрприз.

– Я должен ехать, дружочек.

– Это из-за Кристофера?

Торкелю потребовалось несколько секунд, чтобы понять вопрос. Кристофер был новым мужчиной Ивонн. Они встречались уже несколько месяцев – по его сведениям. Торкель познакомился с ним только этим вечером. Учитель гимназии. Около пятидесяти. Разведен, имеет детей. Производит приятное впечатление. Торкелю даже в голову не приходило, что их встреча может восприниматься как напряженная, неловкая или вообще создавать какую-либо проблему, поэтому он не смог сразу уловить в вопросе дочери связь. Вильма явно расценила недолгое замешательство как-то, что попала в точку.

– Я говорила, чтобы она его не приглашала, – продолжила она с недовольным видом.

Торкеля охватила нежность к дочери. Она хотела защитить его. Ей тринадцать лет, а она хотела уберечь его от душевной раны. В ее мире подобная ситуация, очевидно, представляется крайне неловкой. Ей наверняка не хотелось бы встретить своего бывшего парня в компании с кем-то другим. Если у нее вообще был парень. Точно Торкель не знал. Он нежно погладил ее по щеке.

– Мне надо работать. Это не имеет никакого отношения к Кристоферу.

– Точно?

– Совершенно точно. Мне пришлось бы уехать, даже если бы мы с тобой сидели вдвоем. Ты же знаешь, как бывает.

Вильма кивнула. Она прожила вместе с ним достаточно долго для того, чтобы знать: он исчезает, когда должен, и отсутствует столько, сколько требуется.

– Кого-то убили?

– Да.

Ничего больше Торкель рассказывать не собирался. Он давно решил, что не станет завоевывать внимание детей рассказами о волнующих и жутких подробностях своей работы. Вильма это знала. Поэтому она не продолжила расспрашивать, а только снова кивнула. Торкель посмотрел на нее серьезно.

– Я считаю, это хорошо, что мама кого-то встретила.

– Почему же?

– Почему бы и нет? Ей ведь незачем оставаться в одиночестве только потому, что она не со мной.

– А ты кого-нибудь встретил?

Торкель немного посомневался. Встретил ли он кого-то? На протяжении долгого времени он состоял в своего рода отношениях с Урсулой, замужней коллегой, но они никогда всерьез не определяли, что это за отношения. Они спали вместе, когда работали на выезде. В Стокгольме – никогда. Никаких совместных ужинов или будничных разговоров на личные темы. Секс и болтовня о работе. Вот и все. А теперь не было даже этого. Несколько месяцев назад он подключил к расследованию бывшего коллегу Себастиана Бергмана, и с тех пор они с Урсулой вместе только работали. Торкелю это не давало покоя. Больше, чем ему хотелось признавать. Не то, что их отношения, или что там у них было, столь откровенно подчинялись ее условиям, с этим он мог жить, но ему ее не хватало. Больше, чем он предполагал. Это его раздражало. В довершение всего она, похоже, снова сблизилась с мужем, с Микке. Они даже несколько недель назад съездили на выходные в Париж.

Так встретил ли он кого-нибудь?

Вероятно, нет, а объяснять сложности своих отношений дочери, которой едва исполнилось тринадцать, он в любом случае не собирался.

– Нет, – ответил он, – я никого не встретил. Но теперь мне действительно надо ехать.

Торкель обнял ее. Крепко.

– Поздравляю с днем рождения, – прошептал он. – Я тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, – ответила дочка, – и мой телефон.

Она прижалась намазанными новым блеском губами к его щеке.

Когда Торкель ехал в машине в городок Тумба, на его лице по-прежнему сияла улыбка.

Он позвонил Урсуле.

Она уже выехала.

В машине Торкель поймал себя на мысли, что надеется, что это окажется нечто другое. Кто-то другой. Что связи с остальными убитыми женщинами не обнаружится. Окажется, что этот случай первый. Но нет. Торкель понял это, как только заглянул в спальню.

Нейлоновые чулки. Ночная рубашка. Расположение.

Третий.

Для описания огромной раны на горле «от уха до уха» было не достаточно. Скорее, от одной стороны позвоночника до другой. Как, когда открывают консервную банку и оставляют маленький кусочек, чтобы иметь возможность отогнуть крышку назад. Горло женщины было практически полностью перерезано. Для нанесения ей подобных ран требовалась изрядная сила. Кровь была повсюду: высоко на стенах и по всему полу.

Урсула уже вовсю фотографировала. Она аккуратно ходила по комнате, стараясь не наступать на кровь. Всегда первая на месте, если только могла. Она подняла взгляд, кивнула в знак приветствия и продолжила снимать. Торкель задал вопрос, ответ на который уже знал.

– Такое же?

– Абсолютно.

– Я по пути сюда позвонил в «Лёвхагу»[2]. Он сидит, как сидел.

– Это нам вроде и так известно?

Торкель кивнул. «Не нравится мне это дело», – думал он, стоя в дверях спальни и глядя на убитую женщину. Ему уже доводилось стоять в дверях других спален и смотреть на других женщин в ночных рубашках, со связанными нейлоновыми чулками руками и ногами, изнасилованных и с перерезанным горлом. Первую они нашли в 1995 году. Затем последовали еще три, прежде чем им в конце весны 96-го удалось схватить убийцу.

Хинде приговорили к пожизненному пребыванию в «Лёвхаге».

Он даже не обжаловал.

И по-прежнему сидит там.

Однако новые жертвы были идентичными копиями его жертв. Руки и ноги связаны таким же образом. Перерезанное горло. Даже голубой оттенок белых ночных рубашек точно такой же. Это означало, что человек, которого они ищут, не только серийный убийца, но и copycat[3]. Некто, по какой-то причине копирующий убийства пятнадцатилетней давности. Торкель посмотрел в свою записную книжку и снова обратился к Урсуле. Она принимала участие в тот раз, в девяностые годы. Она, Себастиан и Тролле Херманссон, которого потом в принудительном порядке отправили на пенсию.

– Муж сообщил, что около девяти утра получил ответ на смс, а в час дня нет, – сказал он.

– Может соответствовать. Она мертва уже более пяти часов, но меньше пятнадцати.

Торкель лишь кивнул. Он знал, что Урсула права. Если бы он спросил, она бы указала на то, что rigor еще не достиг ног, autolys недостаточно выражен, начали образовываться tache noire[4] и прочее на судебно-медицинском жаргоне, который он, невзирая на долгие годы в полиции, так и не позаботился освоить. Если спрашиваешь, тебе отвечают на нормальном шведском языке.

Урсула вытерла тыльной стороной ладони пот со лба. На втором этаже было жарче, чем на первом. Июльское солнце палило весь день. В комнате жужжали мухи, привлеченные кровью и пока еще не заметным глазу, но уже начавшимся разложением.

– Ночная рубашка? – поинтересовался Торкель, в последний раз взглянув на кровать.

– Что с ней такого? – Урсула опустила камеру и присмотрелась к старомодной хлопчатой рубашке.

– Она одернута.

– Возможно, муж. Чтобы ее немного прикрыть.

– Я спрошу его, прикасался ли он к ней.

Торкель покинул дверной проем. Вернулся на кухню, к безутешному мужу. Это дело ему очень не нравилось.

* * *

Высокий мужчина проспал несколько часов. Придя домой, он рухнул в постель. Так он поступал всегда. Ритуалы. В крови у него бурлил адреналин. Он толком не знал, что происходило, но задним числом казалось, будто за то короткое время, что он активно действовал, растрачивался недельный запас энергии. Но вот он очнулся. Часы прозвонили. Настала пора быть эффективным. Снова. Он вылез из постели. Так много еще нужно сделать. И все надо непременно выполнять правильно. В нужное время. В правильном порядке.

Ритуалы.

Без них все превратилось бы в хаос. Хаос и страх. Ритуалы создавали контроль. Делали зло меньшим. Боль менее болезненной. Ритуалы не подпускали тьму.

Мужчина присоединил фотоаппарат «Никон» к компьютеру и быстро и привычно закачал туда 36 снимков.

Первый – когда женщина, плача и скрестив руки на груди, стояла в ожидании, пока он даст ей ночную рубашку. Кровь из одной ноздри стекала на нижнюю губу. Две капли по пути на пол задели ее правую грудь, оставив красные следы, точно дождь на оконном стекле. Раздеваться она поначалу отказывалась. Думала, что одежда ее, возможно, защитит. Спасет ее.

На тридцать шестом, последнем снимке, ее безжизненный взгляд устремлен прямо в камеру. Он тогда присел возле кровати на корточки и наклонился поближе, так близко, что чувствовал тепло крови, которая все сочилась и сочилась из зияющей дыры в горле. Бóльшая часть крови к тому времени уже покинула тело и более или менее впиталась в простыни и матрас.

Попутно он быстро проверял фотографии. Ночная рубашка надета. Нейлоновые чулки. Узлы. Трусы сняты. До содеянного. После. Нож в работе.

Страх.

Осознание.

Результат.

Все выглядело хорошо. Все 36 пригодны для использования. Отлично. Несмотря на почти неограниченную мощность цифрового аппарата, ему хотелось держаться в рамках старой пленки. 36 снимков. Не больше и не меньше.

Ритуалы.

* * *

Когда Торкель спустился с лестницы, Билли стоял на коленях возле входной двери.

– Насколько я вижу, на двери никаких повреждений нет, – сообщил он своему начальнику. – Похоже, его впустили.

– Когда мы приехали, была открыта дверь на террасу, – уточнил Торкель.

– Ее открыл муж, когда пришел, – согласно кивнул Билли. – Она, по его словам, была заперта.

– А он уверен? Он, казалось, плохо соображал от шока.

– Говорил он довольно уверенно…

– Я спрошу его еще раз. Где Ванья?

– Снаружи. Она только что приехала.

– Наверху, в кабинете, стоит компьютер, – Торкель кивнул в сторону лестницы, с которой только что спустился. – Возьми его с собой и посмотри, не найдется ли там чего-нибудь. Желательно такого, что связывает ее с остальными.

– Значит, она третья?

– Многое указывает на то, что да.

– Мы будем кого-нибудь подключать или…?

Билли не договорил. Торкель понял, что он, собственно, имел в виду: «Будем ли мы подключать Себастиана Бергмана?» Торкель уже сам подумывал об этом, но сразу отбросил эту мысль. Минусы казались очевидными и значительно перевешивали плюсы, но так было до сегодняшнего вечера.

До третьей.

– Посмотрим.

– Я хочу сказать, учитывая то, кого он копирует…

– Я говорю, посмотрим.

По его тону Билли сообразил, что продолжать расспросы не следует. Он кивнул и встал. Раздраженность Торкеля Билли понимал. У них не было никаких следов или, вернее, их имелось много. Отпечатки обуви и пальцев, сперма и волоски, но тем не менее они ни на йоту не приблизились к поимке преступника по сравнению с тем, что было двадцать девять дней назад, когда нашли первую женщину, связанную и убитую таким же образом. Небрежность, с какой преступник оставлял после себя технические доказательства, указывала на то, что этот человек знает, что не присутствует ни в одном регистре. Он проявлял слишком большую организованность для того, чтобы просто допускать небрежность. Значит, ранее не наказывался, во всяком случае, за сколько-нибудь серьезные правонарушения. Но стремился рисковать. Или был вынужден. Обе возможности вызывали тревогу. Это означало, что он с большой долей вероятности совершит новое преступление.

– Захвати Ванью, возвращайтесь в офис и проверьте все еще раз.

Если бы им только удалось обнаружить связь между жертвами, это дало бы им очень многое. Тогда можно было бы кое-что узнать о преступнике и начать его вычислять. Самое худшее, если убийца выбирает жертв наобум. Видит кого-то в городе, направляется следом, проводит рекогносцировку, планирует и выжидает удобного случая. Если это так, если он выбирает жертв таким образом, то им не схватить его, пока он не совершит ошибку. А до сих пор он ни одной не совершил.

* * *

Билли в несколько прыжков преодолел лестницу, бросил беглый взгляд в спальню, где по-прежнему работала Урсула, и зашел в кабинет. Очень маленький. От силы шесть квадратных метров. В углу письменный стол, перед ним компьютерное кресло. Под ним лист плексигласа, чтобы не царапать колесами паркет. Низкий столик с принтером – современным, с роутером, бумагой, папками и канцелярскими принадлежностями. На стенке над письменным столом висела длинная рамка для восьми фотографий. Жертва – Катарина, если Билли правильно запомнил ее имя, – одна на снимке, улыбается на камеру перед яблоней, соломенная шляпа поверх темных волос, белое летнее платье. Прямо реклама шведского лета. Например, в Эстерлене[5]. Муж – Рикард – тоже один на одном из снимков. На корме яхты. Солнцезащитные очки, загорелый, сосредоточенный. На остальных шести снимках они вместе. Рядышком, в обнимку, улыбающиеся. Похоже, они много путешествовали. Одна из фотографий снята на белоснежном песчаном пляже с пальмами на заднем плане, а на двух других Билли узнал Нью-Йорк и Куала-Лумпур. Детей, очевидно, нет.

Значит, в этот раз никто, по крайней мере, не лишился мамы.

Он задержался перед фотографиями, вглядываясь в нежные улыбки супругов. На всех снимках они обнимают друг друга. Возможно, так они всегда позировали перед камерой. Может, это просто игра, чтобы показать окружающим, как им хорошо вместе. Однако тут этого не видно, оба выглядят действительно влюбленными. Билли никак не мог оторваться от фотографий этих мужчины и женщины. Что-то в их счастье его поражало. Они выглядят такими радостными. Такими влюбленными. Такими живыми. Обычно Билли это так сильно не трогало. Он мог без труда сохранять профессиональную дистанцию между жертвами и собой. Это, разумеется, всегда оказывало воздействие, он сопереживал родственникам, но горе обычно не пронзало его так глубоко. Он точно знал, почему в этот раз все по-другому. Совсем недавно он встретил кое-кого, чей веселый взгляд и располагающая улыбка напоминали женщину на снимках. От этого трагедия становилась многоплановой и реальной. Он думал о Мю. Как она сегодня утром натягивала одеяло и сонно обнимала его. Как пыталась заставить его остаться у нее еще немного и еще чуть-чуть, и еще чуть-чуть, пока все утро не пошло прахом. Образ улыбающейся Мю хорошо сочетался с романтическими фотографиями перед ним, но никак не вязался с жутко извернувшейся, связанной и изнасилованной женщиной в соседней комнате. И тем не менее это та же женщина. На мгновение Билли представил себе, что это Мю лежит, уткнувшись в огромную лужу крови. Он тут же отвернулся и закрыл глаза. Такой страх его еще не посещал.

Никогда.

И нельзя вновь подпускать его к себе. Билли это знал. Нельзя впускать в душу насилие и боязнь, позволять им себя отравить. Это разрушит любовь. Привнесет в нее испуг и постоянное беспокойство. Необходимость четко разграничивать личную жизнь и работу была ему предельно ясна, без такой дистанции он рискует потерять все. Сможет обнимать ее, крепко прижимать, но не делиться чувством. Оно слишком темное и бездонное, чтобы вводить его в их отношения. Придя домой, он будет долго не выпускать ее из объятий. Очень долго. Она спросит, почему. Он солжет. К сожалению. Но не захочет открывать ей правду. Билли развернулся, взял с письменного стола ноутбук и пошел вниз искать Ванью.

* * *

Высокий мужчина дал компьютеру команду распечатать все снимки, и принтер сразу ответил эффективным жужжанием. Пока снимки печатались – 10х15, на глянцевой фотобумаге, – мужчина создал новую папку для находящихся на экране фотографий, скопировал ее, зашел на защищенную паролем веб-страницу, идентифицировался как администратор и выложил туда папку. Страница имела ничего не говорящий адрес fygorh.se. Собственно, это была лишь случайно выбранная комбинация букв с единственной целью не попасть в приоритеты какой-нибудь поисковой системы. Если кто-нибудь, не имеющий к странице отношения, против ожидания все-таки до нее доберется, у него появится плохо отформатированный, почти нечитабельный текст на ярком, движущемся фоне. Тексты, спорадически менявшие шрифт и цвет, представляли собой выдержки из книг, государственных отчетов, диссертаций, других веб-страниц и чистой бессмыслицы, без абзацев и даже пробелов. При этом то тут, то там без всякой задней мысли возникали странные изображения и рисунки. Страница казалась цифровой версией тарабарщины, созданной человеком, не способным выбрать среди обилия возможностей и испробовавшим все сразу в одном и том же месте, такой, как иногда вывешивают на автобусных остановках и щитах электроуправления. Никто не мог сохранять концентрацию на этой странице особенно долго. Он в свое время запрашивал статистику посещений. Из 73 человек, по какой-то неведомой причине заходивших туда, дольше всех задержался тот, кто пробыл там 1 минуту и 26 секунд. Именно этого ему и хотелось. Никому не удавалось добраться до пятой страницы или заметить маленькую красную кнопочку посреди отрывка о принципах охраны зданий в муниципалитете Катринехольма. Если нажать на нее, то открывалась новая страница, запрашивавшая пароль и идентификатор пользователя. За ней обнаруживалась папка, которую он только что выложил. Папка имела ничего не говорящее название «3».

Принтер закончил работать. Мужчина взял распечатанное. Перелистал и подсчитал. Все 36. Достав большой зажим для бумаг, он соединил фотографии вместе за верхние края. Перешел к другой стороне комнаты, где на стене была прибита мазонитовая пластина, и повесил зажим с фотографиями на гвоздь в правом верхнем углу. Над гвоздем значилась цифра три, обведенная черным кружком. Он взглянул на верхние снимки, висевшие на гвоздях «1» и «2». Женщины. У себя в спальне. Полуобнаженные. Плачущие. До смерти перепуганные. Крайний слева зажим содержал только 34 фотографии. Две первые у него не получились. До действа. Поторопился. Отошел от ритуала. Он проклинал себя. Торжественно пообещал, что больше это не повторится. Уже вторая пачка была полной. Он снова взял аппарат и сфотографировал мазонитовую пластину с ее чудовищным содержимым. Первая фаза завершена. Положив камеру на письменный стол, он взял с пола возле двери черную спортивную сумку.

На кухню.

Мужчина поставил сумку на пустой кухонный стол, расстегнул молнию и извлек пластиковый пакетик с кусочком картона – упаковку от нейлоновых чулок, которыми он воспользовался. «Филипп Матиньон Ноблесс», 50 ден, песочно-коричневые.

Как обычно.

Как всегда.

Он открыл шкафчик под мойкой, бросил туда упаковку и закрыл дверцу. Вернулся к сумке, достал нож в пластикатовом пакете, вынул его, положил в раковину, а окровавленный пакет опять бросил в шкафчик под мойкой. Закрыв дверцу, он открыл кран. На широкое лезвие полилась теплая вода. Присохшая кровь начала отставать от металла и, слегка завихряясь влево, потекла в сток. Он взял нож за рукоятку и перевернул. Когда кровь перестала стекать сама по себе, он, чтобы счистить остатки, прибег к помощи щетки и средства для мытья посуды. Затем тщательно вытер свое оружие и положил обратно в сумку. Выдвинул третий сверху ящик стоящего возле плиты пенала и достал рулон трехлитровых пакетов для замораживания продуктов. Оторвал один пакет, вернул рулон на место, задвинул ящик и положил пакет в сумку рядом с ножом. После этого мужчина покинул кухню.

* * *

Обойдя вокруг дома, Билли нашел Ванью на газоне. Она стояла спиной к террасе и панорамным окнам. Перед ней простирался тщательно подстриженный газон, завершавшийся двумя цветущими клумбами. Билли никаких названий растений не знал и предполагал, что внимание Ваньи привлекли тоже не роскошные цветы.

– Как дела?

Ванья вздрогнула. Она не слышала, как он подошел.

– Здесь он визитной карточки не оставил, если ты это имеешь в виду.

– Ну ладно… – Билли немного отступил назад.

Ванья сообразила, что ответила необычно резко. Возможно, вопрос коллеги даже не касался работы. Он знал ее. Знал хорошо. Знал, насколько она ненавидит этот тип преступлений. Не из-за крови и сексуального насилия. Она видала и похуже. Но жертва – женщина.

Убита.

Дома.

Женщин не должны насиловать и убивать у них дома. Они и так повсюду непрерывно подвергаются опасности. Им лучше переодеваться перед тем, как отправиться из ресторана домой. Им надо избегать подземных переходов, парков и безлюдных дорог. Не ходить в наушниках, слушая музыку с айпода. Их свобода передвижения ограничена, их возможности ограничены. Хотя бы в собственном доме они должны чувствовать себя спокойно.

Расслабленно.

Надежно.

– Я обнаружила вот это, – сказала Ванья, разворачиваясь и направляясь обратно к террасе.

Билли пошел следом. Они поднялись на обработанный пропиткой деревянный пол, миновали плетеные кресла и стол с опущенным зеленым зонтом в центре, показавшимися Билли более подходящими для уличного кафе, чем для террасы, и подошли к двум белым деревянным шезлонгам, в которых хозяева, возможно, сидели в лучах вечернего солнца каждый со своим бокалом в руке.

– Там, – Ванья указала на крайнее окно слева.

Билли посмотрел. За окном виднелась бóльшая часть первого этажа. Он увидел Торкеля, разговаривающего с Рикардом Гранлундом, и криминалистов, которые изучали оставшуюся часть дома, но едва ли Ванья хотела показать ему именно это.

– Что это такое? – спросил он.

– Там, – повторила она, указывая на этот раз более определенно.

И тут он увидел. В принципе прямо перед глазами. Отпечатки на оконном стекле – один почти четырехугольный, в несколько квадратных сантиметров, а пониже небольшая точка. С двух сторон от них имелись два отпечатка в форме полумесяца – левый чуть изогнут вправо, а правый – влево, точно скобки вокруг двух других отметин. Билли сразу понял, что это. Кто-то – вероятно, убийца – смотрел через окно, прислонившись лбом и носом к стеклу и загораживая по бокам солнце согнутыми ладонями, и в результате оставил на стекле кожный жир.

– Он высокий, – отметил Билли, наклоняясь вперед. – Выше меня.

– Если их оставил он, – Ванья кивнула на отпечатки на стекле, – это означает, что он просматривался из тех домов. – Она показала в сторону соседних домов за клумбами. – Кто-нибудь мог его видеть.

Билли засомневался. Посреди буднего дня, в июле. Из вилл вокруг, похоже, все уехали в отпуск. Когда прибыла полиция, на улице собралось крайне мало любопытных или обнаруживших необходимость срочно что-то сделать в саду. Это один из тех районов, что более или менее пустеют летом. У жителей имеются средства и время для того, чтобы поехать на дачу, отправиться куда-нибудь на яхте или за границу. Знал ли об этом преступник? Рассчитывал ли на это?

Вероятно.

Разумеется, они обойдут соседей. Многих. Если убийцу впустили в дом, как полагал Билли, он, наверное, подошел к главному входу. Стучаться в дверь террасы более пугающе и необычно, и шанс попасть внутрь значительно меньше. Значит, он прошел через сад. Прямо на виду. Насколько они знали, аналогично он поступал и в двух предыдущих случаях, но им это не помогло. Никто ничего или никого не видел. Ни машины, ни человека, странно себя ведшего, никто не спрашивал дорогу, не крался, не ехал на велосипеде, не доставлял сообщений.

Ничего и никого.

По соседству все было так, как всегда, с одним маленьким исключением – там жестоко убили женщину.

– Торкель хочет, чтобы мы поехали обратно, – сказал Билли. – Если повезет, мы найдем что-нибудь общее.

– Похоже, нам необходима удача. Он набирает скорость.

Билли кивнул. Между первым и вторым убийствами прошло три недели. Между вторым и третьим всего восемь дней. Они вместе двинулись через зеленый, почти как для гольфа, газон, который, невзирая на продолжительную засуху и жару, не имел ни единого желтого пятнышка. Ванья посмотрела на коллегу, шагавшего рядом в темно-синем худи, с ноутбуком в руке.

– Извини, если я вначале говорила сердито.

– Ничего страшного, ты же была рассержена.

Ванья улыбнулась про себя.

Как все-таки с Билли легко работать.

* * *

Спальня.

Высокий мужчина прошел с сумкой в руке прямо к комоду, стоявшему у стены с окном. Поставив сумку на комод, он выдвинул верхний ящик. Достал с правой стороны тщательно сложенную ночную рубашку и сунул ее в сумку. Вынул слева пакет с чулками «Филипп Матиньон Ноблесс», 50 ден, песочно-коричневые, и тоже отправил его в черную спортивную сумку. Застегнув молнию, он уложил сумку в пространство между остальной одеждой. Поместилась она идеально.

Разумеется.

Он задвинул ящик.

Снова на кухню.

Из кладовки с принадлежностями для уборки он достал тщательно свернутый бумажный пакет и, разворачивая его, подошел к холодильнику. На дверце холодильника стояли бутылка лимонада – 0,33, стеклянная, – и пачка печенья «Мария». В прозрачном ящике, в самом низу, лежали бананы. Мужчина взял две штуки и положил их в бумажный пакет вместе с лимонадом, печеньем и шоколадными вафлями с верхней полки. Открыв в третий раз дверцу шкафчика под мойкой, он достал пустую пластиковую бутылку, когда-то содержавшую раствор гипохлорита натрия. Опуская бутылку в бумажный пакет, он почувствовал запах дезинфицирующего средства. Пакет он поставил в прихожей, справа от входной двери.

Он обернулся и обвел взглядом квартиру. Тихо. Впервые за несколько часов. Ритуал выполнен. Он все закончил. И готов.

Для следующей.

Для четвертой.

Теперь надо только ждать.

* * *

В начале первого ночи Ванья зашла в комнату, которую они никогда не называли иначе, как «Комната». В центре, на серовато-зеленом ковровом покрытии, овальный конференц-стол, вокруг которого расставлены шесть стульев. Посреди стола – совершенно пустого, если не считать нескольких бутылок минеральной воды и четырех стаканов, – панель управления для групповых бесед, видеоконференций и проектора на потолке. Никаких стеклянных стен, отделяющих Комнату от остальных помещений отдела. Полная изоляция от посторонних глаз. На одной из длинных стен висит белая доска, на которую Билли аккуратно вывешивает все, имеющее отношение к делу, над которым они в данный момент работают. Когда Ванья вошла, села на один из стульев и положила перед собой на стол три папки, Билли как раз прикреплял фотографию Катарины Гранлунд.

– Что ты собирался делать сегодня вечером? – спросила Ванья.

Билли слегка удивился ее вопросу. Он ожидал, что она спросит о деле. Нашел ли он связь между тремя убитыми женщинами. Продвинулись ли они куда-нибудь. Не то чтобы Ванья не проявляла интереса к коллегам, но из всех знакомых Билли полицейских она была самой сконцентрированной и обычно во время работы редко просто болтала или разговаривала на личные темы.

– Я был в Парк-театре, – ответил Билли, усаживаясь. – Но мне пришлось уйти сразу после антракта.

– Ты же вроде не ходишь в театры?

Что правда, то правда. Билли неоднократно, когда они разговаривали не о работе, отзывался о театре как о «мертвой форме искусства» и утверждал, что так же, как мы с появлением автомобиля отказались от конных экипажей, театру следовало бы тихо и достойно отойти в мир иной с рождением кино.

– Я познакомился с девушкой, и ей хотелось пойти.

Ванья улыбнулась – конечно, дело в девушке.

– Что же она сказала, когда ты сбежал?

– Не знаю, поверила ли она мне. Ей уже во время первого действия пришлось меня разок будить… А ты, что делала ты?

– Ничего, сидела дома и читала о Хинде.

Это привело их к причине, по которой они сидят в довольно пустом здании на острове Кунгсхольмен[6], когда уже начались новые сутки.

Минут сорок пять спустя им пришлось признать, что они ни на йоту ни к чему не приблизились. Между тремя жертвами не было ничего общего. Разный возраст, двое замужем, одна разведена, дети только у одной, выросли все в разных местах, в одной школе не учились, работали в разных сферах, в одних обществах и организациях не состояли, общих хобби не имели, их мужья и бывшие мужья, на первый взгляд, никак связаны не были, в друзьях друг у друга в «Фейсбуке» или в других социальных сетях они вроде бы не значились.

Они не знали друг друга.

Не имели ничего общего.

Во всяком случае, ничего такого, что Билли с Ваньей смогли бы обнаружить. Билли разочарованно закрыл компьютер и устало откинулся на спинку стула. Ванья встала и подошла к доске. Принялась разглядывать фотографии трех женщин. Живые – на одном снимке каждая, мертвые – на нескольких. С правого края еще имелась вертикальная колонка фотографий девяностых годов. Ужасающе похожих на новые снимки.

– Он копирует их абсолютно точно.

– Да, я размышлял над этим, как это возможно? – Билли встал и подошел к ней. – Думаешь, они знают друг друга?

– Вовсе не обязательно, старые фотографии ведь публиковались.

– Где? – удивленно спросил Билли.

Ему трудно было себе представить, какая газета могла решиться напечатать эти жуткие фотографии, а Интернет в 1996 году еще вовсе не был таким безграничным источником информации, как сегодня.

– В частности, в двух книгах Себастиана, – продолжила Ванья, повернувшись к нему. – Ты их читал?

– Нет.

– А следовало бы. Они действительно хорошие.

Билли не ответил, лишь кивнул. Учитывая отношение Ваньи к Себастиану, из положительного она, наверное, могла о нем сказать только это. Билли засомневался, стоит ли спрашивать – час уже очень поздний, а Ванья этим вечером уже проявляла признаки раздраженности, но тут он услышал, как произнес:

– Думаешь, мы будем его подключать?

– Себастиана?

– Да.

– Очень надеюсь, что нет.

Ванья вернулась на место, собрала принесенные папки и направилась к двери.

– Зато посетить Хинде в «Лёвхаге» нам придется. Я подумала, что мы с тобой можем съездить туда вдвоем. – Она открыла дверь и остановилась. – До завтра! Ты позвонишь Торкелю и расскажешь, как мало мы нашли?

Не дожидаясь ответа, она ушла, оставив Билли в одиночестве. Значит, ему придется звонить и сообщать плохие новости. Как обычно. Он взглянул на часы. Почти час ночи. Билли со вздохом достал мобильный телефон.

* * *

Себастиан проснулся от того, что кто-то прикасался к его лицу. Он открыл глаза, быстро определил, что находится в незнакомой комнате, и повернулся на левый бок, восстанавливая в голове события приведшего его сюда вечера. Он проследовал за Ваньей до ее дома. Видел, как она зашла в парадное, и уже собирался направиться к своему обычному месту наблюдения, когда она вдруг снова вышла на улицу. Через несколько секунд появилась полицейская машина и увезла ее. Что-то произошло.

И потребовало присутствия Ваньи.

Его присутствие нигде не требовалось.

Он устало направился домой, в свою слишком большую квартиру, но почти сразу почувствовал, что ему неймется. Существовал только один способ отделаться от ощущения беспокойства и недовольства. Поэтому он просмотрел анонсы в утренней газете и остановился на информации лектория Общества просвещения рабочих: «Вечер с Юсси Бьёрлингом»[7]. Лекция его совершенно не интересовала, но на всех культурных мероприятиях большинство публики составляли женщины, и, немного поразмыслив, он уселся в третьем ряду, возле одинокой женщины лет сорока, без обручального кольца. Завел в перерыве беседу. Потом угостил безалкогольным напитком. Продолжил разговор. Договорился о совместном ужине. Прогулялся до ее квартиры в районе Васастан. Занимался сексом. И вот сейчас она его разбудила. Эллинор Бергквист. Продавщица из универмага «Оленс». Домашняя утварь. Который же теперь час? На улице светло, но это ни о чем не говорит. Ведь середина лета. Эллинор лежала на боку, повернувшись к нему и подперев голову рукой, а указательным пальцем другой руки водила по его лицу. Поза из романтической комедии, которую она когда-то видела. Очаровательно в фильме, но безумно раздражающе в действительности. Растрепанный локон светло-рыжих волос скрывал один ее глаз, и она улыбалась, как ей, вероятно, казалось, лукаво, а указательный палец задержала у него на носу и слегка надавила.

– Доброе утро, соня.

Себастиан вздохнул. Он не мог решить, что хуже. То, что к нему обращаются так, будто он младенец, только что разбуженный после необходимого краткого сна, или чувство любовной привязанности, которое она излучала. Пожалуй, последнее. Уже во время короткой прогулки до ее дома он предвидел, что так вполне может случиться.

Она тогда взяла его за руку.

И держала.

Всю дорогу. Прямо классическая картинка влюбленной пары, бредущей по ночному летнему Стокгольму. Пять часов спустя после знакомства. Это было ужасно. Себастиан взвешивал, не поблагодарить ли и откланяться, но под конец решил, что потратил слишком много времени и усилий, чтобы покончить со всем, не получив того, что хотел. Того, что ему требовалось.

Секс получился скучным, лишенным энтузиазма с его стороны, но, по крайней мере, дал ему возможность несколько часов поспать. Все-таки что-то. Себастиан отвернул голову так, что кончик ее пальца соскользнул с его носа, и откашлялся.

– Который час?

– Почти половина седьмого. Что ты хочешь сегодня делать?

Себастиан снова вздохнул.

– К сожалению, мне надо работать.

Ложь. Он не работал. Причем много лет, если не считать кратковременного участия в расследовании дела в Вестеросе[8], которое несколько месяцев назад проводила Комиссия полицейского управления. Сейчас же он ничего не делал. И намеревался продолжать в том же духе. Собственно, ему ничем и не хотелось заниматься, особенно вместе с Эллинор Бергквист.

– А если бы я тебя не разбудила, как долго, думаешь, ты бы проспал?

Черт, что за вопрос? Откуда ему знать? Наверное, его разбудил бы сон, которого удавалось избежать в крайне редкие ночи, но когда бы это произошло, сказать было невозможно. Рассказывать ей об этом сне он тоже не намеревался. Он собирался уйти. Покинуть квартиру в Васастане как можно скорее.

– Не знаю, может, до девяти. Какая разница?

– Два с половиной часа.

Указательный палец вернулся, провел по лбу, спустился по носу к губам. Гораздо более интимное движение, чем что-либо из того, чем они занимались несколькими часами раньше. Себастиан поймал себя на том, что перестал выбираться из постели.

– Значит, если ты не хочешь снова заснуть, – продолжила Эллинор, – у нас есть два часа для кое-чего другого, прежде чем это повредит твоей важной работе.

Указательный палец спустился к подбородку, шее, груди и под пододеяльник без одеяла внутри. Себастиан встретился взглядом с ее зелеными глазами. На радужной оболочке левого глаза он разглядел коричневое пятнышко. Оно создавало впечатление, будто зрачок потихоньку вытекает. Рука продолжала двигаться вниз.

Оказалось, что Себастиану все-таки есть чем заняться с Эллинор Бергквист.

Завтрак.

Как ей удалось его уговорить?

Необдуманное обещание, брошенное после секса?

Выходившее во внутренний двор окно кухни стояло открытым, но в квартире все равно было жарко. Снаружи донесся рокот проехавшего по улице мотоцикла, нарушивший тишину. Обычную тишину летнего утра. Себастиан размышлял над тем, какой сегодня день, оглядывая накрытый стол. Йогурт, два сорта хлопьев, мюсли, свежевыжатый сок, сыр, ветчина, колбаса, нарезанные огурцы, помидоры, перец, куски арбуза. Может, среда? Вторник? Когда Эллинор достала из духовки противень и выложила готовые маленькие багеты на кухонное полотенце, аромат хлеба bake-off[9] распространился по всей кухне. Положив полотенце в плетеную хлебную корзинку и с улыбкой поставив ее на стол, Эллинор вернулась обратно к кухонному островку, расположенному в центре просторной кухни. Голоден Себастиан не был. Электрический чайник щелкнул, Эллинор подошла и налила в стоящую перед Себастианом чашку кипящую воду. Он посмотрел в чашку, где вода, соприкоснувшись с порошком на дне, незамедлительно окрасилась в темно-коричневый цвет. Эллинор явно восприняла его взгляд как критический.

– К сожалению, у меня только растворимый кофе, я сама пью исключительно чай.

– Ничего…

Она налила воду в собственную чашку и отнесла на место чайник. На полпути обратно к столу она остановилась.

– Тебе нужно молоко?

– Нет.

– Хочешь, я его подогрею? Как «латте».

– Нет, все нормально.

– Точно?

– Да.

– Ну ладно.

Улыбнувшись, она села напротив него, взяла пакетик чая – лимон и имбирь – опустила его в горячую воду и несколько раз покачала им вверх и вниз. Она вновь заглянула Себастиану в глаза и улыбнулась. Он сумел изобразить то, что при большом желании можно было расценить как улыбку, и отвел взгляд. Ему не хотелось здесь находиться. Обычно он подобных ситуаций избегал. Он вспомнил, почему. Ему претило фальшивое ощущение единения, будто у них есть что-то общее, хотя они – во всяком случае, если это будет зависеть от него, – никогда больше не увидятся. Он устремил взгляд на один из кухонных шкафов и погрузился в размышления, а Эллинор тем временем положила в чай ложку меда. Она взяла маленький багет, разделила пополам, намазала маслом, положила сверху сыр, ветчину и два кольца желтого перца. Откусив кусочек, она посмотрела на Себастиана. У того взгляд был по-прежнему устремлен куда-то в пространство позади нее.

– Себастиан?

Себастиан вздрогнул и посмотрел на нее вопросительно.

– О чем ты думаешь?

Он действительно полностью погрузился. Опять. Туда же, куда и всегда. В мысли, которые, похоже, теперь занимали все его время. Это было почти незнакомое Себастиану чувство. Одержимость. Даже когда он бывал больше всего увлечен и успешен в работе, у него не возникало проблем с тем, чтобы отбросить нежелательные мысли. Если расследование начинало брать верх над его жизнью, он просто-напросто переставал думать о нем на несколько дней.

Занимался другим.

Вновь завладевал инициативой.

Себастиан Бергман был человеком, не уступавшим контроля. Ни за что и никому. Так, по крайней мере, было раньше.

Теперь он переменился.

Жизнь встряхнула его. Ударила по нему.

Не только один раз.

Дважды.

Три месяца назад, еще далеко не оправившись от катастрофы в Таиланде, произошедшей на второй день Рождества 2004 года, он поехал в Вестерос. Целью поездки была продажа родительского дома, и, очищая дом, он нашел несколько писем. Писем 1979 года, к его матери. От женщины, утверждавшей, что она ждет от него ребенка. Тогда он этих писем не получил, но тут сделал все, чтобы отследить отправителя. В Вестеросе как раз находились бывшие коллеги Себастиана из Государственного полицейского управления, расследовавшие жестокое убийство мальчика, и он навязался участвовать в расследовании, чтобы через доступные полиции регистры заполучить женщину.

Адрес.

Сведения.

Все это он раздобыл. Дверь на Стуршерсгатан, 12, ему открыла женщина. Это она. Анна Эрикссон. Он получил сведения. Да, у него есть дочь, но она никогда не узнает о том, что Себастиан – ее отец. У нее уже есть папа. Вальдемар Литнер. Вальдемар, знавший, что Ванья не его дочь.

Поэтому им нельзя встречаться. Себастиану и его дочери. Это разрушило бы слишком многое. Все. Для всех. Себастиану пришлось более или менее обещать никогда ее не разыскивать.

Проблема заключалась лишь в том, что они уже повстречались.

Даже более того.

Успели вместе поработать.

В Вестеросе. Он и Ванья Литнер. Следователь Государственной комиссии по расследованию убийств. Умная, талантливая, эффективная, сильная.

Его дочь.

У него есть дочь.

Опять.

С тех пор он более или менее преследовал ее. Зачем, он не мог толком объяснить даже самому себе. Он смотрел на нее и только. Никогда себя не обнаруживал. Что ему было говорить? Что он мог сказать?

Сейчас он посмотрел на Эллинор, доброжелательно спросившую, о чем он думает, и ответил то, что, наверное, меньше всего требовало продолжения, а именно:

– Ни о чем.

Эллинор кивнула, казалось, удовлетворившись ответом или, по крайней мере, тем, что ей удалось снова завладеть его вниманием. Себастиан потянулся за куском арбуза. Его он, пожалуй, все-таки способен проглотить.

– Над чем ты работаешь?

– Какое тебе до этого дело?

Невежливый ответ, откровенно недружелюбный, но лучше уж сразу расставить точки над i. Себастиану отнюдь не хотелось, чтобы и без того неприятный завтрак вылился в удобный случай узнать друг друга получше. Они уже достаточно знают друг о друге. Он о ней больше, чем она о нем. Ей известно, что его зовут Себастиан Бергман и что он психолог. От остальных личных вопросов он успешно уклонялся, с легкостью подменяя ответы проявлением интереса к ней.

– Ты сказал, что тебе надо работать, – продолжала Эллинор. – В середине июля большинство людей свободно, поэтому я и интересуюсь, чем ты занимаешься.

– Я составляю своего рода… отчет.

– О чем?

– Это… проверка. Для полицейской школы.

– Ты вроде бы говорил, что ты психолог?

– Так и есть, но иногда я сотрудничаю с полицией.

Она кивнула. Отпила глоток чая и потянулась за куском хлеба.

– Когда его надо закончить?

Вот пристала!

– Примерно через две недели.

Эти зеленые глаза. Она знает, что он лжет. Ему было все равно. Его нисколько не волновало, что она о нем думает, но он чувствовал себя крайне неловко за обычным завтраком, когда оба знают, что это лишь декорация. Химера. С него хватит. Он отодвинул стул.

– Я пошел.

– Я тебе позвоню.

– Конечно…

Дверь за Себастианом захлопнулась. Эллинор продолжала сидеть, прислушиваясь. Его шаги. Спускается по лестнице. Она усмехнулась про себя. Так она и знала, что этим кончится. Когда его шаги перестали быть слышны, она встала и пошла обратно в спальню. К окну. Если он перейдет улицу и пойдет налево, она сможет его увидеть. Но нет.

Эллинор опустилась на не застеленную двуспальную кровать. Легла на его сторону. Накрылась его простыней, прижалась носом к его подушке и глубоко вдохнула. Она задержала дыхание, словно пытаясь сохранить внутри его запах.

Сохранить его.

* * *

Ванья жила в доме на холме над гаванью Фрихамнен. Себастиан был почти уверен, что квартира у нее трехкомнатная. Ровно настолько, насколько возможно, если разглядываешь квартиру с пригорка метрах в ста от нее. Дом был светло-желтым, в функциональном стиле. Семь этажей. Ванья жила на четвертом. Насколько он мог видеть, в квартире никто не двигался. Возможно, она по-прежнему спит. Или уже на работе. То, что он в данный момент ее не видит, не имело для него особого значения. Он пошел сюда в основном потому, что не знал, куда ему направиться.

Несколько недель назад дело обстояло иначе.

Тогда он вбил себе в голову, что ему необходимо увидеть ее. Требуется увидеть ее. Видеть, что она делает. Он решил, что для хорошего обзора пригорка недостаточно. Поэтому он попытался взобраться на одно из больших лиственных деревьев, растущих в низине под пригорком. Первый метр прошел лучше, чем можно было ожидать. Он крепко ухватился за несколько веток повыше и двинулся дальше. Потом увидел возможность забраться еще выше, сумел, пошарив немного рукой, хорошо уцепиться и поднялся еще на несколько метров. Внезапно он почувствовал себя мальчишкой, пустившимся в приключение. Когда он в последний раз лазал по деревьям? Много, много лет назад. Но тогда у него получалось здорово.

Ловко.

Быстро.

Отец не поощрял этого, он всегда считал, что Себастиану следует решать более интеллектуальными задачи, развивать музыкальность, художественные и креативные таланты. Мать в основном волновалась за его одежду. Никому из них его лазание не нравилось, поэтому он лазал по деревьям часто. Как только мог. Сейчас он наслаждался ощущением, что вновь занимается чем-то авантюрным и запретным.

Однако, посмотрев вниз, он сообразил, что уже с этой высоты будет далеко не просто спуститься. Во всяком случае, не поранившись. Ловкость и быстрота больше не являлись двумя первыми качествами, возникавшими при виде него в сознании окружающих. Одновременно с появлением этой ошеломляющей и пугающей мысли его пиджак зацепился за выступающую острую ветку, и он потерял равновесие. Внезапно на смену рвущемуся к приключению мальчишке пришел нетренированный мужчина средних лет, который с быстро накапливающейся в мышцах рук молочной кислотой висел на дереве в нескольких метрах от земли. Себастиану пришлось пожертвовать мальчишеским приключением и пиджаком, он с трудом добрался до ствола, по которому сполз или, скорее, просто съехал на нижние ветки, где ему, превозмогая боль, удалось остановить свое тело. На землю он спустился на трясущихся ногах, с разорванным пиджаком и длинными ноющими ссадинами на внутренних сторонах бедер.

После такого приключения он стал довольствоваться тем, что стоял на уже хорошо знакомом пригорке и наблюдал за квартирой Ваньи.

Это казалось достаточным.

Достаточным безумием.

Он не осмеливался даже представить себе, что бы произошло, если бы Ванья выглянула в окно и вдруг увидела, как он висит на дереве перед ее квартирой.

Ее жилище выглядело очень уютно. Современные занавески. На окнах красные и белые цветы. Маленькие оконные светильники с регулируемым светом. Выходящий на северо-восток балкончик, где она в хорошие дни пила кофе между 7:20 и 7:45. Тогда Себастиану приходилось приседать за несколькими можжевеловыми кустами, с которыми он вовсе не предполагал так близко знакомиться. Она, несомненно, была женщиной твердых привычек, его дочь. Вставала в 7:00 по будням, около 9:00 по выходным. По вторникам и четвергам перед работой совершала пробежки. По шесть километров. По воскресеньям удваивала расстояние. Работала она часто допоздна и редко возвращалась домой раньше 20:00. В кафе или рестораны ходила нечасто. Раз или два в месяц. С компанией девушек. Никакого молодого человека – насколько Себастиан мог видеть. По четвергам она ужинала с родителями на Стуршерсгатан. Туда она ходила пешком одна, но домой возвращалась чаще всего в компании Вальдемара Литнера.

Отца.

Они были близки, это становилось видно издали, когда они шли вместе. Очень близки. Они дружно смеялись, и все прогулки заканчивались нежным, ласковым объятием, и перед уходом он целовал ее в лоб. Всегда. Отличительный знак их отношений. Картина была бы прекрасной, если бы не одно но. Ее настоящий отец стоял поодаль и наблюдал. Такие мгновения причиняли Себастиану наибольшую боль. Странную боль.

Хуже зависти.

Больше ревности.

Тяжелее всего остального.

Боль за жизнь, которую он не прожил.

Четырнадцать дней назад, когда Себастиан смотрел, как Ванья и Вальдемар вместе обедают в итальянском ресторане неподалеку от здания полиции, у него возникла мысль. Идея не самая симпатичная, как раз напротив. Но она показалась удачной. По крайней мере, именно там и тогда.

Со временем зависть, которую он питал по отношению к Вальдемару, медленно переросла в злобу и продолжила развиваться в сторону того, что можно определить только как ненависть. Ненависть к высокому, худощавому, элегантному мужчине, имевшему возможность тесно общаться с его дочерью. Его дочерью! Ее объятия и нежность должны были доставаться ему. Любовь тоже.

Ему!

Никому другому!

Несколько раз Себастиан взвешивал, не подойти ли и не рассказать обо всем, но всегда в последний момент передумывал. Он вынашивал мысль каким-то образом сблизиться с Ваньей, чтобы потом, позднее, когда у них сложатся некие отношения, рассказать. Тогда у него, по крайней мере, появилась бы возможность общаться с ней. Узнать ее. Не исключено, что она сочтет, что он предал ее, но останавливало Себастиана не это. Главную проблему составляло то, что когда бы и при каких обстоятельствах он ни рассказал ей правду, он испортит ее отношения с Вальдемаром. И за это она его возненавидит. А она уже и так относится к нему очень плохо.

Когда дело касалось Ваньи, все было непросто.

Конечно, если только она сама не начнет сомневаться в фальшивом отце. Если Себастиану удастся заставить ее самостоятельно сдернуть Вальдемара с пьедестала, на который тот столь нагло взгромоздился, это может привести к успеху. Едва ли это нереально. Что, если она начнет узнавать правдивые сведения о Вальдемаре, причем грязные, которые будут очернять его и основательно пошатнут его героический ореол? Ничто не может заставить человека изменить свои устоявшиеся взгляды так, как его собственные открытия и опыт. Себастиан это знал. Часто человек видит реальную ситуацию только благодаря личному впечатлению от положения вещей. Поэтому поступок всегда ценится больше слов, а поступок, совершенный у тебя на глазах, ценится превыше всего.

При таком собственном открытии могло бы зародиться естественное сомнение в отношении Вальдемара.

Такой ли уж он идеальный отец?

Может, он представляет собой нечто иное?

Значительно худшее.

Если Себастиану удастся подтолкнуть Ванью к такому сомнению, оно породит отчаяние и растерянность. В этой ситуации она почувствует себя одинокой, обманутой и будет открыта к влиянию, открыта к правде и, возможно, в глубине души даже обрадуется ей. Обрадуется фигуре отца, ожидающего ее, в тайне находившегося рядом с ней. Вот в этот момент она, возможно, даже обнимет его, почувствует, что он ей нужен. Когда будет уязвлена и утратит почву под ногами. Будет просто-напросто готова.

План казался отличным. Изощренным, трудновыполнимым, но жизненно важным, если он удастся.

Главное – провести исследование. Никто не идеален. Всем людям есть что скрывать. Надо только добыть материал. А потом подать его наилучшим образом.

План был настолько коварный, что Себастиан сам на секунду засомневался.

Если когда-нибудь выйдет наружу, что он был каким-то образом замешан в очернении Вальдемара, он навсегда лишится возможности общаться с Ваньей. Но если план удастся, это станет поворотным моментом, к которому он так долго стремился. В парадном напротив итальянского ресторана он решил, что она стоит этого. Стоит того, чтобы за нее бороться.

Жизни у него все равно нет.

Отбросив сомнения, он пошел прямо домой, чтобы отыскать номер телефона. Номер, которым очень давно не пользовался. Телефон старого комиссара, являвшегося полной противоположностью Торкеля.

Импульсивный, беззастенчивый, готовый идти по трупам.

Его выгнали из Государственного полицейского управления, когда оказалось, что он, проводя частное расследование в отношении бывшей жены, подбрасывал доказательства для того, чтобы в результате попытаться засадить в тюрьму ее нового мужа за преступления, связанные с наркотиками, и все ради получения права единоличной опеки над детьми. Сейчас Себастиану требовался именно такой человек, как он.

Тролле Херманссон.

Тролле ответил после девяти гудков. Хотел поначалу поговорить об общих воспоминаниях, но Себастиан, проявив откровенную незаинтересованность, кратко объяснил, что ему нужно. Закончил он тем, что пообещал тысячу крон или больше, но Тролле отказался. Он, казалось, искренне обрадовался обретению хоть какого-то занятия. Ему требовалось всего несколько дней.

Прошло две недели.

За это время Тролле неоднократно звонил ему, но Себастиан каждый раз игнорировал звонки. Неподвижно сидел у себя в квартире в полной тишине, слушая, как телефон все звонит и звонит. Так долго не вешать трубку был способен только Тролле, это он знал. Себастиан не чувствовал уверенности в том, что все еще хочет знать. Если он двинется в этом направлении дальше, не перейдет ли он вообще все границы?

Но сейчас он ощущал приступ отчаяния. Часы на пригорке перед квартирой Ваньи. Секс. Этой ночью с Эллинор, завтра с кем-нибудь еще. Пустая квартира. Пустая жизнь. Ему необходимо что-нибудь предпринять. Что угодно. Изменить. Он достал мобильный телефон и набрал номер.

Тролле ответил после трех гудков.

– Я как раз интересовался, когда же ты позвонишь, – произнес он еще чуть сонным, хриплым голосом.

– У меня были кое-какие дела, – сказал Себастиан, отходя от дома Ваньи с прижатой к уху трубкой. – Я уезжал.

– Не ври мне. Ты следил за ней. За дочерью.

На мгновение Себастиан оцепенел, но затем понял, что Тролле имеет в виду дочь Вальдемара. Естественно.

– Откуда тебе известно?

– Просто я лучше тебя. – Себастиану показалось, что он слышит, как бывший коллега довольно ухмыляется.

– Я просил тебя проверить не ее, – раздраженно проговорил Себастиан.

– Знаю, но я человек основательный. Старый полицейский, знаешь ли.

– Ты что-нибудь узнал?

– Кое-что. Но никакого дерьма. Мужик, похоже, чертовски правильный.

Тролле сделал паузу, и Себастиану стало слышно, как он роется в бумагах, которые наверняка лежат перед ним беспорядочной кучей.

– Зовут его Эрнст Вальдемар Литнер. Родился в 1953 году в Гётеборге, – вернувшись к разговору, сообщил Тролле. – Сперва учился в Техническом университете Чалмерса, но потом переключился на экономику. В 1981 году женился на Анне Эрикссон. Которая, между прочим, не взяла его фамилию. Никаких бывших жен или других детей. Никаких судимостей. Долго работал аудитором, но в девяносто седьмом переквалифицировался и руководил немного разными фирмами. Занимался всем, от бухгалтерии до налоговых вопросов. Зарабатывал явно хорошо, поскольку не только внес задаток за квартиру Ваньи, но и годом позже прикупил большой летний дом в Ваксхольме[10]. Никаких любовников или любовниц, насколько я смог проверить, но я велел одному парню хакнуть его компьютер, так что посмотрим. В прошлом году он заболел.

– Что значит «заболел»?

– Какое-то клеточное изменение в легких, ну знаешь, рак, тот, что приводит нас к концу. От чего умерла твоя мать?

Себастиан даже не среагировал на то, что Тролле снова подколол его, доказав, что за прошедшие недели проверил и его тоже. Несмотря на жару, его прошиб озноб. Неужели у Вальдемара рак? Этого не может быть. Человек, укравший у него дочь, казался полным жизни. Возможно, встречаясь с ней, он просто делает такой вид, напрягается ради нее.

– Прошлой весной его признали здоровым, – продолжал Тролле. – Настолько, насколько мы все считаемся здоровыми. Историю болезни мой парень в больнице Южного района раздобыть не сумел, но ему назначены только обычные плановые посещения, значит, он вне зоны непосредственного риска.

– О’кей… Еще что-нибудь? – разочарованно пробормотал Себастиан.

– Нет, ничего особенного. У меня тут имеются кое-какие бумаги, они тебе нужны?

– Нет, не надо. Значит, он чист, как свежий снег?

– Пока да, правда, я только начал. Могу покопать поглубже, если хочешь.

Себастиан задумался. Дело обстояло хуже, чем он предполагал. Вальдемар не только любим своей дочерью, а еще выжил и выздоравливает. Больной раком святой, возвратившийся к семье из преддверия смерти.

У Себастиана нет ни единого шанса. Безнадежно.

– Нет, не надо. Все равно – спасибо. Деньги я завезу.

Он положил трубку.

С этим планом покончено.

* * *

Третий день на работе. Наконец-то ему удалось раздобыть маркировочный аппарат, который пропечатывает этикетки и самоклеящиеся ленты, и теперь он стоял в коридоре возле металлической таблички, указывающей на то, что помещение занимает начальник учреждения. Сдернув с отпечатанной ленты защитную пленку, он прикрепил ее на место. Получилось слегка криво, но это не имело значения. Текст отчетливо читался. Начальник учреждения Тумас Харальдссон.

Он отступил на шаг и посмотрел на табличку с довольной усмешкой.

Новая работа.

Новая жизнь.

Он подал заявление на эту должность несколько месяцев назад, но вообще-то не думал, что ее получит. Не потому, что не имел достаточной квалификации, а поскольку в данный период жизни все у него шло наперекосяк. На работе дела обстояли плохо, он не мог сработаться с новой начальницей – Керстин Хансер, и профессиональных успехов, честно говоря, не наблюдалось. Во многом из-за того, что Хансер отказывалась видеть, какую он представляет собой силу, и активно противодействовала ему, но тем не менее. Это начало его угнетать. Дома тоже было несколько напряженно. Не без любви, без рутинного занудства, но уж больно сконцентрировано на одной мысли. Йенни, его жена, начала проверяться на фертильность, и вся их совместная жизнь крутилась исключительно вокруг вопроса зачатия ребенка. Йенни почти круглосуточно думала об оплодотворении. Он – о Хансер, работе и нарастающей озлобленности. Все казалось каким-то неудачным, и Харальдссон просто-напросто не смел надеяться на то, что получит работу, на которую подал на авось в конце зимы. В объявлении говорилось, что место освободится только к лету, поэтому он продолжал работать в полиции Вестероса и более или менее забыл о своем заявлении. Потом убили того парня, объявилась комиссия из Государственного полицейского управления, и все закончилось тем, что Харальдссона оперировали из-за пулевого ранения. В грудь – если бы ему пришлось описывать самому. В нижнюю часть плеча – значилось в его истории болезни. В любом случае он еще до конца не оправился. Когда он повторно прижимал ленту со своим именем, где-то по-прежнему немного тянуло.

Выстрел стал в каком-то смысле поворотным моментом. Очнувшись после операции, он обнаружил рядом Йенни. Взволнованную, но благодарную. За то, что он выжил. Не покинул ее. Ему повезло, как им сообщили. Пуля повредила правое легкое, вызвав кровотечение в его верхней доле и плевральной полости. Харальдссон знал только, что пулевое ранение причиняло чертовскую боль. Ему выдали больничный на три недели. Пока сидел дома, он размышлял над тем, как произойдет его возвращение на службу. Начальник областного управления полиции, наверное, произнесет какую-то приветственную речь и отметит его героический вклад – возможно, существует какая-нибудь небольшая медаль для таких случаев: ранен при исполнении. Ему представлялось, что, конечно, следует ожидать кофе с тортом, осторожное похлопывание по спине, чтобы пощадить его раненую грудь, и желание коллег услышать, как он себя чувствует и что думает.

Вышло не совсем так.

Никакого начальника управления, ни речи, ни медали, правда, торт девушки в канцелярии организовали. Было также меньше похлопываний по спине и любопытства, но ему показалось, что кое-что все-таки произошло. Судя по тому, как его встретили и как с ним общались коллеги. Ему хотелось думать, что в этом присутствовала некоторая доля уважения. Уважения и, пожалуй, определенного неосознанного облегчения. Полицейских ранят при исполнении не так уж часто, и чисто статистически было в высшей степени неправдоподобно, чтобы такое вновь произошло в Вестеросе в обозримом будущем. Он, так сказать, принял на себя пулю за весь корпус. Впервые за долгое время он ходил на работу с удовольствием. Невзирая на Хансер.

Дома тоже кое-что произошло. Стало более расслабленно, более тепло, будто существующая жизнь – их совместная жизнь в настоящий момент стала важнее той, которую они пытались создать. Они по-прежнему занимались сексом. Часто, но главным образом потому, что испытывали желание, ощущали необходимость близости. Выходило более нежно и тепло, менее механически. Возможно, поэтому у них получилось.

Казалось, вдруг стало получаться все.

Ровно через пять недель после того, как в него выстрелили, его вызвали на первое интервью по поводу работы. В тот же день у Йенни тест на беременность оказался положительным.

Тут-то и произошел поворот.

Он получил работу. Хансер, как он узнал, дала ему исключительно хорошую характеристику. Возможно, он Хансер недооценивал. Конечно, за время, пока она была его начальницей, у них случались разногласия, но когда дошло до дела, когда ей пришлось оценивать его работу и возможности справиться с должностью в «Лёвхаге», она проявила достаточную профессиональность, чтобы, отбросив личные взгляды, правдиво рассказать о том, какими отличными качествами руководителя он обладает и каким является хорошим администратором.

До него доходило, что злые языки в полиции шептались о том, что она просто хотела от него отделаться и будто бы даже сама посоветовала его «Лёвхаге», но они просто завидовали. Ему.

Начальнику учреждения Тумасу Харальдссону.

Он вошел в свой кабинет, пусть не особенно большой, но его собственный. С рабочими местами в общих залах покончено. Харальдссон уселся в удобное кресло за по-прежнему довольно пустым письменным столом. Включил компьютер. Третий день, по-настоящему войти в работу он еще не успел. Вполне естественно. Единственное, что он пока сделал, это затребовал весь материал об одном заключенном из спецкорпуса, поскольку к нему проявила интерес Госкомиссия по расследованию убийств. Похоже, они снова звонили вчера вечером. Харальдссон положил руку на лежащую на письменном столе папку, но задумался, не позвонить ли лучше Йенни. Не потому, что ему было что-то от нее надо, а просто, чтобы узнать, как у нее дела. Они теперь виделись меньше. Закрытая психиатрическая больница «Лёвхага» находилась километрах в шестидесяти от Вестероса. Почти час на машине в одну сторону. А рабочие дни, возможно, будут затягиваться. Пока никаких проблем еще не возникло. Йенни буквально светилась от счастья. В настоящий момент жизнь казалась ей полной возможностей. При мысли о жене Харальдссон улыбнулся про себя и как раз собрался позвонить ей, когда в дверь постучали.

– Войдите, – сказал Харальдссон, возвращая телефонную трубку на место.

Дверь открылась, и в нее просунулась голова женщины лет сорока пяти, Анники Нурлинг, его секретарши.

– К вам посетители.

– Кто же?

Харальдссон быстро заглянул в лежащий на столе открытый ежедневник. Первая встреча значилась в час. Он что-то упустил? Или, вернее, что-то упустила Анника Нурлинг?

– Государственная комиссия по расследованию убийств, – ответила Анника, – они заранее не записывались, – добавила она, словно читая мысли Харальдссона.

Харальдссон тихо ругнулся про себя. Он надеялся, что интерес комиссии расследования убийств к «Лёвхаге» будет ограничиваться телефонными разговорами. Во время своего пребывания в Вестеросе они обходились с ним не слишком хорошо. Совсем не хорошо. Напротив. Они делали все, чтобы отстранить его от расследования, хотя он раз за разом оказывался исключительно полезным.

– Кто конкретно пришел?

– М-м… – Анника взглянула на листочек, который держала в руке. – …Ванья Литнер и Билли Русэн.

Хотя бы не Торкель Хёглунд. Уже что-то. Торкель тогда, при первой встрече, сказал Харальдссону, что тот станет важной фигурой в их расследовании, а всего через несколько дней выгнал его без малейших объяснений. Фальшивый человек. Особого желания встречаться с Ваньей и Билли Харальдссон, правда, тоже не имел, но что ему оставалось делать? Он посмотрел в сторону двери, где ожидала распоряжения секретарша. У него родилась идея. Он может попросить Аннику сказать, что он занят, и чтобы они пришли в другой раз. Позже. Пожалуй, через несколько дней, когда он успеет получше вникнуть в работу. Будет чуть больше подготовлен. Можно ли просить секретаршу лгать? У Харальдссона прежде никогда не было секретарей, но он исходил из того, что это в каком-то смысле входит в ее служебные обязанности. Она ведь здесь для того, чтобы облегчать ему жизнь. Если она выпроводит визитеров из Госкомиссии, это определенно упростит ему рабочий день.

– Скажи, что я занят.

– Чем?

Харольдссон посмотрел на нее несколько вопросительно. Существует ведь не так много вещей, которыми можно заниматься у себя в кабинете.

– Естественно, работой. Попроси их прийти в другой раз.

Анника бросила на него взгляд, который можно было истолковать только как неодобрительный, и закрыла дверь. Харальдссон ввел в компьютер пароль, повернулся на кресле и стал смотреть в окно, ожидая, пока загрузятся его персональные данные. Будет еще один хороший летний день. К нему снова постучались. На этот раз он не успел даже сказать «войдите», прежде чем дверь открылась и в кабинет решительным шагом вошла Ванья. Увидев Харальдссона, она опешила и остановилась так резко, что Билли чуть не натолкнулся на нее. Выражение ее лица отчетливо говорило, что место и человек никак не связываются у нее воедино.

– Что ты здесь делаешь?

– Я теперь здесь работаю. – Харальдссон слегка развалился в удобном компьютерном кресле. – Начальником учреждения. Уже несколько дней.

– Ты кого-нибудь замещаешь? – У Ваньи это по-прежнему не укладывалось в голове.

– Нет, это моя новая работа. Меня назначили.

– Вот оно что…

Билли почувствовал, что сейчас от Ваньи последует: «Как, черт возьми, такое могло произойти» – или нечто подобное, и поспешно встрял с их истинным делом:

– Мы здесь из-за Эдварда Хинде.

– Я понял.

– И тем не менее не хотел с нами встречаться? – снова подала голос Ванья. Она уселась в одно из кресел для посетителей и посмотрела на него с вызовом.

– У новичка всегда бывает довольно много дел, – Харальдссон развел руками над письменным столом, быстро сообразив, что там несколько пустовато для визуального подтверждения загруженности работой. – Но я могу уделить вам несколько минут, – продолжил Харальдссон. – Что вы хотите знать?

– С ним что-нибудь происходило в последний месяц?

– Что, например?

– Не знаю… Перемена в поведении, что-нибудь новое в привычках, смены настроения. Что угодно необычное.

– Я ни о чем таком не слышал. В его журнале ничего такого не отражено. А лично я с ним не встречался. Пока еще.

Ванья кивнула, казалось, удовлетворившись ответом. Билли взял инициативу на себя.

– Какие у него возможности общаться с внешним миром?

Харольдссон подтянул к себе лежавшую на столе папку и открыл ее. Возблагодарил свою счастливую звезду за то, что сегодня утром привез папку обратно из дома. Наличие перед ним всей доступной информации на следующий день после звонка и вопросов Госкомиссии свидетельствовало о его способности проявлять инициативу.

– Тут сказано, что он имеет доступ к газетам, журналам и книгам из библиотеки. А также ограниченный доступ к Интернету.

– Насколько ограниченный? – тут же спросил Билли.

Харальдссон не знал. Зато он знал, кому следует позвонить. Виктору Бекману, ответственному за безопасность. Виктор ответил сразу и пообещал незамедлительно подойти. Они втроем, молча, ждали в пустом, безликом кабинете.

– Как твое плечо? – минуту спустя поинтересовался Билли.

– Грудь, – автоматически поправил его Харальдссон. – Нормально. Я еще не до конца оправился, но… нормально.

– Хорошо.

– Да…

Снова молчание. Харальдссон подумывал, не следует ли предложить им кофе, но тут как раз вошел Виктор. Высокорослый мужчина в клетчатой рубашке и брюках чинос, очень коротко подстриженный, с карими глазами и усами в форме подковы, непроизвольно вызвавшими у Билли во время рукопожатия мысль о группе Village People.

– Разумеется, никакой порнухи, – ответил Виктор, когда Билли повторил вопрос об ограничениях. – В крайне ограниченном количестве насилие. У нас самая строгая форма возрастных запретов, какую только можно себе представить. Мы спрограммировали ее сами.

– Социальные сети?

– Никаких. Для него они полностью закрыты. Он не имеет никакой возможности общаться с внешним миром через компьютер.

– Можно ли увидеть, на какие страницы он заходил? – вставила Ванья.

Виктор кивнул.

– Мы храним весь веб-трафик в течение трех месяцев. Хотите его получить?

– Да, пожалуйста.

– У него в камере ведь тоже есть компьютер? – вставил Харальдссон, чтобы не чувствовать себя полностью не участвующим в разговоре.

Виктор кивнул.

– Но к Интернету он, естественно, не подключен.

– Что же он с ним делает? – обратился Билли к Харольдссону, который в свою очередь обратил вопросительный взгляд на Виктора.

– Решает кроссворды, судоку, такой тип программ. Кое-что пишет. Так сказать, поддерживает мозг в форме.

– А как насчет телефонных разговоров, писем и тому подобного? – поинтересовалась Ванья.

– Разговоры ему запрещены, а писем теперь уже много не приходит. Те, что приходят, все одинаковые. – Виктор многозначительно посмотрел на Билли и Ванью. – От женщин, которые хотят «излечить» его своей любовью.

Ванья кивнула. Еще одна из маленьких загадок жизни: тяга, испытываемая некоторыми женщинами к самым чокнутым и жестоким мужчинам страны.

– Они у вас сохранились?

– Копии. Оригиналы получает Хинде. Вы их тоже можете получить.

Они поблагодарили за помощь, и Виктор пошел собирать материал, который им хотелось взять с собой. Когда дверь за начальником службы безопасности закрылась, Харальдссон наклонился через письменный стол.

– Можно спросить, почему вы так интересуетесь Хинде?

Ванья вопрос проигнорировала. Им до сих пор удавалось скрывать от прессы тот факт, что они гоняются за имитатором. Никто даже не привязывал три убийства женщин к одному и тому же преступнику. Вероятно, летом в газетах работают временные сотрудники. Госкомиссии очень хотелось оградить расследование от вмешательства прессы, и чем меньше людей знали о том, чем они на самом деле занимаются, тем больше был шанс, что им это удастся.

– Нам надо поговорить с ним, – сказала она, вставая.

– С Хинде?

– Да.

– Нельзя.

Во второй раз с тех пор, как вошла, Ванья резко остановилась, с удивлением.

– Почему же? – спросила она Харольдссона.

– Он один из трех человек в спецкорпусе, кому запрещено принимать посетителей без предварительного ходатайства и его одобрения. Сожалею. – Харольдссон развел руками жестом, который был призван подчеркнуть, как он огорчен, что не может им помочь.

– Но ты же знаешь, кто мы такие.

– Существуют правила. Я должен им следовать, но Анника может дать вам бланк ходатайства о разрешении на посещение, который вы сможете заполнить. Это моя секретарша…

Ванья не могла отделаться от ощущения, что Харальдссон упивается своей властью. Пожалуй, ничего странного, ведь когда они впервые встретились, он действительно находился значительно ниже в иерархии; хотя это и было понятно и, возможно, даже объяснялось типичной человеческой слабостью, но по-прежнему раздражало.

– Сколько времени требуется на рассмотрение такого ходатайства? – поинтересовалась Ванья, с трудом сдерживая возмущение.

– От трех до пяти дней, но для вас может получиться быстрее, вы ведь все-таки из Государственной комиссии по расследованию убийств. Я посмотрю, что смогу сделать.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Ванья вышла, не сказав ни слова. Билли, прежде чем покинуть кабинет и закрыть за собой дверь, кивнул в знак прощания. Харальдссон посмотрел на закрытую дверь. Все получилось отлично. Сейчас ему принесут чашку кофе, и он позвонит Йенни.

День будет хорошим.

Его третий день.

* * *

– Значит, ты по-прежнему преследуешь ее? – Стефан посмотрел на Себастиана хорошо знакомым тому взглядом, говорившим: «Я знаю о тебе больше, чем ты сам, так что не лги мне».

Себастиан этот взгляд ненавидел.

– Я смотрю на это не так.

– Ты каждый день стоишь перед ее домом. Ходишь за ней по городу, провожаешь до работы и к родителям. Как же это называется? Как бы ты сам это назвал?

– Я интересуюсь ею. Только и всего.

Стефан со вздохом откинулся на мягкую светлую спинку кресла.

– Помнишь, как мы обсуждали тот инцидент с деревом?

Себастиан не ответил.

– Тогда ты сам себя слегка напугал, помнишь? Сказал, что это было безумием. – Выдержав маленькую паузу, Стефан вновь пристально посмотрел на Себастиана. – По-моему, ты даже употребил слово «сумасшествие»…

Себастиан продолжал хранить молчание. Лишь зыркнул в ответ глазами. Даром терапевт от него ничего не получит.

– Как это, по-твоему, называется, когда ты следуешь за ней практически каждую секунду?

– Она моя дочь, – попытался оправдаться Себастиан. – Мне это необходимо. Я не могу отпустить ее.

Себастиан понимал, как неубедительно это звучит для Стефана. Он радовался тому, что ничего не рассказал ему о Тролле.

Стефан покачал головой и на секунду посмотрел в окно, главным образом чтобы подчеркнуть, насколько его начинает утомлять эта дискуссия. Как бы он ни старался, они всегда возвращаются к этой болевой точке. К Ванье. К дочери, которую Себастиан внезапно нашел, и которая ничего не знала и, вероятно, никогда не сможет узнать. Или сможет? Есть ли какой-нибудь способ? Себастиан сохранял надежду. Рано или поздно он обязательно возвращался к этому вопросу. Пройти мимо этого пункта он не мог. Мимо того, за что все время боролся.

Стефан прекрасно понимал проблему. Словно бы встречались два полюса. Ванья, желание и жажда – с одной стороны, наталкивались на реальность – с другой. Объединить их казалось невозможным. Отсюда возникали вопросы, на которые сложнее всего найти ответы. С ними Стефан сталкивался по работе почти всегда. Пациенты приходили к нему именно в таких случаях – когда вдруг больше не могли найти ответов сами. По-человечески понятно. Ничего странного. Странным в этой ситуации было то, что перед ним сидел Себастиан Бергман. Человек, живший за счет того, что знал все ответы и никогда не сомневался. Стефан никак не думал, что он станет искать у него помощи.

Себастиан был преподавателем Стефана в университете. Студенты не слишком любили посещать его лекции. Сами по себе лекции всегда бывали очень полезными, но Себастиан сразу, уже в первый день, давал всем понять, кто тут звезда. И делиться славой он не собирался. Студент, который все-таки пытался поставить под сомнение рассуждения Себастиана или критически высказаться по поводу его тезисов и теорий, подвергался унижениям и насмешкам. Не только все оставшееся от лекции время, а до конца учебного года, до конца обучения. Поэтому за фразой Себастиана: «Есть ли вопросы?» – всегда следовала полная тишина.

Исключения составлял Стефан Ларсен. На встречу с Себастианом он приходил хорошо подготовленным. Ужины дома в Лунде[11] вооружили Стефана – младшего сына в роду полнокровных научных работников – для словесной борьбы, и он часто стремился к дискуссиям с этим острым на язык, невозможным человеком, которого боялись так много других студентов. Кроме того, Себастиан напоминал ему старшего брата Эрнста, который, испытывая не менее сильную потребность в самоутверждении, всегда переходил границу в борьбе за свою правоту. Поскольку для них обоих – для брата Эрнста и Себастиана – самым важным было именно это. Настоять на своем. Не обязательно быть правым. Это делало их обоих трудными интеллектуальными противниками, идеально подходившими Стефану. Он оказывал им сопротивление, в котором они нуждались, но никогда не оставлял за ними конечной победы. Он возвращался с новым вопросом, потом со следующим и так далее. Они стремились к большой решающей битве, а получали долгую изматывающую войну. Против них это было единственным способом самоутверждения.

Изматывание.

Однажды утром почти два года назад Себастиан поджидал Стефана перед его приемной. Словно призрак из его прошлого. По усталому взгляду и мятой одежде казалось, будто Себастиан прождал целую ночь. Уже тогда он представлял собой осколки самого себя. Он потерял дочь и жену во время цунами 2004 года и с тех пор катился по наклонной спирали. На смену успехам, лекциям и презентациям книг пришли мучительные мысли, апатия и нарастающее злоупотребление сексом. Больше идти ему было не к кому, объяснил он. Не к кому. Они начали встречаться. Всегда на условиях Себастиана. Между встречами иногда могли проходить месяцы, а иногда лишь несколько дней. Но контакта они не теряли.

– Как, по-твоему, отнеслась бы к этому сама Ванья? Если бы узнала? – продолжил Стефан.

– Сказала бы, что я псих. Заявила бы на меня в полицию и возненавидела. – Себастиан ненадолго умолк. – Я это знаю, но… думаю только о ней… все время, по кругу, по кругу…

Голос немного изменил Себастиану, и конец предложения прозвучал почти шепотом. Он ненавидел внезапно лишаться сил, позволять чувствам брать верх и мучительно понижать голос до толики былой мощи.

– Это нечто совершенно новое. Я привык к контролю, – с трудом прошептал он.

– Неужели? Значит, ты считаешь, что вплоть до того, как ты узнал, что она твоя дочь, ты держал все под контролем? Твой гениальный план заключался в том, чтобы полностью, на сто процентов изгадить свою жизнь? В таком случае поздравляю, тебе это действительно удалось.

– Просто чудо, что тебя еще не лишили лицензии, – чуть более уверенно ответил Себастиан, посмотрев на своего терапевта пустым взглядом.

Стефан наклонился вперед. Больше всего ему в Себастиане как в пациенте нравилось то, что можно было, отбросив деликатность, бить наотмашь.

– Ты же не хочешь, чтобы я потакал тебе. Всю твою жизнь люди потворствовали тебе. А я не буду. Ты потерял во время цунами семью и с тех пор утратил контроль. Полностью.

– Поэтому-то я и нуждаюсь в ней.

– А Ванья в тебе нуждается?

– Нет.

– У нее ведь уже есть отец?

– Да.

– Кто выиграет в сложившейся ситуации от того, что ты расскажешь?

Себастиан молчал. Он знал ответ. Просто не хотел произносить его вслух. Но Стефан не выпрямлялся, не спускал с него требовательного взгляда. И ответил за него.

– Никто. Ни ты, ни она, ни кто-нибудь другой.

Стефан откинулся на спинку кресла. Взгляд дружелюбнее. Доверительнее.

– Не рассказывай ей, Себастиан. – Голос теплее. Более сочувственный. – Прежде чем пытаться стать частью чьей-то чужой жизни, тебе необходимо обрести собственную. Перестань преследовать ее и посвяти время тому, чтобы встать на ноги. Одержимость ни к чему хорошему не приведет. Лучше создавай собственную жизнь. А когда создашь, мы сможем обсудить следующий шаг.

Себастиан кивнул. Стефан прав. Разумеется.

Разделить с кем-то жизнь можно, только имея собственную.

Тоскливо умный Стефан в своем тоскливо мягком кабинете прав. Это раздражало Себастиана. Полагать, что Тролле станет решением, возможно, было ошибкой, но это было легко. Легче, чем создавать собственную жизнь. Во всяком случае, приятнее для размышлений.

– У меня есть группа, – прервал его мысли Стефан. – Мы встречаемся и беседуем дважды в неделю. Сегодня вечером и завтра. Я считаю, тебе следует присоединиться.

Себастиан впервые посмотрел на Стефана с удивлением. Как ему такое могло прийти в голову?

– Я? В группе?

– Там собираются люди, которые по разным причинам, похоже, не знают, как им дальше жить. Звучит знакомо?

В глубине души Себастиан обрадовался тому, что Стефан предложил ему нечто столь банальное, как групповая терапия. Это чуть-чуть отвлекло его от черных мыслей и добавило ему слегка освобождающего примитивного раздражения.

– Звучит невероятно знакомо и невероятно скучно. – К своей радости, он обнаружил, что вновь обрел голос. – И ты, должно быть, невероятно глуп, если думаешь, что я стану в чем-нибудь подобном участвовать.

– Я хочу, чтобы ты пришел.

– Нет.

Себастиан встал, чтобы подчеркнуть, что сеанс окончен, и он не намерен продолжать дискуссию.

– Я настаиваю на том, чтобы ты пришел.

– Да, но я по-прежнему говорю «нет».

Себастиан направился к двери. Раздражение казалось прекрасным. Оно давало ему горючее. Неужели Стефан действительно думал, что увидит Себастиана Бергмана в обливающейся слезами и соплями группе самопомощи?

Ни малейшего шанса.

Черт побери, ни малейшего шанса.

Себастиан закрыл за собой дверь. Энергия окрыляла его. Это его радовало. Может, он сегодня все-таки что-нибудь сделает.

Непривычное ощущение.

Себастиан сумел добраться до Фрескати[12] прежде, чем подпитывающее энергией раздражение исчезло. Ему хотелось показать Стефану, что он способен создать жизнь, но усталость стала брать верх.

Все началось, собственно говоря, дома, в квартире на улице Грев-Магнигатан, когда он несколькими днями раньше нашел аккуратный старый конспект трехчасовой лекции под названием «Начальные навыки составления психологического портрета преступника». Конспект лежал в самом низу кучи газет и других бумаг, в его рабочем кабинете – комнате, которой Себастиан никогда не пользовался, но которую в приступе безделья и скуки решил вдруг привести в порядок. Когда именно он писал этот текст, он не помнил, но точно до катастрофы, поскольку конспект был почти полностью свободен от удушающего цинизма, сопутствовавшего теперь всем его мыслям. С разгона Себастиан прочел текст дважды и преисполнился некоторой гордости. Когда-то он действительно умел писать.

Четко, компетентно и увлекательно.

Себастиан немного посидел за письменным столом с текстом в руках. Странное, почти сюрреалистическое ощущение – обнаружить лучшую версию самого себя. Через некоторое время он огляделся по сторонам, и повсюду вдруг обнаружились признаки лучшего Себастиана. Дипломы на стенках, книги, газетные вырезки, записи, которые он когда-то вел, и написанные им слова. Его рабочий кабинет был полон обломков другой жизни. Чтобы избежать воспоминаний, он отошел к окну. Посмотрел вниз, на улицу, в основном, чтобы обнулить впечатления, но остатки старой жизни присутствовали повсюду, и ему вспомнилось, как он обычно парковал внизу машину, напротив антикварного магазина. В те времена, когда у него была машина и было куда ездить.

После разговора со Стефаном он ощущал некоторую приподнятость, почти вдохновение. Поехал прямо домой и прошел в кабинет. Принялся перелистывать кипу бумаг в поисках договора, пытаясь найти имя. Кто-то же заказал ему когда-то трехчасовую лекцию. Постепенно он нашел две копии проекта договора с кафедрой криминологии, датированного 7 марта 2001 года и предполагавшего в общей сложности три лекции о навыках составления психологического портрета преступника. Себастиан попытался припомнить, почему так и не прочел лекцию. В 2001 году он пребывал на вершине. Сабина уже родилась, и они с Лили жили в Кёльне, значит, он, вероятно, посчитал, что у него есть более интересные занятия. Наплевал на это. Договоры подписаны не были, но у второй стороны имелось имя – преподаватель университета Вероника Форс. Это имя ему ничего не говорило. Ответственная за курс. Он позвонил на кафедру и спросил ее – на авось. Договор она послала много лет назад, но, как оказалось, по-прежнему работала, коммутатор незамедлительно переключил его дальше, однако мужество изменило ему, и он положил трубку, прежде чем женщина, чье имя значилось на договоре, успела ответить. Он снова уселся на стол со своим текстом в руках. Во всяком случае, она на месте.

Он стоял в нескольких сотнях метров от здания, где размещалась кафедра криминологии, которое какой-то провидец окрестил корпусом С[13]. Вероятно потому, что здание стояло третьим в ряду. В точности как лекция Себастиана, представлявшая собой начальные навыки составления психологического портрета преступника, называлась «Начальные навыки составления психологического портрета преступника». Фантазией университетский мир не отличался. Себастиан смотрел на высокие дома мертвенно-голубого цвета, больше напоминавшие район, построенный в шестидесятых годах в соответствии с программой охраны окружающей среды, нежели столичный храм науки, и чувствовал, как его охватывает сомнение. Неужели он действительно думает, что это что-нибудь изменит? По большому счету? Он проклинал свои сомнения. Пытался бороться с ними. Надо разыскать Веронику Форс. Начать отсюда.

Мысль была простой. Для начала быстро прочесть несколько лекций в качестве приглашенного специалиста. Будни слегка подхлестнут его, направят в другом направлении – прочь от женщин по ночам, а главное, прочь от Ваньи в дневное время. Прочь от ощущения непричастности. Прочь от того, что заставило его позвонить Тролле.

Однако первые сомнения появились, уже когда такси заехало на парковку. Сильнее всего по нему ударило ощущение, что ничего не изменилось. Место осталось тем же. Другим стал он. Может ли из этого что-нибудь выйти? Он попытался отогнать эту мысль, направившись в сторону корпуса С самым решительным шагом, будто надеялся преодолеть сомнение с помощью чисто мускульной силы.

Чуть поодаль шли несколько девушек – студентки, судя по возрасту и книгам у них в руках. Одна из них напомнила ему светлыми волосами Ванью, пожалуй, помоложе, но ненамного. Он присмотрелся к девушке. Ведь здесь, перед корпусом С он стоит ради Ваньи. Стефан прав. Необходима собственная жизнь для того, чтобы ему когда-нибудь удалось встретиться с ней по-настоящему и открыть, кто он. Возможно, тогда она его признает. Едва ли полюбит. Но хотя бы признает.

Ему необходима жизнь. Поэтому он здесь.

Он почувствовал, как энергия возвращается.

Вошел в корпус С.

Вернулся в мир, в котором не бывал в течение многих, многих лет.

Ему повезло. Вероника Форс оказалась свободна и смогла сразу принять Себастиана. Женщина из канцелярии провела его по длинному коридору к маленькому аккуратному офисному помещению с письменным столом и двумя светлыми стульями. На двери значилось: Вероника Форс. Когда он вошел, на лице женщины за письменным столом отразилось удивление. Он приветственно улыбнулся и без приглашения уселся на стул напротив нее.

– Здравствуйте, меня зовут Себастиан Бергман.

– Я знаю, – кратко ответила женщина, даже не улыбнувшись.

Она отложила папку, с которой работала, и посмотрела на него. Он не мог определить, испытала ли она при виде него только удивление или раздражение тоже. Но что-то в ее взгляде присутствовало.

– Вы Вероника Форс?

– Да, – по-прежнему кратко ответила она.

– Я по поводу лекции, которую мы планировали некоторое время назад. – Себастиан достал из внутреннего кармана найденные договоры и положил перед ней. – Речь шла об обстоятельном введении в составление психологического портрета преступника.

Вероника взяла договор и бегло просмотрела его.

– Но это, должно быть, было десять лет назад.

– Около того, – честно ответил Себастиан. – Я подумал, что вы, возможно, еще заинтересованы. Материал ведь по-прежнему актуален.

Он снова улыбнулся, насколько мог мягко, чувствуя, что нужно немного позаискивать. Похоже, начав с минуса, он пока не сумел приобрести никаких очков.

– Вы шутите? – Вероника сняла очки для чтения и посмотрела на него.

– Нет, шучу я значительно веселее. Даже могу быть по-настоящему остроумным.

Он опять улыбнулся, а она нет. Что-то в ее глазах казалось ему знакомым.

– Назовите мне хоть одну причину, по которой я вообще должна это с вами обсуждать. Научной работой вы хотя бы продолжаете заниматься? Вы просто пропали с лица Земли, а теперь появляетесь и хотите, чтобы мы заключили с вами договор десятилетней давности.

Себастиан быстро решил прекратить улыбаться. Эта тактика явно не возымела никакого воздействия на женщину, которая смотрела на него уже враждебно. Он чувствовал, что она начинает его раздражать. Этого, вероятно, показывать не следовало, если он хочет добиться результата, но ведь он пришел с простым и хорошим предложением, и она сама когда-то заказывала его услуги. Хотела их получить. Хотела заполучить его. Из-за его опыта и глубоких знаний, которыми он по-прежнему обладает. Немного уважения к себе он все-таки может потребовать.

– Я по-прежнему лучший специалист Швеции по психологическим портретам. Уверяю вас, вы не разочаруетесь, несмотря на то что в последнее время я, возможно, и не проявлял себя особенно активно в университетском мире.

– А где же вы себя активно проявляли? Вы хоть что-нибудь опубликовали после девяностых годов? Вы работаете? Вы чем-нибудь занимаетесь?

– Ладно, если вы сомневаетесь в моих способностях, я готов прочитать одну лекцию бесплатно. Тогда вы увидите мои возможности. В виде, так сказать, одноразового дельца.

– Да, тебе ведь это привычно – одноразовые делишки?

Себастиан содрогнулся от ее тона. Ставшего внезапно интимным. Злобным. Возможно, уязвленным. Он смотрел на нее, но по-прежнему не узнавал. Даже глаза, показавшиеся ему секунду назад знакомыми, не давали никаких подсказок. Может, она пополнела? Или похудела? Подстригла волосы? Он не знал. Его мозг работал изо всех сил. Что-то в ней… В ее озлобленном, чуть высоком голосе. Внезапно у него возникло слабое воспоминание. Слишком смутное для того, чтобы толком уловить, однако, хотя он и не помнил ее, но был уверен, что видел ее обнаженной. На лестнице в Бандхагене[14]. Слабое застывшее воспоминание о мгновении из давнего прошлого. Обнаженная женщина, которая сердито кричит на него на лестнице. Уж не послал ли он ее ко всем чертям? Или она его?

Неужели дело могло обстоять настолько плохо?

Вероника Форс разорвала у него перед носом договор и показала ему фигу.

Значит, настолько плохо.

К сожалению.

* * *

– Угадайте, кто стал новым начальником в «Лёвхаге»?

Ванья поудобнее уселась в кресле и окинула взглядом троих коллег, собравшихся за столом в Комнате. Билли мысленно улыбнулся. Она действительно никак не может успокоиться. В машине по дороге обратно в Стокгольм она несколько раз возвращалась к тому, что они опять столкнулись с Тумасом Харальдссоном. В качестве начальника учреждения. Как такое возможно? О чем они там думали? Объяснить его назначение она могла только взятками, полным сдвигом по фазе или сознательным желанием загубить «Лёвхагу».

Билли в основном помалкивал. Харальдссон его особенно не раздражал, и он считал, что снова встретиться с ним было довольно приятно. Конечно, он не семи пядей во лбу, но в этом упорно борющемся парне из Вестероса есть что-то симпатичное и немного вызывающее жалость. Амбиций ему не занимать, и при правильной поддержке он, возможно, прекрасно справится с новой работой. Билли на это надеялся. Молча. Он был почти уверен в том, что, кроме него, в этой комнате подобных надежд не питает никто. Он посмотрел на Урсулу и Торкеля, которые лишь слегка покачали головами в ответ на вводный вопрос Ваньи.

– Я даже не знал, что у них новый начальник, – сказал Торкель, отпивая глоток из четвертой за день чашки крепкого кофе.

– Тумас Харальдссон, – произнесла Ванья, глядя на коллег чуть ли не с предвкушением, ожидая реакции.

И она последовала.

– Тот Харальдссон? Из Вестероса? – На лице Урсулы читался вопрос, будто она думала, что ослышалась. Ванья кивнула. – Как, черт возьми, он туда попал? – продолжила Урсула.

– Не знаю. Это загадка.

– Как он? – тихим голосом поинтересовался Торкель.

Ванья отметила, что он не кажется удивленным или возмущенным. Скорее, озадаченным.

– Похоже, ему там очень нравится.

– Я имел в виду его плечо.

– Он сказал, что оно по-прежнему немного напоминает о себе, но в остальном вроде все нормально, – вставил Билли.

– Замечательно.

Все-таки Тумаса Харальдссона ранили, пока он находился под началом Торкеля, и того немного мучила совесть, поскольку он так и не позвонил Керстин Хансер и в полицию Вестероса, чтобы справиться о нем. Много раз собирался, но все как-то не складывалось.

– Что же он сказал о Хинде? – продолжил Торкель, направляя совещание на тему, ради которой они, собственно, собрались.

– Он сидит, где сидел, и ведет себя как обычно, если персоналу «Лёвхаги» можно доверять.

– Вы с ним встретились?

– Мы оставили ходатайство о посещении. Встречаться с ним без предварительного одобрения явно никому не разрешается.

– Сколько же потребуется времени?

– От трех до пяти дней.

– Я посмотрю, не смогу ли это ускорить.

Ванья благодарно кивнула ему. Кто-то копирует Эдварда Хинде, который тем самым оказался частью их расследования. Ей хотелось встретиться с ним хотя бы для того, чтобы иметь возможность его исключить. До тех пор, пока ей это не удастся, он будет болтаться обособленной ниточкой, а обособленные ниточки Ванья ненавидела. Все концы расследования необходимо по возможности связывать в единый клубок. Отбрасывать что-либо в сторону только потому, что его принадлежность к делу кажется неправдоподобной, она не могла.

Тогда возникало ощущение, будто она не выполняет свою работу, не прилагает максимум усилий. К такому подходу ее приучили дома. С молодых ногтей. Впервые отец сказал ей о нем, когда она волновалась по поводу того, как справится со своим первым школьным днем. Быть лучшим необязательно, но всегда надо прилагать максимум усилий. Больше этого все равно не сделаешь, но делать меньше глупо. Двадцать пять лет спустя она по-прежнему следовала этим словам.

– Что-нибудь еще из «Лёвхаги»? – поинтересовался Торкель.

Ванья повернулась к Билли, который достал из папки несколько экземпляров скрепленных листов А4 и разложил их по столу. Остальные наклонились и взяли каждый по экземпляру.

– Я проверил, какие веб-страницы Хинде посещал в последние три месяца. Ничего особенного. Много ежедневных газет, шведских и иностранных, следит за кое-какими блогами, можете там посмотреть, за какими именно. – Билли кивнул на розданные листы. – Еще он довольно часто посещает разные форумы, в основном такие, где обсуждаются философия, психология и другие гуманитарные науки.

Урсула оторвала взгляд от распечатки.

– Он может участвовать в дискуссии?

– Нет, только читать. Общаться с внешним миром он может исключительно через письма. За последние полгода он получил три. Два из них от разных женщин, которые хотят с ним встретиться, интересуются, как им следует действовать, чтобы добиться посещения, и просят его разыскать их, когда или если он выйдет на свободу.

– Психопатки, – вставила Ванья и увидела, как Торкель с Урсулой сразу согласно закивали.

– Третье письмо, возможно, представляет интерес. – Билли перелистнул страницу в своей распечатке. Остальные последовали его примеру. – Оно от некого Карла Вальстрёма из Стокгольма. Он пишет, что следил за действиями Хинде с большим интересом и очень хотел бы встретиться с ним лично, чтобы, я цитирую: «Ближе познакомиться с процессом принятия решений, приведших к тому, что четыре женщины лишились жизни». Он пишет выпускную работу по практической философии, но, как мне кажется, Хинде произвел на него довольно сильное впечатление.

– Они виделись? – спросила Урсула.

– Нет, по сведениям «Лёвхаги», Хинде ему даже не ответил.

– Все-таки проверь его после совещания, – сказал Торкель, – это хоть что-то. – Торкель снова положил на стол бумаги, которые читал, и сдвинул очки на лоб. – Опрос соседей ничего не дал. Друзья и родители ничего не слышали о том, чтобы Гранлунды чувствовали, что за ними наблюдают или что им что-то угрожает. Муж полностью вне подозрений. Он был в Германии. Или в воздухе на пути домой.

В Комнате воцарилось тягостное молчание. Они уже в третий раз слушали, как Торкель с незначительными вариациями докладывает о том, что на месте преступления никто ничего не заметил и никто из родственников не мог предложить даже намека на мотив.

– Тогда остаются технические доказательства? – обратился Торкель к Урсуле.

– Сперма и лобковые волосы. Снова. Я отправила образцы в Линчёпинг для анализа ДНК, но думаю, мы можем считать, что преступник тот же. Предварительный отчет о вскрытии говорит, что сонная артерия и трахея перерезаны, но ее задушили, прежде чем она истекла кровью. Снова. – Урсула замолчала и слегка развела руками. Она закончила.

Больше ничего.

Ничего нет.

Торкель откашлялся.

– Как все уже знают, никакой связи между этими тремя женщинами мы не обнаружили, значит, мы не имеем ни малейшего представления о том, кто станет его следующей жертвой.

Заключительные слова Торкеля были встречены мучительным молчанием. Никто не мог поставить сказанное им под сомнение. Казалось крайне малоправдоподобным, что преступник на этом остановится. Еще одной женщине предстоит лишиться жизни, а они ничего не могут сделать для того, чтобы помешать этому. Ванья отодвинула стул и встала.

– Мы проверим Вальстрёма.

Ванья и Билли справились о Карле Вальстрёме на кафедре философии, но узнали, что его там нет. В такое время года университет был почти пуст. Пробовали ли они ему звонить? Не пробовали и не собирались. Были ли они у него дома? Карл летом работает над выпускной работой. Им дали адрес, который у них уже имелся. Форскарбаккен. Третий этаж. Студенческое общежитие.

Из квартиры доносилась музыка. Нажимая на звонок, Ванья достала бумажник. Долгий звонок. Она не могла определить, здесь просто хорошая слышимость или же он включил музыку на очень высокую громкость.

Карл Вальстрём открыл дверь с чашкой чая в руке и вопросительно посмотрел на стоявших на лестнице гостей. «Высокая громкость», – отметила Ванья, пока они с Билли предъявляли свои полицейские удостоверения.

– Ванья Литнер и Билли Русэн, мы из полиции, можем ли мы с вами поговорить?

– О чем?

– Разрешите нам войти?

Карл отступил в сторону и впустил их. В квартире было жарко. Пахло свежим хлебом.

– Снимите, пожалуйста, обувь, я только что пропылесосил.

Протиснувшись мимо них в маленькой прихожей, Карл прошел в спальню, прямо к стоявшему на столе вместе с принтером компьютеру, и выключил музыку. Ванья и Билли разулись и зашли в квартиру. В одном углу гостиной маленькая кухня с угловым диваном, на стене телевизор, в другом углу – маленький письменный стол с учебной литературой и компьютерное кресло. Самое обычное жилище студента, если бы не висящие на стене над диваном две большие застекленные доски, похожие на музейные стенды. За каждым стеклом были наколоты на булавки ряды бабочек и мотыльков. Большие – по шесть, восемь штук, а маленькие – возможно, до пятнадцати или двадцати. Их яркие крылышки распростерлись в навечно застывшем взмахе. Мизерная часть из них была Ванье знакома, у двух она помнила название: павлиний глаз и лимонница. Про остальных она не знала даже, встречаются ли они в Швеции.

– Что вы хотели?

Карл прервал размышления Ваньи о бабочках. Выйдя из спальни, он закрыл за собой дверь. Скрестил руки на груди и смотрел на полицейских. Ванья бросила взгляд на Билли и увидела, что тот тоже рассматривает наколотых насекомых.

– Мы здесь в связи с письмом, которое вы несколько недель назад написали Эдварду Хинде, – сказала Ванья, усаживаясь на диван. Билли прислонился к стене, обращенной к кухне.

– Вот оно что… – Карл развернул компьютерное кресло перед письменным столом и опустился в него с вопросительным выражением лица.

– Зачем вы ему писали? – продолжила Ванья.

– Хотел вступить с ним в контакт.

– Для чего?

– Надеялся, что он согласится помочь мне с моими исследованиями.

– По практической философии?

– Да. Почему это интересует полицию?

Ванья не ответила. Чем меньше Карл будет знать о причине их визита, тем меньше сможет подстраивать ответы. Билли рассудил так же и сменил тему.

– Чем занимается специалист по практической философии? Я имею в виду, какую можно потом получить работу?

Карл развернул кресло на четверть оборота и посмотрел на Билли с намеком на улыбку в уголках рта.

– Зачем вам это? Надоело быть полицейским?

– Разве философия не теоретическая наука? – поинтересовался Билли, будто не услышав вопроса. – Чем занимается специалист по практической философии? Миссионерской деятельностью? Читает лекции в лектории?

– Зачем насмехаться, если вы в этом не разбираетесь?

– Извините, мне просто любопытно.

Карл бросил на него неодобрительный взгляд, явно показывающий, что извинение не принято. Ванья вмешалась, чтобы опять перевести разговор на нужную тему, прежде чем Карл решит, что вообще больше не желает с ними разговаривать.

– Мы прочитали письмо, которое вы написали Хинде.

Карл еще секунду задержал взгляд на Билли, а затем снова повернулся к Ванье.

– Я это понял.

– Складывается впечатление, что вы им восхищаетесь.

– Нет, восхищаюсь неверное слово. Он меня привлекает.

– Он убивал женщин. Вас это привлекает?

Карл наклонился вперед, явно больше заинтересовавшись разговором, чем с полминуты назад.

– Не сами поступки, а путь к ним кажется мне очень интересным. Решения, которые он принимал, как он все взвешивал. Я пытаюсь понять его.

– Зачем?

Карл немного помолчал, явно обдумывая ответ, словно собирался скорее отчитываться перед профессором, нежели что-то рассказывать полицейским.

– Его убийства были намеренными поступками. Спланированными и взвешенными. Он имел желание убить и исполнил свое желание. Мне хочется знать, где это желание возникло.

– Я могу вам сказать. В его больном мозгу.

Карл улыбнулся Ванье почти снисходительно.

– Для выпускной работы этого маловато. Кроме того, ваше рассуждение требует признать то, что некоторые желания могут быть «больными», а другие, более социально приемлемые, как, например, завести щенка, являются «здоровыми».

– Вы считаете, что убить четырех женщин – это здорóво?

– Сам поступок совершенно обоснованно является в нашем обществе неприемлемым, но мне крайне трудно говорить о желании его совершить в таких терминах, как «здоровый» и «больной». Мы установили правила, как нам следует себя вести. Убийство другого человека мы, разумеется, не принимаем. Но неужели мы действительно не можем принять желание его совершить?

Ванья вздохнула про себя. Разве необходимо все анализировать? Надо ли все крутить и вертеть, понимать и объяснять? Для нее ответ был прост. Если человек хочет убить другого, он болен. Если он это совершил, значит, он болен еще серьезнее. Или озлоблен.

– Вы получили от него ответ? – поинтересовался Билли, отчасти потому, что был больше не в силах слушать философскую лекцию, если это можно было считать философией, а отчасти, поскольку видел, что Ванья начинает злиться.

– К сожалению, нет.

– Вы пишете на каком-нибудь из этих форумов?

Билли протянул ему распечатку веб-страниц, на которые Хинде заходил в последние три месяца. Карл взял лист и стал его внимательно читать. Тут на кухне прозвенел звонок, и Карл, отложив распечатку, встал.

– У меня готов хлеб.

Он пошел на кухню, выключил духовку и открыл ее. Затем взял две прихватки и вытащил из горячей духовки противень. Увидев лежащие в продолговатых формах две золотистые буханки, Ванья почувствовала, что голодна. Они ждали, пока Карл потыкал хлеб, чтобы убедиться, что тот готов, взял одну из буханок и перевернул ее на решетку около мойки. Проделывая ту же процедуру со второй буханкой, он кратко спросил Ванью:

– Из какого вы отдела?

– Из комиссии по расследованию убийств Государственного полицейского управления.

Карл ненадолго оторвал внимание от хлеба.

– Он сбежал?

– Нет.

– Но кто-то умер, и вы заинтересовались Хинде?

Ванья бросила беглый взгляд на Билли. Либо Карл Вальстрём очень хорошо соображает и необычайно быстро объединил полученную минимальную информацию. Либо он знал, что кто-то копирует убийства Хинде. Ни единым мускулом лица не выдав своих мыслей, Ванья продолжила:

– Где вы были вчера между десятью и тремя часами дня?

– Здесь. Я занимался.

Карл накрыл хлеб чистым полотенцем, закрыл духовку и вернулся в маленькую гостиную.

– Вы занимались в одиночестве?

– Да.

– И в течение всего дня вас никто не видел.

– Да.

В маленькой комнате воцарилась тишина. Ванье больше ничего не требовалось, она уже решила всерьез заняться проверкой Карла Вальстрёма. Она встала с дивана.

– Вы согласились бы добровольно сдать анализ ДНК?

Карл Вальстрём даже не ответил. Он запрокинул голову и широко открыл рот. Ванья нашла в сумке ватную палочку и быстро провела ею за щеками и по языку сидевшего перед ней мужчины.

– А что насчет того списка? – поинтересовался Билли, пока Ванья укладывала палочку в пластиковую трубочку и закрывала крышку.

Карл обернулся, взял список и протянул его Билли.

– Один. Вот этот, – указал он на одно название, возвращая список.

Билли посмотрел на название. Оно мало что давало. Собственно, ничего. Даже если Хинде знал, что Карл появляется на этом форуме, общаться с ним он все равно не мог. Но все-таки точка соприкосновения. Уже кое-что. А кое-что это больше, чем имевшийся у них до сих пор ноль.

По пути в прихожую Ванья обернулась.

– Ваши насекомые?

– А с ними что?

– Откуда появляется желание втыкать булавки в мелких насекомых?

Карл снова улыбнулся ей, словно стремясь продемонстрировать снисходительность к ее неведению. Будто она – маленькая девочка, которая плохо соображает. Пообщавшись с Вальстрёмом всего десять минут, Ванья уже успела возненавидеть эту улыбку. Она слишком напоминала ей надменную усмешку Себастиана Бергмана.

– Это не желание, а интерес. Я лепидоптеролог.

– Полагаю, это означает собиратель бабочек.

– Специалист. Специалист по бабочкам.

– Как это делается? Вы накалываете их живьем?

– Нет, я сперва убиваю их этилацетатом.

– Значит, вас интересует процесс умерщвления?

Карл слегка склонил голову набок, будто Ванья только что сказала нечто чрезвычайно милое.

– А вы не хотите спросить еще, не страдаю ли я по ночам моченедержанием и не питаю ли страсть к поджогам?

Ванья не ответила. Она наклонилась рядом с Билли, чтобы надеть туфли, уклоняясь от встречи с надменным взглядом.

– Вы знаете, что полагать, будто серийные убийцы в молодости писаются, устраивают пожары и убивают животных, – это грубое упрощение?

– Похоже, вы неплохо осведомлены о серийных убийцах, – произнес Билли, выпрямляясь.

– Я пишу о них бакалаврскую работу. О них тоже.

– Как она называется? Ваша работа?

– Когда желания индивида вступают в конфликт с цивилизованным обществом.

Билли встретился взглядом с Карлом, и у него вдруг возникло ощущение, что тема далеко не чужда самому автору работы. Несмотря на жару, Билли почувствовал дрожь.

– Он омерзителен.

Ванья и Билли, выйдя из дома, шли по тротуару к машине, когда Билли облек в слова то, что вертелось у обоих на языке. Ванья кивнула, надела солнцезащитные очки и застегнула тонкую куртку.

– Омерзителен и выше тебя ростом.

– Да, я тоже об этом подумал, – отозвался Билли, отпирая машину, хотя до нее оставалось еще метров двадцать. – Установим за ним наблюдение?

– Он производит слишком уж расслабленное впечатление. Ведь если это он, то ему известно, что у нас есть технические доказательства.

– Может, ему хочется, чтобы его посадили?

– Чего ради?

– СМИ еще не связали убийства вместе. О нем не пишут, к нему не проявляют интереса. Если кайф, который он ловит от процесса убийства, постепенно ослабевает, ему может требоваться нечто большее. Арест и суд не только показали бы, что он совершил, но и привлекли бы к нему внимание. Сделали бы его заметной личностью.

Ванья остановилась посреди тротуара и посмотрела на Билли с изумлением. Не только потому, что она, пожалуй, еще не слышала, чтобы он так долго говорил без перерыва, а в основном поскольку не могла припомнить, чтобы он когда-либо проявлял такую осведомленность. Если речь, разумеется, не шла о технике и новомодных штучках. Но о серийных убийцах… Заметив, что Ванья остановилась, Билли обернулся к ней, и хотя ее глаз за солнцезащитными очками ему видно не было, он знал, что она удивлена.

– В чем дело? – поинтересовался он.

– Ты подготовился.

– Да, и что из этого?

– Нет, ничего.

Что-то в голосе Билли подсказывало Ванье, что следует остановиться и уж точно не шутить по этому поводу. Во всяком случае, здесь и сейчас.

– Мы будем следить за ним, пока не получим результат анализа его ДНК, – продолжила она, и они пошли дальше, сели в машину и захлопнули дверцы. Пока Билли заводил мотор, она пристегнулась.

– Кстати, кто та девушка?

– Какая девушка?

– Любительница театра.

– Неважно.

Это, конечно, означало, что очень даже важно. Ванья усмехнулась про себя. За короткую обратную дорогу она обязательно вытянет из него подробности.

* * *

Польхемсгатан. Снова. Себастиан сидел в кафе, где уже мог считать себя завсегдатаем. За своим любимым столиком, откуда лучше всего было видно его прежнее рабочее место. Государственное полицейское управление. Теперь ее рабочее место. Принимаясь за третью чашку кофе, он опять посмотрел на белые пластиковые часы на стене. Он проклинал себя. Проклинал Стефана, спровоцировавшего его проделать весь путь до Фрескати, и женщину, которая, как оказалось, его ненавидела. Он мог бы вместо этого сидеть в кафе. Ждать ее. Это обошлось бы дешевле.

Теперь ему необходимо ее увидеть.

Здесь, в кафе на Польхемсгатан, он чувствовал себя почти уютно. Чем ближе он находился к бывшей работе, тем увереннее себя чувствовал. Здесь ему не требовалось так тщательно скрываться. Здесь он мог сидеть по многим причинам. Если Ванья или кто-то другой увидит его, он всегда сможет сказать, что заходил в гости. Что ждет бывшего коллегу. Что у него отменилась назначенная встреча. Если они почему-либо на это не купятся, он всегда сможет сменить тактику и утверждать, что находится здесь, потому что хочет, чтобы его приняли обратно. Тут они ему поверят.

Не потому, что подумывали пригласить его обратно. Особенно после Вестероса.

Просто это покажется им логичным. Они поймут, почему он сидит здесь с чашкой кофе, уставившись на цементно-серое здание. Он хочет вернуться. Было бы значительно труднее объяснить его присутствие, если бы Ванья увидела его на пригорке перед своей квартирой.

Большая стрелка пластиковых часов переместилась на пол-оборота и показывала теперь двадцать пять минут шестого. Других посетителей в кафе не осталось, молодая пара, похоже, имевшая какие-то проблемы на любовном фронте, исчезла незаметно для Себастиана, а пожилая дама, которая, как он подозревал, владела заведением, начала убирать с холодильного прилавка готовые бутерброды. Себастиан снова посмотрел в окно. На цементно-серое здание. Не обнаружил того, что искал. Почувствовал, что скоро пора уходить. Вопрос в том, что делать теперь? Возвращаться домой к остаткам другой жизни ему не хотелось, а можно ли отважиться поехать к хорошо знакомому холму перед ее домом, он не знал. С точки зрения статистики, риск обнаружения повышался с каждым разом. Но что-то делать надо. Что-то, способное усмирить нетерпение и раздражение. День получился очень плохим. Немного секса развеяло бы мысли. Вчерашнюю женщину, Эллинор Бергквист, он снова посещать не намеревался, иначе она стала бы самым простым выходом. Его возмутило то, как она утром пыталась задержать его и все время стремилась узнать больше и больше. Да еще держала его за руку. Должны же у близости быть хоть какие-то границы.

Свое раздражение Себастиан сорвал на женщине за кассой.

– Кофе у вас отвратительный, – заявил он, уставившись на нее.

– Я могу сварить немного нового, – уклончиво ответила она.

– Пошла ты к черту со своим кофе, – проговорил он и вышел.

«С этим излюбленным заведением, вероятно, покончено», – думал он, оказавшись на по-летнему жарком вечернем воздухе. Но он всегда сможет найти новое.

Если в Стокгольме чего-то много, то это кафе.

И женщин.

После нескольких кратких, но неудачных посещений гостиничных баров в поисках кого-нибудь, с кем завершить этот плохой день, Себастиан начал сдаваться. День все больше представлялся единым длинным фиаско. К этому времени уже закрылась даже Королевская библиотека. Это помпезное здание в парке Хумлегорден было одним из его любимых мест для выуживания женской компании и обладало непревзойденной статистикой. Два раза из трех ему удавалось кого-нибудь подцепить. Техника была проста. Найти центральное место в большом читальном зале. Взять немного книг, обязательно включавших несколько экземпляров его собственных трудов, которые следовало положить на самом видном месте. Затем он усаживался и начинал изображать видимость мучительного создания нового текста и трудностей с подбором слов, а при удобном случае обращался к проходившей мимо женщине.

«Здравствуйте, я тут пишу новую книгу и хочу спросить, нет ли у вас желания проверить, как звучит это предложение». Если он все разыгрывал правильно, то было уже недалеко до бокала вина в «Отеле Англэ» по соседству.

Бесцельно бродя по жаркому городу, Себастиан начал раздражаться на самого себя – казалось, ничто из предпринимаемого им больше не срабатывает. Он начал снова злиться. Просто озлобляться с каждым шагом.

Черт подери, почему все выходит как выходит?

Черт подери, почему ничего никогда не получается, как ему хочется?

Надо поквитаться со всем и всеми. Опять позвонить Тролле и попросить его копать изо всех сил. Просверлить насквозь жизни этих идеальных людей, пока не доберется до дерьма. Всему виной, конечно, Анна Эрикссон и Вальдемар Литнер. Надо бы проверить Анну тоже. Возможно, она является слабым звеном, щелочкой, которая сможет продырявить их идеальную внешнюю оболочку среднего класса. Какое-нибудь дерьмо про нее он, наверное, сумеет найти. Ей не чужды ложь и тайны. Ванья не знает даже правды о своем настоящем отце. Анна наверняка мотивирует это тем, что так лучше для Ваньи. Но кто дал ей право решать это? Кто возвел ее в боги? Он хочет находиться поблизости от своей дочери. Однако сейчас «поблизости», похоже, означает в нескольких сотнях метров от нее. Будто ему присудили некий запрет на посещения. Себастиан остановился. Он попросит Тролле искать вширь. Посмотреть на Анну Эрикссон. В лучшем случае это сможет что-нибудь дать, хотя за последние месяцы Себастиан заметил, что Ванья, похоже, далеко не так близка с матерью, как с Вальдемаром. Себастиан достал мобильный телефон, но остановился и снова убрал его. Зачем звонить? Он развернулся и направился к ближайшей стоянке такси. Все равно лучших занятий у него нет. Тролле живет в пригороде Шерхольмен.

Положиться на него можно.

Он поймет.

Он сам лишился семьи.

* * *

Билли сидел на диване с планшетом и ползал по сети. Мю принимала душ. После этого Билли надеялся пойти куда-нибудь поесть. По пути домой они с Ваньей останавливались у «Макдоналдса», но он не стал ничего заказывать, поскольку знал, что встретится с Мю.

Они стали парой с праздника летнего солнцестояния. У приятеля Билли по гимназии имелся домик в шхерах, и Билли уже третий год подряд отмечал праздник там. В этом году другой приятель привез с собой друга и его сестру – Мю Рединг-Хедберг. Во время традиционного обеда с селедкой они оказались рядом, а потом просидели вдвоем бóльшую часть вечера и ночи. С тех пор они стали парой и встречались почти ежедневно.

Тем не менее он ничего не рассказал о Мю, когда Ванья по пути домой пыталась выдавить из него подробности. Обычно он рассказывал Ванье все. Или почти все. Иногда он воспринимал ее больше как сестру, чем как коллегу, но на этот раз у него имелись сомнения. По той простой причине, что он был почти уверен в том, что Мю Ванье не понравится.

В том, что касалось жизни и карьеры, Ванья всегда выступала в роли ведущего.

Она обладала многими замечательными качествами. Но, добиваясь больших успехов сама, она с трудом переносила людей, которые не строят свою жизнь. Сами. Одно дело учиться и повышать квалификацию, ходить на курсы и лекции, ставить перед собой высокие цели, а если для выявления собственной мотивации и достижения результатов человеку требовалась помощь, она рассматривала это просто как нерешительность и внутреннюю слабость. Ее простой тезис звучал так: если ты не знаешь, чего хочешь, значит, хочешь этого недостаточно сильно. Если возникают настоящие проблемы, надо идти к профессиональному психологу, а не к какому-нибудь сомнительному приверженцу течения «Нью Эйдж» с дипломом, который берет за ободряющие возгласы по тысяче крон в час.

Нет, Мю ей не понравится.

Не то чтобы ему требовалось Ваньино одобрение, но проще, чтобы она ничего не знала. Это избавит его от усмешек и мелких подколок. Особенно сейчас, когда он всерьез начал пытаться изменить свое положение в группе.

Все началось с того, что Мю спросила, доволен ли он работой. Простой вопрос, простой ответ. Да, доволен. Он не мог представить себе лучшего рабочего места или лучших коллег. Со временем они продолжили эту тему. Мю заинтересовалась тем, что он делает и какие получает задания. Не так, как многие другие, желавшие на самом деле лишь услышать смачные подробности увлекательных расследований убийств. Нет, ее интересовала работа. Интересовал он. Ему это в ней нравилось. То, что она заставляла его говорить. И он начал рассказывать о своей работе. О том, чем занимается в течение дня. Доступно и конкретно. А потом она посмотрела на него, слегка наморщив лоб.

– На мой взгляд, это звучит так, будто ты скорее техник, чем полицейский.

Это запало ему в душу. Он стал более осознанно относиться к тому, какие получал и выполнял задания. Проверки. Подбор материала. Поиски.

Чем больше он уделял этому внимания, тем больше понимал, что его участие в расследованиях все чаще сводится к роли некого секретаря высокой квалификации, и что его все реже задействуют в качестве ведущего расследование полицейского. Он поговорил об этом с Мю, и она сочла, что ему надо немного притормозить и поразмыслить над тем, к чему он движется. И иметь смелость услышать ответ. Ответом стало то, что он не знает. Он вообще над этим не задумывался.

Ходил на работу.

Получал удовольствие.

Возвращался домой.

Он выстраивал временны́е графики, добывал и сопоставлял сведения со всех мыслимых сторон, то есть его способность к структурированию применение находила, но использовал ли он свой потенциал полностью? Нет, этого сказать нельзя. Громко заявить о себе в такой компании трудно. Торкель Хёглунд является одним из самых авторитетных полицейских Швеции, а Ванья и Урсула входят в тройку лучших – если не считаются номером один – каждая в своей сфере. Ему незачем стремиться к таким высотам. Мю он этого не сказал, но, откровенно говоря, не думал, что обладает необходимыми качествами, однако стать более полноправной частью команды он бы мог.

И станет.

Он уже начал над этим работать. Даже собирался прочесть книги Себастиана, как только у него будет время.

Мю вышла из ванной, облачившись в его халат и обмотав голову полотенцем. Она уселась на диван рядом с ним.

– Ты придумал, что мы будем делать? – спросила она, целуя его в щеку и прислоняясь к его плечу.

– Я хочу есть.

– Я тоже. А потом сегодня концерт в парке Витабергспаркен. В восемь часов.

Витабергспаркен. Концерт. Летний вечер. Это заранее отдавало трубадуром с акустической гитарой. Приятной атмосферой концертов Карла-Антона[15] или чем-то подобным. То есть приятной, если тебе семьдесят пять лет и больше. Билли предпочел притвориться, будто вообще не слышал, что она сказала.

– Мы могли бы пойти в кино, – предложил он.

– Сейчас лето.

– Это не ответ.

– Приятнее находиться на свежем воздухе.

– В помещении прохладнее.

Мю, похоже, секунду взвешивала, что лучше – прохладно или приятно, а затем кивнула.

– О’кей, но тогда выбирать фильм буду я.

– Ты выбираешь очень скучные фильмы.

– Я выбираю хорошие фильмы.

– Ты выбираешь фильмы, на которые пишут хорошие рецензии. Это не одно и то же.

Она подняла голову с его плеча и посмотрела на него. На прошлой неделе, когда «Синематека» начала показ фильмов французской новой волны, он стойко выдержал. Так что пусть будут космические корабли или ракеты, или что он там хочет посмотреть. Она пожала плечами.

– Ладно, ты выбираешь фильм, но тогда я выбираю ресторан.

– Заметано.

– Значит, можешь заказывать билеты по своей новой игрушке. – Она постучала по лежавшему у него на коленях планшету.

– Он не новый, и это не игрушка.

– Если ты говоришь, значит…

Она встала, наклонилась, поцеловала его в губы и пошла в спальню одеваться. Билли посмотрел ей вслед с улыбкой.

Ему она нравится.

* * *

На сегодня конец.

Тумас Харальдссон выключил компьютер. Некоторое время назад одна энергетическая компания распространила информацию о том, что если бы все выключали свою электрическую аппаратуру, а не просто переводили в режим ожидания, то за счет сэкономленной энергии можно было бы отапливать три крупнейших города Швеции. Или освещать. А, может, три виллы. Пожалуй, три виллы в трех крупнейших городах. Нет, такая формулировка кажется слишком обстоятельной. Ну да, он толком не запомнил, но речь в любом случае шла об экономии электричества, экономии ресурсов. Это важно, ресурсы Земли не бесконечны. А он ждет ребенка. Ему тоже должно что-нибудь достаться. Или ей. Поэтому он полностью выключил компьютер.

Харальдссон встал, пододвинул кресло к письменному столу и приготовился уходить, но тут его взгляд упал на папку об Эдварде Хинде, по-прежнему лежавшую у него на столе. Он остановился. Госкомиссия заинтересовалась и вернется обратно. Не повредило бы познакомиться поближе, правда, существует риск, что у него не будет для этого времени. Во всяком случае до завтра. Он бросил взгляд на часы. Йенни собиралась приготовить ужин к восьми. Ригатони с бараньим фаршем. Какой-то известный повар однажды готовил это блюдо по телевизору, и с тех пор оно стало у них дежурным. Когда оно появилось на столе в первый раз, Харальдссон сказал, что ему очень понравилось, и теперь у него язык не поворачивался открыть правду. Йенни зашла после работы в магазин и купила все, что требовалось, но, придя домой, захотела лакричного мороженого, поэтому Харальдссону предстояло еще заехать на бензоколонку. Может, он заодно возьмет напрокат какой-нибудь фильм. Посмотрели бы, пока еще есть время. Но тогда он определенно не успеет почитать про Хинде.

Решай, решай.

Он снова посмотрел на часы. До дома сорок пять минут. Пятьдесят пять, учитывая мороженое и фильм. У него в запасе оставалось полчаса. Конечно, не повредило бы иметь к следующему визиту Госкомиссии личные впечатления о Хинде. При всем уважении к отзывам психологов и отчетам он все-таки обладает значительным опытом общения с преступниками и смог бы внести свою лепту. Возможно, ему удастся в доверительной личной беседе заставить Хинде раскрыть нечто такое, чего тот не скажет на более традиционном допросе Госкомиссии. Ведь Харальдссон придет туда не в качестве полицейского, а, скорее, по-дружески. Еще раз быстро взглянув на часы, он решил нанести краткий импровизированный визит в спецкорпус.

* * *

Эдвард Хинде удивился, когда около половины седьмого за ним пришли охранники и вывели его из камеры. Обычно после шести, когда приносили ужин, ничего не происходило. Ему давалось двадцать минут, чтобы поесть, после чего поднос забирали, и он оставался в одиночестве до побудки в половине седьмого на следующий день. Двенадцать часов наедине со своими книгами и мыслями. Каждый день. Как по будням, так и по выходным. Лишенные событий часы, ставшие с годами половиной его жизни.

Правда, в другую половину суток тоже происходило не слишком многое. После завтрака он проводил двадцать минут в ванной комнате, а затем ему давался час на прогулку во дворе. В одиночестве. Обратно в камеру на обед, после чего час в библиотеке и еще часовая прогулка. Последняя была добровольной, если он хотел, то мог продолжать сидеть в библиотеке. Чаще всего он предпочитал оставаться там. Снова ванная комната, потом камера – ожидание ужина.

Раз в две недели он встречался с психологом. Каждый раз по часу. За прошедшие годы Эдвард встречался со многими, и их объединяло то, что они незамедлительно ему наскучивали. Вначале своего пребывания в «Лёвхаге» он говорил то, что им хотелось услышать, но теперь он даже не утруждался. Казалось, им все равно никто больше не интересуется. Четырнадцать лет без видимых успехов охладили энтузиазм самых упорных. Последний по счету, похоже, даже не прочел журналы своих предшественников. Тем не менее визиты продолжались. Ему следовало не только нести наказание.

Ему следовало проходить реабилитацию.

Улучшаться как человеку.

Рутина и бессмыслица заполняли его дни. Его жизнь. Отклонений почти не было случалось. Но этим вечером случилось. Два охранника забрали его из камеры и отвели в одну из комнат для свиданий. Давненько он тут не бывал. Сколько лет? Три года? Четыре? Больше? Он не помнил. Комната, во всяком случае, выглядела так же, как тогда. Голые стены. Мелкая решетка на окнах из небьющегося стекла. Два стула. Между ними стол, привинченный к полу. На столешнице две крепко приделанные металлические дуги. Охранники проследили за тем, чтобы он сел на один из неудобных стульев, и пристегнули ему руки наручниками к металлическим дугам. Затем удалились. Эдвард остался сидеть. Скоро выяснится, кто захотел с ним поговорить, поэтому размышлять над этим не имело смысла. Он попытался припомнить, с кем встречался в последний раз, сидя прикованным к этому столу, но так и не сообразил, прежде чем услышал, как дверь открылась и кто-то вошел. Эдвард подавил желание обернуться. Остался сидеть неподвижно, глядя прямо перед собой. Незачем создавать посетителю ощущение, будто его ждут. Шаги у него за спиной смолкли. Вошедший человек остановился. Вероятно, разглядывает его. Эдвард знал, что тот видит. Маленького худощавого мужчину, чуть более метра семидесяти ростом. Жидкие волосы скрывают воротник, слишком жидкие для такой длины, по крайней мере, если претендуешь на хороший вид. На нем была та же одежда, что на всех пациентах закрытого отделения. Мягкие хлопчатобумажные брюки и простая хлопчатобумажная рубашка с длинными рукавами. Подойдя, посетитель увидит чуть водянистые голубые глаза за очками без оправы. Бледные, слегка ввалившиеся щеки с не отросшей за несколько дней щетиной. Увидит человека, выглядящего старше своих пятидесяти пяти лет.

Пришедший мужчина опять двинулся с места. В том, что это мужчина, Эдвард не сомневался. Об этом говорили шаги и отсутствие парфюмерного запаха. Он убедился в своей правоте, когда на стул напротив него уселся маленький, довольно обычного вида мужчина в клетчатой рубашке и чиносах.

– Здравствуйте. Меня зовут Тумас Харальдссон, я новый начальник учреждения.

Эдвард перевел взгляд от окна на мужчину напротив и впервые посмотрел тому в глаза.

– Эдвард Хинде, приятно познакомиться. Вы у меня третий.

– Простите?…

– Начальник. Вы у меня третий.

– Вот как…

В безликой комнате воцарилась тишина. Слышался только слабый шорох вентиляционной системы. Из коридора не доносилось ни звука, с улицы тоже. Эдвард не отрывал взгляда от нового начальника, полагая, что ему нарушать молчание незачем.

– Я хотел просто зайти познакомиться, – проговорил Харальдссон, немного нервно улыбаясь Хинде.

– Мило с вашей стороны. – Хинде улыбнулся в ответ.

Снова тишина. Харальдссон слегка заерзал на стуле. Эдвард сидел неподвижно, продолжая разглядывать посетителя. Никто еще не заходил, чтобы просто познакомиться. Мужчине напротив что-то нужно. Что именно, Хинде пока не знал, но если он будет сидеть спокойно и молчать, то со временем узнает.

– Вам здесь хорошо? – спросил Харальдссон таким тоном, будто Хинде только что переехал от родителей в первую собственную квартиру.

Эдвард с трудом подавил смех. Он смотрел на сидящего перед ним явно неуверенного в себе мужчину. Первый начальник учреждения был крутым мерзавцем. Ему оставалось два года до пенсии, когда здесь появился Хинде. Он быстро дал Эдварду понять, что не потерпит никакого выпендрежа. Под выпендрежем он, как оказалось, имел в виду все, помимо того, что Хинде будет ходить туда, куда ему велят, разговаривать, когда ему разрешат, и вообще прекратит думать самостоятельно. В результате Хинде довольно много времени провел в карцере. Второго начальника, задержавшегося на двенадцать лет, он видел лишь мельком. Не обменялся с ним ни единым словом, насколько ему помнилось. Но с третьим, с этим Тумасом Харальдссоном, стоило, пожалуй, познакомиться поближе. Он улыбнулся Харальдссону обезоруживающей улыбкой.

– Да, спасибо. А вам самому здесь нравится?

– Я здесь всего третий день, но пока…

Опять тишина. Однако этому нервному мужчине, похоже, нравилась бессмысленная болтовня, поэтому Эдвард отошел от избранной стратегии – предоставлять вести беседу другому и снова улыбнулся Харальдссону.

– Как зовут вашу жену?

– С чего это вдруг?

Эдвард кивнул на левую руку Харальдссона, лежавшую перед ним на столе поверх правой.

– Кольцо. Я увидел, что вы женаты. Но, возможно, вы придерживаетесь современных взглядов и женаты на другом мужчине?

– Нет, нет, отнюдь. – Харальдссон замахал руками. – Я не… – Харальдссон умолк. Почему Хинде так подумал? Откуда он это взял? Харальдссону еще никто не говорил, что он выглядит как гей. Никто и никогда.

– Йенни, мою жену зовут Йенни Харальдссон.

Эдвард усмехнулся про себя. Нет лучшего способа узнать что-нибудь о чьей-то жене, чем намекнуть человеку, что он, возможно, не гетеросексуален.

– Дети?

– Мы ждем первенца.

– Как замечательно. Мальчика или девочку?

– Мы не знаем.

– Значит, будет сюрприз.

– Да.

– Я не убил ни одной беременной женщины.

Харальдссон вдруг почувствовал некоторую неуверенность. До сих пор все шло отлично. Первый контакт, поболтать о банальностях, заставить Хинде расслабиться, чтобы потом перевести разговор на Госкомиссию. Но его последнее замечание обескуражило и немного напугало. Значит ли это, что Хинде не мог даже помыслить убить беременную женщину или что ему просто не представился случай? Харальдссон ощутил дрожь. Этого он знать, пожалуй, не хочет. Пора переводить разговор на то, что ему надо.

– С вами хочет побеседовать Государственная комиссия по расследованию убийств, – произнес он как можно обыденнее.

Вот оно.

Истинное дело посетителя.

Впервые за время беседы у Эдварда в глазах появился неподдельный интерес. Он выпрямился на стуле, и его несколько вялый взгляд тотчас стал острым. Настороженным. Проницательным.

– Они здесь?

– Нет, но появятся через день или два.

– Что им надо?

– Они не сказали. А вы как думаете?

Хинде проигнорировал вопрос.

– Но они хотели со мной поговорить?

– Да. Что им может быть нужно?

– Кто придет?

– Их зовут Ванья Литнер и Билли Русэн.

– И они хотели, чтобы я обо всем этом знал?

Харальдссон сбился с мысли, засомневался, задумался. Возможно, нет… Его план состоял в том, чтобы рассказать о намерении Госкомиссии посетить Хинде и надеяться, что тот откроет, почему они проявляют к нему интерес. Если, конечно, знает. Тогда Харальдссон смог бы немножко помочь Госкомиссии. Полицейский всегда остается полицейским. Однако сейчас он чувствовал, что пока у него получалось не совсем по плану. Но Государственной комиссии по расследованию убийств знать об этом необязательно.

– В общем-то, не знаю, – ответил он Хинде с серьезным видом. – Я посчитал, что вы имеете право знать, но когда они появятся, вам, пожалуй, необязательно говорить им, что вы уже слышали о том, что они придут. От меня. Вам же известно, каковы бывают полицейские.

Он закончил с широкой улыбкой из серии «мы против них». Улыбкой заговорщика против общего врага. Эдвард улыбнулся в ответ. За последние четырнадцать лет он не улыбался столько, сколько за последние минуты. Но это того стоило. У него возникло ощущение, что начальник учреждения Тумас Харальдссон может однажды оказаться ему полезным.

– Да, я точно знаю, каковы бывают полицейские. Можете не беспокоиться, я ничего не скажу.

– Спасибо.

– Но вы мой должник.

Харальдссон подошел к двери и постучал. Он бросил последний взгляд на мужчину за столом, снова уставившегося на окна. Через несколько секунд дверь открыли снаружи, и Харальдссон покинул безликую комнату для свиданий с сознанием того, что разговор получился совсем не таким, как он ожидал, и ощущением, что Хинде получил больше информации, чем он. Пожалуй, не очень хорошо. Но и никакой катастрофы, уговаривал он себя.

Госкомиссия никогда не узнает о том, что они разговаривали.

Он поедет, купит мороженое и возьмет напрокат фильм.

С Хинде никаких проблем не будет.

* * *

Поначалу Тролле не желал открывать. Себастиан слышал, как тот перемещается по квартире, но ему пришлось звонить больше пяти минут, прежде чем бывший коллега, наконец, отпер дверь и осторожно приоткрыл ее. Из маленькой щелки выглянул внимательный, налитой кровью глаз. В квартире позади лица было темно, что не позволяло различить какие-либо детали. Мимо Тролле на лестницу просочился спертый запах, отдающий старыми отходами.

– В чем дело?

– Ты спал?

– Нет, в чем дело?

– Я хочу с тобой поговорить.

– Я занят.

Тролле попытался демонстративно захлопнуть дверь, но Себастиан успел вовремя втиснуть в щелку носок ботинка. Он сообразил, что впервые препятствует закрытию двери, вставляя туда ногу. В кино он это видел сотни раз, но сам подобного никогда еще не делал. Ну, все когда-то происходит впервые.

– Тебе понравится то, что я собираюсь сказать. – Себастиан сделал маленькую паузу и решил еще подсластить наживку. – У меня есть деньги.

Щелка в дверях немного расширилась, и свет с лестницы осветил лицо мужчины. Он действительно постарел. Ему должно было быть около шестидесяти, но выглядел он лет на десять старше. Подернутые сединой волосы взъерошены, небритый, худой, исторгающий запах смеси табака с алкоголем. Тролле частенько прикладывался к бутылке еще пока работал, а теперь, пятнадцать лет спустя, без работы и семьи, это, похоже, стало его единственным занятием. Одет он был в поношенную белую футболку и длинные трусы. Ноги голые, ногти на ногах желтые, загнувшиеся и слишком длинные. Он не просто постарел. Он опустился.

– Деньги меня не волнуют.

– Может, и так, но иметь немного денег никогда не вредно.

– Сколько там у тебя?

Себастиан вытащил из внутреннего кармана куртки бумажник и достал все, что там имелось. Несколько сотенных и одну двадцатку.

– Я делаю это не ради денег, – донеслось от Тролле, как только он почувствовал в руке купюры.

– Знаю. – Себастиан кивнул.

Если за последние годы Тролле не изменился полностью, то это правда. Ради денег он ничего не делал. Конечно, от дополнительного дохода он никогда не отказывался, даже будучи полицейским, но движущей силой для него являлось не вознаграждение.

Главным для него было поиздеваться над людьми.

Насолить им.

Спланировать, ждать, собирать информацию, направлять ход событий и, под конец, превратить их жизнь в маленький ад.

Истинной движущей силой Тролле было ощущение, что он делает из людей марионеток. Деньги являлись лишь приятным бонусом.

– Можно мне войти? – спросил Себастиан, засовывая бумажник обратно.

– Значит, ты передумал? – Тролле захохотал так, что эхо разнеслось по всей лестнице, но дверь по-прежнему не открыл. Он демонстративно прижал лицо к щели так, что оно заполнило все открытое пространство. – Старый Тролле тебе все-таки понадобился…

Себастиан кивнул и склонился вперед, чтобы продолжать разговор более конфиденциально.

– Да, но я не хочу обсуждать это здесь.

– Ты никогда не был стеснительным. Можешь постоять, где стоишь. – Тролле выдал широкую, чуть ли не вызывающую волчью усмешку.

Себастиан устало посмотрел на ухмыляющегося мужчину. С Тролле всегда было непросто, но годы и алкоголь, похоже, сделали его еще хуже. На какое-то ужасающее мгновение Себастиан увидел в дверях себя. Если бы он продолжал пить. Если бы предпочел успокаивающие наркотики, которые пробовал через год после цунами. Если бы у него не было Стефана. Если бы он не нашел Ванью. Все вдруг стало намного важнее. Всего четыре «если бы» отделяло его от Тролле Херманссона. Человека, которому нечего терять.

– Я хочу, чтобы ты пошел до конца. Узнал все, что сможешь. Обо всей семье, включая мать. Ее зовут Анна Эрикссон…

– Я знаю, мне известно, кто это, – перебил его Тролле. Он глубоко, чуть хрипловато вздохнул и провел рукой по щетине, словно обдумывая предложение. – Ладно. Но тогда ты должен объяснить мне, зачем?

– Зачем что? – Себастиан подозревал, что ответ ему известен, но надеялся, что ошибается.

– Что такого особенного в семье Эрикссон-Литнер? Почему ты преследуешь их дочь? Она ведь молодовата даже для тебя?

– Ты бы мне не поверил.

– Попробуй.

– Нет.

Увидев решительный взгляд Себастиана, Тролле понял, что это не подлежит обсуждению. Ну ладно, можно надеяться, что он все выведает в процессе. Тролле уже решил, что возьмется за работу, но Себастиан, казалось, испытывал слишком большую неловкость от темы и ситуации в целом, чтобы сразу все выложить.

– Ты мне нравился, Себастиан. Пожалуй, только мне одному. Когда ты позвонил, я согласился только потому, что ты мне нравился. – Тролле пристально посмотрел на Себастиана слегка налитыми кровью глазами, и его взгляд можно было трактовать как уязвлено-просительный. – Друзья не имеют друг от друга тайн.

– Ты согласился не потому, что к тебе обратился я. Ты согласился, поскольку усмотрел шанс причинить кому-то вред. Ты ловишь от этого кайф. Я тебя знаю, Тролле, так что не пытайся. Берешься или нет?

Тролле засмеялся, теперь уже менее наигранно.

– Ты меня не любишь. Ты здесь потому, что у тебя нет никого другого.

– Себя можешь тоже не считать.

Повисла тишина. Мужчины смотрели друг на друга. Затем Тролле протянул Себастиану руку, которую тот, немного поколебавшись, принял. Она была влажной. Холодной. Но рукопожатие получилось крепким. Сильным.

– Хоть я берусь за это не ради денег, даром я не работаю.

– Сколько ты хочешь?

– Тысчонку. Могу сделать тебе маленькую скидку как лузеру.

Тут Тролле поспешно закрыл дверь. Из квартиры послышался его голос:

– Позвони мне через несколько дней.

И все стихло. Себастиан развернулся и медленно пошел по лестнице вниз.

* * *

Аннетт Виллэн обожала такие вечера. Уже около трех она начала готовиться морально. Ритуал всегда бывал одинаков. Сперва долгий горячий душ: она мыла волосы и намыливала тело пахнущим абрикосом мылом для пилинга, купленном в магазине «Боди Шоп». Затем слегка обсыхала в теплой ванной комнате, после чего натирала чуть влажное тело аптечным лосьоном. Она где-то вычитала, что при использовании лосьона, пока ты еще не до конца высох, влага задерживается в теле и способствует глубокому размягчению. Далее она надевала халат и босиком направлялась в гостиную, совмещенную со спальней. Конечно, Аннетт могла бы переехать в единственную имевшуюся в квартире спальню, но она принадлежала сыну, и хотя он съехал, Аннетт не хотела превращать ее в свою. Эта комната была ее единственной надеждой на то, что сын когда-нибудь вернется.

Будет снова нуждаться в спальне.

Нуждаться в ней.

Если бы она вынесла оттуда вещи сына, это сделало бы его уход слишком наглядным и реальным.

Аннетт открыла шкаф и начала осторожно вынимать оттуда блузки, юбки, платья и брюки. Однажды она достала даже костюм, купленный, чтобы идти на собеседование, на которое так и не пошла. Но он выделялся, точно разодетый и неуверенный гость на праздничном ужине, и после краткой гастроли всегда оставался в одиночестве висеть на вешалке. Она разложила предметы одежды по кровати, а те, которым не хватило место, разместила на трехместном диване и на журнальном столике. Потом она встала посреди комнаты и принялась впитывать распростертые перед ней различные краски, формы и материалы, ощущая контроль над ними. За пределами квартиры она, возможно, была персоной незначительной, но здесь и сейчас все решала она. Перед ней лежала ее жизнь, жизнь, которую она вскоре начнет жадно перебирать и примерять.

Почувствовав себя готовой, Аннетт вышла в прихожую, сняла зеркало, отнесла его в гостиную-спальню и прислонила к стене. Отступив на несколько шагов назад, она посмотрела на себя – свежевымытую, в чуть коротковатом розовом халате, который сын подарил ей на сорокалетие. Каждый раз ее потрясало то, как она постарела. Не только волосы стали более жидкими и тусклыми, но и вся она в целом. Аннетт давно уже прекратила стоять перед зеркалом обнаженной. Слишком удручающим стало встречаться с собой, поскольку время столь заметно давало себя знать. Своего тела она не стыдилась. У нее всегда были женственные формы и отсутствовали проблемы с весом. Нет, она была по-прежнему изящна, с красивыми ногами и пышной тугой грудью, но вот кожа с каждым годом становилась более блеклой и менее упругой. Она будто бы постепенно сжималась, как слишком долго пролежавший на солнце персик, независимо от того, сколько бы пилинга, антивозрастных и разглаживающих морщин средств Аннетт ни применяла. Это ее пугало. Особенно потому, что она чувствовала, что время еще только начало над ней работать. Ему оставалось еще многое, и однажды она встанет здесь и не узнает себя. А ведь ей скоро предстоит начать жить.

Всерьез. По-настоящему.

Чтобы освободиться от этих мыслей, она начала примерять одежду. Все предстояло попробовать со всем, проверить каждое сочетание и возможность. Кем бы ей хотелось быть сегодня?

Если ей хотелось выглядеть моложе, она могла стать небрежной девушкой в джинсах и слишком свободном свитере или личностью артистического склада в коротком черном платье с чуть слишком смелыми кружевами. Эту роль Аннетт очень любила. Особенно, когда осмеливалась наносить на губы темную помаду. Она чувствовала, что одетая в черное девушка получилась бы совсем потрясающей, если бы у нее хватило мужества вдобавок к одежде выкрасить в черный цвет волосы. Но на это Аннетт не решалась. А наряд этого вроде бы требовал. Поэтому он, как всегда, снимался. Заменялся более аккуратной белой блузкой, немного в деловом стиле, и темной юбкой. Эта женщина Аннетт тоже нравилась. Вневременная, именно как ей того хотелось. Однако и она требовала слишком многого. Обилия волос. Лучших форм. Лучшей осанки. Всего получше. Возможно, позже. Скоро. Вещи сменяли друг друга. Черная блузка с белыми брюками, джинсы с чересчур свободным свитером, платье с кофтой. Аннетт обожала встречаться с различными личностями, висевшими и ожидавшими ее в темном платяном шкафу. Женщины подходили к зеркалу. Новые женщины, лучшие женщины, интересные женщины. Только не Аннетт. Всегда кто-нибудь другой. В этом-то и заключалась проблема. Как бы ей ни нравились стоявшие перед ней женщины, она никогда не позволяла им выйти из зеркала. Уверенность и игра постепенно сменялись раздумьями и опасениями. Ее выбор становился трусливее и скромнее. Ритуал занимал полдня, и она всегда шла от излишеств и пестроты по линии умаления как себя самой, так и своей одежды.

Под конец у нее, как всегда, осталось три варианта.

Черная блузка. Белая блузка. Или водолазка.

Непременно с джинсами.

* * *

Где искать Себастиана, Стефан знал. В их беседах постоянно повторялись два места – перед зданием полиции или квартирой Ваньи, поэтому он решил начать оттуда. Было уже больше восьми часов, следовательно, здание полиции казалось менее надежным вариантом. Позвонив в справочное, Стефан быстро получил адрес Ваньи Литнер – Сандхамнсгатан, 44, – и задал его GPS своей машины. Время начинало поджимать. Встреча группы начиналась в девять, и действовал он вообще-то наперекор собственным принципам. У него все строилось на добровольности. Человек должен сам решать, участвует он или нет. Это важно. Однако Себастиан – случай особый. Знания словно бы мешали ему. Он намеренно выбирал неверное решение. С таким типом пациентов Стефану сталкиваться уже доводилось. Чаще всего ему приходилось просто отпускать их. Но Себастиана он все-таки считал кем-то вроде друга. Какими бы сложными их отношения ни были. В таких случаях приходилось иногда отступать от принципов. Ведь если Стефан отпустит его, кто же тогда попытается поймать Себастиана в свободном падении?

Стефан припарковался немного поодаль от дома 44 и пошел дальше пешком. Он осмотрелся в утопающем в зелени жилом районе. Дома стояли рядами, но не слишком плотными, явно с мыслью о близости к природе. Перед входом в сорок четвертый на специальной стоянке стояло несколько взрослых и детских велосипедов. Стефан остановился, пытаясь вычислить, какое место выбрал бы сам, если бы хотел спокойно наблюдать за находящейся повыше квартирой. Решил, что максимально далекое от дороги и скрытое от посторонних глаз. Позади дома имелся небольшой пригорок, поросший лиственными деревьями. Зеленые кусты служили надежной защитой, и Стефан понял, что явно выбрал правильно, когда из-за самого большого дерева внезапно выглянул Себастиан Бергман с испуганным лицом.

– Какого черта ты здесь делаешь? – буркнул Себастиан.

Стефан с трудом подавил смех, увидев злобно уставившегося на него из листвы мужчину. Он походил на подростка, которого застали за тем, что он втихаря покуривает.

– Мне хотелось посмотреть на тебя в твоей новой домашней обстановке.

– Прекрати. Уходи отсюда, пока тебя кто-нибудь не увидел.

Стефан покачал головой и еще больше проявил свое присутствие, демонстративно сделав несколько шагов и встав на открытой полянке перед Себастианом.

– Только если ты последуешь за мной. Твоя групповая терапия начинается через полчаса.

– Ты что, уже не придерживаешься никаких правил? А как же добровольность? – Себастиан посмотрел на него еще более сердито.

– Она не распространяется на мужчин средних лет, которые шпионят из рощи за молодыми женщинами, утверждая, будто они их дочери. Ты идешь?

Себастиан покачал головой. У него внутри все похолодело. Его мир представлялся ему все более хрупким. Он чувствовал себя пристыженным и обнаженным, и больше всего ему хотелось перейти в наступление. Вместе с тем, что-то в стоящем перед ним мужчине на мгновение дало ему возможность посмотреть на себя глазами другого, и как он ни крутил ситуацию, ответ оставался тем же.

Он был у Тролле.

Отправился туда.

Он – конченый человек.

– Стефан, я прошу тебя. Уходи. Оставь меня в покое.

Стефан отступил с открытого места в маленький зеленый мир, где скрывался Себастиан. Взял того за руку.

– Я здесь не для того, чтобы нервировать тебя. Не для того, чтобы тебе стало плохо. Я здесь ради тебя. Если ты действительно хочешь, чтобы я ушел, я уйду. Но в глубине души ты знаешь, что я прав. Тебе необходимо из этого выбраться.

Себастиан взглянул на своего терапевта и спокойно отнял у него руку.

– Я не пойду в группу. Кое-какая гордость у меня еще осталась.

– Осталась? – Стефан устремил на него серьезный взгляд. – Посмотри вокруг, Себастиан. Посмотри, где мы находимся.

Себастиан даже не попытался ответить.

Даже он не мог найти из этого выход.

* * *

– Я говорил на прошлой неделе, что попытаюсь очистить гараж, чтобы туда опять помещалась машина. Выкинуть массу всего. Думаете, я это сделал?

Сидевший напротив Себастиана мужчина, которого остальные звали Стигом, болтал уже больше десяти минут. Тем не менее казалось, что он еще далеко не закончил. Он продолжал разглагольствовать, будто его огромное тело содержало бесконечное количество слов.

– Мне не хватает энергии. Я ничем не могу заниматься. Мытье посуды после еды и вынос мусора – это целые проекты. Вы же знаете, каково это, когда руки опускаются? Ничего не получается. Ничего…

Себастиан кивнул. Не в знак согласия, он через три секунды списал этого жирного мужчину со счетов как неинтересного и перестал слушать, но где-то подспудно думал, что если будет утвердительно кивать, то, возможно, человек-махина поймет, что добился своего, и нет необходимости дальше приводить примеры, описывая свою полную безынициативность группе. Этому пестрому сборищу индивидов с отклонениями, которые, по мнению Стефана, могли его спасти. Четыре женщины и двое мужчин, не считая Стефана и его самого. Стиг сделал глубокий вдох и уже собрался продолжить свое длинное выступление, но тут вмешался Стефан. Себастиан испытал колоссальную благодарность, хотя по-прежнему страшно злился на него.

– Но ведь у тебя диагностировали легкую депрессию. Ты сходил к врачу за лекарством?

Стиг покачал в ответ головой, и на секунду показалось, что он этим удовольствуется. Но затем он сделал глубокий вдох, который Себастиан за пятнадцать минут уже сумел возненавидеть.

Вдох превращался в звуки.

Звуки в слова.

В слишком большое количество слов.

– Мне вообще-то не хочется есть массу таблеток. Однажды я попробовал и получил вот такую реакцию…

Себастиан отключился от болтовни Стига, широко зевнув. Как они выдерживают? Остальные, молча сидящие вокруг него. Разделяют они его раздражение или просто ждут своего шанса беспрепятственно делать глубокие вдохи, а потом слишком долго рассказывать о своих неинтересных жизнях? Не могут же они всерьез интересоваться банальными проблемами друг друга? Себастиан попытался привлечь внимание Стефана сердито умоляющим взглядом, но тот, казалось, был полностью поглощен тем, что слушал Стига. Спасла его худенькая, едва заметная женщина в белой блузке и джинсах, сидевшая напротив него. Подавшись вперед, она почти шепотом прервала монотонные разглагольствования Стига.

– Но если это поможет тебе начать действовать, наверное, все-таки стоит попробовать лекарство. Ведь в получении помощи таким путем нет ничего постыдного.

Остальные члены группы закивали и согласно забубнили, и Себастиан не мог определить, радуются ли они тому, что место на сцене занял кто-то другой, или соглашаются с тем, что она сказала. Себастиан пристально посмотрел на нее. Возраст неопределенный, но за сорок, худенькая, почти маленькая, с темными, негустыми волосами и едва заметным макияжем. Одета просто, но украшение на шее слишком большое, и она нервно перебирает его пальцами. Перед тем как продолжить, она пыталась встретиться с кем-нибудь взглядом. У Себастиана возникло ощущение, что ей хочется обратить на себя внимание, но она толком не решается занять место. Ее слишком много раз подавляли? Привыкла, что ей затыкают рот? Он ободряюще улыбнулся ей и попытался поймать ее внезапно ставший ускользающим взгляд.

– Мне это знакомо, – сказала она. – Такое чувство, будто вещи просто остаются лежать, будто руки ни на что не способны.

Себастиан продолжал улыбаться ей, внезапно осознав, что этот вечер может дать больше, чем он предполагал.

– Именно, Аннетт, – поддержал ее Стефан. – Если ты зашел в тупик, надо отваживаться пробовать новые пути. Ты ведь действительно так и поступила.

Аннетт согласно кивнула и продолжила говорить. Себастиан видел, как она вырастает от поддержки, как решается занять больше места и изложить текст. Слушая, как она говорит, он подумал, что они со Стефаном хорошо друг друга знают. В ее словах он узнавал слова Стефана. Она далеко не новичок. Пациентка, так долго проходившая терапию, что начала говорить, как терапевт. Поддержка и фамильярное кивание со стороны Стефана подтверждали его теорию. Маленькая незаметная Аннетт долго ходила к Стефану. Себастиан улыбнулся про себя. Стефан печется о своих пациентах. Он сам испытал на себе эту слабость Стефана несколько часов назад, когда тот забрал его из-под дерева перед домом 44 на Сандхамнсгатан.

Заботится многовато для истинного профессионала.

Многовато для того, чтобы быть по-настоящему полезным.

Маленькая незаметная Аннетт определенно из тех, о ком он печется. Кого любит. Себастиан видел это по их взаимодействию. Вот она, ахиллесова пята Стефана.

Себастиан снова улыбнулся темноволосой женщине. Замечательно. Все встало на свои места, и он вдруг понял, как покажет Стефану, что Себастиана Бергмана нельзя безнаказанно подвергать групповой терапии.

Когда группа просидела кружком семьдесят пять минут, наконец настало время обязательного кофе перед расставанием. Подводя итоги вечера несколькими точно выбранными клише о благотворной силе присутствия и социального участия, Стефан пытался взглядом дать Себастиану понять, что тот не внес своей лепты ни по одному из пунктов. Себастиан зевнул в ответ. Когда они встали, он быстро переместился поближе к кофейному столу и женщине. Стефан завяз в дискуссии со Стигом и мужчиной помоложе, который на протяжении всего вечера упорно называл алкоголь «пойлом», а свою жену – «бабой» или «начальством». Сочтя их подходящей компанией для Стефана, Себастиан посмотрел в сторону Аннетт, которая миновала кофейный стол, ничего не взяв, и, похоже, собралась уходить. Себастиан устремился за ней.

Аннетт двинулась к выходу, сомневаясь, стоит ли ей оставаться на кофе. Обычно она оставалась, считала это прекрасным завершением таких вечеров. Она посещала их дольше всех остальных. Была важна. Стефан однажды назвал ее настоящим профессионалом групповой терапии, и хотя слова эти были сказаны в шутку, она носила их в душе несколько недель.

Она.

Профессионал.

Такого ей больше нигде не говорили. Здесь ее место, она знала. Сидя в кружке, она осмеливалась выступать, показываться, проявлять себя, а потом, за кофе, ей очень нравилось ловить комментарии других участников и давать положительную оценку их вкладам во время вечера. Но сегодня все было по-другому. Из-за нового мужчины, оказавшегося напротив нее. Его взгляды влияли на нее. Сперва он ее испугал. Потом ей стало любопытно. Он словно бы смотрел сквозь нее, описать это иначе она не могла. Когда она заговорила, он слушал, наблюдая за ней. Не пренебрежительно, а, скорее, эротично, будто раздевая ее, правда, не сексуально, а интеллектуально. Она не могла подобрать слов для своего ощущения. Прежде она его никогда не испытывала.

Он смотрел на нее. По-настоящему.

Это возбуждало и одновременно пугало, и когда Стефан завершил вечер, Аннетт решила сразу идти домой. Впрочем, она заметила, что идет к выходу не столь быстрым шагом, как следовало бы. Одной ее части хотелось испытать это еще раз и снова встретиться с ним взглядом. Другая же часть хотела просто бежать. Уголком глаза она видела, что мужчина движется к ней. Уверенно. Целенаправленно. Она поняла, что он хочет пообщаться с ней. Необходимо подготовиться. Она пожалеет, если все-таки не попытается сказать несколько слов. За весь вечер он не произнес ни слова. А сейчас заговорил.

– Послушай, неужели ты не выпьешь чашечку кофе?

Его голос ей понравился.

– Я не знаю… я… – Аннетт поспешно думала. Проявить безразличие ей не хотелось, но неуверенность и нерешительность тоже. Она хотела остаться на кофе, теперь хотела, но как это сказать? Он ведь остановил ее почти в дверях.

– Давай, на одну чашку и миндальную корзиночку из пакетика у тебя времени, наверное, хватит?

Он спас ее. Понял, что она уходит. Уговаривает ее остаться. Отказаться было бы прямо-таки невежливо. Она благодарно улыбнулась ему.

– Да, пожалуй.

Они бок о бок вернулись обратно к кофейному столу.

– Меня зовут Себастиан Бергман, – сказал мужчина рядом с ней, протягивая ей руку, и она пожала ее, как ей показалось неуклюже, но его рука была теплой, а улыбка, если возможно, еще теплее.

– Аннетт Виллэн. Приятно познакомиться.

Казалось, вся ее неуклюжесть исчезла, когда он немного задержал ее руку. Он смотрел на нее, и она чувствовала, что ее не просто видят. Больше того. Он видит в ней того человека, каким ей хотелось быть.

– Ты сегодня не очень много говорил, – произнесла она, пока он наливал ей из термоса кофе.

– Разве я вообще что-то сказал? – отозвался он, продолжая улыбаться.

Аннетт покачала головой.

– Думаю, нет.

– Я больше слушатель.

– Это необычно. Приходить сюда, чтобы слушать. Большинство стремится рассказывать.

Аннетт сделала несколько шагов в сторону от кофейного стола. Сейчас ей не хотелось, чтобы ей мешали. Себастиан последовал за ней, решив продемонстрировать интерес.

– Как давно ты в этой группе?

Аннетт задумалась, стоит ли говорить правду. Что она уже не помнит. Нет, это прозвучало бы патетически. Слабо. У него создалось бы о ней ложное впечатление. Он вынесет о ней поспешное суждение. Она решила солгать. По крайней мере, о времени.

– Приблизительно полгода. Я развелась, осталась без работы, и еще сын встретил свою любовь и переехал в Канаду. Я очутилась в некоем… вакууме.

Слишком много, слишком рано. Он не спросил, почему она здесь, только как давно. Аннетт пожала плечами, словно желая преуменьшить свои проблемы.

– Мне требовалось говорить об этом. Но я постепенно сокращаю количество посещений, – поспешно добавила она. – Надо ведь идти дальше. Правда? – Она улыбнулась ему.

Себастиан на секунду посмотрел в сторону Стефана, который по-прежнему был поглощен дискуссией с теми двумя мужчинами. Он задержал на них взгляд, и у Аннет вдруг возникло ощущение, что ему уже наскучило, что он ищет повод извиниться, чтобы пойти дальше, и что их общение скоро закончится. Она задышала тяжелее. Ее охватила легкая паника, исходившая от глубочайшего страха, – что бы она ни делала, как бы ни старалась, она обречена на вечное одиночество.

Но тут он снова обернулся к ней, обаятельная улыбка вернулась.

– А ты сам почему здесь? – продолжила Аннетт тоном, который представлялся ей очень естественным и непринужденным.

– Стефан думал, что мне это может что-нибудь дать.

– Почему он так думал? Что с тобой произошло?

Прежде чем ответить, Себастиан огляделся.

– Я полагаю, мы еще не дошли до этого. В наших отношениях.

– Нет?

– Нет, но, возможно, дойдем.

Прямота его ответа поразила ее. Поразила и обрадовала.

– Ты имеешь в виду здесь, в группе?

– Нет, я имел в виду где-нибудь в другом месте, где будем только ты и я.

Его самоуверенность ее восхитила. Она почувствовала, что не в силах сдержать улыбки, но отважно посмотрела ему в глаза.

– Ты со мной заигрываешь?

– Немного. Ты против?

– Большинство приходит сюда не для того, чтобы с кем-то познакомиться.

– Отлично, значит, конкуренция меньше, – ответил он, делая маленький, но очевидный шаг ближе к ней. Она ощутила запах его лосьона после бритья. Он понизил голос. – Но я могу уйти отсюда, если ты считаешь, что я перехожу границу приличия.

Аннетт воспользовалась шансом. Дотронулась до его плеча и сообразила, как давно в последний раз касалась другого человека.

– Нет, не надо. Только знай, что я тоже хороший слушатель.

– Я в этом не сомневаюсь. Но я не хочу говорить.

В этот раз она тоже не отвела взгляда. Его мужество передавалось ей.

Себастиан кивнул Стефану, когда они с Аннетт уходили.

Получилось слишком легко.

Но сойдет.

Они взяли такси и уже через несколько минут начали целоваться. Поцелуи Аннет были осторожными. Она не давала ему прикоснуться к ее языку. Чувствовала себя неловкой и неуверенной. Она знала, что он это заметил. Знала, что плохо целуется. Но ей хотелось и вместе с тем не хотелось. Где-то в глубине души она не осмеливалась до конца поверить в то, что ласкающий ей шею мужчина действительно хочет ее. Возможно, он прервет поцелуй и посмотрит на нее. Не тепло и со страстью, а презрительно и холодно. Снова улыбнется ей, но на этот раз зло. Спросит, что она, по ее мнению, может ему дать, и сам ответит очевидное: «Ничего». Если она не отдастся ему полностью, то сможет убедить себя в том, что для нее это тоже не было важным. Тогда не будет так больно, когда он ее оставит. Раньше это срабатывало.

Себастиан почувствовал, как Аннетт застыла, когда его рука скользнула по ее телу. Но она не оттолкнула ее. «Сексуальная невротичка», – подумал Себастиан и немного поразмышлял над тем, не лучше ли ему выпрыгнуть из машины и откланяться. Однако в Аннетт имелось что-то притягательное. Ее уязвимость зажигала его, заставляя забыть свою собственную, и подпитывала его эго. В конечном счете ему наплевать, если она не может расслабиться и получать удовольствие. Он здесь не ради нее. Она – развлечение.

Сносное завершение хренового дня.

Часть плана мести.

Он снова поцеловал ее.

Ее квартира находилась в районе Лильехольмен, в пяти минутах от нового торгового центра, с видом на шоссе Эссингеледен. Только дома она, казалось, смогла немного расслабиться. По всей гостиной валялась одежда. Аннетт, извинившись, поспешно очистила кровать от вещей и выбежала из комнаты с охапкой одежды в руках.

– Не надо ради меня устраивать уборку, – сказал Себастиан, усаживаясь на кровать и снимая обувь.

– Я не знала, что ко мне кто-то зайдет, – донесся ее голос.

Себастиан стал осматриваться. Обычная гостиная, но с деталями, кое-что рассказывающими о хозяйке. Во-первых, у стены под окном довольно большая односпальная кровать. Войдя в квартиру, он заметил, что здесь есть еще одна комната. Почему она не спит там? Она сказала, что живет одна. Над щелью для почты на входной двери только одна фамилия.

Во-вторых, собрание мягких игрушек на стеллаже. Животные всех цветов и размеров. Мишки, тигры, дельфины, кошки. Мягкие животные и небольшой перебор подушек, пледов и одеял. Вся комната сигнализировала о стремлении к надежности, желании иметь защищающий, мягкий и уютный кокон, куда не может проникнуть холодная и суровая действительность. Себастиан посмотрелся в прислоненное к стене зеркало. Она только что пригласила к себе эту холодную, суровую действительность. Только еще об этом не знает.

Себастиана стало потихоньку интересовать, что же в ее жизни явилось причиной неуверенности в себе и преувеличенного стремления к надежности? Травма, неудачная связь, неправильный жизненный выбор или кое-что похуже – насилие, извращения в отношениях с родителями? Он не знал, и у него не было сил на то, чтобы узнавать. Ему хотелось секса и несколько часов сна.

– Можно я вынесу зеркало? – спросил он, поднимая его.

Его почти пугало что-то в том, чтобы смотреть на себя, лежащего с ней в этой комнате. Страсть к сексуальным экспериментам исчезла, и он осознал, что предпочел бы, чтобы они залезли вдвоем под одеяло и перед продолжением погасили свет.

– Вынеси его в прихожую, – сказала она, как он думал, из ванной комнаты. – Я обычно вношу его, когда примеряю одежду.

Себастиан вынес зеркало в прихожую и быстро нашел гвоздь, на котором оно обычно висело.

– Ты любишь одежду?

Услышав ее голос, Себастиан обернулся. Другой голос. Она надела черное сексуальное кружевное платье и подкрасила губы темной помадой. И выглядела другой женщиной. Такой, на которую обращают внимание.

– Я обожаю одежду, – продолжила она.

Себастиан кивнул.

– Ты в этом очень красивая. Действительно красивая. – Он говорил искренне.

– Ты так считаешь? Это мое любимое платье.

Она подошла и поцеловала его. Подключив язык. Себастиан ответил на поцелуй, но теперь роль ведущего играла она. Он не мешал ей. Она самовыражалась. Он попытался снять с нее платье, чтобы соприкоснуться с ней телом. Ей же хотелось остаться в платье. У него возникло ощущение, что для нее это важно.

Заняться любовью в платье.

* * *

Урсула заканчивала по третьему кругу читать предварительный отчет о вскрытии Катарины Гранквист, когда по дверному косяку постучали, и в Комнату засунулась идеально причесанная голова Роберта Абрахамссона, того из начальников отдела наружного наблюдения, которого она переносила хуже всего.

– Теперь вам, черт подери, придется всерьез заняться вашим дерьмом.

Урсула, оторвавшись от чтения, посмотрела на него вопросительно.

– Журналисты уже начали звонить даже мне, – продолжил Абрахамссон. – Говорят, что вы тут просто не берете трубку.

Урсула сердито смотрела на слишком загорелого мужчину в немного узковатом пиджаке. Она ненавидела, когда ее отвлекают. Особенно этот тщеславный Роберт Абрахамссон. Даже если это оправдано. Поэтому она ответила максимально кратко.

– Обсуди это с Торкелем. Прессой занимается он. Тебе это известно.

– А где он?

– Не знаю. Поищи.

Урсула вернулась к отчету в надежде, что достаточно четко дала Роберту понять, что ему надо уйти. Однако тот в ответ сделал несколько решительных шагов в ее сторону.

– Урсула, ты наверняка очень занята, но когда они начинают звонить мне по поводу вашего дела, это может означать две вещи: либо вы недостаточно общаетесь с ними, либо они нашли какой-то угол зрения, на который хотят нажать. В данном случае, вероятно, и то и другое.

Урсула устало вздохнула. Она отличалась в команде тем, что всегда игнорировала то, что пишут газеты; любую информацию, которая могла повлиять на ее способность рационально истолковывать доказательства, она стремилась сводить к минимуму. Тем не менее она понимала, что это не очень хорошо. Госкомиссии хотелось как можно дольше избежать объединения трех убийств женщин в горячую новость под заголовками типа: «Серийный убийца в Стокгольме». Сдерживание возможностей журналистов к спекуляциям было одним из основополагающих моментов стратегии Торкеля. Когда пресса вмешивается в игру и начинает гоняться за сенсациями, может произойти все что угодно. Особенно внутри организации. Тогда это вдруг становится политикой, а политика может роковым образом сказываться на расследовании. Тогда требуется действовать «мощно» и «показывать результаты», что в худшем случае приводит к тому, что меньше думают о количестве доказательств, а больше о том, чтобы оправдать доверие.

– Кто звонил? – спросила она. – Дай мне их номера, и я прослежу за тем, чтобы Торкель с ними связался.

– Звонил только один. Пока. Аксель Вебер из «Экспрессен».

Услышав имя, Урсула откинулась на спинку стула с преувеличенно радостной улыбкой.

– Вебер! Но ведь есть и третья причина, по которой он позвонил именно тебе, не правда ли?

Лицо Роберта сильно покраснело. Он погрозил Урсуле указательным пальцем в точности, как учитель в каком-нибудь фильме пятидесятых годов.

– Это было недоразумение, ты же знаешь. Начальника управления удовлетворили мои объяснения.

– В таком случае они удовлетворили его одного. – Урсула вновь наклонилась вперед, став внезапно серьезной. – Ты сдал Веберу информацию. При расследовании убийства.

Роберт посмотрел ей в глаза с упорством во взгляде. Уступать он не собирался.

– Можешь думать, что угодно. Мы работаем в двадцать первом веке, необходимо учиться сотрудничать с прессой. Особенно в сложных случаях.

– Особенно если твою фотографию печатают на седьмой странице и ты за хлопоты предстаешь неким героем.

Урсула замолчала, почувствовав, что скатывается к мелочности, к дешевке, но сдержаться не смогла.

– Я узнаю твой пиджак, но тогда ты, вероятно, был более худым. Тебе надо думать, чем набиваешь живот, ты же знаешь, что камера добавляет пять килограммов.

Роберт расстегнул пиджак, и она увидела, как у него почернели от злости глаза, и что он, похоже, готовится к ответной атаке, но он, все-таки сумев подавить сильнейшее возмущение, направился к двери.

– Я просто подумал, что вам следует знать.

– Мило с твоей стороны, Роберт, – не унималась Урсула. – Если Вебер напишет что-нибудь необычайно осведомленное об этом деле, мы будем знать, откуда у него информация.

– Я ничего не знаю о вашем деле.

– Ты здесь. Ты видел нашу доску.

Роберт в ярости развернулся и ушел. Урсула слышала, как он сердито протопал по коридору и скрылся в конце за стеклянной дверью. Для начала Урсула подошла к двери и выглянула, чтобы убедиться, что он действительно ушел, а затем прошлась по практически пустому офису. Возможно, ничего страшного не произошло, но ей хотелось дать Торкелю возможность действовать быстро. Его кабинет оказался пуст. Куртки на месте нет, компьютер выключен. Который же теперь час? Она достала мобильный телефон: 23:25. Надо звонить Торкелю. Но она чувствовала внутреннее сопротивление. Идиотство, патетика, глупость.

Но звонить действительно не хотелось.

Ежедневно сталкиваться с ним в офисе – одно дело, работать бок о бок – вполне нормально. Но звонить ему поздно вечером… Нелогично, но она знала, почему. Она ненавидела себя за то, что вообще позволила себе размышлять на эту тему.

Те разы, когда она звонила ему по вечерам, дело в принципе никогда не касалось работы. Если речь не шла о новом убийстве или о техническом прорыве в ведущемся расследовании. А тут ни то и ни другое. Ситуацию с Вебером можно обсудить с Торкелем и завтра. По вечерам она звонила ему только, когда хотела позвать его к себе в гостиничный номер. Или пойти к нему. Она звонила, когда нуждалась в нем. Поэтому-то она и колебалась. Нужен ли он ей? В последнее время она начала задаваться этим вопросом. Вынуть ноги из их тайной связи оказалось легче, чем она предполагала, и поначалу это действительно казалось освобождением. Упрощением. Она сконцентрировалась на Микаэле и отсекла другую часть своей жизни. Торкель был профессионалом, поэтому на рабочих отношениях это никак не сказалось. Они все равно хорошо работали вместе. Поначалу ей казалось, что она ощущает взгляды Торкеля, но поскольку она оставляла их без внимания, они стали возникать все реже. Это укрепило ее в решении, что она поступила правильно.

Но она думала о нем.

Больше и больше.

Урсула вернулась в Комнату, собрала отчет о вскрытии вместе со своими вещами и спустилась на лифте в гараж. У нее пропало желание работать сверхурочно. Ей требовалось решить проблему с Вебером, переправить ее Торкелю, чтобы это стало его головной болью, а не ее. У них существовал четкий принцип общения с прессой. Высказывается один человек. Всегда Торкель. В других отделах за связь с прессой отвечали специальные сотрудники, но Торкель отказался от этого. Он хотел иметь полный контроль.

В гараже автоматически зажглись световые трубки, когда она открыла тяжелую металлическую дверь и двинулась к стоявшей чуть подальше машине. Машина стояла в принципе в полном одиночестве.

Посреди ночи, посреди лета.

Урсула открыла машину, села, вставила ключ в замок зажигания и повернула. Машина сразу завелась.

Звонить Торкелю вечером не хотелось. Это слишком напоминало о прошлом. О гостиницах в других городах. Он это неверно истолкует. Подумает, что она звонит по другому поводу. Она заглушила мотор. Посидела неподвижно, погрузившись в мысли. Хотя имеет ли это какое-нибудь значение? Ну и пусть он так подумает. Пусть думает, что хочет. Речь ведь идет о деле, связанном с работой, она расскажет о Вебере. И больше ничего. Она решила лучше послать смс. Достала мобильный телефон и быстро написала:

«Нас разыскивает Вебер из „Экспрессен“. Явно звонил мн. раз, по словам Р.А. из наружки». Урсула отправила и положила трубку на соседнее сиденье, но не двинулась с места. Она думала о том, что Микаэль сказал ей пару дней назад:

«Всегда на твоих условиях, Урсула. Всегда».

Это было и справедливо, и нет. Она действительно старалась измениться. Даже порвала с любовником.

Изначально, правда, не ради Микаэля, а потому что разозлилась и почувствовала себя преданной. Но потом получилось, что ради него. Поскольку он этого заслуживал. Или это соответствовало действительности? Она откинулась на спинку сиденья, устремив пустой взгляд в унылый гараж. Через несколько минут световые трубки погасли. В целях экономии энергии они работали от датчиков движения. Урсула сидела в почти полностью темном гараже, который лишь чуть-чуть освещался зелеными табличками аварийных выходов по углам и дисплеем лежащего рядом с ней телефона. В темноте дисплей слабо светился внутри машины блекло-голубым светом. Постепенно он погас, и стало совсем темно. Слова Микаэля не выходили у нее из головы.

На твоих условиях.

Всегда на твоих условиях.

Но она ведь действительно старалась достичь единения с мужем. Точки, где условия исходят от обоих. Поездки на выходные. Ужины. Ванны с пеной. Но, по правде говоря, то, что на поверхности было приятным, романтичным и расслабляющим, на самом деле оказывалось для нее слишком мелким. Это столь разительно проявилось во время последней поездки в Париж. Они ходили, взявшись за руки, и разговаривали. Совершали долгие прогулки по романтическим бульварам, бродили вокруг восхищающей туристов базилики Сакре-Кёр, искали романтические заведения со слишком старым путеводителем по ресторанам в руках.

Все, что следует делать в Париже.

Все, что следует делать, если вы пара.

Но к ней это отношения не имело.

Она чувствовала себя в мягком мире угловатой. Формой, которая не совсем вписывалась в то, что называется отношениями. Ей требовалось расстояние. Требовался контроль. Иногда близость. Но лишь иногда. Когда ей хотелось. Но тогда уж она нуждалась в ней. Основательно. Именно это он и имел в виду. Микаэль, так хорошо ее знавший.

Ее прервал снова зажегшийся в гараже свет, и она увидела, как в гараж вошел Роберт Абрахамссон с портфелем в руке. Ее раздражало даже то, как он идет. Намеренно ловко. Будто демонстрирует летнюю коллекцию, а не направляется к своей машине около полуночи в грязном парковочном гараже. Он уселся в черный «Сааб» чуть поодаль и уехал. Урсула подождала, пока он скроется из вида, а затем завела машину, включила режим движения и поехала.

Надо добраться до дома, пока не будет слишком поздно.

* * *

Торкель немного поразмышлял над тем, что ему делать с полученным от Урсулы смс. Аксель Вебер – толковый журналист, и если он подключился, то обязательно увидит связь между убийствами, это лишь вопрос времени. Возможно, он уже ее увидел. Торкель сел за компьютер и проверил, нет ли чего-нибудь на домашней странице «Экспрессен», но главной новостью там по-прежнему оставалась жара. Только прокрутив четыре статьи, он смог прочесть о последнем убийстве.

Значит, пока ничего. Но Вебер разыскивал его. Торкель достал мобильный телефон. Было бы менее удивительным, если бы он перезвонил в рабочее время, но уж лучше узнать, до чего додумался Вебер, прежде чем это попадет в печать. Номер журналиста был у него в телефонной книжке. Ответил он сразу.

– Вебер.

– Здравствуй, это Торкель Хёглунд из Госкомиссии по расследованию убийств. Ты меня искал.

– Да, как хорошо, что ты позвонил. Я только что вернулся из несколько преждевременного отпуска и… увидел, что убили трех женщин.

Никакой непринужденной болтовни. Прямо к делу. Торкель молчал. Отпуск. Это объясняет, почему Вебер не связал убийства раньше.

– В течение одного месяца, – не услышав ответа, продолжил Вебер.

– М-да…

– Я имею в виду в Стокгольмском регионе. Когда я немного разузнал, то показалось, что преступник один и тот же, а раз подключилась Госкомиссия, то… Ну, меня интересует только, можешь ли ты что-нибудь об этом сказать?

Торкель поспешно соображал. У него есть два варианта. Подтвердить или не комментировать. Торкель старался откровенно не лгать прессе, если только этого не требовало расследование. А сейчас не требовало. На самом деле он уже подумывал о пресс-конференции. Выдать ограниченное количество информации, чтобы попытаться получить немного идей. Какие-нибудь новые ключи к разгадке. Однако ему хотелось получше подготовиться, продумать, какие сведения стоит выдавать. Он отнюдь не хотел говорить слишком много. Поэтому сказал:

– Я не могу это комментировать.

– Ты не хочешь подтверждать, что речь идет о серийном убийце?

– Да.

– Хочешь опровергнуть?

– Без комментариев.

Торкель знал и Вебер тоже, что не опровергать и не комментировать равносильно тому, что подтвердить, но никто никогда не сможет сказать, что Торкель выдал прессе информацию. Да ему этого и не требовалось делать. Существовало много других полицейских, которые с удовольствием выдавали сведения. Не в его команде, но в их здании. Настолько много, что это стало проблемой при конфронтации свидетелей и допросах.

Слишком многие знали чересчур много на слишком ранней стадии.

– Я собираюсь завтра утром созвать пресс-конференцию.

– Зачем?

– Узнаешь, если придешь.

– Приду. И пойду дальше с теми сведениями, которые у меня имеются.

– Я знаю.

– Спасибо за то, что позвонил.

Торкель положил трубку. Пресс-конференция. Завтра. Все равно. Имея на хвосте Вебера, им необходимо выступить с этой новостью, чтобы сохранить хоть какую-то форму контроля над информационным потоком. Это всегда эквилибристика. Если слишком долго не рассказывать о том, что им известно, это может вызвать отрицательную реакцию и привести к неприятным дебатам о безопасности общественности и о том, почему полиция хранила молчание, если знала, что речь идет о серийном убийце. К тому же они нуждаются в наводках. Конечно, он предпочел бы, чтобы, прежде чем дело станет достоянием общественности, у них имелось больше версий для разработки, возможно, даже было бы определено несколько подозреваемых, тогда огласка могла бы продвинуть расследование вперед, а не просто сделать его масштабнее. Но сейчас дело обстояло не так. У них ничего нет. Они ничего не достигли. В лучшем случае огласка может привести к чему-то хорошему. В одном Торкель не сомневался – в тот день, когда начнут появляться рубрики с горячей новостью, один человек прочтет все статьи, все заметки, проследит за каждыми дебатами: сам серийный убийца. Их имитатор. Это может спровоцировать его. Придать ему немного высокомерия. Заставить его совершить ошибку.

Пустые мечты.

Торкель закрыл веб-браузер и потянулся. День выдался тяжелым.

Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

Его мысли устремились прочь. К дочерям, к летнему дому, с которым непонятно, что делать, поскольку обе девочки уже скоро не захотят туда ездить. Прежде всего Элин, которая протестует против поездок в последние недели летних каникул. А скоро и Вильма, наверное, займет ту же позицию. Она ведь теперь тинейджер. Торкель всегда боялся этого момента. Мгновения, когда они начнут становиться взрослыми. По-настоящему. Когда им захочется проводить время с друзьями и жить собственной жизнью, вдали от старого отца в чересчур маленьком летнем домике в Эстергётланде[16]. Это совершенно естественно. Воспитание как раз направлено на то, чтобы сделать их самостоятельными личностями. Он знал, что с воспитанием у него все получилось. Но от этого было не легче.

Правда, дело было не только в этом. Никто не хотел ехать с ним в летний домик. Да и вообще куда-нибудь. У Ивонн есть Кристофер. Не то чтобы он рассматривал ее как возможную компанию для поездки на две недели в Эстергётланд, но это заставляло его еще отчетливее сознавать, что он одинок. Совсем один.

Торкель с трудом встал из-за письменного стола и прошелся по квартире. Увиденное ему не понравилось. Беспорядок выходил за рамки обычного, и он решил взяться за уборку. Невзирая на поздний час. В основном, чтобы отвлечься от мыслей, но и потому, что ему стало стыдно. В сущности, он был человеком очень аккуратным, но жуткие убийства отнимали у него все время. Ничего необычного в этом не было. Если работа поглощала его полностью, это сразу становилось заметно. Когда к нему на стол попадали действительно сложные дела, его дом быстро приходил в запустение. Так бывало всегда. По крайней мере, после разводов. Когда он начал работать в Госкомиссии по расследованию убийств, стало лучше по той простой причине, что они работали там, где требовались, по всей Швеции. Сама идея их группы заключалась в том, что Государственное полицейское управление хотело иметь специальное подразделение для помощи в расследовании сложных убийств, на которое у местной полиции не хватало ресурсов. Это означало, что Торкель часто уезжал из Стокгольма и в особо напряженные периоды жил в гостиницах, и поэтому его квартира не приходила в полный упадок. Однако на этот раз дело обстояло иначе. Сейчас безумие происходило в Стокгольме. Причем жуткое. О том, чтобы думать о порядке в квартире, не могло быть и речи. А теперь он стоял перед выбором: заняться уборкой или попытаться поспать.

Он решил начать с кухни. В мойке и рядом с ней с прошлой недели стояли остатки от его ужина с дочерьми, на кухонном столе валялись газеты за несколько дней и письма. Он быстро взялся за дело и через полчаса уже был вполне доволен кухней. Затем пошел и начал наводить порядок в гостиной. Очистил журнальный столик и кресла и как раз собирался просмотреть собранную почту, когда в дверь позвонили. Торкель взглянул на часы. Поздно, поэтому, прежде чем открыть, он посмотрел в глазок.

Там стояла она.

Он с удивлением открыл дверь. Впуская ее, выдавил из себя приветствие. Она вошла в прихожую. Первое, о чем он подумал, это какое счастье, что он успел убрать самое страшное. Вероятно, она не обратила бы внимания, но тем не менее. Так приятнее. Посмотрев на него, она прошла прямо в гостиную.

– Ты получил мое сообщение?

– Да.

– Тебя искал Вебер.

– Знаю. Я ему звонил.

– Хорошо.

Торкель стоял в дверях и смотрел на нее. Почему ее так интересует, как он поступил с Вебером? Она проинформировала его, и теперь это его забота. Но он был рад ее приходу и готов на все, лишь бы удержать ее.

– Завтра я созываю пресс-конференцию. Вебер свел воедино.

– С Хинде?

– Нет, друг с другом.

– О’кей…

Она кивнула и вышла обратно в прихожую.

– Я хотела только убедиться, что ты получил сообщение. Поеду домой.

Как она красива.

– Ты могла бы позвонить.

– У меня разрядился телефон.

Ложь. Она видела, что он знает.

– Мне надо домой.

Он думал о том, что ему сказать, чтобы она осталась.

Она думала о том, что ей надо сказать, чтобы остаться.

Они стояли напротив друг друга.

Молча.

Молчание нарушил он. Постарался выразиться как можно лучше, но его первые слова, как всегда, получились банальнее, чем он предполагал.

– Урсула, как ты себя на самом деле чувствуешь?

Она посмотрела на него. Села на стоявший возле двери белый стул, который больше почти не использовался. Она высказалась прямее:

– Как нам поступить?

– Что ты имеешь в виду?

– С тобой и мной.

– Не знаю.

Он проклинал себя за то, что не может высказать то, что чувствует. Решил, что следующий ответ будет откровеннее. Полностью откровенным. Она смотрела на него, но истолковать ее взгляд он не мог.

– Может, мне поменять отдел?

Его откровенность не поспела за неожиданным предложением, а сменилась захлестнувшим его беспокойством.

– Подожди, о чем ты говоришь? Зачем?

Все пошло не так, как он надеялся. Ему, по крайней мере, удалось совладать со своим телом и потянуться за ее рукой. Возможно, он не умеет сказать того, что хочет, но его руки, возможно, покажут ей.

– Я несколько недель назад была в Париже.

– Знаю, с Микке.

– Вышло странно. Мы прилагали все усилия к тому, чтобы уик-энд получился романтическим. Но чем больше мы старались, тем больше меня тянуло домой.

– Но это не в твоем духе. Ты не такая.

– А какая я?

Ее растерянность казалась искренней. Торкель улыбнулся ей. Нежно погладил руку, разгорячившуюся в его руке.

– Ты более… сложная. Всегда не полностью удовлетворенная, всегда неугомонная. Ты Урсула.

– И все на моих условиях?

Уходить от откровенности не стоило.

– Да. Так всегда и было.

– Но для тебя это не проблема?

– Да. Я не думаю, что могу тебя изменить. И даже не думаю, что хочу.

Она посмотрела на него и встала.

Но не за тем, чтобы уйти.

А чтобы остаться.

Потом, приехав в три часа домой, она прокралась в комнату Бэллы. Бэлла иногда ночевала там, когда приезжала домой из Уппсалы, и ей требовалось где-то остановиться. Урсула почти надеялась, что дочка преподнесла им сюрприз, внезапно приехав без предупреждения, но комната оказалась пуста. В последний раз дочь была дома несколько недель назад. Она ночевала здесь со своим парнем Андреасом несколько дней в начале июня по пути в Норвегию, где они собирались поработать летом в ресторане, чтобы заработать денег к началу семестра. Урсула переместила кучу одежды Бэллы, села на стул возле письменного стола и посмотрела на пустую, аккуратно застеленную кровать. На полке под ночным столиком по-прежнему лежала футболка, в которой Бэлла любила спать, – черная футболка Green Day, которую она выпросила, когда в пятнадцатилетнем возрасте шла на концерт. Урсула отвозила ее туда. В машине у них состоялся большой спор по поводу покупки футболки. Урсула утверждала, что та слишком дорогая, а Бэлла с не меньшим упорством заявляла, что футболка ей совершенно необходима, чтобы не сказать жизненно важна.

Дочка у нее способная. Это проявляется в университете, на работе, в игре в волейбол, во всем. Она напоминала Урсуле ее саму. Высшие баллы в школе, вечно с книгой в руках, будто знания – единственное, что требуется для понимания жизни. Урсула почувствовала, что ей надо обязательно постараться сблизиться с Бэллой, они так похожи, с одинаковыми сильными и слабыми сторонами. Она могла бы кое-чему научить дочь. Тому, что знаний не всегда достаточно. Существуют вещи, которые нельзя вычитать, узнать из дискуссий или вывести логически. Одна из них – сближение с другими людьми. Это самое трудное. Без него ты предпочитаешь дистанцию. Место чуть поодаль от центра жизни, так хорошо знакомое Урсуле. Впрочем, возможно, ей уже поздно приближаться. Той же дистанции, в которой нуждалась Урсула, требовала и Бэлла. Урсула поняла это в последние годы, когда дочь жила дома. Урсула взяла аккуратно сложенную футболку и понюхала. Свежевыстиранная, но Урсуле все-таки показалось, что где-то она угадывает запах дочери. Ей пришли в голову слова, которые следовало говорить при каждом удобном случае, но которые она никогда не произносила:

«Знай, что я люблю тебя, только я не очень умею это показывать. Но я люблю тебя». Понюхав в последний раз, она положила футболку на место и пошла в ванную.

Она вымылась еще раз, хотя уже принимала душ у Торкеля, но это казалось естественным, и почистила зубы. Затем осторожно проскользнула в постель рядом с Микаэлем. Легла на бок и стала рассматривать его пышные волосы и затылок, поскольку муж лежал, повернувшись в другую сторону. Казалось, он крепко спит. Она расслабилась, чувствуя себя не полностью исцеленной, но вполне удовлетворительно. Она знала, что все время берет от окружающих людей лишь кусочки.

Только кусочки, не целое.

И отдает только кусочки. На другое она не способна. Прямо как с футболкой в комнате Бэллы.

Она любит свою дочь, но сказала об этом ее футболке.

* * *

Ему приснилась Сабина. Он держал ее за руку. Как всегда.

Бушующая вода. Сила. Звук. Он отпустил. Потерял ее. Ее унесло волной.

Как всегда.

Он лишился ее.

Навсегда.

Себастиан резко проснулся. Как обычно, не понимая, где находится. Тут он увидел Аннетт. По-прежнему в черном платье. Темная губная помада размазалась, оставив следы на подушке. Она красива. Вчера он этого не заметил. Как цветок, раскрывающийся только ночью, когда никто не видит. «Вот если бы она могла быть хоть наполовину такой, когда выходит за дверь и общается с миром», – пронеслось в голове у Себастиана. Он отогнал эту мысль. Разбираться в ее проблемах или помогать ей не его дело. Ему хватает самого себя. Он осторожно выбрался из постели. Почувствовал, что он едва разгибается, кровать была слишком узкой и слишком мягкой. Кроме того, от этого сна он всегда напрягался всем телом, и у него болела правая рука. Рядом с его одеждой на полу лежал коричневый медвежонок с бантиком и надписью на животе. «Лучшей в мире маме». Его заинтересовало, не купила ли она медвежонка сама. Ему было трудно представить, что лежащая в постели женщина могла быть лучшей хоть в чем-то. Он поднял медвежонка и поставил его рядом с ней в качестве привета. Затем посмотрел на нее в последний раз, быстро и беззвучно оделся и ушел.

Было жарко. По-настоящему. Жара обволокла его в ту же секунду, как он вышел на улицу, хотя было еще лишь пять утра. Из включенного где-то телевизора он услышал, что Стокгольм накрыла тропическая жара. Что требовалось для того, чтобы классифицировать жару как тропическую, он не знал, но сам просто считал, что, на хрен, слишком жарко. Все время. Не успел он отойти и ста метров от парадного Аннетт, как по спине потек пот. Толком не зная, где находится или как ему добраться до центра Лильехольмена, он пошел в основном наобум, пока не сориентировался.

Возле метро имелся магазинчик, торгующий газетами и журналами. Себастиан двинул туда, распахнул дверь, прошел прямо к кофейному автомату и налил себе большой стакан капучино.

– Если добавите шесть крон, сможете получить еще булочку, – сообщил молодой человек за прилавком, когда Себастиан поставил перед ним кофе.

– Мне не надо булочки.

Парень за кассой, пристально посмотрев на Себастиана, улыбнулся многозначительной понимающей улыбкой.

– Бурная ночка?

– Не твое дело.

Себастиан забрал кофе и вышел. Сразу свернул направо. Идти отсюда прилично. Через мост Лильехольмсбрун, Хурнсгатан, Шлюз, набережная Шеппсбрун, мост Стрёбрун, Сталлгатан и потом домой по Страндвэген. Придет весь мокрый от пота. Но ехать на метро не хотелось. Если почувствует, что с него хватит, всегда можно поймать такси.

На улице Хурнсгатан у него развязался шнурок. Поставив стаканчик с кофе на трехфазный щит, Себастиан наклонился и завязал шнурок. Когда он вновь выпрямился и забрал кофе, его взгляд задержался на собственном отражении в слегка покрытой сажей витрине магазина рубашек. Он увидел, что вопрос о бурной ночке был обоснованным. В это утро он выглядел старше своих пятидесяти с небольшим. Более изнуренным. Чуть длинноватые волосы прилипли к потному лбу. Небритый, усталый, с ввалившимися глазами. Один с картонным стаканчиком полуостывшего кофе в пять часов утра. На пути от еще одной ночи с женщиной. На пути куда? Да, куда он направляется? Домой. Но к чему? К гостиной в квартире на Грев-Магнигатан, единственной комнате в роскошных апартаментах, которой он пользуется, за исключением кухни и ванной. Еще четыре комнаты никак не задействуются. Там полная тишина, неподвижность и постоянный полумрак из-за опущенных жалюзи. Так куда он идет? Куда он идет, начиная со второго дня Рождества 2004 года? Ответ прост: никуда. Он убедил себя в том, что доволен этим. Что так ему и хотелось, что он сознательно позволяет жизни проходить мимо, точно она – одна из комнат его квартиры, в постоянном полумраке.

Себастиан знал, почему. Он боялся, что для возвращения ему придется отказаться от Сабины. И Лили. Чтобы жить дальше, ему требуется забыть дочку и жену. Этого он не хотел. Он знал, что множество людей, большинство, возвращается к жизни после потери кого-нибудь из близких. Идет дальше. Память о них уживается с современностью. Жизнь продолжается с нехваткой лишь одного осколка. Она не полностью разбита, как у него. Он знал об этом. Но был просто-напросто не в силах восстановить ее. Даже не пытался.

Однако Ванья вновь придала его существованию чуть-чуть смысла, и теперь он решился предпринять первые шаги к изменению. Если только Тролле сделает свое дело, он сможет вбить клин между Вальдемаром и его дочерью. Вопрос лишь в том, как действовать дальше? Если ему удастся перевернуть весь мир Ваньи и спровоцировать ее падение, не следует ли ему быть наготове и подхватить ее? Лучше всего было бы стать частью ее будней до катастрофы. Пусть неприятной ей частью, но все-таки кем-то, кто окажется достаточно близко, чтобы естественно сблизиться с ней, когда она будет в этом нуждаться.

Это могло бы оказать ему двойную услугу.

Стать частью ее будней. Ее будни – это Госкомиссия. А Госкомиссия – бывшее рабочее место Себастиана. Место, где он раньше ощущал себя сопричастным, где использовал свои знания. Приносил пользу. Работал. Имел жизнь.

Разделить с кем-то жизнь можно, только имея собственную.

В начале шестого утра у него, потного, усталого и опустошенного, все встало на свои места, и он принял решение.

Он должен быть поблизости от Ваньи и снова создать себе жизнь.

Все в одном месте.

Последний взгляд в темное окно витрины, и он все изменит.

* * *

Торкель заехал на свое парковочное место в гараже под зданием полиции, заглушил мотор и вылез из машины. Кондиционер «Ауди» держал в салоне приятные 17 градусов, и Торкель, невзирая на то, что проспал недолго, чувствовал себя отдохнувшим и бодрым, когда, заперев машину, направлялся к лифту. Он пытался не слишком много думать о прошлой ночи. Не строить иллюзий. Когда они после всего лежали в его постели, он чувствовал, как ему ее не хватало. Он подумал было пододвинуться поближе и просто обнять ее, но не решился. Знал, что ей этого не хочется. Однако прошлым вечером она была ближе к нему, чем когда-либо прежде. Это произошло у него дома. Она вернулась. Предпочла его. Не целиком и полностью. Но все-таки.

Урсула, вероятно, не могла предпочесть кого-нибудь целиком и полностью.

И он достаточно взрослый для того, чтобы суметь с этим жить.

Когда он утром проснулся, ее уже не было. Он не слышал, когда она выбралась из постели и ушла. Она не разбудила его и не попрощалась. А чего он ожидал? Ведь речь все-таки шла об Урсуле.

Торкель заглянул в канцелярию, кивнул сидевшему за стойкой полицейскому в форме, который протянул ему утренние газеты, и уже вытащил карточку-ключ для внутренней двери, но, не успев ею воспользоваться, услышал:

– Доброе утро.

Первой его мыслью, когда он обернулся, было: какой-то бездомный, но миллисекундой позже он узнал посетителя. Себастиан встал с одного из двух диванов вестибюля, где сидел в полусне, и двинулся по каменному полу в его сторону.

– Себастиан. Что ты тут делаешь?

Торкель пошел ему навстречу и, подавив импульс обнять посетителя, протянул ему руку. Себастиан коротко пожал ее.

– Поджидаю тебя. Я не записывался заранее, но, возможно, ты меня все-таки примешь?

«Как типично для Себастиана, – подумал Торкель. – Просто появиться. Удобное ему время должно подходить всем остальным». После того как они вместе раскрыли в апреле дело в Вестеросе, Себастиан опять просто пропал. Не выразил ни малейшего желания начать снова общаться, восстановить дружбу, ожидавшую своего часа лет двенадцать. Бог свидетель, Торкель предоставлял ему случаи, но Себастиан ловко уклонялся от всех попыток завязать с ним более глубокий контакт.

Несколько коротких секунд Торкель раздумывал, не взять ли и просто-напросто отказать ему. Сказать, что нет, на этот раз принять никак не могу. Нет времени. Так было бы, конечно, лучше всего. Правильнее. Опыт подсказывал, что внезапное появление Себастиана не может привести ни к чему хорошему. Тем не менее Торкель поймал себя на том, что кивком показывает Себастиану следовать за ним, проводит карточкой и впускает его в помещения Госкомиссии.

– У тебя усталый вид, – произнес Торкель, пока они стояли в лифте, поднимавшем их на четвертый этаж.

– Я действительно устал.

– Ты долго ждал?

– Где-то с час.

Торкель бросил взгляд на часы. Без десяти семь.

– Ты рано встал.

– Я, собственно, и не ложился.

– Хочешь рассказать, где ты был?

– Едва ли.

Они замолчали. Анонимный женский голос возвестил, что они попали на нужный этаж, и двери открылись. Себастиан вышел первым. Они двинулись по коридору.

– Чем ты теперь занимаешься? – нейтральным тоном спросил Торкель, пока они шли к его кабинету.

Себастиан не мог не отдать ему должное. Несмотря ни на что, всегда встречает корректно.

– Знаешь, как обычно.

– Значит, ничем.

Себастиан не ответил. Возле одной из дверей Торкель остановился, открыл ее и впустил Себастиана в кабинет. Оставив дверь открытой, он снял куртку и повесил ее на один из крючков висящей на стене вешалки. Себастиан опустился на двухместный диван, стоявший вдоль одной из стен.

– Кофе хочешь? – спросил Торкель, усаживаясь за письменный стол и легонько подталкивая мышку, чтобы пробудить к жизни компьютер из режима экономии энергии.

– Нет, я хочу работу. Или, вернее, мне нужна работа. Поэтому я здесь.

Торкель толком не знал, чего он ожидал. Где-то в глубине души он, пожалуй, понимал, что появление Себастиана ранним утром могло означать только одно: ему что-то нужно. Для себя. Но это? Уж не ослышался ли он?

– Ты хочешь работу. Здесь? Ни с того ни с сего?

– Да.

– Нет.

– Почему нет?

– Я не могу просто так принимать людей на работу.

– Можешь, если скажешь, что они тебе требуются.

– Вот именно…

Торкелю впервые было немного трудно смотреть Себастиану в глаза. Он чувствовал свое уязвимое место. Возможно, сейчас Себастиан им действительно нужен? Тогда почему же Торкель ему не позвонил? Из-за личного нежелания вновь принимать Себастиана? Он чувствовал себя преданным бывшим другом – не затмило ли это его профессиональную оценку? Он убедил себя в том, что даже при наличии третьей жертвы присутствие Себастиана принесет больше вреда, чем пользы.

Себастиан истолковал молчание Торкеля как то, что тот взвешивает предложение. Он склонился вперед.

– Брось, Торкель, ты же знаешь мои способности, знаешь, какую я могу принести пользу. Разве мы уже не обсуждали это в Вестеросе?

– Нет, не обсуждали. Насколько мне помнится, подключившись к нам в Вестеросе, ты обращался со мной и моей командой более или менее как с дерьмом, а потом опять исчез.

Себастиан кивнул, в словах Торкеля было, пожалуй, довольно много правды.

– Но ведь работа шла нормально.

– Для тебя, возможно, да.

О дверной косяк постучали, и в комнату вошла Ванья. Она бросила беглый взгляд на гостя на диване, и в ее отношении к посетителю невозможно было ошибиться:

– Какого черта он здесь делает?

Себастиан быстро поднялся. Сам не зная, зачем. Просто показалось правильным встать, когда вошла Ванья. Будто он жених из романа Джейн Остен. Неважно, что он видел ее меньше суток назад, казалось, будто это было слишком давно.

– Здравствуй, Ванья.

Ванья даже не удостоила его взглядом. Она продолжала требовательно смотреть на Торкеля.

– Он просто зашел навестить. Проходил мимо…

– Как твои дела? – вновь попытался Себастиан.

– Все в сборе. Ждем только тебя, – продолжила Ванья так, будто его вообще не было в комнате.

– Отлично. Я приду сразу, как смогу. У нас еще этим утром будет пресс-конференция.

– Пресс-конференция?

– Да. Обсудим позже. Две минуты.

Ванья кивнула и ушла, даже не взглянув на Себастиана. Торкель видел, как Себастиан проводил ее взглядом. Она вела себя необычно резко. Откровенно невежливо. Возможно, следует ей на это указать, но вместе с тем ее поведение укрепило его в правильности решения не позволять Себастиану вновь становиться частью группы. Торкель встал, и Себастиан опять переключил внимание на него.

– Пресс-конференция… Чем вы занимаетесь?

У Торкеля хватило ума не протягивать Себастиану мизинец. Обойдя вокруг письменного стола, он подошел к нему и положил руку на плечо.

– Думаю, тебе действительно было бы очень полезно найти работу.

– Я ведь это и говорю.

– Я правда был бы очень рад, если бы мог тебе помочь.

– Ты можешь.

– Нет, не могу.

Молчание. Торкелю показалось, что он видит, как у Себастиана в глазах что-то погасло.

– Брось, не заставляй меня просить…

– Мне надо идти. Дай знать, если захочешь когда-нибудь просто встретиться. Вне работы.

Быстро сжав плечо Себастиана, Торкель развернулся и вышел из кабинета.

Себастиан остался стоять. Результат его визита, пожалуй, оказался предсказуемым, но он все равно ощущал разочарование. Пустоту. Немного постояв, он взял себя в руки, покинул кабинет и отправился домой.

Разделить с кем-то жизнь можно, только имея собственную.

Как, черт возьми, ее создать, если никто не хочет дать ему шанс?

* * *

«Ему необходимо их помыть», – думал Себастиан, глядя через грязные стекла окон, выходящих на Карлавэген. Прямо перед ним стоял припаркованный во втором ряду белый грузовик компании «Статойл». Два парня лет тридцати пытались вытащить оттуда слишком большое пианино. Себастиан с любопытством наблюдал за тем, что за несколько секунд определил как нереальный проект. Пианино слишком тяжелое. Парни слишком худые, и их слишком мало. Простая математика.

Стефан побежал в магазин «Севен-Элевен», чтобы купить молока к кофе, которым всегда настоятельно угощал, и оставил Себастиана в приемной одного. Себастиан отодвинул левую занавеску, чтобы та не закрывала ему обзор, и, усевшись поудобнее в большое кресло, еще немного понаблюдал за попытками парней достать пианино. Потом откинулся на спинку и закрыл глаза.

Он чувствовал, что чуть ли не с нетерпением ждет. Вероятно, в основном того, что должно вскоре произойти.

Возвращения.

Мгновения, когда снова обретет контроль и нанесет ответный удар. Сильный. Себастиан открыл глаза и бросил взгляд на приключение пианино снаружи. Дело там приостановилось, поскольку парни, похоже, обсуждали, как им действовать дальше. Себастиан потерял к ним интерес и взял со стола свежий номер газеты «Дагенс Нюхетер».

Что-то произошло за рубежом.

Что-то другое в стране.

Его это не волновало, просто надо было чем-то заняться.

Он увидел на столе срезанные цветы. Как все это типично для Стефана. Сегодняшняя газета и свежие цветы. Свежесваренный кофе с молоком. Стефан живет сегодняшним днем. Будто каждый день имеет значение.

Еще через несколько минут Себастиан услышал, как открывается наружная дверь, и секундой позже появился Стефан с пакетом молока средней жирности. Себастиан положил перед собой в принципе не прочтенную газету и приветственно кивнул ему.

– Кофе будешь? – спросил Стефан, направляясь к кофеварке.

– Поскольку ты сбегал за молоком, я просто не решаюсь отказаться.

– Ты всегда решаешься отказываться, – улыбнулся Стефан.

– Тогда я откажусь. – Себастиан улыбнулся в ответ.

Стефан кивнул и налил себе чашку. Открыл только что купленный пакет молока и добавил немного в кофе.

– В последний раз ты был здесь не очень давно, – сказал он, балансируя с полной чашкой в руках обратно к креслу.

– Знаю.

– У тебя довольный вид. Что-нибудь произошло?

– Нет, почему что-нибудь должно было произойти? – Себастиан улыбнулся самой обезоруживающей улыбкой, на какую был способен. Ему хотелось максимально растянуть удовольствие.

– Не знаю, мне просто так кажется.

Стефан поставил чашку на стол рядом с букетом цветов и уселся на свое место. После нескольких секунд молчания Себастиан почувствовал, что пора начинать.

– Я сегодня встретился с Ваньей.

Вид у Стефана сделался скорее усталый, нежели удивленный.

– Я полагал, мы договорились о том, что ты не будешь вступать с ней в контакт. Что она сказала?

– «Какого черта он здесь делает?»

Стефан покачал головой.

– Ты же обещал.

– Дело было не так. Я искал работу.

– Где же?

– В Госкомиссии.

– Из всех мест…

– Брось, ты же сказал, что мне надо чем-то заняться, и я хочу начать работать, мне необходимо обрести… структуру. В этом ты прав. Но мне требуется что-то интересное. Увлекательное.

– А не просто сидеть и страдать целый вечер, как вчера?

Себастиан не ответил, а опять посмотрел в окно. Парни сидели и курили. Пианино стояло на том же месте.

– Групповая терапия действует гораздо лучше, если в ней участвуют, – продолжил Стефан. – Разговаривают, знаешь ли.

Себастиан посмотрел на Стефана честным взглядом.

– Это не мое, я же говорил. Господи, они без конца болтали о своих банальных проблемах. Как ты только выдерживаешь?

– Дело привычки. У меня есть пациенты, которые испытывают мое терпение куда больше, – многозначительно сказал Стефан.

Себастиан намеренно не стал отвечать на иронию, у него еще осталась в запасе тяжелая артиллерия.

– Сегодня вечером я все равно не приду.

– Я считаю, тебе надо попробовать еще раз.

– Не думаю. Знаешь… – Себастиан замолчал. Художественная пауза. По опыту лекций он знал, что внезапные сценические повороты часто оказываются более эффективными, если начать с паузы. Сейчас он стремился к максимальному эффекту. И, выждав, выдал:

– Вчера после встречи я переспал с этой Аннетт.

Стефан побледнел, не в силах скрыть возмущения.

– Какого черта ты это сделал?

Себастиан развел руками, словно извиняясь.

– По недоразумению. Неумышленно.

– Неумышленно? Это как? Как, черт возьми, такое возможно неумышленно?

Стефан попытался успокоиться, откинувшись на спинку кресла. Похоже, ему это не слишком удалось, с удовлетворением отметил Себастиан.

– Надо было… чем-то заняться. Ну, немного развеять мысли. Ты же меня знаешь. Я таков. – Он посмотрел на Стефана с притворным интересом. – Ты хорошо ее знаешь?

– Она моя пациентка уже давно. Она чувствует себя полностью брошенной сыном, бывшим мужем, всеми. У нее проблема с доверием и крайне низкая самооценка.

– Да, заметно. Она впитывала близость как губка. Но в постели она чистый дьявол.

Стефан встал с кресла так резко, что кофе выплеснулся на стол, все его мягкие понимающие стороны как ветром сдуло. Он рассвирепел.

– Ты понимаешь, что ты натворил? Понимаешь, как она себя чувствовала, проснувшись в одиночестве? Я предполагаю, что на завтрак ты не остался.

– Да, у меня печальный опыт совместных завтраков.

– И теперь ты намерен просто избегать ее?

– Таков план. Обычно ничего страшного не происходит. – Себастиан сделал еще одну паузу и взглянул на Стефана с откровенно наигранным состраданием. – Мне жаль, Стефан, но я ведь предупреждал, что не подхожу для групповой терапии.

– Вопрос в том, существует ли вообще такое место, где ты подходишь. Уходи. – Стефан указал рукой на дверь. – Не желаю тебя больше видеть.

Себастиан кивнул и встал. Он покинул Стефана с его свежей газетой и букетом.

Стефан прав.

Каждый день имеет значение.

* * *

Домой высокий мужчина пришел почти ликуя. Он видел рекламные афиши и заголовки только что вышедших вечерних газет. Состоялась пресс-конференция. О нем. Ему ничего так не хотелось, как читать, но просто вбежать в квартиру и открыть купленные газеты было нельзя.

Ритуал.

Он обязан ему следовать.

Быстро и привычно он зажег лампу в прихожей и запер за собой дверь. Снял ботинки, поставил их на подставку для обуви, надел тапочки, снял тонкую куртку и повесил ее на единственную вешалку под шляпной полкой, на которой не лежало ничего, кроме большого фонаря. Сняв с себя все, что собирался – зимой на полку отправлялись также шарф, шапка и варежки, всегда в таком порядке, – он открыл дверь в туалет и зажег свет там тоже. Глядя в полную темноту помещения без окон, он, как всегда, на секунду испытал острую неприязнь, пока не замигала световая трубка. Зайдя в туалет, он, прежде чем расстегнуть ширинку и помочиться, проверил, что карманный фонарик, находящийся на полочке в пределах досягаемости, работает. Затем он взял фонарик с собой к раковине, вымыл руки, вернул фонарик на место и, оставив дверь в туалет открытой, прошел в гостиную. Зажег лампу на потолке, тут же свернул налево, вошел в кухню и включил свет там тоже – на потолке и над плитой. Здесь надо проверить два фонарика. Оба работают. Осталась только спальня. Лампа на потолке и одна прикроватная лампа, потом фонарик на ночном столике.

Зажжено повсюду. Необходимости в этом не было. В квартиру из всех окон струился солнечный свет. Его ничто не заслоняло и не затемняло. Никаких маркиз снаружи, никаких занавесок внутри. Переехав сюда, высокий мужчина первым делом снял все жалюзи. Нет, сегодня электрический свет не требуется. Но это ритуал. Если совершать его даже при отсутствии необходимости, не придется волноваться, что забудешь его, когда он окажется важен.

Однажды, много лет назад, в районе, где он жил, отключилось электричество. Стало темно, не только у него, а повсюду. Хоть глаз выколи. Он быстро нашел ближайший фонарик, но батарейка села или перегорела лампочка. Он давно не производил проверку. Это было до ритуала. От охвативших его паники и парализующего страха его вырвало, после чего, пока не дали электричество, ему пришлось несколько часов неподвижно пролежать на полу.

Вообще-то он очень любил лето. Не обязательно жару, но свет. Лучше всего было вокруг праздника летнего солнцестояния, но нравился ему свет, а не праздник. Праздников он не любил. Никаких, но особенно день летнего солнцестояния.

Именно во время этого праздника он впервые заметил, что что-то не так.

Что она не такая, как все.

Ему было три года, возможно, четыре. Они уселись в машину и отправились на празднование на большом лугу около озера. Когда они приехали, майский шест[17] уже стоял. Народу собралось много, и они со своими пледами и корзинкой для пикника оказались довольно далеко от самого места праздника. Ветер периодически доносил обрывки народной музыки туда, где они сидели с бутербродами и клубничным тортом, а мама с папой еще с белым вином. Танцы начались в три часа. Народу было много. Образовалось четыре или пять кругов. Он очень любил танцевать. Особенно ему нравились два танца. Там были такие забавные движения. Возможно, это началось раньше, вероятно, да, но таких воспоминаний у него не сохранилось. Впервые это произошло там. На празднике летнего солнцестояния. На солнце, в предпоследнем круге. Когда она танцевала с ним. Его ручка в ее руке. Он помнил, что был счастлив и смотрел на нее. Ее взгляд во время танца был прикован к чему-то вдали. Казался отсутствующим. Она не пела. Не улыбалась. Ее тело двигалось в танце так, будто она спит. Без всякого чувства. Равнодушно. Он помнил, что испугался и дернул ее за руку. Она посмотрела на него и в ту секунду, когда их взгляды встретились, улыбнулась, но улыбка так и не достигла ее глаз. Была механической, заученной, нацеленной на то, чтобы убедить его, что все идет как надо. Но это было не так. Ни тогда, ни уж точно потом.

«Мама сейчас неважно себя чувствует». Она говорила это, когда ему не позволялось залезать к ней на колени или когда она посреди дня лежала в спальне с задернутыми занавесками. Когда она сидела на полу, прижав колени к подбородку, и только плакала, и отцу приходилось забирать его из детского сада, поскольку она просто-напросто не являлась. Так она говорила, когда оказывалась не в силах готовить еду в те дни, когда он бывал с ней дома, или прямо перед тем, как захлопнуть за собой дверь, оставив его на несколько часов в одиночестве.

«Мама сейчас неважно себя чувствует». Отец говорил это ему, когда, шикая, пытался объяснить, почему надо ходить дома в мягких тапочках, почему нельзя показывать, что он огорчен, взволнован или рассержен. В качестве причины того, почему ему приходилось часами сидеть неподвижно, почти незаметно, в те дни, когда она все-таки вставала с постели. Он приводил это в качестве причины того, что они никогда ничего не делают вместе, и почему он должен быть умницей и заботиться о ней, пока папа зарабатывает деньги.

Потом он говорил это сам, когда достаточно подрос, и его одноклассники стали спрашивать, почему он так редко посещает школу, почему им нельзя бывать у него дома, почему он никогда никуда вместе с ними не ходит, почему он не появляется на праздниках или не занимается спортом.

«Мама сейчас неважно себя чувствует».

Иногда, когда она чувствовала себя лучше, она жалела его, поскольку ему приходилось расти с такой плохой мамой.

Чаще она говорила ему, что в ее болезни виноват он. Не роди она его, все было бы хорошо. Он погубил ее.

Когда ему исполнилось десять, она больше не могла оставаться жить с ними. Она исчезла. Куда, он не знал. Никогда ее не навещал. Как ни странно, отец стал бывать дома больше. Теперь, когда он действительно мог справляться сам. Отчасти поскольку уже достаточно повзрослел, а отчасти потому, что больше не требовалось заботиться о маме. Только много позже он понял, что отец все эти годы просто сбегал на работу. Держался подальше. Не мог справиться с болезнью и перекладывал ответственность на него. Он предполагал, что смог бы возненавидеть отца, но когда он до этого додумался, у него уже имелось очень много других объектов для куда более сильной ненависти.

Его мать умерла через полгода после того, как покинула их. На похоронах тихими голосами говорили о самоубийстве, но точно он так и не узнал.

Еще шесть месяцев спустя в его день рождения появилась незнакомая женщина. Звали ее София. Праздника у него не было. Кто мог бы прийти? После нескольких лет отсутствия социальных контактов и многочисленных пропусков занятий в школе у него не имелось друзей. София принесла подарок. Игровую приставку «Снес». Он мечтал о ней с тех самых пор, как она появилась год назад, но все время слышал, что она слишком дорогая и им не по средствам. Однако София, похоже, не сочла такой подарок особенно эксклюзивным. Помимо самой приставки, ему досталось еще четыре игры! Он сразу понял, что у нее, должно быть, больше денег, чем у них. Чем у них когда-либо было.

Она осталась ночевать.

Спала в спальне вместе с его отцом.

Позже отец рассказал, что они познакомились в аукционной фирме, где он работал. София проявила осведомленность и интерес. Она отдала кое-что на продажу, но и приобрела на аукционе множество красивых вещей. Дорогих вещей. София ему понравилась. Благодаря ей отец стал веселее, чем был очень долгое время.

В последующие месяцы он познакомился с Софией ближе. Намного ближе. Однажды отец с Софией уехали на выходные, а вернулись уже обручившись. Отец потом поговорил с ним. Серьезно. Он собирался жениться, и им предстоял переезд. Прочь от всего. К Софии. Которая жила в большой квартире в центре. Он вовсе не сомневался в том, что София отцу нравится, но понимал, что деньги тоже играют не последнюю роль. Отец часто возвращался к тому, что им повезло, что если они разыграют свои карты правильно, то никогда не будут ни в чем нуждаться, и что это шанс получить нечто большее.

Новый старт.

Новую жизнь.

Лучшую жизнь.

Он заслужил это. После всего происшедшего. На этот раз все будет хорошо. Ничто и никто не сможет помешать этому.

Через несколько недель после обручения он впервые встретился с семьей Софии. С ее мамой и папой, Леннартом и Свеа – парой лет шестидесяти, и с братом Карлом. Ужин в ресторане «Вилла Челльхаген»[18]. Приятно. Он пролил свой напиток и весь сжался, опасаясь последствий, но никто не рассердился. Чем дольше продолжался ужин, тем свободнее он себя чувствовал. У Софии, похоже, была приятная семья, без всяких там психов. Когда они собрались уходить, отец Софии отвел его чуть в сторону.

– Меня, как ты знаешь, зовут Леннартом, но если хочешь, можешь называть меня дедушкой, мы ведь теперь родственники.

Он радостно согласился. Ему понравился этот чуть седоватый мужчина с добродушными карими глазами, всегда готовыми рассмеяться.

Тогда. Когда они только познакомились.

До поездок за город.

До игр.

Тогда, когда он еще не боялся темноты.

* * *

Закончив ритуал, высокий мужчина уселся на кухне и дрожащими пальцами раскрыл газеты. Наконец-то они поняли. Потребовалось время, но теперь они связали первое со вторым и с третьим. Они писали о нем. Писали, что он наводит страх. Снимки домов, которые он посетил. Какой-то обеспокоенный сосед, с серьезной миной обнимающий свою дочь. Он открыл вторую газету. Много того же. Нигде ни слова о его прообразе. Несмотря на то, что убийства – точные копии. Либо журналистам неизвестны детали, либо они просто не знают о величии Мастера. Высказывания полицейских кратки. Они хотели лишь проинформировать о том, что, вероятно, имеют дело с серийным убийцей. Хотели предупредить общественность и в особенности одиноких женщин, чтобы те не впускали в дом незнакомых мужчин. Они говорили, что у них есть несколько версий и, собственно, больше ничего. Комментировать сходство между жертвами они отказались. Не сообщили вообще никаких деталей. Они хотят его принизить. Сделать из него кого-то неприметного, кого-то, чьи поступки не являются важными. Опять. Им это не удастся. Еще ничего не кончено. Им придется признать, что он достойный противник. Такой же наводящий ужас и великий, как Мастер.

Высокий мужчина встал, открыл второй ящик и достал ножницы. С величайшей аккуратностью он вырезал статьи, где говорилось о нем. Закончив, он свернул изрезанные газеты и положил их друг на друга на самом краю стола. И остался сидеть. Неподвижно. Это нечто новое. Ему требуется создать ритуал. Писать будут и дальше, он не сомневался. Это только начало. Он ощущал волнение во всем теле, будто внезапно вошел в следующую фазу. Фазу, где его, таинственного, начнут, сбиваясь с ног, разыскивать по всему миру. Где он присутствует.

Он встал и подошел к чулану. Рядом с пылесосом стоял бумажный пакет для макулатуры. Он взял газеты со стола и положил их в пакет. Затем закрыл дверцу чулана, взял вырезки и пошел в комнату, к письменному столу. Выдвинул верхний ящик. Там у него лежали конверты. Трех размеров. Он взял один из больших и положил вырезки туда. Те, что из «Экспрессен», впереди вырезок из «Афтонбладет». Решил, что если о нем напишут еще какие-нибудь газеты, то они попадут после «Афтонбладет». Если он распечатает что-либо из Интернета, то положит в отдельный конверт. Он встал, подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и положил конверт с вырезками под черную спортивную сумку. Пусть будет так. Вырезать, собрать, макулатура, в конверт, в комод. Ритуал. Ему сразу стало спокойнее.

Высокий мужчина пошел и сел за компьютер, запустил браузер и зашел на fygorh.se. Он уже отчитался о наблюдениях последнего времени, и информацию восприняли очень хорошо. На седьмой странице он нажал на маленькую синюю кнопочку, находившуюся посредине длинной статьи о рунических надписях. Открылась новая страница, он ввел пароль. Увидев произошедшее на странице изменение, он затаил дыхание.

Он получил новое задание.

И готов к следующему.

К четвертому.

* * *

Лифт уже целую неделю не работал. Себастиан пошел к себе на третий этаж пешком. Все равно вспотеть намного больше он не мог. Солнце светило прямо на него всю дорогу домой. Этим летом, похоже, не играло никакой роли, в каком направлении идти и в какое время суток. Солнце, казалось, стояло в зените с самого момента восхода, около четырех утра. Тень являлась вожделенным дефицитным товаром. Высокое давление держалась так долго, что вечерним газетам приходилось придумывать новые слова. «Рекордной жары» и «Супержары» уже не хватало. Последняя неделя принесла, в частности, «Солнечный удар» и «Инферно-лето». Оба в связи с тем, что многим людям пришлось обращаться в больницу с симптомами обезвоживания, а в припаркованных машинах погибли собаки.

На двери его квартиры висели цветы. Прикрепленный скотчем букет в серой бумаге с запиской. Отпирая дверь, Себастиан отодрал его и вошел. Пока он, не развязав шнурков, стаскивал с ног ботинки, прочел записку. Там было написано только то, что он уже знал или понял. Кто-то послал ему цветы, а его не оказалось дома, поэтому их не смогли вручить и оставили на двери. Себастиан пошел на кухню и сдернул бумагу. Розы. Вероятно, дюжина. Красные. Наверняка дорогие. На одном из стеблей еще одна карточка. Его явно с чем-то поздравляли. Написано было только: «Поздравляю» – изящными буквами. И еще имя: «Эллинор».

Любительница держать за руку.

Он знал, что завтрак был ошибкой. Знал уже тогда, а теперь получил подтверждение. Кинув цветы в раковину, он вынул из кухонного шкафа стакан. Наполнил его водой, жадно выпил и снова наполнил. Затем вышел из кухни. На мгновение он задумался над тем, с чем же его поздравляют, но решил, что ему наплевать.

В квартире было лишь чуть прохладнее, чем снаружи. Воздух спертый. Пыльно. Быстро прикинув, не стоит ли открыть окно, Себастиан посчитал, что особой разницы не будет. Он снял одежду и бросил ее в гостевой комнате, на неубранную кровать. Требовалось запустить стиральную машину, раз или два, но он решил, что на это ему тоже наплевать.

Его поразило, насколько в доме тихо. Не гудят трубы, не спускается вода в туалетах, не кричат в квартире над ним дети, не слышно шагов на лестнице. Дом казался пустым. Что, вероятно, соответствовало действительности – большинство соседей уехали в отпуск. Не то чтобы ему их не хватало, он почти никого из них не знал по имени. Он принципиально избегал собраний в жилищном кооперативе, коллективных уборок и праздников во дворе. Дети с лестницы даже перестали звонить ему в дверь, чтобы попытаться продать рождественские газеты, майские цветы и прочую ерунду. Однако было тихо. Слишком тихо.

Посещение Стефана не возымело желаемого эффекта. Он шел туда как победитель. Он выиграл. Собирался раз и навсегда показать Стефану, кто устанавливает порядок их общения. Сказать ему, что если он намерен проявлять собственную инициативу, типа этой гребаной групповой терапии, то должен рассчитывать на последствия. Он настроился на освежающую борьбу. А Стефан вместо этого казался чуть ли не подавленным. Крайне неудовлетворительно.

Себастиан пошел в гостевую комнату и включил висящий на стене в ногах кровати телевизор. Он как раз собирался улечься в незастеленную постель, когда раздался звонок. От незнакомого звука Себастиан вздрогнул. Его домашний телефон. Вероятно, Тролле. Сперва он подумал было не подходить, но любопытство подталкивало его. Возможно, Тролле что-то разузнал. Что-нибудь смачное. Это может быть забавно. Он пошел на кухню и ответил:

– Да?

– Ты получил цветы?

Себастиан прикрыл глаза. Не Тролле. Точно не Тролле. Женский голос. Отнюдь не забавно.

– Кто это?

– Эллинор Бергквист.

– Кто-кто? – выдавил он из себя в меру вопросительным тоном. Он сразу понял, кто это, но не имел намерения ни в малейшей степени ее поощрять.

– Эллинор Бергквист. Мы познакомились на лекции о Юсси Бьёрлинге, и ты пошел со мной домой.

– Ну да, конечно, – произнес Себастиан так, будто только что соотнес имя с лицом.

– Ты ведь сразу знал, кто я такая, когда я назвала свое имя?

– Что тебе надо? – спросил Себастиан, даже не пытаясь скрыть раздражение.

– Я только хотела поздравить с именинами. Сегодня Якоб.

Себастиан не ответил. Наверное, его полное имя присутствует на какой-нибудь странице Википедии. Он прямо видел, как она рыщет по сети, чтобы отыскать какую-нибудь привязку, повод напомнить о себе. Снова вступить в контакт. Цветы на домашний адрес и звонок домой. Засекречен ли по-прежнему его номер? Когда-то был, это он знал, но как обстоит дело сейчас?

– Тебя ведь зовут Якоб Себастиан Бергман.

Никакой неуверенности в голосе. Констатация факта. Себастиан проклинал себя. Надо было уйти. В ту же секунду, как она всунула ему в руку свою, следовало откланяться. Отвергнуть ее. Придется сделать это сейчас.

– Извини, я только что трахался, и мне надо в душ.

Он положил трубку. Постоял с минуту, почти ожидая нового звонка, но телефон молчал. Себастиан ушел из кухни. По крайней мере, полуправда. Сексом он не занимался, но принять душ ему действительно требовалось. Он направился в сторону ванной, когда его внимание привлек голос из включенного в гостевой комнате телевизора.

«…но, по словам полиции, есть признаки того, что они имеют дело с одним и тем же преступником…»

Себастиан зашел в гостевую комнату. «Раппорт» или какая-то другая новостная программа. Молодой человек перед виллой с роскошным садом на заднем плане.

«…означало бы, что это третья женщина, убитая у себя дома. Полиция призывает общественность проявлять осторожность, особенно…»

Себастиан уставился в телевизор.

* * *

Нажимая на кнопку и открывая дверь в вестибюль, Торкель уже знал, что его ждет. Ему позвонили минутой раньше, когда он сидел со своей командой в Комнате. Из канцелярии. К нему посетитель. Некий Себастиан Бергман.

Торкель велел передать, что он занят и посетителю придется подождать в вестибюле, а сотрудник канцелярии ответил, что Себастиан сразу предупредил, что Торкель скажет именно так и что если тот немедленно не спустится, то Себастиан начнет рассказывать всем желающим все, что знает о Торкеле. Все. В подробностях. И начнет с ненастного вечера в городской гостинице города Умео вместе с парой близнецов. Торкель ответил, что идет. Сотрудник канцелярии закончил разговор тем, что извинился. Торкель покинул совещание.

Этого следовало ожидать. Торкель знал, что, как только новость распространится в газетах и по телевидению, Себастиан тем или иным образом проявится.

Едва Торкель успел открыть дверь, как перед ним сразу возник Себастиан.

– Это правда? У вас серийный убийца?

– Себастиан…

– Действительно? Он убил троих? Это крайне необычно. Вы должны подключить меня.

Торкель огляделся. Вести этот разговор в вестибюле он не хотел, но не хотел и пускать Себастиана дальше.

– Себастиан… – попытался он снова, будто повтор имени бывшего коллеги заставит того успокоиться и при благоприятном раскладе забыть о своем деле.

– Мне не обязательно быть частью команды, если это создает проблемы. Возьми меня консультантом. Как в прошлый раз.

Торкель увидел, как открывается маленький аварийный выход. Маленькая щелочка, через которую ему, возможно, удастся выскользнуть.

– Я не могу, – сказал он твердым голосом. – Знаешь, во что бы это обошлось? Мне не дадут дополнительных средств, чтобы тебя подключить.

Себастиан совершенно растерялся. Несколько секунд он просто смотрел на Торкеля, сомневаясь, не ослышался ли он.

– Неужели ты хочешь использовать вашу никудышную организацию и паршивую финансовую ситуацию в качестве предлога, чтобы не брать меня? К черту, Торкель, ты мог придумать что-нибудь получше.

«Да, мог, – сообразил Торкель. – Или, во всяком случае, мог бы». Но он выбрал этот путь и решил пойти по нему еще немного, хотя был почти уверен в том, что он тупиковый. Маленькая щелочка вдали сжалась до микроскопических размеров.

– Можешь думать все что угодно, но это правда. – Голос не настолько твердый на этот раз. – У меня нет на тебя денег.

Себастиан посмотрел на него почти разочарованным взглядом.

– У меня есть на себя деньги. Я поработаю бесплатно. Как в прошлый раз. Серьезно, Торкель, если ты хочешь от меня избавиться, тебе надо придумать что-нибудь получше, чем то, что я усложняю тебе руководство.

– Себастиан…

– Можно мне хотя бы познакомиться с расследованием? Вреда ведь от этого не будет. Черт возьми, ведь это как раз то, что я умею!

Торкель молчал. Неважно, что он скажет. Себастиан все равно не намерен слушать, он уже разошелся и не закончит, пока не выскажет все, что хочет.

– Ладно, допустим, что твою команду немного напрягало мое присутствие, но, черт побери, это же должностное преступление не подключать меня, если у вас серийный убийца.

Торкель развернулся, достал карточку-ключ и провел ею по коробочке. Дверь со щелчком отперлась. Торкель распахнул ее. Себастиан явно истолковал его действия как окончание разговора и сменил стратегию.

– Торкель, я пытаюсь взяться за свою жизнь. Действительно пытаюсь, но мне необходима работа.

Торкель быстро прикидывал. Песня Себастиана о том, чтобы взяться за свою жизнь и стать более хорошим человеком, на него не действовала, ее Себастиан заводил и в Вестеросе. То, что он вошел в команду там и тогда, насколько мог видеть Торкель, ничуть его не изменило. Зато сказанное им ранее… Возможно, было бы должностным преступлением не воспользоваться знаниями Себастиана. Особенно учитывая то, кого убийца копирует. Убиты три женщины. Все уверены в том, что это не конец. К поимке преступника они сегодня не ближе, чем были месяц назад. Разве он не обязан сделать все, что может, чтобы прекратить убийства? Он опять повернулся к Себастиану.

– Я собираюсь впустить тебя. В дверь. Не в расследование.

– Что же мне тогда там делать?

– Я должен сперва поговорить с командой.

– Обо мне?

– Да.

– Что ты собираешься делать? Проводить голосование?

– Да.

Увидев серьезный взгляд Торкеля, Себастиан понял, что тот не шутит. Он кивнул. Значит, по одному шагу. Если уж он продвинулся настолько, им будет очень нелегко от него отделаться.

Торкель опять вошел в Комнату. Остальные сидели там, где он их оставил. Кофейные чашки наполнены. Его чашка тоже.

– Я тебе тоже принесла кофе, правда, не знала, захочешь ли ты еще, – словно прочитав его мысли, сказала Урсула, когда он выдвинул стул и сел.

– Спасибо.

Он улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ. Улыбкой, которую Торкель истолковал как больше, чем коллегиальную. Отчего он вновь задумался, не лежит ли в основе его нежелания брать Себастиана чистый эгоизм.

– Я только что сказала, что мы получили предварительные результаты анализа ДНК Вальстрёма, – продолжила Урсула. – Это не он.

Торкель мысленно кивнул. Он никогда не питал особых надежд в отношении Карла Вальстрёма. Странный он или нет, но это все время казалось слишком простым. Если их преступник попадется, то не потому, что послал выдавшее его письмо. Торкель снова отключился от дела. Если у них с Урсулой опять стало что-то налаживаться, он не намерен разрушать это, совершая ту же ошибку, что в прошлый раз. У их отношений существуют правила. Правила, процентов на семьдесят пять установленные Урсулой.

Только на работе.

Никогда дома.

Никаких планов на будущее.

И сам Торкель еще добавил: проявлять по отношению к ней неколебимую лояльность.

Первые два правила, по сути, представляли собой то же самое, но сейчас она по собственной инициативе нарушила одно из них. Она пришла к нему домой. Получилось действительно дома. Ее идея. Не его. Как знать, возможно, она способна поколебать и третье правило. Может, ему со временем удастся заговорить о будущем.

– Кто это звонил? – поинтересовалась Ванья.

Торкель повернулся к ней, суммируя свои мысли. Если он хочет иметь будущее с Урсулой, то ему точно ни при каких условиях нельзя нарушать четвертое правило, которое он добавил после Вестероса.

Всегда проявлять лояльность. Всегда.

Поэтому он, откашлявшись, наклонился вперед и сказал:

– Себастиан. Я обдумываю, не подключить ли его к расследованию.

Реакция оказалась вполне предсказуемой. Ванья с Урсулой обменялись взглядами, быстро сказавшими, что они думают о предложении, о Себастиане и о том, чтобы опять иметь его поблизости. Билли откинулся на спинку стула с намеком на улыбку.

– Я знаю, что, прежде всего, Урсула и Ванья об этом думают, – продолжил Торкель, – но я бы не предлагал это, если бы не считал, что Себастиан может нам помочь.

Ванья набрала воздуха, собираясь что-то сказать, но Торкель остановил ее, подняв руку.

– Я знаю также, что потенциальный выигрыш в расследовании от его участия будет сопровождаться потерями из-за большей раздражительности, периодической утраты концентрации и, возможно, меньшей эффективности. Поэтому мне хочется, чтобы на этот раз все дали согласие на то, чтобы его подключить.

– А если мы не согласимся? – поинтересовалась Ванья.

– Тогда мы его не возьмем.

В Комнате наступила тишина. Ванья с Урсулой снова обменялись взглядами, словно решая, кто из них остановит Себастиана на пороге. Достанется это удовольствие одной из них или они выступят параллельно?

– Я не вижу никаких проблем, – внезапно сказал Билли. – Думаю, он может принести пользу.

Ванья посмотрела на него с возмущением. Что он делает?

– Ладно, хорошо, – кивнул Торкель с некоторым удивлением. Выходило лучше, чем он предполагал.

Билли встретился с Ваньей взглядом и почувствовал, что должен развить свою мысль.

– Он все-таки эксперт в области серийных убийц, а мы ищем серийного убийцу.

Ванья, не ответив, сердито отодвинула стул, встала, подошла к доске и принялась изучать снимки, которые уже знала во всех деталях. Торкель увидел, что она слегка прикусила нижнюю губу, и предположил, что не только он разрывается между личными взглядами и профессиональным решением. Ванья повернулась к нему.

– Ты действительно считаешь, что с подключением Себастиана у нас повысятся шансы поймать того, кто творит вот это?

Она повела рукой в сторону висящей позади нее доски с убитыми женщинами. Вопрос вполне обоснованный. Если Торкель отбрасывал собственные чувства и смотрел на дело объективно, то ответ получался только один.

– Да, считаю.

Ванья кивнула про себя и вернулась на свое место.

– В таком случае мы считаем по-разному, ты и я. Сорри.

Торкель кивнул ей и повернулся к Урсуле, которая сидела, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди и неотрывно глядя куда-то на стол. Остальные ждали, пока она все обдумает.

– Раз Вальстрём отпал, значит, у нас ничего нет. Если бы у нас что-то имелось, пусть самая малость, я бы сказала «нет», ни за что. – Урсула подняла взгляд и встретилась глазами с Торкелем. – Но у нас нет ничего.

– Значит, с твоей точки зрения, его присутствие желательно?

– Нет, но если спрашивается, способен ли он чем-то помочь, то ответ: да.

В Комнате повисло молчание. Ванья встала.

– Он же ходячая катастрофа.

– Если он с нами не сработается, мы его вышвырнем, – продолжил Билли. Он встал и посмотрел на Ванью и Урсулу. – В Вестеросе он ведь оказался небесполезен. Не так ли? Ты же сама говорила, что считаешь его книги хорошими.

Ванья пристально посмотрела на стоящего перед ними Билли. С ним действительно что-то произошло. Через несколько секунд она кивнула ему и Торкелю.

– Если вы все трое считаете, что он на самом деле способен увеличить наши шансы, то и говорить не о чем. Так? Берите его.

– Ты этого хочешь?

Ванья угрюмо замотала головой.

– Нет, но я уступаю. Я не собираюсь вносить в группу раскол. Это все равно с успехом проделает Себастиан.

– Если он с нами не сработается, поступим так, как говорит Билли, просто вышвырнем его, – подытожил Торкель, глядя в ее сторону.

Урсула сухо усмехнулась, явно показывая, что ни на секунду в это не верит. Торкель предпочел не реагировать, он встал и пошел к двери.

– Пойду, приведу его.

Получилось легче, чем он предполагал. Намного легче.

Показало, к сожалению, в основном то, какой они охвачены паникой.

Себастиан вошел в Комнату и, не поздоровавшись, прошел прямо к доске. «Чуть ли не с нетерпением, – подумал Торкель. – Как ребенок в сочельник».

Остановившись перед фотографиями, Себастиан быстро окинул их взглядом. У него в голове не укладывалось. Они что, издеваются над ним?

– Это новые?

– Да.

Себастиан повернулся обратно к доске и принялся заново изучать фотографии. На этот раз более тщательно. Подробно. Насколько он видел, убийства были скопированы в мельчайших деталях, правда, заметил он и различия.

Другие комнаты.

Другие женщины.

Имитатор.

– Какого черта вы не позвали меня, как только обнаружили первую? – опять обратился он к Торкелю, на этот раз скорее с возмущением, чем с вопросом.

– Это не Хинде, – уточнила Ванья.

– Я знаю, что не Хинде, но почему вы ничего не сказали? – Разговаривая с ней, Себастиан с трудом сдерживал раздражение. – Если бы он сбежал или вышел на свободу, мне бы сообщили, но кто-то изо всех сил пытается подражать его преступлениям. Все в принципе выглядит идентично! Вам следовало сразу же позвать меня.

– Почему же? – с вызовом поинтересовалась Ванья.

Она собиралась сдерживаться, Себастиан спровоцировал ее, как только переступил порог. Ни слова о том, что он рад или благодарен за возможность вернуться. Никаких фраз вежливости, никаких вопросов о том, как у них обстоят дела или что у них за это время произошло. Ничего из того, что сделал бы в его ситуации нормальный человек. Он просто ввалился так, будто является естественной частью команды. Это ее рассердило. Столь же сильно, как то, что сейчас он улыбался ей кривой улыбочкой, будто она умственно отсталая. Такой же улыбочкой, как Карл Вальстрём.

– А ты как думаешь? – продолжил Себастиан. – Я знаю о Хинде больше, чем кто-либо.

– Какое это имеет значение?

Ванья решила не отступать. Сколько времени Себастиан пробыл здесь? Две минуты? По меньшей мере столь же самодовольный, как раньше, при полном отсутствии смирения. Неужели Торкель не сказал ему, что его приняли из милости? Сейчас он, казалось, уже завладел совещанием, Комнатой, всем расследованием. Пора отнимать обратно.

– Это другой человек, с совершенно другими побудительными мотивами. Твои знания о Хинде здесь не помогут.

– Мои знания всегда помогают. Иначе бы вы меня не подключили. Я ведь здесь не потому, что вы находите меня очаровательным. Так, может кто-нибудь рассказать мне, что у вас есть?

Ванья вздохнула. Билли поднялся.

– Я могу сообщить, что нам известно. – Билли пошел к доске, не дожидаясь ответа или реакции. Торкель посмотрел на Ванью, та пожала плечами.

– О’кей…

Себастиан выдвинул стул и сел рядом с Урсулой.

– Рад тебя видеть, – прошептал он. Урсула одарила его взглядом, показывавшим, что радость не является обоюдной. – Ты по мне скучала?

Урсула лишь качнула головой, переключив внимание на стоявшего у доски Билли. Тот как раз показывал на фотографию одной из женщин: чуть за сорок, карие глаза, улыбаясь, смотрят прямо в камеру из-под густой челки.

– 24 июня. Мария Ли из Броммы[19]. Одинокая. Подруга заволновалась, когда после праздника летнего солнцестояния она не позвонила и не пришла на работу. – Билли переместил палец от портретного снимка к фотографии с места преступления. – Связана нейлоновыми чулками, лежит в постели на животе. Изнасилована и убита мощным ударом ножа, перерезавшего как сонную артерию, так и трахею.

Себастиан кивнул про себя. Все знакомо. Он словно бы перенесся назад во времени. Начал перебирать в голове все, что знает об убийцах-имитаторах. Таковые, конечно, имеются, но тех, кто копирует серийных убийц, довольно мало. Чаще встречаются резня в школах и подражание крутым убийствам из фильмов и игр. Имитатору свойственно нездоровое восхищение оригиналом, а что еще? Какое-то отклонение, само собой, но другого рода. Если серийному убийце часто удается поддерживать имидж нормального человека, быть «обычным», то имитатор нередко проявляется как личность более странная. Менее общителен. Низкая самооценка. Неуверен в себе. Продукт воспитания в детстве.

Как всегда.

Человек, который, подобно тому, кого он копирует, способен переступить границу и применить крайнюю степень насилия, но недостаточно силен для того, чтобы начать самому, недостаточно предприимчив, чтобы самостоятельно придумать метод и выбрать жертву. Ему требуется образец. Все его действия – сплошные повторы. Мужчина, которого они ищут, никогда не привлекает к себе внимания.

– Никаких следов взлома, – продолжал Билли. – Складывается впечатление, что она, как и остальные, впустила преступника сама. Однако в квартире следы борьбы. На месте преступления оставлены сперма, лобковые волосы и отпечатки пальцев.

Он приставил палец к новой фотографии. Блондинка, сорок пять – пятьдесят. Голубые глаза. На верхней губе маленький шрам, предположительно от сделанной в детстве операции заячьей губы. Никакого внешнего сходства с первой. Какой-то намек на мысль мелькнул у Себастиана в голове, когда он ее увидел, но слишком маленький и поспешный, чтобы его уловить.

– 15 июля. Жанетт Янссон Нюберг, Нюнесхамн[20]. Ее нашли муж и сыновья, вернувшись домой после футбольного кубкового матча. В своем блоге она написала, что все выходные проведет одна и будет «просто отдыхать». Возможно, так убийца и узнал, когда ему следует нанести удар.

– А другие вели блоги? Ли? – поинтересовался Себастиан.

Билли покачал головой.

– Нет, но в «Фейсбуке» она, естественно, присутствовала, в строке статуса значилась не замужем.

Себастиан кивнул. Сам он ни в каких социальных сетях не состоял, но иногда удивлялся тому множеству информации, которой люди готовы поделиться с посторонними. Ворам в настоящее время не требуется узнавать, когда жилища окажутся пустыми, владельцы радостно и с готовностью предоставляют им информацию в своем блоге, где пишут, какими чудесными будут предстоящие отпуск или поездка. То же самое о своей персоне. Не замужем – все равно, что одинокая, все равно, что беззащитная.

– Мы обнаружили след ноги на клумбе у лестницы, – вставила Ванья, – не совпадавший со следами мужа и сыновей. Сперма того же мужчины, что у Ли.

– Значит, он сознательно оставляет следы?

– На это указывает многое, – ответил Торкель. – Или же он необычайно неловок. Впрочем, если он так неловок, то должен был бы иметь дело с нами уже раньше, но нет.

– Он должен был бы иметь дело с полицией, – озадаченно кивнул Себастиан. – У имитаторов чаще всего бывает некое криминальное прошлое. Крайне необычно, чтобы они начинали с убийств.

– Означает ли что-нибудь то, что он оставляет после себя следы? – поинтересовался Билли.

Себастиан посмотрел на него. Что-то определенно изменилось. В прошлый раз Билли довольствовался тем, что отвечал в расследовании за касавшееся техники – камеры наблюдения, мобильные телефоны, списки разговоров, – к нему обращались, когда считали, что ответ на вопрос можно найти в компьютере. Теперь же он кажется более активным в вопросах, по поводу которых раньше чаще всего не имел собственной точки зрения. В общем и целом он, похоже, больше… «включился», чем в прошлый раз, когда они вместе работали.

– Это демонстрация силы: вы не можете меня найти, хотя я оставляю наводки… Он чувствует себя более ловким, чем полиция. Далее, это надежный способ проследить за тем, чтобы все совершенные им преступления привязывали к нему. Со временем ни один хороший адвокат не сможет лишить его триумфа.

– Значит, он хочет попасться? – с сомнением в голосе спросила Ванья.

– Нет, но если попадется, то хочет быть уверен в том, что это еще не конец.

– Как бы то ни было… – Билли продолжил прерванный рассказ. – Тот же метод. Та же ночная рубашка.

Он переместил палец на третью женскую фотографию. Вновь темные волосы.

– И вот позавчера. Катарина Гранлунд, сорок четыре. Те же следы, тот же метод, все то же самое. Это, собственно, все, что у нас есть.

Билли пошел обратно и сел, после чего последовала тишина. Себастиан наклонился над столом.

– Он увеличивает скорость.

– Это важно?

– У Хинде был довольно стабильный cooling-off period. Он сокращался лишь незначительно.

– Что такое cooling-off period? – спросил Билли.

– Временной промежуток между убийствами. – Себастиан встал и принялся ходить по Комнате.

Ванья следила за ним откровенно неприязненным взглядом. Себастиана осенило, что он едва ли хоть раз подумал о ней с тех пор, как вошел в Комнату для совещаний. Дело сразу поглотило его, на мгновение оттеснив все остальные мысли. Здесь имелись привязки к Хинде. Привязки к прежнему Себастиану.

Тому, что был лучше.

Самым лучшим.

– Серийные убийцы после убийства не высовываются. Отчасти поскольку боятся, что их поймают, иногда они испытывают чувство вины и угрызения совести от того, что дали выход своим фантазиям, но чаще всего просто спокойствие. Пока не вернется желание, ощущение необходимости. Этот цикл становится немного короче, но не таким коротким.

Он остановился и махнул рукой в сторону снимков на доске.

– Мужчина, совершивший это, потом не размышляет. Он не проходит через разные фазы.

– И что это означает? – Снова Билли. Определенно больше включился.

– Он убивает не вынужденно. Он рассматривает это как работу. Как нечто, что надо сделать.

– Как нам его остановить?

Себастиан пожал плечами.

– Я не знаю.

Он обернулся к Торкелю.

– Мне необходимо посмотреть места преступления. По крайней мере, последнее, позавчерашнее.

– Знаешь, мы их подробно изучили, – вмешалась Урсула прежде, чем Торкель успел ответить. – Если хочешь что-нибудь узнать, спрашивай.

– Вы упустили одну вещь. Если это настоящий имитатор.

Урсула почувствовала, как у нее внутри закипает возмущение. Она ничего не упустила. За все годы, что она проработала – сперва в Государственной криминологической лаборатории, а потом в Госкомиссии – она ни разу ничего не упустила. Себастиану это, конечно, известно.

– Что же мы упустили? – Ей почти удалось не выдать голосом зарождающуюся злость.

Себастиан не ответил, а опять обратился к Торкелю:

– Я могу съездить на место преступления или нет?

Торкель тяжело вздохнул. Он уже довольно хорошо знал Урсулу. Ставить под сомнение ее профессиональную компетентность – такие вещи не проходят безнаказанно. У нее, возможно, есть другие недостатки и слабости, но в том, чем она занимается, она лучшая, и горе тому, кто утверждает обратное. У Торкеля возникло ощущение, что она уже жалеет, что не боролась против подключения Себастиана.

– Ванья, свози Себастиана в пригород Тумба.

Ванья остолбенела. Ее мимика, все ее тело говорили о том, что она думает о предложении провести время в машине один на один с Себастианом Бергманом.

– Я обязана?

– Да, обязана.

– Тогда поехали, – сказал Себастиан с широкой улыбкой и распахнул дверь в коридор.

Увидев, как Ванья неохотно встает со стула, мрачно глядя на Торкеля, Себастиан поймал себя на том, что испытывает чувство, к которому не приближался уже много, много лет.

Ликование.

Он опять работает и в первый же день проведет время в машине один на один со своей дочерью.

Разделить с кем-то жизнь можно, только имея собственную.

Где-то в глубине души он чувствовал, что это дело действительно может стать путем, по которому он сумеет сделать первые шаги к возвращению.

* * *

В темно-синей машине «Вольво» они сидели молча. Ванья выехала из полицейского гаража у площади Фридхемсплан, приостановилась возле охранника, показала удостоверение и затем продолжила путь по Дроттнингхольмсвэген. Себастиан пристально ее рассматривал. В том, что она сердита, нет никаких сомнений. Каждое движение наполнено раздражением – когда она переключала скорость, когда агрессивно меняла ряд, взгляд, который она бросила на него, когда он открыл окно, впустив в машину жаркое влажное лето.

– Если держать окно открытым, кондиционер не работает.

– Получить все нельзя.

Он свесил руку в открытое окно. Ее откровенность ему нравилась. Делала ее настоящей.

Живой.

Сильной.

Он так долго наблюдал за ней с расстояния, что ее близость вызывала почти головокружение. Давно он не чувствовал себя таким довольным, таким спокойным. Какой бы сердитой или злой она ни была, ему хотелось, чтобы мгновение в машине рядом с ней длилось вечно. Даже движение транспорта в Стокгольме казалось ему в данный момент гармоничным. Они молча выехали на шоссе Е4 в южном направлении. На подъезде к островам она, не выдержав, нарушила молчание.

– Ты мазохист?

Ее вопрос вырвал Себастиана из раздумий. Он повернулся к ней, толком не понимая, что она спросила.

– Что?… Нет.

– Зачем же ты вернулся? – От злости ее глаза сверкали. – Почему тебе хочется обязательно быть там, где ты никому не нравишься.

– Я нравлюсь Билли.

– Билли не относится к тебе откровенно плохо.

– Same shit, different name[21].

Себастиан позволил себе слегка улыбнуться. Неужели она полагает, что в своих действиях он руководствуется тем, что думают о нем люди?

– Неужели ты настолько привык к тому, что тебя ненавидят, что довольствуешься людьми, которые тебя терпят?

– Вероятно.

– Не будь ты таким засранцем, я бы тебя почти пожалела.

– Спасибо.

Он одарил ее благодарным взглядом. Увидел, как она еще больше разозлилась. Он испытывал странное чувство от того, что находится так близко к ней, и при этом только он обладает полностью правдивой картиной ситуации.

Ему так много хотелось о ней узнать. О чем она мечтает? О чем думает, сидя утром за завтраком? Над чем смеется с мужчиной, про которого думает, что он ее отец? Удастся ли ему когда-нибудь хотя бы приблизиться к тому, чтобы так узнать ее? Встретиться с ней каким-то иным образом, нежели в противостоянии?

– Кончай, – вдруг сказала она, глядя со злостью в его изучающие глаза.

– Что именно?

– Смотреть на меня так.

– Как?

– Вот так. Как ты смотришь. Я не хочу даже знать, о чем ты думаешь.

– Тебе никогда не догадаться…

Ванья сверкнула на него глазами почти с отвращением.

– Прекрати смотреть, черт подери!

Себастиан опять повернулся вперед. Сама того не зная, она вдруг приблизилась к правде, нащупала ее, без знания, без задней мысли. Ему не хотелось уходить от невозможного, а напротив, каким-то образом продолжать. Думать об этом было трудно, говорить еще труднее.

– Если бы мы с тобой встретились в другом… – Он сбился. Начал заново. – В другой момент жизни. Я хочу сказать… Знаешь, существуют поводы для…

Она прервала его на середине.

– Себастиан?

– Да?

– Заткнись!

Он замолчал.

Она нажала на газ.

Остаток пути они проехали молча.

Дом 19 по Толлэнс-вэг представлял собой одну из ухоженных, очаровательных вилл одного из пригородов Стокгольма с индивидуальной застройкой. «Саду здесь уделяли намного больше часов заботы и любви, чем в среднем, – подумал Себастиан, – а так ничего примечательного». О трагедии говорила лишь яркая желтая табличка «МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН» на входной двери. Шедшая на несколько метров впереди него Ванья поднялась по лестнице и отперла дверь ключом. Себастиан не настолько торопился. Остановившись на ухоженной садовой дорожке, он принялся рассматривать дом. Два этажа. Красная черепичная крыша. Желтые стены с белыми оконными рамами. Красиво и обстоятельно, с занавесками и белыми цветочными горшками на окнах. Еще несколько дней назад здесь жила супружеская пара с мечтами и желаниями. Выделяться им, возможно, не хотелось.

Но они хотели жить.

Открыв дверь, Ванья посмотрела в его сторону.

– Ты идешь?

– Безусловно.

Себастиан подошел к ней, и они вошли в дом. Душно, воздух спертый, пахнет чем-то металлически сладковатым. «Вероятно, из нее вытекло много крови, – подумал Себастиан, – раз запах по-прежнему висит в воздухе».

– Где спальня?

– Ее убили на втором этаже. Что мы ищем?

– Сперва я хочу осмотреть спальню.

Ванья раздраженно кивнула и пошла вперед.

– Иди за мной.

Они, не торопясь, двинулись вверх по лестнице. Так бывает всегда. Смерть обладает способностью понижать голоса и темп. Дойдя до спальни, они остановились в дверях. В комнате были красивые желтые рельефные обои со спокойным рисунком. Занавески задернуты, постельное белье снято, но распространившееся по матрасу двуспальной кровати огромное темное пятно говорило все. Себастиан осторожно вошел в комнату и огляделся.

– Что же мы, по-твоему, упустили? – нетерпеливо спросила Ванья.

– Маленькое помещение, чулан или кладовку, – ответил Себастиан, приседая возле кровати на корточки.

Ванья устало посмотрела на него и указала на белые раздвижные двери по другую сторону кровати.

– Там есть несколько платяных шкафов.

Себастиан покачал головой, даже не взглянув на них.

– Оно должно запираться снаружи.

Продолжая сидеть на корточках, он рассматривал спальню. На ночном столике несколько книжек в мягких обложках перед черно-белой фотографией улыбающейся пары в серебряной рамке. Стекло забрызгано кровью. Мужчина и женщина. Рикард и Катарина Гранлунд. Он узнал ее по докладу в Госкомиссии. Себастиан осторожно поднял фотографию.

– О’кей, а что, по-твоему, там должно находиться? – донеслось от двери.

Себастиан не ответил, а продолжил рассматривать снимок. Пара стоит на каком-то пляже и выглядит счастливо влюбленной. Женщина обнимает мужчину, смотрящего прямо в камеру. Похоже на Готланд, возможно, Эланд. Какой-то каменистый пляж. Какое-то недавнее лето. Или вечность назад, если ты скорбящий супруг. Он осторожно вернул фотографию на место. Какая-то мысль.

Слабая.

Мимолетная.

Себастиан опять потянулся за фотографией.

– Что в этом чулане должно находиться?

Ванья начинала терять терпение. Себастиан оторвался от снимка, встал и посмотрел на нее.

– Еда.

Ванья пошла вниз, а Себастиан принялся методично обследовать верхний этаж. Здесь имелось еще три комнаты. Одна, похоже, общий рабочий кабинет супругов, с ксероксом и принтером. Себастиан предположил, что компьютер забрал Билли. Вдоль одной стены стеллаж с аккуратно расставленными книгами, от триллеров Тома Клэнси до изданий по кулинарии. Не найдя того, что искал, он вернулся в маленькую гостиную.

Он бегло осмотрел свежеотремонтированную на вид ванную комнату. Белая, чистая, от пола до потолка покрыта кафелем, есть ванна с гидромассажем и душевая кабина. Ванная просторная, такая, как нравится современным супругам. Но не то, что он искал. Гардеробная подходила лучше, но тоже не запиралась снаружи.

Он спустился по лестнице. Кухня выходила на заднюю сторону и большую террасу. Далее простирался заботливо разбитый сад. Здесь было так же светло и свежо, как в ванной. Просторно, приятно, белые дверцы шкафов, черные столешницы из камня. В центре кухонный островок с двумя барными стульями. В мойке немного посуды, а остальное на удивление прибрано. Он как раз собирался перейти в столовую, когда его окликнула Ванья:

– Себастиан!

Судя по звуку, она находилась где-то дальше. Она снова крикнула:

– Себастиан!

– Да, что случилось?

– Подвал!

Лестница в подвал находилась у самой входной двери, и Себастиан не сразу нашел ее. Темная узкая лестница вела в полумрак. Невзирая на то, что супруги Гранлунд повесили здесь несколько плакатов с современным искусством, эту часть дома они явно не считали столь важной. Никаких светлых красок, никакой идеальной отделки. Здесь пахло подвалом, но по сравнению со сладковатым запахом в остальном доме это казалось даже приятным. Под лестницей располагалось то, что когда-то было скромной гостевой, но теперь в основном, похоже, использовалось как кладовка. Из-за низкого потолка Себастиану приходилось пригибаться под несколькими трубами горячей воды. Помимо слабого света, шедшего из подвальных окошек под потолком вдоль длинной стены, комната освещалась стоявшим в углу простым торшером. Ванья стояла возле ветхой двери в кладовку и призывно смотрела на него. От желтого света сзади ее волосы казались совершенно золотистыми. Она указала на дверь. В замке торчал простенький ключ для внутренних дверей.

– А это? Это тебя может интересовать?

– Ты уже открывала дверь? – Себастиан заинтересованно двинулся к ней.

– Нет. Мне подумалось, ты захочешь сам. – Она отступила на шаг, пропуская его. – И надеюсь, ты скоро объяснишь, что мы здесь делаем.

Себастиан посмотрел на дверь, потом на Ванью.

– Надеюсь, что я ошибаюсь.

– Нет, ты не ошибаешься.

Не будучи в силах отвечать, он схватился за ручку и нажал. Дверь оказалась заперта. Тогда он другой рукой повернул ключ и отпер. Снова нажал на ручку, и маленькая дверь открылась. Внутри было темно, света от единственной лампы позади них не хватало. Однако его было достаточно для того, чтобы уловить контуры стоявшего на полу. Себастиан почувствовал, как все его тело оцепенело. Он стал на ощупь искать пальцами выключатель, который, как он знал, должен был находиться где-то внутри на стене. Когда он нашел его, белый свет от голой лампочки превратил безумное волнение в факт. Идеально расставлено.

Бутылка лимонада.

Пачка печенья «Мария».

Два банана.

Вафли в шоколаде.

Пустая бутылка от хлорина.

Это он. Это он.

Хинде.

* * *

Они вернулись обратно в Комнату. Ванья развешивала на доске снятые в доме Гранлундов фотографии. Себастиан ходил кругами. Не находя себе места. В сильном возбуждении. Он никак не ожидал, что Хинде окажется среди всего того, что могло вернуться и преследовать его.

– Наш преступник обладает знаниями о modus operandi[22] Хинде, которые он мог приобрести только одним способом, – заявил Себастиан, когда все расселись.

– Из твоих книг? – спросила Урсула.

Это было также первой мыслью Ваньи, когда он обсуждал с ней свою теорию в машине на обратном пути. Не переставая расхаживать по Комнате, он дал Урсуле тот же ответ, что получила тогда Ванья.

– В моих книгах написано только, что он оставлял запасы. Но не что именно. И как. – Себастиан остановился возле доски и постучал согнутым пальцем по фотографии тщательно разложенного сухого пайка в подвале семьи Гранлунд. – Содержимое и точное расположение полностью идентичны с запасами провианта Эдварда, – продолжил он. – Это нигде не описано. Наш преступник каким-то образом вступал с ним в контакт.

– Как?

Этот вопрос Ванья тоже задавала ему в ответ на его уверенное утверждение. Себастиан вздохнул, сейчас он знал не больше, чем двадцать минут назад в машине. Он не знал, как. Знал только, что он прав.

– Не знаю, но эту информацию он мог получить только у Эдварда.

– Или у какого-нибудь полицейского, участвовавшего в том безумном расследовании.

Прекратив всякую деятельность, все повернулись к Билли.

– Хинде не может общаться с окружающим миром, поэтому я просто пытаюсь найти другое объяснение.

– Тогда в расследовании участвовали я, Себастиан, Урсула и Тролле, – спокойно и по-деловому сообщил Торкель. – Трое из нас находятся здесь, а то, что Тролле решил вновь пережить свои лучшие дни, ввязавшись в убийства женщин, представляется мне неправдоподобным. Но нам придется с ним поговорить.

Себастиан оцепенел. Неужели Тролле может иметь к этому отношение? Конечно, он опустился, но это? Возможно, он по пьяни сболтнул лишнего тому, кому не надо, тогда, когда не надо. Никто в команде явно не верит, что он замешан, но что произойдет, если к нему поедет Ванья и станет на него давить? У Себастиана потемнело в глазах. Он представил себе, как Ванья забрасывает Тролле вопросами. Как Тролле рассказывает о том, какое задание ему поручил Себастиан. Черт, Ванье даже не понадобится на него нажимать, Тролле может заложить Себастиана просто ради хохмы. Себастиан сглотнул и попытался сосредоточиться на происходящей в Комнате дискуссии.

– Я не говорил, что это кто-то из вас. На местах преступлений наверняка побывала масса полицейских и криминалистов, – настаивал Билли. – Если вы находили еду, то кто-нибудь из них ведь тоже мог ее видеть?

– Еду я обнаружил позже. О ней мне рассказал Хинде. Если бы мы обнаружили ее тогда, – Себастиан повел рукой в сторону коллег, – Торкель и Урсула тоже бы о ней помнили. – Себастиан уставился на Билли. – Соображай, черт побери!

– Я и старался. Просто мыслил немного нешаблонно. Ладно, я ошибся.

Ванья посмотрела на коллегу с удивлением. Голос принадлежал Билли, а слова кому-то другому. С каких это пор Билли мыслит нешаблонно? Или, возможно, он так и мыслил, но с каких пор он стал это так называть?

– Поговорите об этом с Хинде завтра утром, – вмешался Торкель. – Вам выделили время для свидания.

– А причем тут еда? – спросила Урсула. – Почему он ее оставляет?

– Об этом написано в моих книгах, – коротко ответил Себастиан.

– Я твоих книг не читала.

Себастиан повернулся к ней. Она смотрела ему прямо в глаза с довольной улыбкой. Разве такое возможно? Неужели она не стала читать лучшие книги о серийных убийцах, написанные по-шведски, из чистого упрямства?

– Я тоже, – вставил Билли.

Себастиан вздохнул. Неужели возможно, чтобы половина лучших специалистов страны по раскрытию убийств не читала его книг? Ванья читала, это он знал, а Торкель? Он бросил взгляд на бывшего коллегу, но тот посмотрел ему в глаза, ничего не прояснив. Наверное, он все-таки читал? Или? Себастиан опять вздохнул. Он рассказывал историю Эдварда Хинде на ряде лекций. Он знал ее от и до. Теперь, похоже, ему придется рассказывать ее снова. По крайней мере, короткую версию.

– Эдвард вырос с матерью-одиночкой. Она была прикована к постели. Болела. К сожалению, не только в одном отношении. Он рассказывал, что помнит первый раз. В какую-то среду. Он очень хорошо запомнил. Придя домой из школы…

он стоит и готовит еду. Жарит на сковородке рыбные палочки. Картошка кипит под крышкой в точности, как его научила мать. Он предвкушает обед. Рыбные палочки он любит, а на сладкое собирается разделить с матерью торт, оставшийся с его дня рождения. Он тихонько напевает про себя. Песню «Битлз» A Hard Day’s Night. Она первая в десятке самых популярных. Он как раз начал резать помидоры, когда услышал, что его зовет мать. Отложив нож и выключив на всякий случай плиту, он поднимается по лестнице. Иногда мать просит, чтобы он ей почитал, а это требует времени. Читает он плохо. Еще не совсем научился. С трудом пробирается через простые детские книжки, но мать говорит, что ей нравится его голос. И это хорошая тренировка. Мать почти всегда лежит в постели. На ногах она бывает только несколько часов в день. В хорошие дни больше, в плохие дни меньше. Сегодня день, похоже, довольно хороший. Она в ночной рубашке, но выглядит бодрой и похлопывает рукой по кровати, приглашая его сесть рядом. Он послушно подходит и садится. Он – послушный ребенок. Послушный и воспитанный. В школе у него все хорошо. Учительницы его любят. Ему нравится учиться новым вещам, и ему все легко дается. Он умненький. Это говорят и мать, и учительницы. Идет речь о том, что уже весной ему разрешать заниматься математикой по программе третьего класса. Мать говорит ему, что он стал таким взрослым. Что он молодец. Она гладит его по всей руке, ласкает пальцы. Он ее большой, умный мальчик. Но сейчас ей хочется, чтобы он сделал кое-что другое. Она крепко берет его за руку и заводит ее под одеяло. В тепло. Кладет ее себе на бедро. Эдвард смотрит на нее вопросительно. Зачем ей там его рука? Иногда он согревает руки между собственными бедрами, когда мерзнет, но сейчас ему не холодно.

– Когда это произошло в первый раз, ему только исполнилось восемь. Он толком ничего не понял. Разумеется. Когда это закончилось, ему было тридцать восемь. К тому времени он стал уже совершенно испорченным.

– Это продолжалось тридцать лет? – Ванья посмотрела на него скептически.

– Да.

– Почему же он просто не оставил ее? Или не прекратил?

Этот вопрос Себастиану задавали часто. Почему он с ней оставался? Мама болела, ей было не на кого опереться, а он стал взрослым. Почему он просто не ушел? Или не убил ее? Или… еще что-нибудь.

– Сперва он был слишком маленьким. Потом слишком боялся. Потом… это зашло слишком далеко. – Себастиан покачал головой. – Я не могу лучше объяснить, не углубляясь в то, что делает нас такими, какими мы становимся, но в данном случае это нам не помогло бы. Тебе не хватит фантазии, чтобы понять их отношения.

Ванья только кивнула. Возможно, со стороны Себастиана это было оскорблением, но она чувствовала, что готова его принять. Она радовалась тому, что не в силах представить себе все, через что прошел этот одинокий восьмилетний мальчик.

– И никто не знал? Никто ничего не подозревал? – Билли заинтересованно подался вперед. – Я имею в виду, что это должно было сказаться на его учебе в школе и на всем остальном.

– Мать угрожала самоубийством, если он кому-нибудь расскажет. Очень важно было, чтобы он вел себя как обычно, чтобы никто ничего не заподозрил. Он думал, что если его поведение изменится, то люди могут начать интересоваться или каким-то образом узнать. Как ни странно, чем дольше это продолжалось, тем более «нормальным» он становился. Он мастерски справлялся с каждой возникавшей ситуацией. Был вынужден. Если бы он себя неправильно повел, она бы умерла.

Мама ложится на кровати на живот и задирает ночную рубашку. Ее лица он никогда не видит. Оно уткнуто в подушку. Вначале она говорила, как ему надо лечь сверху, что ему делать и как двигаться. Теперь перестала. Молчит. Во всяком случае, сначала. Он точно знает, что произойдет. Никаких отклонений не бывает. Она зовет его, просит сесть рядом, говорит ему, какой он большой и умный, как она рада тому, что он у нее есть, и какой счастливой он ее делает. Затем она берет его руку и заводит под одеяло. Каждый раз все происходит совершенно одинаково.

Через некоторое время слышатся звуки. Из глубины подушки. Звуки он ненавидит. Мечтает, чтобы они исчезли. Звуки означают, что скоро конец. Ему не нравится то, чем они занимаются. Он уже понял, что другие мамы так не делают. Ему это не нравится. Но еще меньше ему нравится то, что наступает после звуков…

– Каждый раз, когда его принуждали к сексу, его потом наказывали. Он утрачивал чистоту. Становился грязным. Он совершал нечто очень плохое, отвратительное, и мама была не в силах на него смотреть.

Отвернувшись от него, она открывает дверь в лишенную окон каморку под лестницей. Он входит и садится. Прямо на холодный пол. Плакать или просить его выпустить не имеет смысла. Тогда будет только хуже. Дольше. Он обхватывает руками колени. Она, не произнося ни слова, закрывает дверь. После тех звуков в подушке она ничего не говорит. Он даже не уверен, были ли это слова. В каморке темно. Он никогда не знает, сколько там сидит. Определять время по часам он не умеет. Никто его не научил. В школе его только начали учить. Он знает целый час, половину и четверти. Но это неважно, здесь у него все равно нет часов. Иногда он думает, что это хорошо. Будь у него часы, он бы знал, сколько просидел взаперти. Тогда он мог бы запаниковать. Подумать, что она о нем забыла. Или уехала. Бросила его. Теперь же время сливается с темнотой. Учительница однажды рассказывала им, что собаки не воспринимают время. Не знают, пробыли они в одиночестве час или целый день. В темноте он – собака. Утрачивает представление. Пять часов это или два дня. Он никогда толком не знает. Просто радуется, когда дверь снова открывается. Как собака.

Он не понимает. И никогда не поймет. Он делает все, что она говорит, и все равно попадает сюда. В темноту и холод. Он никогда сам не предлагает заняться тем, чем они занимаются. Зовет его она. Указывает на кровать. И тем не менее потом не может на него смотреть. Считает его грязным. Уродливым. Ему хочется есть, но голод проходит. С жаждой хуже. Он писает на пол. Он предпочел бы обойтись без этого. Знает, что потом придется вытирать. Когда она откроет дверь. Когда наказание за его поступок закончится. Пока не начнется внушение, чтобы он никогда так больше не делал. Иногда он какает тоже. Если приходится сидеть долго. Он не может сдержаться, когда она долго не открывает…

– Постепенно его выпускают. Он прощен, но это еще не конец. Ему напоминают о его грехах, и чтобы он не повторял их, она берет большой зажим для бумаги и помещает ему на крайнюю плоть. Зажим остается там, пока она не позволяет его снять.

Себастиан видит, как лица у всех искажают гримасы, у Билли и Торкеля, пожалуй, чуть больше.

– Я в это не верю, – опять возник Билли. – Как это возможно, проходить через такое, и чтобы никто не заметил? Ему, вероятно, приходилось довольно много прогуливать школу.

– Она звонила, говорила, что он болен. Астма и мигрень. А учился он прекрасно. Невзирая ни на что, закончил среднюю школу, гимназию и университет. Только с отличными оценками. Потом он устроился на примитивную работу, чтобы содержать себя. Конечно, квалификация у него была слишком высокой, но он намеренно занизил ее в резюме. У него имелись поверхностные знакомства. Коллегиальные. Его IQ приближался к 130, так что ему с лихвой хватало интеллекта, чтобы играть «нормального», но он был совершенно неспособен завязывать глубокие отношения, требовавшие сопереживания или каких-то настоящих эмоций. Тут его могли раскрыть.

Себастиан сделал паузу и выпил стакан воды.

– Его мать умерла в 1994 году. Чуть больше чем через год Эдвард начал искать компании других женщин. Его первой жертвой стала коллега из Государственного управления здравоохранения и соцобеспечения, которая, очевидно, проявляла к нему интерес и иногда пыталась с ним разговаривать.

Он ждет. В руках у него сумка с ночной рубашкой и чулками. Ему известно, что она его хочет. Собирается принять эстафету. Продолжить то, что делала мать. Она хочет заняться грязью. Злом. Хочет принудить его к действиям, влекущим за собой наказание. Боль. Темноту и унижение. Они все этого хотят. Но он не намерен этого позволять. На этот раз.

Он звонит в дверь. Она улыбается. Он знает, почему. Ему известно, чего она хочет, но ее ждет сюрприз. На этот раз контролировать ситуацию будет он. Едва она успевает пригласить его войти, как он ее ударяет. Сильно. Дважды. Заставляет ее показать ему спальню. Снять одежду. Надеть ночную рубашку. Лечь на живот. Он связывает ее чулками. Когда она полностью обезврежена, он покидает спальню. Достает из сумки пакет с едой и пустую бутылку, в которую собирается мочиться. Ищет место. Где она его потом запрет. Находит его в подвале. Замок с внешней стороны. Внутри темно. Он оставляет там принесенное с собой. Теперь он справится с наказанием. После всего.

– Но никакого «после» не следует. Он перерезает им горло, именно чтобы избежать наказания.

У Торкеля зазвонил мобильный телефон. Все вздрогнули, когда звонок нарушил напряженную атмосферу. Торкель взял трубку, отвернулся и ответил.

– Но он ведь должен был знать, что они не выживут? – вернулась к разговору Ванья. – Почему же он оставлял там еду?

– Предохранительная мера. На случай если она, против ожидания, выживет и он подвергнется наказанию. Ему не хотелось голодать. Но ему, как известно, ни разу не пришлось воспользоваться своими запасами.

Торкель закончил короткий разговор и повернулся обратно к группе. По нему было сразу видно, что новости он узнал не хорошие.

– У нас четвертая жертва.

* * *

Машина Ваньи прибыла на место первой. Полицейский патруль, обнаруживший тело, уже благоразумно оцепил территорию перед серым высотным домом. Ванья выпрыгнула из машины и быстро направилась к полицейскому, стоявшему за бело-голубой лентой. Себастиан остался возле машины и смотрел на дом. Когда они отправлялись, он с раздражающей естественностью опять уселся рядом с ней на переднем сиденье, но Ванья чувствовала, что при экстренном выезде вступать с ним в конфликт не подобает. Он может проявлять ребячество. А она нет. Она работает. Но когда все немного успокоится, она непременно заявит Торкелю, что в дальнейшем Себастиан Бергман должен ездить с кем-то другим. Пожалуй, подходящим вариантом является сам Торкель. Ведь это он настоял на том, чтобы возиться с Себастианом. Стоявший у дверей полицейский, узнав ее, кивнул. Она тоже узнала его – его зовут Эрик с чем-то. Он помнился ей как толковый полицейский. Обстоятельный и всегда спокойный. После его короткого отчета у нее не возникло причин пересматривать свое мнение. Они с коллегой в полном соответствии с инструкцией оповестили Госкомиссию, как только вошли в квартиру на третьем этаже и обнаружили убитую связанную женщину. Стараясь ни к чему не прикасаться, они сразу вышли обратно, чтобы обеспечить ограждение перед самой квартирой и перед главным входом. Для того чтобы избежать загрязнения места преступления. Ванья поблагодарила Эрика и пошла навстречу подъехавшим Урсуле, Билли и Торкелю.

– Наверху оцеплено. Квартира три. Билли, ты, вероятно, можешь принять подробный отчет у Эрика, приехавшего первым? – Она указала на стоявшего возле ограждения мужчину в форме.

– А ты сама не можешь?

Ванья посмотрела на него с явным удивлением.

– А что будешь делать ты?

– Пойду наверх.

– Поговори с Эриком, а потом поднимайся, – вмешался Торкель.

Билли быстро проглотил протест. Одно дело напомнить Ванье о том, что она порой забывает, что у них одинаковое положение в команде, а совсем другое ставить под сомнение приказы начальника.

– Ладно. – Он развернулся и пошел. Остальные трое скрылись в парадном.

Себастиан по-прежнему стоял возле машины.

Он видел, как Билли помахал ему рукой, но не мог решить, что ему делать. Остаться стоять здесь в волнении или узнать, могут ли крутящиеся мысли оказаться правдой. Это казалось невероятным. Дом большой. Абсолютно невозможно в принципе. Таких домов много. Тем не менее избавиться от внутреннего ощущения он не мог, оно укоренилось повсюду и не давало ногам сдвинуться с места. Билли снова махнул ему. Раздраженно.

– Пошли!

Уклоняться дальше Себастиан не мог. Хотя какая-то часть его не хотела, ему требовалось убедиться. Рано или поздно он все равно узнает. Так пусть здесь и сейчас. Заставив ноги шевелиться, он двинулся в сторону Билли. Он пустит его вперед. Приобщится к его энергии.

Они зашли в многоквартирный дом и стали подниматься по каменной лестнице. Билли быстрым шагом. Себастиан все медленнее. Обычная серая лестничная клетка. Существуют тысячи, десятки тысяч подобных. Анонимные, похожие одна на другую. Почему именно эта лестница должна быть особенной? Он лихорадочно выискивал детали, способные приглушить ощущение паники. Пока никаких не находил.

Он слышал, как Билли достиг третьего этажа. Слышал, как тот наверху с кем-то разговаривает. Обогнув угол лестницы, он увидел, что с полицейским. Они стояли перед открытой дверью в квартиру. Он мельком увидел в прихожей Торкеля. Пройдя еще несколько шагов, он остановился как вкопанный. Контролировать панику он больше не мог. Опустился на колени. Тяжело задышал.

Он достаточно собрался с духом, чтобы вновь заглянуть в квартиру в последней отчаянной надежде, что ошибается.

Но нет.

На полу в гостиной он увидел его.

Коричневого мишку с красным бантиком и надписью.

«Лучшая в мире мама».

Торкель надел бахилы, но избегал заходить в гостиную, где находилась кровать. В том, что убийца тот же, не оставалось никаких сомнений. На это указывало все – ночная рубашка, связанные ноги и руки, зияющая рана на шее. Он ощущал злость и бессилие. Еще одна жертва, которую они не сумели защитить. Урсула стояла, широко расставив ноги, и методично фотографировала место преступления. Ей наверняка потребуется несколько часов, чтобы закончить предварительный осмотр. Он и остальные могут приступать к опросу соседей. Начать он собирался с женщины, позвонившей в полицию несколько часов назад. Вдруг он услышал позади себя голос Себастиана.

– Торкель. – Голос звучал слабее обычного.

Торкель обернулся и увидел очень бледного Себастиана, который стоял прямо за дверью, опершись на бетонную стену лестницы. Казалось, что на ногах его удерживает только стена.

– В чем дело?

– Мне надо с тобой поговорить. – Себастиан уже практически шептал.

Торкель подошел к нему, и Себастиан потянул его немного вниз по лестнице. Торкель рассердился. Он занят тем, что вполне может вылиться в худшее расследование в его карьере, и ему уж точно незачем играть в игры с перешептыванием.

– Что тебе надо, Себастиан?

Себастиан смотрел на него почти с мольбой.

– Думаю, я ее знаю. Ее ведь зовут Аннетт Виллэн?

– Мы полагаем, что да. Проживает здесь, во всяком случае, она.

Казалось, Себастиан на мгновение утратил почву под ногами, он вновь тяжело прислонился к стене.

– Откуда ты ее знаешь? – поинтересовался Торкель чуть менее сердито. Себастиан был явно потрясен.

– Мы вместе участвовали в групповой терапии. Один раз. Я был там только раз… Мы занимались сексом.

Разумеется. Ничего другого Торкель не ожидал. Разве Себастиан мог познакомиться с женщиной и не заняться с ней сексом? Торкель сомневался. Но обычно это для Себастиана ничего не значило. Женщины обычно ничего не значили. Сейчас же он явно пребывал под сильным впечатлением, что вызвало у Торкеля дурные предчувствия.

– Как давно это было?

– Я ушел отсюда около пяти утра.

– Что? Сегодня утром?

– Да…

Торкель почувствовал, как все остальные звуки исчезли. Он полностью сконцентрировался на стоящем перед ним мужчине. На мужчине, только что сказавшем вещи, которые он никак не хотел услышать.

– Черт тебя подери!

– Мне очень жаль, я не знаю… – Себастиан искал слова и не находил. – Я хочу сказать… черт, что же мне делать?

Торкель огляделся по сторонам. Посмотрел на полицейского, который вместе с Билли и Ваньей планировал обход соседей. На Урсулу, принесшую черную сумку и новую оптику для фотографирования с близкого расстояния. Потом опять на бесцветное, бледное лицо Себастиана. Человека, которого он допустил к расследованию, превратившемуся в кошмарный сон полицейского.

– Поезжай обратно в управление. И оставайся там до моего возвращения.

Себастиан слабо кивнул, но не сделал попытки двинуться с места.

Торкель раздраженно покачал головой и обернулся к полицейскому:

– Надо, чтобы кто-нибудь отвез этого мужчину обратно, вы можете это устроить?

Затем он отправился в квартиру, к Урсуле. К жуткому преступлению, уже раньше казавшемуся достаточно сложным, но теперь представлявшемуся более простой проблемой из двух.

* * *

Из обратной поездки в управление Себастиан почти ничего не запомнил. Помнил, что предпочел сесть на заднее сиденье. Помнил, что вела машину женщина в полицейской форме. Он был полностью поглощен попытками разобраться в этом дне. Где-то на полпути парализующая паника начала отпускать. Вернулось логическое мышление. Он обрадовался. Ему требовалось функционировать. Он нуждался в своем интеллекте. Ситуация была экстремальной. Аннетт Виллэн мертва. Убита. Главный вопрос, которым Себастиан едва решался задаваться, заключался в том, сыграл ли он сам в происшедшем какую-то роль. Он переспал с Аннетт Виллэн. Убили ее вскоре после этого.

Ему хотелось верить в случайность.

Что это воля случая.

Прихоть судьбы.

Ему всей душой хотелось верить в то, что так оно и есть. Но насколько велика правдоподобность того, что убийца намеренно выбрал именно Аннетт Виллэн? Крайне мала.

Они пока не установили никакого географического рисунка в выборе жертв. Одна – в Тумба, одна – в Бромме, одна – в Хамне. А теперь Лильехольмен. Остальных женщин убили в собственных домах, двоих на виллах и одну в кондоминиуме. Теперь он нанес удар в большом многоквартирном доме. Это означало повышенный риск обнаружения и еще больше говорило о том, что это не случайность. К сожалению. Как ни крути, Себастиан приходил к одному и тому же выводу.

Это как-то связано.

Он и Аннетт.

Аннетт и убийца.

Себастиан поднялся в помещение Госкомиссии. Без какого-то особого плана. Ему следовало ждать Торкеля. Он даже не знал, позволят ли ему оставаться и дальше.

Он отправился в Комнату. Здесь он, по крайней мере, мог закрыть за собой дверь и спокойно побыть наедине со своими лихорадочными мыслями. Себастиан встал перед большой доской с фотографиями и записями. Изучил временной график Билли. Посмотрел на снимки предыдущих жертв. Вскоре тут будет висеть Аннетт Виллэн. Никто из них особенно не молод. Всем за сорок. Возможно, в этом что-то есть. У их жизней имеется история. Больше возможностей для «рисунка», относящегося к прошлому. Он знал, что Билли уже все исследовал, но ему все равно предстояло ждать Торкеля, а прежде чем тот вернется, могут пройти часы. Чем-то надо заняться. Работа хотя бы оттеснит другие мысли.

На столе лежали три папки с материалами о жертвах. Полицейские оставили документы, торопясь в Лильехольмен. Себастиан сел и пододвинул папки к себе. В них была собрана вся информация о каждой из убитых. От официальных выписок из материалов налоговой службы и регистраций по месту жительства до технических доказательств и допросов всех: от родных и близких до коллег и соседей. Может ли он обнаружить здесь что-либо, чего никто не заметил? Шанс минимален. Эта команда лучшая в Швеции. Однако он решил попробовать.

Ему это необходимо.

Необходимо попробовать понять.

Он принялся читать. Первая жертва. Мария Ли. Относительно недавно разъехалась с мужем Карлом, но официально развод еще не оформлен. Имелся длинный допрос будущего бывшего мужа, или как его там надо называть, на десяти страницах А4. С него Себастиан и начал. Женаты они с Карлом были долго, но детей не имели и отдалились друг от друга. Мария Ли работала в сити финансовым руководителем агентства по лизингу персонала. Он работал в «Теле2» и в прошлом году познакомился с молодой женщиной, с которой тайно вступил в связь. Далее быстрой чередой последовали обнаружение, скандалы и разрыв. Мария Ли выкупила у Карла его долю в вилле. Он нуждался в деньгах. Его новая женщина уже ждала ребенка, и они искали общее жилье. Мария Ли как раз только что подала ходатайство о возвращении девичьей фамилии, Кауфман, и они…

Себастиан замер. Перечитал фамилию. Не может быть.

КАУФМАН.

К А У Ф М А Н.

* * *

Урсула закончила фотографировать и предпочла подождать с перемещением и обследованием тела, пока приедут судебные медики. Полицейский транспорт для перевозки трупов задерживался из-за тяжелой автомобильной аварии, и Урсула подошла к окнам гостиной, чтобы дать глазам отдохнуть на чем-нибудь другом, кроме постели с мертвенно-бледным телом и запекшейся кровью.

На улице еще продолжался прекрасный летний день с ярко-голубым небом. Палящее солнце переместилось к западу и хотя бы не светило в квартиру с полной силой, но в закрытой, почти раскаленной комнате жара по-прежнему была удушающей. Урсула осторожно надавила на балконную дверь и ступила на темный деревянный настил. Тут было, по крайней мере, чуть прохладнее. Маленький балкон оказался любовно обустроенным, из терракотового горшка с орнаментом по бетонной стене раскинулся большой роскошный куст желтых плетистых роз. Куст был хорошо ухожен. Урсула почти не сомневалась в том, что это роза «леверкузен». Ее мать Ингрид была помешана на розах и посадила два подобных куста возле входной двери в летний дом в Смоланде[23]. Она пыталась обучить Урсулу искусству выращивания роз, но в памяти сохранились только названия нескольких сортов и запах опрыскивателя против растительной тли. Урсула прошла по балкону подальше. Возле кофейного столика во французском стиле, из покрашенного в белый цвет металла, стояли два складных деревянных стула. На столике стояла только голубая эмалированная сахарница с тонкими белыми цветочками по бокам. Вскоре, вероятно, кто-нибудь ее поднимет и задумается, что ему или ей делать с ней и с остальными вещицами из квартиры. Вещи, остающиеся после нас. Подойдя к перилам балкона, Урсула посмотрела на шоссе Эссингеледен и на простирающийся за ним зеленый лес. Увидела, как по многополосному шоссе проносятся машины, каждая на пути к своей цели. Внутри квартиры одна жизнь уже закончилась, а снаружи все продолжают мчаться мимо. Так оно и происходит. Жизнь – это река, ее не остановишь, как бы тебе этого ни хотелось. Как бы тяжело ни было тому, кто пострадал, чуть поодаль жизнь все равно продолжается. Как всегда. Урсула сделала глубокий вдох, дав кислороду наполнить легкие. Потом закрыла глаза и задумалась. То, что убийца тот же, нет никаких сомнений. Все сходится: от ночной рубашки, нейлоновых чулок, зияющей раны на горле до изнасилования сзади. Чтобы окончательно убедиться, она поискала чулан, запиравшийся снаружи. Внутри квартиры ничего подобного не оказалось, но Урсула предположила, что едва ли многое изменилось с тех пор, как она сама жила в квартире, хотя прошло много лет. Должна существовать кладовка. И она действительно имелась. В подвале.

За стальной дверью тянулся длинный коридор с бетонным полом. Через каждые пять метров голые лампочки освещали маленькие помещения за натянутой на деревянных рейках сеткой. В каждую кладовку вела дверь из необструганных досок, с замком. Слабый, но несомненный запах плесени. Похоже, подвальные помещения в последние тридцать лет не принадлежали к числу объектов, которым домовладелец отдавал предпочтение.

Пройдя мимо одинаковых клеток, Урсула добралась до номера 19 – номера квартиры Аннетт. Висячий замок сломан. Урсула осторожно открыла дверь рукой в перчатке и заглянула внутрь. Кладовку теперь тоже следовало считать частью места преступления. В помещении Аннетт оказалось относительно мало вещей. Большинство кладовок, мимо которых Урсула прошла, было более или менее переполнено. У Аннетт же стояли только несколько больших коробок, пара бумажных пакетов, торшер, складной стол и четыре деревянных стула, поставленные друг на друга. В центре на полу был аккуратно разложен сухой паек: бутылка лимонада, печенье, бананы, вафли в шоколаде и пустая бутылка для мочи. Они стояли и лежали точно по линии, на одинаковом расстоянии друг от друга. В точности, как на других местах преступлений. Она, опытный эксперт по местам преступлений, вдруг задрожала, в чем она никогда не признается другим, но точность, с которой преступник воспроизводил ту же расстановку на месте за местом, действовала устрашающе. Урсула осторожно села на пол, достала маленькую металлическую рулетку и аккуратно измерила расстояние между объектами. Как она и подозревала, 4,5 см. «Он должен каждый раз отмерять, – подумала она. – Это требует времени. Но он его тратит. Как он хладнокровен. Как спокоен. Как ему важно сделать правильно.

Выполнить ритуал.

Сделать, как Хинде.

Копировать.

В малейших деталях».

Она снова задрожала.

* * *

Услышав, как в квартиру вошел Торкель, она прервала свои размышления. Он, казалось, искал ее и, не заметив ее на балконе, прошел в маленькую кухню.

– Торкель, здесь! – крикнула она, постучав по окну.

Торкель выглянул из кухни и кивнул ей. Взгляд у него был серьезным. Выйдя на балкон, он начал с простого. С того, что представлялось ему понятным.

– Мы обошли соседей, но пока безрезультатно. Аннетт вела себя тихо и спокойно. Внимания не привлекала. Правда, ее бывший муж, очевидно, был мерзавцем. Но его здесь никто не видел уже несколько месяцев.

Урсула кивнула и опять перевела взгляд на улицу внизу.

– А приятельница, которая ее обнаружила?

– Лена Хёгберг, она живет чуть поодаль. Они собирались сегодня вместе пообедать, но Аннетт не пришла. Приятельница звонила ей всю вторую половину дня, но никто не отвечал.

Урсула утвердительно кивнула.

– Ее убили меньше двенадцати часов назад.

– В последние годы Аннетт явно приходилось довольно тяжко, – продолжил Торкель, – поэтому Лена заволновалась и решила заглянуть к ней после работы. Она увидела пятна крови через щель для почты…

– В каком смысле тяжко ей приходилось?

– Развод, сын переехал за границу, она лишилась работы. Она явно была подавлена. – Торкель взглянул в сторону шоссе. – Ванья сейчас проверяет ее бывшего мужа.

– Это, конечно, хорошо, но убийца все тот же. И никто другой.

Торкель тяжело вздохнул. Урсула посмотрела на него. Он казался необычно мрачным. Угнетенным каким-то образом, не свойственным ему на месте преступления. Конечно, они все ощущали поражение от того, что не смогли уберечь эту женщину от смерти, но Торкель, похоже, воспринял это тяжелее, чем обычно.

– Мы просто обязаны сделать все правильно, – сказал он напрямик, похоже, больше самому себе, чем ей. – Нам нельзя ничего упустить.

Они секунду помолчали, глядя на шоссе под балконом. Торкель взял ее за руку и посмотрел на нее. Урсула взглянула на него с удивлением, но руки не отняла.

– У нас есть более крупная проблема. Большая проблема.

– Что?

– Ты уверена в том, что она убита менее двенадцати часов назад?

– Трудно сказать из-за жары, но где-то между шестью и двенадцатью часами. А в чем дело?

Торкель еще крепче сжал ее руку.

– Себастиан сегодня ночью занимался с ней сексом.

– Что ты говоришь?

– Я говорю, что наш Себастиан Бергман занимался с ней сексом и покинул квартиру примерно двенадцать часов назад.

Теперь Урсула задрожала всерьез.

Первые разы это было в тайне.

На этот раз нет.

* * *

Себастиан чувствовал, как лишается всего. Воздуха. Дееспособности. Физической способности ориентироваться. Он чуть не упал на пол и спасся, только ухватившись за стол. Он судорожно держался за светлую столешницу, словно только она удерживала его от разверзшейся перед ним пропасти.

Это невозможно.

Просто совершенно невозможно.

Тем не менее это правда.

Это он осознал, продолжая лихорадочно искать среди фотографий, допросов, свидетельских показаний и личных данных. Повсюду он находил связь и аллюзии, которых прежде не видел. Правда вставала, точно самостоятельное бледное тело, вытесняя сомнения, надежды и мягкие неясности. Она, словно неведомая сила, захватила его душу. Он дрожал, едва дыша. Это жуткое понимание напомнило ему о том разе на берегу в Као Лаке, когда его нутро уже однажды сталкивалось с этой белой, как мел, непримиримой фигурой. В тот раз, когда он, полуобнаженный, окровавленный и едва живой сидел среди мусора и листьев пальм, ее движение окрашивалось в черный цвет скорби и парализовало его. На это раз в офисе Госкомиссии понимание перешло в откровенный страх. Убийственный страх. Он пытался сосредоточиться, отогнать эту мысль, чтобы каким-то образом справиться с охватывающей его паникой. Ударил со всей силы кулаком по столу. Выдавил из себя хриплый вопль. Все для того, чтобы обрести какого-то рода концентрацию и управление. Через несколько минут усилием воли ему удалось встать. Его качнуло, но он вновь обрел равновесие и нетвердыми шагами подошел к окну, чтобы иметь перед глазами что-нибудь другое, а не фотографии убитых женщин, разложенные по столу и развешанные на стене. На улице по-прежнему светило солнце. «В тот день на берегу оно тоже светило», – услышал он собственные мысли, и внезапно начал мысленно нащупывать руку Сабины. Ему хотелось удержать ее. На этот раз не выпустить. Спрятаться в ее детской ручке и раствориться в ее нагретой солнцем коже и мягких пальчиках. На мгновение он увидел Сабину перед собой: круглые белые щечки, голубые полные жизни глаза, локоны на затылке. Он крепко держал ее. С одинаковой силой хотел защитить ее и обрести защиту. Обрести защиту от правды, присутствовавшей в этой невозможной связи. Навсегда исчезнуть вместе с дочерью.

Внезапно она пропала. Вырванная из его объятий. Снова. Он остался один. В конференц-зале, полном фотографий других мертвых. С убийственной правдой в качестве единственного спутника.

Он выпрямился.

Встал в точности, как в тот раз на берегу.

И медленно пошел прочь.

* * *

Реакция Урсулы поначалу удивила Торкеля. Он подозревал, что наткнется на злость, но получил в ответ, скорее, бледность и молчание. Потом посыпались вопросы. Как это возможно? Неужели это правда? В том, что Себастиан Бергман сумел оскандалиться, ничего необычного не было, но что так грубо и таким образом, это казалось невозможным даже Урсуле. Она расхаживала взад и вперед по маленькому балкону, пытаясь навести порядок у себя в мыслях. Себастиан переспал с лежащей в комнате женщиной. Потом женщину убили. Все произошло в течение полусуток плюс минус несколько часов. Кто-то копирует Эдварда Хинде. В мельчайших деталях. Когда-то именно Себастиану удалось посадить Хинде, расставить по местам последние фрагменты мозаики. Это был величайший миг Себастиана как специалиста по психологическим портретам, сделавший его тем, кто он есть. Как ни крути, Урсула возвращалась к той же пугающей невозможности.

Это взаимосвязано.

Хотя этого быть не может.

Вместе они быстро решили, что необходимо проинформировать всю команду. Когда они сбегали вниз по лестнице, в глубине бушующей души Торкеля присутствовала рациональная часть, которая поздравляла его с тем, что ему хватило ума предоставить группе коллективно принимать решение о подключении Себастиана к расследованию. В противном случае это стало бы его собственной невероятной проблемой. Он ненавидел себя за то, что вообще способен так думать, это казалось мелочным, когда в квартире наверху лежит убитая женщина. Однако эта мысль не покидала его, хоть он и отгонял ее.

Билли удалился от полицейских машин и любопытных, которые уже начали собираться. Он разговаривал по телефону, расхаживая взад и вперед. Ванья встретила их и кивнула в сторону Билли.

– Он пытается локализовать бывшего мужа, чтобы мы могли послать туда машину. – Билли отвернулся от них, продолжая дискуссию с человеком на другом конце провода. – Мы установили, что сын Аннетт в Канаде. Местная полиция отыщет его и поговорит с ним. Если он не свяжется с нами сам, мы позвоним ему позднее.

Торкель нетерпеливо кивнул. Все это, конечно, хорошо, но оповещение родственников, несмотря ни на что, в данной ситуации является далеко не первым в перечне важных дел.

– Попроси перезвонить, если они его еще не нашли, – резко сказал Торкель Билли.

– Они как раз его ищут.

– Тебе придется перезвонить. Нам надо поговорить. Немедленно.

Билли положил трубку. Ему редко доводилось слышать, чтобы Торкель говорил таким тоном, как сейчас. За время его работы в группе, возможно, раза два. И каждый раз по серьезному поводу. Не терпящему отлагательств.

Они вчетвером отошли немного в сторону. Собравшиеся перед оцеплением с любопытством наблюдали за тем, как они образовали интимный кружок.

– У нас тут возникла ситуация, – начал Торкель.

Ванья пристально смотрела на Торкеля и Урсулу. Она не могла припомнить, когда в последний раз видела их такими подавленными.

– Себастиан переспал с жертвой около двенадцати часов назад, – произнес Торкель с таким видом, будто только что принес известие о смерти.

Билли и Ванья молча переваривали информацию. У Билли зазвонил телефон. Очевидно, нашли бывшего мужа. Билли не ответил.

* * *

Торкель и Билли помчались в управление на машине Ваньи. Они решили, что Урсула поедет к судмедэкспертам и поторопит их, чтобы как можно скорее постараться установить точное время смерти Аннетт.

Ванья была готова убить Себастиана и разошлась на полную катушку, но Торкель попросил ее в виде исключения угомониться. Хотя бы ненадолго. Надо все разузнать, собрать информацию и факты, а потом действовать. Нельзя забывать о том, что убиты четыре женщины, и в центре внимания у них должно находиться это. И ничто другое. К Себастиану нужно подойти профессионально. Нельзя поддаваться эмоциям. Какими бы сильными они ни были. Ванья стиснула зубы и замолчала, но Билли видел, что у нее внутри все кипит.

Оставив машину в гараже, они молча поднялись на лифте к себе в отдел. Для начала поискали Себастиана в Комнате. Там оказалось так же пусто, как когда они уходили, но на столе лежали открытыми папки прежних жертв, повсюду были разбросаны фотографии, протоколы и плотно исписанные листы А4. На полу лежал перевернутый стул. Кто-то тут побывал. По всей вероятности Себастиан.

– Останься здесь и постарайся привести все это в порядок, – обращаясь к Билли и обводя Комнату рукой, сказал Торкель.

Билли на секунду задумался, не спросить ли, не может ли этим заняться Ванья. Но ситуация сейчас была неподходящей.

– Ладно.

– Проверь, все ли на месте. В противном случае сообщи мне, – распорядился Торкель, направляясь к двери.

Билли остановил его.

– Ты ведь не думаешь всерьез, что Себастиан в этом замешан?

Торкель остановился, держась за ручку двери, и серьезно ответил:

– Нам известно, что он последним видел Аннетт Виллэн живой. Значит, он замешан, при всех условиях.

Торкель покинул Комнату. Они с Ваньей продолжили поиски, ускоряя шаг. Заглянули в столовую, где несколько полицейских пили кофе из автомата. Один из них незадолго перед этим видел Себастиана. Полицейский, по его словам, поздоровался, но не получил ответа. Ванья и Торкель побежали дальше. Дверь в кабинет Торкеля стояла открытой. Засунув в кабинет голову, Торкель увидел сидящего на коричневом диване Себастиана. Его голова была опущена, как будто он то ли отдыхает, то ли несет на своих плечах бремя колоссальной вины. Торкель остановился в дверях, рассматривая съежившуюся фигуру. Потом решительным шагом вошел в кабинет, и Себастиан медленно поднял голову. В его взгляде чувствовалось отчаяние, но вместе с тем присутствовала какая-то сила. Как будто он находился на краю пропасти, без возможности куда-либо сбежать, но все равно собирался бороться. Он встал. В дверях появилась Ванья и сразу посмотрела Себастиану в глаза. Себастиан молчал. Ванья лишь покачала головой, усиленно сдерживая злость.

– Оставь нас одних.

Стоя в нескольких метрах от Себастиана, Торкель инстинктивно чувствовал, что ему лучше поговорить с бывшим другом самому. Ему требовался диалог. А не конфликт с первых же слов.

– Пожалуйста, закрой дверь.

Торкель бросил на Ванью беглый взгляд. Та смирилась с ситуацией на удивление легко. Закрыла дверь, не сказав ни слова. Чуть-чуть слишком резко. Торкель посмотрел на стоящего перед диваном Себастиана.

– Сядь.

Торкель пошел к Себастиану, который продолжал стоять, распрямив спину, и ждал его. Ему требовались ответы на вопросы. Сперва. Потом он должен отстранить Себастиана от расследования. Как можно скорее. Это самое главное.

– Нам с тобой надо кое-что прояснить, – многозначительно сказал Торкель, подойдя.

– Больше, чем ты думаешь, – ответил Себастиан четким и не менее сильным, чем у Торкеля, голосом.

Эта неожиданная сила возмутила Торкеля. «Ему следовало бы только шептать», – подумал он.

– Твоя роль закончится, как только мы все выясним. Ты больше не будешь иметь к расследованию никакого отношения.

– Нет, буду.

– Себастиан, послушай! – Торкель не смог сдержать гнева. Ему пришлось бороться с желанием встряхнуть бывшего коллегу. – Ты что, действительно не понимаешь? Ты занимался сексом с одной из жертв.

– Я занимался сексом со всеми четырьмя.

Торкель резко замолчал.

– Не недавно, но… я переспал со всеми четырьмя.

Побледневший Торкель изумленно уставился в воспаленные глаза Себастиана.

– Это не обычный имитатор, Торкель. Это – личное. Направленное против меня.

* * *

Собрать всех удалось не сразу. Они позвонили Урсуле в судебно-медицинскую лабораторию. Вскрытие было еще далеко не закончено, поэтому она не обладала никакой новой информацией, но услышав, в чем дело, она бросила все. К тому времени, когда Себастиан и Торкель появились в Комнате, Билли уже привел папки в порядок. По его впечатлениям, все оказалось на месте. Ванья, хоть и с раздражением, но добровольно взяла на себя вместо Билли поиски бывшего мужа Аннетт. После произошедшего ей требовалось почувствовать, что они по-прежнему дееспособны как полицейские и могут вести себя корректно. Ей удалось локализовать его и отправить к нему патруль, чтобы сообщить о том, что случилось с его бывшей женой. Если он уже в курсе, они все равно собирались его кратко допросить, главным образом, для того, чтобы посмотреть, есть ли у него алиби. Ванья прибыла в Комнату последней и демонстративно встала у входа, скрестив руки на груди. Как можно дальше от Себастиана. Тот слабо кивнул ей в знак привета, но получил в ответ лишь фырканье. Он явно пребывал под впечатлением событий, но его глаза горели даже еще сильнее.

– Мы оказались в экстремальной ситуации, – начал он.

– Ты оказался в экстремальной ситуации. Не мы. Пожалуйста, не объединяй себя с нами, – покачав головой, не выдержала Ванья.

Торкель взглядом заставил ее замолчать.

– Дай ему договорить.

Себастиан благодарно кивнул Торкелю и вновь попытался бросить извиняющийся взгляд на Ванью. Воевать ему с ней не хотелось. Все, что угодно, только не это. Он давно не чувствовал себя настолько одиноким.

Себастиан развернулся и указал на фотографию первой жертвы.

– Марию Ли я поначалу не узнал, но когда она училась в университете, ее фамилия была Кауфман. Согласно ее бумагам, мы с ней учились там одновременно, и я помню, что тогда какое-то время состоял с ней в близких отношениях.

Себастиан сглотнул и перешел к фотографии Катарины Гранлунд.

– Катарину мне следовало бы узнать. Она подошла, когда я в девяносто седьмом году подписывал желающим книги. На книжной ярмарке. Она тогда была уже замужем. Мы с ней несколько раз встречались. Я понял, что это она, когда прочел, что у нее есть маленькая татуировка зеленой ящерицы на… интимном месте…

Ванья не смогла смолчать.

– Черт возьми, неужели ты это всерьез? Ты не помнишь, как твоих баб зовут или как они выглядят, но помнишь их татуировки в интимных местах?

– Не знаю даже, что сказать, – чуть ли не извиняющимся тоном ответил Себастиан.

– Татуировку проще запомнить, чем лицо, – вставил Билли.

Ванья молниеносно повернулась к нему.

– Ты его защищаешь?

– Я говорю только…

– Прекратите! Оба! – прервал их спор Торкель, словно разнимая двух маленьких драчунов. – Себастиан, продолжай.

Обращаясь к третьей фотографии, Себастиан не осмеливался встретиться с Ваньей взглядом. Блондинка из Нюнесхамна. Жертва номер два.

– Жанетт Янссон… Я не узнаю ее, к сожалению, вообще не помню, но я прочел в одном из допросов, что ее называли Жужу, а я… спал с некой Жужу через несколько лет после окончания университета. В Векшё… Она была блондинкой и имела шрам вот тут. – Себастиан показал на собственную верхнюю губу. – Жанетт Янссон из Векшё, и ее в детстве оперировали по поводу заячьей губы…

В Комнате воцарилась тишина. Ванья смотрела на него с выражением полного отвращения на лице. У Себастиана вдруг сделался невероятно усталый и старый вид.

– Следовательно, моя вина в том, что этих женщин убили. Я та связь, которую вы искали. Я и Хинде.

Билли начал с того, за что смогла ухватиться логическая часть его мозга.

– Но Эдвард Хинде сидит в заключении в «Лёвхаге». Можем ли мы действительно быть уверенными в том, что он имеет к этому отношение?

– Чтобы кто-то в мельчайших деталях копировал убийства Эдварда, адресуясь ко мне… а он бы не имел к этому отношения… Совершенно неправдоподобно. Их четверо, четыре женщины, с которыми я спал! Это связано!

Снова наступила тишина. Они знали, что Себастиан прав. Как бы им ни хотелось, отрицать этот «рисунок» было невозможно.

Урсула встала и подошла к доске с женщинами.

– Но почему сейчас? Почему это происходит сейчас? Хинде совершил свои убийства более пятнадцати лет назад.

– Это-то нам и необходимо выяснить, – ответил Торкель, вдруг осознавший, что, как ни крути, ключом к разгадке является Себастиан. Он посмотрел на него.

– Ты имел какой-нибудь контакт с Хинде после того, как допрашивал его в девяностые годы?

– Нет. Вообще никакого.

Опять тишина. Торкель посмотрел на свою команду. На каждого в отдельности. Ему давно не доводилось видеть такой смеси удивления, шока и ярости. Внезапно он понял, что ему придется сделать. Вероятно, остальные не поймут этого. Но он был уверен. Торкель не знал Эдварда Хинде так, как Себастиан, но знал достаточно, чтобы понимать, что их противник – психопат, обладающий повышенными интеллектуальными способностями и все просчитывающий. Он все время на шаг опережал их, пока к расследованию всерьез не подключился Себастиан Бергман.

Большинство членов группы тогда скептически отнеслись к тому, что эгоцентричный психолог получит расширенные полномочия, но довольно скоро изменили свое мнение, по крайней мере, Торкель его изменил. Только задействовав Себастиана на сто процентов, они начали находить «рисунки», которые, в конце концов, помогли им схватить Эдварда Хинде. Это правда. Он нуждался в Себастиане. Попытавшись поймать взгляды, прежде всего Ваньи и Урсулы, он откашлялся.

– Вы не согласитесь со мной. Но вам придется довериться мне. Я хочу, чтобы Себастиан тоже поехал допрашивать Хинде.

– Что ты хочешь этим сказать? – Ванья, которая, казалось, немного успокоилась, вдруг обрела новую энергию. Ее щеки слегка раскраснелись от злости.

– Вы должны положиться на меня. Если Хинде видит в Себастиане своего противника и пойдет, как тогда, на то, чтобы показать это… – Торкель запнулся и посмотрел на Себастиана, стоявшего с на удивление безразличным видом. – Тогда он получит его в качестве противника. По-настоящему.

– Почему? – Снова Ванья. Разумеется. – Что мы на этом выиграем?

– Есть риск, что в противном случае он не остановится. Пока мы не покажем ему, что поняли.

– Значит, если появится Себастиан, он прекратит?

– Возможно. В лучшем случае. Я не знаю.

Остальные молчали. Никто не знал даже, с чего начать.

– Ты завтра поедешь с Себастианом в «Лёвхагу», – обратился Торкель к Ванье.

– Ни за что! Я в группе не одна.

– Но контролировать Себастиана будешь ты. Кто-то должен задать ему жару, если он не будет вести себя как положено. А ты справишься с этим лучше всех.

Ванья замолчала и посмотрела сперва на Себастиана, потом опять на Торкеля. Где-то в глубине души она понимала, какую игру затеял Торкель, хотя его идея представлялась ей исключительно странной. Конечно, Себастиан и Хинде, похоже, связаны каким-то непонятным ей образом, а теперь Торкель намерен предоставить Хинде именно того противника, которого ему хочется. Это не соответствует уставу. Напротив. И может кончиться очень плохо. Она сделала несколько шагов в сторону Торкеля.

– Ты понимаешь, что ты затеял?

– Да.

Ванья огляделась в поисках поддержки, но не получила ее. Билли распрямил плечи и наклонился вперед.

– Я тут вот о чем подумал. Не стоит ли нам выступить с каким-то предупреждением?

Остальные смотрели на него, явно. Билли очевидно растерялся.

– Я имею в виду, что наверняка существует множество женщин, оказавшихся… ну, понимаете… в зоне риска.

Ванья покачала головой.

– И что же нам делать? Опубликовать фотографию: «Вы спали с этим мужчиной?» Сколько их? Сотня? Две сотни? Пять сотен?

Себастиан посмотрел на нее, а потом на фотографии убитых.

– Я не знаю… Представления не имею.

Урсула покачала головой и встала.

– Пойду, позвоню судмедэкспертам, хоть поговорю немного с кем-нибудь разумным.

Торкель попытался поймать ее взгляд, но не сумел. Не успела она дойти до двери, как Билли тоже поднялся. Он, казалось, что-то сообразил и был полон энтузиазма.

– Подождите, еще одно. Как он их выбирает?

Он быстрым шагом подошел к доске с фотографиями. И стал показывать.

– Посмотрите. Допустим, если немного поискать и долго планировать, можно отыскать твои старые связи, но эта, только что, Аннетт Виллэн. Как он о ней узнал? С ней ведь ты познакомился вчера?

Остальные поняли значение его слов. Казалось, будто чудовище, которое они ищут, вдруг задышало им в затылок. Билли серьезно посмотрел на Себастиана.

– У тебя не было ощущения, что за тобой кто-то следит?

Вопрос Себастиана удивил. Почему он сам не подумал о такой возможности? Почему не увидел, что расстояние во времени между ним и убитыми женщинами вдруг сжалось? С десятилетий до одних суток. Вероятно, увидеть ему помешал стресс от необходимости смириться с тем, что было уже невозможным.

– Я об этом не подумал.

Но сейчас он задумался.

Всерьез.

* * *

На следующее утро они вместе ехали в лифте. Ванья не отрывала взгляда от цифр над дверью, отсчитывавших этажи вниз. Они направлялись на этаж Г – гараж.

Подавив зевоту, Себастиан устало потер глаза. Спал он недолго. Не давали покоя мысли. Хинде, четыре убитые женщины, связь. Все крутилось в голове. Около четырех он задремал, но где-то через час проснулся. Снова заснуть уже не было никаких шансов. Он встал, выпил кофе, принял душ и поехал в полицию, ждать Ванью. Чтобы встретиться с Хинде.

Ванья появилась в самом начале девятого и нашла его сидящим в одном из компьютерных кресел.

– Готов? – спросила она и, не дожидаясь ответа, развернулась.

Себастиан встал и пошел за ней в лифт.

– Если все верно, то из-за тебя погибли четыре женщины, – сказала Ванья, не глядя на него.

Себастиан не ответил. Что тут скажешь? Объединял этих женщин только секс с ним. Секс с Себастианом Бергманом.

Смертный приговор.

– Тебе бы следовало повесить предупреждающую табличку. Ты хуже ВИЧ.

– Наверное, ты думаешь, что я это заслужил, – тихо проговорил Себастиан, – но будь так добра, помолчи немного.

Ванья повернулась к нему с какой-то жесткостью во взгляде.

– Прости, тебе тяжело? Но знаешь, жертва тут не ты.

Себастиан вместо ответа стиснул зубы. Нет никакого смысла. Ей все равно этого не понять. Ему было больно. Больнее, чем могла себе представить Ванья.

Да, возможно, он не жертва в прямом смысле слова, но он и не виноват. Он никак не мог предвидеть, что кто-то станет десятилетия спустя разыскивать его ночных подружек и жестоко убивать их, чтобы извращенным образом показать свою власть над ним. Точно так же, как он не мог предвидеть или помешать цунами. Он молчал. Не находил, что еще можно сказать.

«У тебя не было ощущения, что за тобой кто-то следит?»

Слова Билли не выходили у Себастиана из головы. Как человек узнает, что за ним следят? Он не имел представления. Сегодня утром в такси, по пути в управление, он периодически посматривал в заднее стекло, но определить, преследует его какая-то из идущих сзади машин или нет, не смог. Возможно, у полицейских развивается чутье, а он не полицейский. Нет, тоже не сходится. Он следил за Ваньей в течение нескольких месяцев, а она ничего не заметила. В этом он не сомневался. Тогда бы она не сидела вместе с ним в темно-синем «Вольво».

Ванья привычно вывела машину из гаража прямо к охраннику. Выехав из ворот, она включила сигнал правого поворота.

– Подожди.

Ванья посмотрела на него, как всегда, немного раздраженно. Он успел задаться вопросом, неужели у нее существует для него только одно выражение лица, но углубляться в это не стал.

– Лучше сверни налево. Поезжай мимо главного входа.

– Зачем?

– Притянутая за уши догадка. Если за мной кто-то следит, то не исключено, что он или она поджидает там. Я всегда хожу этой дорогой, а если не иду пешком, то меня там высаживает такси.

Ванья бегло взглянула на него, похоже, обдумывая его предложение, но затем переключила сигнал поворота на левый и выехала в поток машин. После еще одного левого поворота они оказались на Польхемсгатан.

– Остановись.

Ванья выполнила его просьбу. Себастиан проверил улицу перед ними. Народу на тротуарах было мало. Но напротив здания полиции располагался Крунубергспаркен. Его взглядом не охватишь. Особенно из машины. Особенно невооруженным глазом.

– У тебя нет в машине бинокля? – спросил Себастиан.

– Нет.

Себастиан снова принялся обозревать улицу. Кое-что о слежке он знал. Держаться вне зоны видимости, но при этом на таком расстоянии, чтобы быстро «сесть на хвост», если человек, за которым ты следишь, начнет перемещаться. Все идущие по улице люди, казалось, куда-то направлялись. Никто не стоял на месте или не прогуливался бесцельно. Тогда оставался парк. И тут его осенило: кафе на углу. Конечно. Полный обзор, и не вызываешь ни малейших подозрений. Поэтому он сам его когда-то выбрал.

– Подъезжай к кафе на следующем углу. – Себастиан показал рукой, и Ванья завела мотор.

Пока они медленно ехали мимо главного входа в Полицейское управление, Себастиану пришла в голову мысль. А что, если они сидели там вместе? Он и его преследователь. Если кто-то действительно за ним следил.

Возможно, даже вероятно, но не точно.

Себастиан посмотрел в боковое стекло на припаркованные с правой стороны улицы машины. Попытался припомнить, не было ли в кафе еще завсегдатаев. Кого-нибудь, кто находился там столь же часто, как он. Никого не вспомнил, но его ведь не особенно интересовали другие посетители. Он был сосредоточен на кое-чем другом.

Припарковаться было негде, и Ванья встала, наполовину заехав на тротуар, слишком близко от перехода. Оба вышли из машины и пересекли улицу. Ванья преодолела две маленькие ступеньки лестницы одним шагом и открыла дверь. Внутри прозвонил маленький колокольчик, хорошо знакомым Себастиану звуком. Он уже собрался подняться по лестнице и зайти в кафе впереди Ваньи, но застыл на месте.

Воспоминание.

Только что.

В машине.

Непосредственно перед тем, как они миновали вход в управление. Припаркована с правой стороны. Синяя машина, «Форд Фокус». Голубая. Как детская пижама. Мужчина в солнцезащитных очках на водительском месте.

Мысли понеслись дальше. К тому дню, когда он решил навести порядок у себя в кабинете. Он тогда смотрел в окно. Видел свою бывшую парковку перед антикварным магазином. Там стояла другая машина. Голубая…

– Ты идешь? – Ванья по-прежнему стояла перед открытой дверью и ждала его.

Себастиан едва слышал ее. Мысли крутились. Визит к Стефану. Когда тот бегал покупать молоко. Парни, у которых не ладилось с пианино. Позади маленького грузовика. Голубая машина. Возможно, «Форд Фокус».

– Себастиан?

Не ответив, Себастиан пересек улицу и пошел обратно в ту сторону, откуда они пришли. К припаркованной машине.

– Ты куда? – прокричала ему вслед Ванья, но он не ответил.

Он ускорил шаг. Услышал, как далеко позади опять прозвонил колокольчик, когда Ванья отпустила дверь и двинулась следом. Он перешел на бег трусцой. Подозрение переросло в уверенность, когда он увидел, как человек на переднем сиденье голубой машины зашевелился.

Наклонился вперед.

Завел машину.

Себастиан удлинил шаги.

– Себастиан!

Голубая машина отъехала от тротуара. Пробежав между двумя припаркованными автомобилями, Себастиан выскочил на мостовую. С мыслью блокировать дорогу тем, что у него есть. Своим телом. На мгновение показалось, что водитель «Форда» собирается сделать разворот на сто восемьдесят градусов, но Себастиан видел, что тому это не удастся, улица слишком узкая. Водитель явно тоже это сообразил. Он снова выровнял машину и прибавил скорости. Поехал прямо на Себастиана.

– Себастиан! – Опять Ванья. Слишком далеко. Резким голосом. Поняла, что сейчас произойдет.

Когда до Себастиана оставалось метров десять, машина не сделала попытки затормозить. Напротив. Мотор работал мощнее и мощнее. Увеличивал скорость. Себастиан стоял на месте до тех пор, пока это было возможно, но в последнюю секунду понял, что водитель машины не намерен останавливаться. Себастиан опрометью бросился в сторону, в промежуток между двумя припаркованными автомобилями. Возможно, ему лишь почудилось, но показалось, что мчащаяся машина задела каблук его ботинка. Удирающий «Форд» понесся дальше на большой скорости. Ванья выхватила пистолет, но посчитав, что не может стрелять в центре Стокгольма по быстро удаляющейся машине, снова зачехлила его. Вместо этого она побежала к тому месту, где упал Себастиан. Оттуда, где она стояла, было трудно увидеть, задели его или нет. Она присела около него на корточки.

– Ты в порядке?

Себастиан повернулся к ней. Запыхавшийся. Перепуганный. Из маленькой ранки у виска и по ладоням у него текла кровь.

– Номер машины. Запиши номер.

– Уже записала. Ты в порядке?

Себастиан, казалось, проверял. Поднес руку к голове и посмотрел на кровь. Вероятно, он в падении задел одну из припаркованных машин. Зацепился руками. Могло быть гораздо хуже. Он выдохнул.

– Да, в порядке.

С помощью Ваньи он поднялся на ноги. Люди на обоих тротуарах остановились, чтобы посмотреть. Себастиан отряхнулся, насколько это было возможно. Они пошли обратно к своей незаконно припаркованной машине.

– Ты его видел? – поинтересовалась Ванья.

Себастиан пожал плечами. Почувствовал небольшую боль. Вероятно, он упал тяжелее, чем поначалу подумал.

– Бейсболка и солнцезащитные очки.

Остаток пути до машины они прошли молча.

– Билли был прав. Кто-то за мной следил, – произнес Себастиан перед тем, как сесть в машину.

Он понимал, что сказал очевидное, но ему требовалось выплеснуть это из себя. Облечь в слова. Получить подтверждение. За ним следили. Повсюду. А он не имел представления. Ощущение было нереальным. Нереальным и определенно неприятным. За ним вели наблюдение.

– Да. – Ванья посмотрела на него поверх машины, на этот раз без раздражения. Не требовалось истолковывать ее взгляд чересчур благожелательно, чтобы прочесть в нем известное сочувствие.

Себастиан, не сходя с места, решил, что прекратит ее преследовать, что бы ни случилось. Никогда больше не будет стоять перед ее домом. Никогда больше не будет ездить в метро в предыдущем вагоне. Придется покончить с этим проектом. Он понял, что ему необходимо позвонить Тролле и все отменить. Хватит.

* * *

Примерно через час они припарковались и вышли из машины. Начинался еще один прекрасный летний день, и как только они открыли дверцы, им навстречу пахнуло жарой. По пути они почти не разговаривали. Себастиана это устраивало. Ему требовалось спокойно подумать.

Когда Ванья выходила из машины, у нее зазвонил телефон. Она стала разговаривать, запирая машину и отходя в сторону. Себастиан остался стоять, глядя на безликое бетонное здание за высоким забором. Еще один привет из его прошлого. Еще одно место, которое, как оказалось, по большому счету не изменилось. Согласно плану, вообще не изменилось. Он ведь собирался снова взяться за свою жизнь. Начать заново. С чистого листа. С этой мыслью он пришел в Госкомиссию.

Разделить с кем-то жизнь можно, только имея собственную.

Но потом его нагнало прошлое. Хинде. Убитые женщины. Все в этом деле тянуло его обратно. В последний раз он был здесь много лет назад. Летом 1999 года он закончил интервью с Эдвардом Хинде и покинул «Лёвхагу», как ему думалось, навсегда. И вот он снова стоит здесь. За окнами с решетками, за колючей проволокой на высоком заборе и укрепленными дверьми сидят самые опасные и имеющие самые большие отклонения преступники Швеции. Себастиан поймал себя на том, что немного нервничает перед предстоящей встречей. Эдвард Хинде чрезвычайно умен. Манипулятивен. Расчетлив и со способностью чаще всего видеть насквозь. Для встречи с ним надо находиться в отличной форме, иначе он постарается быстро перехватить инициативу. Учитывая все произошедшее, Себастиан не был уверен в том, что сумеет держать оборону. К нему подошла Ванья.

– «Форд Фокус» объявлен в розыск. Есть заявление о его угоне из Сёдертелье[24]. – Себастиан лишь кивнул, услышав информацию. – Его угнали в феврале.

Себастиан взглянул на Ванью, словно желая убедиться, что не ослышался. Она утвердительно кивнула. Это не обязательно означало, что за ним следят уже полгода, но такая возможность не исключалась. Себастиан попытался сообразить, какие последствия это может иметь, но оказался не в силах додумывать мысли до конца. Не все сразу. Он набрал побольше воздуха. Ему требовалось сосредоточиться на встрече с Хинде. Они с Ваньей двинулись в сторону калитки и охранника, молча наблюдавшего за ними с тех пор, как они вышли из машины.

– Каков он, этот Хинде? – с любопытством спросила Ванья голосом, свободным от осуждающего тона, который она обычно употребляла в разговоре с ним. Казалось, она сама чувствовала, что они направляются в логово льва.

Себастиан пожал плечами. Он не сомневался в том, что Ванье еще не доводилось встречаться с таким человеком, как Эдвард Хинде. Мало кому доводилось. Хинде не был обычным преступником, ревнивым мужем или необразованным юным уголовником из опустившейся семьи. Хинде представлял собой нечто совершенно иное. Поэтому ей не с кем его соотнести. В той же степени, в какой ей не хватает способности вникать в извращенные отношения и поступки, ей трудно представить себе и невероятную глубину внутреннего мира Хинде. Сравнивать его с кем-нибудь из встретившихся Ванье за все годы преступников, это все равно, что сравнивать семиклассника на уроке физики с лауреатом Нобелевской премии.

– Читай мои книги.

– Я прочла твои книги.

Ванья подошла к охраннику.

– Ванья Литнер и Себастиан Бергман из Госкомиссии.

Они предъявили удостоверения и разрешение на посещение. Охранник взял документы и зашел в маленькую будку возле калитки. Похоже, стал звонить по телефону.

– Ну расскажи, ты же с ним встречался, – снова обратилась к Себастиану Ванья.

– Ты скоро тоже встретишься.

– Надо ли мне думать о чем-нибудь особенном?

В калитке что-то зажужжало, и Себастиан открыл ее, пропустил Ванью вперед и вошел следом. Охранник вернул им их бумаги.

– Будь осторожна.

Они продолжили путь к «Лёвхаге». К Хинде.

* * *

Эдвард Хинде вновь сидел в комнате для свиданий. Его забрали десять минут назад. Два охранника. Наручники и кандалы.

В комнату.

Посадили на стул.

Пристегнули к столу.

Все, как всегда, за исключением того, что по другую сторону стола на этот раз стояли два стула. Идет Госкомиссия. Тумас Харальдссон сказал, что их зовут Ванья Литнер и Билли Русэн – полицейских, которые придут с ним разговаривать. Интересно, о чем? Как далеко они продвинулись?

Дверь позади него открылась, и у него появилась компания. И в этот раз он сдержал желание обернуться. Подожди. Позволь им подойти к себе. Хоть и маленькое, но незамедлительное преимущество. Они приблизились. Краем глаза он видел, как они обходят стол с одной стороны. Справа от него. Даже когда они оба стояли перед ним, он продолжал смотреть в окно. Только когда женщина села напротив него, он окинул ее взглядом. Блондинка, красивая, лет тридцать, голубые глаза, хорошо тренированная, если судить по плечам под блузкой с короткими рукавами. Положив перед собой на стол безымянную черную папку, она, не мигая, стала смотреть в его изучающие глаза. Не говоря ни слова, Эдвард переключил внимание на ее коллегу, по-прежнему стоявшего у стены рядом со столом.

Это оказался не Билли Русэн. А кое-кто гораздо более знакомый. Эдварду пришлось использовать все свое самообладание, чтобы не показать, насколько он удивлен.

Себастиан Бергман.

Они продвинулись далеко.

Дальше, чем он смел надеяться.

Эдвард не отрывал глаз от Себастиана, пока не почувствовал, что голос точно его не выдаст. Тогда он расплылся в довольной, чуть ли не приветственной улыбке.

– Себастиан Бергман. Какой сюрприз.

Себастиан не ответил на приветствие. Эдвард не спускал с него взгляда. Себастиан помнил это. Этот взгляд. Изучающий.

Наблюдательный.

Впивающийся. Иногда возникало ощущение, что Эдвард не только смотрит тебе в глаза, а еще и сквозь них, прямо в мозг, забирая оттуда нужную ему информацию, которую иначе бы не получил.

– И ты привел с собой?… – продолжил Эдвард расслабленным голосом, поворачиваясь к Ванье.

– Ванья, – ответила она прежде, чем Себастиан успел ее представить.

– Ванья. – Эдвард, казалось, смаковал слово. – Ванья… а дальше?

– Достаточно Ваньи, – вмешался Себастиан. Не было никаких причин выдавать Хинде больше информации, чем требовалось.

Эдвард снова повернулся к Себастиану, по-прежнему с обезоруживающей улыбкой.

– Чем же я обязан таким высоким гостям после стольких лет? Истекает срок авторских прав? Подумываешь о трилогии? – Эдвард опять переключил внимание на Ванью. – Он написал обо мне книги. Две штуки.

– Я знаю.

– Я был его claim of fame…[25] Это выражение так используют?

Ванья сидела неподвижно, скрестив руки на груди и, похоже, не проявляя к рассуждениям Эдварда никакого интереса. Ясно давая понять, что она не намерена заниматься болтовней о подборе слов.

– Как бы то ни было, – продолжил Эдвард, – сперва он помог меня засадить, а потом открыл… механизмы за «рисунком». – Он снова улыбнулся. На этот раз не Ванье, а больше про себя, будто ему напомнили о дорогом воспоминании, лучшем времени. Или как будто он был просто очень доволен собственной формулировкой.

– Мы возглавляли списки бестселлеров. Автографы. Лекции по всей Европе. Может, и в США, как там обстояло дело, Себастиан?

Себастиан тоже не ответил. Он флегматично прислонился к стене и тоже скрестил руки на груди, но не спускал с Эдварда почти провоцирующего взгляда. Хинде с готовностью посмотрел ему в глаза, слегка наклонил голову набок и опять обратился к Ванье.

– Он молчит. Хороший план. В этой стране мы не любим неловкой тишины. Поэтому мы ее заполняем. Болтаем. Выдаем себя. – Эдвард сделал паузу в рассуждениях, словно обдумывая, не сказал ли он лишнего, не продемонстрировал ли как раз пример того, о чем только что распространялся. – Я тоже психолог, – объяснил Эдвард, бросая взгляд на Ванью. – Учился двумя годами старше Себастиана. Он об этом говорил?

– Нет.

Себастиан смотрел на Хинде настороженно. К чему он клонит? Зачем это рассказывает? Эдвард Хинде ничего необдуманного не делает. Все у него имеет смысл. Вопрос только в том, какой.

– Он не хочет признавать, насколько мы похожи. – Хинде все продолжал говорить. – Психологи средних лет со сложным отношением к женщинам. Ведь мы такие, правда, Себастиан?

Хинде снова перевел взгляд с Ваньи на Себастиана. Внезапно у Ваньи возникло сильное ощущение, что Себастиан прав. Хинде действительно причастен к этим четырем убийствам. Не только как вдохновитель. Замешан. По-настоящему. Каким-то образом. Она не имела представления откуда, но он знает, почему они здесь.

Это было просто ощущение, трудно поддающееся определению, интуиция. Оно периодически приходило к ней. Когда она сидела с подозреваемыми или перепроверяла алиби, оно иногда вдруг приходило ей в голову. Внезапная внутренняя убежденность в связи. В причастности и (или) вине. Хотя не имелось никаких физических доказательств, возможно, даже цепочки косвенных, указывавших в эту сторону. Но было ощущение. Оно могло родиться почти из чего угодно: из языка жестов, из того, как человек смотрит тебе в глаза, или от тона, в котором зазвучали фальшивые нотки во время самого будничного разговора. Ванья обладала талантом подмечать фальшивые нотки, она это знала, и сейчас в том, как Хинде обратился к Себастиану, что-то такое присутствовало. Маленький, едва различимый призвук самодовольства и триумфа. Его легко упустить. Но он имелся, и Ванье этого было достаточно. Торкель, пожалуй, оказался прав, хотя она ни за что не признала бы этого открыто: предъявить Хинде Себастиана было правильным решением.

– Что тебе известно о моих женщинах? – поинтересовался Себастиан, никак не выдав голосом того, что они начали приближаться к причине визита.

– Их много. Или, по крайней мере, было много. Как обстоит дело сейчас, я не знаю.

Себастиан отошел от стены, выдвинул свободный стул и сел. Эдвард пристально разглядывал его. Постарел. Не только из-за прошедших лет. Жизнь не пощадила его. Эдвард полагал, что знает, в чем дело. Он быстро прикинул, стоит ли заговаривать о браке с немкой.

О дочери.

О цунами.

Эта новость его очень порадовала, когда он, наконец, об этом узнал. Потребовалось время. Потери Себастиана отнюдь не широко освещались прессой. Эдварду пришлось провести кое-какую детективную работу. Повозиться. Сложить два и два.

Началось с того, что он увидел в списках погибших и пропавших без вести несколько имен, показавшихся ему знакомыми. Шведов или с привязкой к Швеции. Среди 543 имен два имени представлялись ему откуда-то известными, Лили Швенк и Сабина Швенк-Бергман. Ему пришлось покопаться в архивах газет. И в газете за 1998 год он нашел. Маленькую заметочку, сообщавшую, что Себастиан Бергман, известный специалист по психологическим портретам и писатель, женился. На Лили Швенк. И примерно через год в немецкой газете – маленькую Сабину. Жена и дочь Себастиана в списках погибших и пропавших без вести. Поначалу он обрадовался. А затем испытал разочарование. Почувствовал себя обманутым. Почти завидовал. Как ему хотелось бы быть той волной цунами. Неумолимой силой, которая отняла у Себастиана семью и оставила его сломленным. Все равно хорошая информация, когда-нибудь ею можно будет воспользоваться, но не здесь и не сейчас. Не при первой встрече. Он хотел знать, что им известно. Как далеко они продвинулись. Поэтому Эдвард молчал. Теперь их очередь говорить.

– Убиты четыре женщины.

Ванья видела, как у Эдварда сверкнули глаза и как он с интересом наклонился над столом.

– Можно ли надеяться услышать немного подробностей?

Себастиан и Ванья быстро переглянулись. Себастиан коротко кивнул, и Ванья раскрыла лежавшую перед ней на столе папку. Она достала фотографию с места первого преступления. Крупный план. Все видно.

– Ночная рубашка, нейлоновые чулки, припрятанная еда, изнасилование лежащей на животе жертвы, – перечислила Ванья, протягивая снимок Хинде.

Бегло взглянув на него, Хинде посмотрел на них с неподдельным удивлением.

– Кто-то меня копирует.

– Можешь себе представить? – сдержанно произнес Себастиан.

– Так вот почему вы захотели со мной поговорить. А я-то недоумевал.

В его голосе звучало внезапное понимание. Будто он только что получил ответ на давно мучивший его вопрос. Демонстрация искреннего изумления обманула бы кого угодно. Даже Ванью, не будь она начеку. Теперь же она активно искала признаки, способные подтвердить ее интуитивное ощущение, и тогда становилось очевидным, что Хинде вовсе не недоумевал. Он знал. Знал все время. Он просто играл.

Хинде грустно покачал головой.

– Немного завидую и возмущаюсь. Неужели люди разучились что-нибудь придумывать сами? В этом беда нынешнего времени. Никакой оригинальности. Все заимствуется у тех, кто был раньше. И лучше.

– Это не что-нибудь, что кто-то придумал сам. Это ты. – Голос Себастиана обрел жесткость.

Обвинение.

Ясное и отчетливое.

Ванья не была уверена в том, что по отношению к Хинде такая техника правильна, но Себастиан знал его лучше нее, поэтому она проглотила свои возражения. Эдвард поднял взгляд от лежащего на столе снимка с откровенным удивлением, которое слышалось и в его голосе.

– Я? Я никогда не покидаю спецкорпуса. Меня не отпускают домой на побывку. Свобода перемещения у меня крайне ограничена. – Он развел руками так, что цепи наручников натянулись, демонстрируя, как он прикован. – Мне не разрешают даже пользоваться телефоном.

– Тебе кто-то помогает.

– Неужели?

Эдвард с явным и откровенным интересом склонился над столом. Он чувствовал, что как раз этого ему и не хватало. Разговора. Игры. Утверждения со стороны Себастиана, на которое он сможет ответить. Выбрать, пуститься ли ему в рассуждения, поставить под сомнение или отвлечь его внимание, начать петлять, провоцировать и ждать провокации. Господи, как ему этого не хватало. Большинство тех, кто встречался ему в отделении, были лишенными интеллекта низменными людьми. Здесь же имелась возможность небольшого интеллектуального противоборства, было, во что вцепиться зубами. Это казалось прекрасным, приносило чувство освобождения.

Он выпрямился.

– И как же, по-твоему, это может происходить?

– Как ты их выбираешь? – Себастиан предпочел не заглатывать наживку. Он был не в настроении. Каждый раз, когда отвечаешь на вопрос, теряешь контроль над разговором. Становишься ведомым, а не ведущим. Допустить этого Себастиан не мог. С Хинде.

– Кого?

– Женщин.

Хинде глубоко вздохнул и покачал головой. Разочарован. Себастиану следовало бы вообще не отвечать. Оставить вопрос Хинде висеть между ними безответным. Их взгляды бы встретились. Как на дуэли. Кто первым подхватит нить? И как? Прямой ответ на вопрос – самый худший вариант. Это убивало для Хинде напряжение. Убивало разговор. Убивало интерес.

– Себастиан, Себастиан, Себастиан… Что с тобой случилось? Напрямик. Никакой утонченности. Никакого разговора. Ты спрашиваешь, ожидается, что я отвечу. Куда подевалась встреча равных?

– Мы не равные.

Хинде вздохнул чуть-чуть слишком громко. Не клюет даже на это. Даже здесь Себастиан не смог пойти на диалог, помериться с ним силами. Он откинулся на спинку стула. Разочарованный.

– Ты нагоняешь на меня тоску, Себастиан. Раньше такого не случалось. Ты был более… – Хинде подбирал правильные слова. И вскоре нашел: – …стимулирующим вызовом. Что с тобой произошло?

Эдвард решил оставить Себастиана в покое. Слишком скучно и бессмысленно. Он явно больше не такой потрясающий противник, как когда-то. Хинде повернулся к его красивой коллеге. От нее, пожалуй, можно кое-что получить. Она достаточно молода, чтобы угодить в его лабиринт.

– Ванья, можно я прикоснусь к твоим волосам?

– Прекрати! – Слова Себастиана прозвучали как удар кнута.

Хинде содрогнулся. Сильная реакция. Повышенный голос. Похоже на откровенную злость. Интересно. До сих пор Себастиан казался собранным и решительным. Полным решимости не втягиваться в дискуссии, ничего не обнажать. Однако эта маленькая короткая вспышка гнева явно стоит того, чтобы исследовать дальше. Хинде склонил голову набок и принялся разглядывать волосы Ваньи.

– Они кажутся такими мягкими. Готов поспорить, что пахнешь ты тоже хорошо.

Ванья смотрела на сидящего напротив тощего мужчину с жидкими волосами и водянистыми глазами. Что ему надо?

Четырнадцать лет.

Четырнадцать лет взаперти.

Она предположила, что за это время Хинде видел не слишком много женщин. К женскому полу, возможно, принадлежит кто-нибудь из психологов, с которыми он встречается, возможно, кто-нибудь из персонала библиотеки. Но чтобы ему удавалось прикасаться к кому-нибудь из них, казалось немыслимым. Поэтому понять его желание она могла. Его тоску. Вопрос в том, насколько она сильна? Может, из нее удастся что-нибудь извлечь? Ванья решила продолжить тему, по крайней мере, на один вопрос.

– А что я получу, если позволю тебе потрогать мои волосы?

– Перестань, – вмешался Себастиан, по-прежнему с заметной резкостью в голосе. – Не разговаривай с ним.

Не отводя глаз от провоцирующего взгляда Ваньи, Эдвард стал анализировать ситуацию. На этот раз в голосе Себастиана присутствовало нечто большее, чем злость и нетерпение, – желание защитить. Может, она его любовница? Она, вероятно, больше чем на двадцать лет моложе его, а тот Себастиан, которого Хинде знал в девяностые годы, в основном имел связи с женщинами своего возраста. Но в их поведении нет ничего, что говорило бы о любовных отношениях. Даже напротив. Особенно Ванья излучает определенный холод по отношению к коллеге. В обращенных к нему взглядах не чувствуется взаимопонимания, а язык ее жестов в общении с Себастианом столь же хладнокровен, как и в общении с ним. Может, они это просто хорошо скрывают? Стоит поинтересоваться.

– Вы спите друг с другом?

– Нет, отнюдь, – ответила Ванья.

– Тебя это не касается, – тут же отрезал Себастиан.

Эдвард был доволен. Ответ Себастиана – это антиответ, чтобы сохранить контроль. Ответ Ваньи эмоциональный и прямой. Искренний. Они не любовники. Тогда откуда этот защищающий тон? Нельзя ли тут еще чем-нибудь поживиться? Эдвард опять обратился к Ванье.

– Если ты только наклонишься вперед и положишь волосы сюда…

Эдвард перевернул крепко пристегнутую руку, как маленькую мисочку, и несколько раз сжал пальцы жестом, который казался почти непристойным.

– А ты тогда ответишь на мои вопросы? – Ванья отодвинула стул, словно собираясь встать.

– Черт подери! – Себастиан выкрикивал слова, точно приказ. – Сядь!

Определенно он отошел от задуманного сценария. Пора увеличивать нажим.

– Твои волосы, один ответ. На любой вопрос. – Эдвард смотрел на нее с полной искренностью во взгляде. – Твоя грудь, три ответа.

Себастиан встал так резко, что опрокинулся стул, и, бросившись через стол, схватил перевернутую руку Эдварда. Сжал ему пальцы. Крепко. Стало больно, но Эдвард не подал виду. Боль была ему не в новинку. Ее он мог контролировать. Не показать радость, которую он ощутил от того, что задел Себастиана за живое, было труднее.

– Ты слышал, что я сказал? – почти прошипел Себастиан. Совсем рядом. Взгляд зловещий, всего в сантиметре от глаз Хинде. Хинде ощущал его дыхание и пот на его ладони. Он выиграл.

– Да, слышал.

Эдвард расслабил руку, отчего Себастиану пришлось ослабить хватку. Хинде откинулся на спинку стула. Довольный. В уголках рта заиграла усмешка. Он торжествующе посмотрел Себастиану в глаза.

– Хоть ты и не играл, но только что проиграл.

Ванья и Себастиан молча шли по спецкорпусу. В результате маленькой вспышки Себастиана встреча с Хинде завершилась. Эдвард не сказал больше ни слова, а просто сидел, откинувшись на спинку, с довольной усмешкой на губах, не спуская с Себастиана взгляда. И теперь они шли к выходу в сопровождении охранника.

– Я сама могу за себя постоять. – Нарушила молчание Ванья.

– Правда? Хорошо бы это еще было заметно.

Себастиан не сбавлял скорости. По-прежнему в ярости. Эдвард был прав. Он проиграл. Нет. Он проиграл из-за Ваньи. Это другое дело. Не менее раздражающее, но другое. Только потому, что она не поняла, что Хинде ничего давать нельзя. Даже с ним торговаться. В каждом его предложении присутствует задняя мысль, в каждом обещании обман. Возможно, Себастиан виноват сам. Она спрашивала, какой Эдвард. Хотела знать. Он не подготовил ее как следует, это очевидно. Это его тоже злило.

– У меня ведь не было ни малейшего шанса, не так ли? – Ванье приходилось почти бежать, чтобы не отставать от Себастиана. – Большой Себастиан Бергман вступился и защитил маленькую беззащитную женщину.

Они добрались до выхода. Тяжелая стальная дверь с маленьким окошечком посередине. Никаких запоров или ручек с внутренней стороны. Сопровождавший их охранник, стуча в дверь, изо всех сил делал вид, будто его не интересует их разговор. В окошечке возникло лицо. Охранник с другой стороны внимательно оглядел компанию, чтобы убедиться, что они имеют право покинуть отделение и что это происходит без какой-либо угрозы.

– Ты серьезно думаешь, что мы бы что-нибудь узнали, если бы ему удалось взяться за твои сиськи? – впервые обратился Себастиан к Ванье с тех пор, как они покинули комнату для свиданий.

– Ты серьезно думаешь, что я позволила бы ему ко мне прикоснуться?

В двери что-то зажужжало, и она открылась. Себастиан и Ванья покинули спецкорпус и пошли дальше по коридору. Ванья не знала, на что она больше злится. Выбор у нее был довольно большой, но все имело отношение к Себастиану. Он недооценивает ее, употребляет слово «сиськи», точно какой-нибудь пьяный футбольный хулиган, считает, что она нуждается в защите, чертовски быстро ходит и не доверяет ей.

– Я тоже вела игру. – Ванья опять догнала Себастиана. – Если бы ты не вмешался, как какой-то долбаный рыцарь, может, это к чему-нибудь и привело бы.

– Нет, не привело бы.

– Откуда ты знаешь? Ты же сразу встрял.

– Тебе не по силам вести игру с Хинде.

– Почему же?

– Он гораздо сообразительнее тебя.

Ванья замедлила шаг, отпустила его вперед. Глядя на удаляющуюся спину, она решила наплевать на выбор приоритетов и просто ненавидеть в Себастиане все. И точка.

* * *

Анника Нурлинг изо всех сил старалась усадить Себастиана и Ванью на стулья возле кофейного автомата, пока она сходит доложить начальнику учреждения о том, что они хотят с ним встретиться, но тщетно. Себастиан промчался мимо ее письменного стола прямо к двери и распахнул ее, даже не постучав. Тумас Харальдссон подскочил в кресле за письменным столом. Он сам удивился ощущению, что его застигли врасплох. Подняв взгляд, он незамедлительно узнал мужчину, который остановился на пороге с выражением лица, явно говорившем о том, что увиденное никак не вязалось у него в голове. Его первые слова это подтвердили.

– Что ты, черт возьми, здесь делаешь?

Харальдссон откашлялся и слегка развалился в кресле, пытаясь вернуть себе часть инициативы, хотя не владел ею изначально.

– Я теперь здесь работаю.

Переварив информацию, Себастиан быстро пришел к единственному мыслимому выводу. Полиция Вестероса, наконец, нашла способ отделаться от Тумаса Харальдссона и выгнала его. Теперь он, похоже, работает в «Лёвхаге» охранником. Харальдссон не первый полицейский, проделавший такой путь. Чаще всего вынужденное изменение карьеры бывает связано с тем, что человек проявлял излишнюю жестокость, вызывал слишком много нареканий или скомпрометировал себя каким-то иным образом. Откровенная некомпетентность редко являлась причиной понижения в должности, но если исходить из того, что все когда-то бывает впервые, это как раз случай Харальдссона.

– Ну да, полицейскими могут быть не все, – произнес Себастиан, заходя в комнату.

Следом за ним вошла Ванья, которая кивнула Харальдссону в знак приветствия. Тот даже не обратил на это внимания. Что имел в виду Себастиан, говоря, что полицейскими могут быть не все? Почему, как он думает, Харальдссон тут находится?

– Где начальник учреждения? – спросил Себастиан, усаживаясь в одно из гостевых кресел.

– Что? – Теперь Харальдссон, если такое возможно, еще меньше понимал, что имеет в виду Себастиан. Он же сидит тут…

Ванья остановилась, поняв, что Себастиану никто не сообщил о том, что Тумас Харальдссон теперь начальник «Лёвхаги» и ему такое явно даже не приходит в голову. Это может быть интересно.

– А чем ты занимаешься? – спросил Себастиан, многозначительно кивая в сторону компьютера. – Смотришь порнуху, пользуясь его паролем? Это так им удалось тебя выставить из Вестероса?

Харальдссон совсем ничего не понимал. Тут, очевидно, какое-то недоразумение. Себастиан явно не знает, кто он или, вернее, какую он занимает должность.

– Я здесь работаю, – произнес Харальдссон с отчетливостью, способной обидеть пятилетнего ребенка.

– Да, ты говорил.

– Я здесь работаю. – Для большей убедительности Харальдссон постучал ладонями по письменному столу. – Это мой кабинет. Я начальник учреждения.

– Ты начальник учреждения?

– Да. Первую неделю.

– Как это получилось? Должность разыгрывалась в лотерею?

В высшей степени обоснованное удивление, на взгляд Ваньи, но хотя она была отнюдь не высокого мнения о Харальдссоне и его компетентности, она знала, что в его власти существенно затруднить им расследование. Теперь, когда она не сомневалась в том, что Хинде каким-то образом причастен к убийствам, это было последнее, чего ей хотелось. Однако, как и в прошлый раз, когда они работали вместе, Себастиан, казалось, совсем не чувствовал, с кем им надо поддерживать хорошие отношения. Увидев, как помрачнел Харальдссон при его последнем комментарии, она решила вмешаться и сменить тему, пока Себастиан не сказал чего-нибудь такого, что того всерьез оскорбит. Возможно, с опозданием.

– Мы только что разговаривали с Хинде, – сказала она, усаживаясь во второе кресло.

Она улыбнулась Харальдссону, когда тот переключил внимание на нее.

– Я знаю. Я дал добро на ваше посещение.

– Мы очень признательны, это значительно облегчило нам работу, но нам требуется немного больше информации о нем. – Ванья продолжала улыбаться Харальдссону и видела, как плечи сидящего за столом мужчины слегка опустились, когда он расслабился. Только бы Себастиану хватило ума молчать. Он, похоже, еще не оправился от шока.

– С этим мы можем помочь, – кивнул Харальдссон, – но тогда мне надо бы знать, что именно вы расследуете.

Он устремил на Ванью самый решительный взгляд, на какой был способен. Он не намеревался ставить Госкомиссии палки в колеса, но не собирался и позволять им обращаться с собой как с человеком, с мнением которого можно не считаться. Если в Вестеросе они еще могли так с ним поступать, то здесь нет.

Его учреждение, его правила.

«Нет, не надо, – подумала Ванья, продолжая улыбаться. – Тебе ни черта не надо знать». Она быстро перебрала в голове варианты. Либо она покидает «Лёвхагу» с нужной ей информацией, либо ей придется ходатайствовать о ее получении. Последний вариант потребует времени и вызовет ненужное раздражение. Ванья решила кое-что сообщить Харальдссону, проявить добрую волю.

– У нас есть основания полагать, что Хинде причастен к нескольким убийствам, которые мы расследуем. – Эту информацию она могла выдать спокойно. Она не сомневалась в том, что пресса все равно привяжет его к убийствам, это лишь вопрос времени.

– Как такое могло бы произойти? – На лице Харальдссона отразилось справедливое сомнение. – Он никогда не покидает своего отделения.

– Мы не сказали, что он их совершил, – сказал Себастиан, который пришел в себя после сюрприза и, к своей радости, осознал, что тот привел его в еще большее раздражение. Почти взбесил. Он почувствовал прилив чудесной энергии. – Мы сказали, что он причастен, а это не одно и то же.

– Можно спросить, почему вы так думаете?

– Да, но ответа не будет.

– Мы полагаем, что ему помогли извне, – сказала Ванья, сразу пойдя наперекор Себастиану. Она ощущала на себе взгляд коллеги. – Не вышел ли за последнее время на свободу кто-нибудь из друзей Хинде? – продолжила она, не обращая внимания на тяжелые, усталые вздохи Себастиана.

– Я не знаю.

– Ты знаешь, кого отсюда выпустили? – Себастиан встал, сильное раздражение не давало ему сидеть спокойно. – Какая у тебя должность, ты сказал? Начальник учреждения?

– Я здесь только первую неделю и еще не успел во все вникнуть, это совершенно естественно.

Харальдссон не закончил мысль. Он оправдывается, а у него на это нет никаких причин. Йенни ругала его за это, за его дурацкую привычку уходить в оборону каждый раз, когда его правоту подвергают сомнению. Лучше игнорировать этого неприятного психолога, от него Харальдссону все равно ничего не добиться. Харальдссон вновь обратился к Ванье.

– Я это узнаю.

Он достал телефон и набрал короткий номер. Себастиан принялся расхаживать по холодному полу, но вскоре ему это надоело. Харальдссон начал с кем-то разговаривать. Совершенно неинтересно. Себастиан направился к двери.

– Ты куда? – поинтересовалась Ванья.

Себастиан покинул кабинет, не ответив ей. Он вышел в маленькую приемную с диванами, кофейным автоматом и секретаршей Тумаса Харальдссона, представившейся им как Анника что-то там. Сейчас она подняла взгляд на Себастиана, слегка улыбнулась и вернулась к своим делам. Себастиан стал ее рассматривать. Около сорока лет, несколько лишних килограммов, особенно заметных благодаря облегающему джемперу и ремню на талии. Рыжеватые волосы, крашеные, у корней прямого пробора начинает давать себя знать исходный мышиный цвет. Скромный макияж на чуть кругловатом лице, кулон, висящий между грудями. На двух пальцах кольца, но обручального кольца нет. В виде исключения он не ощутил соблазна. В данный момент он никак не мог представить себе занятия сексом, как ни пытался.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – Анника подняла взгляд, вероятно, почувствовав, что он молча наблюдает за ней с тех пор, как вышел из кабинета Харальдссона. Который только что подтвердил справедливость распространенного тезиса о том, что большинство людей поднимается по карьерной лестнице на шаг или два выше, чем позволяет уровень их компетентности. В Себастиана вселился бес.

– Ваш начальник сказал, чтобы вы принесли ему кофе.

– Что?

– С молоком, без сахара, и просил побыстрее.

Себастиан видел, как это ее задело. Возможно, не сама просьба о кофе, а то, с какой скоростью его предписывалось принести. Она встала, сдерживая вздох, и подошла к стоящему между диванами автомату. Взяла пластиковый стаканчик. Себастиан решил добавить еще шаг.

– Он сказал, что не хочет растворимую бурду. Настоящий кофе, из столовой. В настоящей чашке.

Анника обернулась к нему, чтобы проверить, не ослышалась ли она. Себастиан пожал плечами, показывая, что он только посыльный.

– А вам двоим тоже принести, если уж я все равно пойду? – Он слышал, как Анника борется с тем, чтобы в ее голос не прорвалась злость.

– Нет, спасибо. – Себастиан тепло и сочувственно улыбнулся ей. – Если мы передумаем, то возьмем из автомата.

Анника кивнула, показывая взглядом, что и она считает, что Харальдссон тоже мог бы ограничиться автоматом. Она вышла, хлопнув дверью. Себастиан в чуть более веселом настроении вернулся в кабинет Харальдссона.

Рассчитать время лучше было нельзя. Харальдссон как раз положил трубку, повернулся к компьютеру и принялся стучать по клавишам клавиатуры.

– Насколько я понял, никто с Эдвардом Хинде особенно близко не общается и не общался. Вместе с Хинде в спецкорпусе сидел Роланд Юханссон, и у них явно был какой-то контакт, но он уже два года как освободился. – Он взглянул на экран и прокрутил вниз мышью: – Да, два года назад, в сентябре.

– Больше никого? – поинтересовалась Ванья, записывая имя.

– Он иногда играл в библиотеке в шахматы с Хосе Родригесом, – продолжил Харальдссон и опять застучал по клавишам. – Того выпустили почти восемь месяцев назад.

– Я хочу получить всю информацию о них, какая есть, – сказала Ванья, записывая второе имя.

– Конечно, я распечатаю их досье, и вы сможете, уходя, забрать их у Анники.

Ванья кивнула в знак благодарности – получилось легче, чем она ожидала, – и встала как раз в тот момент, когда в дверь легонько постучали и вошла Анника с чашкой кофе. Себастиан указал на сидящего за столом Харальдссона.

– Это боссу.

Анника подошла и, не говоря ни слова, поставила кофе перед Харальдссоном. Тот посмотрел на нее с радостным удивлением.

– Спасибо, как мило с твоей стороны. – Он взял чашку за ручку и немного повертел, словно разглядывая ее. – И еще в виде исключения настоящая чашка.

Себастиан видел, как Анника бросила на шефа мрачный взгляд, а потом удалилась, по-прежнему молча. Себастиан развлекался. Не послать ли ее перед уходом за булочкой? Возможно, это уже слишком. Он услышал, как Ванья благодарит за помощь, и вышел вместе с ней.

Когда Госкомиссия покинула кабинет, Харальдссон взял чашку и откинулся на спинку кресла. Отпил глоток. Хорошо. Не обычная бурда из автомата за дверью. Он спросит Аннику, не сможет ли она всегда приносить кофе из столовой. Но это попозже. Значит, Хинде причастен к каким-то убийствам.

Нескольким.

Во множественном числе.

Скорее всего это та серия убийств, о которых он читал в газетах. Одна из вечерних газет окрестила его «летним мясником». Четыре убитых за месяц с небольшим. Зарезаны ножом, согласно прессе. Большое расследование. Важное дело, и Госкомиссия считает, что каким-то образом к этому имеет отношение Хинде.

Эдвард Хинде из спецкорпуса Харальдссона…

Он отпил еще глоток хорошего горячего кофе. Госкомиссия явно ищет убийцу на воле, не имея представления, кого именно. Знает ли Хинде? А что, если Харальдссон сможет им посодействовать? Даже больше, а что, если ему удастся заставить Хинде открыть то, что ему известно? Конечно, Харальдссон больше не полицейский, но ведь это у него в крови. Было бы неплохо оказаться тем, кто привнесет решающие фрагменты мозаики в таком наиважнейшем деле. Может, ему не захочется навсегда остаться начальником учреждения. Существуют другие должности. Повыше. Харальдссон отпил еще глоток и решил почаще навещать Хинде. Стать ему другом.

Завоевать его доверие.

Он уже видел заголовки газет.

Уже смаковал славу.

* * *

Все вновь собрались в Комнате после ланча. Себастиан съездил домой и принял душ. Он по-прежнему не мог пережить неудачу в «Лёвхаге». Мало того что они ничего не узнали, так еще Хинде одержал победу. Нокдауном. Стоя в душе, Себастиан прокрутил в голове всю встречу и пришел к выводу, что всему виной Ванья. Не потому, что она начала торговаться с Хинде – это они, возможно, сумели бы, хоть и не обратить в свою пользу, но свести к ничьей. Проблема заключалась в самой Ванье. В том, кто она. Его дочь. Себастиан отправился на встречу с Хинде с тайной. Когда он встречался с Хинде в прошлый раз, ему не требовалось ничего скрывать. Он мог разыгрывать все свои карты, реагировать, как хотел, принимать все решения в нужный момент, не опасаясь, что мужчина по другую сторону стола узнает больше, чем следовало бы. Теперь же все было иначе. Предпосылкой равной борьбы с Хинде являлась возможность задействовать все игровое поле. Если же имелась хоть какая-то маленькая часть, куда тебе не хотелось ступать, можно было рассчитывать на то, что Хинде направит разговор именно туда. На этот раз у него были тайны, которые требовалось скрывать не только от Хинде, но и от Ваньи. Невозможная ситуация.

Ошибка Торкеля.

Или его.

Ему следовало отказаться.

Ему не следовало посещать «Лёвхагу» вместе с Ваньей, надо было ехать с Билли.

Самое время сообразить это под душем.

В Комнате Себастиан уселся рядом с Урсулой. Было нестерпимо жарко, воздух казался спертым. Кто-то открыл окно, но лучше не стало. Кондиционеров в Комнате не имелось, она была просто подключена к обычной вентиляционной системе, которая не справлялась с летней жарой.

Когда все расселись, Билли включил проектор под потолком и принялся стучать по клавишам лежащего перед ним ноутбука.

– Я нашел обоих выпущенных, ничего трудного, у нас на них есть довольно много.

Он нажал на одну из клавиш, и на стене появилась фотография мужчины лет пятидесяти. Волосы собраны в хвост. Широкое лицо, сломанный нос и красный шрам, спускающийся через левый глаз вниз по щеке. Мужчина выглядел как карикатура на кого-нибудь из регистра преступников.

– Роланд Юханссон. Родился в 1962 году в Гётеборге. Две попытки убийства и умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Разные виды злоупотреблений. Сидел в «Лёвхаге» между 2001 и 2008 годами. Отбыв наказание, вернулся в Гётеборг. Я разговаривал с прикрепленным к нему куратором. Во время совершения второго и третьего убийств они вместе ездили на автобусе в Эстерлен[26] с группой «Анонимных наркоманов».

– Он опять взялся за наркотики? – вставила Ванья.

– Нет, по словам куратора, он ничем не злоупотребляет, но регулярно ходит на встречи. – Билли заглянул в свои записи. – На время первого убийства алиби у него нет, но вчера утром он, по словам куратора, находился в Гётеборге.

Торкель вздохнул. Похоже, это еще один человек, которого можно спокойно исключить из расследования.

– Кто его куратор?

– Некий… – Билли принялся листать лежащие рядом с ноутбуком бумаги. – …Фабиан Фридель.

– Что нам о нем известно?

Билли понимал, почему Торкель спрашивает. Все алиби Юханссону составлял один и тот же человек. То, что они совершали убийства вдвоем, было неправдоподобным, но Юханссон вполне мог каким-то образом держать Фриделя на крючке и вынудить того предоставить ему алиби.

– Довольно мало. Насколько я смог увидеть, никаких замечаний или жалоб, но я его проверю.

– Давай.

– Я еще поговорю с некоторыми другими участниками той автобусной поездки.

Торкель кивнул. Роланд Юханссон наверняка разгуливал по Эстерлену, смотрел на производство сидра и малевал что-нибудь маслом на берегу моря, или чем там занимаются в автобусных поездках анонимные наркоманы. Но чем скорее они убедятся, тем скорее смогут его исключить.

– Я заказала из регистра отпечатки пальцев обоих, – сообщила Урсула, как нечто само собой разумеющееся. – Тогда мы сможем сравнить их с отпечатками, обнаруженными на местах преступлений.

– Отлично, – ответил Торкель, – проверим у этих парней и пальчики, и алиби.

– Я могу взять на себя Фриделя, – сказал Билли.

– Откуда у Юханссона шрам? – поинтересовался Себастиан.

Билли снова принялся искать в бумагах. Быстро и энергично. Ему хотелось проявить себя с лучшей стороны.

– Нигде не написано. Это имеет какое-то значение?

– Нет, просто любопытно.

Билли показал следующую фотографию. Мужчина помоложе, лет тридцати пяти. Латиноамериканская внешность. В каждом ухе по большому золотому кольцу.

– Хосе Родригес, 35 лет. Сидел в «Лёвхаге» с 2003 года. Нанесение телесных повреждений и изнасилование при отягчающих обстоятельствах. Живет в Сёдертелье.

– Как раз оттуда угнали тот «Фокус», – вставила Ванья.

– Именно. Когда я это обнаружил, сразу связался с местной полицией, и они его допросили. – Билли слегка расправил спину, радуясь тому, что оказался на шаг впереди, проделал половину пути, прежде чем они об этом заговорили.

– По сведениям местной полиции, Родригес не помнит, что делал в актуальные для нас даты, – продолжил он. – Он явно здорово квасит. Во всяком случае, периодами.

Он выключил компьютер, встал, подошел к доске и прикрепил туда бумажные копии фотографий, которые они только что видели на стене.

Торкель обратился к Себастиану, беря руководство совещанием на себя.

– Что вам удалось узнать у Хинде?

– Ничего.

– Ничего?

Себастиан пожал плечами.

– Он сбавил вес и хотел пощупать Ванью за сиськи, и все.

– Но он что-то знает об убийствах, – сказала Ванья, предпочтя никак не комментировать слова Себастиана.

Торкель посмотрел на нее вопросительно.

– Откуда тебе известно?

Теперь уже Ванья пожала плечами.

– Ощущение.

– Ощущение?

Торкель резко выдвинул стул и встал. Принялся расхаживать вдоль длинной стены Комнаты.

– Значит, у меня есть человек, считающий себя экспертом по серийным убийцам вообще и по Эдварду Хинде, в частности, и он ни черта не узнает при личной встрече.

Он сурово посмотрел на Себастиана. Тот секунду-другую холодно смотрел Торкелю в глаза, а затем потянулся за бутылкой минеральной воды. Отвечать он не стал исключительно из заботы о кровяном давлении Торкеля. Чаще всего Торкель бывал воплощенным спокойствием, но иногда оно ему изменяло. Следовало выждать. Себастиан открыл бутылку и отпил. Торкель явно решил, что с ним он уже разобрался, поскольку обратился к Ванье.

– И еще у меня есть следователь, у которого имеется ощущение, что Хинде причастен. Ощущение! Что нам делать дальше? Составлять его гребаный гороскоп?! Проклятье! – Торкель остановился и ударил ладонями по столу. – Ведь женщины умирают!

В Комнате воцарилось молчание. С улицы доносились слабые звуки транспорта, на которые раньше никто не обращал внимания. В окно с жужжанием влетела оса, но, похоже, передумала и, ударившись несколько раз о стекло, вылетела обратно на улицу. Никто не шевелился. Все смотрели в каком-нибудь нейтральном направлении, чтобы точно не встретиться ни с кем взглядом. Все, кроме Урсулы, которая посматривала то на одного, то на другого, явно довольная тем, что ее не обругали. Себастиан выпил еще глоток минеральной воды. Билли прижимал к доске фотографию, которая уже и так хорошо прикрепилась. Ванья начала ковырять кожицу у ногтя указательного пальца. Немного постояв возле длинной стороны стола, Торкель собранно вернулся на свое место, подтянул стул и сел. Разрушить возникшую атмосферу подавленности мог только он. Он сделал глубокий вдох.

– Если я организую вам новую встречу с Хинде, сможете ли вы что-нибудь из нее вынести?

– Возможно, если я поеду один, – ответил Себастиан, по-прежнему не выпрямляясь.

– Вот как, значит, я виновата в том, что мы ничего не добились? – тотчас среагировала Ванья.

– Я этого не сказал.

– Ты сказал, что без меня у тебя получилось бы лучше. Как, черт возьми, я должна это истолковать?

– Мне наплевать. Истолковывай как хочешь. – Себастиан допил остатки воды и слегка рыгнул от углекислого газа, отчего его ответ прозвучал неприятнее, чем он хотел.

– Ты считаешь, так можно работать? Да? – обратилась Ванья к Торкелю.

– Ванья…

– Помнишь, что мы договорились сделать, если он с нами не сработается? Мы договорились его выставить.

Торкель вздохнул. Он разозлился, в команде плохая атмосфера. Вопрос в том, возникла она от раздражения по поводу того, что они по-прежнему ничего не знают о преступнике, или она является результатом того, что они вновь допустили к расследованию Себастиана. Торкель не знал ответа, но понимал, что ему необходимо прервать ссору хотя бы сейчас. Он спокойно встал.

– Ладно… Давайте успокоимся. Здесь жарко, мы интенсивно работали, день получился длинным, и он еще не закончился.

Он подошел к доске, обвел взглядом снимки и повернулся обратно к остальным.

– Мы должны приблизиться к этому человеку. Должны взять его. Урсула, сравни отпечатки пальцев и по возможности ДНК из регистра.

Урсула кивнула, встала и покинула Комнату.

– Ванья, поезжай в Сёдертелье и посмотри, не удастся ли тебе освежить Родригесу память, – продолжил Торкель.

– А нам не стоит подождать и посмотреть, что получится у Урсулы?

– Машина, которая, вероятно, преследовала Себастиана, угнана из того же города. В данный момент этого достаточно для того, чтобы мы уделили господину Родригесу немного больше внимания.

Ванья кивнула.

– Но он со мной не поедет. – Она повела рукой в сторону Себастиана, даже не удостоив его взгляда.

Торкель вздохнул.

– Да, не поедет.

* * *

– Я тебя не понимаю.

Торкель и Себастиан вошли в кабинет Торкеля.

– Ты в этом не одинок.

Себастиан прошел и сел на диван. Торкель уселся на край письменного стола.

– Ты борешься за то, чтобы вернуться, а когда тебя взяли, ты, похоже, изо всех сил стараешься, чтобы тебя снова выгнали.

– Неужели ты правда собираешься меня вышвырнуть из-за того, что я наступил кому-то на любимую мозоль?

– Дело не в этом. Уже не в этом.

– Я не мог знать, что Аннетт Виллэн убьют.

– Позволяя тебе продолжать участвовать в расследовании, я иду на большой риск. Ты связан со всеми четырьмя жертвами. Представляешь, как это выглядит для начальства.

– С каких пор тебя начали волновать такие вещи?

Торкель устало вздохнул.

– Они меня всегда волновали, потому что это дает моей команде свободу действий. Я знаю, что тебе на это наплевать. Ведь ты всегда поступаешь как тебе заблагорассудится. Но я тебя в последний раз предупреждаю. Возьми себя в руки.

Себастиан перебрал в голове все, что он делал, что говорил и как действовал с тех пор, как подключился к расследованию. Быстро пришел к выводу, что вел себя как обычно. Он говорил то, что думал, и не семенил на цыпочках в какой-то вечной благодарности. Но вылетать отсюда ему действительно не хотелось. Ему надо быть поблизости от Ваньи, но это не единственная причина. И теперь уже не главная. Если бы его несколько дней назад спросили, что могло бы уменьшить его интерес к Ванье, его зацикленность на ней, он бы ответил: ничто. Однако теперь произошедшее все больше занимало его мысли, заслоняя все остальное, даже Ванью. Из-за него убили четырех женщин.

– Я обязательно постараюсь, – сказал Себастиан, глядя на Торкеля с искренностью в глазах. – Я теперь не хочу отсюда уходить.

Торкель встал, подошел к приоткрытой двери и закрыл ее. Себастиан немного скептически наблюдал за коллегой, когда тот уселся в кресло напротив него. Что у него на уме?

– А что происходит с Билли? Он, похоже, пытается взобраться на пару ступенечек вверх, – сказал Себастиан в надежде, что сеанс терапии забудется, если он сместит фокус.

– Ты уходишь от темы.

– Да, хочу посмотреть, понимаешь ли ты намек.

– Я с удовольствием поговорю о Билли. В другой раз.

Торкель наклонился вперед и сцепил руки в замок, словно собираясь начать молиться. Плохой знак, Себастиан знал. Поза «весь во внимании».

– Себастиан, что произошло? Ты и раньше вел себя эгоистично, высокомерно и неприятно, но с тех пор, как мы снова встретились… Такое впечатление, что ты на ножах со всем и всеми.

Торкель замолчал. Вопрос повис в воздухе. Что произошло? Себастиан на секунду задумался над тем, что будет, если он действительно расскажет. О Лили. О Сабине. О счастье, какого он не переживал ни до, ни после. О волне, отобравшей у него все? Какой от этого может быть вред? Не исключено, что это даже создаст ему в группе чуть большее пространство для маневра. Торкель будет его жалеть, в этом он не сомневался. По-настоящему. Переживать так, как Себастиан не мог припомнить, чтобы кто-нибудь за него переживал с тех пор, как это случилось. Он, правда, не давал никому шанса, но тем не менее.

Ему мог быть полезен Торкель, истолковывающий все его поступки как реакцию на горе. Проявляющий к нему бóльшую снисходительность. Особенно если бы Себастиану удалось уговорить его ничего не рассказывать остальным. Если бы у них имелась общая тайна, нечто их связывающее.

Это его джокер.

Его бесплатный билет.

Он собирался приберечь его на случай крайней необходимости. Но какой-то ответ, он чувствовал, Торкелю дать надо. Просто встать, попросить его позаботиться о самом себе и уйти на этот раз нельзя. Он точно знал, что скажет. Будет честен.

– Я чувствую себя ответственным.

– За убийства.

Не вопрос, утверждение. Себастиан кивнул.

– В каком-то смысле я могу это понять, – подтвердил Торкель. – Но в их смерти ты не виноват.

Себастиан понимал это. Разумом. На уровне эмоций – другое дело. Говорить об этом было все-таки на удивление здорово. Наверное, он мог бы поговорить со Стефаном, но сомневался в том, что после случившегося может по-прежнему считать Стефана своим терапевтом. Себастиан звонил ему и оставил на автоответчике просьбу простить его. Стефан не перезвонил. Причем тогда Стефан еще не мог знать о том, что Аннетт убили. Если до него дойдет, что причиной послужило то, что она провела ночь с Себастианом, их отношения уже будет не восстановить. Вероятно, пришло время искать нового собеседника. В данный момент сойдет и Торкель.

– Знаешь, последняя, Аннетт. Я переспал с ней, чтобы разозлить своего терапевта.

– Вот как, а какие у тебя были мотивы, чтобы спать со всеми остальными?

Себастиан удивился вопросу и спокойному отношению Торкеля. Он ожидал осуждения. Возможно, мягкого – Себастиан ведь явно подавлен, – но все-таки осуждения. Моральный компас Торкеля был хорошо калиброван.

– Что ты имеешь в виду?

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты ведь не занят поисками своей единственной. Все женщины были для тебя просто каким-то… развлечением. – Торкель откинулся на спинку кресла. – Ты злоупотребляешь ими. Женщины ведь тебя не волнуют. Ни до, ни после.

Себастиан даже не пытался возражать. Ничего нового он не услышал. Он сам, Стефан, женщины, полагавшие, что могут обрести нечто постоянное, все поставили ему диагноз уже несколько лет назад. Новым же и удивительным казалось ему то, как хорошо было разговаривать об этом с Торкелем.

По поводу первых трех, из прошлого, он испытывал угрызения совести, но существует предел того, как далеко назад можно прокручивать пленку, в насколько давних поступках можно раскаиваться. Но Аннетт. С ней дело обстояло иначе. Она задела его за живое.

– Она была так неуверена в себе. Аннетт. Так отчаянно нуждалась в поддержке. Было так легко…

– Тебя мучает совесть.

Опять не вопрос, утверждение.

Себастиану пришлось задуматься. Его очень давно не мучила совесть, поэтому он сомневался в том, как это ощущается.

– Вероятно.

– А если бы ее не убили, мучила бы?

– Нет.

– Тогда это не считается.

Сурово, но справедливо. Использовать, одержать верх – это для него ничего не значило. Но она умерла из-за того, что у него выдался плохой день. От этого было трудно отмахнуться.

– У тебя сохранился контакт с кем-нибудь из женщин, с которыми ты спал? – Торкель перевел разговор в новое русло. Вперед.

– Между первой и последней прошло почти сорок лет. Я ничегошеньки не помню.

Торкель поймал себя на том, что размышляет над тем, сколько партнерш было у него. Две жены, четыре или пять женщин до первой жены. Скорее четыре. Несколько между браками. И теперь Урсула. Возможно, больше десяти. Ему не требовалось даже особенно напрягаться, чтобы вспомнить имена всех. Впрочем, в случае Себастиана, конечно, приходится умножать на двадцать или тридцать. Может, больше. Память подводит.

– Я просто пытаюсь сказать, – продолжил Торкель, – что если ты изо всех сил постараешься предотвратить повторение, возможно, это поможет. И тебе, и нам. – Он встал, показывая, что разговор окончен. – Но раз ты никого не помнишь, то не помнишь.

Себастиан остался сидеть на диване, глядя перед собой пустым взглядом.

Он размышлял.

Некоторых он помнил…

* * *

Ванья стояла, рассматривая центр городка. Он мог бы находиться где угодно. Но она была в Ховшё. В одном из тридцати восьми районов, которым правительство, как ей помнилось, хотело в 2009 году уделить «особое внимание», чтобы «бороться с отчужденностью». «Вложение» в «нуждающиеся в помощи районы». Все это красивые слова для пригорода, где проблем стало больше, чем их решений. Ванья понятия не имела, привело ли к чему-нибудь дополнительное внимание. Во всяком случае, на вид так не казалось.

GPS направил ее на Гранёвэген. Несколькими метрами дальше имелся поворот налево, на Кварставэген. Отсюда-то и угнали голубой «Форд Фокус» полгода назад. Хосе Родригес внезапно стал еще более интересен.

Ванья припарковалась, вышла из машины и взглянула на коричневый восьмиэтажный дом. Нашла нужный подъезд и нужную дверь. Позвонила. Никто не открыл, поэтому она позвонила к соседям напротив. На двери значилась фамилия Хаддад. Открыла женщина лет сорока пяти. Предъявив удостоверение, Ванья спросила, не видела ли женщина Хосе Родригеса или не знает ли она, где его можно найти.

– Он, наверное, на площади, – с едва заметным акцентом ответила женщина и пожала плечами, словно желая пояснить Ванье, что это догадка.

– Он там работает? – поинтересовалась Ванья, представив себе оживленную рыночную торговлю на площади Хёторгет в центре Стокгольма.

Женщина в дверях улыбнулась так, будто Ванья сказала что-то ужасно смешное.

– Нет, он не работает.

Последними четырьмя словами женщина ясно показала, что она думает о своем соседе. Возможно, не сами слова, а тон и выражение лица дали Ванье понять, что между ними нет особенно теплых чувств. Ванья поблагодарила за помощь и пошла пешком в сторону центра.

Парикмахерская, ресторан, продовольственный магазин, закусочная, пиццерия, киоск, магазин одежды. Между ними открытое бетонное пространство. Осенью и зимой тут продувается насквозь, предположила Ванья, но сейчас палило солнце, и площадь можно было по праву назвать каменной пустыней. В тени, возле поликлиники, на одной из выставленных скамеек сидели несколько человек. Лежащая и тяжело дышащая тощая немецкая овчарка и две банки пива, которые передавались по кругу сидящими на скамейке мужчинами и женщиной, подсказали Ванье, что тут, вероятно, и стоит начать поиски Родригеса. Она направилась к скамейке. Когда ей оставалось пройти метров десять, все пять человек на скамейке обратили свое внимание на нее. Ее появление, казалось, оставило безучастной только овчарку. На последних шагах к тени под выступом дома Ванья достала фотографию Хосе Родригеса.

– Вы не знаете, где я могу найти этого парня? – Она протянула фотографию. Притворяться или как-то камуфлировать свое дело не имело смысла. Они, скорее всего, вычислили, что она из полиции, как только она вступила на площадь.

– Зачем это? – Седой мужчина с поводком в руках, чей возраст было невозможно определить, бросив беглый взгляд на фотографию, посмотрел на нее. У него не хватало обоих передних зубов, поэтому вопрос прозвучал довольно шепеляво.

– Мне надо с ним поговорить, – продолжила Ванья напрямик.

– А он-то захочет с тобой разговаривать? – Опять седой мужчина.

Его шепелявость казалась почти милой. Ванья быстро прикинула, что, вероятно, довольно трудно добиваться уважения, если ты звучишь как шестилетка с басом. Наверное, поэтому у него овчарка. Для компенсации.

– Это уж решать ему.

Ответ их явно не удовлетворил. Словно по сигналу, они все вернулись к тому, чем занимались до ее прихода. Продолжили разговор, прерванный, когда она приблизилась. Закурили. Рассеянно похлопывали собаку по голове. Сделав глоток пива, посылали банку дальше. Никто не обращал на Ванью никакого внимания. Даже не смотрел в ее сторону. Будто она перестала существовать. Ванья вздохнула. Конечно, она могла обойти площадь по кругу, показывая фотографию и задавая вопросы другим, и, в конце концов, добиться результата, но было жарко, а она устала и хотела домой. Она сунула руку в передний карман джинсов и вытащила сотенную купюру.

– Мне надо только узнать, где он. Я не скажу ему, откуда я узнала.

– Он обычно торчит возле садовых участков, – сразу сказал худой длинноволосый мужчина в джинсовой куртке и потянулся грязной, трясущейся рукой за купюрой, пока остальные не успели обменяться взглядами и решить, достаточна ли цена.

Ванья держала деньги вне досягаемости.

– Где это?

– Там, – длинноволосый махнул рукой в том направлении, откуда Ванья пришла. – Возле озера, как это называется… Томатстиген…

Название улицы. Сойдет. Ванья дала ему сто крон, и худощавый мужчина поспешно сунул ее в карман куртки, будто не замечая неодобрительных взглядов остальных.

В машине Ванья набрала Томатстиген и увидела, что улица действительно находится поблизости. Но если ехать туда на машине, то придется сделать основательный крюк.

Вместо этого она проехала по Кварставэген, припарковалась как можно ближе, прошла через маленькую рощицу к соседнему жилому району и вышла прямо к садовым участкам. Они больше походили на дачный поселок. Участки оказались довольно солидных размеров, и речь тут вовсе не шла о маленьких сараях в углу. Дома были не меньше двадцати квадратных метров, а перед ними виднелись летняя мебель, грили, гамаки и прочие удобства для отдыха после садовых работ. Ванью ничуть не тянуло к природе, во всяком случае, в таком варианте. Сажать, пропалывать, возиться и прореживать – это не для нее. Ей с трудом удавалось поддерживать жизнь цветов в горшках. Правда, в такое время года тут красиво. Повсюду цветы и зелень. За каждым забором жужжат пчелы и шмели.

Ванья пошла по шуршащей гравиевой дороге к близлежащему озеру, осматривая окрестности. Казалось, этот район не потерпел бы, чтобы идиллию нарушали разгуливающие бомжи и подвыпившие мужчины и женщины. Неужели ее на площади просто надули? Ванья дошла до окраины района и решила возвращаться к машине, но тут увидела их. Несколько человек возле скамейки, стоящей на поляне, вдоль асфальтированной пешеходной дорожки. На земле маленькие пакеты из винного магазина. Довольно большая группа. Человек восемь или десять. На этот раз две собаки. Ванья быстро направилась туда. Приблизившись, она увидела, что стоящие ближе всего к ней мужчина и женщина едят яблоки, которые они, наверное, стащили из какого-нибудь сада. Ванья вынула фотографию и спросила напрямик:

– Я ищу Хосе Родригеса, вы его не видели?

– Это я.

Ванья повернулась направо и была вынуждена посмотреть вниз, чтобы встретиться взглядом с мужчиной с фотографии. Ванья почувствовала, как сразу устала. Устала и разозлилась. Черт побери, этого не может быть.

– Как давно ты сидишь в этом?

– Зачем тебе?

– Как давно?

– Я попал под машину с полгода назад, может, чуть больше…

Ванья громко вздохнула, постояла, словно набираясь сил, развернулась и пошла прочь.

– Чего тебе надо? В чем дело? – кричал ей вслед мужчина.

Ванья лишь отмахнулась от него, не оборачиваясь, и пошла дальше. Она достала телефон и набрала короткий номер Торкеля. Занято. Ванья сбросила звонок и позвонила Урсуле.

* * *

Урсула стояла в столовой и тупо смотрела на вращавшуюся в одной из микроволновок порцию рыбной запеканки. Поздний ланч. Или ранний ужин. Чтобы, если Микке позвонит, сказать, что она уже поела. Ей почему-то не хотелось покидать работу и ехать домой.

К Микке.

К еще одному вечеру фальшивой семейной жизни.

Ее мысли прервал звонок мобильного телефона, который она положила на столе возле прибора. Покинув место около микроволновки, она прошла через комнату, над которой в свое время усиленно работали, чтобы сделать ее менее безликой и стерильной. На шести прямоугольных столах лежали скатерти в красную клеточку, подходившие к занавескам и тканым украшениям на стенах. На белые пластиковые стулья положили подушечки, а на стенах вокруг всей комнаты нарисовали по трафарету цветочную кайму. Тот же цветочный рисунок появился кое-где на дверцах шкафов и на бытовой технике в кухонной части. Яркие световые трубки на потолке заменили на висевшие над каждым столом лампы и другое точечное освещение. Три продолговатых ящика на стальных ножках, заполненные зелеными растениями, и аквариум рядом с входом служили подтверждением того, что комната «стала не только местом для еды, но и помещением, способным подарить мгновения гармонии и содействовать восстановлению сил», как значилось в распространенной после ремонта информации. Интересно, во что обошлась эта формулировка? Урсула, поев в столовой, никогда не чувствовала себя особенно гармоничной или восстановившейся. Сытой – возможно, но она наедалась и в прежнем помещении.

Она взяла звонящий телефон и посмотрела на дисплей: Ванья. Урсула ответила.

– Привет.

– Это я, – услышала она голос Ваньи, слегка запыхавшийся, будто та быстро шла.

– Я поняла. Как дела?

– Черт бы их всех побрал! – выпалила Ванья. – Местные, проверявшие Родригеса, сумели разузнать даже, что он запойный, но упустили малюсенькую деталь, что он прикован к инвалидному креслу.

Урсула не смогла сдержать усмешки. Она в принципе не доверяла местным полицейским. Это лишь подтверждало ее представление, что даже если те напрямую не затрудняют расследование, никакой пользы они все равно не приносят. Она задумалась о том, стоит ли сейчас говорить Ванье, что они уже исключили Родригеса как преступника. Ни отпечатки его пальцев, ни ДНК не совпали с добытыми на местах преступлений. Урсула решила, что пусть Ванья лучше узнает эту информацию позже. Казалось, что на сегодня с коллеги неудач уже хватит.

Микроволновка звякнула. Рыба готова. Урсула пошла, чтобы ее забрать.

– Постарайся увидеть светлую сторону, ты приятно проехалась в Сёдертелье.

Урсула открыла дверцу микроволновки, достала тарелку и тут же услышала, что в столовую кто-то вошел. Обернувшись, она увидела прислонившегося к дверному косяку Себастиана. Урсула, даже бровью не поведя, вновь переключила внимание на ужин и телефонный разговор.

– Я сегодня уже больше не появлюсь, – сказала Ванья, – ты передашь Торкелю?

– Конечно. До завтра.

Закончив разговор, Урсула сунула телефон в карман и пошла с тарелкой обратно к столу. По пути она бросила беглый взгляд на Себастиана.

– Звонила Ванья. Тебе привет.

– Ничего подобного, – со знанием дела возразил Себастиан.

– Да, привета она не передавала, – подтвердила Урсула и села.

Себастиан остался стоять у дверей. Урсула начала есть в полной тишине. Она пожалела о том, что не взяла с собой чего-нибудь почитать, куда можно было бы упереться взглядом. Почему он тут стоит? Что ему нужно? Что бы там ни было, она не сомневалась в том, что ее это не интересует. Урсула придерживалась твердого убеждения, что ему больше не следует оставаться частью их команды. Она даже боялась подумать, что произойдет, если пресса установит связь между жертвами и человеком, участвующим в расследовании. Торкель наверняка не согласовывал свое решение где-нибудь наверху, в этом она была уверена. Если все пойдет наперекосяк, его могут снять. Он многим рисковал ради Себастиана. Ей стало интересно, испытывает ли Себастиан хоть какую-то благодарность или, вообще, сознает ли это. Вероятно, нет.

Самой же ей хотелось кое о чем подумать. О личных делах. Например, почему ей не хочется ехать домой? Можно ли рассматривать Торкеля как альтернативу и на этот вечер? Она сомневалась. После прошлой ночи, когда они лежали в его постели и Торкель рассказывал об Ивонн и каком-то новом мужчине в ее жизни, имя Урсула забыла, у нее возникло ощущение, что Торкель прощупывает, не может ли между ними получиться чего-то большего.

Чего-то более постоянного.

Винить, вероятно, надо саму себя, она нарушила два из установленных ею для их отношений правила, и, пожалуй, не удивительно, если он подумал, что она готова пересмотреть свое отношение к третьему тоже. А она не готова.

– Как поживает Микке? – спросил Себастиан будничным тоном, нарушив тишину и словно прочитав ее мысли.

Урсула вздрогнула и выронила нож, который со звоном упал, сперва на тарелку, потом на пол.

– Почему ты спрашиваешь? – поинтересовалась Урсула, наклоняясь за ножом.

– Собственно, без всякого повода. – Себастиан пожал плечами. – Просто общаюсь.

– Ты просто так никогда не общаешься.

Урсула положила вилку рядом с поднятым ножом и встала. Аппетит у нее пропал. Неужели ему что-то известно? О ней и Торкеле? Тогда дело плохо. Очень плохо. Чем меньше Себастиан Бергман знает, тем лучше. Это касается всего. Он обладает способностью оборачивать против человека самую безобидную информацию. А если он думает, что может извлечь из этого для себя какую-то выгоду, то не преминет этим воспользоваться.

Себастиан вошел в столовую, выдвинул ближайший стул и сел.

– Я тут кое о чем подумал…

– М-м, – отозвалась Урсула, стоя к нему спиной. Она вытерла руки о кухонное полотенце и повернулась, чтобы уйти.

– Сядь ненадолго.

Себастиан указал на стул напротив.

– Зачем это?

– Затем, что я тебя прошу.

– Мне некогда.

Когда Урсула проходила мимо Себастиана, тот схватил ее за руку. Урсула остановилась и взглядом велела ему немедленно отпустить руку. Но он не отпускал.

– Сядь, пожалуйста…

Урсула выдернула руку и посмотрела на Себастиана. В его голосе против обыкновения не слышалось ни иронии, ни надменности, а что-то в глазах говорило, что это важно. Не для собственной выгоды, а для чего-то другого.

Чего-то настоящего.

Значительного.

И он сказал «пожалуйста» – слово, которое она даже не думала, что присутствует в его вокабуляре. Урсула села на один из стульев. Правда, с самого края, готовая незамедлительно уйти.

– Я разговаривал с Торкелем, – чуть неуверенно начал Себастиан.

– Вот как, – отозвалась Урсула, определенно все больше убеждаясь в том, что ей не понравится то, что у Себастиана на душе.

– О том, что все четыре жертвы имели со мной отношения, – продолжил Себастиан, не глядя на нее. – Сексуальные отношения.

Урсула внезапно поняла, к чему идет разговор. Не к ней и Торкелю, отнюдь, а к теме, которой ей еще меньше хотелось касаться.

– Если вдруг это будет продолжаться, – произнес Себастиан тихим серьезным голосом, – то под угрозой окажутся и другие…

– Я могу сама о себе позаботиться, – перебила его Урсула и резко встала.

– Я знаю, но только… – Себастиан поднял голову и встретился с Урсулой взглядом. – Я не хочу, чтобы с тобой из-за меня что-нибудь случилось.

– Мило с твоей стороны, – сказала Урсула достаточно нейтральным тоном и пошла к выходу. В дверях она обернулась.

– Было бы еще лучше, если бы ты проявил ко мне немного подобной заботы в то время.

Она развернулась и скрылась.

* * *

В закрытую дверь камеры кратко постучали. Хинде отложил книгу, которую читал, сел на кровати и быстро оглядел комнату. Не забыл ли он чего-нибудь на видном месте? Чего-нибудь, что может его разоблачить? Быстрый взгляд на письменный стол, на прикроватный столик и наверх, на одинокую полку – вот осмотр всего помещения и закончен. Если у маленькой камеры и есть преимущество, то оно заключается в том, что ее легко обозреть. Ничего лишнего не видно. Хинде спустил ноги с кровати и сел как раз, когда дверь открылась, и в нее просунулась голова Тумаса Харальдссона.

– Привет, я не помешал?

Хинде слегка подскочил, удивленный столь обыденным приветствием. Будто Харальдссон наскоро забежал к соседу по кондоминиуму или к коллеге в соседний кабинет. Он предположил, что таким приветствием начальник учреждения хочет показать, что пришел не по служебному делу, а для чего-то другого. Это может быть интересно.

– Нет, я просто читал. – Хинде решил не отходить от разговорного обращения. – Заходите, – добавил он, слегка махнув рукой.

Харальдссон вошел в камеру, и дверь за ним закрылась. Хинде молча наблюдал за ним. Харальдссон оглядывался так, будто впервые оказался в одной из камер спецкорпуса. Эдварда интересовало, продолжит ли Харальдссон фразами вежливости из мира по ту сторону забора и скажет ли ему, как у него тут мило. Потрясающе, как можно обустроиться в несколько компактных условиях.

– Я скоро собираюсь домой, но вот решил заглянуть, – сказал Харальдссон, закончив краткую инспекцию камеры. Он впервые очутился в одной из них. Какая маленькая. Как они выдерживают?

– Домой к Йенни, – уточнил Хинде с кровати.

– Да.

– И ребенку.

– Да.

– На каком она месяце?

– Одиннадцатая неделя.

– Замечательно.

Эдвард улыбнулся Харальдссону, который выдвинул единственный стул и сел. Ну, хватит просто болтать.

– Мне немного любопытно, – начал Харальдссон будничным тоном, – как прошла встреча с Госкомиссией?

– А как они сказали, она прошла? – поинтересовался Хинде, наклоняясь вперед.

– Они сказали довольно мало.

Харальдссон задумался: что он, собственно, узнал от Ваньи и Себастиана после их встречи с Хинде? Что они полагают, будто тот причастен к нескольким убийствам, но ведь это они могли рассказать, не встречаясь с Хинде. Его осенило, что о самой встрече они ничего не сообщили.

– Собственно, они ничего не сказали…

Хинде понимающе кивнул. Харальдссон быстро прикинул, не рассказать ли о его неприятных впечатлениях от работы с Госкомиссией в Вестеросе, чтобы обменяться с Хинде оскорбительными сплетнями по их адресу, встать, так сказать, на сторону Хинде, но внезапно он вспомнил, что мужчине на кровати неизвестно, что он бывший полицейский. Этого ему знать незачем. Действительно, пусть лучше не знает. Пусть думает, что Харальдссон просто обычный безопасный канцелярский работник.

– А как, на ваш взгляд, прошла встреча? – в конце концов спросил он.

Хинде, казалось, обдумывал вопрос. Он поставил локти на бедра и уперся подбородком в сжатые в замок руки.

– Честно говоря, я немного разочарован, – задумчиво произнес он.

– В каком смысле?

– Разговора толком не получилось.

– Почему же?

– Я сделал им предложение, которое они не приняли.

– Надо же, а что это было за предложение?

Хинде выпрямился, похоже, подбирая слова.

– Мне… кое-чего хотелось, и если бы я это получил, то ответил бы на один или несколько их вопросов. Правдиво.

Он бросил взгляд на Харальдссона, чтобы посмотреть, заглотнул ли тот наживку, но мужчина на стуле выглядел прежде всего растерянным.

– Услуга за услугу, – пояснил Хинде. – То есть как игра. У меня есть кое-что нужное им, у них есть кое-что нужное мне, зачем же просто отдавать? Но Себастиан отказался играть.

Хинде посмотрел Харальдссону в глаза. Не слишком ли он разъяснил? Не стало ли слишком очевидно, к чему он клонит? Его гость все-таки когда-то был полицейским, причем даже совсем в недавнем прошлом. Не насторожился ли он? Похоже, нет. Эдвард решил идти до конца.

– Вы можете получить то же предложение.

Харальдссон ответил не сразу. Что же Хинде предлагает? Информацию в обмен на что? Он узнает это, если согласится на игру. Но почему Хинде это предлагает? Естественно, чтобы добиться преимуществ. Привилегий. Впрочем, возможно, ему просто-напросто скучно, и он хватается за каждый удобный случай, чтобы сделать будни менее будничными, более стимулирующими. Харальдссон быстро прикинул в голове все плюсы и минусы.

Плюсы очевидны. Хинде ответит на его вопросы. На любые. Это обеспечит его уникальными сведениями и знанием. В случае удачи достаточными для раскрытия четырех убийств.

Минусы? Он не знает, что захочет Хинде в обмен на свои ответы. Однако если он не согласится, то никогда не узнает. Если это будет что-то, противоречащее правилам, или окажется, что он не сможет пойти на это по какой-то другой причине, всегда можно просто сказать «нет». Прервать.

Ничего плохого получиться не может.

Харальдссон кивнул.

– Конечно. Как, по-вашему, это должно происходить?

Эдварду пришлось напрягаться, чтобы побороть рвавшийся наружу довольный смешок. Но он лишь широко и тепло улыбнулся Харальдссону и наклонился вперед, почти доверительно.

– Я говорю, что хочу получить, а когда получу, вы задаете мне любой вопрос, и я отвечаю.

– Правдиво.

– Обещаю.

Хинде протянул правую руку, предлагая скрепить договор. Рукопожатием. Этого мужчинам достаточно.

– О’кей, – кивнул Харальдссон.

Они пожали руки. После этого Эдвард отодвинулся на кровати подальше, прислонился к стене и поставил ноги на матрас. Расслабленно. Фамильярно. Никакого драматизма. Он изучал Харальдссона, глядя между согнутыми коленями. С чего бы начать? Надо понять, насколько мужчина на стуле заинтересован.

– У вас есть фотография жены?

– Да…

Сомнение в ответе.

– Я могу ее получить?

– То есть как? – спросил Харальдссон с некоторой растерянностью на лице. – Просто посмотреть или насовсем?

– Насовсем.

Харальдссон сомневался. Как-то нехорошо. Совсем нехорошо. Он представлял, что Хинде попросит что-нибудь совершенно другое. Больше времени для прогулки. Лучшую еду. Больше свободы за компьютером. Может, пива. То, что улучшит и украсит его пребывание в «Лёвхаге». Но никак не это. Что Хинде собирается делать с фотографией его жены? Согласно отчетам к сексуальной активности он не способен, значит, заниматься онанизмом над фотографией Йенни он не сможет. Но зачем она ему?

– Зачем она вам?

– Это вопрос, который вы хотите задать?

– Нет…

Харальдссон почувствовал стресс. Прервать уже сейчас? Стоит ли?

Это ведь лишь фотография.

Госкомиссия убеждена в том, что человек на кровати причастен к четырем убийствам. Если Харальдссон хорошо разыграет свои карты, то сумеет в принципе раскрыть дело сам. Хинде сидит, где сидит. Сделать он ничего не может. Харальдссону даже незачем информировать Госкомиссию. Он сможет пойти со своими сведениями выше, напрямую. Получить всю славу. Раскрыть то, с чем другие не справились.

Это ведь лишь фотография.

Он достал из заднего кармана бумажник и раскрыл. На одной стороне, за прозрачным пластиком, лежала фотография Йенни. Ее сняли в гостиничном номере в Копенгагене примерно полтора года назад. Комната была почти не видна, фотографию пришлось обрезать, чтобы она уместилась в бумажнике, но Йенни сияла. Счастливая. Харальдссон очень любил эту фотографию. Она точно уловила характер Йенни. Но она осталась на карте памяти. Он сможет распечатать новую.

Это ведь лишь фотография.

Тем не менее, помещая ее в протянутую руку Хинде, он никак не мог отделаться от ощущения, что совершает большую ошибку.

– Вы замешаны в недавно произошедших убийствах четырех женщин? – спросил Харальдссон, как только фотография сменила хозяина.

– Уточните, что значит «замешан», – ответил Хинде, бросая беглый взгляд на фотографию. Слегка за тридцать. Худенькая. Улыбающаяся. Брюнетка. В детали придется углубиться потом. Он положил фотографию на книгу на прикроватном столике.

– Вы о них знаете?

– Да.

– Откуда?

Хинде покачал головой и опять прислонился к стене.

– Это вопрос номер два, Тумас. Но только, чтобы показать, как я ценю то, что вы со мной разговариваете, я отвечу на него, не прося ничего взамен. – Он сделал маленькую паузу и встретился с Харальдссоном взглядом. Увидел ожидание, надежду. Заинтересован, никаких сомнений. – Об убийствах мне рассказала Госкомиссия, – наконец сказал он.

– А до того? – оживленно продолжил Харальдссон. – Вы знали о них что-нибудь до того?

– Ответ на этот вопрос требует платы.

– Какой?

– Дайте мне подумать. Приходите завтра.

Хинде лег и потянулся за книгой. Фотография Йенни соскользнула на столик, будто он забыл о том, что она там лежала. Харальдссон понял, что разговор окончен. Удовлетворен он не был, но это ведь только начало. И это определенно может к чему-нибудь привести. Он встал, подошел к двери и покинул камеру.

По пути обратно в кабинет Харальдссон решил для себя две вещи.

Во-первых, он не скажет Йенни, что отдал ее фотографию Эдварду Хинде. Он толком не представлял, как сумеет это объяснить. Надо как можно скорее распечатать новую копию и положить на место старой.

Во-вторых, он решил считать день удачным. Оказавшись перед трудным выбором, он принял верное решение. Сделал шаг в правильном направлении.

– Ловко у меня это получилось, – громко сказал он самому себе в пустом коридоре. Ему показалось, что это прозвучало так, будто он вынужден убеждать себя, поэтому он откашлялся и сказал еще раз:

– Ловко у меня это получилось.

Эдвард Хинде лежал у себя в камере, изучая фотографию Йенни, и думал то же самое.

* * *

Ванья ехала слишком быстро. Как всегда. Она чувствовала, что ее переполняет энергия. По приезде домой она собиралась на пробежку. Еще несколько часов будет светло, и уже стало немного прохладнее.

Вообще-то выходить на беговую дорожку ей не хотелось.

Хотелось поработать.

Продвинуться дальше. К чему-нибудь прийти. Через месяц после первого убийства они по-прежнему двигаются вслепую. Хинде замешан, но как? Жертвы привязаны к Себастиану, но почему? Разумеется, месть. А если поиграть с мыслью, что Себастиан не подключился бы к расследованию? Ведь было вовсе не очевидно, что он снова станет работать вместе с Госкомиссией. Тогда они, возможно, так и не обнаружили бы этой привязки, не установили бы связь между жертвами. Какая же получилась бы месть, если бы человек, которому мстили, никогда ее не заметил. Или Хинде рассчитывал на то, что Себастиан рано или поздно вмешается? Может, поэтому и было важно, чтобы убийства являлись точными копиями? И просто кричали о Хинде? Чтобы к Себастиану обязательно обратились за советом, и он в результате понял связь.

А теперь, когда Себастиан активно участвует в расследовании и понял личную привязку, убийства прекратятся?

Как много вопросов.

Никаких ответов.

Это дело все больше претендует на звание самого жуткого из всех. Ванья еще прибавила скорости. Стрелка спидометра касалась цифры 140. Ей хотелось как можно скорей наверстать выброшенные в Сёдертелье часы. Но действительно ли они выброшенные или она сама их выбросила? Она не могла отделаться от ощущения, что ее разочарование и нетерпение наложили отпечаток на ее работу.

Она переключила телефон на гарнитуру громкой связи и набрала номер.

Когда у Билли зазвонил телефон, он стоял на кухне и резал брокколи, паприку и лук. Мю готовила на одной конфорке цыпленка, а на другой обжаривала на маленьком огне орехи кешью. Вообще-то для цыпленка требовалась сковорода-вок, но у Билли ее не было. Обычную сковородку он много лет назад получил на Рождество в подарок от родителей. Начиная с праздника летнего солнцестояния, он пользовался ей чаще, чем за все предыдущее время. Мю нравилось вместе готовить еду.

– Билли слушает, – ответил он, крепко прижимая телефон плечом и продолжая резать.

– Привет, ты где?

Ванья звонила из машины. Билли приходилось напрягаться, чтобы слышать ее сквозь шум. Ее гарнитура и его плохо державшийся телефон не слишком этому способствовали.

– Дома. А ты где?

– Еду домой из Сёдертелье. Родригес сидел в инвалидном кресле после аварии, так что это не может быть он.

– О’кей. Подожди минутку, я включу громкую связь.

Он показал Мю губами: «Ванья», нажимая на функцию громкой связи и опуская телефон на стол. Она кивнула так, словно уже поняла.

– О’кей, теперь я тебя слышу.

– Что это шипит?

– Наверное, сковородка.

– Чем ты занимаешься?

– Готовлю еду.

– Что? Серьезно?

– Да.

В трубке замолчали. Билли понимал удивление Ваньи. Он был крупным потребителем готовой еды и еды быстрого приготовления. Жизнь в нем поддерживали морозильные прилавки ближайших магазинов. Не то чтобы он не умел готовить, его это просто совершенно не интересовало, он считал, что время, которое уходит на готовку с самого начала, можно использовать лучше. Однако его полное безразличие было не той темой, в которую ему хотелось углубляться в присутствии Мю. Он смутно припоминал, что утром после праздника назвал готовку одним из своих интересов.

– Что ты хочешь? – Билли ножом отодвинул овощи в сторону, взглянул на Мю, с интересом слушавшую их разговор, и начал мелко рубить красный перец чили.

– Не можешь ли ты узнать, когда произошла авария? Которая парализовала Родригеса.

– А он сам этого не знал?

– Я не спросила, меня так разозлило то, что местные не удосужились сообщить, что он парализован, что я просто ушла. Но мне подумалось, что он ведь по-прежнему может иметь отношение к краже «Форда». Он живет совсем рядом.

Билли застыл с ножом в руках. Она звонит ему, чтобы попросить о примитивном поиске. О том, что может сделать кто угодно. Уголком глаза он видел, как Мю покачала головой. Билли отложил нож и наклонился поближе к телефону.

– Подожди минутку, я правильно понимаю? Ты забыла спросить, когда произошла авария, и я должен это узнавать?

– Да.

– Я дома.

– Я не имела в виду сейчас, можешь завтра.

– А почему ты сама не можешь завтра это сделать?

Снова наступило молчание. Билли знал, почему. Ванья не привыкла к тому, чтобы ей противоречили или ставили ее слова под сомнение. Во всяком случае, он. «Ну, ничего, все когда-то бывает впервые, – подумал он, – пусть привыкает».

– Ты лучше меня находишь такие вещи. У тебя получится быстрее, чем у меня, – сказала Ванья, и Билли уловил в ее голосе оттенок раздражения.

Конечно, правда, но это недостаточный аргумент. Он слишком долго выполнял в группе роль некой административной правой руки. С этим пора кончать.

– Я могу показать тебе, как это делается.

– Я сама знаю.

– Тогда вперед.

В трубке замолчали. Билли бросил взгляд на Мю, которая одобряюще улыбалась.

– О’кей… Хорошо, – услышал он краткий ответ Ваньи.

Затем опять стало тихо, а через секунду исчез и шум машины. Ванья положила трубку. Билли взял телефон и сунул его в карман. Мю подошла и прижалась к его руке.

– Как ощущается?

– Хорошо. – Сделав паузу, Билли решился на откровенность. – И немного мелочно, если быть откровенным. Мне на это требуется секунда.

– Но она знает, как это делают?

– Да, но знаешь, теперь она разозлилась на меня из-за ерунды.

Мю протиснулась между Билли и столом и обняла его за шею. Заглянула ему глубоко в глаза.

– В следующий раз, когда она тебя о чем-нибудь попросит, ты сделаешь. Речь не о том, что вы не должны помогать друг другу, а о том, что она не должна принимать тебя как данность.

Она поцеловала его и погладила по щеке, после чего вернулась к плите.

* * *

Урсула сидела за своим письменным столом. Она пыталась работать, но никак не могла сосредоточиться. Мысли все время возвращали ее обратно. Не к разговору в столовой, а дальше.

К тому времени.

К ним.

Впервые они встретились ранней осенью 1992 года. Себастиан Бергман, получивший образование в США специалист по составлению психологического портрета преступника, читал в Гётеборгском университете лекцию о том, что может рассказать место преступления, когда речь идет о серийном убийце и о его почерке. Урсула работала в Государственной криминологической лаборатории в Линчёпинге[27] и попросила, в качестве повышения квалификации, разрешить ей поехать на лекцию. Лекция оказалась интересной и познавательной. Себастиан был в своей стихии – очаровательный, знающий, непринужденный, и публика слушала внимательно и с любопытством. Сидевшая на одном из первых рядов Урсула задала несколько вопросов.

Потом они занимались сексом в его гостиничном номере. Она думала, что на этом все и закончится. Их профессиональный мир тесен, и до нее доходили слухи о Себастиане. Она вернулась домой в Линчёпинг. К Микке и Бэлле, которая только что пошла в школу. Период привыкания к школе взял на себя Микке, возвращавшийся с работы пораньше, чтобы дочери не приходилось долго оставаться на продленке. Урсула работала. Как всегда. Все шло своим чередом.

Микке уже больше года не пил. Работал, сколько хотел, на собственной фирме. У них был дом в хорошем районе, нормально с деньгами, Бэлле нравилось в школе, работа стимулировала, Микке не пил. Жизнь среднего класса из пригорода. Хорошая жизнь. Все шло, по ее представлениям, нормально.

И вот однажды, когда она собиралась ехать домой, на парковке ее кто-то окликнул. Это был он. Себастиан Бергман. Она поинтересовалась, что он здесь делает.

Встречается с ней.

Хотелось бы надеяться.

Она была рада его видеть. Обрадовалась тому, что он приехал к ней. Больше, чем ей хотелось признавать. Она позвонила домой Микке и сказала, что ей придется задержаться на работе. Они поехали в мотель. Наперекор любым запретам. Ведь дело происходило в Линчёпинге, кто-нибудь мог прийти, кто-нибудь мог увидеть и узнать их. Урсулу это не волновало.

Себастиан закончил чтение лекций. Ему предстояло снова появиться в университете ближе к середине семестра, а сейчас у него образовалось свободное время. Он с таким же успехом мог провести его в Линчёпинге. Если бы она захотела.

Почти два месяца они встречались при первой возможности. Иногда во время ланча, иногда утром, до начала ее работы. Чаще всего по вечерам и ночам. Он мог всегда. Всегда хотел. Где, как часто и сколько времени, решала она. Ее это очень устраивало.

В декабре она предложила Микке переехать в Стокгольм. Ей хотелось устроиться на работу в Государственную комиссию по расследованию убийств. Она уже какое-то время подумывала о смене работы, чувствовала, что устала от Криминологической лаборатории. Устала от отсутствия активного участия в расследовании, ей не хватало адреналина, завершенности, поимки преступников. В Госкомиссию назначили нового начальника, Торкеля Хёглунда – человека, о котором она слышала много хорошего. Пришло время заняться чем-то новым, шагнуть вперед.

Не только ради Себастиана. То, что они окажутся на одном рабочем месте, если ей удастся получить там работу, было бонусом. Бонусом приятным, но не причиной того, что ею овладела охота к перемене мест. Она не была маленькой школьницей, бросающейся куда-то сломя голову под влиянием эмоций.

Никогда не была, никогда так не поступала.

Она прекрасно понимала, что это в любой момент может закончиться. Однако близость и тот факт, что они будут видеться ежедневно, в принципе могли превратить это в нечто большее, более глубокое. Она впервые почувствовала, что с Себастианом может получиться нечто другое. Что она смогла бы расслабиться и перестать держать дистанцию, как она всегда это делала.

От Микке.

От Бэллы.

От всех.

Кроме того, ее сестра жила в Мелархёйдене. Родители – в Норртелье[28]. Идеально, если им в какие-нибудь выходные потребуется няня. Имелись все причины для переезда и никаких, чтобы оставаться.

Микке не соглашался.

Его фирма уже успела пустить корни, и круг клиентов находился в Западной Швеции. Что ему делать в Стокгольме? Начинать сначала? А Бэлла? Она проучилась в школе полгода, завела новых друзей, сохранила старых и очень любит учительницу. Разве правильно вырывать ее из привычной обстановки? Урсула приводила контраргументы, утверждая, что дети легко заводят новых друзей, и что Микке, конечно, сможет руководить фирмой из Стокгольма, ну, будут дополнительные командировки, немного прибавится ночевок вне дома. Но все время, пока она пыталась уговорить семью на переезд, ее не покидала подспудная мысль, что не будет катастрофой, если они останутся. Это дало бы ей возможность спокойно разобраться в том, что происходит. Пришло ли время для глобальных перемен.

Ей повезло. Микке сам высказал идею, что она может переехать одна. Чтобы они хотя бы какое-то время пожили гостевым браком. Он не хотел вставать на пути ее карьеры, а если другие ездят друг к другу каждую неделю, то, наверное, смогут и они?

Урсула подобающим образом протестовала, но не слишком долго. Она поговорила с Бэллой, пообещала как можно дольше и чаще бывать дома. Бэлла, разумеется, огорчилась. Это была перемена, немного напоминающая развод, но Урсула не сомневалась в том, что если бы переехать собрался Микке, это вызвало бы гораздо более бурную реакцию. В мире Бэллы оставался правильный родитель.

Урсула получила работу и переехала. Она обзавелась двухкомнатной квартирой в районе Сёдермальм, но проводила столько же времени, если не больше, дома у Себастиана. На работе они вели себя очень профессионально, никто не догадывался, что у них не только рабочие отношения. За пределами работы они, казалось, все больше становились парой. Они делали то, что вполне подобает коллегам, – ходили в театр, в кино, в ресторан, но начали также общаться с сестрой Урсулы и ее мужем. Ужинали вчетвером. Урсула по-прежнему почти каждые выходные ездила в Линчёпинг, правда, ей стало все больше казаться, что она едет от чего-то, а не к чему-то. Не домой. Отношения с Себастианом значили для нее гораздо больше, чем для него, в этом она была уверена. Иногда ей становилось почти страшно, как много он для нее значит. Весной она отважилась сформулировать это самой себе.

Она полюбила.

Впервые в жизни.

Урсула встала из-за письменного стола. Она так ничего и не сделала, а размышления о событиях почти двадцатилетней давности ни к чему не вели. Надо ехать. Наверное, домой, во всяком случае, отсюда. Роланд Юханссон и Хосе Родригес оба исключены как убийцы. Отпечатки и сперма принадлежат кому-то другому. Это не означает автоматически, что оба мужчины не замешаны каким-то образом, например, машина, использовавшаяся для слежки за Себастианом, была украдена всего в нескольких сотнях метров от дома Родригеса, но пусть решение о том, стоит ли им идти дальше и – в таком случае – как, останется на завтра. По пути к лифту Урсула шла мимо кабинета Торкеля и заглянула туда. Пусто. Обидно. Не потому, что она знала, что сделает, будь он на месте. Просто приятно было бы закончить день на его диване, возможно, договориться о совместном ужине. Ей хотелось есть. Ведь толком поесть ей не удалось. Из-за мужчины, который стоял в конце коридора, явно поджидая ее. Урсула прошла мимо, не удостоив его даже взглядом.

– Увидимся завтра.

– Я провожу тебя до машины, – сказал Себастиан, пристраиваясь рядом с ней.

– Не глупи. Нет никакой необходимости.

– Не препирайся. Мне этого хочется.

Урсула, вздохнув, подошла к лифту, нажала на спуск вниз и стала ждать. Себастиан стоял рядом. Через полминуты двери лифта открылись, и Урсула вошла внутрь в сопровождении Себастиана. Она нажала на кнопку Г и уставилась на металлические двери.

– Я подумал о Барбру, – нарушил молчание Себастиан. – Наверное, надо ей тоже рассказать.

Урсула молчала, собираясь притвориться, будто ничего не слышала.

– Я не знаю, где она сейчас живет, – продолжил Себастиан, и Урсуле показалось, что она различила в его голосе намек на оправдывание. – Если она вышла замуж и сменила фамилию…

– Я тоже не знаю, – прервала его Урсула.

– Я подумал, если вы вдруг…

– Нет, – снова перебила его она.

Себастиан замолчал. Лифт остановился, и двери открылись. Урсула вышла и направилась в гараж. Себастиан следом. Урсула шла быстрым, целеустремленным шагом, ее каблуки стучали по полу, и их звук эхом отдавался от холодного бетона. Себастиан держался на несколько шагов сзади, озираясь на случай какого-нибудь изменения, движения. Гараж был пуст. Отперев машину с расстояния нескольких метров, Урсула подошла, открыла заднюю дверцу, забросила в машину сумку и открыла дверцу с водительской стороны. Себастиан как раз достиг радиатора.

– Ну, ладно, спокойной ночи, береги себя.

Он развернулся и вперевалку двинулся обратно к лифту. Урсула призадумалась. Не то, чтобы она считала, что в этом есть необходимость, но на всякий случай…

– Себастиан!

Себастиан остановился и обернулся. Оставив дверцу машины открытой, Урсула подошла к нему. Он смотрел на нее с любопытством.

– Не смей ни при каких условиях рассказывать о нас с тобой. – Урсула шептала, но, отдаваясь от стен, ее шепот, как ни парадоксально, звучал мощнее обычной речи. – Никому.

Себастиан пожал плечами.

– О’кей.

Если он никому не говорил последние семнадцать лет, то, вероятно, сможет помолчать еще немного. Урсула явно истолковала пожатие плечами и краткий ответ как то, что он не считает это важным.

– Я говорю серьезно. Я тебя никогда не прощу.

Себастиан посмотрел на нее.

– А ты меня когда-нибудь прощала?

Урсула встретилась с ним взглядом. У него в глазах желание? Надежда?

– Спокойной ночи, до завтра.

Урсула развернулась и пошла обратно к машине. Себастиан постоял, пока она не выехала из гаража, и направился к лифту.

Вечер будет долгим.

* * *

Стуршерсгатан, 12.

Место, навсегда впечатавшееся в память Себастиана. Сюда его привело письмо, обнаруженное в родительском доме. Здесь он обрел дочь. Снова. Открыв парадное, он вступил в темноту лестничной клетки. В этом доме он второй раз. В первый раз, когда он поднимался по лестнице, речь шла о нервном ожидании, и ему приходилось уговаривать себя, что он может испытать разочарование. На этот раз… Во многих отношениях было хуже. Он поднялся на третий этаж. На двери фамилии: Эрикссон/Литнер. Себастиан глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух сквозь губы долгим вздохом. Затем позвонил.

– Что ты здесь делаешь? – первое, что она сказала, открыв дверь и увидев, кто это.

Анна Эрикссон. Волосы короче, чем в прошлый раз. Что-то вроде пажа. Те же голубые глаза. Те же высокие скулы и узкие губы. Потертые джинсы и клетчатая хлопчатая рубашка, достаточно большая, чтобы принадлежать Вальдемару.

– Ты одна? – поинтересовался Себастиан, быстро решив тоже обойтись без приветственных фраз. Вопрос касался того, нет ли в квартире подруги или кого-нибудь в этом роде. Себастиан видел, как Вальдемар пять минут назад вышел из дома.

– Мы же договорились больше не встречаться.

– Я знаю. Ты одна?

Анна, казалось, понимала, к чему он клонит. Она шагнула вперед и еще более эффективно блокировала дверной проем. Бросив быстрый взгляд на лестницу позади Себастиана, чтобы убедиться, что с ним никого нет, она перешла на шепот.

– Тебе нельзя сюда приходить. Ты обещал держаться от нас подальше.

Насколько он помнил, подобных обещаний он не давал. Он ушел отсюда, молча согласившись, что никогда не будет искать встречи с Ваньей, Вальдемаром или Анной, но ничего не обещал. Кроме того, ситуация изменилась.

– Я вынужден поговорить с тобой.

– Нет! – Анна в подтверждение своих слов замотала головой. – Уже достаточно плохо, что ты работал вместе с Ваньей. Мы не будем поддерживать никаких контактов.

Себастиан среагировал на глагольное время. Работал. Очевидно, Ванья не рассказала, что он опять входит в их группу. Во всяком случае, матери.

– Речь идет не о Ванье, – почти умоляюще произнес Себастиан. – Речь о тебе.

Себастиан видел, что женщина перед ним остолбенела. На мгновение Себастиан представил себе, каково ей, вероятно, было в последние месяцы. Тридцать лет она жила с ложью. Не просто жила, ложь была фундаментом, на котором покоилось все ее существование. Тридцать лет. Достаточно долго для того, чтобы самой начать в нее верить. Определенно достаточно долго для того, чтобы верить, что сможет отделаться ею. Была уверена. И тут появился он. Внезапная внешняя угроза, способная разрушить все. Все, что она создала. Все, что у нее есть. Все. И вот он снова здесь, хотя не собирался, не должен был приходить. Хуже некуда.

– Что значит обо мне? – Теперь в голосе исключительно оборона.

Себастиан решил не ходить вокруг да около.

– Ты в опасности.

– Что это значит? Почему? – Больше растерянности, чем страха. Вопрос в том, уловила ли она вообще смысл слов.

– Можно мне войти? – как можно мягче произнес Себастиан. – Я хочу только сказать то, зачем пришел, и обещаю сразу уйти.

Анна всматривалась в него, словно пытаясь определить, не лжет ли он. Не пришел ли он с другими, скрытыми намерениями. Не появятся ли какие-нибудь дополнительные неприятные сюрпризы. Себастиан посмотрел ей в глаза с максимальной честностью и открытостью. Анна, похоже, взвешивала, не закрыть ли дверь.

– Пожалуйста… – попросил Себастиан. – Это важно, я бы иначе не пришел.

Анна коротко вздохнула, опустила взгляд и отступила на шаг от двери, немного ее приоткрыв. Себастиан взялся за дверь, открыл ее пошире и прошел мимо Анны в квартиру. В последний раз выглянув на лестницу, Анна закрыла за ним дверь.

* * *

Снаружи, на Стуршерсгатан, метрах в тридцати от дома двенадцать, сидел в машине высокий мужчина. В новой машине. От «Форда» кто-то избавился сразу после того, как Себастиан Бергман пытался поймать его на улице перед Управлением полиции. Теперь мужчина получил серебристую «Тойоту Ариус». Он не знал, куда подевалась старая машина и откуда взялась новая. Вероятно, краденая. На fygorh.se имелось сообщение о том, где и когда он может ее забрать. Он пошел в нужное время, и действительно, на оговоренном месте стояла машина с ключом зажигания. Он опять мог следить за Себастианом. На этот раз с более дальнего расстояния. Меньше показываясь за рулем. Он пригибался глубже и чаще, чем раньше, был осторожнее, но Себастиан, казалось, не искал его. Он ни разу настороженно не оглядывался или не ходил обходными путями, которые быстро затруднили бы его преследование. На мгновение высокому мужчине подумалось, что это ловушка. Что безразличие психолога к окружающему его и внешне совершенно независимое перемещение связаны с тем, что за ним следуют другие полицейские, чтобы взглянуть на преследователя. Однако, похоже, это не так. Иначе бы к этому времени высокий мужчина их уже заметил.

Они нашли четвертую. В квартире. Газеты это широко освещали. В течение дня высокий мужчина купил все дневные и вечерние газеты. Они лежали рядом с ним на пассажирском сиденье. Он рвался домой, чтобы прочитать. Вырасти. Увидев, как быстро дополнительная информация появляется в сети, он понял, что ритуал вокруг сохранения того, что о нем пишется, требуется увеличить и улучшить.

С ней все оказалось не так просто, с четвертой. Насколько он мог видеть, она была новой знакомой Себастиана. Приятель-психолог забрал Бергмана с холма перед домом, где живет Ванья Литнер – женщина-полицейский из Госкомиссии, и тот поехал с ним в помещение для собраний. Вышел оттуда часа два спустя и вскочил в такси вместе с женщиной, которой предстояло стать четвертой. Они поехали к ней на квартиру. Высокий мужчина проследовал за ними в подъезд и сумел услышать, на каком они остановились этаже, но определить, в какую квартиру они вошли, было трудно. Пока Себастиан был у женщины, высокий мужчина сел обратно в машину и принялся искать. У него имелись имена, значившиеся на почтовых щелях квартир третьего этажа. Ему не потребовалось много времени, чтобы установить, что на нужном этаже имеется только одна одинокая женщина. Аннетт Виллэн. Конечно, существовал маленький риск, что Себастиан проследовал домой к какой-нибудь соломенной вдове, и что женщина, с которой тот спит, является одной из обнаруженных высоким мужчиной замужних или состоящих в гражданском браке. Но, вероятнее всего, это Аннетт Виллэн. Он решил начать оттуда.

Около пяти утра Себастиан вышел из дома. Выглядел он усталым и потрепанным, отметил высокий мужчина, провожая его взглядом, пока он не скрылся из виду. Настало время удостовериться. Права на ошибку у него не было. Высокий мужчина покинул машину, зашел в дом и поднялся на третий этаж. Вот дальше трудно. Звонок в дверь в такое время суток мог привлечь ненужное внимание. Кто-нибудь из соседей, возможно, проснется и посмотрит в глазок, а он и знать об этом не будет. Но как же убедиться? Он осторожно постучал. Никакой реакции. Он снова постучал, на этот раз посильнее и подольше. За дверью послышалось движение. Шаги.

– Кто это? – раздался за дверью сонный голос.

– Извините, если я вас разбудил, но я ищу Себастиана, – тихо проговорил мужчина, отворачиваясь от глазка ровно настолько, чтобы не показаться подозрительным.

– Кого?… – Женщина в квартире еще явно не до конца проснулась.

– Себастиана Бергмана. Он должен быть здесь…

– Подождите минутку…

Внутри все стихло. На несколько секунд. Столько времени понадобилось Аннетт Виллэн, чтобы обнаружить, что она в квартире одна. Высокому мужчине этого было достаточно. Она ищет Себастиана, значит, тот был здесь. Только это мужчине и требовалось узнать. Он уже отступил от двери, когда вновь раздался женский голос.

– Его нет. Он ушел…

Даже сквозь солидную дверь он слышал ее удивленное разочарование. Казалось, она в любой момент готова расплакаться.

– Ладно, извините, что потревожил.

Мужчина поспешно спустился вниз по лестнице, пока Аннетт не пришло в голову открыть дверь, чтобы поговорить с ним. Узнать больше. Кто он? Зачем ему Себастиан? Откуда он узнал, что Себастиан был здесь? Заходить в квартиру высокому мужчине было незачем. Пока. Ему следовало сперва отчитаться и получить приказ. Потом он вернется.

Он ненадолго отпустил Себастиана, поехал домой и получил приказ. Она станет четвертой.

Высокий мужчина опять приехал к дому, припарковался довольно далеко от него и прошел обратно пешком с черной спортивной сумкой через плечо. Поднявшись на третий этаж, он снова постучал. Аннетт была дома, но не открыла. Спросила, кто это.

– Это я. Я приходил ночью и искал Себастиана…

У высокого мужчины имелся план, как заставить ее открыть. План у него имелся всегда. Новый для каждой жертвы. Было очевидно, что утреннее расставание произошло не по обоюдному согласию. Себастиан выскользнул, пока она спала. Покинул ее. Бросил. Этим он и воспользуется.

– Я с ним работаю, – тихо продолжил высокий мужчина возле самой двери. – Ему не по себе от того, как он закончил здесь. С вами.

Никакой реакции с той стороны. Молчание. Во всяком случае, она не послала его к черту. Уже кое-что.

– У него плохо получается… на следующее утро. Но если вы позволите мне войти, я попытаюсь объяснить.

– Он вас послал?

Нежелание в голосе. Высокий мужчина усмехнулся так, будто она сказала что-то не просто забавное, а немыслимое.

– Нет-нет, он разозлится, если узнает, что я был здесь.

Следовало показать, что они на одной стороне. Завоевать ее доверие. Они вдвоем против Себастиана Бергмана. Высокий мужчина решил сгустить краски:

– Он в некоторых ситуациях ведет себя как идиот.

Ответа не последовало. Неужели он переборщил? Но вот зазвенела дверная цепочка, и дверь открылась.

Высокий мужчина оказался внутри.

Теперь же высокий мужчина сидел перед домом на Стуршерсгатан. Опять. Себастиан бывал здесь неоднократно. Не внутри, а снаружи. В основном по четвергам, когда Ванья Литнер приходила навещать, судя по всему, своих родителей. Анну Эрикссон и Вальдемара Литнера. Но сегодня Себастиан зашел внутрь. Вальдемар Литнер покинул здание. Себастиан выждал, пока тот уйдет, и сразу зашел. Неужели он спит с матерью Ваньи? Невозможно. Все возможно. Он никак не мог разобраться в том, что связывает Себастиана с этой семьей. С Ваньей он в сексуальных отношениях не состоял, в этом высокий мужчина не сомневался, поэтому никогда не докладывал о том времени, которое Себастиан проводил перед ее домом.

Высокий мужчина наклонился вперед и посмотрел на двенадцатый дом. Он надеялся, что Себастиан вскоре выйдет. Лето, конечно, в самом разгаре, но скоро стемнеет. Как в подвале. Когда гасла голая лампочка.

* * *

Мысли крутились в голове у Анны Эрикссон. Она неоднократно читала эту формулировку в разных книгах, что мысли крутятся, но никак толком не могла представить себе, каким должно быть потрясение, чтобы человек не мог поймать и удержать отдельную мысль. Сейчас она точно понимала, какое это ощущение.

Кто-то убивает бывших любовниц Себастиана. Убийства, о которых она читала. Она – бывшая любовница.

Она может умереть.

Хотя никто не знает. Но он сказал, что за ним следили.

Как будто с нее не достаточно появления Себастиана в апреле.

Значит, знает и кто-то еще? О Ванье тоже?

Она может умереть. Но это безумие.

Себастиан сидел рядом с ней на диване. Она ничего не предложила ему, когда он вошел. Ему действительно не следовало оставаться. Но он остался.

На ее диване.

В ее гостиной.

В ее жизни.

Которая, в результате его визита, стала просто невообразимо трудной. Анна осознала, что сидит молча, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом. Себастиан наклонился поближе к ней.

– Ты поняла, что я сказал?

Анна медленно кивнула и перевела взгляд на его лицо, словно подтверждая, что ответила на вопрос.

– Да, но это безумие. Никто же не знает.

– Я думал, что про других тоже никто не знает. Но если он нашел их, то может найти и тебя.

Анна опять кивнула. Двое из убитых женщин действительно состояли в связи с Себастианом более двадцати лет назад. Все жертвы из Стокгольмского региона. С семьей и друзьями. Тем не менее они умерли. Угроза велика. От волнения у нее все перевернулось в животе. Почти сжалось. Как ни странно, казалось, будто сознание, что ее жизни может угрожать опасность, все равно заслонялось страхом того, что кто-то где-то может вычислить, как обстоит дело с ее дочерью.

– Значит, кто-то может знать и о Ванье? – почти шепотом спросила Анна.

– Совсем необязательно, и речь сейчас не об этом. – Себастиан умолк. Поддавшись импульсу, он протянул руку и взял ее руку в свою. – Тебе необходимо ненадолго исчезнуть.

Анна выдернула руку и встала. Он не должен ее касаться. Не должен утешать ее или пытаться поднять ей настроение. Это все его вина. Если окажется, что ей нужна помощь, Себастиан Бергман – последний, к кому она обратится.

– Я не могу просто взять и уехать. – Она сделала несколько быстрых шагов к центру комнаты и всплеснула руками, подчеркивая, что это не выход. – У меня есть работа. Есть семья. Жизнь.

– Именно поэтому.

Анна застыла. В центре комнаты. Разумеется, он прав. К сожалению.

– У тебя нет никого, у кого ты могла бы какое-то время погостить? – поинтересовался Себастиан с дивана.

– Конечно, есть, но просто исчезнуть? Что я всем скажу? Вальдемару? И Ванье? Что мне сказать Ванье?

– Ничего. Ты не можешь ей сказать, почему уезжаешь. Тогда она поймет.

Анна кивнула. Сосредоточенно. Себастиан встал и подошел к ней.

– Поезжай к кому-нибудь. Твои родители живы?

– Да, мама.

– Поезжай к ней.

– Не знаю…

Анна не закончила фразу, задумавшись. Она начала приводить мысли в порядок. Теперь уже ее мозг работал вовсю. Мысли, всего несколько минут назад крутившиеся невообразимой кашей, представлялись ей теперь ясными и отчетливыми, и их можно было отбросить или развить дальше.

– Разве странно будет, если ты к ней на недельку съездишь? – спросил Себастиан, стремившийся перед тем, как покинуть Анну, получить определенный ответ.

– Ни с того ни с сего? Да, это будет странным, мы с ней не совсем в таких отношениях.

Однако, несмотря на уверенный ответ, Анна уже начала обдумывать возможный сценарий. Она уцепилась за эту мысль и с бешеной скоростью принялась ее развивать.

Мама могла позвонить, пока Вальдемара не было дома. Сегодня вечером. Попросила ее приехать. Потому что неважно себя чувствует или у нее что-то с домом, в любом случае, потому что ей нужна помощь. Вальдемар этому поверит. Тогда она сможет уехать. Маме она тоже расскажет вымышленную историю о том, почему приехала. Много всего на работе. Начинает отказывать голова. Требуется от всего отключиться. Если позвонит Вальдемар, пусть мама будет такой милой и скажет, что ей понадобилась помощь Анны. Она не хочет его волновать. Почти сразу после истории с раком. Мама, наверное, согласится. Солгать ради нее. Анна там немного поживет. Вернется, когда они поймают убийцу. Скажет маме, что чувствует себя гораздо лучше, а если эта тема когда-нибудь всплывет на семейном ужине или на каком-нибудь большом празднике, она лишь посмеется и скажет, что мама все неправильно поняла. Никто копать глубже не станет. Может получиться. Получится.

Должно получиться.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – продолжал давить Себастиан. – Если с тобой что-нибудь произойдет, если тебя найдут… Тогда Ванья узнает. Самым ужасным образом.

– Знаю, но уехать сегодня вечером я не могу.

– Почему?

Потому что это не отвечает плану. Нельзя, чтобы получилось слишком внезапно. Иначе Вальдемар настоит на том, чтобы ехать вместе. Отвезти ее. Придется ехать завтра. Тоже очень быстро, но сойдет.

– Просто не могу, и все, – ответила она Себастиану. У нее не было ни сил, ни желания посвящать его в свой план. – Но ничего страшного. Вальдемар скоро придет.

– Я могу подождать, пока он придет, – предложил Себастиан.

– Нет! Ты должен уйти. Сейчас же. Немедленно.

Анна чувствовала, что после первого шока вновь обрела контроль. Она разберется с этим, как решала все остальные проблемы, возникавшие за прошедшие годы. Но Себастиана надо выставить. Она ухватилась за него и подтолкнула к прихожей. Вернулась энергия. Как много дел. Нельзя допускать никакой рассеянности. Важно, чтобы все получилось правильно. Важно для всех.

Поняв, что больше ничего сделать не может, Себастиан кивнул и вышел в прихожую.

– Не открывай никому, кроме Вальдемара.

– У него есть ключ.

На мгновение обернувшись и увидев Анну посреди гостиной, погруженной в глубокие раздумья, Себастиан понял, что он ей, вероятно, устроил. Всего пару месяцев назад ее мужу сняли диагноз «рак». Сколько времени она прожила с сознанием, что ее спутник жизни может умереть? Месяцы? Годы? А теперь он пришел с новой угрозой. Вновь втащил смерть в эту красивую квартиру.

– Я сожалею.

Эти слова он употреблял редко, но чувствовал, что говорит искренне. Себастиан наклонился и начал зашнуровывать ботинки. Анна вышла в прихожую, чтобы проследить за тем, что он действительно уходит. Себастиан выпрямился, но, взявшись за ручку двери, остановился. Ему очень хотелось знать, а ухудшить отношение к себе или создать больше проблем он все равно уже не мог.

– Он никогда не спрашивал?

– Кто? – Мысли Анны находились где-то в другом месте.

– Вальдемар. О том, кто отец?

Выражение лица Анны ясно показывало, что обсуждать эту тему она больше не желает. Ни с ним. Ни с кем-либо другим.

– Однажды, – кратко ответила она. – Но я не сказала.

– И он этим удовлетворился?

Анна пожала плечами.

– Он хороший человек.

– Я это понял.

Молчание. О чем еще говорить? Себастиан открыл дверь. Анна шагнула вперед и взялась за ручку, как только он ее выпустил из рук, стремясь поскорее от него отделаться.

– Я сожалею, – снова произнес Себастиан, выходя на темную лестницу.

– Да, ты уже говорил…

Она захлопнула за ним дверь. Себастиан секунду постоял, чувствуя, насколько он устал. Физически и психически. День получился одним из самых длинных в его жизни, и он еще не закончился. Еще одна остановка. Еще одна женщина. Он тяжелыми шагами стал спускаться по лестнице.

* * *

Высокий мужчина уже почти собрался уезжать, когда увидел, как Себастиан выходит с телефоном в руке из парадного чуть дальше по улице. Он опустился за рулем настолько, что как раз видел верхнюю половину туловища мужчины, которого преследовал. Почти уверенный в том, что даже если Себастиан повернет в его сторону, слегка отражающее стекло и начинающиеся сумерки помешают тому его обнаружить. Но Себастиан убрал телефон и пошел в противоположном направлении. Высокий мужчина остался сидеть, провожая его взглядом. Остановившись у перекрестка, Себастиан, казалось, просто ждал.

Через пять минут подъехало такси. Себастиан сел, и машина тронулась. Высокий мужчина повернул ключ зажигания и начал преследовать ее. Еще немного. Через полчаса его позовет долг.

Он наслаждался. Не самим преследованием, а тем, к чему оно может привести.

К пятой.

Возможно, к шестой.

Имена трех первых женщин ему просто дали. Имена и адреса он получил через веб-страницу. Он отыскал их, разузнал об их жизни то, что ему показалось необходимым, и выбрал время. С четвертой дело обстояло иначе. Внезапно потребовалась женщина, переспавшая с Себастианом Бергманом только что. Чтобы «рисунок» стал очевиден. Сработало. Госкомиссия установила привязку, это он знал. Они вычислили общий знаменатель. Подключение Себастиана к расследованию служило подтверждением. По мнению Мастера, это должно было привести к тому, что Себастиан начнет копаться в своем прошлом и пытаться предупредить кое-кого из бывших партнерш. Не всех, это, разумеется, невозможно, но самых недавних или тех, кто значил для него больше всего, он, вероятно, постарается предупредить, чтобы они не пострадали. Неужели мать Ваньи Литнер одна из них? Не поэтому ли Себастиан ездил туда сегодня вечером? Возможно. Стоит, во всяком случае, доложить.

Такси продолжило путь по Валхаллавэген. Себастиан едет явно не домой. Предупреждать еще кого-то? Высокий мужчина не мог сдержать улыбки. Может, на этот раз он получит разрешение выбирать сам? Распоряжаться жизнью и смертью. Он. Никто иной. Его наделили такой властью. За это он будет вечно благодарен.

Вот если бы он обладал ею тогда.

После свадьбы и переезда в большую роскошную квартиру в центре Леннарт зачастил к ним. Иногда с женой, чаще один. Когда София с отцом куда-нибудь уходили или уезжали, а случалось это отнюдь не редко, Леннарт приезжал посидеть с ребенком.

Он любил «дедушку». Они вместе готовили уроки, играли в карты, и ему даже довелось попробовать научить пожилого мужчину пользоваться игровой приставкой. Переход в новую школу новых друзей не принес, но Леннарт часто возил его в выходные на экскурсии и прогулки. В Скансен, на башню Какнестурнет, на остров Юргорден, во дворец. Большинство его ровесников в этих местах уже побывали или хотя бы о них слышали, но для него они еще оставались более или менее неизвестными. Леннарт привлекал его к разным занятиям, чтобы посмотреть, что ему нравится. Они ловили рыбу, катались на коньках, собирали ягоды, играли в боулинг и ездили в аквапарки. Попробовать надо было все. То, что ему нравилось, они повторяли, а то, что нет, забывали.

Поездки с дедушкой доставляли ему большое удовольствие. Отец и София никогда к ним не присоединялись. Напротив, они, похоже, ценили то, что он периодически исчезал. Об этом, конечно, не говорилось, но годы, проведенные с матерью, привили ему почти уникальную способность улавливать настроение взрослых, истолковывая их взгляды и язык жестов. Это пришло естественным путем, как способ избегать проблем. Целиком и полностью подстраиваться под нее. Всегда подчиняться ее желаниям.

Однажды Леннарт, как обычно, забрал его из дома. Они собирались на прогулку. Он был преисполнен ожиданий.

– Куда мы поедем? – спросил он.

– Постепенно увидишь, – прозвучало в ответ.

Они поехали дальше в молчании. Дедушка казался более напряженным, чем обычно. Немногословным, почти неприветливым. Он попытался истолковать это, чтобы подстроиться, но не понимал сигналов. Леннарт излучал новое ощущение закрытости, с которым прежде не сталкивался. Поэтому он сидел молча. Вроде это подходило.

Выехали из города. Более узкие дороги. Много поворотов, у него порой возникало ощущение, будто они снова едут в ту же сторону, откуда приехали, но он не спрашивал. Он не имел никакого представления о том, где они находятся, когда Леннарт свернул на маленькую лесную дорогу, приведшую на поляну, к маленькому коричневому деревянному домику на каменном фундаменте. Зеленая наклонная железная крыша, зеленые нащельники и ставни вокруг окон.

Леннарт заглушил мотор, и они остались сидеть, глядя на домик.

– Что это за дом? – поинтересовался он.

– Это спортивный домик, – объяснили ему.

– Он твой?

– Нет.

– А чей?

– Неважно.

– Что мы тут будем делать?

– Сейчас увидишь.

Они вышли из машины и направились к домику. Было лето. Лес пах в точности так, как и должен пахнуть лес в жаркие безветренные дни. Верхушки елей шелестели, но там, где они шли из-за густой растительности ветра не чувствовалось. Жужжали насекомые. Ему показалось, что между деревьями мелькнуло озеро. Может, они будут купаться?

К зеленой деревянной двери вела каменная лестница в несколько ступенек. Леннарт открыл дверь, и они вошли в узкую переднюю. На стенках деревянные панели. Полка для шапок на стене, подставка для обуви на полу. Несмотря на отсутствие в передней одежды и обуви, у него возникло ощущение, что они в доме не одни. Он никого не видел. Ничего не слышал. Просто ощущение. Справа угадывалась комната побольше, а слева – маленькая кухня, но Леннарт открыл дверь прямо слева от входа и указал ему на лестницу вниз. В подвал.

– А что там внизу? – поинтересовался он.

– Спускайся, – прозвучало в ответ.

Он пошел вниз по узкой лестнице с горизонтальными деревянными панелями по бокам. В конце голая лампочка освещала не только лестницу, но и находящуюся внизу маленькую комнату размером примерно с полдомика. На потолке деревянные балки. Каменные стены. Окон нет. Холодно и сыро. Пахло плесенью и чем-то еще, отдающим металлом, но запах он не узнавал. На полу коврики. Больше ничего. Сидеть негде. Делать нечего. Он как раз собирался опять спросить, чем они тут будут заниматься, когда услышал наверху не что иное, как шаги. Нескольких человек. Больше, чем двоих. Они, казалось, торопились. Правда, тихонько. Больше с удивлением, чем с испугом, он повернулся к Леннарту, остановившемуся прямо у подножия лестницы. Рука на старомодном черном выключателе на стенке. Не говоря ни слова, Леннарт повернул его. За громким щелчком, погасившим лампочку, последовала темнота. Стало так темно, что он не знал, открыты у него глаза или нет. На мгновение ему показалось, будто он видит наверху лестницы полоску света и тени, которые медленно скользили через светлую полоску внутрь, но незамедлительно поглощались темнотой. Впрочем, он не знал. У него в памяти по-прежнему сохранялась картина ярко светящей лампочки, которая все искажала и сбивала с толку. Он несколько раз моргнул. Одна темнота. Но шаги на лестнице он слышал, в этом он не сомневался. Шаги и тяжелое, предвкушающее дыхание.

– Дедушка… – произнес он.

Ответа не последовало.

В машине, по пути домой, Леннарт вел себя как обычно. Попросил прощения за то, что напугал его. Это была просто игра. Такой большой мальчик, как он, ведь способен выдержать маленькую игру? Ничего же не случилось, правда? Он покачал головой. Он напугался. Звуков. Темноты. Но помимо этого… Он не знал, как долго простоял в темноте, но когда Леннарт снова зажег лампочку, в комнате оказалось пусто. Никаких следов других людей. В машине ему хотелось сказать, что игра ему не понравилась. Совсем не понравилась, но он промолчал. Ведь ничего же не произошло. И при дневном свете, в машине, он даже не был уверен в том, что там были еще люди. Возможно, он просто испугался. Вообразил разные вещи. Спросить у Леннарта он не решился. Они остановились у «Макдоналдса» и купили мороженое. Потом поехали и купили новую игру для приставки. По возвращении домой все было почти как обычно. Он напугался, но воспоминание поблекло. Стало восприниматься как сон. Как нечто, не происходившее в действительности. За годы, проведенные с матерью, он привык быстро приспосабливаться к новым ситуациям, новым настроениям, к обещаниям, которые нарушались, к условиям, которые внезапно менялись. Он мастерски научился забывать и идти дальше. Так он сумел поступить и на этот раз.

Они с Леннартом продолжали ездить на прогулки. Поначалу он сомневался. Не хотел ехать, но все происходило как обычно. Они занимались веселыми вещами. Хорошими вещами. Воспоминание все больше стиралось. Исчезало до тех пор, пока он о нем почти совсем не забыл.

Пока они снова не оказались возле спортивного домика.

Несколькими месяцами позже. Идти вместе с Леннартом к коричневому деревянному дому на поляне ему не хотелось. Дедушка держал его за руку. Более или менее тащил его. Ноги тяжелые. Дышать трудно. Снова в переднюю. В особую тишину, возникающую только, когда несколько человек пытаются не издать ни звука. Ему казалось, что он ощущает их присутствие в комнатах, которые не видит. Как они ждут. Лестница вниз. Голая лампочка. Леннарт у выключателя. Темнота. Быстрые, крадущиеся шаги наверху. На этот раз он не смотрел в сторону лампочки перед тем, как она погасла, и поэтому больше и лучше видел в слабом свете, просачивавшемся внутрь, когда открылась дверь подвала. Люди. Разумеется. Голые. В масках зверей. Он отчетливо видел лису и тигра. Действительно ли видел? Он не был уверен. Все произошло так быстро. Он боялся. Дверь стояла открытой всего несколько секунд. Потом темнота.

Крадущиеся шаги.

Дыхание.

– Кто они? – тихо спросил он в машине по дороге домой.

– Кто? – вопросом на вопрос ответил Леннарт.

– Те, в масках, – уточнил он.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – услышал он в ответ.

После второго раза он больше не хотел ездить с Леннартом на прогулки. Никуда. Никогда. Он поговорил об этом с отцом. Умолчав о причине. Нельзя ли ему просто отказаться? Отец не захотел слушать, не хотел ни о чем подобном и слышать. Важно поддерживать с новой родней хорошие отношения. Он у Леннарта единственный внук. Естественно, тот хочет общаться. Естественно, они должны общаться. Ему следовало радоваться обретению нового дедушки, который с готовностью столько им занимается. Тратит так много времени и денег. Радоваться и испытывать благодарность.

Он пытался объяснить, что действительно не хочет. Услышал, что это не имеет значения. Он должен. Разговор окончен. В общем-то он не удивился. Даже не огорчился. Ему следовало бы знать. Все точно, как с мамой. Его чувства не считаются.

Желания других всегда важнее.

И прогулки продолжались. В большинстве случаев как обычно. Нормальные занятия среди нормальных людей. Но периодически все чаще, как ему казалось, они ездили к спортивному домику. Он стал пытаться сообразить, что делал по-другому в те разы, когда оказывался там. Из-за него ли это происходит? Из-за каких-то его действий? Может, он даже сам виноват? Он начал все более пристально следить за своими поступками с того момента, как узнавал, что за ним приедет дедушка, до того, как они оказывались в машине. Если прогулка получалась веселой и хорошей, в следующий раз он делал точно то же самое. Если он попадал в спортивный домик, значит, наверное, что-то упускал. Важным стало все. Как заправлена кровать. Как сложена одежда. Никаких ошибок. Как лежит на тарелке еда. Сколько времени он чистит зубы. Малейший промах, малейшее отклонение могли привести к тому, что он попадет в темноту подвала. Сколько шагов он делает от своей комнаты до кухни, когда идет завтракать. В каком порядке распаковывает мешок со спортивной формой. Его жизнь все больше обрастала ритуалами. Однажды вечером, когда они думали, что он спит, он слышал, как София говорила с отцом о чем-то, что называлось «навязчивыми идеями».

Она звучала взволнованно. Отец пообещал Софии с ним поговорить.

И через несколько дней поговорил. Спросил, чем сын, черт возьми, занимается? Тогда он рассказал. О спортивном домике. О людях-зверях. Которые сначала только подкрадывались в темноте и пугали его. А теперь делают другое. Они повсюду. Вокруг него. На нем. В нем.

Отец ему не поверил. Люди-звери! Он попытался объяснить про маски, но запутался. Сбился. Устыдился. Где находится этот домик? Он не знал. Они, казалось, каждый раз ездили туда разными путями. Поняв, куда они направляются, он терял концентрацию. Все становилось каким-то неотчетливым. Домик находится в лесу. На поляне. Отец схватил его с самым серьезным видом. Чтоб не смел об этом больше говорить! Понятно? Никогда. Почему он не может просто оставить все как есть? Почему ему обязательно надо все портить, когда у них, наконец, настала хорошая жизнь во всех отношениях? Своим странным поведением он пугает Софию. А что, если они ей надоедят? Что им тогда делать?

– Я не знаю, – ответил он.

– А я знаю, – сказал отец.

И напомнил ему, что стало с его матерью. Она ведь тоже была больна, воображала разные вещи, превратно понимала действительность. Может, это наследственное. Если он будет продолжать в таком же духе, им, вероятно, придется его тоже куда-нибудь сдать. Запереть. Ему ведь этого не хочется?

Он никогда никому не говорил о происходившем в спортивном домике.

Но это произошло снова.

И снова.

И закончилось через несколько недель после того, как ему исполнилось шестнадцать. Когда умер Леннарт. Он широко улыбался во время всей похоронной церемонии, предаваясь фантазиям, что убил его.

Такси остановилось, и Себастиан вышел. Васастан. Эллинор Бергквист. О ней высокий мужчина уже знал, но раз Себастиан возобновил контакт, следует доложить о ней еще раз. Он посмотрел на часы. Даже если Себастиан успеет посетить еще одну или двоих, прежде чем станет слишком поздно, он вынужден завершить преследование здесь. Он включил первую скорость и пронесся мимо по-прежнему стоявшего такси. Он надеялся, что ему разрешат выбрать. Тогда он возьмет Анну Эрикссон. То, что Себастиан работает вместе с ее дочерью, было бы дополнительным приятным бонусом.

* * *

Себастиан поднялся по лестнице к квартире Эллинор. Перед тем как позвонить, он немного посомневался. Это будет быстро. Должно быть быстро. Она держала его за руку, заставила с ней завтракать, послала ему на именины цветы. Углублять с ней знакомство он точно не намеревался.

Туда, рассказать, в чем дело, обратно.

Коротко и по-деловому.

Таков был план. Не давать ей возможности неправильно истолковать цель его визита, для чего, он был уверен, она использует любой шанс. Себастиан глубоко вдохнул и позвонил. Не успел он отнять большой палец от звонка, как дверь широко распахнулась. Эллинор улыбнулась ему.

– Я увидела тебя в окно, – сказала она, пригласительно отступая на шаг в сторону. – Заходи. Я по тебе соскучилась.

Себастиан мысленно вздохнул. Ему пришлось бороться с желанием просто развернуться и уйти. Бежать. Наплевать на все. Но нет, он обязан ее проинформировать. Ради самого себя.

Туда, рассказать, обратно.

Он будет придерживаться плана.

Себастиан вошел в прихожую.

– Я без тебя не соскучился. И пришел не поэтому.

– Но ты все-таки здесь. – Эллинор, чуть шаловливо подмигнув ему, наклонилась мимо него и закрыла дверь, – Раздевайся. – Она указала рукой на вешалку.

– Я не останусь.

– Но ты ведь хоть немного побудешь?

Эллинор смотрела на него почти с надеждой. Быстро прикинув, Себастиан решил, что его дело не годится излагать, стоя в прихожей. Даже с Эллинор Бергквист. Куртку он снимать не стал, но проследовал за Эллинор в гостиную. На окне полно горшков с цветами. Маленькая диванная группа, журнальный столик с четырьмя газетами под ним, вдоль одной стены стеллаж с небольшим количеством книг. Несколько мелких предметов в ряд – наверное, сувениры из заграничных поездок. Никаких фотографий. С каждой стороны от двери по высокой тумбочке с большими зелеными растениями.

– Хочешь что-нибудь? – спросила она, когда он сел на диван.

– Нет.

– Точно? Может, кофе?

– Нет.

– С тех пор, как ты был здесь в последний раз, я купила настоящий молотый кофе и такой кофейник… френч-пресс.

Она правой рукой показала в воздухе, как полагается вдавливать в кофейнике фильтр.

– Не хочу я никакого кофе! Мне необходимо с тобой поговорить.

– О чем же?

Кажется, в голосе прозвучало предвкушение? Неужели он увидел полную надежд маленькую улыбку? Он не имел представления о том, что, по ее мнению, он пришел рассказать, но решил, что пытаться ходить вокруг да около нет смысла. Набрав побольше воздуха, Себастиан начал заученную речь.

Убиты четыре женщины. (Да, она об этом читала.)

Общим у них у всех является то, что они состояли в сексуальных отношениях с Себастианом. (Какое совпадение!)

За ним, вероятно, долгое время следили, поэтому существует риск, что убийце известно и про их one night stand[29]. (Что он хочет этим сказать?)

Ей, возможно, угрожает опасность.

Эллинор присела на краешек одного из кресел и серьезно посмотрела на Себастиана.

– Ты имеешь в виду, что он может прийти сюда?

– Есть риск.

– Что же мне делать?

– Было бы лучше всего, если бы ты к кому-нибудь поехала. Ненадолго исчезла отсюда.

Эллинор сцепила руки на коленях и, казалось, обдумывала его слова. Себастиан ждал. В точности, как с Анной Эрикссон, ему хотелось, прежде чем уйти, убедиться в том, что Эллинор поняла серьезность ситуации и действительно собирается покинуть квартиру.

– К кому же мне ехать?

Вопрос Себастиана удивил. Откуда ему знать? Ему известно об Эллинор только то, что он узнал после лекции о Юсси Бьёрлинге, а тогда они даже не приближались к вопросу о том, к кому ей переехать, если придется поспешно покинуть дом. Ей прекрасно известно, что он не может этого знать. Тем не менее она спрашивает. Его это разозлило. Естественно.

– Откуда мне, черт возьми, знать? Кто-то ведь должен быть.

– Не знаю…

Эллинор замолчала. Себастиан встал. Он сделал то, для чего пришел. Единственное, что мог сделать. Он предупредил ее. Как она распорядится этой информацией, точно не его дело. Тем не менее он поймал себя на том, что ему ее немного жаль. Ее вопрос указывал на то, что у нее нет само собой разумеющегося места, куда бы она могла поехать при крайней необходимости. Неужели она действительно так одинока? Он представления не имел. И его это в общем-то не волновало. Но, сидя на краешке кресла со сжатыми руками, она казалась такой маленькой.

– В крайнем случае ты ведь можешь поселиться в гостинице.

Эллинор молча кивнула. Себастиан на секунду задумался. Может ли он просто уйти? Не то чтобы существовали какие-либо правила этикета относительно того, сколько времени следует пробыть после того, как ты сообщил о том, что чья-то жизнь в опасности. Если бы такие правила существовали, он все равно бы на них наплевал. Но, может, все-таки остаться? Выпить этого кофе? Это будет неверно истолковано. Она усмотрит в этом больше, чем есть. Он ни при каких обстоятельствах не хотел поощрять то, что она к нему чувствовала. То, зачем пришел, он выполнил. Хочется надеяться, что они видятся в последний раз. Зачем же затягивать? Ради нее? Еще полчаса на кухне не сделают ее менее одинокой. Он вычеркнул кофе. Надо следовать плану.

– Я ухожу.

Эллинор снова кивнула и встала.

– Я тебя провожу.

Они вышли в прихожую. Себастиан открыл дверь и остановился. Ему казалось, что надо что-нибудь сказать, но в голову ничего не приходило. Предупреждать ее еще раз не имело смысла. Она поняла серьезность ситуации, это он по ней видел. Он стал спускаться по лестнице и услышал, как звякнула предохранительная цепочка, когда Эллинор закрывала за ним дверь.

Когда Себастиан покинул ее, Эллинор прислонилась к двери и улыбнулась. Сердце забилось быстрее. Ноги слегка дрожали. Он вернулся. Конечно, вернулся. Эллинор прошла обратно в гостиную и села на диван, на место, которое только что покинул Себастиан. Оно еще немного сохраняло тепло его тела. Ей стало тепло изнутри не только от оставленного им тепла, но и от его заботы. Весь разговор о том, чтобы не впускать никого в квартиру и проявлять осторожность при приближении посторонних мужчин – что это, как не обстоятельный способ сказать, что он не хочет, чтобы она встречалась с другими? Что она принадлежит ему.

Она откинулась на спинку дивана. Ей казалось, что она ощущает его запах. Он робок. А ведь сразу не скажешь. Он так хорошо скрывает это за хамоватой, неотесанной поверхностью. Она дала ему несколько шансов сказать, чего ему на самом деле хочется, выдать истинную причину его прихода, но он не смог. Вместо этого он придумал настоящую страшилку. Только для того, чтобы привязать ее.

«Ей нельзя здесь оставаться».

«Ей необходимо переехать».

Эллинор приходилось напрягаться, чтобы сохранять серьезную мину. Подыгрывать. На самом же деле ей хотелось выскочить из кресла и обнять его, встряхнуть и сказать, что она все поняла. Но пусть поступает по-своему. Как ему хочется. Эллинор снова улыбнулась про себя. Есть даже что-то милое в том, как ему трудно сказать, что он хочет видеть ее у себя. Но она поняла. Она так хорошо его понимает. Родственные души. Что есть, то есть. Она закрыла глаза, наслаждаясь тем, что сидит на его месте. Несколько минут она может себе позволить.

* * *

Урсула опустилась в горячую воду. Прислонившись головой к краю ванны, она прикрыла глаза. Постаралась расслабиться. Расслабиться требовалось. День получился, мягко говоря, сбивающим с толку. Дело приобрело оборот, который никто не мог предвидеть. Никого из команды это не оставило равнодушным, но Урсула чувствовала, что на нее это, пожалуй, подействовало больше всех.

Привязка к Себастиану открыла выход воспоминаниям, от которых она усиленно и целенаправленно старалась отделаться. И уже предала забвению. Теперь же они вырывались наружу. Непрошенные и нежеланные. Напрягали и злили.

Внезапно она вздрогнула. Какой-то звук? С первого этажа? Она замерла в воде, прислушиваясь, но больше ничего не услышала.

Фантазии.

Привидения.

Микке нет дома. Он ужинает с каким-то клиентом. Может задержаться допоздна. Наверняка задержится. Ее не пригласили принять участие. Приглашали ее редко. Почти никогда. Ужины с клиентами бывали у Микке не такого типа, где рядом с ним требовалась репрезентативная супруга. И слава богу. Ее, честно говоря, не слишком интересовала его работа. Там все шло хорошо, и ему нравилось. Остальное ее не волновало.

Приехав домой, она по-прежнему чувствовала себя голодной. Она достала на кухне тарелку, йогурт и хлопья, сделала бутерброд с паприкой на датском ржаном хлебе, который лежал в пакете на самом виду. Поев, она достала из холодильника бутылку пива и пошла посмотреть телевизор, но никак не могла сосредоточиться. Себастиан Бергман. Мысли все время возвращались к нему. Возвращались к ним. Не находя себе места, она выключила телевизор и решила принять горячую, расслабляющую ванну. Прежде чем зайти в ванную комнату, Урсула проверила, что все двери заперты и все окна хорошо закрыты. Она бросила в ванну бомбочку с эфирными маслами и включила воду. Пока ванна наполнялась, Урсула разделась и надела халат. По пути в ванную комнату она немного поколебалась, отрицательно покачала головой по поводу возникшей идеи – идея казалась совершенно безумной. Однако она все-таки достала табельное оружие и взяла его с собой в ванную. Теперь пистолет лежал на унитазе. Она с легкостью успеет схватить его, прежде чем кто-нибудь сможет преодолеть запертую дверь ванной. Урсула резко отбросила эти мысли.

Как глупо.

Никто не придет. Ей ничто не угрожает. Она уверена. По той простой причине, что никто, абсолютно никто не может знать об их с Себастианом отношениях. Они за этим тщательно следили. Существовал один человек. Единственный человек, знавший, что в то время они были больше, чем коллегами-друзьями. Ее сестра Барбру. Только с ней и ее мужем Андерсом Урсула и Себастиан общались вне работы.

Однажды летним днем, когда они накрывали стол на террасе, Барбру спросила напрямик:

– Что у тебя с Себастианом?

Урсула посмотрела в сторону Андерса и Себастиана, стоявших возле гриля в саду, каждый с бутылкой пива в руке. Вне пределов слышимости.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что у тебя с Себастианом?

– Мы вместе работаем, симпатизируем друг другу.

– Ты с ним спишь?

Урсула не ответила, что, естественно, было достаточным ответом.

– Что ты собираешься делать с Микке? – продолжая раскладывать приборы, спросила Барбру таким тоном, будто они говорят о погоде.

– Не знаю.

– Когда ты последний раз была в Линчёпинге?

– В прошлые выходные.

Клара, восьмилетняя дочка Барбру, вышла из дома с миской для салата. Барбру взяла миску и погладила Клару по голове, бросив на Урсулу выразительный взгляд.

– Спасибо, солнышко.

Клара кивнула и ушла обратно в дом.

– Ты считаешь, что я плохая мать.

– Я считаю только, что тебе надо сперва покончить с одним, а уже потом начинать следующее.

Больше они об этом не говорили. Ни в этот вечер. Ни позже. Никогда. В первое время после разговора Урсула довольно много о нем думала. Почему она не порывала с Микке? Того, что она ощущала с Себастианом, она прежде еще не испытывала. Нечто гораздо большее, чем секс. Он хорошо соображал и ценил то, что она хорошо соображает. Он не пасовал перед конфликтами. Лгал, когда ему это было удобно. Всегда следил за тем, чтобы держать малюсенькую дистанцию от всех, включая ее. Практически был сам по себе.

Он был таким же, как она.

Он представлял собой вызов.

Она любила Себастиана и была отнюдь не уверена в том, что чувства взаимны. Они проводили вместе много времени, но не все время. Ей хотелось встречаться с ним чаще, чем ему с ней. Они занимались сексом, ночевали друг у друга, но никогда не говорили о том, чтобы съехаться. Никогда не говорили о совместном будущем. Поэтому ли она не порывала с Микке? Это изменило бы предпосылки. Пока она была замужем и регулярно ездила домой, между ней и Себастианом не могло идти речи о чем-то большем. Если бы она вдруг стала доступной, смогла говорить о том, чего ей хочется, рассказать о своих чувствах, что бы произошло? Ей и хотелось, и не хотелось узнать. Она уговаривала себя, что им хорошо и так, одновременно желая чего-то более постоянного. Участия. А потребуй она этого, исчез бы из ее жизни Себастиан? Риск существовал.

Осенью они с Себастианом встречались гораздо реже. Микке пришлось больше заниматься фирмой, ему стало труднее справляться с домашними делами в Линчёпинге в одиночку, и в течение нескольких месяцев он опять здорово пил. Дома требовалось присутствие Урсулы. Она взяла отпуск за свой счет и переехала домой. Оказавшись там, она поняла, как ее отсутствие сказалось на их с Бэллой отношениях. Иногда она чувствовала, что дочь смотрит на нее как на чужую. Как на человека, временно появившегося, чтобы разбираться с делами, пока не вернется отец. Микке бóльшую часть времени дома не показывался. В те разы, когда он уходил в запой, он всегда так поступал. Не хотел, чтобы кто-нибудь его видел и, прежде всего, Бэлла. Урсула изо всех сил старалась сохранить дом и исправить отношения с Бэллой, но ее душа рвалась в другое место. Родителям Микке приходилось подключаться все чаще. Она ссылалась на работу. Уезжала в Стокгольм. К Себастиану. Но что-то изменилось. Трудно сказать, что именно, но перемены чувствовались. То ли потому, что они стали реже видеться? То ли имелась какая-то другая причина? После третьего возвращения у Урсулы возникло твердое ощущение, что он ей, возможно, изменяет.

Себастиан всегда верен себе. Это она знала. Его репутация дамского угодника была широко известна. Но она действительно думала, что ему будет достаточно ее. Надеялась. Однако довольствоваться надеждами и его словами она не собиралась. Она все-таки была лучшим криминалистом Швеции.

После проведенных у Себастиана выходных она забрала с собой простыню из корзины с грязным бельем. Простыню с отчетливыми следами сексуальных занятий. Урсула отвезла простыню в Линчёпинг, на прежнее место работы, и попросила одного из бывших коллег об услуге. Ей хотелось провести тест ДНК. Коллега довольно быстро сообразил, что речь идет не о полицейском расследовании, и, по понятным причинам, не захотел вмешиваться, но он разрешил ей воспользоваться лабораторией. Поэтому она все сделала сама. Это было просто.

ДНК Себастиана она добыла из нескольких волосков на его щетке.

Результаты теста показали, что одни следы ДНК на простыне появились от Себастиана. Разумеется. Но другие совпадали с Урсулой только в некоторых моментах. С нарастающим ужасом Урсула поняла, что именно она видит.

Перед ней был пример из учебника. Элементарная криминалистика. Если ДНК-профиль имеет не в точности тот же рисунок, но выглядит приблизительно похожим, можно заподозрить родственника. Чем ближе родство, тем больше похожи ДНК-профили.

Эти были очень похожи.

Как от сестры.

Она предъявила это Себастиану, который сразу же признался. Да, он спал с Барбру. Насколько ему помнилось, они с Урсулой не давали друг другу обещания хранить верность. Она практически отсутствовала в течение нескольких месяцев. Что же ему было делать? Жить в целибате?

Она оставила его.

Возможно, возможно, она пережила бы его измену. С кем-нибудь неизвестным, с кем угодно. Вероятно, пережила бы. Но не с Барбру. Не с ее сестрой.

Оставив Себастиана, она сразу поехала в Мелархёйден. Вся семья была в сборе, когда она ворвалась и сообщила Барбру то, что ей известно. Как же насчет того, что надо сперва покончить с одним, а уже потом начинать следующее? Барбру все отрицала. Урсула предъявила результаты теста ДНК. Андерс рассвирепел. Клара и Хампус заплакали. Барбру не знала, пытаться ей все объяснить Андерсу, утешать детей или ругаться с Урсулой. Урсула покинула дом в состоянии хаоса. Больше она с сестрой не виделась. Позднее она узнала от родителей, что Барбру и Андерс развелись и переехали. Куда, она не знала. Не хотела знать. Прощать сестру она не собиралась.

Она поехала обратно в Линчёпинг. К Бэлле. К Микке, который взял себя в руки. Они обсудили свою ситуацию, и Урсуле, в конце концов, удалось уговорить семью переехать в Стокгольм. Она обожала свою работу. И не собиралась ее бросать только потому, что Себастиан Бергман оказался свиньей. Они смогут работать вместе. Она это обеспечит.

Она поехала вперед и встретилась с ним. Расставила все точки над i. Им предстоит работать вместе. Она ненавидит его, ненавидит его поступок, но уходить с работы не собирается. Она не позволит ему испортить ей что-нибудь еще. Если он хотя бы пикнет кому-либо про их отношения, она его убьет. Именно так она и сказала. Всерьез. Себастиан проявил необычайную сговорчивость. Он сдержал слово и, насколько ей было известно, никому даже не намекнул на их связь. Микке и Бэлла приехали в Стокгольм. Жизнь потекла дальше. Вполне нормально на всех уровнях. Семья. Работа. Правда, никто не радовался больше нее, когда Себастиан в 1998 году ушел из Госкомиссии.

А теперь он вернулся.

Теперь ни горячая вода, ни эфирные масла не могут помочь ей расслабиться.

Теперь у нее на унитазе лежит пистолет с полной обоймой.

Теперь она думает о событиях, которые на протяжении многих лет пыталась вытеснить.

Да, Себастиан Бергман вернулся.

Самым худшим образом.

* * *

На улице было по-прежнему жарко и по-летнему светло, но заключенные cпецкорпуса начали, как обычно, готовиться к вечеру. Некоторые уже разошлись по камерам, но кое-кто еще сидел в общей комнате. Все закрывалось и запиралось уже в 19:00. Очень рано, посчитали заключенные, когда руководство сократило вечер на два часа, но их протесты никакого воздействия не возымели. Эдвард обычно всегда оставался в умывальном блоке последним. В этот вечер он, однако, был не один, компанию ему составлял новый заключенный, который еще не понял распорядка отделения и два дня подряд появлялся без четверти семь. Его поведение раздражало Эдварда, и он решил, что при удобном случае подчеркнет, что в это время умывальня принадлежит ему и только ему. Ветераны это знали и обычно непосредственно перед его появлением беззвучно покидали помещение. Хинде стоял перед умывальником и тщательно мыл лицо. Умывальня вмещала ряд из десятка раковин перед небьющимся зеркалом, растянувшимся во всю длину покрытой кафелем стены. По другую сторону, чуть поодаль, находились души и туалеты. Эдвард рассматривал мокрое лицо и даже не взглянул на проходивших мимо охранников.

– Запираем через пятнадцать минут, – кратко оповестили они умывальню и проследовали дальше, в общую комнату, чтобы сообщить то же самое тем, кто там сидел.

Каждый вечер одно и то же, Эдвард уже перестал слушать. Собственный распорядок он усвоил телом, вплоть до полминуты, и больше не нуждался в часах. Он точно знал, когда должен вставать, есть, читать, ходить в туалет, прогуливаться, беседовать и мыться. Единственным положительным в абсолютной одинаковости дней было то, что она давала ему время сосредоточиться на важном, значимом, а не на буднях – те проходили теперь на автопилоте.

Хинде достал свою черную электробритву, одну из немногих вещей, которая по-прежнему вызывала у него недобрые чувства. Ему хотелось побриться по-настоящему, но бритвенные лезвия или бритвенные ножи были в cпецкорпусе совершенно немыслимы. Он мечтал о том дне, когда опять ощутит на коже заточенное лезвие, проведет им по мощной щетине, которая каждый день появлялась вновь. Это означало бы свободу. Опять держать в руке что-нибудь острое. По этому он, пожалуй, тосковал больше всего. По стали в руке.

Электробритва взялась за дело.

В зеркале он видел, как охранники выключили прикрепленный к стене телевизор и кивнули троим сидящим в общей комнате, показывая, что пора. Те же трое, что всегда. Они безропотно встали и направились по длинному коридору к своим камерам. За ними, возле единственного входа и выхода, послышался звук защелкивающегося замка. Прибыл уборщик. Как всегда, в это время. Камеры заключенные убирали сами, но для уборки общих площадей персонал нанимали по подряду. Из компании «ЛС Стедсервис». Когда-то давно заключенных заставляли убирать и общие площади, но эту повинность отменили десять лет назад, когда возникла яростная ссора по поводу того, кому что следует делать. Двое заключенных серьезно пострадали. С тех пор это задание выполняла клининговая компания, правда, всегда после того, как запирались двери камер. Уборщик, высокий, худощавый мужчина лет тридцати катил металлическую тележку с моющими средствами и прочими принадлежностями и, провозя ее по коридору, кивнул охранникам. Те приветливо поздоровались в ответ. Они его знали. Он убирал здесь уже много лет.

Уборщик подкатил тележку к умывальне – он обычно начинал оттуда – и остановился на надлежащем расстоянии, чтобы подождать, пока уйдут Эдвард и новенький. Все согласно распорядку. Уборку можно было начинать только после того, как все заключенные окажутся в камерах и двери будут заперты. Уборщик прислонился к длинной стене и ждал. Минутой позже к нему присоединились охранники. Они посмотрели на мужчин в умывальне.

– Давайте, вы двое, уже пора.

– Еще только 18:58. – Хинде спокойно пощупал ладонью свежевыбритый подбородок. Он точно знал, сколько времени. Охранников он опять не удостоил и взглядом.

– Откуда ты знаешь, у тебя же нет часов?

– Я ошибаюсь?

Эдвард уловил в зеркале движение, когда один из охранников посмотрел на свои наручные часы.

– Меньше болтай, лучше поторопись.

Это означало, что он прав. Эдвард улыбнулся про себя. 18:58. Осталось еще чуть более минуты. Он положил бритву в светло-коричневый несессер, застегнул молнию и в последний раз умылся. Его раздражало то, что новичок по-прежнему стоял, не делая никаких поползновений уйти. Эдвард ненавидел людей, не умеющих соблюдать время. Персонал в любую секунду может опять прицепиться, но Эдвард опередил их, развернулся, с капающей с лица водой покинул умывальню и подошел к тележке. Кивнул уборщику.

– Привет, Ральф.

– Привет.

– Какая сегодня вечером погода?

– Как вчера. Жарко.

Эдвард посмотрел на гору новых бумажных полотенец, которыми Ральфу вскоре предстояло заполнить пластиковые контейнеры. Кивнул на них.

– Можно мне взять несколько бумажных полотенец?

Ральф вяло кивнул.

– Конечно.

Эдвард наклонился и взял три верхних полотенца. Охранники тут же шагнули вперед, направляясь к новичку. Не к Эдварду.

18:59.

– Давай. У тебя осталась одна минута!

Они распрямили спины, увеличившись в размере в дверном проеме, чтобы показать, кто здесь главный. Эдвард все проигнорировал. Он уже направлялся к своей камере.

18:59:30.

Он слышал, как позади него охранники зашли в умывальню. Надеялся, что они дадут там парню кое-какую пищу для размышлений. Такую, от которой станет больно. Боль – лучший метод обучения, это он знал по собственному опыту. Боль не знает равных. Но это Швеция. Здесь использовать боль не смеют. Вероятно, все ограничится замечанием, сокращением времени прогулки или лишением других привилегий. Хинде опасался, что ему придется призвать парня к порядку самому. Пенитенциарная система не справится. Он еще больше утвердился в своем предположении, услышав, как они начали громкую дискуссию. С тремя бумажными полотенцами в руках он вошел в камеру.

Идеальный тайминг.

19:00.

Дверь за ним закрылась.

Эдвард сел на кровать и аккуратно положил бумажные полотенца на прикроватный столик. Он обожал этот миг, когда распорядок «Лёвхаги» сменялся на его собственный. Когда время принадлежало ему. Через два часа он приступит. Он медленно вытащил среднее полотенце и с надеждой развернул. Под складкой с обратной стороны тонким карандашом было написано:

«5325 3398 4771»

Двенадцать цифр свободы.

* * *

Последним в списке значилось: попытаться найти Тролле и заставить его прекратить изыскания. Себастиан звонил ему с работы и позже – с мобильного, но за весь день Тролле ему так и не ответил. Теперь он опять раз за разом слушал длинные гудки. Он начал волноваться. От одной мысли о том, что Торкель рано или поздно свяжется с бывшим коллегой, Себастиан холодел. Но это обязательно произойдет. Тролле все-таки был одним из лучших полицейских, занимавшихся в девяностых годах расследованием дела Хинде. Торкель в каком-то смысле уважал его. Не как человека, тут они слишком отличались друг от друга, но как полицейского. Думать о Тролле можно все что угодно, но нельзя отрицать того, что он всегда доводил дело до конца и добивался результатов. Рано или поздно Торкель захочет поговорить с ним. Особенно если расследование не сдвинется с мертвой точки. Ведь качественная полицейская работа так и происходит. Переворачивают камень за камнем, расставляют приоритеты и начинают с тех, которые представляются наиболее важными для расследования, и двигаются в сторону менее существенных. Дальше и дальше, пока не отработают весь набор. Тогда начинают все сначала. Тролле не является самой актуальной ниточкой, но со временем хороший полицейский должен прийти к тому, что поговорить с ним стоит, а Торкель – хороший полицейский. На самом деле один из лучших. В какой-то момент в будущем камень «Тролле» перевернут. Когда это произойдет, все запруды могут внезапно дать трещину, все, что Себастиан пытался скрывать, может хлынуть наружу, и все рухнет.

Поскольку полагаться на Тролле Херманссона нельзя.

Имелась еще одна причина, почему Себастиан обратился именно к нему. Тролле не испытывал угрызений совести, не терзался моральными сомнениями. Открыть Торкелю или, еще хуже, Ванье, что Себастиан Бергман поручил ему раскопать дерьмо про ее родителей, несомненно, доставило бы ему удовольствие. Большое. Так рисковать Себастиан не мог.

После еще одного безответного звонка Себастиан решил поехать к Тролле домой. То, что он не отвечал, совсем необязательно означало, что его нет дома. Себастиан сел в такси. Стало немного прохладнее, и он открыл окошко, чтобы подышать свежим воздухом. Он видел вышедших прогуляться вечерком людей в легкой одежде. Теплыми летними ночами город буквально оживал. Все выглядели молодыми и счастливыми, шли группами, по двое и больше. Глядя на них, Себастиан задумался над тем, куда летом деваются одинокие, старые и удрученные.

Когда он почти доехал и уже готовился выйти из машины, он увидел Тролле – на тротуаре, на другой стороне улицы. Одетого в большое черное пальто, пропустить его было невозможно. Большинство тех, кого Себастиан видел во время поездки, были вообще без верхней одежды, а если уж шли в ней, то светлых цветов и из тонкого материала. Тролле, казалось, приготовился к суровой зиме. Себастиан быстро попросил шофера остановиться и бросил ему несколько сотенных купюр. Он выскочил из такси и побежал за Тролле, который в нескольких сотнях метров от него скрылся из виду, свернув на Экхольмсвэген. Похоже, он направлялся домой. Себастиан побежал следом. Его ногам и сердцу давно не приходилось работать с такой нагрузкой, и небольшую прохладу, которую он ощущал в такси, сразу как ветром сдуло. Обливаясь потом и пыхтя, он завернул за угол на Экхольмсвэген и увидел, как Тролле входит в свой подъезд. Себастиан остановился и перевел дух. Теперь он знал, где Тролле, и чувствовал, что чисто тактически при разговоре выгоднее не казаться слишком потным и загнанным, слишком заинтересованным. Выждав еще несколько минут, Себастиан подошел к подъезду.

Тролле открыл дверь после всего двух звонков. Выглядел он намного свежее, чем во время их прошлой встречи, но квартира у него за спиной была такой же темной, и на лестницу из нее проникал тот же довольно неприятный запах.

– Видел на телефоне, что ты звонил. Как раз собирался тебе звякнуть, – начал он и удивил Себастиана тем, что пригласил его зайти, открыв дверь.

Себастиан вошел.

– Нам надо поговорить.

– Очевидно, девять пропущенных звонков что-нибудь да значат.

Озираясь в маленькой темной квартире, Себастиан попытался обезоруживающе улыбнуться. Квартира, вероятно, была двухкомнатной и, несомненно, знавала лучшие времена. Повсюду валялись газеты, одежда и мусор. Жалюзи опущены, занавесок нет, стены совершенно голые. Пахло сигаретами, старыми отходами и грязью. Тролле провел его в гостиную. Телевизор бы включен, но без звука, и фрагмент какой-то кулинарной программы со знаменитостями выполнял функцию единственного источника света. Меблировка состояла из дивана, на котором Тролле, очевидно, спал, и стеклянного стола, когда-то наверняка стоившего кругленькую сумму, но теперь служившего пристанищем для винных бутылок, коробок от пиццы и переполненной пепельницы. Потолок над диваном был жирным и пожелтевшим от никотина. Тролле повернулся к Себастиану и, заметив его критический взгляд, развел руками.

– Добро пожаловать в мой мир. Когда-то я жил в белой двухэтажной вилле в престижном пригороде. А теперь живу здесь. Жизнь полна неожиданностей. – Тролле покачал головой, осмотрелся, подошел к дивану и сдвинул в сторону грязное постельное белье.

– Садись. Я для тебя кое-что нашел. Хорошие вещи. – На его губах появилась улыбка, которую можно было расценить только как злорадную. – Очень хорошие.

Себастиан садиться не стал и помотал головой.

– Мне это больше не нужно. Я пришел, чтобы попросить тебя прекратить копаться.

– Сперва прочти. А потом решишь. – Тролле наклонился и достал стоявший возле дивана белый пакет из универсама, который был полон каких-то бумаг. Он протянул пакет Себастиану. – Вот.

– Мне этого не надо. Уничтожь их.

– А ты все-таки прочитай, это займет около получаса. Оно того стоит.

Себастиан нехотя взял пакет. Тот весил, наверняка, граммов сто, но ощущался у него в руке гораздо тяжелее.

– Ладно. Но ты должен прекратить. Ты получишь деньги и потом должен пообещать мне, что никогда никому не расскажешь об этом задании. Мы с тобой даже не встречались.

Несмотря на полумрак в квартире, Себастиану показалось, что он увидел, как у Тролле сверкнули глаза. Интерес. Ничего хорошего это предвещать не могло.

– Кто может меня об этом спросить? – Тролле смотрел на него с любопытством. – Что происходит, Себастиан?

– Ничего. Я просто хочу, чтобы ты пообещал ничего не рассказывать.

– Конечно, могу, – Тролле пожал плечами. – Но ты же меня знаешь. Обещания ничего не значат.

– Я заплачу тебе вдвойне.

Тролле покачал головой и отвернулся от Себастиана. Потом тяжело вздохнул.

– Я помогал тебе, а теперь ты хочешь от меня откупиться. За кого ты меня принимаешь? Я думал, мы друзья.

– Если мы друзья, ты можешь просто пообещать молчать. И сдержать слово, – мрачно возразил Себастиан.

– Лучше расскажи мне правду.

– Если кто-нибудь узнает, для меня это обернется полной катастрофой. Полной. – Себастиан умоляюще посмотрел в несговорчивые глаза Тролле.

– Почему? Кто она такая, Ванья? Почему ты ее преследуешь? Кто собирается меня спрашивать? Я хочу знать. – Тролле впервые казался относительно откровенным. – Тогда я прекращу. Но только тогда.

Себастиан смотрел на него. Все пропало, как ни крути. Если он солжет, это приведет к катастрофе. Тогда Тролле из чистой зловредности скорее всего пойдет и расскажет Ванье. Открой он правду, ему казалось, что он все равно не сможет быть уверенным. Но это хотя бы даст ему небольшой выигрыш во времени.

– Ну так как же? – наседал Тролле.

Себастиан лихорадочно думал. А еще содержимое белого пакета. То, что обнаружил Тролле. Возможно, там уже есть правда. Возможно, он уже знает. Вранье только усугубит дело. Он решился.

– Она моя дочь. Ванья – моя дочь.

Он сразу увидел, что Тролле не знал.

Но теперь скрывать было больше нечего, поэтому он рассказал все.

Все.

Открылся полностью.

Когда он закончил, пришло умиротворение. Спокойствие. Он почувствовал себя легче. Тайны тяготили его больше, чем он предполагал.

Тролле стоял молча и смотрел на него.

– Черт побери, вот это история.

Тролле опустился на диван. Казалось, он размышляет. Потом он поднял взгляд на Себастиана.

– Что ты собираешься делать? – Совсем другой тон. Никакого вызова.

– Не знаю.

– Думаю, тебе надо отпустить ее. Прекратить то, чем ты занимаешься. Ни к чему хорошему это привести не может.

В словах Тролле присутствовала искренняя боль, которую Себастиан оценил. Он утвердительно кивнул.

– Вероятно, ты прав.

– Посмотри на меня, – продолжил Тролле. – Я не отпустил. Никого не послушался.

Он умолк и посмотрел в сторону подоконника, на котором стояла фотография в рамке. Два юноши и девочка, а в центре – женщина, которую он заштриховал черной тушью.

– Теперь у меня от них осталась только фотография. И все.

Себастиан не ответил. Он смотрел на Тролле с нежностью.

– Если слишком много борешься, то только портишь, – тихо, словно про себя, произнес Тролле.

Себастиан подошел к дивану и сел рядом с ним. На мгновение он задумался, не сказать ли Тролле, что существует некоторая разница между тем, чтобы ходить за кем-то на расстоянии, и тем, чтобы пытаться посадить в тюрьму нового парня своей бывшей жены за хранение наркотиков и похитить собственных детей, но воздержался. Тролле расслабился. Ему бы не понравилось, если бы Себастиан этим воспользовался.

– Я никому об этом не рассказывал, – сказал он.

– Понимаю.

Дальнейшие действия Тролле удивили Себастиана. Тот взял его за руку. По-дружески, доверительно, утешающе сжал ее. Они посмотрели друг на друга. Но тут Тролле резко вскочил с дивана. Его худощавое тело опять обрело энергию.

– Если кто-то тебя действительно преследовал, то ты привел его к Анне Эрикссон.

Ну, разумеется. Тем не менее Себастиан до этого не додумался. Когда Торкель говорил ему, что, вероятно, следует попробовать предупредить кого-то из женщин, с которыми он спал, то, естественно, имел в виду по телефону. Но после разговора с Урсулой в столовой Себастиан почему-то настроился на то, чтобы посетить их. Лично. Ему казалось, что это самое меньшее, что он может сделать. Он не додумался до того, что за ним могут по-прежнему следить. После того, как его чуть не протаранил голубой «Форд» перед Управлением полиции, он каким-то образом исключил эту возможность. Мужчина разоблачен, застигнут врасплох, все кончено. То, что мужчина продолжит слежку, скажем, на новой машине, ему просто не пришло в голову.

– Ты думаешь? Но я уже предупредил Анну. Она собирается уехать из города.

– Так ты за этим ходил туда сегодня вечером?

– Ты меня видел?

Тролле кивнул, но в голове у него крутилось нечто другое.

– Я видел и кое-кого еще.

Себастиан оцепенел. Ему не понравился ставший внезапно озабоченным тон Тролле. Совсем не понравился.

– Я тогда об этом не подумал, – продолжил Тролле. – Просто обратил внимание, но раз ты говоришь, что тебя преследовали…

Тролле не закончил фразу. Себастиан ощущал нарастающее волнение.

– Ты о чем? О чем ты не подумал?!

Тролле побледнел.

– Дважды за то время, что я был там, и ты тоже, там в голубом «Фокусе» сидел парень. Я все время предполагал, что он кого-то ждет.

Себастиан резко встал с дивана.

– Это он. Он следил за мной.

– Сегодня вечером он тоже был там. Только поменял машину. На серебристую японскую.

– Как он выглядел?

– Трудно сказать. На нем были солнцезащитные очки.

– И бейсболка?

Тролле кивнул.

– И бейсболка.

Они выбежали на улицу, чтобы найти такси. Себастиан хотел сразу же ехать на Стуршерсгатан, но Тролле настаивал, что им надо сперва как следует убедиться в том, что они одни. Хотя никакой серебристой машины на улице они не увидели, до конца уверенными быть нельзя. Они нашли свободное такси и запрыгнули на заднее сиденье. С шофером разговаривал Тролле. Тому поездка наверняка показалась весьма странной. Тролле постоянно менял конечную цель и заставлял его ехать то туда, то сюда, а в центре просил его максимально пользоваться полосой, отведенной для автобусов и такси. Он непрерывно бросал взгляд назад и удовлетворился только через полчаса.

Они одни.

Под конец он направил такси на площадь Карлаплан, и последний отрезок они пошли пешком. Себастиану каждый шаг казался беззвучным и чужим, словно он шел во сне, и ему было трудно собраться с мыслями.

На Стуршерсгатан было пустынно. Немного поодаль прогуливался в парке мужчина с собакой, но он направлялся в другую сторону. Тролле повернулся к Себастиану.

– Оставайся здесь. Тебя он знает.

Себастиан хотел запротестовать, но не знал, как. Он промолчал. Посмотрел на квартиру, где, как он знал, живут Анна и Вальдемар. Из окон струился теплый свет, но он никого не увидел. Как он мог привести сюда угрозу? Он идиот!

– Ты понял?

Себастиан кивнул, не спуская глаз с квартиры. Тролле казался спокойным. Его глаза сверкали. Себастиан еще не видел его таким оживленным и сосредоточенным.

– Я проверю там наверху тоже, обещаю, – сказал Тролле и удалился.

Зайдя в тень возле одного из угловых домов, Себастиан наблюдал за человеком, которому был рад, что доверился. Тролле медленно шел по короткой улице. Казалось, он совершает маленькую вечернюю прогулку, но Себастиан видел, как он по пути тщательно проверяет каждую стоящую машину. Себастиан опять поднял взгляд на квартиру. Внезапно он ощутил в левой руке тяжесть белого пакета. Тролле не захотел забирать его обратно, и пакет по инерции поехал вместе с ними.

Странно, как быстро ситуация может меняться. Несколько дней назад Себастиан был одержим желанием навредить живущим там, наверху. А теперь ему хочется их спасти. Чуть в стороне он увидел урну. Собрался было пойти и выбросить пакет, но увидел, что Тролле возвращается к нему, теперь по другой стороне улицы. Он шел спокойно, разговаривая по телефону, но по-прежнему проверяя каждую машину. Он подошел поближе, и Себастиану стали слышны обрывки разговора.

– …Я понимаю, конечно, если вы довольны выбором своего пенсионного обеспечения, то… О’кей, спасибо. – Он закончил разговор и засунул мобильный телефон в карман. Прошел мимо Себастиана.

– Пошли, чтобы нам тут не светиться.

Себастиан быстрым шагом присоединился к нему. Они свернули к Вальхаллавэген.

– Она дома. Вальдемар тоже.

– Что мы будем делать?

– Мы ничего делать не будем. Ты пойдешь домой. А я здесь понаблюдаю.

– Но…

– Никаких но, Себастиан.

Тролле остановился и подошел к нему вплотную. Положил руки Себастиану на плечи.

– Положись на меня. Я тебе помогу. Будем разбираться с этим вместе. Можешь звонить мне в любой момент.

Он ободряюще похлопал Себастиана по плечам и развернулся. Пошел опять в сторону Стуршерсгатан. Себастиан остался стоять. Он ощущал доверие, чуть ли не любовь к удаляющемуся от него человеку. Обычно он ни к кому подобных чувств не испытывал. Только не он. Не Себастиан. Он всегда норовил справляться со всем сам. Во всех ситуациях. Но теперь этому пришел конец.

Он всегда будет благодарен Тролле. Станет ему настоящим другом.

Он пошел домой. Дойдя, оказался совершенно без сил. Снял куртку и брюки и рухнул в постель. Белый пакет он не выбросил.

Не смог себя заставить. Пакет весил слишком много – в решительную минуту. Себастиан поставил его возле кровати.

Внутрь не заглянул.

Этим вечером.

Пока.

* * *

Торкель сидел на кухне у Ивонн. От вина он отказался, но взял бутылку легкого пива и устроился в гостиной, пока Ивонн упаковывала вещи для того, чтобы на следующий день отправиться на остров Готланд. Они с дочками сняли на неделю маленький домик на западной стороне, и обе девочки в последнюю секунду сообразили, что в квартире Торкеля имеются вещи, которые им совершенно необходимо взять с собой. Поэтому он заехал домой, все собрал и привез в большом пакете.

– Когда завтра отходит паром? – спросил он, отпивая глоток пива.

– В половине десятого.

– Вас отвезти?

– Нас отвезет Кристофер.

Торкель кивнул. Ну, разумеется.

– А он к вам туда приедет?

– Нет, почему тебя это волнует?

– Просто поинтересовался.

Ивонн ненадолго оторвалась от вещей и посмотрела на него с любопытством.

– Девочки говорят о нем?

– Нет.

Торкель быстро попытался вспомнить, упоминали ли дочери хоть раз имя Кристофера, когда они проводили время вместе, но ни одного раза припомнить не смог. Они с ним вообще не слишком много разговаривали. Меньше, чем ему бы хотелось. Пожалуй, ничего странного в этом не было. При разводе они с Ивонн без всяких споров договорились о совместном праве опеки, но дочери гораздо больше жили у Ивонн, чем у него. Его работа не позволяла строго соблюдать положенную каждую вторую неделю. Он часто уезжал, а когда бывал дома, девочкам не всегда оказывалось удобно жить у него. Поэтому получилось, что, живя у Ивонн, они говорили, что живут «дома», а у него – «у папы». Ивонн была им ближе, чем он. Он не сомневался. Немного больно, но ничего не поделаешь.

– Вильма думала, что, возможно, поэтому я раньше ухожу с празднования ее дня рождения, – продолжил Торкель, – но она поняла, что дело в работе.

– Что? Она думала, что ты уходишь из-за того, что здесь Кристофер?

– Да. Она, наверное, боялась, что мне это неприятно.

На мгновение показалось, что Ивонн спросит: «А тебе было неприятно?», но она воздержалась и вернулась к укладыванию вещей.

– А как ты сам? – спросила она будничным тоном. Если ее и интересовало, как он воспринимает ее новые отношения, то слышно этого, во всяком случае, не было.

– Так себе. Мы обнаружили связь между жертвами, но я опять взял Себастиана, поэтому у нас немного напряженно.

– Понимаю, но я имела в виду не это. – Она закончила укладывать вещи и опять посмотрела ему в глаза. – Ты встретил кого-нибудь?

Торкель задумался. Тот же вопрос задавала ему несколько дней назад дочка. Но это Ивонн. Ответ мог быть другим. Ей можно сказать правду.

– Не знаю. Я иногда кое с кем встречаюсь. Она замужем.

– Она собирается его оставить?

– Не думаю.

– И из этого сможет что-нибудь получиться?

– Не знаю. Наверное, нет.

Ивонн лишь кивнула. На секунду Торкель почувствовал, что с удовольствием углубился бы в эту тему. Рассказал бы, как ему временами одиноко. Как сильно ему хотелось, чтобы у них с Урсулой получилось нечто большее. Он мало с кем мог говорить об этом. Собственно, ни с кем, но момент был упущен. Ивонн сменила тему, и они еще немного поболтали о будничных делах и предстоящей поездке. Торкель допил пиво. Четверть часа спустя он встал, пожелал счастливого пути, попрощался с дочерьми и отправился домой.

На улице было жарко, несмотря на то, что стрелка часов уже миновала 22. Торкель наслаждался прогулкой домой, к пустой квартире. Тянул время. Раздумывал, не заскочить ли куда-нибудь по пути, выпить еще пива. Отдалить приход домой. Он шел, погрузившись в мысли, когда дверь одного из выходивших на улицу подъездов вдруг открылась, и он чуть не столкнулся с появившимся оттуда человеком. С человеком, которого он узнал.

– Микке! Привет.

– Привет. Здорово. Привет… – Микке явно не мог прийти в себя от неожиданности. Он рассеянно присматривался, словно пытаясь сообразить, кто перед ним.

Тем не менее он знал Торкеля довольно хорошо. Они неоднократно встречались. В последний раз в Вестеросе. Урсула попросила Микке приехать туда в качестве своего рода мести за то, что Торкель подключил к расследованию Себастиана. Ничего особенно хорошего из этого не получилось. Урсуле он на самом деле был там не нужен. Микке толком не понимал, зачем его вызвали. Он слишком часто оставался в гостиничном номере один на один со своими размышлениями. А там имелся мини-бар, и у Микке случился небольшой рецидив. Он встретил Торкеля, будучи поддатым. Возможно, поэтому он, казалось, испытывал неловкость, наткнувшись на него сейчас.

– Значит, ты добрался до Сёдера[30], – сказал Торкель, пытаясь разрядить обстановку.

– Я был тут у приятеля. – Микке кивнул в сторону закрывшейся позади него двери. – Смотрел матч.

– Вот как, что за матч?

– Нет, это был какой-то… Я толком не знаю, мы смотрели не особенно сосредоточенно.

– А-а.

Молчание. Взгляд Микке стремился куда-то за спину Торкеля. Дальше. Прочь.

– Ну, я, пожалуй, пойду домой.

– О’кей. Передавай привет Урсуле.

– Передам. Пока.

Микке пошел. Торкель взглянул ему вслед. Ему только показалось или Микке действительно слишком спешил? Торкель почувствовал, как у него слегка свело живот.

Ему известно?

Он знает, что Торкель спит с его женой? Но тогда он, наверное, все бы ему выложил, подумал Торкель. Вышел бы из себя. Или, по крайней мере, проявил откровенную неприязнь. А он, казалось, в основном испытывал неловкость. Нет, он, вероятно, ничего не знает. Прошлой ночью Урсула, приехав домой посреди ночи, вероятно, заползла к нему под одеяло. Свежевымытая. Неужели его это не удивило? Может, он не проснулся? Возможно, он доверяет ей настолько, что ему даже в голову не приходит мысль о том, что она может ему изменять, Торкель не знал, но даже если Микке что-то подозревает или убежден в том, что у Урсулы есть кто-то другой, ничто не указывает на то, что это именно Торкель. По всей видимости, имелась другая причина того, что Микке поспешил от него уйти. Это никак не связано с ним и Урсулой. Уверившись в том, что так и есть, Торкель пошел дальше. На углу находился ресторан. В уличном кафе перед ним было полно народу. Значит, пиво. А может, еще какой-нибудь перекус. Торопиться ему некуда. Его все равно никто не ждет.

* * *

Эдвард, как всегда, работал до часу ночи. Таков был его распорядок. Это давало ему четыре собственных часа. Двести сорок минут чистого времени, когда его никто не беспокоил. Тишина в камере давала ощущение свободы. Единственным звуком было жужжание его старого переносного компьютера, давней модели с довольно громким маленьким вентилятором, но руководство одобрило его, поскольку в нем отсутствовали модем и Wi-Fi. Он вообще не мог общаться с внешним миром. Не мог. Прошедшее время. Хорошая мысль, сформулированная в основополагающих документах пенитенциарной системы, но выведенная из игры в тот день, когда повсюду начали продавать мобильный широкополосный Интернет в виде маленьких пластиковых овалов, дополненных сим-картой и USB-контактом. Код из двенадцати цифр, и весь мир вдруг становился доступен.

День, когда Эдварду потихоньку пронесли модем и он впервые подключился к внешнему миру, был лучшим днем в его жизни, во всяком случае, лучшим с тех пор, как его заперли в «Лёвхаге». До лишения свободы существовало много счастливых мгновений. Но это было в другое время. До этого. Эдвард делил свою жизнь на до и после. Это был хороший способ рассматривать свое существование. До и после основополагающих изменений, на которые наталкиваются жизненные пути у всех.

До и после матери.

До и после Себастиана Бергмана.

До и после «Лёвхаги».

До и после модема.

После прибытия модема 240 минут каждый вечер стали очень продуктивными и обогащающими. Он пользовался модемом только после запирания дверей и не все время. По старой привычке он подсоединялся к сети между 21:00 и 1:00. Тогда риска внезапной проверки камеры практически не существовало. Хинде не мог понять, куда смотрит руководство. Имелось постановление о том, что все необъявленные проверки камер должны проводиться нерегулярно, неожиданно и непредсказуемо. Однако они никогда не происходили между 21:00 и 6:00. Во всяком случае, в последние шесть лет. Причиной идиотизма, как он быстро вычислил, было то же сокращение бюджета, из-за которого сдвинули на более раннее время запирание дверей в камерах. С 21:00 на нынешние 19:00. Руководство уменьшило количество дневного персонала, который раньше работал до девяти вечера. Теперь ночной персонал приступал уже в семь часов. Кроме того, для большей экономии сократили изначально меньшие ночные силы, что сделало неожиданные проверки невозможными в принципе. До тех пор, пока какой-нибудь умный человек не осознает этого факта и не переделает график охраны или не увеличит ночной персонал, так и будет продолжаться. Услышав, что в «Лёвхагу» назначили нового начальника после Свена Тиделя, Хинде заволновался, но после двух встреч с Тумасом Харальдссоном он не сомневался в том, что этот человек никогда не доберется до анализа распорядка дня. Пока Харальдссон занимает пост начальника, модем и двести сорок минут принадлежат Хинде. Только ему.

Каждую ночь он прятал этот маленький кусочек пластика в вентиляционном отверстии за кроватью. Он научился откручивать решетку ручкой кофейной ложки. Внутри он той же ложкой в течение многих долгих ночей до прибытия модема выдалбливал в кирпичной стене, сразу налево от отверстия, маленькое пространство. Потом превратил пространство в тайник, соорудив узкую, кирпичного цвета пластинку, которой он его закрывал. И теперь, даже если кто-то, вопреки ожиданиям, откроет вентиляционное отверстие, ничего видно не будет.

Теперь, когда он уже навострился, на добывание любимого маленького беленького модема уходило в среднем две минуты. Сегодня вечером получилось побыстрее – из-за сильного вдохновения. Он быстро подсоединился и, верный своей привычке, начал с того, что уже довольно давно было его стартовой страницей.

fygorh.se

Там его ждал новый материал. Он обожал Интернет. Если очень захотеть, там можно найти все. Если знать, что или кого ты ищешь. Если у тебя есть двести сорок минут каждый день.

Каждую неделю.

Каждый год.

* * *

Снаружи стемнело, но квартира сияла светом. Придя домой, Ральф тщательно выполнил ритуал, и теперь все лампы горели. Доложив о событиях вечера, он уселся за большой белый стол в почти пустой гостиной. Перед ним лежала только черная папка. Он снова принялся сортировать газетные вырезки. Работал спокойно и методично. Пребывая в возмущении и полном восторге от своей потребности. Он любил ощущать силу черных рубрик и притягательность черно-белых фотографий, но вместе с тем сердился на то, что его дисциплина отчасти казалась отброшенной. Обычно он не вел себя как ребенок в кондитерском магазине. Он долго тренировался подавлять свои инстинкты и потребности, но давление на его нутро было колоссальным. Он списывал это на то, что не нашел оптимальной системы сортировки. Не нашел идеального ритуала.

Вырезать, собирать и бросать разрезанные газеты в макулатуру – эта часть по-прежнему проходила удовлетворительно. Но остальное – в конверт, в комод – имело свои недостатки. Это необходимо было модифицировать. Улучшить.

Ему хотелось видеть их, держать, передвигать.

Он обзавелся папкой. Поначалу у него была мысль полностью довериться компьютеру, чтобы каждый день имел собственный ярлык, но в конце концов он решил, что газеты надо сортировать по отдельности, чтобы иметь возможность быстрее отслеживать развитие событий, исходя из конкретной публикации. Но чего-то не хватало. Что-то было неправильно. Этой ночью он вновь сортировал материал, теперь по размеру. Сперва целые страницы, потом три четверти страницы и так далее, по убывающей. К своей радости, он обнаружил, что самое меньшее – это четверть страницы. Он совершенно очевидно представлял собой большую информационную ценность. Для него это было в новинку.

Что-то значить.

Быть в центре внимания.

Представлять собой хоть какую-то ценность.

Удовлетворившись новой системой – в данный момент она казалась правильной, – он закрыл папку и встал. Она уже почти полная. Все больше газет, все больше статей. Завтра он купит новую. Или даже две. Обязательно что-нибудь более эксклюзивное. Уже недостойно хранить собрание самого крупного из содеянного им в нескольких примитивных папках фирмы «Эсселте». Необходимо усовершенствовать. Показать значимость папки для него и Мастера.

Гордиться.

Он пошел в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Перевернул привинченные к стенке маленькие песочные часы. Он нашел их в небольшом магазинчике забавных мелочей в районе Сёдер. Сами часы были приделаны к покрашенному в голубой цвет деревянному брусочку, и над ними имелась надпись: «Две минутки сыпется песок – тщательно чисти каждый зубок». Идеальное вспомогательное средство для облегчения и сохранения силы ритуала. Он тщательно чистил зубы, пока не высыпалась последняя песчинка, и завершил, как всегда, зубной нитью. Ею он пользовался по утрам и вечерам, любил держать рот в чистоте. Ему нравился вкус крови из десны, и он с силой провел пять раз между всеми зубами, пока кровь не выступила в нескольких местах. Затем сполоснул рот, всматриваясь в окрашенную кровью воду, которую он выплевывал в раковину. Снова сполоснул и сплюнул. На этот раз крови меньше, но стекающая вода по-прежнему красноватого оттенка. Будет ли вода менее красной при третьем полоскании, он не знал. Он никогда не споласкивал рот больше двух раз.

Из спальни донеслось краткое позвякивание переносного компьютера. Ральф знал, что это означает. Новое сообщение от Мастера. Компьютер сигнализировал каждый раз, когда на fygorh.se появлялось что-то новое. Ральфу хотелось немедленно броситься в спальню, но он сперва умылся.

Мастер призывал к терпению. «Об этом забывать нельзя, – подумал он. – Надо заботиться о месте в душе, где делаешь все в правильном порядке».

Ритуалы.

Фундамент.

Он намочил под проточной водой руки, дважды нажал на наконечник бутылочки с жидким мылом, добился пены, шесть раз растерев руки в обоих направлениях, и смыл ее под краном таким же количеством растираний. Затем так же обстоятельно вымыл лицо, вытерся, согласно ритуалу, и в завершение нанес на лицо мягкий крем.

Теперь он готов для Мастера.

Сообщение было коротким и содержательным. Новое задание.

Выбирать ему не разрешили. Но ничего страшного. Мастер сделал тот же выбор.

Анна Эрикссон.

Она – следующая.

Пятая.

* * *

Тролле проспал лишь четыре часа, когда его разбудил будильник. Тем не менее он чувствовал себя бодрым и сразу встал с дивана. Это казалось странным – обычно он спал ночью минимум девять часов и все равно просыпался гораздо более усталым. Он поднял жалюзи и посмотрел на уже гревшее утреннее солнце. Давненько он не вставал до шести часов. А когда-то вставал так ежедневно. Тогда имелись собака, которую следовало вывести, и дети, которых надо было отправить в садик и школу. Жена, с которой он вместе ехал на работу. Все то, что тогда не воспринималось как жизнь, но на самом деле жизнью и было.

То, чего стало не хватать, только когда оно исчезло.

Отказавшись от утренней сигареты, Тролле заглянул в холодильник. Как он и подозревал, там оказалось практически пусто. Он допил остатки молока прямо из пакета и решил купить остальную часть завтрака в «Севен-Элевен». Требовалось поддерживать себя в форме. Контролировать питание и сон. Он не имел представления, насколько растянется его участие, но прежде всего сна скоро может начать не хватать. Следовало сохранять остроту восприятия, параллельно борясь с сопутствующей долгим наблюдениям скукой, от которой легко начинает клонить в сон. А никакой смены у него не будет.

Он окажется в полном одиночестве.

Поэтому ночью он прекратил наблюдение около половины второго. Наверху, в квартире, свет погасили несколькими часами раньше, и, обстоятельно все обдумав, Тролле пришел к выводу, что риск нападения убийцы посреди ночи, когда муж дома, значительно меньше, чем следующим утром, после ухода Вальдемара из квартиры. До сих пор все убийства происходили, когда женщина пребывала в одиночестве, и Тролле не видел никаких причин изменения именно этого фактора. Впрочем, это была лишь оценка риска, не точная наука, поэтому сообщать Себастиану о своем решении он не стал. Себастиан, будучи слишком эмоционально связанным с этими событиями, ни за что не смирился бы с таким риском и захотел бы, чтобы Тролле оставался там все время. Или пришел бы его сменить. Поэтому Тролле принял решение единолично.

Чтобы немного сэкономить силы. Сегодня они ему потребуются, ему придется непрерывно принимать трудные решения, свободные от эмоций, основанные на приемлемом риске.

Кроме того, он нуждался в некотором снаряжении. В машине и оружии. Он заказал машину напрокат по Интернету и постарался раздобыть пистолет. Получилось довольно удачно. Рогге пообещал в течение дня организовать пистолет. Но оставаться совершенно безоружным Тролле не хотелось, поэтому он вернулся на кухню, пододвинул стул, открыл дверцу шкафа над холодильником и пошарил позади нескольких старых пакетов с макаронами. Нашел то, что искал. Завернутый в полиэтиленовый пакет пистолет-электрошокер. «Тазер 2», который он несколько лет назад приобрел по Интернету. Проверил, что тот работает – между полюсами сверкнуло, и удовлетворенно засунул его в карман большого пальто с сознанием того, что электрошокер эффективнее, чем предполагают. Тролле испытал его однажды вечером на заносчивом парне, который рухнул, как сосна, как только ему к шее приставили электрошокер. Тролле решил, что на всякий случай надо будет при возможности купить новые литиевые батарейки, но пока сойдут и эти.

Он вышел из дома. Купил по пути большую порцию кофе с французской булочкой. Доехал на такси до пункта проката машин, находившегося по пути в город и открывавшегося уже в 6:30. Сперва ему дали белый «Ниссан Микра», но он поменял его на темно-синий. Белый слишком бросается в глаза, а он хотел оставаться незамеченным. Проезжая мимо бензоколонки, он пополнил запасы сигаретами, виноградным сахаром, водой и печеньем. День, вероятно, будет долгим, и он не знал, когда ему выдастся шанс опять купить продовольствие.

В четверть восьмого он был на месте, перед квартирой Эрикссон и Литнера. За десять минут до того, как Вальдемар обычно выходил из дома и направлялся к метро, чтобы ехать на работу. Тролле нашел парковочное место с хорошим обзором дома, максимально откинул сиденье и устроился. Сообразил, что за утро ни разу даже не подумал о спиртном. Это приятное чувство он отпраздновал, выпив немного воды прямо из бутылки.

Пятнадцатью минутами позже из подъезда появился одетый в костюм Вальдемар и пошел быстрым шагом, вероятно, направляясь на работу. Судя по тому, что Тролле видел раньше, он обычно ходил на работу в костюме, а темп шагов указывал на то, что он немного запаздывает. Он прошел в сторону торгового центра «Фельтёвештен» и скрылся из поля зрения Тролле. Конечно, Тролле мог бы выйти и отправиться за ним, но он находился здесь не для того, чтобы еще что-нибудь узнать о Вальдемаре. Он здесь для того, чтобы защищать женщину на третьем этаже, которая сейчас, вероятно, осталась в одиночестве. И он должен проследить за тем, чтобы она продолжала оставаться одна. Себастиан сказал, что она собирается покинуть Стокгольм. Теперь он отвечает за то, чтобы она уехала. Тролле присмотрелся к остальным припаркованным машинам в поисках движения. Ничего не обнаружил. Все было по-прежнему неподвижно. Он достал мобильный телефон.

* * *

Анна Эрикссон достала чемодан. Ночью она долго лежала без сна. Просто не могла заснуть. Вся ситуация представлялась настолько абсурдной, что она толком не знала, что и думать. Впрочем, в том, что кое-что из этого правда, она теперь была убеждена. Она в опасности. Полностью картину она себе не представляла, но то, что ситуация серьезная, поняла более чем хорошо. По бледному, умоляющему лицу Себастиана и позднее, по краткому рассказу дочери об убийствах.

Анна позвонила Ванье спустя примерно час после ухода Себастиана, поскольку усомнилась в том, что рассказанное им соответствовало действительности. У него могла иметься собственная причина хотеть от нее избавиться. Она не чувствовала уверенности.

Ванья, похоже, была задергана. Могла поговорить только кратко. Анна притворилась, будто беспокоится по поводу того, что прочла в газете. Попыталась выудить из Ваньи как можно больше, не раскрывая истинной цели. Узнала она не слишком много. Полицейская конфиденциальность и способность разграничивать работу и дом имели для Ваньи большое значение, и она крепко держалась и за то и за другое.

Но то, что Анна узнала, ее напугало.

Да, Себастиан опять работает вместе с Госкомиссией.

Убийства с ним как-то связаны. Серьезным образом.

Ванья отвечала крайне немногословно, а Анна не могла давить, иначе ее интерес показался бы странным. Однако из короткой части их разговора она поняла, что все правда.

– Я не понимаю, почему ему вообще позволили остаться.

– Что тебя удивляет? Он ведь не замешан?

– Замешан. Я не могу рассказать, каким образом. Ты бы мне не поверила… Никто бы не поверил.

Значит, верно. Анна попыталась завершить разговор, не выдав своей внезапной паники.

«Никто бы не поверил».

Она поверила.

Она знала.

Анна сразу позвонила матери. Выдумала историю. Мать удивилась, но обрадовалась тому, что она приедет.

Дальше работа. Рассказала, что ей нужны отгулы. По семейным обстоятельствам. Получилось. На работе ее любили и, скорее, забеспокоились о ней, нежели усомнились в необходимости отгулов.

Она их успокоила.

Ничего страшного. Просто ей надо кое-что сделать для старой матери. Но это может занять какое-то время.

Потом она начала собираться. Взяла вещей на неделю. Позвонила Вальдемару и попросила его сразу вернуться домой. Не хотела оставаться одна. Рассказала ему, что мама приболела и что она собирается на некоторое время поехать к ней. Он предложил поехать вместе, но она его отговорила. Ведь это ее мама, и они так давно не общались. Ничего серьезного. Скорее, повод съездить, ее навестить… Он купился на ложь. Даже не заметил, что она лжет.

Хорошо, что она умеет лгать.

Очень хорошо умеет. Интересно, когда она этому научилась? Ведь она всегда считала, что важна честность.

Но в тех случаях, когда правда не причиняет боли. Когда она простая спутница.

Как много раз она хотела рассказать Ванье правду.

Как много раз была близка к этому.

Но ложь, начавшаяся как оберегающая, удобная мера, постепенно подпитывалась тысячью мелких будничных отклонений от истины, пока не стала реальностью. Правда со временем закуклилась и превратилась в компактный неприступный замок, куда Анна вовлекла с собой и Вальдемара.

Он сначала хотел рассказать Ванье об истинном положении вещей, когда та достаточно вырастет, чтобы понять, но Анна все время откладывала. Все время передвигала момент признания, неделями, месяцами, годами, пока тяжесть правды ни оказалась столь велика, что могла бы разрушить все. Пока просто-напросто ни стало слишком поздно.

– У Ваньи нет другого отца, кроме тебя, – в конце концов, твердо заявила она мужу, на том и порешили.

Они буквально приросли друг к другу, Ванья и Вальдемар. По тому ли, что он особенно старался? По тому ли, что невозможно было усомниться в его заинтересованности и любви? Как бы то ни было, но ему это удалось. Ванья любила Вальдемара больше, чем Анну.

Больше, чем кого-либо.

Они на удивление хорошо друг друга дополняли. Протесты Вальдемара со временем стихли, и он оказался причастным. Поскольку любил Ванью как собственную дочь.

И они заперли дверь.

Закрыли замо́к.

Но однажды, несколько месяцев назад, появился он. Себастиан Бергман.

С несколькими письмами из давно минувших времен.

С доказательствами, которые не закуклились.

Она сказала «нет» и закрыла дверь. Понадеялась, что он просто исчезнет.

Но он не исчез.

Он, как узнала Анна, работал с Ваньей в Вестеросе. И теперь снова работает. Каким-то непостижимым образом он проник через защитные стены и приблизился к ее дочери.

Ванье он категорически не нравился – единственное положительное и единственное, защищавшее правду. Все остальное превратилось в хаос. У Анны образовалась тайна в тайне. О роли Себастиана Бергмана знала только она. Она всегда скрывала эту информацию от Вальдемара.

Пыталась пощадить его.

Или не доверяла ему.

Он не такой, как она. Хуже переносит ложь. Поэтому в тот единственный раз, когда он спросил, кто отец, она сказала, что это не имеет значения. Что она не намерена это кому-либо сообщать, и если для него, для них, это создает проблемы, то пусть он лучше сразу порвет с ней отношения.

Он остался. Никогда больше не спрашивал.

Он хороший человек.

Лучше, чем она заслуживает.

Теперь ей, возможно, угрожает смертельная опасность, а ей по-прежнему приходится лгать. Пожалуй, это даже справедливо. Вероятно, к тому шло.

Зазвонил телефон. Анна вздрогнула от его звука. Еще один торговец. На этот раз широкополосный Интернет. Она поспешно отказалась и положила трубку. Голос показался ей знакомым. По вчерашнему дню, когда какой-то мужчина поздно вечером звонил и хотел поговорить о пенсии. Она замерла. Действительно ли она узнала голос? Похолодев, она снова схватила телефон и взглянула на дисплей, чтобы посмотреть, высветился ли там номер звонившего.

Номер засекречен.

И только что, и вчера вечером.

Это что-нибудь означает? Наверняка у нее просто паранойя. Но она не могла отделаться от ощущения, что в этом голосе что-то есть. Оба раза он звучал одинаково – пожилой, измученный, чуть хрипловатый, совсем не такой, как обычно у торговцев по телефону. У них обычно молодые, приветливые голоса. Им хочется что-то предложить. А этому нет. Он хотел чего-то другого. Слишком легко отстал. Будто удовлетворился тем, что она ответила. Удовлетворился тем, что она дома.

Она с беспокойством подошла к окну и посмотрела на улицу внизу. Ничего не увидела. А что, собственно, искать? Она подошла к входной двери и заперла замок с семью защелками. Ключ не вынула.

Решила уложить вещи и вызвать такси.

Лучше сразу поехать на вокзал.

* * *

Ральф посвятил последние десять минут поискам парковки. Он пару раз проехал мимо Стуршерсгатан по Де-Геерсгатан. Одна из них – тупик, на второй одностороннее движение, поэтому, чтобы вернуться обратно, ему пришлось объезжать большими кругами через Вертавэген. Необходимость так откровенно циркулировать его очень раздражала. Ездящая по кругу та же серебристая машина могла привлечь взгляд какого-нибудь любопытного соседа. С другой стороны, альтернативы он не видел. Машина ему нужна. Желательно припаркованная как можно ближе. Она создавала ощущение меньшей уязвимости. Уменьшала время, за которое его могли опознать. В этом отношении районы с частными домами имели преимущество. Там парковка не составляла проблемы. Новый объект вообще представлялся намного более затруднительным, чем предыдущие. У Ральфа было меньше времени для разведки. К первым жертвам он имел возможность готовиться несколько дней, но результаты ограниченной разведки, на которые ему предстояло ориентироваться, показывали, что самое надежное время – утром, между половиной восьмого и половиной девятого, после ухода мужа и до того, как она сама садилась на две остановки в автобус или шла пешком до больницы, где работала.

Вместе с тем он теперь стал смелее. Лучше. Сильнее. Перед первой женщиной нервозность несколько раз брала верх, и он прерывал операцию из-за мелких помех: у соседей было открыто окно, как раз когда он вылезал из машины, мимо проезжал велосипедист; где-то начинал плакать ребенок. Пару раз он просто-напросто падал духом и уезжал домой.

С третьей женщиной пошло легче, а у последней, у этой Виллэн, он начал импровизировать, осмелел. Разумеется, в пределах заданных рамок, но, во всяком случае, подстраивался под ситуацию, полагался на инстинкты. Это придавало ему ощущение свободы, позволившее почувствовать себя более доросшим до задания. Он стал опытным человеком. Человеком с властью. На задании, с которым мало кто способен справиться так же хорошо, как он. Если вообще кто-нибудь способен.

Многие отдельные части оказались более стимулирующими, чем он мог предположить, когда они были лишь смелыми фантазиями. В первый раз, когда он перерезал шею ножом, ему стало плохо. Звук разрывающейся кожи был странным и неожиданно плотским, а хлынувшая кровь такой теплой и липкой, что его на мгновение охватила паника. Но он начал привыкать. Развил свои навыки. В последний раз он даже отважился смотреть ей в глаза, когда уходила жизнь. Удивительное ощущение. Если существует Бог, в чем он сильно сомневался, то, вероятно, он смотрит на нас именно так. Существо, свободное от бурлящих чувств, от которого зависит решение. Точно смотришь на предсмертную борьбу муравья. Интересно. Но не более того. Это всего лишь человек и ритуал, а задание важнее всех людей, вместе взятых.

Самую большую проблему для него по-прежнему составляла сексуальная часть. Он знал, что ему надо это сделать. Он должен. Это входит. Но удовольствия он не получал. По правде говоря, едва справлялся. Это было сложно и отвратительно. Ему с трудом удавалось сохранить эрекцию. Слишком много звуков и слишком трудно входить. Женщин он вообще не любил. У них слишком округлые формы, отвислые груди и задницы, а еще запахи.

Вокруг него.

На нем.

В нем.

Эта часть требовала от него полной концентрации. Ему не нравилось находиться рядом с кем-то таким образом. Совсем не нравилось. Но он не мог пропустить этого. Это означало бы жульничество. Поражение. Неспособность идти по стопам Мастера. Но он не понимал, как люди могут заниматься этим добровольно.

Хотеть этого.

Это было для него большой загадкой.

Он в третий раз свернул на Де-Геерсгатан, но опять не нашел парковочного места. Начал волноваться за время. Ему следовало бы уже находиться в квартире и приступить. Он съездил в один из строительных супермаркетов за городом, открывавшихся уже в шесть часов утра, и купил белый малярский комбинезон. Чтобы проникнуть к ней, ему требовалось придумать историю, и роль маляра, которому предстояло красить лестницу, казалась наиболее подходящей. Он купил также несколько дешевых банок краски и малярскую кепку, чтобы прикрыть лицо. Пожалуй, сойдет.

* * *

Тролле среагировал уже, когда машина проехала мимо него во второй раз. Виденная им ранее серебристая японская машина. За рулем персонаж в солнцезащитных очках и бейсболке. Похоже, ищет парковку. Поблизости от Стуршерсгатан. Тролле отложил бутылку с водой, инстинктивно сунул руку в карман. Электрошокер на месте. Тролле достал его. Нагревшийся черный пластик удобно расположился в руке. Пульс у Тролле участился, и он стал обдумывать варианты. Например, позвонить в полицию. Проблем с Торкелем у него никогда не было. Напротив, во время заката его карьеры и окончательного краха Торкель ни разу не осудил его. Он не вставал на защиту всех действий Тролле, но это было не так уж странно. Многие вещи граничили с полной глупостью. Однако Тролле всегда чувствовал поддержку со стороны коллеги. Они больше не общаются, но в этом едва ли виноват Торкель. Он сам обрубил все контакты. Правда, в глубине души он убеждал себя в том, что они все-таки относятся друг к другу с уважением.

Вместе с тем разговор с Торкелем поставил бы Себастиана в щекотливое положение.

Почему этого мужчину схватят перед домом матери Ваньи?

Что там делает Тролле?

Причинить вред Себастиану он никак не хотел. Теперь. Когда знал правду о том, насколько они похожи. Казалось, будто разобравшись с этим, он сможет искупить собственные ошибки. Упускать такой шанс никак нельзя.

Но как ни крути, тайна Себастиана все равно оказывалась в опасности. Не вмешаться он не может. Просто спугнуть мужчину означало бы, что тот сбежит, и под угрозой будут другие женщины. Тролле необходимо действовать. Обезвредить его. Потом придумать план. Другого выхода нет.

Ответственность на нем.

Только на нем.

На душе стало очень хорошо. Впервые за долгое время.

Машина проехала мимо в третий раз, и Тролле решился. У него на руках все козыри. Мужчина в серебристой машине о нем не знает. Момент неожиданности на его стороне. Он завел взятую напрокат машину и медленно тронулся с места несколькими минутами позже. Незаконно припарковался на пешеходном переходе, проехав несколько метров вперед по Де-Геерсгатан.

Вылез из машины и пошел назад.

Тут как раз освободилось место для кого-нибудь, кто ищет парковку.

Тролле был уверен в том, что мужчина в «Тойоте» его займет.

* * *

Ральф увидел это место еще с Вертавэген. Идеальное место. Всего в тридцати метрах от ее дома. Но если не повезет, место успеют занять, поэтому он увеличил скорость и проскочил светофор на Вальхаллавэген как раз, когда тот переключался на красный. Быстро направо и еще раз направо. Тут он сбавил скорость. Не хотел привлекать к себе ненужного внимания. «Дырочка» сохранилась. Он осторожно припарковался. Огляделся. Все тихо и спокойно. Его злило то, что он запоздал, уже почти восемь. Он пощупал на поясе нож типа финки. Потом он воспользуется не им, поварской нож, как всегда, лежал в пластикатовом пакете в сумке. Однако нож поменьше пригодится в самом начале. Как только ему откроют дверь. Руку на рот, нож к горлу. Испуг и смертельный страх. Обычно это срабатывает. Одет он правильно. Оружие можно не прятать. Мастера ходят с ножами.

Он отстегнул ремень безопасности и как раз собирался выйти, когда распахнулась дверца с пассажирской стороны, и в машину запрыгнул какой-то человек. Пожилой мужчина. Потрепанного вида, довольно длинные седые волосы, большое черное пальто. Но его глаза горели. Он явно что-то хотел. В руке он держал какой-то черный пластиковый предмет, напоминавший испорченный фонарик.

– Все кончено, – сказал мужчина, пытаясь прижать этот странный предмет ему к горлу.

От предмета донеслось электрическое шипение и слабое тиканье. Ральф машинально взмахнул правой рукой и сумел изменить направление руки нападающего мужчины. Но действовал недостаточно быстро. Черный предмет, издававший звуки, ударился о подголовник. Тут Ральф внезапно понял, что это.

Маленькие синие вспышки.

Электрическое жужжание.

Электрошокер.

Он попытался с новой силой прижать руку нападавшего назад, в сторону заднего сиденья.

Тролле выругался и как раз собирался попытаться подтянуть руку обратно, когда высокий худой мужчина ударил его левой рукой. Удар пришелся прямо на рот и зубы, но особой боли не причинил, а только еще больше разозлил его. Он осознал, что момент неожиданности полностью упущен, и что он внезапно попал в очень невыгодную ситуацию. Для ближнего боя он не в форме. Необходимо кончать быстро. Он нанес два быстрых удара свободной левой рукой, одним промахнулся, а вторым угодил в щеку, мужчина застонал, и его голова слегка подалась вперед.

Тролле сумел в драке высвободить правую руку и прижал ее к телу мужчины. С изысками пора кончать. Нельзя же, черт возьми, драться в машине. Опять запустив в действие электрошокер, он ждал лишь, пока тот достанет до мужчины. Уголком глаза он видел, как левая рука мужчины взметнулась к его животу. Попытался блокировать удар, но промахнулся. Ничего страшного, скоро все и так будет кончено.

Удар мужчины попал в цель первым. Стало жутко больно. Настолько больно, что Тролле полностью утратил мускульную силу, и электрошокер просто выпал из его руки.

Как же это получилось?

Когда мужчина снова ударил, причинив резкую боль, у Тролле начало темнеть в глазах. Тут до него дошло.

Мужчина не бил.

Он рубил.

Снова.

Тролле почувствовал, как вся нижняя часть его тела внезапно стала теплой и влажной. Почти теряя сознание, он все-таки сумел посмотреть на руку мужчины. Она что-то держала, и что-то вываливалось из его живота.

Первым был нож.

Вторым – его собственные кишки.

Последнее, что он видел, это вновь вонзавшийся нож.

Ральф увидел кровь и внутренности, выплескивавшиеся и попадавшие мужчине между ног. Зрелище было странным, но он продолжал наносить удары ножом. Ему требовалось убедиться. Пожилой мужчина на пассажирском сиденье протяжно захрипел, а затем полностью замолчал. Его тело реагировало само по себе на каждый удар, а потом медленно упало вперед, на панель управления. Ральф на мгновение перестал атаковать, продолжая оставаться наготове. Стоило мужчине лишь пошелохнуться, как он начал бы снова рубить. Но тот полностью замер. В машине вдруг стало совершенно тихо. Рукава малярского комбинезона были кроваво-красными. Пахло внутренностями и кровью.

У него в голове замелькали мысли.

Что произошло? Кто, черт побери, этот сидящий рядом с ним мертвый мужчина? Появятся ли еще люди? Он с беспокойством огляделся, но улица казалась пустой. Насколько он видел, никто к его машине не направлялся. Никто не обращал на них никакого внимания. Едва ли этот старик полицейский. Они не пользуются электрошокерами. Они используют настоящее оружие. Но его личность или, по крайней мере, его планы каким-то образом оказались раскрытыми. Ведь мертвец сидит в его машине не в результате случайности.

«Все кончено», – единственное, что он сказал. Так не говорят, если хотят кого-то ограбить. Так говорят, если хотят кого-то остановить. Мастер был прав. Он где-то допустил небрежность. Разоблачил себя. Может, за этим стоит Себастиан Бергман, оказавшийся более серьезным противником, чем он думал. Он ведь понял, что Ральф за ним следит. Побежал ему навстречу возле здания полиции. Возможно, сменить машину было недостаточно.

Но все равно нелогично.

Если Себастиан причастен к тому, что у него в машине сидит мертвец, то это должен был быть полицейский. Ведь он работает вместе с ними. И их наверняка оказалось бы больше. Намного. Он ведь их главная цель. Он – важнейшее расследование, над которым они работают. Где же все остальные?

Приемлемых ответов на вопросы не находилось.

Ральф снова беспокойно огляделся. Усмотрел какое-то движение возле дома, в котором ему уже следовало бы находиться. Подъехало такси. Он опустился вниз, чтобы его не заметили. Увидел, как из подъезда вышла Анна Эрикссон с чемоданом. Она села в такси. Ему следовало бы поехать следом. Но он понимал, что это невозможно. Ему требовалось поменять одежду. Ликвидировать тело. Отделаться от машины.

Он потерпел неудачу.

Подвел Мастера.

Придется отвечать за последствия.

* * *

В здание полиции Ванья пришла в мрачном настроении. По правде говоря, она уже накануне легла спать, пребывая в ярости, и наутро проснулась сердитой.

Не было еще даже половины восьмого, а день уже казался совершенно отвратительным.

Мало того, что они нисколько не продвинулись с расследованием, что само по себе ее невероятно раздражало, так еще в нем по-прежнему активное участие принимал Себастиан Бергман. Она не понимала, почему. Как мог человек, имевший связь со всеми четырьмя жертвами, оставаться в самом центре расследования? Хотя Торкель и прав в том, что участие Себастиана, благодаря его знанию Эдварда Хинде, возможно, воспрепятствует дальнейшим убийствам, это совершенно непростительно. Если это выйдет наружу, то Торкелю конец. Даже он не справится с грязью, которую выльют на них СМИ. Впрочем, выводило ее из себя не только это. Она действительно любила Торкеля, и если ему хочется рисковать карьерой ради Себастиана, то она могла бы на это наплевать. Ее безумно злило то, что Торкель, казалось, все время ставил Себастиана выше всех остальных в команде. Не такой уж он и гений. Кроме того, он действует ей на нервы. В его присутствии она не может расслабиться. Он постоянно так странно на нее смотрит. Она чувствовала себя под наблюдением. Становилась из-за него не таким хорошим полицейским. Она ненавидела его. Всей душой.

А вчера еще это вялотекущее расследование вынудило ее понапрасну съездить в Сёдертелье.

Сёдертелье она тоже ненавидела.

Когда же она потом попросила Билли о маленькой услуге, тот ей отказал. «Сделай сама». Что это, черт возьми, такое? С каких это пор у них в команде на просьбу о помощи стали отвечать: «сделай сама»?

Дома, после бессмысленного заезда в Сёдертелье, к тому же стоившего ей сто крон, она приняла душ, заварила чай, сделала несколько бутербродов и уселась, чтобы в полглаза посмотреть телевизор. Решила не садиться за кухонный стол с материалами расследования – как обычно, а расслабиться. Отдохнуть.

Не получилось.

И уже окончательно не вышло после того, как поздно вечером позвонила Анна с сообщением, что бабушка заболела и что она собирается поехать и провести у нее несколько дней. Ванья, естественно, поинтересовалась, что с бабушкой, и узнала, что ничего серьезного. Но чего ради Анне брать отгулы и ехать, если ничего серьезного нет? Анна скрывает правду. Так же было, когда заболел Вальдемар. Она скрывала результаты анализов, приуменьшала, приукрашивала. Чтобы узнать об истинном положении дел, Ванье пришлось обратиться напрямую к отцу. Тот объяснил. Всё. Ванье очень не нравилось, когда Анна лгала ей. Конечно, она наверняка просто старалась пощадить дочь, но независимо от мотива ложь в тот период их явно не сблизила. А некая дистанция уже и так имелась. Она называла мать Анной, а Вальдемара – папой. Это кое о чем говорило.

Ванья чувствовала, что придется когда-нибудь поговорить с Анной об этом. О том, что она считает ложь лишней в их отношениях. Вчера по телефону ей очень хотелось сказать, что она тоже поедет к бабушке. Но взять выходные сейчас она не могла. Когда они больше чем за месяц никуда не продвинулись. Хотя нет, кое к чему они пришли. Они обнаружили связь с Хинде. Но по этому следу ей пойти не позволят. По нему пойдет Себастиан. Так решил Торкель.

Чертов Торкель.

Чертов Себастиан.

Будь оно все проклято.

Она выключила телевизор и вышла на улицу. Поначалу, чтобы просто прогуляться. Подышать воздухом, развеять мысли, устать. Но проходя мимо ближайшего кафе, она забрела туда. Выпила бокал пива, потом еще несколько. Объединилась с несколькими парнями и пошла дальше. Встретила знакомых. Выпила еще пива. И кто-то заказал шоты. Возможно, она. Она даже несколько минут обдумывала, не прихватить ли кого-нибудь из парней домой, но под конец решила воздержаться. В постель она все равно попала уже значительно позже двух. Сильно навеселе. Пьяная. Очень на нее не похоже. Будильник зазвонил в обычное время. И теперь, после неполных четырех часов хмельного сна, она пришла на работу. Скорее мрачная, чем с похмелья, но все равно не лучшая комбинация.

Ванья села за письменный стол и застучала по клавишам компьютера. Начала искать информацию о Родригесе. Нашла его, но там ничего не было написано о том, где или когда он попал в автокатастрофу, в результате которой его парализовало. Придется искать дальше. Но она почувствовала, что сперва нужно выпить кофе. Кофеин и таблетка от головной боли творят чудеса. Она пошла в столовую, достала из шкафчика над раковиной кружку, наполнила ее капучино и вернулась обратно на место. Открыв верхний ящик стола, она достала упаковку ибупрофена. Запила таблетку маленьким глотком кофе. Она как раз собиралась продолжить и начать расширять поиск, когда вошел Билли. Наискосок через грудь у него висела сумка на ремне, в руках он держал велосипедный шлем. Велосипед у Билли имел двадцать четыре скорости и был произведен из того же материала, что какой-то космический корабль многоразового действия или что-то в этом роде. Хай-тек, разумеется. Велосипед Ваньи имел три скорости. Она им никогда не пользовалась.

– Привет, как дела? – поздоровался Билли, стаскивая с себя сумку возле своего места.

– Хорошо, – ответила Ванья, не поднимая головы. Она изо всех сил старалась выглядеть максимально сосредоточенной, чтобы избежать дальнейших разговоров. Но не получилось.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Билли, обходя ее стол, чтобы посмотреть.

Она увидела, что он разгорячен. По щекам на шею стекал пот. Он склонил голову набок и вытерся рукавом футболки.

– Узнаю́, когда Родригес угодил в инвалидное кресло.

Билли почувствовал, что у него слегка заныло в груди. По правде говоря, если бы Ваньи еще не оказалось на месте, он бы начал день с того, что нашел бы нужную ей информацию. Мю посчитала, что он вчера повел себя замечательно. Однако, как бы хорошо ни было периодически давать отпор и активно работать на то, чтобы тебя не принимали как данность, его весь вечер мучили угрызения совести.

– Где ты ищешь?

– Зачем тебе? – Ванья оторвала взгляд от монитора и впервые с тех пор, как он вошел, посмотрела на него. – Хочешь помочь?

Билли немного посомневался. Эта ситуация была ему в новинку. Ванья не просила помощи. Она спрашивала, не хочет ли он ей помочь. Поскольку это может доставить ему удовольствие? Чтобы поработать вместе? Или просто хочет проверить его после вчерашнего разговора? Решив лучше не рисковать, Билли ответил встречным вопросом:

– А тебе нужна помощь?

– Нет.

Ванья опять отвернулась к компьютеру и застучала по клавишам. Билли стоял в некоторой растерянности. Она, несомненно, сердится. Вероятно, на него. В какой-то степени справедливо. Оставить незамеченным? Понадеяться, что это пройдет, ведь пройдет обязательно. Постепенно. Он припомнил, что собирался сегодня в любом случае проявлять по отношению к Ванье побольше услужливости. Пребывать с ней в ссоре он не любил.

– Хочешь кофе? – Маленький шаг в сторону трубки мира, пожалуй, не повредит.

– Спасибо, у меня уже есть.

Она коротко показала головой на почти полную кружку капуччино. Билли мысленно кивнул. Ему следовало бы ее увидеть. Оставалось сделать подарок во имя мира. Протянуть руку, которую, как он знал, Ванья не отвергнет.

– Ее зовут Мю.

– Кого зовут Мю?

– Девушку. Любительницу театра… Мою девушку.

Ванья подняла на него взгляд, словно ожидая продолжения. У Билли такового не имелось. Он ожидал, что его забросают любопытными вопросами. Приготовился ответить на все, кроме того, чем Мю занимается. После вчерашнего разговора Ванья сразу сложит два и два вместе, и тогда Мю для нее пропала. Безнадежно и навсегда. Этого ему тоже не хотелось. Черт, как все стало сложно. Ванья по-прежнему смотрела на него испытующе. Он начал чувствовать себя довольно глупо. Будто сказал это, чтобы как-то похвастаться.

– Ну, то есть… Я думал, ты хочешь знать…

– О’кей. – Ванья опять углубилась в компьютер, не проявляя интереса к его девушкам. Она очень сердита. Возможно, не только на него.

– Ну… Я быстренько приму душ.

– О’кей.

Постояв еще секунду, Билли покинул офис.

День предстоит тяжелый.

* * *

Эдвард сидел в библиотеке.

«Лёвхага», будучи небольшим учреждением, обладала солидной библиотекой. Причин тому, вероятно, имелось много. Большая потребность заключенных в заботе. Их жуткие преступления. Идея усиления интеллектуального развития пациентов, чтобы те росли как люди. Вера в то, что книги и знания каким-то магическим образом заставят их стать лучше. И то, что обычно стоит за большинством человеческих построений – собственный интерес. Чем лучше библиотека, которую руководство может предъявить, чем больше заключенных регулярно сидят там и совершенствуются, тем более высоко оценивается учреждение во внутренних отчетах. Логика проста до банальности: хорошая библиотека равна компетентному и активному начальству.

Хинде сам наблюдал результат подобного рассуждения после крупной драки из-за уборки. Несколько месяцев спустя библиотеку основательно расширили, добавив антресоль для отдела, ориентированного на гуманитарные науки. Как будто дальнейшие драки между осужденными за неоднократные жестокие преступления бывшими югославами с посттравматическими симптомами стресса можно предотвратить с помощью «Истории Ренессанса» в двенадцати томах или трудов по философии и истории научной мысли.

В предложении имелись и справочники, и романы, но чтобы найти крупицы золота, требовалось хорошенько поискать. У Эдварда это заняло довольно много времени, но теперь он, верный своей привычке, сидел на антресолях и читал одну из любимых книг. Она подробно описывала переход Наполеона через итальянские Альпы в 1797 году. Наполеона тогда только что сделали генералом и поспешно отправили защищать французских союзников в Италии от габсбургских войск. Именно во время этих знаменитых боев он проявил стратегическое чутье, которое привело его в дальнейшем к центральному месту в истории. Эдвард уже неоднократно перечитывал книгу, но вовсе не из-за описаний битв, перестрелок, проблем со снабжением или прагматичной политики. Нет, в середине книги имелась глава, задуманная для более глубокой характеристики Наполеона как личности и описывавшая, прежде всего, его отношения с матерью – Летицией Бонапарт.

Сильная мать.

Доминирующая мать.

Эдварду казалось, что в этой главе он обнаружил тайну Наполеона. Увидел маленького мальчика, которому так многого хотелось по одной-единственной причине: Летиция. Вероятно, она была женщиной, с которой стоило бороться.

Хинде на мгновение оторвался от Летиции и огляделся. Он знал, что сейчас две или три минуты первого, и в библиотеке вот-вот произойдет смена персонала. Охранник верхнего этажа спускался вниз к маленькой стойке информации, расположенной на первом этаже прямо возле входа, и должен был вместе с коллегой покинуть библиотеку, как только придет смена. На смену им всегда приходил один человек, который оставался на более крупном и лучше посещаемом первом этаже. Когда десятью минутами позже появлялся второй библиотечный охранник, один из них поднимался наверх.

Эдвард отложил книгу. Аккуратно передвинул стул поближе к перилам, чтобы как можно лучше видеть происходящее внизу.

На верхнем этаже Хинде, как всегда, находился в одиночестве. Остальные заключенные больше наверх не поднимались, по крайней мере, пока там был Эдвард. Они послушно придерживались первого этажа. Это продолжалось уже давно, и иногда складывалось впечатление, что руководство, потратив миллионы крон, построило весь верхний этаж, чтобы им пользовался один-единственный человек.

Приятное чувство.

Потребовалось несколько интенсивных недель после пышного открытия, чтобы неписаное правило основательно укоренилось в сознании остальных. В то время Эдварду здорово помог его значительно более рослый друг Роланд Юханссон, которого ему теперь очень не хватало. Роланд обладал уникальной способностью убеждать других. Он совершенно ничего не боялся, и его никогда не сдерживали банальности типа сочувствия или милосердия. В то же время по отношению к Эдварду он проявлял нечто вроде солдатской преданности и всегда молча находился рядом с ним. Особой разговорчивостью Роланд не отличался, но Хинде путем разных манипуляций нашел к нему ключ через его детство и ряд сформировавших его предательств. Родители-алкоголики. Одна приемная семья за другой. Разрыв отношений и незащищенность. Ранние преступления и увлечение наркотиками. Обычная грязь, применимая к девяносто процентам тех, с кем он теперь в высшей степени недобровольно жил вместе. Однако разница между Роландом и остальными заключалась в том, что Роланд был умным. Невероятно. Быстро заподозрив это, Хинде с помощью одной из библиотечных книг проверил его IQ. По шкале Стэндфорд-Бине у Роланда получилось 172. Выше, чем 176 имела 0,0001 процента населения. Хинде перепроверил по тесту Векслера и получил примерно тот же результат. Роланд Юханссон оказался уникальным, и для Эдварда он стал посланным Богом даром. Забытый умнейший парень, закаленный, как сталь, тяжелой жизнью и предательствами. Человек, которого никогда не принимали за того, кем он на самом деле являлся. Пока он не встретил Эдварда. Ментальное стимулирование с успехом заменило химическое, и его подготовили к тому, чтобы он в будущем сумел справиться со своей ролью. После освобождения Роланд держался тихо. Никаких преступлений, никаких наркотиков. Он ждал сигнала. Терапия Эдварда оказалась более эффективной, чем двадцать лет неуклюжих попыток общества. Он дал Роланду идентичность, веру в себя. Это превзошло все книги в мире, в скольких бы томах они ни выходили. Эдвард радовался наличию такой преданной силы на воле, но ему не хватало Роланда здесь. Отчасти потому, что дружба стала для него важной, а отчасти, поскольку без Роланда его властная позиция в «Лёвхаге» ослабла. Вместо него Эдварду пришлось в этих целях опираться на троекратного убийцу Игоря. Игорь был, по меньшей мере, столь же эффективен чисто физически, но, к сожалению, страдал биполярным расстройством психики, поэтому на него было трудно полностью полагаться.

Эдвард увидел, как внизу в библиотеку вошел охранник-сменщик, чуть позже сегодня, но в пределах допустимой погрешности. Он остановился перекинуться несколькими словами со своими двумя коллегами. Все трое над чем-то посмеялись, и, похлопав вновь прибывшего по плечу, двое других отправились обедать. В дверях они встретили одетого в синюю форму уборщика, который вместе со своей тележкой направлялся в библиотеку. Они кивнули ему. Он кивнул в ответ. Это был Ральф. Как раз вовремя. Как всегда. Эдвард видел, как Ральф остановился и обменялся несколькими словами с охранником, как раз усевшимся за стойкой информации. Затем Хинде проскользнул к лифту у короткой стены. Хинде держался позади стеллажей, чтобы выглядело так, будто он ищет какую-то книгу, но охранник внизу никогда не обращал на него внимания. После четырнадцати лет без малейшего инцидента они перестали волноваться. Избаловались.

– Я начну с антресоли, – услышал он слова Ральфа.

– Начинай, где хочешь, – равнодушно ответил охранник.

Хинде услышал, как Ральф быстро подкатил тележку к лифту и нажал кнопку вызова. Двери лифта сразу открылись, и Ральф втолкнул туда тележку.

До того как у охранника появится компания и один из них поднимется наверх, у них будет приблизительно девять минут. Таким образом они встречались крайне редко. В исключительных случаях, если им обязательно требовалось что-нибудь обсудить. Когда не хватало Интернета. На этой мере безопасности настоял Эдвард. Было чрезвычайно важно, чтобы их встречи не стали слишком регулярными. Не проходили по схеме, на которую могли бы обратить внимание охранники и что-либо заподозрить. Однако сейчас увидеться было необходимо. Ральф через fygorh.se прислал тревожное сообщение. Кто-то вышел на их след. Убит мужчина. Мужчина, которого Хинде знал, во всяком случае, если обнаруженные Ральфом водительские права соответствуют действительности.

Тролле Херманссон.

Один из полицейских в душной комнате для допросов. В то время комиссар. Самый агрессивный из тех троих, с которыми он чаще всего встречался в период интенсивных допросов.

Больше не полицейский.

Так что же он делал перед домом Анны Эрикссон?

Вероятно, это как-то связано с Себастианом. В те разы в комнате бывали Себастиан, Тролле и этот Торкель Хёглунд. Иногда они чередовались. Но кто-нибудь из троих присутствовал всегда. Теперь один из них мертв. Тот, что больше не является полицейским. Это должно быть как-то связано с Себастианом Бергманом. Только он мог подключить бывшего союзника. Вероятно, пошел собственным путем. Если бы Госкомиссия знала о существовании Ральфа, они бы послали национальные силы быстрого реагирования. Не старого бывшего полицейского, причем в одиночку.

Эдвард встал возле ближайшего к лифту стеллажа. Ральф вытащил тележку и поставил ее в дверях лифта, чтобы не дать им закрыться. Затем он взял одну из щеток и подошел к стеллажу, по другую сторону которого находился Эдвард. Ральф несколько раз быстро провел щеткой. Говорил он шепотом, но все равно слышалось, как он взволнован.

– Я положил тело в багажник, как ты написал.

– Хорошо.

– Машина стоит в промышленном районе Ульвсунда, на Брюггеривэген. Но я не понимаю, как он меня нашел?

Эдвард переместил две книги, чтобы иметь возможность наблюдать за своим учеником. Смотрел он на него спокойно.

– Наверное, ты допустил небрежность. Сам угодил под слежку.

Ральф пристыженно кивнул. Опустил глаза.

– Анна Эрикссон? Что произошло с ней? – продолжил Хинде.

– Она исчезла.

Эдвард покачал головой.

– Она ведь была следующей?

– Да.

– А что я тебе всегда говорил? Планирование. Терпение. Решительность. Все остальное ведет к небрежности и поражению. Теперь мы на пути к проигрышу, понимаешь?

Ральф не осмеливался на него взглянуть. Так ему было стыдно. Сила, которую он ощущал, прикасаясь к газетным вырезкам, покинула его. Он едва мог говорить. Начинал становиться прежним Ральфом, едва решавшимся посмотреть кому-либо в глаза.

– Но почему там не было полиции? – все-таки попытался он. – Я не понимаю. Почему только старик?

– Потому что полиция не знает.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто-то, возможно, догадался, что ты собрался нанести удар. Именно там. Но не полиция.

– Кто же?

– А ты как думаешь?

– Себастиан Бергман?

Эдвард кивнул.

– Наверняка он. Но по какой-то причине он не захотел сообщать коллегам, что следующей жертвой может стать Анна Эрикссон. Почему?

– Не знаю.

– Я тоже. Пока. Нам нужно найти эту причину.

– Я не понимаю…

Ральф отважился поднять взгляд на Мастера и увидел в его глазах презрение.

– Конечно, не понимаешь. Но подумай. Ты говорил, что он следил за ней. Причем долго.

– За кем? – растерянно спросил Ральф.

– За Ваньей Литнер. Дочерью Анны Эрикссон.

Эдвард замолчал. Ральф по-прежнему ничего не понимает. Естественно. Идиот. Но Эдвард понимал все больше. Разгадка заключается в Ванье. В блондинке, чью грудь ему хотелось потрогать. Ее приходу в «Лёвхагу» на днях он особого значения не придал. Но затем узнал, что Себастиан следил за ней. Долгое время. Почему? Почему он до подключения к расследованию неделями, месяцами следил за одним из полицейских Госкомиссии? Непонятно, но это было что-то существенное. Такой поступок что-нибудь да означает. Ощущение, что это важно, укрепилось, когда Эдвард припомнил события в комнате для свиданий. Себастиан чувствовал себя вынужденным защищать ее. На Себастиана Бергмана это не похоже. Обычно он сводит свои отношения к другим людям к минимуму. Люди его просто-напросто не волнуют. Но за Ванью он беспокоился. Эдварду очень хотелось узнать, что кроется за неожиданной вспышкой Себастиана. А теперь, учитывая случившееся, он, пожалуй, нашел некую щелочку. Надо начинать копать и исследовать ее. Добраться так глубоко, как только можно.

Ральф молча, нервно озирался.

– Ничего страшного, времени много. – Эдвард успокаивающе улыбнулся ему. – Я хочу, чтобы ты поехал домой и проверил всю семью. Когда Анна Эрикссон забеременела? Когда родилась Ванья? И когда в жизнь Анны вошел Вальдемар? Я хочу знать все. Ее друзей. Где она училась. Все.

Ральф кивнул. Он ничего толком не понимал. В основном радовался тому, что взгляд Эдварда больше не излучает откровенное презрение.

– Ладно.

– Сегодня. Сейчас. Скажи, что плохо себя чувствуешь, и езжай домой.

Ральф с готовностью кивнул, он так боялся, что неудача станет его концом. Что начатое им исчезнет. Лопнет. Это было бы самым ужасным. Поскольку он уже вошел во вкус. Настоящей жизни.

– А ты тогда дашь мне следующую? – внезапно вырвалось у него.

Неожиданный вопрос рассердил Эдварда. Неужели он уже утратил контроль над стоящим перед ним ничтожеством? Он дал этому жалкому отшельнику все. Создал его. А теперь тот пытается заниматься меновой торговлей. Он ему покажет. Но не сразу, сейчас он ему нужен. Пока он не узнает. Не будет уверен. Поэтому он удовлетворенно улыбнулся.

– Ты так важен для меня, Ральф. Я нуждаюсь в тебе. Ты можешь получить другую, если хочешь. Только сперва разберись с этим.

Ральф незамедлительно успокоился. Вероятно, понял в глубине души, что зашел слишком далеко. Захотел слишком многого.

– Извини. Я просто хотел…

– Я знаю, чего ты хочешь. Ты рвешься в бой. Но помни: терпение.

Эдвард увидел, как Ральф послушно кивнул.

– Я жду твоего отчета, – закончил он, развернулся и пошел обратно к столу и Летиции Бонапарт с сыном.

Ральф закатил тележку в лифт и поехал вниз.

Второй охранник вошел менее минуты спустя.

Идеальный тайминг.

* * *

Йеннифер Хольмгрен зевнула.

Не от усталости или недостатка кислорода. Ей жутко наскучило стоять на газоне, спускавшемся к озеру Лейондальсшён. Перед ней находился не только начальник наряда полиции, быстро вводивший их в курс дела, но и желтый двухэтажный дом с огромной верандой, выходящей на озеро. Рядом с ней стояло много полицейских, большинство, как и она, из Сигтуны[31]. Подавив зевок, Йеннифер мысленно повторила то, что ей требовалось запомнить.

Лукас Рюд.

Шесть лет.

Отсутствует несколько часов. Три, как надеялась мама Рюд. Дольше, по мнению отца. В любом случае утром, часа три назад, когда родители проснулись, Лукаса не оказалось ни в постели, ни где-либо в доме. Спать они легли около половины первого, и, по правде говоря, малыш мог отсутствовать всю ночь. Никто не знал. Когда они проснулись, двери были закрыты. Закрыты, но не заперты.

Йеннифер чувствовала, как начала потеть в полицейской форме. Солнце неумолимо пекло ей в спину. Она впервые столкнулась с исчезновением или пропажей человека без вести, как она мысленно это называла. После четырех семестров в полицейской школе она уже второй месяц являлась полицейским-стажером в Сигтуне. Город едва ли мог считаться центром криминального мира. Тут имелось чем заняться, дело было не в этом. Йеннифер проверила статистику. В 2009 году уровень преступности в Сигтуне был выше, чем в среднем в муниципальных образованиях по стране. 19 579 зарегистрированных преступлений на 100 000 жителей. Средняя цифра держалась на уровне 10 436. Тем не менее это место было не самым увлекательным для полицейской работы. А Йеннифер хотелось увлекательности при всем уважении к тому, чтобы приносить пользу и помогать. Это, конечно, хорошо и важно, но полицейским она стала главным образом не поэтому. При поступлении в полицейскую школу она, отодвинув на задний план мечты и надежды на экшен и увлекательность, продемонстрировала более зрелый и реалистический взгляд на профессию, но на протяжении всего обучения ей лучше всего удавались моменты, связанные с физическим напряжением и (или) включавшие какую-либо форму ближнего боя или обращения с оружием. После прибытия в Сигтуну ничего подобного на ее долю почти не выпадало. Она останавливала водителей, нарушавших ограничение скорости на отрезке перед школой. Принимала заявления о кражах со взломом, причинении ущерба, ограблениях и незначительных побоях. Тестировала на вождение в нетрезвом виде на шоссе 263, сидела в канцелярии и изготовила больше паспортов, чем ей представлялось возможным.

Полицейская работа – да.

Увлекательности и экшена – не слишком много.

Два месяца показались ей двумя годами. Поэтому она поначалу слегка воодушевилась, услышав о Лукасе Рюде. Маленький ребенок. Исчез. Может, его увезли. Похитили. Она втихаря питала такую надежду до тех пор, пока они не прибыли на место и не познакомились с фактами.

Исчез маленький рюкзачок с медвежонком, принадлежавший Лукасу. Не хватало также двух банок кока-колы, купленных семьей к выходным, и пакета с печеньем в форме букв.

Малыш сбежал из дома.

Или, возможно, даже не сбежал.

Он проснулся, размечтался о пикнике и не захотел будить родителей.

Обыденно. Банально. Скучно.

Йеннифер Хольмгрен сознавала, что для действительно хорошего полицейского у нее, вероятно, неправильный подход, но хватит! Сбежал из дома. Это, наверное, означает, что парнишка уселся за каким-нибудь вывороченным с корнем деревом, чтобы грызть свои припасы, пока не станет слишком холодно и скучно или слишком темно, а тогда он выползет обратно и вернется домой.

Конечно, если не заблудится. Леса вокруг хватает. Но в такое время года это адреналина тоже не повышает. В силу температуры спешки с поисками нет. Тогда остаются каменоломни и озера. Об этом Йеннифер подумала, как только увидела их участок. Парнишка мог добрести до озера и свалиться туда, но мостков у семьи нет, да и течение не сильное, значит, если малыш утонул, он должен был остаться лежать на мелком месте.

Йеннифер выделили участок для поисков. Чуть более километра в сторону. Маленькая лесная дорога. По другую сторону шоссе. У нее опять мелькнула надежда. Мысль о спланированном похищении она отбросила. Несмотря на относительно большой дом с видом на озеро, родители, похоже, в деньгах не купаются, но малыша могли спонтанно подхватить на шоссе. Маленький мальчик на обочине. Гадкий дяденька. Педофил.

Йеннифер вовсе не желала малышу зла или смерти. Отнюдь. Она искренне надеялась, что с ним ничего серьезного не случилось, лишь бы немного экшена, немного увлекательного. Получить наводку на подозреваемую машину, искать, вычислить, найти, броситься, схватить.

Вот поэтому она стала полицейским. Не для того, чтобы совершать в летнюю жару укрепляющие лесные прогулки в поисках мальчика – любителя пикников. Тогда можно было с таким же успехом работать воспитательницей в детском саду. Ладно, она несправедлива, они детей не теряют. По крайней мере, часто, хотя в принципе…

Йеннифер пошла по маленькой лесной дороге. Судя по карте, дорога завершалась гравийным карьером или чем-то подобным. Может, Лукас застрял в гравии. Забрался на какую-нибудь кучу, а мелкие камушки начали под ним перемещаться. Ускользать. Чем больше он двигался, тем глубже проваливался. Может ли такое случиться в гравиевом карьере? Она не знала, одна мысль героически схватить маленькую ручку мальчика – единственное, что торчало из огромной ямы гравия, когда она примчалась, и вытащить его, очистить ему рот от гравия и вдохнуть в него жизнь на глазах у подбегающих коллег. Одна эта мысль заставила ее немного ускорить шаг. Она рассеянно посматривала между деревьями. По представлениям родителей, на нем были синие хлопчатые брючки, желтая футболка и поверх нее клетчатая синяя рубашечка с короткими рукавами. Во всяком случае, накануне он ходил именно так, а утром одежда отсутствовала. Прямо бегающий по лесу маленький шведский флаг. Йеннифер поймала себя на том, что ей интересно, почему мальчик убежал из дома. Если это не просто возникшая у малыша жажда приключений, а побег. По какой-то причине. Йеннифер сама неоднократно злилась в детстве на родителей – а кто не злится? – но из дома она никогда не убегала. И не знала никого, кто убегал бы. Может, тут есть что-нибудь увлекательное? Если ей удастся отыскать малыша, она выдавит из него немного сведений. Ему ведь только шесть. В этом возрасте они, наверное, еще боятся полицейских?

Йеннифер подошла к гравийному карьеру. Ей хотелось пить. Она вся взмокла. Вокруг нее кружили мухи. По рации регулярно отчитывались остальные. Она толком не понимала смысла того, чтобы каждые пять минут сообщать, что ты никого не нашел. Наверное, лучше было бы договориться, что тот, кто найдет мальчика, сразу закричит.

Она его, во всяком случае, не нашла. И уже собиралась уходить, когда увидела, как за кучей гравия, возле самого леса, что-то блеснуло. Йеннифер приставила руку ко лбу, защищая глаза от солнца, и слегка прищурилась. Часть переднего крыла и разбитая фара машины. Там стоит машина. Странное место для парковки. Очень странное. Подозрительное.

Какая-то проститутка привезла сюда клиента?

Происходит сделка торговцев наркотиками?

Брошенный труп?

Расстегнув кобуру, Йеннифер медленно двинулась к машине.

* * *

Билли принял душ и принес себе кофе. Вернувшись в офис, он бросил взгляд в сторону Ваньи, но та даже не подняла головы, когда он вошел, поэтому Билли решил ее больше не отвлекать. Он надеялся, что она не злопамятна, правда, уверен не был. Насколько ему помнилось, они еще никогда не ссорились. Не сходились во мнениях, спорили – да, но ни разу не ссорились. Он решил немного выждать, в крайнем случае, придется потом попросить у нее прощения. Ничего страшного.

Билли уселся за компьютер, авторизовался, надел наушники и запустил на мобильном телефоне «Спотифай»[32], одновременно открыв текстовый документ. Его он написал ночью, когда не мог заснуть. Там содержались одни колонки. Способ структурировать мысли. По поводу их дела. От начала и до настоящего момента. Мысли и теории. Он так еще никогда не работал. Хотел посмотреть, может ли это что-нибудь дать. Он откинулся на спинку кресла и стал просматривать написанное.

Существовала возможность, что кто-то убивает любовниц Себастиана, копируя действия Хинде при полном отсутствии связи между убийцей и Хинде. Просто идея, пришедшая в голову какому-то психу. Чтобы отомстить Себастиану.

В высшей степени неправдоподобно.

Поскольку Хинде каким-то образом замешан в этих убийствах. Себастиан, похоже, в этом уверен, и у Ваньи после встречи с Хинде тоже возникло твердое ощущение, что так и есть. Значит, они, вероятно, могут из этого исходить.

Хинде причастен.

Однако убивать он не мог. Это исключено. Тогда, на взгляд Билли, имелось две альтернативы.

Первая – Хинде попросил кого-то совершить это. В какой-то момент. При однократной встрече. Сказал, что хочет, чтобы все жертвы объединяло одно, объяснив, что именно, и после встречи этот некто действовал самостоятельно. Следил за Себастианом и таким образом вышел на Аннетт.

Возможно, но маловероятно.

Против говорило то, что убийством Аннетт преступник отошел от своего modus operandi. Женщины из прошлого Себастиана внезапно заменились на его последнее завоевание. Чего ради? Представим себе, что у Хинде имеется список актуальных женщин. Неужели имитатор действительно отошел от него? Начал импровизировать?

Возможно, как уже сказано, но маловероятно.

Тогда остается другая альтернатива – у Хинде есть постоянный контакт с убийцей. Они каким-то образом обмениваются информацией. То, что одной из жертв стала Аннетт Виллэн, убеждало Билли в том, что так и есть. Преследуя Себастиана, убийца увидел Аннетт, сообщил об этом Хинде, который в ответ распорядился ее убить. Или наоборот, Хинде поручил убийце найти женщину из недавнего, так сказать, времени. Чтобы привязка к Себастиану стала явной.

Вполне вероятно, но, к сожалению, невозможно.

Поскольку у Хинде нет никаких контактов с внешним миром. Или? Билли позвонил в «Лёвхагу», Виктору Бекману, и получил сведения о веб-трафике Хинде за последние дни. Решил начать оттуда. Существовала возможность, что на тех страницах, куда заходил Хинде, кто-нибудь вписал закодированную информацию, истолковать которую мог только Хинде. Как в старом шпионском романе.

Но как он в таком случае отвечал? Он не может общаться, комментировать или вообще что-либо выкладывать с библиотечного компьютера. Тогда остается только один вариант…

В комнату просунулась голова Торкеля.

– Давайте приступим, – сказал он, слегка похлопав Билли по плечу.

Билли снял наушники, собрал с письменного стола кипу бумаг, встал и вышел из Комнаты. Ванья еще несколько секунд посидела, крепко зажмурившись. Помассировала лоб указательным и большим пальцами. Таблетка от головной боли не помогла. Ванья снова достала из верхнего ящика стола упаковку таблеток и выдавила еще одну. Запила ее уже остывшим кофе и вышла в коридор, где почти столкнулась с Урсулой. На несколько шагов позади нее брел Себастиан. Его Ванья проигнорировала.

– Доброе утро, – сказала она, демонстративно обращаясь к Урсуле.

– Привет. У тебя усталый вид.

Ванья лишь кивнула, обдумывая подходящий ответ. Ссылаться на все отрицательные эмоции прошлого вечера и основательное похмелье посреди недели ей не хотелось. Она избрала приемлемую причину для черноватых мешков под глазами. Беспокойство.

– У меня заболела бабушка.

– Как жаль, – посочувствовала Урсула. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет. Туда поехала Анна. Она, наверное, позвонит…

Себастиан с облегчением усмехнулся про себя. Анна уехала. Покинула город. Одной причиной для беспокойства меньше. Он долго размышлял над всем этим. Как он поступил. Как ему следовало бы поступить. Что ему делать. Раз он напортачил и, возможно, привел к квартире Анны убийцу, то лучше всего было бы посадить туда двоих полицейских. Которые бы ждали преступника. Потихоньку провести их внутрь. Дать Вальдемару уйти, создать видимость того, что Анна дома одна и ждать появления имитатора. Это было бы лучшим, правильным, но невозможным для него. Как он смог бы объяснить, что опасается, как бы Анна не стала следующей жертвой, если всех жертв объединяет только одно? Это исключено. Приходилось полагаться на Тролле. А тот не отвечает по телефону. Все утро. Себастиана это беспокоило. Следуя за остальными в Комнату и усаживаясь, он достал телефон и снова набрал номер Тролле. Послышались гудки. Никто не отвечает.

– Себастиан… – Торкель многозначительно кивнул ему. – Мы начинаем.

Себастиан со вздохом нажал на кнопку «прервать разговор» и сунул телефон в карман. Ванья потянулась за одной из стоящих посреди стола бутылок воды. Открыла ее и принялась пить большими глотками.

– Ладно, – начал Торкель. – Давайте быстренько обсудим новости. Ванья, начни, пожалуйста.

Ванья поспешно проглотила последний глоток и немного покашляла.

– Мне удалось снять с Родригеса подозрение в краже машины. Синий «Фокус» угнали через два дня после того, как Родригес немного небрежно пересекал шоссе Е4. Явно здорово поддатым.

– Что-нибудь еще?

– По поводу Родригеса больше ничего. Нет никаких доказательств того, что он вообще причастен.

Торкель кивнул. Возможная идея, оказавшаяся тупиковой. В этом расследовании таких было уже много. Слишком много. Он обратился к Билли.

– Билли…

Билли выпрямился и в принципе продолжил вслух свои размышления с того места, где его прервали.

– Я думаю, что ему кто-то помогает.

– Поздравляю, Энштейн. – Себастиан слегка поаплодировал. – Черт возьми, это же ясно, что кто-то ему помогает.

– Я имею в виду не с убийствами, а с информацией. С контактами. Думаю, ему помогают в «Лёвхаге».

Себастиан умолк. Все слегка подались вперед. С интересом. Со вниманием. Ничего революционного в этой идее не было, они ее уже прощупывали, но у Билли, похоже, появился новый подход, который может к чему-нибудь привести.

– Я проверил у Виктора Бекмана, который отвечает там за безопасность, – продолжил Билли. – Никто из заключенных спецкорпуса не может общаться через компьютеры. Однако у двоих есть право пользования телефоном. Их разговоры записываются. Вот распечатки.

Он взял пачку из пяти подшивок, страниц по пятнадцать каждая, и послал их вокруг стола. Все сразу начали их перелистывать.

– Насколько я вижу, здесь ничего нет, – сказал Билли, – но они, конечно, могут использовать какой-нибудь код.

– С кем они разговаривают? – спросил Торкель, не скрывая некоторого восхищения.

– У меня есть список. – Билли взял еще пять листов и послал по кругу. – Имена, адреса и номера телефонов. Их не очень много. Один чаще всего звонит своей девушке. Второй в основном матери. Несколько исключений, но ничего регулярного. Впрочем, думаю, нам стоит поговорить с ними. С теми, кому они звонят.

– Безусловно. – Торкель оторвался от полученного списка. – Ванья, займешься этим?

Ванье пришлось напрягаться, чтобы отчетливо не показать, насколько она удивлена. Мир перевернулся. Билли излагает длинный план следственных действий, конечно, их более техническую часть, но тем не менее. Набирает обороты. А она должна посадить полицейских разыскивать и опрашивать людей из полученного от него списка. Головная боль усилилась.

– Конечно, – тихо произнесла она, не отрывая глаз от стола.

– Что-нибудь еще? – Торкель по-прежнему обращался к Билли.

– Если это не кто-нибудь из заключенных, то, возможно, кто-то из тех, кто там работает. Я запросил списки персонала и собираюсь сопоставить их с тем, что у нас есть.

– Я исхожу из того, что ни за кем из охранников «Лёвхаги» уголовное прошлое не значится.

Билли пожал плечами.

– Вы говорили, что Хинде умеет манипулировать. Он с кем-то общается. Я это знаю…

– Откуда ты можешь это знать?

Опять Себастиан. На этот раз с откровенным любопытством.

Билли принялся излагать свою теорию. Четвертое убийство отличается от остальных. Себастиан кивнул. Чтобы серийный убийца стал по ходу менять свой modus operandi, это необычно. Для имитатора – почти немыслимо. Если только Хинде не нашел какого-нибудь слабовольного человека, которым он может управлять. Кого-то, для кого убийство является предпосылкой расположения к нему Хинде. Вполне возможно. Надо только его найти. Торкель явно пришел к такому же выводу.

– Проверь персонал. Если понадобится помощь, привлекай. Хорошая работа, Билли. – Он повернулся к Урсуле, которая говорящим жестом развела руками.

– С технической стороны мы сегодня имеем столь же много, как вчера. Или столь же мало, в зависимости от того, как посмотреть.

Торкель кивнул, собрал принесенный с собой и только что полученный материал и приготовился закончить совещание.

– А Себастиан? Разве мы не послушаем, что может сообщить он? – Ванья чувствовала, что ей надо выплеснуть на кого-то свое плохое настроение и головную боль. А кто для этого подходит лучше, чем Себастиан Бергман? Она наклонилась вперед, уставившись на него с вызовом. – Чем поспособствовал ты? Кроме того, что не спускал штанов, как я надеюсь.

Прежде чем Торкель успел прокомментировать выпад Ваньи, у него зазвонил телефон. Он предпочел ответить на звонок, сознавая, что Себастиан в силах постоять за себя, когда его атакуют.

Себастиан спокойно смотрел Ванье в глаза. Стоит ли рассказывать, что он вообще-то постарался предупредить нескольких человек? Сделал все, что мог, чтобы это не повторилось. А сегодня собирается сесть с телефоном и попробовать отыскать еще нескольких. Нет, не стоит. Потому что, с одной стороны, им захочется узнать, кого он предупредил, а с другой – они сочтут, что он совершил невероятную глупость, посещая женщин, когда за ним, возможно, по-прежнему следят. Но позволять обливать себя еще лишним дерьмом он тоже не намеревался. Он пострадал, и Ванья этим воспользовалась. Никакого сочувствия, одно презрение. Наплевать на то, кто она. Себастиану Бергману пришло время снова подняться.

– Штанов я не спускал. Только немного подрочил через ширинку, но против этого ты, наверное, ничего не имеешь?

Бросив на него мрачный взгляд, Ванья почти отчаянно замотала головой.

– Я тебя ненавижу.

– Я знаю.

Торкель закончил разговор и обратился к группе, никак не показав, что слышал последний обмен репликами.

– Нашли машину. Выгоревшую. Теперь уже бывший синий «Форд Фокус».

– Где?

Ванья, Билли и Урсула незамедлительно вскочили.

– В гравиевом карьере, в районе Бру[33]. У меня есть описание дороги.

– Тогда поехали.

* * *

Билли свернул к гравиевому карьеру вслед за джипом Урсулы. Он выключил мотор и еще немного посидел. Видел, как Урсула вышла, открыла багажник и достала две большие сумки с оборудованием. Ванья сидела на пассажирском месте в солнцезащитных очках. Тяжело привалившись головой к подголовнику, она спокойно и размеренно дышала.

Когда они спустились в гараж, она бросила ему ключи от машины.

– Поведешь ты, – заявила она.

После этого они вообще не разговаривали. Не обменялись ни словом. В полной тишине они выехали из города в северном направлении. Проехав немного по шоссе Е18, Билли спросил, не возражает ли она, если он включит радио. Ответа не последовало. Он выбрал песни участников шоу «Голос». Потом Снупа Дога[34]. Она не протестовала, поэтому он предположил, что она уснула. После Бру он свернул направо, на шоссе 269 и добрался с помощью GPS до небольшой дороги, ведущей к гравиевому карьеру. Приехали. Он легонько потряс ее за плечо.

– Просыпайся, приехали.

– Я не сплю.

– О’кей. Но мы на месте.

Ванья выпрямилась на сиденье, потянулась и немного растерянно посмотрела в окно так, как смотрит только что проснувшийся человек, но Билли оставил это без комментариев. Они вышли из машины и двинулись к сгоревшему «Форду». Между горами гравия воздух был совершенно неподвижным. Повсюду жужжали насекомые. Ванья предположила, что температура воздуха где-то около сорока пяти градусов. Возле самого ограждения, которое как раз начинали устанавливать, стояла девушка лет двадцати пяти в полицейской форме. Ванья направилась к ней, а Билли пошел к машине.

– Йеннифер Хольмгрен, – представилась девушка в форме, протягивая руку в знак приветствия.

– Ванья Литнер, из Госкомиссии. Это ты ее обнаружила?

– Да.

Ванья посмотрела в сторону машины. Или того, что от нее осталось. Кое-где, куда почему-то не добрался огонь, угадывалось, что машина когда-то имела синий цвет. В целом же она была пепельно-серой. Шины и бамперы расплавились, как и все внутри. Дверцы и крыша выгнулись от жара. Все стекла полопались. Багажник был открыт. Капот отсутствовал. Возможно, в моторе что-то взорвалось. В таком случае об этом им сообщит Урсула. Она ходила вокруг остатков машины и фотографировала под всеми мыслимыми углами. Ванья снова обратилась к Йеннифер.

– Ты что-нибудь трогала?

– Да, я открыла багажник.

– Зачем?

С тех самых пор, как Йеннифер доложила о своей находке и узнала, что должна ждать Госкомиссию на месте, она раздумывала над тем, что истинная причина того, почему она открыла багажник, – надеялась найти труп после разборки криминальных группировок – не выдерживает критики. Она поняла, что Госкомиссия, вероятно, в лучшем случае сочтет поиски убитых в летних гравиевых карьерах под Сигтуной глупостью, а в худшем – должностным преступлением. Впрочем, несколько лет назад в багажнике горящей машины на шоссе Е6 в Халланде[35] два трупа обнаружили. Йеннифер отдала бы что угодно за то, чтобы оказаться в патрульной машине, прибывшей туда первой… Здесь же багажник оказался пустым, но пока она ждала, ей пришла в голову лучшая причина того, почему она вообще его открыла.

– Мы ищем пропавшего шестилетнего мальчика. Я просто хотела убедиться в том, что он где-нибудь там не спрятался. Так жарко, – добавила она.

Она увидела, как Ванья из Госкомиссии кивнула. Этот кивок показал Йеннифер, что причина, по которой она открыла багажник, не только одобрена, но и произвела приятное впечатление.

– Больше ничего? – поинтересовалась Ванья.

– Нет. Почему эта машина вас интересует? Она была в чем-то замешана?

Ванья посмотрела на коллегу. Ошибиться по тону ее голоса было невозможно. Ожидание, граничащее с возбуждением.

– Малыша нашли? – спросила Ванья, уклоняясь от ответа.

– Какого малыша?

– Того, которого искали.

– Нет. Пока не нашли.

Ванья пошла за заграждение к машине, Урсуле и Билли.

Йеннифер смотрела ей вслед. Госкомиссия. Вот куда надо стремиться. Как только она закончит стажировку в Сигтуне, она подаст заявление туда. Сколько этой Ванье может быть лет? Пожалуй, тридцать. Разница в пять лет. И она, похоже, не первый день на этой работе. Если она может, то может и Йеннифер. И Йеннифер там будет. Но сперва надо найти Лукаса Рюда. Тут неподалеку есть какое-то болото под названием Даммчеррет. Звучит многообещающе.

Ванья подошла к полностью выгоревшей машине и заглянула внутрь. Единое месиво из расплавившегося пластика, сгоревших проводов и перекошенных металлических фрагментов. Урсула все еще продолжала фотографировать, но обычно она могла быстро составить себе представление о том, что является на месте преступления самым важным. Ванья выпрямилась.

– Что-нибудь есть?

– Солидный акселератор. Никаких следов того, что кто-нибудь в ней сидел. – Урсула опустила камеру и встретилась с Ваньей взглядом через крышу машины. – Не хочу опережать события, но слишком больших надежд не питай.

Ванья вздохнула. Номерные знаки сгорели, и что-либо прочесть на них невооруженным глазом было невозможно. Они даже не знают, тот ли это «Форд». В худшем случае они попусту тратят драгоценное время из-за того, что у кого-то не хватило сил отвезти свою поганую машину на утилизацию.

– Пойду пройдусь по этой лесной дороге и посмотрю, не найду ли чего-нибудь. – Билли явно думал то же самое. Им тут особенно нечего делать. По крайней мере, сейчас это выглядело именно так.

– Найдешь что?

– Не знаю. Что-нибудь. Что угодно. Нам незачем стоять тут всем вместе и смотреть.

Отойдя от останков машины, он пролез под ограждением и скрылся. Ванья осталась. Задним числом стало ясно, что они слишком поторопились поехать сюда втроем, но все мечтали о прорыве. Нуждались в нем. Они понадеялись, что это станет прорывом. Но от этого мало толку. Очень мало. О следах ног и думать нечего. Никаких свидетелей. Никаких камер наружного наблюдения. С машиной Урсула справится одна. Что же тогда делать? Незачем стоять всем вместе и смотреть, как сказал Билли. Но кто-то должен. Очевидно, это ее работа. Дьявол, как жарко!

Билли шел по маленькой гравиевой дороге, попутно осматривая ближайшие окрестности. Он толком не знал, что ищет или что надеется найти. В лучшем случае их преступник совершил здесь какую-нибудь ошибку, не рассчитывая на то, что они тут появятся. Скажем, выбросил пустую канистру от бензина, которая сможет привести их к бензоколонке, где есть камеры наружного наблюдения… Скорее всего пустые мечты, но все равно больше смысла искать вдоль лесной дороги, чем стоять, глядя на выгоревшую машину вместе с чертовски злой Ваньей.

Он прошел около восьмисот метров, ничего не найдя, и уже почти добрался до более солидной дороги. Метрах в ста впереди, по левую сторону от перекрестка, стоял одинокий дом. Деревянный, красный с белыми углами и оконными рамами. На солидном каменном фундаменте. Остроконечная двускатная черепичная крыша. Возле гаража две машины. На участке трехколесный велосипед и игрушки. Дом жилой. Стоит посетить. Билли направился к дому, но едва успел пройти несколько шагов, как прямо за ним, с левой стороны, в лесу что-то зашуршало. Билли резко развернулся и автоматически поднес руку к оружию, но расслабился, увидев идущую ему навстречу женщину лет сорока с собакой на поводке. Какая-то разновидность сеттера. Коричневая. Длинношерстная. Ей жарко. Язык висит как галстук.

– Вы полицейский? – спросила женщина, выходя на дорогу в нескольких метрах от Билли. Собака, задыхаясь, рвалась поздороваться.

– Да.

– Что вы тут делаете? Я целый день вижу полицейских.

Женщина с собакой подошли к Билли. Он наклонился и потрепал нетерпеливую собаку по голове.

– Некоторые ищут пропавшего ребенка.

– Кто пропал?

– Я не знаю. Какой-то паренек из окрестностей. Я здесь потому, что в карьере обнаружили выгоревшую машину.

– Вот оно что.

– Вы живете где-то поблизости? – поинтересовался Билли, выпрямляясь.

Собака начала проявлять слишком большой интерес к его рукам. Яростно их лизала. Вероятно, нехватка соли.

– Я живу здесь.

Она показала на красный дом у перекрестка, куда Билли как раз направлялся.

– Как вас зовут?

– Карина Торстенссон.

– Меня зовут Билли. Вам о ней что-нибудь известно?

– О машине?

– Да.

– Нет.

– Она оказалась там где-то между десятью утра вчерашнего дня и… – Билли запнулся. Вообще-то они не знали, когда машина попала в карьер. Она уже остыла, что исключало последние десять часов, но дальше она могла там оказаться когда угодно. Он пожал плечами.

– … каким-то временем этой ночью. Вы за этот период не видели ничего необычного?

Карина, казалось, задумалась, качая головой. Билли предпринял последнюю попытку.

– Когда гуляли с собакой или… Другую машину? Кого-нибудь, показавшегося вам посторонним…

– Я встретила какого-то мужчину, когда собирала грибы. – Покачивание головой перешло в задумчивое кивание. – Это было вчера.

Билли затаил дыхание. Наконец! Кто-то его действительно видел. До сих пор он оставался неким проклятым призраком, а Карина Торстенссон кого-то видела.

Когда ходила за грибами.

В самую жару.

В июле…

Карина заметила в его взгляде сомнение.

– Лисички уже стали появляться. Сейчас чуть слишком сухо, но начало лета было дождливым. Поэтому кое-что есть… – Она посмотрела на ярко-голубое небо. – Но, конечно, немного дождя не помешало бы.

– Мужчина, которого вы встретили… – Билли решил пока не сбрасывать ее со счетов и снова вернулся к нужной теме. – Он шел оттуда?

Он показал большим пальцем через плечо, в направлении карьера.

– Со стороны гравиевого карьера?

– Да.

– Вы не помните, как он выглядел? – Билли вытащил записную книжку и ручку и открыл пустую страницу.

– Крупный. Одет не для леса. Кожаная куртка. Длинные волосы, забранные в хвост. Большой шрам через один глаз.

Билли прекратил записывать. Большой шрам. Роланд Юханссон.

– Через левый глаз? По щеке? – Билли показал ручкой на себе. Женщина кивнула. Билли опять начал записывать.

– Вы видели, куда он направился потом? За ним кто-то приехал?

– Нет, он сел на автобус.

– На какой автобус?

– На 557-й. В направлении Кунгсэнген. Он ходит там. – Она указала на большую дорогу, и Билли увидел автобусную остановку примерно в пятидесяти метрах от дома Карины.

– Вы не помните, в какое это было время?

Билли почти не дышал. Если у них будет время, то будет автобус, будет шофер автобуса и возможное место назначения. Карина задумалась.

– Минут пятнадцать-двадцать первого. Он, должно быть, сел на автобус в 12:26.

– Спасибо! – Билли с трудом удержался, чтобы не обнять ее. – Спасибо!

Он убрал записную книжку и бросился бежать.

Далеко ему бежать не пришлось. Через несколько сотен метров ему встретилась Ванья на машине. Она притормозила рядом с ним и опустила стекло, а он тем временем быстро восстановил дыхание.

– Ты куда?

– Достаточно того, что останется Урсула, от нас там все равно никакой пользы.

– О’кей…

Билли обошел вокруг машины и запрыгнул на пассажирское сиденье. Пока он пристегивал ремень, Ванья уже тронулась с места.

– Здесь побывал Роланд Юханссон.

Ванья бросила на него быстрый взгляд, и Билли почувствовал, как она рефлекторно немного сбавила скорость. Удивлена.

– Тот, что сидел в «Лёвхаге» одновременно с Хинде?

– Да.

– Откуда ты знаешь?

– Я встретил женщину, которая живет возле поворота. Вон там. – Он показал через стекло на красный дом, который им вскоре предстояло проехать. – Она видела его здесь. Вчера.

– Ты ушел, чтобы поговорить со свидетелями?

Билли удивленно замолчал. Он ожидал услышать от Ваньи массу вопросов. О деле. О Юханссоне, о том, куда тот потом направился, о свидетельнице. Показалась ли та ему надежной. А вместо этого она интересуется, зачем он покинул карьер. К тому же с намеком на критику в голосе.

– Нет, я пошел проверить дорогу и там встретил ее.

– И спросил про машину?

Билли вздохнул. Он пришел с хорошими новостями.

С большими новостями.

Возможно, с решающими.

«Get your priorities straight»[36], – подумал он.

– Нет, я шел по дороге, – Билли изо всех сил старался сдерживать раздражение, но сам слышал, что говорит слишком нравоучительно. – Она вышла с собакой и спросила, чем мы тут занимаемся, я ответил, а потом она сказала, что видела, как мужчина с большим долбаным шрамом выходил из карьера в подходящее время. Что я должен был сделать? Попросить ее помолчать, пока ты не присоединишься, чтобы послушать?

– Нет, ты теперь у нас, похоже, тянешь одеяло на себя.

Ванья свернула налево, на большую дорогу, и увеличила скорость. Еще критика. Собственно, за что? Билли быстро обдумывал, что же произошло – не только непосредственно сейчас, с женщиной с собакой, а за последнее время.

Что он сделал, чего он не сделал.

Он никак не мог припомнить, чтобы где-нибудь поступил неправильно. Честно говоря, даже когда отказался помочь ей с поиском. Он стремится развиваться. Хочет перемен. Настала пора разобраться в том, что же ее так безумно злит.

– Что с тобой?

Ванья не ответила. Просто продолжала ехать, будто бы полностью сосредоточившись на дороге. Билли не сдавался.

– Стоит мне поступить не точно так, как ты говоришь, или проявить инициативу, как ты просто выходишь из себя, – продолжил он. – Ты что, чувствуешь угрозу?

– В чем?

Призвук веселья в тоне. Будто она подавила смешок над нелепой мыслью. Билли выпрямился на сиденье.

– Во мне, – решительно заявил он. – Боишься, что я стану лучше тебя?

На этот раз она уже ничего не подавляла, а издала саркастический смешок.

– Да, конечно. Точно.

Она по-прежнему не отрывала взгляда от дороги. Билли показалось, что он различил в уголке рта усмешку, но не был уверен. Зато не уловить иронии в этих трех коротких словах было нельзя.

– Что ты хочешь этим сказать? – Теперь он уже не старался не выдать раздражения. Чего ради? Он действительно разозлился.

– Чем?

– Этим гоготом и «да», «конечно», «точно».

Ванья ответила не сразу. Имелось несколько вариантов. Можно продолжать молчать, игнорируя его и его вопросы. Можно сгладить, попросить прощения, если это прозвучало плохо, – дескать, она не хотела.

Или можно сказать, как есть.

– Я хочу сказать, что не боюсь того, что ты станешь лучше, чем я.

– А-а, и почему же?

– Потому что этого никогда не произойдет.

Билли откинулся на спинку сиденья. Он мог бы продолжить спрашивать: «Почему?» и «Почему нет?», но какой смысл? Ванья со всей откровенностью дала ему понять, что она думает о нем как о полицейском. Достаточно. Добавить нечего. Ванья явно придерживалась того же мнения. Они поехали дальше в молчании.

* * *

Харальдссон понял, что основательно опаздывает на работу, и, вывернув на автостраду, прибавил скорости. Хотя это не столь важно, уговаривал он себя. Ему не надо отмечать время прихода на службу. Он же начальник. Сейчас июль. Он может спокойно позволить себе гибкий график. Так сказать, авансом.

Будильник прозвонил в обычное время, но Йенни сонно перекатилась на его сторону и скользнула к нему под одеяло. Прижалась головой к ямке между его шеей и плечом, положила руку ему на грудь. Беременность еще была не особенно заметна, но Харальдссону показалось, что он чувствует возле члена небольшую округлость ее живота. Внутри жизнь. Их ребенок. Наполовину он, наполовину она. Иногда ему хотелось, чтобы ребенок больше походил на Йенни. Скажем, 70/30. Она такая красивая. Во всех отношениях. Что касается внешности – конечно, но… во всех отношениях. Возможно, считать, что кто-то красив во всем как человек, – это рассуждение в стиле журнала «Митт Ливс Новелль»[37], но Йенни действительно такая. Теплая, заботливая, умная, веселая. Все хорошее – это она. Иногда он просто не мог понять, как ему так повезло, что она стала его женой.

Он так радовался ее беременности. Разумеется, потому что станет отцом, но также и, возможно, больше, больше всего, потому что беременность сделала Йенни настолько счастливой. Это единственное, чего она желала на протяжении нескольких лет, и долго казалось, что он не сможет осчастливить ее. Что они не смогут стать родителями. Неважно, чья в этом была «вина». Ему это причиняло боль. Он хотел дать Йенни все.

Он любил ее.

Так сильно.

Он сказал ей об этом. Этим утром. Она в ответ обняла его еще крепче. Одно повлекло за собой другое. Они занялись любовью. Потом он опять повторил.

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

– У меня есть для тебя на завтра сюрприз.

– Ш-ш… – Она приложила указательный палец к его губам. – Не говори больше ничего. Я не хочу знать.

На следующий день у них пятилетие свадьбы. Он распланировал весь день. Сначала он подаст ей завтрак в постель: чай, тосты с малиновым джемом и сыром, яичница с хрустящим беконом, дыня и клубника в шоколадном соусе. Он поедет на работу попозже – завтра тоже, сообразил он. Днем, когда Йенни будет на работе, за ней приедут и отвезут на спа-процедуры. В это же время к ним на участок приедут несколько парней и посадят яблоню согласно всем правилам искусства. «Ингрид Мари»[38]. Йенни любит яблоки с кислинкой, а в магазине растений или саженцев, или как он там называется, сказали, что тогда «Ингрид Мари» очень хорошо подходит. И название красивое. Если у них будет дочка, они смогут ее так назвать. Ингрид Мари Харальдссон. В предвкушении завтрашнего дня Харальдссон ликовал.

Пять лет.

Деревянная свадьба.

И она получит дерево. Они в дальнейшем смогут каждый год собирать с него яблоки. Оно так красиво цветет весной. А в преддверии первого снега они будут вместе сгребать вокруг него листья. Ингрид Мари и ее сестры и братья смогут на него залезать. Осторожно, но тем не менее. Харальдссон прямо видел, как они с Йенни сидят под яблоней каждый в своем плетеном кресле, когда станут пожилыми. Состарятся. Дети и внуки в гостях. Увозят к себе домой мешки с яблоками, чтобы варить варенье и выжимать сок. Если они, конечно, не возьмут от дерева побеги и не посадят у себя. Этот подарок будет приносить им пользу и радость на протяжении всей их совместной жизни. Подарок, выбранный с любовью. Йенни очень обрадуется. Но это еще не конец. Годовщина свадьбы продолжится тем, что к ним домой вечером приедет повар. Харальдссон позвонил на фирму, которая позаботится обо всем. Они приедут с продуктами и оборудованием. Меню из трех блюд, а потом приберут на кухне. Только отдых. Наслаждение обществом друг друга.

Ничто не может пойти не так.

У него зазвонил мобильный телефон. «АББА», «Ring, ring». Перед тем как ответить, он быстро взглянул на дисплей. Работа. Что еще такое?

– Харальдссон.

– Вы где? – Анника. Его секретарша.

Он мысленно отметил, что надо будет с ней побеседовать. Ему казалось, что в их отношениях что-то пошло немного наперекосяк. Сам он считал, что поощряет и поддерживает ее предприимчивость. Например, инициативу принести кофе из столовой. Он это оценил и предложил продолжать в том же духе.

– Я уже еду. Возникло что-нибудь срочное?

– Совещание с психологами.

Черт, он совсем забыл. Начальник учреждения и медицинский персонал всегда встречаются по понедельникам. И в последнюю среду каждого месяца. Харальдссон собирался перенести совещание, поэтому и не записал его в ежедневник. Ему хотелось до встречи получше войти в курс дела, но до переноса совещания руки у него так и не дошли. Теперь, вероятно, уже слишком поздно.

– Где оно состоится?

– Здесь. Через двадцать минут.

Харальдссон посмотрел на часы. Чтобы добраться до работы, ему требовалось еще минимум полчаса.

– Я успею, – сказал он и закончил разговор.

Анника скажет участникам совещания, что он в пути и прибудет вовремя. А у него есть полчаса на то, чтобы придумать причину, почему он опоздал. Лучше всего подойдет что-нибудь, связанное с транспортом. Например, дорожные работы. Или закрытая полоса движения. Длинные пробки. Он попросит прощения, но такое ведь не запланируешь. Проверять никто не станет. Он увеличил громкость радио и еще прибавил скорости.

* * *

Билли и Ванья сидели в столовой автобусного парка в ожидании Махмуда Каземи, который вел интересующий их автобус в интересующий их день. Женщина-диспетчер, с которой они разговаривали, сказала, что он появится меньше чем через десять минут и у него будет пятнадцатиминутный перерыв. Билли спросил, что произойдет, если им понадобится разговаривать с ним дольше пятнадцати минут, и узнал, что тогда им придется поехать с автобусом. Задерживать отправление автобуса они не могут, и сейчас у них нет возможности быстро найти водителю замену. Билли решил, что допрос займет не дольше четверти часа. Что думала Ванья, он не знал. И не узнал. Они не разговаривали друг с другом после того, как закончили в машине выяснять, кто из них лучший полицейский. Это могло показаться глупым. Точно двое соревнующихся детей. Несерьезно. Но дело не в этом, внушал себе Билли. Главное, что Ванья ясно дала понять, что считает его худшим полицейским, чем она сама. Возможно, так и есть. Даже вполне вероятно, но отношение. Само собой разумеющееся превосходство, с которым она это сказала, его рассердило. Обидело. Сильно. От Ваньи он этого не ожидал. Думал, что у них есть нечто общее, благодаря чему они выше подобных комментариев и нападок. Конечно, они иногда спорят, а с кем этого не бывает, если ежедневно работаешь вместе, но спор – это одно.

А злость – другое.

Женщина-диспетчер провела их в столовую. Функциональное помещение. Деревянные столы, клеенки с веночками из брусники, пластиковые стулья, кофейный автомат, микроволновки, посудомоечная машина. К пестрым обоям прикреплены плакаты с автобусной и транспортной тематикой. Все не слишком потрепанное, не слишком новое. Сиди, отдыхай, ешь. Ничто не располагает к более долгим перерывам, чем необходимо. В воздухе смесь пота и запаха еды. Билли сел за один из столов. Ванья направилась к кофейному автомату.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Ванья пожала плечами и, повернувшись к нему спиной, стала ждать, пока наполнится картонный стаканчик. Затем она подошла и уселась за стол рядом с Билли. Вероятно, потому, что выглядело бы очень странно, сиди они за разными столами, когда придет Махмуд. Она молча пила кофе, и Билли тоже ничего не говорил.

В дверях появился мужчина лет сорока. Рост около 1,85. Темные волосы, усы и карие глаза, которые чуть нервно смотрели в их сторону.

– Они там сказали, что вы хотите со мной поговорить. – Мужчина неопределенно ткнул большим пальцем назад, словно показывая, какие «они» имеются в виду. Ванья предположила, что это диспетчер.

– Махмуд Каземи? – уточнила она, вставая. Билли тоже поднялся.

– Да. В чем дело?

– Ванья Литнер и Билли Русэн, мы из Госкомиссии по расследованию убийств. – Оба предъявили свои удостоверения. Махмуд бегло и без всякого интереса взглянул на них. – Мы хотели бы задать вам несколько вопросов по поводу одного из ваших вчерашних рейсов.

Мужчина кивнул, и все трое снова сели. Ванья протянула Махмуду фотографию Роланда Юханссона.

– Вы узнаете этого мужчину?

Мужчина взял снимок и принялся его внимательно разглядывать.

– Да, возможно…

Ванья почувствовала, как ее охватывает нетерпение. Роланд Юханссон выглядел как член клуба «Ангелы Ада»[39] со шрамом через половину лица. Если встретишь его, то точно не забудешь. Как он может сомневаться? В отношении времени – да, допустимо, но видел ли он его вообще – невозможно.

– Он мог сесть в ваш автобус вчера, – стала помогать Ванья. – Недалеко от Лёвсты.

– Лёвста…

– Между Стенторпом и Мариедалем.

Махмуд оторвался от фотографии. Он посмотрел на Ванью немного усталым взглядом.

– Я знаю, где это, я вожу там автобус.

– Извините.

Наступила тишина. Ванья отпила глоток кофе. Похоже, Махмуд Каземи не их тех, кого следует торопить. Он еще поизучал фотографию, потом положил ее на стол и решительно кивнул.

– Он сел в автобус. Я помню, потому что от него пахло.

– Пахло чем? – поинтересовалась Ванья.

– Дымом. Как будто он разводил огонь.

Ванья утвердительно кивнула, в глубине души задумавшись над тем, не может ли у некоторых людей память на запахи быть лучше зрительной памяти. Она абсолютно не понимала того, как водитель автобуса мог, увидев Роланда, не узнать его сразу же. С другой стороны, неважно, каким образом Махмуд запомнил Юханссона. Главное, что запомнил. Теперь она держала кулачки за то, чтобы он сумел помочь им еще больше.

– Вы помните, где он вышел?

– Брунна.

– Что? – переспросил Билли, слегка поворачивая голову, чтобы лучше слышать.

– Брунна, – повторил Махмуд. Из-за его акцента слово больше походило на «брошена».

– Брошена? – чуть вопросительно повторил Билли.

– Да.

– Это про машину, – пояснил Билли.

Махмуд явно ничего не понимал.

– Про какую машину?

– Которая брошена.

– Нет, нет. Он сошел в Брунна. В селении Брунна.

Билли потребовалось несколько секунд, чтобы врубиться. Когда же он сообразил, Ванья заметила, что у него слегка покраснели щеки. Он пристыжено опустил глаза.

– Ну, конечно… Извините.

Ванья едва заметно улыбнулась его оплошности. Понятное недопонимание. Понятное, но не лишенное предрассудков. Билли исходил из того, что Махмуд не достаточно хорошо знает язык и поэтому неправильно произнес слово. Она сама была не лучше. Она тоже связала произнесенное Махмудом «Брунна» с машиной, которую они нашли, но сейчас радовалась тому, что ничего не сказала. Особенно принимая во внимание их спор в машине.

– А раньше вы его там видели? – спросила она, снова переключив внимание на Махмуда.

– Нет.

– Вы уверены?

– Нет, но думаю, что не видел. Иначе бы я его запомнил. С большим шрамом.

Последние слова Ванья предпочла не комментировать. Они получили то, за чем приехали.

Ванья и Билли поблагодарили за помощь и оставили свои телефоны на случай, если Махмуд вспомнит что-нибудь еще. Покинув автобусный парк, они молча направились к машине. Махмуд привел их к селению Брунна. У них есть время и место. Если повезет, новый след там не закончится. Им следовало ехать в Управление и продолжать работу.

Еще одна поездка на машине.

То же неизменное молчание.

* * *

Себастиан никак не мог определить главную составляющую своего состояния: сыт, устал или бессильно раздражен?

После того как Ванья, Билли и Урсула уехали, он почти целый час просто бродил по офису. Выпил слишком много кофе. Пытался собрать энергию, чтобы взяться за то, что пообещал сделать.

За эти разговоры.

Под конец оттягивать уже было нельзя. Он вошел в Комнату. Закрыл дверь. Чтобы ему не мешали. Комнатой пользовалась только команда. Команда, частью которой он по-прежнему являлся. Пора это показать. Сделать что-нибудь. То, что в его силах.

Для начала он сел с бумагой и ручкой и стал копаться в памяти. С чего же начать? Возвращаться на десять, двадцать лет назад бессмысленно. Он их не помнит. Только и всего. Ни их имен, ни внешности, ни где они жили, ни кем они были. То, что убийца взялся за Аннетт Виллэн, не обязательно означает, что он хотел убедиться в том, что Госкомиссия связывает жертв с Себастианом. С таким же успехом может быть, что Хинде, который, по мнению Себастиана, несомненно каким-то образом стоит за всем этим, просто-напросто не нашел больше никого из его прошлого, и ему пришлось взять кого-то из недавнего времени.

Поэтому он сам тоже сконцентрировался на нем.

Довольно много.

Довольно трудно.

Еще через час в его блокноте появилось шесть имен. Шесть женщин, с которыми он проводил время после возвращения из Вестероса в конце апреля. В Стокгольме или, по крайней мере, в окрестностях. Шесть, кого он помнил по именам и фамилиям. Или пять. От шестой у него имелись только имя и смутное представление о районе. От седьмой – только район. С помощью компьютера он раздобыл номера телефонов, о чем никогда не просил при встрече. Если они хотели дать ему номер телефона, он брал, но сразу же выбрасывал листок.

Прежде чем начать звонить, он задумался над тем, не стоит ли ему связаться еще и с двумя женщинами, с которыми он спал во время расследования в Вестеросе. Но не могли же за ним следить уже там и тогда? Он к тому же забыл имя одной из них, но она живет рядом с домом его родителей, так что адрес он знает. Кажется, ее фамилия Лундин? Про вторую он точно помнит, кто это. Беатрис Странд. Но можно ли ей звонить? Надо ли? Она и так сильно пострадала. Ее сын Юхан сидит в исправительном учреждении для малолетних преступников, а муж отбывает двенадцать лет за убийство, поджог с целью убийства и пособничество в убийстве. Ее жизнь разбита вдребезги. Звонок с сообщением, что ее жизни вдобавок грозит опасность из-за супружеской измены с Себастианом, может, скорее, еще больше навредить, чем принести пользу, убеждал он себя.

Он притянул к себе блокнот и сделал глубокий вдох. Но тут ему в голову пришел повод еще отложить трудные разговоры. Тролле. Он по-прежнему не мог поймать Тролле. Себастиан набрал номер. Не отвечает. Он оставил пятое или шестое сообщение. Оттяжки, на которую он надеялся, не получилось, поэтому он встал и покинул Комнату. Сходил в туалет и принес еще кофе. Задумался об обеде, но взял себя в руки. Пять разговоров. Возможно, шесть, если имя и район выведут его на телефон.

Тяжелыми шагами он вошел в Комнату, закрыл за собой дверь и приступил.

Получилась показательная бессмысленность. Одна из женщин настаивала на том, что он ошибся номером. Сказала, что они никогда не встречались. Две, когда он объяснил, кто он, отказались с ним разговаривать. Просто бросили трубки и не стали отвечать, когда он перезвонил. Одна слушала, но когда он собрался объяснить, как обстоит дело, что произошло, мужество изменило ему. Он оказался не в силах рассказывать, что их жизни в опасности. По телефону. Поэтому получилось туманное предупреждение о том, что вообще следует проявлять осторожность. Не впускать посторонних. Его речь, вероятно, показалась женщине совершенно бессвязной и, мягко говоря, странной. Под конец она спросила, что ему, собственно, надо. Он положил трубку и даже не пытался звонить последней из списка.

По телефону не получается.

Не получается.

Но посетить лично еще кого-то он тоже не может.

Он ничего не может поделать.

Ванья спрашивала, чем он поспособствовал. Ответ прост и убийственен. Ничем. Ему необходимо снова встретиться с Хинде. Отгадка находится там. Там имеется что-то, с чем он сможет поработать, что он сможет понять. Придется встретиться с Хинде. И пообедать.

Себастиан купил в пиццерии на углу пиццу. Он не позавтракал и чувствовал, что выпил слишком много кофе. Требовалось дать желудку поработать. Дать что-нибудь, что его наполнит. Себастиан выбрал пиццу «Белкер». Ветчина, шампиньоны, бекон, лук, салями, банан, карри, чеснок и беарнский соус. Фрукты в еде он всегда не любил, поэтому заменил банан на несколько кусочков горгонзолы.

Себастиан принес пиццу в Комнату и расправился с ней меньше чем за пятнадцать минут. Ел руками прямо из коробки. Запил пиццу пол-литром колы. Эффект проявился только через несколько минут. Он ел слишком быстро. Объелся. Настолько, что стало почти трудно глубоко дышать. Он отрыгнул немного углекислого газа от колы, и стало полегче. Чуть-чуть, но ненамного.

Он откинулся на спинку стула, вытянул под столом ноги. Сцепил руки на животе. Закрыл глаза.

Он чувствовал себя усталым. Накануне ночью, после всех хлопот, связанных с Анной, он никак не мог успокоиться. Придя домой, он пребывал в сильном возбуждении. Даже подумывал вернуться и составить Тролле компанию, но отказался от этой идеи. Лег в постель и вполглаза смотрел телевизор, пока около половины третьего не уснул.

Еще до пяти его разбудил все тот же сон. Правая рука крепко сжата. Ногти в двух местах прорвали кожу, и оттуда сочилась кровь. Распрямив пальцы, он почувствовал, как судорога отпустила. Он немного полежал, раздумывая, не вызвать ли сон снова. Иногда он так делал. Позволял сну заново захватить его. Наслаждался каждой секундой неподдельного ощущения любви, которую тот, несмотря ни на что, нес в себе и передавал. Правильным, конечно, было бы сразу встать. Как можно быстрее отделаться от сна. Отправить его обратно в подсознание. Но иногда Себастиан отдавался сну. Хотя остаток утра, остаток дня давался потом гораздо труднее.

Иногда он нуждался в этом сне.

Нуждался в том, чтобы ощутить Сабину. Рядом. Ее ручка в его руке. Почувствовать ее запах. Вновь пережить, как она бежит к воде на маленьких быстрых ножках. Услышать ее.

– Папа, я тоже хочу такого.

Ее последние обращенные к нему слова. Когда она увидела, как другая девочка играет с надувным дельфином. Ему требовалось ощутить ее тяжесть, когда он нес ее. Прикосновение ее мягких ручек к его горячей от солнца, покрытой щетиной щеке. Услышать ее смех, когда он чуть не упал.

Ему хотелось раствориться в ней.

Пока не возникнет звук.

Гул.

Волна. Которая отнимет ее у него. Навсегда.

Дверь в Комнату открылась, и вошли Ванья, Билли и Торкель. Себастиан вздрогнул на стуле и чуть не свалился с него.

– Ты спал? – без намека на улыбку поинтересовался Торкель, выдвигая стул и усаживаясь за стол.

– Я пытался, – ответил Себастиан, выпрямляясь. По правде говоря, он все-таки сделал еще кое-что. Взглянул на часы. Пятнадцать минут исчезли. Чувствовал он себя по-прежнему неважно.

– Что же ты сделал, что так утомился?

Ванье каким-то образом удалось заложить в вопрос ответ «как всегда, ничего», поэтому Себастиан предпочел не реагировать.

– А где Урсула? – спросил он вместо этого. Он предположил, что у них будет какое-то совещание.

– Думаю, осталась в гравиевом карьере, – ответил Торкель. – Я от нее пока ничего не слышал.

Он посмотрел на Ванью и Билли, сидевших по другую сторону стола. Оба молчали. Они переглянулись, но никто из них, казалось, не стремился взять слово.

– Давай ты, – кратко сказал Билли и почти демонстративно откинулся на спинку стула.

– Почему я?

– Так будет лучше.

Себастиан наблюдал за разыгрывавшейся перед ним сценой с нарастающим интересом. Ясно, что эти двое не только ездили и работали вместе всю первую половину дня. Что-то, видимо, произошло. Несмотря на короткий обмен репликами, между ними явно ощущается холодок. Интересно. Ванья пожала плечами и быстро доложила о произошедшем после того, как они покинули здание полиции.

Машина в гравиевом карьере, свидетельница, Роланд Юханссон, водитель автобуса и Брунна.

– Мы проверили в Брунне, – по собственной инициативе подключился Билли. – Никакой Роланд Юханссон там не живет, почту никому с таким именем туда не пересылают.

– Но вчера поступило заявление о том, что оттуда угнали машину. – Снова взяла слово Ванья. – Серебристую «Тойоту Аурис». Время совпадает.

– Это она! – воскликнул Себастиан. Слишком громко и с излишним энтузиазмом, сразу понял он, увидев, как всякая деятельность в Комнате на мгновение прекратилась, и как все, словно в хорошо поставленном фильме, одновременно повернулись к нему.

– Откуда ты знаешь? – Ванья облекла в слова то, что, как видел Себастиан, вертелось на языке у всех троих.

Он умолк. Ругнулся про себя. Он знал это, потому что Тролле говорил, что его преследователь сидел в серебристой японской машине. Знал, потому что Тролле видел эту машину перед домом Анны Эрикссон. Но то, что он знал, и то, что мог рассказать, – это две разные вещи. Он не мог ничего сказать про Тролле и Анну. Не мог ничего рассказать. Он также не мог по идее знать, что угнанная «Тойота» имеет отношение к их расследованию. Тем не менее, он только что это заявил. Причем веско. Остальные по-прежнему смотрели на него вопросительно.

– Не знаю, – тихо произнес Себастиан. Он откашлялся. Нельзя, чтобы голос изменил ему, если он хочет выпутаться из этой ситуации. – Знать я, разумеется, не могу, – повторил он. – Просто… ощущение.

– Ощущение? С каких это пор ты доверяешь ощущениям?

Торкель удивился вполне обоснованно. Из сидевших в Комнате он знал Себастиана лучше всех. Тот мог выдвигать теории и гипотезы, частично ошибочные, как потом оказывалось, но всегда основанные на фактах. Возможные. Вероятные. За все годы, что Торкель работал вмести с ним, он никогда не выдвигал предположений, построенных на ощущении. Себастиан пожал плечами.

– Роланд сошел в Брунне, машину украли там же, Роланд каким-то образом замешан. Все сходится. Это… соответствует.

В Комнате повисла тишина. Ванья качала головой. Билли смотрел прямо перед собой, будто он просто не слушал. Взгляд Торкеля отчетливо говорил о том, что он думает по поводу последней реплики: Себастиан болтает ерунду. Казалось, Торкель размышляет над тем, есть ли у такой болтовни какая-то причина. Стоит ли попытаться узнать. Себастиан уже подумывал было развить свое выступление, когда Торкель, похоже, потерял к нему интерес и обратился к Ванье и Билли.

– Нельзя не принимать это обстоятельство во внимание. Объяви «Тойоту» в розыск. – Он кивнул в сторону Билли.

– Уже объявил, – ответил Билли, быстро взглянув на Ванью.

– Отлично. А я поговорил с куратором Роланда Юханссона в Гётеборге, Фабианом Фриделем.

– И что же он сказал? – спросил Себастиан с преувеличенным интересом, стремясь компенсировать свою реакцию на серебристую «Тойоту».

– Он несколько дней не общался с Роландом Юханссоном.

– Что это значит? – поинтересовалась Ванья. – Два дня? Неделю?

– Наш друг Фабиан высказывался в этом отношении очень уклончиво.

– Запуган.

Не в порядке вопроса.

– У меня возникло ощущение, что да, – кивнув, подтвердил Торкель.

Опять тишина, пока все сидящие за столом переваривали информацию. Билли кратко подытожил то, о чем подумали все.

– Значит, Роланд Юханссон каким-то образом причастен, но технические доказательства с места преступления исключают его в качестве преступника, и на момент второго и третьего убийств у него есть алиби.

– Хотя алиби ему составляет Фридель, – возразила Ванья. – Если там имеет место угроза, то оно может оказаться ложным.

Билли отрицательно помотал головой.

– Я проверял у других участников поездки в Сконе. Роланд Юханссон в нее ездил.

– Значит, мы разыскиваем не только одного человека, – подытожил Торкель.

– Но руководит всем Хинде, – сказал Себастиан, заботясь о том, чтобы среди всех новых сведений не потерялось основное. – Я это знаю.

– Знаешь? – с ехидной усмешкой переспросила Ванья. – Или это только… ощущение?

– Заткнись. Ты тоже это знаешь. Все здесь знают. – Себастиан встал и принялся расхаживать вокруг. – С Роландом Юханссоном я никогда не встречался. То, что он стремится мстить мне, исключено. Но он связан с Хинде. – Он остановился и обратился к Торкелю. – Как обстоят дела с моим разрешением на встречу?

– В прошлый раз потребовалось два дня.

– Ты сказал, что дело не терпит отлагательств? Что это важно.

– А ты как думаешь? – Торкель снова переключился на Ванью и Билли. – Что будем делать дальше?

– Я отправила полицейских к адресатам звонков из «Лёвхаги», – ответила Ванья. – Скоро, вероятно, поступят отчеты.

– Я видел, что пришел полный список персонала спецкорпуса, – добавил Билли. – Я сейчас сразу займусь им.

Взгляд Торкеля опять упал на Себастиана. Несколько секунд тот ничего не понимал, но затем сообразил, что от него тоже ожидается ответ на вопрос о дальнейших действиях.

– Я продолжу заниматься своим, – выдавил он из себя.

Никто не спросил, чем именно. Совещание закончилось. Себастиан выходил из Комнаты последним. Значит, теперь они ищут серебристую «Тойоту». И Роланда Юханссона. О «Тойоте» Тролле уже знает, но ему следует знать о том, что замешан еще один человек. Это может быть важным.

Выходя, Себастиан опять набрал номер Тролле.

По-прежнему никто не отвечает.

* * *

Он нарушил собственное правило пользоваться компьютером только после того, как запирают камеры. Прямо после обеда он закрыл дверь и подключился к Интернету. Полчаса, вероятно, можно спокойно работать. Он вынужден. Ему требуется получить подтверждение своим подозрениям. Когда он прочел мейл Ральфа, время как будто перестало существовать, он сидел перед компьютером неподвижно, точно в молитве, и неотрывно смотрел на экран. Он уже не знал, прошло пять, десять или двадцать минут. Ничего страшного. Теперь они могут забирать у него компьютер.

Он уже знает все, что ему требовалось.

Анна Эрикссон вышла замуж за Вальдемара Литнера только через полтора года после рождения Ваньи. Когда Анна забеременела, он учился в Гётеборге. Нет никаких сведений о том, что в то время он вообще ее знал. Когда Ванья родилась, он проходил практику в Эссексе[40]. Какой новоиспеченный отец так поступает? В Стокгольм он переехал, только когда Ванье было шесть месяцев.

Ральфу удалось найти свидетельство об отцовстве.

Там значилось: отец неизвестен. Два простых слова. Какая женщина заявит так, а восемнадцатью месяцами позже выйдет замуж за того же мужчину? Никакая.

Гораздо более вероятно, что отец вовсе не неизвестен Анне, а просто безответственен. Шалопай, который никогда не берет на себя ответственность, а ходит от женщины к женщине. Который просто наплевал на нее и уехал в США, потому что ему захотелось.

Себастиан Бергман.

Тогда его преследование Ваньи становится понятным. Его одержимость наблюдать за ней на расстоянии, не обнаруживая себя, – рациональной. Его потребность защищать ее во время совместного допроса – логичной.

Это веские косвенные доказательства, но ему требовалась полная уверенность. Допустить ошибку никак нельзя. Необходимо узнать, встречались ли Анна Эрикссон и Себастиан Бергман раньше. Состояли ли они в связи в 1979 году? Поскольку Анна Эрикссон не училась в Стокгольмском университете, это оказалось не так-то просто. Но Ральф поискал через других, слушавших курс Себастиана весной и осенью 1979 года, и обнаружил связующее звено между этими двумя.

Не где-нибудь, а в «Фейсбуке».

Хинде казалось невероятным то, как много некоторые люди там выкладывают. Без всякого смущения. С самой низкой степенью защиты, то есть кто угодно может запросто заходить туда и просматривать. К таким людям принадлежала Карин Лестандер. Она была одной из студенток Себастиана в 1979 году и обожала выкладывать старые фотографии из прошлого, когда она сама и ее друзья были молодыми и красивыми. Лучшее время ее жизни, как она написала. Ее большая папка с фотографиями оказалась полностью доступной для любых посетителей. Ральф стал одним из них. Чтобы еще больше упростить дело тому, кто зашел, Карин рассортировала снимки по годам и, потратив много времени, подписала под каждым снимком маленькие банальные комментарии. Для докапывающегося до правды это оказалось настоящей золотой жилой.

Папка 1979 года содержала пять фотографий.

Самая важная из них была снята, похоже, на каком-то празднике в Швеции. На фотографии были Карин, Себастиан и незнакомая Хинде женщина. Анна Эрикссон. Все улыбались на камеру. Себастиан держал руку на плече женщины. Чуть слишком нежно. Под фотографией было написано:

«Осенний праздник в университете. Анна Эрикссон примкнула к нам. Интересно, что с ней стало?»

Да, что с ней стало?

Теперь, по крайней мере, один человек знал точно. Он только что обнаружил последний маленький фрагмент головоломки, превративший терзающее подозрение в правду.

Все сходилось. Судя по всему, она забеременела ранней осенью 1979 года. Возможно, даже в день праздника.

Он встал. Просто не мог сидеть спокойно, как ни старался. Щелочка, которую он искал, превратилась в дыру глубиной с пропасть. Достаточно большую, чтобы вместить фантастические возможности. Великое дело. Идеальную месть. У него просто дух захватывало, весь план радикальным образом изменился.

Его роль тоже.

Ванья Литнер – дочь Себастиана Бергмана.

Теперь он в этом не сомневался. Это один из лучших дней его жизни и воистину миг, разделивший все на до и после.

До знания о Ванье.

После знания о Ванье.

Теперь требуется он. Только он.

Ральф является лишь помехой. По ходу дела он был пригоден. Присланная им информация стала просто решающей. Но он по-прежнему лишь мелкое ничтожество, не смеющее смотреть Хинде в глаза. Маленький мальчик в высоком туловище, начавший в последнее время пытаться претендовать на роль, которой не обладает. Хинде понял, что у Ральфа растет уверенность в себе, когда среди выбранного наугад материала на fygorh.se однажды вдруг обнаружились отдельные отсылки на веб-страницы, а кое-где цитаты о свирепствующем убийце женщин. На каждой странице что-нибудь.

Хинде никогда не придавал значения медийной стороне преступления. Она казалась банальной, однобокой и не приносившей истинного удовлетворения. А на Ральфа она действовала, он вдруг превратился в подростка, которому хотелось быть на виду. Действовать напоказ. Искать подтверждения. Конечно, такое развитие было естественным, и Эдварду все время хотелось, чтобы изменение произошло. Но скорость перемен в Ральфе его удивила. Прежде тот поклонялся Эдварду, теперь же он преклонял колена перед другим богом – перед лучами рампы.

Он помнил, как они встретились впервые. Ральф неуверенно пробормотал, что прочел о Хинде все. Он чувствовал, что они похожи. Что у них много общего. Хинде вежливо поощрял дальнейшую беседу. Худощавый высокий мужчина перед ним так откровенно проявлял признаки уступчивой слабости, что Хинде незамедлительно увидел возможность вести его. Куда именно, он не знал – тогда. Однако он сразу начал обрабатывать Ральфа, и результат превзошел ожидания. Тот рассказал о больной матери – очевидно, это он считал у них общим. Хинде быстро прикинул, не наказать ли Ральфа сразу за то, что тот назвал его мать больной, но раздумал. Возможность привести наказание в исполнение существует всегда, а шанс манипулировать кем-то по своему усмотрению выпадает определенно реже. Ральф рассказал о «дедушке», спортивном домике и людях в звериных масках. Еще одно общее. Насилие. Эдвард не мешал ему говорить. Ральфу никогда не понять того, что, сколько бы он ни думал, что у них есть общее, оно всегда будет перекрываться различиями.

Ральфу за всю жизнь ни разу не удалось добиться своего.

Хинде добивался всегда.

Вместе с тем Ральф был на воле. Одним из его заместителей в реальной жизни. Его прямым источником информации в великом плане.

Бесценный в краткосрочной перспективе.

В долгосрочной перспективе – заменимый.

В процессе рассуждений у него возникла идея. В ее простоте и ясности Хинде усмотрел применение этому ничтожеству. Место, где человек, который бесконечно ему поклоняется, сможет принести наибольшую пользу в увиденной Эдвардом новой перспективе. Идеально. Надо только все сделать правильно. Чтобы причинить Себастиану максимальную боль.

Для начала он дал Ральфу еще одно задание.

Их осталось уже не много.

Одну он хочет сохранить для себя.

Тогда пусть будет она, Эллинор Бергквист.

* * *

Планирование. Терпение. Решительность.

Для него сейчас три самых важных слова. На этот раз нельзя допустить, чтобы что-нибудь пошло не так. Длинный поварской нож, ночная рубашка и нейлоновые чулки были идеально упакованы в черной сумке, стоящей в прихожей. Рядом – пакет с едой. Цифровой фотоаппарат лежал в кармане вместе с небольшим острым складным ножом фирмы «Лизерман». Он переоделся в голубую пикейную тенниску и бежевые брюки чинос. Такая же одежда была на нем во время первых четырех убийств. Одежда хорошая, но неприметная. Собираясь напасть на Анну Эрикссон, он впервые прибег к камуфляжу. Чувствовал необходимость. Время на планирование преступления оказалось минимальным, и для нанесения удара он был привязан к определенному часу. Она жила не одна, и, возможно, ее предупредили. Ему требовалась уверенность в том, что его впустят. Отсюда камуфляж. Он отступил от ритуала. Это обернулось наказанием. Появился тот толстый мужчина.

Получив через fygorh.se имя Эллинор, Ральф сразу отправился в парикмахерскую за углом. Стричься он не собирался. Он стригся с промежутком ровно в девяносто один день. Ритуалы. Ему хотелось просто иначе уложить волосы. Уже это его достаточно пугало. Бейсболку он заменил на другую – иного цвета, но той же модели, сунул ее в задний карман, и вместо того чтобы надеть солнцезащитные очки, прицепил их к вырезу тенниски. Они все-таки с собой. Ритуал не нарушен, убеждал он себя. Просто видоизменился.

Посмотревшись в зеркало ванной комнаты, он возненавидел собственный вид. Запустил руки в непривычно уложенные волосы. Они казались странно липкими и жесткими. Парикмахерша объяснила ему, что волосы лежат прилизанными назад благодаря какой-то извести для ухода за волосами. На всякий случай она даже заставила его купить две баночки. Он улыбнулся себе и новому стилю, пытаясь полюбить его. Уговаривал себя, что теперь выглядит, скорее как пижон, которому место в районе площади Стуреплан[41], а не как худой высокий мужчина, на которого никто не обращает внимания. Что это – улучшение. Но тщетно. Правда, это во имя благой цели. На этот раз нельзя допустить, чтобы что-нибудь пошло не так. Хоть что-нибудь. Человек, которого он обожествлял, простил его и дал ему еще один шанс. Поскольку это важно для Ральфа. Мастер заботится о его чувствах. Раньше, за всю его жизнь, это никого не волновало, и он должен оправдать доверие. На этом фоне маленькие изменения в одежде и частично новая прическа казались мелкими жертвами. Главное – начиная с этого момента, все делать правильно. Совершенно ясно, что ему требуется действовать осторожнее.

Он не имел ни малейшего представления о том, насколько много или мало известно его преследователям, но чем больше часов проходило с момента смерти мужчины в машине, тем увереннее Ральф себя ощущал. Знай они, кто он такой, они бы к этому времени уже стояли у него за дверью. За такими, как он, не следят. Их сразу хватают.

На счету Мастера четыре. А он на пути к пятой. Скоро он войдет в историю. Для этого надо взять себя в руки. Собраться, отбросить эмоции. Понять, насколько важно сохранять спокойствие.

На улице стало немного прохладнее, чем в последнюю неделю, и он быстрым шагом направился к станции метро, находившейся в минутах десяти ходьбы.

Он вовсе не считал, что требуется поменять транспортное средство, но брать собственный зеленый «Фольксваген Поло» он не хотел и не решался. Серебристую «Тойоту» он, как ему велели, припарковал в Ульвсунде, а о новой машине Мастер в своем коротком сообщении ничего не написал. Он каким-то образом отвечал за доступ к угнанным машинам. Ральфу только сообщали, где их брать и где оставлять. На Мастера работали еще и другие люди, это Ральф знал. Однако на этот раз новой машины ему не указали, значит, нужно ехать в район Васастан и обратно на метро. По пути он зашел в цветочный магазин. Купил двадцать красных роз и попросил продавщицу создать романтический букет, дополнив его маленькой карточкой. Текст он написал простой: «Прости, твой Себастиан». И остался доволен. С одной стороны, потому что знал – Себастиану всегда требуется просить прощения, а с другой – поскольку ему показалось удачным каким-то образом еще отчетливее связать Себастиана с женщиной, которой вскоре предстоит умереть. Ральф решил, что оставит букет на кухонном столе так, чтобы полиция сразу увидела карточку. Ему очень хотелось бы посмотреть на их лица, когда они обнаружат мертвое тело в спальне и романтический букет на кухне.

Это вписывается в ритуал, уговаривал он себя. Он оставляет после себя следы. Это будет просто другой след. Новым образом. Мастер наверняка оценит. Он знал.

Расплатившись за цветы, Ральф снова вышел на солнце. Наверняка у него вид влюбленного, подумал он. Пижон, купивший букет красных роз женщине, с которой, возможно, только что познакомился. Он отцепил маленькую наклейку с одного из стеблей, сообщавшую, что букет куплен у фирмы «Вестерторпс Бломстерхандель».

Следы, да.

Но только те, которые он предпочитает оставлять.

В этом-то и заключается планирование.

* * *

Эллинор Бергквист провела день в хлопотах. Звонила на работу и брала сэкономленный отпуск. Занималась всеми имеющимися в квартире цветами, поливала их и просила вдову Линдель с третьего этажа присматривать за ними во время своего отсутствия. Линдель усадила ее пить кофе с булочками, и они просидели чуть ли не час. Было очень приятно, но постепенно Эллинор начала сознавать, что у нее осталось еще много дел.

Нельзя же просто бросить все из-за мужчины, каким бы замечательным он ни был. Надо взять себя в руки и проследить за тем, чтобы дом остался в приличном виде. Особенно если соседка будет разгуливать по квартире одна.

Поэтому она взялась за генеральную уборку. Пылесосила, вытирала пыль и обтирала влажной тряпкой. Мыла окна. Поменяла простыни и красиво разложила подушки на диване. Опустошила холодильник и решила вынести все растения на балкон, чтобы у Линдель не было повода ходить по всей квартире.

Почувствовав, что все закончила, она уселась на диване с рюмочкой своего любимого коньяка. Бутылка стояла у нее уже несколько лет, и пила она из нее только по особым случаям. Производитель коньяка – коньячный дом «Деламен» – не принадлежал к числу самых крупных, но она прочла об их коньяке «Резерв де ла Фамий» в одном из женских журналов. Он был дорогим, но доступным, и ей очень нравился его мягкий спиртовой вкус с фруктовым послевкусием. Благодаря ему она чувствовала себя избранной и исключительной в мире примитивных вознаграждений. В мире, неспособном наслаждаться, как она.

Жить, как она.

Любить, как она.

С тех пор, как она впервые встретила Себастиана Бергмана – ворвавшуюся в ее жизнь родственную душу, прошло несколько напряженных дней. Прежде чем двигаться дальше, ей требовалось немного побыть наедине с собой и своими мыслями. Она просто сидела на диване, медленно потягивая коньяк.

Несколько мгновений для себя. Сейчас.

Прежде чем ее жизнь продолжится.

Ральф вышел из метро на станции «Оденплан». Вообще-то он не был уверен в том, что это ближайшая станция к улице Вестманнагатан, он слишком мало ездил по зеленой линии, чтобы знать, но, судя по карте, казалось, что так. Других пассажиров на перроне было довольно мало, и он быстро поднялся наверх. Пересек большую дорогу и пошел в западном направлении. По идее Вестманнагатан должна была находиться через несколько перекрестков. Раньше он пешком здесь не ходил. По пути он обдумывал, как ему действовать. Достав мобильный телефон, он набрал номер Эллинор. Та ответила с третьего гудка.

– Да, слушаю, это Эллинор.

Ральф сразу положил трубку. Эллинор дома. Он знал, что она живет в квартире одна, и на следующий день после первого визита к ней Себастиана ему удалось узнать код домофона, когда он помог войти пожилой даме, так что первое препятствие было, во всяком случае, устранено. Но после него требовалось импровизировать. Планирование, как и у Анны Эрикссон, имело издержки, что его беспокоило. Но альтернативой было следить несколько недель или, по крайней мере, дней, а он знал, что этого времени больше нет. Все перешло в новую фазу. Необходимо действовать быстрее. И в решениях, и в поступках. Следует с этим справиться. Он должен справиться. Он же теперь опытный. Уже на пути в историю. Он – простой разносчик цветов, пришедший с подарком. Какая женщина не откроет ему дверь?

«Прости, твой Себастиан».

Подумав о своем плане, он улыбнулся.

Он подошел к подъезду и конечному пункту назначения, но проследовал мимо цели, не останавливаясь. Отправился в маленький парк и ненадолго присел на одну из темно-зеленых скамеек. Огляделся. Никого поблизости не видно. Никто за ним или подъездом специально не наблюдает. Мимо медленно проехал автофургон, но скрылся за углом. Ральф встал, держа букет так, чтобы тот прикрывал бóльшую часть его лица.

Медленно пошел обратно. Не слишком быстро. Нельзя показывать, что он нервничает. Привлекать внимание.

Просто быть охапкой роз.

Романтическим подарком на пути к женщине.

Код 1439. Он дважды сверился с мобильным телефоном, куда на всякий случай записал его.

1439. Все верно.

Дверь подъезда открылась сама. Она оказалась снабженной автоматическим открывающим механизмом, чтобы облегчить вход и выход детским коляскам и пожилым. Ему это не понравилось. Его появление получалось слишком величественным, слишком театральным, словно он выходит на сцену. Ральф быстро вошел в большой вестибюль и остановился. Притворился, будто ищет на доске с перечнем квартир имя, хотя знал, где она живет. На четвертом этаже. Трое соседей. Автоматическая дверь медленно закрылась за ним, и, когда доносившиеся с улицы звуки исчезли, в доме воцарилась освобождающая тишина. Казалось, он стал невидимым в красивом белом вестибюле с изящными, напоминающими греческие, фигурами в стиле неоклассицизма. Розы подходили идеально.

Красное и белое.

Цвета любви и невинности.

Какой поэтичный приход смерти.

Он решил подняться на лифте. Наверху он оставит дверцу-решетку открытой, чтобы лифт не смог уехать и всем, кому потребуется перемещаться в доме, пришлось бы воспользоваться лестницей. Это даст ему возможность слышать, если кто-нибудь пойдет вверх или вниз, и время, чтобы действовать. В конечном итоге все могут решить секунды.

Лифт оказался наверху, и Ральф нажал потертую черную бакелитовую кнопку над словом «Вызов». Механизм с грохотом запустился. Ральф заглянул через черную решетку в шахту и увидел, что лифт находится на четвертом или пятом этаже. Спускался он к Ральфу раздражающе медленно.

Критическим будет момент между тем, когда она откроет дверь, и тем, когда он окажется в квартире за закрытой дверью, полностью контролируя женщину. Необходимо, чтобы это заняло всего несколько секунд и произошло максимально беззвучно. Акустика на лестнице усиливает все звуки. Он достал складной нож. Разложил его и спрятал за розами в правой руке.

Эллинор в последний раз обошла квартиру. Решила все-таки оставить балконную дверь приоткрытой, чтобы воздух не казался спертым, когда прибудет Линдель. А та, если Эллинор хорошо знает эту пожилую даму, появится здесь уже вечером. Она снова повернула ручку так, что балконная дверь закрылась, оставив маленькую щелку. Теперь Эллинор была довольна. Квартира в идеальном порядке.

Она открыла входную дверь и вышла с ключами в руке. Заперла за собой дверь. Увидела, как лифт проехал мимо ее этажа вниз. Типично. Выйди она минутой раньше, она бы смогла на нем спуститься. Теперь придется ждать. Она подкатила к лифту маленький черный чемодан на колесах, который купила со скидкой для персонала. Чемодан ей нравился. Функциональный и отвечающий моде. Лифт продолжал медленно ехать вниз. На последнем собрании кооператива они говорили о том, что его следует обновить, но отложили этот вопрос. Старый, открытый стиль лифта с решеткой и темным деревом, безусловно, обладал очарованием, но с функциональной точки зрения лифт оставлял желать лучшего. Эллинор и еще несколько человек неоднократно предлагали более современную и быструю модель. Такую, которую можно вызвать и дальше просто ждать. Теперь же приходилось ждать, пока лифт остановится, и только потом его вызывать.

Услышав, что где-то над ним открылась дверь, Ральф замер. Он точно не знал, с какого этажа донесся звук. Первый он смог исключить сразу, это явно выше, но из-за акустики определить точнее было невозможно. Он усиленно прислушивался, но слышал только жужжание лифта. Стал ждать звука шагов по лестнице. Но нет, тишина. Значит, этот человек, вероятно, ждет лифта. Как и он. Теперь важно проявить хладнокровие. Он поднял букет повыше, так что представлял собой тело, лицо которого скрыто розами, и крепче сжал нож. Наконец лифт прибыл и остановился с небольшим глухим хлопком, сопровождавшимся более резким металлическим щелчком, когда открылся запирающий механизм. Ральф максимально тихо открыл дверь, толком не зная, что предпринять. Имелось два варианта: прервать операцию или поехать наверх.

Он выбрал последний. Прервать всегда можно на более поздней стадии. Сперва надо вынудить действовать человека наверху. Ральф держал дверь открытой, чтобы лифт не мог уехать. В доме стояла тишина. Мертвая тишина.

Прошла минута. Ральф успел обдумать варианты много раз. Слишком много. Возможно, лучше все-таки прервать. Вернуться через некоторое время и начать с начала. Он как раз собирался отпустить дверь лифта и уйти, когда услышал, как человек наверху начал спускаться по лестнице. Шаги были довольно поспешными, и казалось, будто они быстро приближаются. Решение было принято молниеносно. Пути назад нет. Он вошел в лифт.

Эллинор злилась. Как типично! Вообще-то она ничего не имела против того, чтобы воспользоваться лестницей. Подвигаться даже хорошо, но все дело в чемодане. Он казался слишком тяжелым для того, чтобы нести его всю дорогу. А потом прочитанная статья, которая четко проинформировала ее о том, что ходить вниз по лестнице вредно. Это слишком напрягает колени. Ходить вверх полезно. Вниз же лучше избегать. Но у нее нет выбора. Ждать дольше нет сил. К ее досаде, лифт начал двигаться, когда она уже прошла половину пути до третьего этажа. Хотя можно с таким же успехом пойти дальше и сесть в лифт этажом ниже, если он остановится там. Она спустилась ниже и стала ждать. Хотелось бы надеяться, что это поднимается Роберт Андерссон с третьего этажа. Он обычно приходит в это время. Лифт, наконец, поднялся, и она отошла в сторону, чтобы пропустить Роберта, если это он. Но это оказался не Роберт, а какой-то высокий парень. Она увидела только бежевые брюки, голубую тенниску и большую охапку роз, закрывавшую лицо. Лифт проехал вверх, не остановившись. Эллинор улыбнулась про себя. Кто-то на верхних этажах получит прекрасный букет. Любовь придала ей энергии, и она решила идти вниз пешком. Стоять и ждать лифта она не могла.

Только не снова. Только не снова. Только не снова.

Он инстинктивно собрался нажать на кнопку аварийной остановки. Но пока мысль превращалась в действие, он уже находился на полметра выше двери третьего этажа и просто застрял бы. Между этажами. Через решетку он видел, как Эллинор побежала дальше. Вниз. Прочь от него. Он слишком изменил ритуал. Она ускользнула. Сильный сладковатый запах роз вдруг показался удушающим. Доехав до четвертого этажа, он распахнул дверь и бросился бежать. Наплевав на осторожность. На этот раз упустить никак нельзя. Если это сопряжено со слишком большим риском, значит, так тому и быть. Как выполнить ритуал, он решит позже. Сперва необходимо ее поймать. Он сразу сообразил, что из-за звука от собственных ног больше не слышит ее шагов. На секунду приостановившись, он вскоре услыхал ее. Особенно далеко она находиться не могла. Примерно этажом ниже. Максимум. Он снова помчался.

Второй этаж остался позади. На следующем марше лестницы Ральф попытался перескакивать через ступеньку, но стало трудно удерживать равновесие. Мешали сумка, пакет и цветы. Он чуть не поскользнулся, ухватился за перила и вновь обрел контроль над ситуацией. Бросил на первом этаже розы и побежал дальше. Добрался, наконец, до стильного вестибюля, в котором только что стоял.

Пусто.

Дверь на улицу еще открыта, значит, она только что вышла. Спрятав нож в ладони, он выскочил из парадного. Она должна быть поблизости. Очень близко.

И действительно. Она шла в направлении площади Норра-Банторгет. В восьми или десяти метрах от него. Одна на тротуаре, но мимо регулярно проезжали машины. Чуть поодаль шли несколько молодых мамаш с колясками. Сразу предпринять ничего было нельзя. Ему пришлось перейти к преследованию. Пытаться найти более удобный случай, не теряя ее из виду.

Дыхание едва поспевало за ним, он чувствовал, что весь вспотел. Сбавил скорость и осторожно сложил нож. Убрал его в карман. Отпустил ее еще на несколько метров.

Терпение. Решительность.

Вот что ему сейчас требовалось.

Он видит ее. И не выпустит.

Она – его.

Эллинор искала такси. Обычно несколько свободных машин стояло перед гостиницей на Норра-Банторгет, поэтому она двинулась туда. Не потому, что часто ездила на такси. Ей нравилось ходить пешком. Особенно когда погода бывала хорошей и Стокгольм представал во всей летней красе. Будь это обычный день, она бы наверняка прошла всю дорогу пешком. Но сегодняшний день – особый, сегодня у нее есть цель, которую хочется поскорее достичь. День промелькнул быстрее, чем ей хотелось. Странная вещь время. Как нечто столь постоянное может тем не менее быть таким относительным? Если действительно требуется что-либо сделать, то время летит быстро. Если же стоишь на месте и ищешь смысл, оно тянется. Лучше бы наоборот, чтобы важным мгновениям отводилось больше времени, чем бездействию. Навстречу ей показалось такси, вроде бы свободное, и она поспешно подняла руку, чтобы его остановить. К ее радости, такси затормозило и остановилось прямо перед ней. Подхватив чемодан, она забралась на заднее сиденье. Она заметила, как высокий парень чуть поодаль пристально смотрел на нее, а когда машина проехала мимо, выскочил на мостовую. «Наверное, тоже искал такси», – подумала она, увидев, как он машет машине, которая ехала в противоположном направлении, но не остановилась. Эллинор улыбнулась. Какая удача, что она поймала такси.

Вероятно, сегодня у нее все-таки удачный день.

Она попросила шофера ехать в направлении района Эстермальм.

Навстречу любви.

* * *

Себастиан Бергман звонил Тролле весь день. С каждым неотвеченным звонком у него возрастало неприятное чувство. Прошло уже более шестнадцати часов с тех пор, как они расстались перед домом Анны Эрикссон. Они никогда не были более близки, чем в тот миг, и близость, которую Себастиан тогда ощутил, только усиливала его беспокойство. Особенно, поскольку Анна теперь должна была находиться в безопасности. О чем Тролле и следовало бы ему сообщить. Весь смысл присутствия бывшего полицейского перед ее домом заключался именно в этом.

Защитить ее.

Защитить Ванью.

Защитить тайну.

Впрочем, Себастиан не знал, что еще он может предпринять, кроме как продолжать звонить. Он не видел никаких других возможностей, чувствуя себя к тому же совершенно одиноким в своем страхе. Обычно ему никто не требовался. Только он сам. Но он пребывал уже почти на грани.

Чтобы отогнать эти мысли, он стал сосредоточенно думать о предстоящей встрече с Хинде. В данный момент он никакой пользы команде не приносит. Ванья была совершенно права. Необходимо, чтобы новая встреча с Хинде состоялась. Он принялся с раздражением разыскивать Торкеля. Эдвард Хинде – это ключ. Прежнее нежелание как ветром сдуло. Теперь Себастиан действительно мечтал о возможности столкнуться с Хинде один на один, без беспокойства за Ванью. Он выиграет эту встречу. Нокаутом.

В кабинете Торкеля не оказалось. Когда Себастиан справился о нем, секретарша сообщила, что тот занят административными делами. Совещание с руководством полиции на этаже начальника. Себастиан взбежал на один этаж. Подошел к окнам в большой конференц-зал, где они заседали. Торкель сидел там вместе с несколькими другими людьми. Сразу видно, шишки. На некоторых даже эта дурацкая белая форма начальников с золотом на плечах. Себастиан ненавидел полицейских с золотом на плечах. Они безумно далеки от полицейской работы. Никогда не выезжают на место преступления, лишь выступают по телевизору или сидят в комнатах за столами с минеральной водой. Как сейчас. Себастиан демонстративно уселся на стул перед окнами. Торкель его не видел. Или, по крайней мере, притворился, что не видит. Себастиан злился все больше и, просидев четверть часа, не выдержал. Он встал и попросту распахнул дверь.

– Приветствую вас. Вы тут сидите и выясняете, кто убил Пальме[42]?

В зале все стихло, и все уставились на него. Какое-то из лиц показалось Себастиану знакомым по прежним временам, но большинство присутствующих он не знал. Однако единственный, кого он знал хорошо, встал.

– Себастиан, дверь была закрыта не просто так, – сказал Торкель со сдержанным гневом в голосе. – У нас совещание.

– Да, вижу. Но мне необходимо встретиться с Хинде. Сегодня. Ждать больше нельзя.

– Мы еще не получили разрешения на посещение. Я потороплю их, насколько смогу.

– Сделай больше, чем можешь. Организуй это.

– Сейчас мы не будем это обсуждать, Себастиан. – Торкель чуть извиняющимся взглядом обвел присутствующих, а затем снова обратился к Себастиану. – Пожалуйста, уйди.

– Если только получу разрешение, я сразу исчезну. Обещаю.

Себастиан взглянул на сидящих вокруг стола людей. Большинство смотрело на него со смесью удивления и презрения в глазах. Он понимал, что несет полную чушь, но был больше не в силах играть по их дурацким правилам. На кону стоят жизни. Не только его собственная.

– Твои разодетые друзья ведь, наверное, заинтересованы в том, чтобы решить этот вопрос прежде, чем он перережет горло пятой. Я же ключ к этому.

Он увидел, как глаза Торкеля сверкнули. Ясно, что он зашел слишком далеко. Сидевшая справа от Торкеля женщина сдержанно встала. Себастиан узнал в ней начальника Государственного полицейского управления.

– Полагаю, мы не знакомы, – произнесла она голосом, способным вызвать обморожение. Цивилизованный способ спросить: кто ты, черт побери, такой?

– Да, не знакомы, – подтвердил Себастиан, изобразив свою самую победительную улыбку. – Но если вы сможете помочь мне организовать это разрешение, у вас появится шанс.

Торкель быстро подошел к Себастиану и крепко взял его под руку.

– Извините меня. Я сейчас вернусь.

Он вытащил Себастиана из зала и закрыл за собой дверь.

– Что ты, черт подери, творишь? Совсем рехнулся? Хочешь, чтобы я тебя вышвырнул?!

– Почему требуется столько времени? Это что, Харальдссон артачится?

– Не знаю! Это, черт возьми, не важно! Мы обязаны ждать. Ты не полицейский, поэтому требуется некоторое время. Если тебя это не устраивает, можешь сразу убираться.

– Конечно. Можешь угрожать мне этим сколько угодно раз. Я единственный, кто способен остановить убийства. Ты это знаешь.

– Да, твоя экспертиза и твои бесценные соображения действительно нам пока очень помогали.

– Сарказм тебе не идет.

Наступила минутная тишина. Торкель тяжело дышал. Собирался.

– Ладно, тогда слушай: езжай домой. Ты обходишься мне слишком дорого.

– Я работаю бесплатно.

– Я имею в виду не деньги.

Себастиан встретился с Торкелем взглядом и проглотил висевший у него на языке комментарий.

– Когда придет разрешение, я сообщу.

Торкель открыл дверь и вернулся на совещание. Себастиан слышал, как он просит прощения, пока дверь снова не закрылась и его голос не превратился в неотчетливое бормотание.

На секунду Себастиану захотелось вернуться обратно. Оскандалиться еще больше.

Но это означало бы зайти слишком далеко. Чересчур далеко.

Его дела и так обстоят неважно.

В виде исключения он послушался Торкеля и отправился домой.

Это заняло у него довольно много времени. Сначала ему пришлось поискать возможных преследователей. Прежде всего серебристую «Тойоту». Но он с некоторой долей подозрительности всматривался во все проезжавшие мимо или стоявшие вдоль тротуара машины. Заглядывал в каждую. Убийца уже однажды поменял машину, это он знал, и мог поменять еще раз. Себастиан шел домой зигзагами, кругами, не жалея времени. Только окончательно убедившись в том, что его никто не преследует, он зашел в подъезд на Грев-Магнигатан. Поднялся по лестнице до квартиры. Вошел и сел на кровать у себя в комнате.

Постоянная тревога, что его преследуют. Тайны. Двойная игра. Тролле. Женщины. Ванья. Все это терзало его, заставляло действовать иррационально, и если он продолжит двигаться по избранному пути, то ему едва ли вообще разрешат встретиться с Хинде. Он знал, что такая организация, как полиция, допускает только определенный уровень конфликтов без последствий.

Чтобы прочистить мозги, он улегся на кровать. Закрыл глаза и попытался отключиться от этих мыслей. В квартире было тихо и спокойно. Просто лежать оказалось приятно. Он ощущал потребность в этом. Старался дышать спокойно и медитативно, как его когда-то научила Лили.

Глубокие вдохи. Регулярные. Медленные. Обрести покой.

Он так любил Лили. Память о ней находилась сразу за образом Сабины, она была более мягкой, менее рельефной, но постоянно присутствовала, точно тень. Он не знал, почему Лили номер два. Потому что стыдился. Потому что выпустил из рук их дочку. Потерял ее в море.

Ощущения потери нахлынули на него, и он поспешно встал. На смену спокойному дыханию незамедлительно пришли неравномерные вздохи горя. Он чувствовал себя загнанным. Самим собой и своими воспоминаниями. Они нигде не давали ему покоя.

Его взгляд упал на полученный от Тролле пластикатовый пакет, ручки которого торчали из-под кровати. Даже здесь он видел их – доказательства того, кто он на самом деле такой. Наполовину скрытыми под кроватью лежали документы, заказанные и оплаченные им, чтобы очернить родителей Ваньи. Что они ему, собственно, сделали? Ничего. Анна просто пыталась защитить свою дочь от человека, способного на все. Вальдемар, по словам Анны, ничего не знает. Наверняка это правда. Однако хотя они оба ни в чем не виноваты, им предстояло понести кару, наказание. Они даже не являются истинными противниками. Противник – это он. Только он.

Личный враг.

Он медленно поднял пакет с пола. Его следовало бы сжечь. Уничтожить. Он не имеет права на их жизни. Едва ли имеет право на свою собственную. Он посмотрел на белую кафельную печь, которой не пользовался с тех пор, как сюда въехал. Знать бы, где находятся спички. Возможно, на кухне. Он пошел туда. Начал с ящиков. В верхнем – приборы. Во втором – разная кухонная утварь. Спичек нет. В третьем – прихватки и подставки, которыми он ни разу не пользовался. Вдруг раздался звонок в дверь. Он с удивлением посмотрел в сторону прихожей. Не мог припомнить, когда к нему в последний раз звонили. Вероятно, когда кто-то хотел ему что-то продать. Или свидетели Иеговы. Звонок раздался снова. Себастиан решил его игнорировать, у него не было ни времени, ни сил их выдворять. Но тут он услышал из-за двери голос.

– Себастиан! Открывай. Я знаю, что ты дома.

Это она. Эллинор Бергквист. Не может быть. Что она тут делает?

– Ау, Себастиан, открывай!

Он застыл. Решил следовать первоначальному плану и игнорировать звонки. Она опять позвонила. На этот раз более продолжительно. Упорно. Может ли она действительно знать, что он дома? С Эллинор станется. Новый звонок.

– Себастиан!

Себастиан с проклятиями покинул кухню, проходя мимо гостевой комнаты, кинул пакет под кровать, быстро вышел в прихожую и распахнул дверь. Постарался принять максимально сердитый вид. Это было нетрудно. Особенно с Эллинор Бергквист на лестнице. Она стояла с маленьким черным чемоданом на колесах. Радостно улыбалась ему с преисполненными ожидания глазами. Будто ее вообще ничто в этом мире не заботило.

– Вот я и здесь, – первым делом сказала она, как нечто само собой разумеющееся.

Он ответил не менее само собой разумеющимся образом:

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Думаю, ты понимаешь. – Она подняла руку, явно стремясь прикоснуться к нему, возможно, погладить по щеке. Себастиан машинально отступил на шаг. Эллинор продолжала ему улыбаться. – Возьмешь чемодан?

Себастиан замотал головой.

– Я просил тебя ненадолго уехать из города. Пока не раскроют убийства. – Он смотрел на нее очень серьезно. – Ты что, не понимаешь? Ты в опасности.

В ответ она взяла чемодан сама, протиснулась мимо Себастиана и вошла в прихожую. Он ее пропустил. Или, вернее, не успел ее остановить. Эллинор обладала способностью застигать его врасплох. Она поставила чемодан.

– Я действительно в опасности? – Она пошла и закрыла за собой дверь. Обернулась к нему. Подошла вплотную. С этими зелеными глазами, которым ему так трудно было противостоять. – Или дело в том, что ты хочешь, чтобы я была рядом?

Она вновь протянула руку, чтобы прикоснуться к нему. На этот раз он не противился. Сам не зная, почему. В Эллинор было нечто такое, что он никак не мог определить. Он ощущал ее дыхание. Сладковато-свежее, наверное, она только что сосала леденец от кашля. Всегда готова.

– Так же, как и мне хочется быть с тобой? – продолжила она, проводя рукой по его щеке, шее, за ворот рубашки.

Она сердила и одновременно возбуждала его. Он встречал много женщин, но таких, как она, – никогда в жизни. Она никогда его не слушала. Что бы он ей ни говорил, она всегда превращала это в нечто иное. Нечто положительное. Для себя. Просто неподвижная звезда в отдельной собственной Вселенной, совершенно необузданная природная сила перед лицом окружающей действительности. Он предпринял новую попытку.

– Я сказал тебе правду. Это не выдумки.

– Я тебе верю, – ответила Эллинор беспечным тоном, сразу раскрывавшим противоположное. – Но я с таким же успехом могу побыть с тобой, вместо того чтобы сидеть в гостиничном номере одной. – Она взяла его руку и подвела ее к груди. – Это гораздо приятнее и душевнее.

Себастиан пытался собраться с мыслями. Эллинор проявляла отчетливые признаки синдрома преследования. Синдрома сталкера. Держала его за руку в первый вечер, прислала цветы, поздравила с именинами, то, как она истолковала его предупреждение. Возможно, она не больна в медицинском смысле, но то, как она к нему привязалась, носит нездоровый характер. Надо ее выставить.

– Мы занимались любовью только у меня дома, – шептала Эллинор возле его уха. – Ведь так?

– Мы не занимались любовью. Мы трахались.

– Не порти это гадкими словами.

Она слегка укусила его за мочку уха. От нее пахло мылом. Ее кожа была мягкой и теплой, и он скользнул рукой по груди, к затылку и шее. Ему следовало объяснить, что он вовсе не выдумал всю эту историю в качестве какого-то безумного плана, чтобы она приехала. Что она должна его выслушать. Понять, что он говорил всерьез.

Но если ему действительно этого хочется, зачем же он тогда обжимается с ней в прихожей? Зачем он притянул ее к себе и повел в спальню, к постели? Придется списать это на зеленые глаза.

Всему виной они.

Поскольку в ней что-то есть.

Она всегда преодолевает его сопротивление.

Потом он остался лежать в постели. Она отправилась осматривать квартиру. Он давно не чувствовал себя настолько расслабленным. После Лили он ни с кем не занимался любовью у себя дома. Всегда играл на чужом поле. Вины он, как ни странно, не чувствовал. Послеоргазменная тревога блистала своим отсутствием. Сам того не желая, он прислушивался к тому, как Эллинор ходит по квартире. Звучала она радостно. Он улыбался, слушая ее веселые восклицания по поводу количества комнат и возможностей.

– Какая огромная комната! Здесь можно устроить шикарную столовую!

По крайней мере, они не занимались этим в их с Лили постели, уговаривал он себя. К тому же эта квартира так и не стала их настоящим домом. Они с Лили провели здесь какое-то время, но, поженившись, переехали в Кёльн.

– У тебя есть еще и библиотека?

В ней действительно есть что-то особенное, в этой женщине, которая разгуливает по тем частям квартиры, которыми он больше не пользуется. Что-то привлекательное, в чем он никак не может разобраться. Как бы он ее ни отталкивал, она всегда возвращалась обратно. Точно отскакивающий рикошетом мяч, который набирает от его толчка силу. Отправившись на лекцию и встретившись с ней, он никак на это не рассчитывал. Впрочем, с тех пор произошло много такого, на что он не рассчитывал. Вещи, о которых он на время забыл. Об Эллинор можно сказать многое, но одно – правда.

Она заставила его думать о другом.

Через несколько минут она вернулась. На ней была его рубашка, правда, не застегнутая. Ее рыжие волосы сияли, и она выглядела как женщина из одного французского фильма. Женственная и неотразимая. Казалось, будто она смотрела тот же фильм. Она уселась на кровать, подтянула ноги и посмотрела на него.

– Это не квартира. Это апартаменты.

– Знаю.

– Почему ты не используешь ее целиком?

– Из-за тебя.

Она просияла, как ребенок в сочельник.

– Правда?

– Нет, но что бы я ни сказал, ты все равно услышишь именно это.

Она игриво толкнула его, как всегда, игнорируя колкости. Казалось, они на нее не действуют.

– Мы наведем тут порядок, я тебе обещаю.

– Мы никакого порядка наводить не будем. Ты можешь остаться здесь на несколько дней. Но потом ты должна переехать.

– Разумеется. Не будем торопиться. Если ты не хочешь, чтобы я тут находилась, я сразу уеду. – Она села на него верхом и поцеловала в губы.

Наверняка видела тот же фильм.

– Ладно, хорошо. Я не хочу, чтобы ты здесь жила.

Она улыбнулась его попыткам, опять не слушая.

– Почему же? Ты ведь беспокоишься за меня. Если я буду здесь, то ты сможешь держать меня под контролем. И ты нуждаешься во мне.

– Я ни в ком не нуждаюсь.

– Не ври, дорогой, кто-то тебе нужен. Это видно издали.

Он не знал, что отвечать. Она права. В ком-то он нуждался, но едва ли в ней. Точно не в ней. Не дожидаясь его ответа, она пошла на кухню, чтобы приготовить им кофе. Себастиан лежал в постели и прислушивался. Эллинор посвистывала на кухне, разыскивая кофе.

Прежде там никто не свистел.

Но это было не самое худшее.

Хуже всего было то, что где-то в глубине души ему это нравилось.

* * *

– С вами хочет поговорить Эдвард Хинде.

Анника засунула голову в кабинет Харальдссона. Тот оторвался от папки, которую читал, сидя в одном из имевшихся в кабинете двух мягких кресел. На обложке было написано: «Лёвхага 2014 – перспективы и цели». В документе из тридцати страниц Харальдссон продвинулся страницы на две, а на столе перед ним лежал большой блокнот, куда он выписывал непонятные ему формулировки или отрывки, для которых ему требовалось больше базовых знаний и информации. Его записи составляли уже почти половину листа А4. Четверть текста была ему непонятна в принципе. Поэтому он невероятно обрадовался возможности отложить документ в сторону и заняться более важными делами.

– Хочет поговорить?

– Да, звонил один из охранников. Как можно быстрее.

– Сейчас иду.

Харальдссон чуть ли не выпорхнул из кресла и покинул кабинет. Наконец-то. Он уже несколько раз порывался туда пойти. Со спонтанным визитом. Однако требовалось соблюдать баланс. Не казаться излишне заинтересованным, но и не терять контакта. Не упускать возникшей между ними доверительности. Но теперь первый шаг сделал Хинде. Проявил инициативу. Это добрый знак. Харальдссон и сам очень надеялся на скорую встречу. Он не мог дольше задерживать ходатайство Госкомиссии о посещении. Им явно необходимо поговорить. Но Харальдссону хотелось получить шанс прийти первым. Разобраться с этим. А что, если Хинде сможет сообщить ему нечто решающее? Если завтра он не только отпразднует годовщину свадьбы, а еще и прочтет в утренней газете, что орудовавший в Стокгольме серийный убийца схвачен. А возможно, и что неподтвержденные данные указывают на то, что решающие фрагменты головоломки предоставил персонал «Лёвхаги». При самом удачном раскладе его назовут по имени. Вчера газета «Экспрессен» проследила связь между Эдвардом Хинде и новыми убийствами. Ничего не писалось о том, что Хинде каким-то образом замешан, но им явно кто-то сообщил о наличии сходства в методе. Харальдссон видел в Интернете, что сегодня сильно нажимали на то, что орудует имитатор. Жертвы девяностых годов опять стали материалом первых полос. Имелась также рамочка с фактами о Хинде, краткое резюме произошедшего в те годы.

Убийца схвачен, обеспечил это человек, работающий в «Лёвхаге», где сидит Хинде.

Это станет событием.

Большим событием.

Входя в камеру к Эдварду Хинде, он по-прежнему улыбался.

– У вас радостный вид. – Эдвард, как всегда, сидел на кровати, опершись спиной о стену и подтянув колени. – Произошло что-нибудь хорошее?

Стул был выдвинут из-за стола и повернут к кровати. Харальдссон сел. Он понимал, что лучше бы не рассказывать о своих надеждах в преддверии встречи, но вместе с тем хотел держать Хинде в хорошем настроении, а тот, похоже, ценит непринужденную беседу личного характера, которой они предавались до сих пор. К тому же для радости имелось несколько поводов.

– У нас завтра годовщина свадьбы. У нас с Йенни.

Что напомнило ему о… Харальдссон быстро огляделся, чтобы посмотреть, не увидит ли он где-нибудь фотографию жены. Похоже, она нигде не висит. Слава богу. Что бы произошло, увидь персонал, что у Хинде на стене висит фотография жены начальника учреждения?

– Как приятно, – сказал Хинде. – И сколько лет?

– Пять.

– Деревянная свадьба.

– Вы знаете. Ведь это известно не многим. – Харальдссон действительно слегка восхитился. Сам он обнаружил это в Интернете несколько месяцев назад.

– Вы бы удивились, если бы узнали, как многое мне известно. – Эдвард сам услышал, что произнес это с бóльшим удовольствием, чем собирался.

– Вам бы участвовать в какой-нибудь телевизионной викторине.

– Да… но не суждено.

– Да.

Хинде посмотрел на умолкшего Харальдссона с улыбкой. План на будущее начал обретать форму. Чтобы он сработал на сто процентов, ему требовалось несколько вещей. Большинство из них ему мог дать Тумас Харальдссон. Остальное дадут двести сорок минут за компьютером сегодня ночью. Эдвард знал, что у Харальдссона завтра годовщина свадьбы. Точно так же, как знал, что новый начальник учреждения – бывший полицейский. Услышав о том, что в «Лёвхаге» будет новый начальник, он провел в Интернете обстоятельный поиск. Если бы Харальдссон спонтанно не упомянул о годовщине свадьбы, Хинде попытался бы постепенно подвести разговор к этой теме. Теперь этого не требовалось.

– Как вы собираетесь праздновать? – спросил он с неподдельным интересом в голосе. – Годовщину свадьбы, – быстро уточнил он.

– Сперва будет завтрак в постели, потом я договорился у нее на работе, чтобы ее на несколько часов отпустили. За ней приедут перед ланчем, и у нее получится роскошная вторая половина дня в спа-салоне.

– Где она работает?

– Это называется БДО. Аудиторская и консультационная компания. А вечером будет ужин.

– Прямо целый день.

– Еще она получит в подарок яблоню. «Ингрид Мари». В саду.

– Вы удивительно заботливы.

– Она этого стоит.

– Не сомневаюсь.

Снова наступила тишина. Отнюдь не мучительная или неприятная. Харальдссон поймал себя на мысли, что ему в камере почти уютно. Его удивляло, насколько все-таки приятно беседовать с Хинде. Тот слушает. По-настоящему. Помимо Йенни, Харальдссон не мог припомнить никого в своем окружении, кто бы проявлял такой откровенный интерес и так… поощрял рассказывать дальше. Однако какой бы хороший контакт ему ни удалось установить с Хинде, визит он нанес с определенной целью.

– У меня есть несколько вопросов, на которые я, как вы понимаете, хотел бы получить ответы.

Он надеялся, что не проявил излишней прямолинейности. Излишнего нажима. Ему не хотелось создавать у Хинде впечатление, будто он встречается с ним только, чтобы извлечь какую-то пользу. Все в порядке, понял он, когда Хинде спустил ноги с кровати и наклонился вперед.

– Как хорошо, потому что мне как раз хотелось бы кое-что получить. – Эдвард обезоруживающе улыбнулся и развел руками. – Win-win[43].

– Да, – подтвердил Харальдссон, улыбаясь в ответ с полным убеждением, что его выигрыш все-таки будет больше. С чем Хинде согласился бы. Поскольку у него было и больше, что терять.

Две вещи.

Оказалось, что Хинде хочет получить две вещи. Ни того ни другого у Харальдссона с собой не было. Он даже не мог раздобыть их на территории «Лёвхаги». Во всяком случае, не вызвав массы нежелательных вопросов. Поэтому он покинул камеру, вернулся к себе в кабинет, сказал Аннике, что ему надо ненадолго отлучиться, взял машину и поехал в маленький торговый центр.

Две вещи. Два быстрых захода в два магазина. На обратном пути Харальдссон косился на лежащие на пассажирском сиденье покупки, пытаясь сообразить, для чего они понадобились Хинде. Он также размышлял над тем, этично и правильно ли будет давать их ему. Решил, что вполне нормально. Оба товара совершенно безопасны. Ведь он же не предоставляет этим Хинде доступа к какому-либо оружию. В одном случае это продающееся без рецепта лекарство, во втором – овощ. Или, возможно, корнеплод. Харальдссон не был уверен, что именно.

Харальдссон заехал на свою личную парковку, забрал из машины пакеты и направился прямиком в спецкорпус. Он с трудом сдерживался, чтобы не перейти на бег. Казалось, он всего в нескольких минутах от решения. Он тщательно продумал, о чем спросит у Хинде. Сегодня он явно сможет задать два вопроса. Этого хватит.

Охранники открыли дверь в спецкорпус, и один из них проводил его до камеры Хинде. Два маленьких пакета Харальдссон засунул под тонкую куртку, незачем было вызывать вопросы о том, что он несет с собой в камеру к осужденному серийному убийце. Хинде по-прежнему сидел на кровати, где его оставил Харальдссон. Дождавшись, пока дверь хорошенько закроют, он нарушил тишину.

– Достали?

Харальдссон вытащил спрятанные под курткой пакеты и засунул руку в один из них. Шагнув вперед, он медленно, почти театрально поставил на прикроватный столик Хинде стеклянную банку из универсама. Хинде быстро взглянул на банку и кивнул.

– О чем вы хотите спросить?

– Вы знаете, кто убил этих четырех женщин?

– Да.

– Кто?

Хинде, глубоко дыша, прикрыл глаза. Попытался скрыть свое разочарование. Как такое возможно? У Харальдссона было много времени, чтобы подготовиться к встрече. Имелась возможность оптимизировать вопросы. Почему он в качестве первого вопроса не спросил: «Кто убил этих четырех женщин»? Ответ Хинде знал. Новый начальник учреждения лишь подтвердил мнение Хинде о пенитенциарной системе. Она точно не притягивает к себе лучшие умы общества. По крайней мере, среди тех, кому разрешено покидать изолятор по вечерам. Хинде легонько вздохнул. Получается слишком просто. Вызов равен нулю. Скучно.

– «Кто» – это новый вопрос, – чуть ли не наставительно произнес Хинде.

Харальдссон выругался про себя. Это не соответствовало плану. Первый вопрос должен был дать ему имя, а второй – место, где полиция – после подсказки Харальдссона – смогла бы найти убийцу. Он поторопился. Теперь он получит только имя. Но этого достаточно. Это больше, чем известно Госкомиссии. И по-прежнему будет решающей информацией. Он по-прежнему окажется тем, кто раскрыл дело.

Харальдссон взял аптечный пакет. О содержимом пузырька он почти ничего не знал. Никогда им не пользовался. Оно казалось отвратительным. Он немного посомневался с пузырьком в руке. У него в каком-то смысле возникло ощущение, сходное с тем, когда он отдавал фотографию Йенни. Гложущее беспокойство, что он поступает неправильно. Совершает ошибку. Быстро решившись, Харальдссон кинул бутылочку Хинде.

– Кто их убивает?

Молчание. Тщательно изучив полученную бутылочку, Хинде поднял взгляд на Харальдссона. Казалось, он хочет потянуть с ответом, как жюри в мыльной опере. Нагнетает напряжение.

– Человек, которого я знаю, – под конец произнес он.

– Это не ответ. – В голосе Харальдссона звучало чуть ли не детское разочарование. Будто он пятилетний малыш, открывший пакетик с причитающимися ему по субботам конфетками и обнаруживший там одни овощи.

Хинде пожал плечами.

– Я не виноват в том, что вы задаете неправильные вопросы.

– Я спросил, кто.

– Вам следовало спросить, как его зовут.

Молчание. Хинде размеренным движением наклонился вперед и поставил бутылочку на прикроватный столик. Харальдссон проследил за движением взглядом. Остановил его на стеклянной бутылочке. Подумал, не взять ли ее назад. Видит бог, Хинде не заслужил ее. Первый вопрос Харальдссон задал плохо, но от ответа на второй Хинде просто уклонился.

– Я хочу еще одну вещь, – прервал его размышления Хинде.

Харальдссон быстро переключился. Одно желание, один вопрос. Еще не поздно уйти отсюда победителем.

– Вот как, что именно? – спросил Харальдссон с плохо сдерживаемым нетерпением.

– Я хочу завтра позвонить Ванье Литнер из Госкомиссии.

– Зачем?

– Хочу с ней поговорить.

– Ладно. Как зовут того, кто убил четырех женщин? – выпалил Харальдссон, едва не вскочив со стула. Уже совсем близко.

Эдвард медленно покачал головой.

– У вас больше не осталось права на ответы.

– Ведь я же согласился позволить вам позвонить Ванье? – Сидеть Харальдссон больше уже не мог. Он встал и шагнул к кровати. – За это полагается ответ.

– Но вы спросили, зачем я хочу ей позвонить. Я ответил. Правдиво.

Харальдссон остолбенел. Было прямо видно, как из него вышел воздух. Его «зачем» выскочило машинально. Это даже не был вопрос. Ведь ясно же, что Хинде хочет поговорить с ней, иначе бы он не просил дать ему позвонить ей. Это не считается. Хинде жульничает. Но Харальдссон умел при необходимости давать симметричный ответ. Пора это показать.

– Можете забыть об этом телефонном разговоре, – заявил он и в подтверждение своих слов погрозил Хинде пальцем. – Если не назовете мне имя.

– Не нарушайте данных обещаний, Тумас. Во всяком случае, со мной.

Внезапно Харальдссон увидел другого Хинде. Несмотря на то, что тот неподвижно сидел на кровати, не меняя позы. Несмотря на то, что он не повысил голоса. Его глаза потемнели. В сказанном им присутствовала мощь, которой Харальдссон прежде не слышал. Он излучал серьезность. Угрозу.

Опасность для жизни.

У Харальдссона возникло ощущение, что последним, что видели перед смертью убитые Хинде четыре женщины, был тот человек, который сидел сейчас перед ним. Он попятился к двери.

– Я вернусь.

– Буду всегда рад.

Прежний Хинде опять вернулся, спокойно наклонился вперед и быстро переместил бутылочку и банку в постель, подальше от посторонних глаз. Превращение произошло так быстро, что Харальдссон усомнился в том, что виденное им действительно имело место, но взгляд на гусиную кожу на руке убедил его в том, что ему это не привиделось.

– Вы получите имя, – тихо сказал Хинде. – Когда сделаете последнее.

– Что же? – Харальдссон тоже перешел на шепот.

– Ответьте «да».

– На что?

– Со временем поймете, когда и на что. Просто скажите «да». И я отвечу еще на один вопрос.

Бросив на Хинде последний взгляд, Харальдссон вышел в коридор. Все пошло не по плану. Совсем. Но у него остался еще один шанс. Ответить «да». Что мог Хинде под этим подразумевать? Что ему надо от Ваньи Литнер? Что он собирается делать с полученными от Харальдссона вещами? Вопросов много. Слишком много, чтобы Харальдссон мог сосредоточиться на документе «Лёвхага 2014 – перспективы и цели».

Он решил снова воспользоваться своим гибким графиком и поехать домой. К Йенни.

* * *

Себастиан проснулся около пяти. Спал он лучше, чем предполагал. Сон, как всегда, разбудил его, но не нес в себе столь мощной разрушительной силы, какой так часто обладал. Себастиан расслабил правую руку и потянулся. Рядом лежала Эллинор.

Он осторожно выбрался из постели и надел трусы. Вышел посмотреть, пришла ли газета. Двери в остальные комнаты были распахнуты. Как их оставила она. С некоторой неохотой он отправился их снова закрывать. В три комнаты он не заходил уже несколько лет, поэтому не смог удержаться от того, чтобы заглянуть в них перед тем, как закрыть двери. Квартира действительно роскошная, апартаменты, если смотреть на нее свежим глазом. Ее глазами. Особенно когда в большие окна светит низкое утреннее солнце. Однако открытые двери и комнаты за ними принадлежат другой жизни. Жизни, о которой он не хочет, чтобы ему напоминали. Вторжение Эллинор – это уже достаточное изменение. Остальная часть его жизни останется нетронутой и неприкосновенной.

Накануне вечером они о чем только ни разговаривали. Он и Эллинор. На кухне. Она рассказала о бывшем муже, Харальде, который однажды пришел домой и захотел развестись. Вот так просто. Он встретил другую. Она сказала, что ей это причинило невероятную боль. Заставило усомниться в себе. Это произошло несколько лет назад. Какое-то время она пыталась знакомиться по Интернету, но никого не нашла. Было так трудно. А как получилось у него? Почему он один? Себастиан немногословно, но успешно уклонялся. Предоставлял говорить ей, а сам в основном сидел с чашкой кофе, слушая ее банальности и анализы отношений и сожительства, почерпнутые из женских журналов. Как ни странно, он против обыкновения не испытывал ненависти к каждому слову. Вероятно, из-за всего происшедшего чувствовал слабость и пребывал не в лучшей форме, но, как ни крути, он приходил к одному и тому же выводу.

Ему нравилось, что она здесь.

Она часто смеялась, поддерживала легкую будничную беседу, не особенно слушая его. Ему было непривычно общаться с человеком, на которого не действуют колкости. Из-за этого он чувствовал меньшую потребность продолжать в том же духе. Она его развлекала. Привносила будни и обыденность. Он сомневался в том, что ему чего-нибудь из этого хотелось, но это было передышкой. Чем-то новым.

Он положил утреннюю газету на кухонный стол, взял телефон и позвонил Тролле. По-прежнему безрезультатно. Беспокойство вернулось. Что случилось? Почему он не отвечает? Что-то явно произошло. Внезапно он почувствовал странное желание забраться в постель к Эллинор. Снова приостановить действительность. Наплевать на все. Он вдруг сообразил, чем она для него является. Кем-то, кого можно обнять, когда тебе трудно. Кто всегда ему рад. Кто забывает все колкости.

Он со всей очевидностью понял, почему не испытывает угрызений совести по отношению к Лили.

Эллинор для него как домашнее животное.

Некоторые заводят собак, а ему досталась Эллинор Бергквист.

Довольный тем, что определил их отношения, он сварил кофе и прочитал газету. Сходил в магазинчик за углом и купил еды на завтрак для них обоих и на обед – для Эллинор. Ему не хотелось, чтобы ей пришлось выбегать на улицу в поисках еды, пусть, на всякий случай, лучше посидит в квартире.

Когда он вернулся домой, она уже проснулась и сидела на кухне, в рубашке. Естественно, она истолковала все как жест любви.

– О, ты купил для нас завтрак? Какой ты милый.

Он начал выкладывать еду.

– Я не хочу, чтобы ты выходила на улицу. Ты должна оставаться в квартире.

– А ты не преувеличиваешь? – Она подошла к нему, поцеловала в щеку, подпрыгнула и уселась на стол возле мойки. – Я хочу сказать, что не исчезну только потому, что ненадолго выйду.

Себастиан кивнул. Приводить аргументы он был не в силах.

– Дорогая, не можешь ли ты просто меня послушаться? Пожалуйста.

– Безусловно. Но тогда тебе придется по пути домой купить ужин. Я напишу список. – Она соскочила на пол. – Где у тебя бумага и ручка?

Себастиан указал на один из двух ящиков стола, на котором она только что сидела. Эллинор выдвинула ящик и достала черную ручку и маленький блокнот. Уселась за кухонный стол и принялась писать.

– Паста, говяжье филе, овощи для салата, лук шалот, сахар-сырец, бальзамический уксус, телячий бульон, кукурузный крахмал. Скажи, если у тебя дома что-нибудь из этого есть, – прервалась она. – Масло, наверное, есть? А как насчет красного вина?

– Я не пью.

Эллинор с некоторым удивлением оторвала взгляд от списка.

– Вообще?

– Да, ничего алкогольного.

– Почему?

Причины имелись. Потому что несколько лет назад он месяцами пытался избежать своего сна с помощью водки и в результате чуть не стал алкоголиком. Потому что он имеет склонность к зависимости. Потому что ему трудно установить границу. Ей все это знать незачем.

– Просто не пью и все, – ответил он, пожав плечами.

– Но если ты пойдешь мимо винного магазина, купи бутылочку красного. Для соуса. Ты ведь не станешь возражать, если я выпью бокал?

– Нет.

– Что ты предпочитаешь, картошку или пасту?

– Мне безразлично.

– Ладно. Есть ли у тебя пожелания по поводу десерта?

– Нет.

– Тогда выбор за мной.

Она стала писать дальше. Он продолжил заниматься завтраком. Будни и обыденность. За всю жизнь он ни разу не совершал покупки по списку. Впрочем, с другой стороны, ему еще никогда не встречался кто-нибудь такой, как Эллинор.

* * *

Себастиан решил прогуляться, пересек город пешком и прибыл в Управление полиции первым. Он в одиночестве уселся в Комнате и стал ждать остальных. Достав телефон, он набрал номер, по которому уже звонил бесчисленное количество раз. Несмотря на то, что Тролле по-прежнему не отвечал, это не вызвало в теле столь же сильного волнения, как раньше. После завтрака они с Эллинор занимались сексом. В чисто сексуальном отношении они прекрасно подходили друг другу. Любовью это не было. Отнюдь. Но что-то такое было. Любовь приносит боль.

Это боли не приносило.

Когда он собрался уходить, Эллинор выдала ему новую рубашку и попросила хорошенько побриться. Странная штука жизнь. В последнее время она менялась с такой интенсивностью, что скоро его будет уже ничем не удивить. Но ему необходимо найти Тролле. Вопрос в том, как действовать? Может быть, подключить Билли? Не рассказывать всей правды, но дать коллеге понять, что, осознав, что за ним следят, он связался с Тролле. То, что Себастиан попросил о помощи старого друга, не может показаться совершенно невероятным. Билли обычно умеет хранить тайны, а с Ваньей у него сейчас, похоже, особо напряженные отношения, так что ей он, пожалуй, не проговорится. Совершенно очевидно, что Билли начал прилагать усилия к тому, чтобы подняться в иерархии. Ванья оказывает сопротивление. Она, естественно, никогда не признается в этом, но Себастиану было ясно, что она считает, что Билли начал заявлять о себе. Группа всегда действует наилучшим образом, когда все признают свои роли и не ставят под сомнение роли других. Именно поэтому он сам не подходил для работы в группе. Его стиль жизни состоял в том, что он подвергал сомнению всех. Билли ему нравился, он оказался довольно хорошим полицейским. Кроме того, в Вестеросе он помог ему off the record[44] найти Анну Эрикссон и раздобыть ее нынешний адрес. Он может стать хорошим союзником в поисках Тролле. Себастиан решил, что после утреннего совещания поедет к Тролле домой. Если он там ничего не найдет, то поговорит с Билли. Довольный планом он пошел и взял себе из автомата в столовой кофе. Собрался с мыслями и пообещал себе сегодня не конфликтовать ни с Ваньей, ни с Торкелем. Ему требуется защитить право на присутствие в группе и проявить готовность к сотрудничеству. Не вступать в конфронтацию.

Тридцатью минутами и двумя чашками кофе позже дружно появились остальные. Они едва взглянули на него, хотя он был в новой рубашке. Разве хотя бы женской части группы не стоило обратить на это внимание?

– Я начну? Я получила отчет о вскрытии Аннетт Виллэн, – обратилась к остальным шедшая первой Урсула, кладя на стол папку, которую держала в руке.

– Давай, – кивнул Трокель.

Урсула выложила на стол несколько укрупненных снимков изуродованного обнаженного тела Аннетт. Им бросилась в глаза огромная открытая рана на горле. Себастиан впервые увидел Аннетт мертвой, и это подействовало на него сильнее, чем он предполагал. Было трудно эмоционально переключиться от сложившегося у него ее образа при жизни – в платье, теплая и жаждущая любви – к тому, как она выглядела на фотографиях. Урсула выложила еще более укрупненный снимок перерезанного горла.

– Трахея и сонная артерия перерезаны. Один удар ножа и мощное движение в сторону. Точно, как у остальных.

– Она очень страдала?

Урсула посмотрела на Себастиана. Его вопрос, несомненно, шел от сердца. Она ответила без сочувствия.

– Все произошло довольно быстро. Она задохнулась раньше, чем истекла кровью, так что смерть наступила быстро. Относительно быстро.

Себастиан ничего не сказал, только побледнел. Урсула отвела взгляд и продолжила, обращаясь к остальным. Пусть страдает.

– Точно определить время, когда это произошло, трудно. Она лежала под прямыми лучами солнца. Но если Себастиан покинул ее около пяти, то убийца определенно появился вскоре после этого. Предварительно время установлено между 5:00 и 10:00.

– Значит, он пришел туда, следя за ним?

– Логично предположить. Особенно, раз мы знаем, что за Себастианом следили.

В Комнате воцарилось молчание. Этого требовал краткий временно́й промежуток между Себастианом и убийцей. Себастиан лихорадочно пытался воспроизвести в сознании то роковое утро. Видел ли он кого-нибудь? Что-нибудь? Встретил ли он кого-нибудь на лестнице? Слышал ли, как хлопнула дверца машины, и обернулся туда? Заметил ли что-нибудь мельком? Но нет.

– Я никого не видел, но ведь, с другой стороны, я никого и не искал.

– Да, тебе, вероятно, хотелось просто побыстрее оттуда смыться. Ты, похоже, не любитель задушевных завтраков, – сухо сказала Ванья.

Себастиан опустил взгляд. Не хотел отвечать. Отвечать и снова ввязываться в перебранку не следовало. Сотрудничество. Без конфронтации.

– Раз нам теперь известны более узкие временны́е рамки, – вступил в разговор Торкель, – мы опять направим туда несколько патрульных, чтобы обошли квартиры. Посмотрим, не заметил ли кто-нибудь из соседей слонявшегося поблизости мужчину.

– Желательно вокруг синего «Форда Фокус», – добавил Билли.

– Что у нас есть нового насчет этих машин? – спросил Торкель.

– «Фокус» больше ничего не дал, а «Тойота» проезжала несколько пунктов оплаты дороги, в последний раз вчера в первой половине дня…

Раздался стук в дверь, и в Комнату заглянула молодая стажерка, явно очень взволнованная.

– Извините, но Ванью просят к телефону. Очевидно, это важно.

– Пусть подождут, у нас совещание.

– Это из «Лёвхаги». Некто Эдвард Хинде…

Ванья и все остальные оторопели. На секунду им подумалось, что они ослышались.

– Ты уверена? – спросила Ванья с сомнением в голосе. – Что это Хинде?

– Он так сказал.

Ванья собралась с силами и пододвинула к себе стоящий на столе телефон.

– Переключи сюда.

Молодая стажерка поспешно развернулась и скрылась. Ванья склонилась над столом в ожидании разговора. Остальные подошли к ней поближе. Казалось, будто стоявший на столе кремовый предмет из жесткого пластика превратился в гравитационный центр Комнаты, к которому все притягивалось. Билли встал рядом с Ваньей, держа одну руку наготове возле кнопки громкой связи, а другой положил поблизости от динамика свой мобильный телефон. Все молча ждали. Только Себастиан остался стоять чуть поодаль. Он лихорадочно пытался понять, что происходит. Почему Хинде звонит? Каков повод разговора? Не попытаться ли помешать? Он инстинктивно чувствовал, что ничего хорошего это не предвещает. Хинде их, как всегда, опережает.

Он действует.

Они реагируют.

Всегда в таком порядке. Раздавшийся звонок заставил всех содрогнуться, невзирая на то, что они его ждали. Билли включил громкую связь и одновременно функцию записи на мобильном телефоне. На другом конце провода кто-то был. Хинде внезапно оказался у них. Ванья незамедлительно еще больше подалась вперед, словно желая удостовериться, что в тишине действительно он.

– Да, это Ванья Литнер…

Ответ последовал быстро и четко:

– Это Эдвард Хинде. Не знаю, помнишь ли ты меня.

Несомненно, это он. Его хорошо поставленный голос. Спокойный, собранный, а за спокойствием сознание явного превосходства. Совершенно ясно, что это его следующий ход. Себастиан прямо видел его перед собой. Улыбка, холодные водянистые глаза, телефон прижат к губам.

Ванья попыталась говорить столь же уверенно.

– Да, помню.

– Как дела? – Хинде звучал расслабленно и интимно. Будто позвонил старому другу, чтобы просто поболтать.

– Что тебе надо? – почти огрызнулась в ответ Ванья. У нее не было времени для каких-либо игр. – Почему ты звонишь?

Они услышали, как Эдвард усмехнулся.

– Ванья, это мой первый телефонный разговор за очень долгое время. Не можем ли мы его немного растянуть?

– Я думала, тебе вообще запрещено звонить.

– Они сделали исключение.

– Почему же?

Себастиан шагнул в сторону Ваньи. Он задался тем же вопросом. Кто-то в «Лёвхаге» стал торговаться с Хинде. Несомненно, проиграл. Он инстинктивно чувствовал, что разговор необходимо прекратить. Тон Хинде был слишком игривым, слишком фамильярным. Слишком довольным. Что-то в нем напугало Себастиана до безумия. Его дочь сидит и разговаривает с мужчиной, у которого всегда имеется план. И он всегда воплощает его в жизнь. Торкель увидел, что Себастиан приближается, и остановил его очень жестким взглядом. Себастиан засомневался. Его позиция была слабее, чем когда-либо. Он потерял доверие Торкеля. Он умоляюще посмотрел на своего временного начальника, но тот снова покачал головой. Тем временем беседа перед ними продолжалась.

– У меня есть информация, с которой тебе следовало бы познакомиться.

– Я слушаю.

– Только тебе. Поскольку я предполагаю, что наш разговор слушают другие.

Ванья вопросительно взглянула на Торкеля, который поспешно утвердительно кивнул в ответ. Эдвард знал, с полным на то основанием, что Ванья никогда не станет вступать в разговор одна, и лгать казалось более рискованным. Ванья повернулась обратно к телефону.

– Да, слушают.

– Информация, которой я хочу с тобой поделиться, предназначена только для тебя. Но тебе, наверное, не позволят поехать и встретиться со мной?

– Кто же?

– Себастиан, похоже, очень о тебе печется. Казалось, он прямо-таки не верит, что ты способна правильно вести себя со мной. Он там?

Себастиан ответил, не спрашивая разрешения у Торкеля. Просто подошел вплотную к Ванье.

– Да, я здесь, что тебе надо?

– Ведь правда Ванье можно приехать сюда и немножко поговорить со мной? Ну, будь добр?

– Зачем же? Если ты что-нибудь хочешь, говори сейчас.

– Нет. Только Ванье. С глазу на глаз.

– Никогда, – услышал Себастиан собственный голос.

Но было уже поздно. Что-то затрещало, когда трубку клали, и шум прекратился. Вскоре из усилителя раздались регулярные гудки. Разговор прервался. Хинде исчез. Ванья решительно встала. Себастиан сразу понял, куда она направляется.

– Нет, нет. Не делай этого. Не езди туда.

Ванья бросила на него очень сердитый взгляд.

– Почему же?

– Он ничего тебе не выдаст. Просто добивается внимания. Я знаю Эдварда.

– Подожди, подожди. Мы подозреваем, что он замешан. Он звонит и предлагает информацию. Что же, мы должны просто наплевать на это?

– Да.

Себастиан смотрел на нее умоляюще. Будто это могло ее убедить. Он чувствовал, как все что-то ускользает у него из рук. Надо бороться. Он знал, что ни при каких обстоятельствах не должен выпускать это. Еще раз. Ванье нельзя туда ездить. Ни за что.

– Только потому, что он позвонил не тебе? Это тебя уязвило? Что он, возможно, хочет рассказать что-то мне? – Ванья встретилась с ним взглядом. Полностью нацеленная на борьбу.

– Нет, это опасно!

– Черт побери, о чем ты говоришь? Я могу постоять за себя сама. – Она повернулась к Торкелю в поисках поддержки. И незамедлительно ее получила, чему почти удивилась.

– Поезжай. Нам стоит выслушать, чего он хочет.

– Но разрешение на посещение…

– Я его организую.

– Ага, теперь ты можешь его организовать, – пробормотал Себастиан.

Торкель притворился, будто не слышал.

– Я могу снабдить тебя магнитофоном, – предложил Билли и быстро пошел к двери. Ванья остановила его.

– Нет, если он это заметит, то может ничего не сказать.

– Он все равно ничего важного не скажет, – вставил Себастиан, твердо решивший не сдаваться. – Он будет просто болтать. Массу ерунды… Вранья.

– В таком случае вы действительно похожи, ты и он, – прервала Себастиана Ванья.

– Ванья…

Себастиан увидел, как она пошла к двери. Он ощутил неподдельный страх: она направляется к Хинде. К Чудовищу. Которое уже с такой силой нанесло удар по нему. Теперь оно встретится с его дочерью. Сдаваться нельзя, его последними обращенными к ней словами стала слабая мольба.

– Позволь мне, по крайней мере, поехать с тобой.

Ее слова были всем чем угодно, только не пониманием. Она даже не взглянула на него.

– Сорри, тебя не приглашали.

С этим она исчезла.

У Себастиана вдруг возникло ощущение, что он видел ее в последний раз. Вся его борьба за то, чтобы достучаться до нее, оказалась тщетной. Он тяжело опустился на стул. Остальные смотрели на него. Они его не понимали. Конечно, они знали, насколько Себастиан эгоцентричен, но его реакция на данную ситуацию все равно представлялась им непостижимой. Для Торкеля это стало последней каплей. Себастиан действительно утратил чувство реальности. Казалось, он воспринял то, что Ванья поедет к Хинде одна, как личное поражение. Это немного напомнило ему то, как Себастиан рассказывал, что спал со всеми убитыми женщинами. Тогда он видел в его глазах ту же скорбь с примесью паники. Правда, тогда это было объяснимо, а сейчас нет. Сейчас это просто неприемлемо. Одно желание помешать Ванье, лучшему полицейскому группы, получить информацию, переходило все границы. Независимо от того, думал ли он, что она не справится, или считал, что право получить информацию принадлежит ему.

Себастиан смотрел на них, особенно на Торкеля, видел их изумление, но был не в силах развеять его. Им все равно не понять всей картины, она слишком сложна. Себастиан замер. А что, если дело в том, что Хинде знает?

– Можно я возьму твою машину? – обратился он к Урсуле.

Она покачала головой.

– Себастиан.

– Можно я возьму твою долбанную машину!

Урсула с удивлением посмотрела на Торкеля, который тоже покачал головой.

– Себастиан, хватит уже.

Себастиан посмотрел на него со злостью в глазах.

– Не для меня. Дай мне ключи!

– Себастиан, так дальше продолжаться не может, – начал Торкель.

– Ладно! Хорошо! – перебил его Себастиан. – Выгоняй меня. Мне наплевать. Но дай мне эти проклятые ключи!

После нового взгляда на Торкеля, который в ответ обреченно пожал плечами, Урсула потянулась за висевшей на спинке стула сумкой. Достала ключи от машины и бросила их Себастиану.

Он почти бегом покинул Комнату.

Необходимо как-то остановить Ванью.

Он только не знал, как.

Он бежал по широким, обычно таким спокойным коридорам. Работавшие там смотрели на него с любопытством, но его это не волновало. Он только увеличивал скорость. Надеялся, что Ванье придется ждать одного из лифтов в гараж, и что он успеет догнать ее, спустившись по лестнице. При выходе на лестницу он столкнулся с двумя женщинами, каждая из которых несла по стаканчику кофе. Одна из них уронила стаканчик, но Себастиан, не обращая внимания на сумятицу, просто распахнул дверь. Ноги понеслись вниз по лестнице, и, мчась вниз, он считал этажи. Третий, второй, первый, парковки располагались на двух этажах, и он надеялся, что Ванья, как обычно, оставила машину на верхнем этаже. Он достиг его и распахнул тяжелую серую металлическую дверь. Побежал между машинами. Гараж был почти полон. Себастиан услышал, что чуть поодаль едет машина, бросился туда. И увидел. Ванья как раз выезжала в сторону площади Фридхемсплан.

– Ванья! Подожди!

Вероятно, она его не заметила. Или просто не стала обращать внимания. Во всяком случае, она поехала дальше. Он увидел, как машина скрылась из виду. Огляделся. Понял, что не знает, на какой машине ездит Урсула. Где она ее паркует, тоже. Посмотрел на ключи в руке. «Вольво». Он побежал между машинами. Принялся нажимать на открывающую кнопку на черном ключе в надежде, что фары какой-нибудь машины очнутся и приведут его к цели. Безрезультатно. Он носился по всему гаражу, непрерывно нажимая на кнопку. Через некоторое время машина отозвалась. Она стояла в самом дальнем от выезда конце и откликалась на его постоянное нажимание спокойным подмигиванием. Он подбежал к ней, открыл дверцу и уселся. Немного повозился с ключами, прежде чем ему удалось завести машину.

Газанул на полную, шины взвизгнули о бетонный пол, когда он разворачивался.

Плана у него по-прежнему не было.

Просто ехать как можно быстрее.

Остановить ее.

* * *

Харальдссон провел утро именно так, как надеялся.

Будильник зазвонил в 6:20, и Харальдссон сразу встал. В предвкушении. Йенни спала крепким сном на своей половине кровати. Он осторожно закрыл дверь в спальню, надел футболку и мягкие тренировочные штаны и пошел на первый этаж. Когда он спускался по лестнице, чтобы приготовить завтрак, у него возникло то же ощущение, что в детстве, в преддверии сочельника и дней рождения. Трепетная радость от сознания, что впереди его ждет совершенно идеальный день. Он сходил в туалет, быстро принял душ и направился на кухню. Начал он с того, что растопил на водяной бане плитку шоколада и обмакнул туда клубнику, которую купил накануне по дороге домой. Затем выложил клубнику на блюдо, чтобы шоколад снова застыл, и достал тостер и сковородку. Сделал тосты и обжарил бекон. Разрезал дыню. Разбил четыре яйца, вмешал молоко и растопил на сковородке масло. Сделал еще тостов. Включил электрический чайник и положил в чашку пакетик зеленого чая. Достал из холодильника сыр и малиновый джем. Поставил все на самый большой поднос. С удовлетворением проверил, что все на месте. В заключение он сходил к машине и открыл бардачок. Там лежала маленькая красная коробочка. Кольцо. Золотое, с бриллиантом и двумя рубинами. Когда они поженились, он ничего не подарил Йенни на утро. Просто не знал, что это от него ожидалось. Упустил. Подруги Йенни и его коллеги-женщины очень удивились, узнав, что Йенни не получила подарка. Или, как выразилась Маргарета из полиции Вестероса: «Странно, что Йенни вышла после брачной ночи обделенной». Словно тот факт, что она получила в законные мужья Тумаса Харальдссона, не считался. Йенни никогда на эту тему ничего не сказала. Не произнесла ни слова разочарования или не намекнула, что ей не хватило подарка. Но теперь она его все-таки получит. С опозданием на пять лет. Но лучше поздно, чем никогда.

Харальдссон поспешил обратно и положил маленькую красную коробочку на поднос. Завершено. Подняв поднос, он отправился вверх по лестнице. К ней. Ему пришлось сдерживаться, чтобы не запеть поздравительную песенку, как на день рождения.

Когда он вошел к ней, она уже не спала. Улыбалась ему.

Господи, как он ее любит.

– Поздравляю с годовщиной свадьбы, любимая, – произнес он, поставил поднос на пол, наклонился и поцеловал ее.

Она обняла его за шею и притянула к себе в постель.

– Я тебя тоже поздравляю.

– Я приготовил завтрак.

– Знаю. Я тебя слышала. Ты самый лучший.

Она поцеловала его. Он встал с кровати и принес поднос, а она тем временем взбила подушки и придвинула их к стене. Они сидели рядышком и завтракали. Он кормил ее клубникой. Кольцо ей очень понравилось.

Как он и предполагал, на работе он появился с опозданием.

Когда он вошел, Анника была уже на месте. Разумеется.

– Извини, что я опоздал, – сказал Харальдссон, заходя в ее комнату и слегка насвистывая. – У меня сегодня годовщина свадьбы.

Ему, естественно, не требовалось оправдываться перед Анникой, для него это был просто способ сообщить, что у него есть повод для праздника. Ему хотелось, чтобы об этом знали все. На лице Анники отразилась умеренная заинтересованность.

– Вот как. Тогда поздравляю.

– Спасибо.

– Звонил Виктор, – продолжила Анника, быстро сменив тему. – Он послал вам мейл, на который хотел бы получить ответ как можно скорее.

– Что там написано?

– Вы можете прочитать, – ответила Анника, кивнув на кабинет Харальдссона. – В своем компьютере, – добавила она на всякий случай.

– Ты не могла бы его распечатать? Так будет быстрее, мой компьютер выключен, а твой уже на ходу, и тогда я смогу прочитать, пока мой компьютер будет включаться, и потом ответить…

– Ладно…

– Отлично, а потом принесешь его мне?

Не дожидаясь ответа, он вошел к себе в кабинет, снял куртку и уселся за письменный стол. Запустил компьютер и достал документ «Лёвхага 2014 – перспективы и цели». Он как раз успел открыть папку, когда Анника, постучав в дверь, вошла и протянула ему распечатку.

– Спасибо.

Харальдссон отложил папку в сторону и принялся читать мейл.

Здравствуйте, Тумас,

Дело касается телефонного разговора Эдварда Хинде, на который вы вчера выдали разрешение. (Кстати, нам надо об этом поговорить, я предпочитаю, чтобы меня информировали, когда для заключенных меняются предписания, связанные с безопасностью.) Разговор этим утром, судя по всему, вылился в то, что Госкомиссия приедет уже сегодня. Для меня в этом нет никаких проблем, но вам придется в обычном порядке выдать разрешение на посещение.

С уважением,

Виктор Бекман

Тумас прочел мейл еще раз. Хинде позвонил Ванье Литнер, и теперь она приедет в «Лёвхагу». Сегодня.

Не очень хорошо.

Совсем не хорошо.

Харальдссон встал и быстрым шагом покинул кабинет.

* * *

Эдвард Хинде сидел на своем обычном месте, на втором этаже библиотеки, и читал, когда услышал приближающиеся по лестнице шаги. Его охватило раздражение. Неужели это новичок? В таком случае придется немедленно поговорить с Игорем, чтобы тот объяснил новенькому, что необходимо следовать правилам. Его правилам. Но оказалось, что это не новичок, а Харальдссон. Эдвард закрыл книгу о Наполеоне и отодвинул ее в сторону. Харальдссон кивнул сидящему чуть поодаль охраннику, выдвинул стул и уселся напротив Эдварда. Он с нетерпением склонился над столом.

– Я хочу участвовать, – прошептал он.

Эдвард не знал, вызван шепот тем, что они находятся в библиотеке, или нежеланием, чтобы их слышал охранник.

– Участвовать в чем? – спросил Хинде с неподдельным удивлением.

– В вашей встрече с Ваньей.

– Думаю, не получится.

– Это не подлежит обсуждению. Я должен участвовать. – Харальдссон подчеркнул последнее, почти ударив кулаком по столу. Он остановился буквально в сантиметре от столешницы. «Поскольку мы в библиотеке», – предположил Хинде. В принципе ничего страшного, если бы до охранника донесся хлопок с их стороны.

– Думаю, не получится, – спокойно повторил Хинде.

– Тогда вы не сможете с ней встретиться.

Взгляд Эдварда потемнел, но Харальдссон был к этому готов. У него имелись аргументы.

– Я ведь не обещал, что вы сможете с ней встретиться, – сказал он с некоторым удовлетворением. – Позвонить – да, но не встретиться. Это будет стоить вам один ответ.

Хинде увидел внутренним зрением, как он встает, быстро наклоняется вперед, хватает голову Харальдссона и сильно ударяет ею о стол. Как он, прежде чем начальник учреждения или охранник успевают среагировать, обходит вокруг, снова хватает Харальдссона, приставляет ладони к его вискам и поворачивает. Слышит звук ломающейся шеи.

Каким бы заманчивым это ни казалось, делать этого нельзя. Зато пришло время показать, кто тут решает.

– Вы, похоже, человек с амбициями, Тумас, – произнес он тихо, но с напором, от которого каждый слог звучал отчетливо. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но эта работа для вас важна.

Харальдссон кивнул, ощущая себя не совсем уютно от предчувствия, к чему ведет этот разговор.

– У меня в камере ваши… подарки, – продолжил Хинде. – Как вы объясните руководству то, что потихоньку проносите мне товары?

– Буду отрицать.

– И вам кто-нибудь поверит?

– Они скорее поверят мне, чем вам.

Эдвард сидел неподвижно, только брови вопросительно взлетели вверх.

– Правда?

– Да.

– Значит, если я раскрою наше маленькое соглашение, ну то, что я расскажу все, что знаю, в обмен на то, что мне нужно, они поверят вам, а не мне?

– Да.

Харальдссон сам слышал, что его прежнее желание явно неосуществимо.

– А как вы объясните наличие у меня этих вещей? – спросил Хинде будничным тоном, сильно контрастировавшим с его пристальным взглядом.

– Вам их дал кто-то другой.

– И в зависимость от этого вы готовы поставить всю свою карьеру?

Харальдссон молчал. Он чувствовал себя как шахматист, оставшийся с одним королем, когда противник раздобыл еще одного ферзя.

– Если они вам не поверят, вы не только потеряете работу. Вы, возможно, окажетесь за решеткой, когда родится ребенок.

Харальдссон резко встал и, не говоря ни слова, спустился по лестнице. Эдвард не смог сдержать широкой улыбки. План продолжается.

* * *

Харальдссон возмущенно шагал обратно в кабинет. Все получилось совсем не так, как он планировал. Теперь ему придется выдать разрешение на посещение. Хинде встретится с Ваньей Литнер без него. Но он проследит за тем, чтобы ему удалось увидеться с Ваньей сразу после. Заставит ее рассказать, что выяснилось в ходе встречи. Это в его силах.

Это его учреждение.

Его правила.

На мгновение он поиграл с мыслью, не отправиться ли ему в камеру Хинде и не отыскать ли фотографию Йенни, бутылочку и банку. Но что он приведет в качестве причины, если кто-нибудь застанет его в пустой камере? Внеплановый обыск. Но сам он его проводить не может. Это не его работа. Это покажется подозрительным. А что, если он к тому же не найдет эти вещи? Нет, лучше, пожалуй, позволить Хинде встретиться с Ваньей, а потом выжать из той информацию. Из вторых рук. Далеко не лучшая ситуация, но решающим может стать то, что он сделает с полученными сведениями. Ванье предстоит отчитываться Торкелю. Он же имеет возможность сразу пойти выше. Все еще можно спасти.

День по-прежнему может стать совершенно идеальным.

* * *

Ее ждали.

Охранник, едва завидев ее, сразу открыл калитку. На территорию «Лёвхаги» существовал только один путь – мимо маленького кирпичного домика охраны. В первые два раза, когда она сюда приезжала, ей приходилось предъявлять документы через окошечко. Теперь же они ее узнали и, как только она приблизилась, пригласительно замахали руками. Она прошла по дорожке к зданию, мимо высокого забора, увенчанного колючей проволокой. По другую сторону находилось открытое отделение. Она увидела, что несколько заключенных наслаждаются солнцем во дворе для прогулок. Для игры в футбол было, очевидно, слишком жарко, и они, сняв футболки, просто лежали и расслаблялись. Один из них встал, чтобы рассмотреть ее.

– Ты пришла, чтобы встретиться со мной? – крикнул он, напрягая мускулы.

– А тебе бы этого хотелось? – ответила она и пошла к другой калитке, в другом заборе, тоже с колючей проволокой. Этот барьер отделял спецкорпус от остальных зданий. Здесь охранник потребовал, чтобы она предъявила удостоверение и сдала оружие. Впрочем, тут ее тоже ждали.

– Вы быстро доехали, – сказал охранник. – Они думали, что вы появитесь только около двенадцати.

– На дорогах было свободно.

– Харальдссон просил меня сразу провести вас внутрь.

– Но он ведь не будет присутствовать? – Она не смогла скрыть возникшего при этой мысли недовольства.

– Нет, но он хотел знать, когда вы придете. – Охранник запер ее пистолет в серый сейф, взял ключ и вызвал по рации коллегу.

– Посетительница к Хинде прибыла.

Ванья кивнула ему и встала на гравиевой площадке перед караульной будкой. Через несколько минут появился другой охранник и забрал ее. Повел к большой укрепленной входной двери и открыл ее перед ней. Они миновали еще две стальные двери, свернули налево по коридору и поднялись по лестнице на несколько маршей. Казалось, они направлялись не в ту комнату, что в прошлый раз. Однако сказать точно ей было трудно, интерьеры «Лёвхаги» повсюду не отличались друг от друга. Характерные для подобных учреждений голубые стены и относительно плохое освещение. Время тут словно бы застыло. Вскоре охранник остановился и попросил ее подождать.

– Подождите здесь. Поскольку вы одна, нам надо его сперва хорошенько обезопасить.

Ванья кивнула, задумавшись над тем, так же ли они беспокоились бы о безопасности, будь она мужчиной. Вероятно, нет. Впрочем, это, пожалуй, не так уж странно. Хинде, безусловно, обладает специфическим отношением к женщинам. Несмотря на то что Ванья не сомневалась в своей способности постоять за себя, она испытала благодарность. Она относилась к опасности с уважением, хотя никому бы не призналась, что немного нервничает. Ванья вошла в маленькую комнату ожидания и села на простой одноцветный диван. Здесь было душно и довольно темно, единственный свет проникал сквозь маленькое окошко под потолком, снабженное решеткой. Она откинулась на жесткую спинку дивана. Попыталась успокоиться. Весь день прошел в большом напряжении. Совещание, прерванное звонком Хинде, и быстрая, импровизированная поездка в «Лёвхагу». И еще поведение Себастиана. Он сегодня действительно перешел все границы и, похоже, вообще не на шутку разошелся. Через несколько минут после того, как она отъехала, ей позвонил Торкель и сообщил, что Себастиан отправился следом на машине Урсулы. После этого Ванья всю дорогу ехала с мигалкой и, к счастью, так и не увидела машину Урсулы в зеркало заднего вида.

Какое-то время она подумывала позвонить коллегам и попросить их остановить Себастиана, но это было бы напрасной тратой ресурсов, хотя она не сомневалась в том, что он не придерживается ограничений скорости. Кроме того, теперь Себастиану наверняка уже не долго осталось у них работать – единственное положительное во всей ситуации. Она понимала, что Себастиан чувствовал себя загнанным в угол от того, что произошло. Каким бы хладнокровным и бесчувственным он ни был, это на него, естественно, подействовало. Тем не менее то, что ему вообще разрешили продолжать участвовать в расследовании, казалось безумием. Ей никогда не понять того, что Торкель, которого она все-таки уважает, так долго его защищал. Правда, она не знала Себастиана во времена его величия. Вероятно, дело в этом. Она не видела его в действии. Ведь Торкель не идиот. За исключением этой ошибки, он лучший из начальников, с кем ей доводилось работать, и она решила не слишком зацикливаться на происшедшем. Книга Себастиана даже когда-то произвела на нее большое впечатление. Значит, раньше что-то в нем было. А теперь уже нет. И сейчас это понял даже Торкель.

Наконец.

Ей требовалось сосредоточиться на том, чтобы остановить убийства и восстановить отношения с Билли. Ей его не хватало. Может, это просто-напросто связано с его новой девушкой? То, что он вдруг перестал довольствоваться тем, что она и остальные члены команды используют его только для технической помощи? Пожалуй, что-то в этом есть. Ванья слишком долго воспринимала его как данность и не всегда интересовалась его точкой зрения. С другой стороны, они всегда были честны друг с другом. Этого-то она и не понимала. Почему так произошло? Чем он недоволен и почему ничего не сказал ей? Не объяснил своих переживаний. Ванья думала и надеялась, что они как раз в таких отношениях. Очевидно, нет. Она решила, что при первом удобном случае обстоятельно поговорит с ним. Это, вероятно, единственный выход.

Она услышала, как чуть поодаль открылась дверь, и вышла, чтобы посмотреть. Это вернулся охранник.

– Он готов.

Ванья с напряжением последовала за ним. Распрямила плечи и попыталась приобрести максимально спокойный вид. Она встречалась с Хинде только раз. Но одно она поняла. Он видит людей насквозь. Читает их. Нельзя нервничать или быть напряженной.

Необходимо просто-напросто блефовать.

Новая комната. Меньше той, где они встречались в прошлый раз. Окон нет. Тот же грязно-голубой цвет, что в коридоре. Похоже на камеру, которую больше не используют. Два стула, между ними стол, и все. Хинде сидел спиной к ней, ноги и руки накрепко пристегнуты наручниками к толстому металлическому столу. Стол, в свою очередь, привинчен к полу. В следственном изоляторе полицейские никогда бы не зашли так далеко. Помимо всего прочего, этого не допустили бы представители арестованных. Но здесь никаких адвокатов нет. Это «Лёвхага». И это не обычный допрос. Повышенная безопасность была, очевидно, одним из требований Харальдссона, чтобы разрешить Хинде с ней встретиться. Ее интересовало, как Хинде удалось добиться встречи за такое короткое время. Себастиан еще по-прежнему не получил разрешения. Вероятно, Хинде что-нибудь дал директору изолятора. Хотя она ничего не имела против именно этого свидания, ей казалось неприятным то, что Харальдссон вообще может влиять на расследование.

Хинде по-прежнему сидел неподвижно, несмотря на то что к этому моменту должен был заметить ее присутствие в комнате. До нее доносился только лязг блестящих цепей, которые позвякивали всякий раз, когда он осторожно перемещал руки. Охранник протянул ей маленькую черную коробочку с красной кнопкой.

– Тревожная кнопка на случай нападения. Я буду прямо за дверью. Постучите, когда закончите.

Ванья взяла у него тревожную кнопку и скептически посмотрела на нее. Охранник улыбнулся в ответ.

– На всякий случай. Согласно правилам вас вообще-то должно быть двое. И еще Харальдссон хочет поговорить с вами сразу после встречи. Хочет получить отчет.

– Само собой разумеется, – ответила она, кивнув, хотя вовсе не собиралась что-либо сообщать Харальдссону. Прежде чем побольше узнает о его роли во всем этом.

Охранник плотно закрыл за собой дверь. Ванья вновь посмотрела на неподвижную спину Хинде, подождала несколько секунд, а потом медленно подошла к нему.

– Ну вот, я здесь, – сказала она, еще не успев обойти его, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Знаю, – ответил он, не оборачиваясь.

Ванья обошла вокруг стола, стараясь держаться от Хинде на расстоянии. Впервые встретилась с ним взглядом. Он смотрел на нее с непринужденной улыбкой, словно сидел в ресторане с чашкой кофе, а не пристегнутым в запертой комнате.

– Я так рад, что ты пришла. Пожалуйста, садись. – Он пригласил ее садиться, кивнув на стул напротив.

Она игнорировала его.

– Что тебе надо?

– Я не кусаюсь.

– Что тебе надо?

– Немного поговорить. Я больше не встречаюсь с женщинами. Поэтому, раз уж мне выпал шанс, надо хотя бы попытаться. Ты бы на моем месте поступила так же.

– Я никогда бы не могла оказаться на твоем месте.

– Я не такой ужасный, как говорит Себастиан. На все есть свои причины.

Ванья повысила голос и подошла на шаг ближе.

– Я здесь не для того, чтобы «немного поговорить». Я здесь потому, что ты сказал, что можешь мне что-то сообщить. Но, похоже, это была пустая болтовня.

Она развернулась и направилась обратно к двери камеры. Подняла руку и уже собиралась постучать охраннику.

– Ты пожалеешь.

– Почему же?

– Потому что я знаю, кто убивал женщин.

Ванья опустила руку и опять обернулась к нему. Он сидел столь же неподвижно, как раньше.

– Откуда тебе это известно?

– Сидя здесь, можно кое-что узнать.

– Ерунда.

– Ты знаешь, что я знаю. – Хинде впервые повернулся и посмотрел на нее в упор. – Ты видела это по мне, когда была здесь в прошлый раз.

Ванья остолбенела. Он просто угадал или действительно заметил у нее в прошлый раз какую-то реакцию? Неужели он уловил то понимание, которое она сама лишь отметила как ощущение? В таком случае, он умеет читать людей лучше, чем кто-либо из тех, кто ей встречался. Значит, он и опаснее всех.

– Если ты знал в прошлый раз, когда мы здесь были, почему ты ничего не сказал?

– Я не был уверен. А теперь знаю точно.

– Каким образом?

– Поговорил с тем парнем. Он здесь работает. Он признался. Даже похвастался. Он боготворит меня. Можешь себе представить?

– Нет. Как его зовут?

– Сперва я хочу кое-что узнать о тебе. Одну личную вещь. Ты больше похожа на маму или на папу?

– Я не намерена говорить с тобой на личные темы.

– Это просто вопрос.

– Но что это за чертов вопрос?

Ванья опять обошла вокруг него. Он проследил за ней взглядом. Улыбка с его лица исчезла. Взгляд все-таки дружелюбный, но вместе с тем отвратительно изучающий. Она чувствовала, как он пытается проникнуть в нее. Прочитать ее. Изучить ее.

– Мне просто интересно. Сам я в детстве был больше похож на маму.

Ванья покачала головой.

– Думаю, на папу. Кто убийца?

Хинде посмотрел на нее и закрыл глаза. Он на секунду отвлекся и глубоко вдохнул. Представил его перед собой. Ее папу. Попытался увидеть неразрывную генетическую связь между мужчиной, которого ненавидел, и его дочерью, стоящей перед ним в комнате. Надо решать. Рассказать ей? Открыть ей маленькую грязную тайну, которая, если ее знаешь, кажется более чем очевидной. У нее его глаза. Его неугомонная энергия. Ему ничего так не хотелось, как лишить ее этой энергии. Сломить. Осквернить. Ему пришлось напомнить себе о том, что торопиться надо не спеша.

Планирование. Терпение. Решительность.

Краеугольные камни.

– Мне тоже так кажется, – мечтательно произнес он и снова открыл глаза. – Мне тоже кажется, что ты больше похожа на папу.

– Последний шанс, или я ухожу. Называй имя!

Хинде кивнул про себя и наклонился вперед.

– Я не просто дразнил Себастиана, когда говорил, что хочу тебя потрогать, – сказал он тихо и многозначительно.

Ванья встала над ним, скрестив руки на груди.

– Ты никогда ко мне не прикоснешься.

– Может, и нет. Но у меня имеется кое-что, в чем ты нуждаешься. Мой опыт говорит, что люди, чтобы получить то, что им надо, готовы пойти довольно далеко. Ты согласна?

Он раскрыл правую руку, которую до того держал сжатой в кулак. На ладони лежала малюсенькая свернутая бумажка, не больше ногтя большого пальца.

– Вот он. Всего в метре от тебя. – Хинде снова улыбнулся ей.

Внезапно он молниеносно наклонился и поймал записку губами. Выпрямился и вскоре опять показал ей записку, которую теперь держал зажатой между передними зубами.

– Чтобы ее проглотить, достаточно двух секунд, – произнес он, не разжимая зубов. – Она исчезнет навсегда, и я не скажу больше ни слова. Мне по-прежнему нельзя тебя потрогать?

Ванья стояла, не отнимая рук от груди, ее взгляд был прикован к записке.

– Не грудь. Только твои волосы, – продолжил Хинде. – Это все-таки не такая уж большая жертва с твоей стороны?

Он с откровенным намерением протянул к ней раскрытую левую руку. Поднять руку ему удалось сантиметров на десять, после чего его движение остановила цепь. Пальцы задвигались требовательно, призывно.

– Пожалуйста, положи сюда свои волосы.

Ванья не знала, что ей делать. Может ли в этой записке действительно содержаться ответ на загадку, который они так долго искали? Или это просто трюк? Себастиан предостерегал ее от участия в играх Хинде. Она склонялась к тому, чтобы последовать этому совету.

– Как мне узнать, что ты не лжешь?

– Я всегда держу свои обещания. Ты знаешь это, если выучила домашнее задание. Выбор за тобой.

Он широко улыбнулся ей, по-прежнему держа записку на виду и продолжая дразняще играть пальцами левой руки.

Ванья попыталась быстро проанализировать ситуацию, экстремальную во всех отношениях. Риск того, что это ловушка, был велик, но вместе с тем она не могла отделаться от ощущения, что Хинде говорит правду. Все это казалось слишком изощренным, чтобы привести к простой ситуации заложницы. Он обстоятельно пристегнут цепями. У нее есть сигнализация на случай нападения. Прежнее беспокойство теперь сочеталось у нее со странной формой любопытства, чуть ли не безрассудной смелости. Если она просто развернется и уйдет, то, возможно, всегда будет об этом сожалеть. Ведь если маленькая записка в зубах у Хинде является решением, то это того стоит. Если Хинде говорит правду, то это означает, что она не только спасет жизни будущих жертв, но и окажется человеком, сумевшим получить у Эдварда Хинде решающую информацию. Совершенно самостоятельно. Она, и никто другой. Это навсегда сделает пребывание Себастиана в группе излишним. Ведь если она сумеет раскрыть это дело, разве они когда-нибудь опять сочтут, что им необходим какой-то Себастиан Бергман? Никогда.

Она осторожно придвинула левый большой палец к кнопке. Чтобы нажать на нее потребуется меньше секунды. Охранник появится в комнате от силы через полминуты. Хинде не может поднять правую руку и схватить ее сильнее. Одна рука. Она сумеет вырваться. Возможно, это будет стоить ей немного волос, но она вырвется. Речь идет о какой-то минуте, в течение которой она подвергнет себя относительно небольшому риску.

Она решила вступить в игру. Медленно наклонилась вперед и присела на корточки перед прикованным цепями мужчиной. Как можно дальше от него, но с тем, чтобы он смог достать левой рукой до кончиков ее волос. Если вытянет руку, насколько позволят цепи. Она услышала их бряцанье, а затем его пальцы достигли ее светлых волос. Она встретилась с ним взглядом. Что же она увидела?

Ожидание?

Счастье?

Его пальцы мягко ласкали бархатные волосы. Те оказались лучше и тоньше, чем он представлял себе. Ощущались в его руке легче. Он уловил запах фруктового шампуня. Немного подался вперед, чтобы лучше почувствовать запах. Внезапно ему захотелось, чтобы прикованной цепями сидела она, а не он. Чтобы у него было больше свободы. Возможность узнать ее. По-настоящему. Он возбудился больше, чем ожидал, и ему пришлось бороться, чтобы не выдать своих чувств. Его мать тоже была блондинкой. С еще более длинными волосами. Но не с такими мягкими. За эти хотелось потянуть. Сильно. Но получить все нельзя. Пока.

Планирование. Терпение. Решительность.

Придется ограничиться этим. Он нехотя убрал руку и выплюнул записку, которая угодила на середину стола. Посмотрел на Ванью с максимальной мягкостью.

– Вот, видишь, я держу свои обещания. – Он откинулся на спинку и опустил руку, давая понять, что он все закончил.

Ванья поднялась и быстро схватила свернутую бумажку. Не разворачивая ее, она направилась к двери.

– Мы еще увидимся, Ванья.

– Не думаю. – Она с силой постучала по двери. – Я готова!

Через несколько секунд охранник открыл дверь, и Ванья покинула маленькую комнату. Хинде остался сидеть неподвижно, по-прежнему ощущая ее запах.

«Я всегда держу свои обещания, – думал он. – Мы еще увидимся, Ванья».

Показывать охраннику записку она не хотела и сразу попросила проводить ее в туалет. Туалет для посетителей находился этажом выше, там, где, похоже, располагалось чисто административное отделение. Оно было окрашено в те же удручающие цвета, что и остальные интерьеры «Лёвхаги», но его, по крайней мере, явно недавно убирали.

Ванья села на крышку унитаза и развернула записку. Увидела написанные карандашом крупные буквы:

РАЛЬФ СВЕНССОН.

Имя показалось ей знакомым. Фамилия, пожалуй, нет. Но имя, с Ф на конце. Где-то она его уже читала. Но где? Она вынула мобильный телефон и позвонила тому, кто мог знать. Билли. Он ответил через несколько гудков.

– Привет. Мне надо, чтобы ты проверил одно имя. Ральф Свенссон. Если тебе сейчас удобно? – добавила она.

– Ты получила его от Хинде?

Билли, казалось, даже не заметил маленького добавления. Она услышала, как он застучал по клавишам.

– Он говорит, что это убийца. Имя кажется мне знакомым.

– Мне тоже. Подожди.

Билли на какое-то время исчез. Постукивание по клавишам продолжилось. Ванья нервно постукивала пальцами в ожидании, пока он вернется. Вопрос в том, насколько достоверной окажется наводка, но волноваться по этому поводу сейчас не было смысла. Им придется проверить ее целиком и полностью. Узнать о Ральфе Свенссоне все. Билли снова возник. Она сразу услышала, что он в восторге.

– Он у них не в штате, но присутствует в списке тех, у кого есть пропуск в «Лёвхагу». Работает от клининговой компании. «ЛС Стед». Он один из тех, кого мы проверяли. Тогда на него ничего не было.

– Узнавай все. Я позвоню из машины. Расскажи Торкелю.

Она положила трубку и встала. На всякий случай спустила перед уходом воду и вымыла руки. Охранник стоял чуть поодаль и постарался сразу привлечь ее внимание.

– Все?

– Да, действительно. Мне надо ехать.

– А Харальдссон? Я уже сообщил, что мы идем.

– Передайте, что, если для него это важно, он может позвонить в Госкомиссию. Я уже опаздываю.

Ванья двинулась в том направлении, где, как ей помнилось, находился выход. Охранник на секунду растерялся, но вскоре бросился следом. Попытался еще раз. Умоляя. Но это не подлежало обсуждению.

У нее не было времени на идиотов.

Билли позвонил еще до того, как она успела забрать свое оружие. Он говорил быстро, и на заднем плане слышался Торкель.

– Торкель спрашивает, насколько это точно? Как ты думаешь, можно ли считать его подозреваемым на достаточных основаниях?

– Не знаю, насколько точно. Хинде дал мне только имя. Вы что-нибудь нашли?

– В общем-то нет. Родился в 1976 году. Живет в Вестерторпе[45]. В регистре ничего нет. Работает в «ЛС Стед» семь лет. Я пообщался с руководителем фирмы. Говорит о нем только хорошее. Единственное любопытное, что в прошлом году Ральфу предлагали перебраться убирать в больницу, поближе к дому, оплата лучше, время удобнее, но он отказался. Сказал, что ему нравится в «Лёвхаге».

– Он сейчас здесь?

– Нет. Вчера в районе обеда сказался больным.

Ванья кивнула и отвернулась, чтобы охранник, возившийся в будке с сейфом, не слышал, что она говорит.

– Он имел доступ в отделение Хинде?

– Да, он работает и в открытом отделении, и в спецкорпусе.

– Этого должно быть достаточно. Нам на него указали, и доказана возможность контакта.

Она услышала, как Билли быстро обсуждает ее слова с Торкелем. Вскоре он вернулся обратно.

– Торкель сейчас поговорит с прокурором по поводу обыска квартиры. Ему требуется знать, что именно рассказал Хинде.

– Он мало что сказал. Только, что этот Ральф ему признался. Похвастался убийствами. Хинде для него что-то вроде идола.

– Может, Хинде просто хочет его засадить.

– Возможно. Но я считаю, это он. Думаю, Хинде не солгал.

– Больше ничего?

– Нет.

Некоторые вещи никому другому знать не надо. Детали ее встречи с Хинде принадлежали к этой категории. Как именно она получила информацию. Это в любом случае не будет иметь значения для того, дадут им разрешение на обыск или нет.

– Он сказал, почему он нам помогает? – поинтересовался Билли.

Ванья резко замолчала. Она была настолько поглощена тем фактом, что Хинде связался с ними, что совершенно упустила в высшей степени обоснованный вопрос, почему он это сделал.

– Нет. Законопослушный гражданин?

– Едва ли.

– Это важно?

– Возможно, нет.

– Если окажется, что важно, придется узнать. – Она повернулась к охраннику, взяла свое оружие и убрала его в кобуру. – Позвони мне, когда вам разрешат обыск. Я еду в Стокгольм.

Она положила трубку и поблагодарила охранника за помощь. Тот показал в сторону больших ворот.

– Там снаружи стоит мужчина, который вас спрашивал. У него нет разрешения на посещение.

Ванья сразу поняла, кто это.

Мужчина без разрешения на посещение. На секунду она подумала, что предпочла бы Харальдссона.

Идиоты бывают разных категорий.

Себастиан стоял перед машиной Урсулы и смотрел на высокие заборы и грязно-серые здания. Он припарковался на обочине прямо возле главных ворот – насколько получилось, сбоку. Он счел это компромиссом. Персонал выходил, и у Себастиана состоялся с ними бурный спор. Они утверждали, что он мешает въезду и выезду транспорта, и что у него, помимо отсутствия полицейского удостоверения, нет к тому же и разрешения на посещение. Он, в свою очередь, заявлял, что они, как идиоты, цепляются за букву параграфа и не понимают, что ему необходимо попасть внутрь. После нескольких минут крика они, в конце концов, ушли, покачав головами, и оставили его в покое.

Он нервно расхаживал туда и обратно через дорогу, с одной стороны на другую. Раздраженно поддавал ногами гравий на обочине. Собирал одуванчики и, как в детстве, отковыривал их от стеблей большим пальцем. Ему требовалось с помощью простых физических действий забыть абсурдную бюрократию «Лёвхаги» и, прежде всего, подавить беспокойство за Ванью. Персонал по другую сторону забора не захотел даже подтвердить, что она там. Хотя Себастиан видел ее машину. Они позволили ему стоять, но не больше. Казалось, в настоящий момент это то, что осталось от его жизни. Он находился на ничьей земле, где никто уже не был в силах воевать с ним.

Он отдаляется от центра событий, а ведь когда ему удалось вонзиться в расследование, он планировал свое участие совсем не так. Предполагалось, что расследование приведет его к сближению с Ваньей. Что он обретет жизнь. Возможно, даже раскроет дело, хотя это и не было изначально его истинным побудительным мотивом. Но все это было до Хинде. До того, как это вылилось в личную борьбу. До того, как перед ним начали закрываться все ворота. Ведь захлопнулись не только стальные ворота в «Лёвхагу». Он звонил из машины Торкелю, чтобы как-то попытаться заставить того остановить Ванью. Торкель не ответил. Не перезвонил. Билли тоже. Он сам виноват, ему удалось настроить враждебно по отношению к себе всех. Как бы ему ни хотелось, винить было некого. Вместе с тем, чем больше проходило времени, тем меньше становилось беспокойство по поводу нависшей над Ваньей опасности. Ванья умна и не будет рисковать понапрасну. Хинде не заинтересован в чем-нибудь столь банальном, как примитивный захват заложника. Нет, у него всегда более масштабные планы. Вопрос только в том, в чем они заключаются.

Хинде знает правду.

Себастиан это чувствовал. Потому-то он и попросил разрешения встретиться с Ваньей.

Собирается рассказать ей?

Или это для него тоже слишком банально?

Неведение выводило Себастиана из себя. Он снова принялся ходить. Прошелся мимо ворот и заглянул внутрь. Внезапно он увидел Ванью. Она быстрым шагом шла через двор к своей машине. Покричать ей? Помахать? Или просто стоять здесь? Что она узнала? Себастиан решил встать посередине дороги, заняв максимум места, чтобы она не смогла проехать мимо. Это показалось наиболее естественным. Просто сделаться препятствием. Он увидел, как она посмотрела на него. Не смог разглядеть вообще никакой реакции. Будто он был лишь воздухом. Отсутствие у нее интереса его обрадовало.

Она не знает.

Если бы она знала, он увидел бы злость или ненависть, а не полное безразличие. С нормальной точки зрения, радоваться, пожалуй, особенно нечему. Но в данной ситуации это все-таки лучше. Он поймал себя на том, что непроизвольно улыбается. Широко.

* * *

Подъехав ближе к воротам, она не поверила своим глазам. Он что, насмехается над ней? Или просто пытается изобразить непринужденность? Она не знала, что думать. Себастиан Бергман действительно не такой, как остальные люди. Но это больше не имеет значения. Скоро ей никогда больше не надо будет на него смотреть. Она опустила стекло и высунулась.

– Извини, но ты загораживаешь дорогу.

Ворота между тем автоматически открылись, и она очень медленно выехала к нему. Он стоял, не подавая никаких признаков того, что собирается подвинуться.

– Я хочу с тобой поговорить, – попытался он.

– Но я с тобой разговаривать не хочу. А для беседы требуются двое, хотя тебе, это, похоже, неизвестно.

Она остановила машину в нескольких дециметрах от него. Он не решался сдвинуться с места. Тогда она, вероятно, сразу нажмет на газ и скроется.

– Мне необходимо узнать. Что хотел Хинде?

– Он назвал мне имя убийцы.

Небольшая улыбка, сохранявшаяся у Себастиана во время всего разговора, незамедлительно исчезла. На это он не рассчитывал.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Он сказал, что знает, кто убийца. Некий Ральф Свенссон. Он убирает помещения в «Лёвхаге». Мы знаем, что у него имелась возможность общаться с Хинде.

– И ты ему веришь?

– У меня нет оснований не верить. Мы ведь проверяем все версии, не так ли?

– Почему он решил рассказать это тебе?

– Вопрос, пожалуй, скорее в том, почему он не рассказал этого тебе. Ты же считаешься экспертом. Человеком, который знает, как заставить его говорить.

Она не могла не выдать голосом злорадства. Даже не пыталась. Себастиан, не подумав о последствиях, подошел к ней.

– А сам он к этому отношения не имеет? Неужели ты действительно в это веришь?

– Я полицейский. Я не думаю. Я разбираюсь. Извини.

Она нажала на газ, шины с визгом подчинились, и машина сорвалась с места. Он инстинктивно отскочил в сторону и смотрел, как она уезжает.

Опять уехала от него.

Он уже начал к этому привыкать.

Он бросился к машине.

* * *

Торкель получил разрешение на обыск у Ральфа Свенссона, уже направляясь на машине к его дому в Вестерторпе. Прокурор Гуннар Халлэн после долгого телефонного разговора все-таки дал санкцию. У них имелась сильная цепочка косвенных доказательств, но проблему составляла оценка свидетельских показаний Хинде. Доверию к ним не способствовал тот факт, что он осужден пожизненно. Потребовались долгие уговоры со стороны Торкеля. Однако уже вскоре после начала разговора Торкель понял, что Халлэн в конечном счете даст ему разрешение. Дело относилось к разряду столь важных, что имело решающее значение для его карьеры. Санкционировать обыск на зыбких основаниях было все-таки предпочтительнее полного бездействия.

Торкель попросил Билли быстро собрать группу захвата для прорыва в квартиру и вскоре после этого сел вместе с ним в машину. Ему хотелось оказаться на месте и быть в полной готовности к моменту, когда они получат добро. Терять время на организацию логистики было нельзя. Предполагалось, что Ванья присоединится к ним в Вестерторпе, как только сможет. Торкель пообещал, что постарается ее дождаться. Себастиану он даже не позвонил.

Билли припарковался на площадке для разворота позади нескольких рыжих многоквартирных домов пятидесятых годов. Дом Ральфа Свенссона находился в трехстах метрах оттуда, на холме, ближе к районному центру, лучшие дни которого давно миновали. Билли связался с руководителем группы захвата, который пообещал прибыть в течение пяти минут. Затем он позвонил Урсуле и объяснил, где они стоят. Торкель прошелся вокруг, рассматривая утопающие в зелени окрестности и отдельные точечные дома. Теплый ветер доносил запах еды и звуки музыки из открытых окон. Чуть поодаль несколько детей с веселым гомоном катались на велосипедах вокруг песочницы. Царило летнее спокойствие.

Билли подошел к багажнику, открыл его, достал защитный жилет и начал надевать его. Торкель посмотрел на него с удивлением.

– Мы пустим вперед группу захвата.

– Я хочу пойти с ними. Это все-таки наше дело.

– Да, наше. Для подтверждения этого факта нам необязательно вышибать дверь.

– Ладно. Я пойду с ними просто как наблюдатель.

Торкель покачал головой. За последние недели с Билли действительно что-то произошло. Раньше он с готовностью играл роль второй скрипки, оказывая прежде всего ему самому и Ванье информационно-техническую поддержку. Теперь же он рвется штурмовать квартиру с оружием в руках.

– Поступим, как всегда, – твердо сказал Торкель. – Они обезвредят подозреваемого, а потом уже подключимся мы.

Билли кивнул, но жилета не снял. Он стоял с видом недовольного подростка.

– Можешь не снимать его, если не хочешь. Но ты останешься со мной.

– О’кей. Решать тебе, – мрачно произнес Билли.

– Вот именно.

Торкель подошел к нему и положил руку на плечо.

– Что-нибудь произошло? Такое впечатление, что у нас в команде возникли небольшие… – Он подыскивал слово. – …трения. Прежде всего между тобой и Ваньей.

Билли не ответил. Торкель не убирал руки.

– Ты должен поговорить со мной об этом. Мы команда. А сейчас иногда складывается впечатление, будто это не так.

– Ты считаешь меня хорошим полицейским?

Билли обернулся и серьезно посмотрел на него. Насколько Торкель мог припомнить, Билли впервые высказывался о себе с долей сомнения.

– В противном случае ты бы со мной не работал.

Билли кивнул.

– Но если мы команда, почему к нам относятся по-разному?

– Потому что мы разные, – не задумываясь, ответил Торкель. – У нас разные сильные и слабые стороны. Это и делает нас командой. Мы дополняем друг друга.

– И лучший полицейский у нас – Ванья.

– Этого я не говорил.

– О’кей, но если бы Ванья надела защитный жилет и захотела войти в качестве наблюдателя, ты бы остановил ее?

Торкель уже собрался ответить вертевшееся у него на языке естественное «нет», но остановился, сообразив, что Билли, возможно, прав. Проявил бы он такую же решительность в отношении Ваньи? Вероятно, нет. Потому что она лучше как полицейский? Вероятно.

Он не ответил.

Это стало достаточным ответом.

* * *

Ральф как раз уселся за компьютер и начал регистрироваться на fygorh.se. Собирался послать сообщение Мастеру. Признать свою неудачу. Накануне он до темноты ждал возле подъезда Эллинор. Надеялся, что она вернется. Но она не вернулась.

Домой он приехал усталым и разбитым. Обычным образом обошел квартиру и зажег все лампы в правильном порядке. Затем остановился. В растерянности. Спортивная сумка и пакет с едой. Что делать с ними? К сожалению, похоже, требуется найти ритуал для неудач. Немного поразмыслив над созданием ритуала, он пришел к выводу, что лучшим и наиболее естественным будет выполнить подготовительный ритуал только в обратном порядке. Он достал из пакета бутылку с хлорином и поставил ее обратно в шкафчик под мойкой, снова убрал еду и питье в холодильник, сложил пакет и поместил его в чулан. Пошел в спальню. Вынул из сумки нейлоновые чулки и ночную рубашку и положил их в верхний ящик. Дальше дело застопорилось. Теперь следовало бы убрать сумку в промежуток между одеждой, но как же тогда поступить с ножом? Им он не воспользовался, но из-за всех неудач последних дней потребность следовать правилам до конца ощущалась еще сильнее. Он решил взять сумку с собой на кухню. Там он сполоснул и вымыл нож, вытер его и положил обратно в сумку вместе с новым трехлитровым пластикатовым пакетом. Старый пакет он бросил в шкафчик под мойкой и вернулся с сумкой в спальню. Теперь можно положить ее в верхний ящик комода и закрыть. Все.

Он обессиленно рухнул в постель. В комнате было светло и жарко, стоящие в каждом углу лампы по 100 ватт ликвидировали тени, любые мельчайшие частицы пугающей темноты и успокаивали его. Он проспал пару часов. Очнулся от лишенного видений сна и попытался все припомнить. Первую половину дня он провел в поисках Эллинор Бергквист. На работе ее не было, и там отказались сообщить, когда, по их представлениям, она появится. Он попробовал позвонить в Стокгольмское такси и узнать, где машина с регистрационным номером JXU 346 высадила женщину, которую подобрала накануне около четырех часов на улице Вестманнагатан. Выяснилось, что подобные сведения они просто так не выдают, а когда они поинтересовались, кто он такой, он положил трубку. Он ее не нашел. Потерпел неудачу.

Ральф ввел имя пользователя и пароль. Сообщение. От Мастера. Посланное этой ночью.

Сообщение оказалось кратким и содержательным.

«Ты теперь я».

И больше ничего. Ральф встал и прошелся по комнате, пребывая в растерянности, но и где-то в глубине души в восторге. Что бы это ни означало, это признание. Его возвысили в равные. Никак иначе истолковать сообщение было нельзя. Его бросило в жар, на такое он никак не рассчитывал.

Но что это означает? Он больше не будет получать приказов от Мастера? Должен действовать совершенно самостоятельно. Развиваться?

Он пребывал в этих размышлениях, когда услышал со стороны входной двери нечто, похожее на небольшой взрыв. Несколькими секундами позже он увидел врывающихся в квартиру персонажей, одетых в черное, со шлемами и чем-то вроде автоматов, стволы которых были направлены на него.

– Полиция! Лечь на пол! – закричали персонажи.

Ральф молниеносно бросился к компьютеру, схватил его и швырнул об стену. В воздух взлетели фрагменты пластика и электроники. Он подбежал к ним и топтал остатки до тех пор, пока здоровенные мужчины не придавили его к полу. Ральф даже не сопротивлялся, когда они заламывали ему назад руки и надевали наручники. Он смотрел на лежащий перед ним на полу разбитый компьютер. Мастера он защитил.

Они действовали грубо. Но это не имело значения. Ральф скорее ощущал внезапно нахлынувшее спокойствие. Это ощущение усилилось, когда в комнату вошли дополнительные персонажи, которые подняли его и вынесли из квартиры. Он достиг следующей фазы и понял содержание сообщения Мастера целиком.

Ты теперь я.

Так и есть.

* * *

Ванья прибыла, когда отъезжал автобус группы захвата с Ральфом Свенссоном. Из машины она видела, как они втаскивали на заднее сиденье высокого худощавого мужчину в тенниске и серых брюках. Он, не сопротивляясь, совершенно спокойно лежал между несшими его четырьмя полицейскими. Проводив уезжающий автобус взглядом, Ванья вышла из машины. С силой захлопнула дверцу и пошла в сторону многоквартирного дома. Она злилась, и ее настроение не улучшилось, когда она увидела возле подъезда улыбавшегося ей Билли в защитном жилете.

– Мы взяли его, Ванья. Это он.

– Почему вы не могли подождать меня? – Она подошла ближе. – Это была моя наводка. Его имя добыла я.

Детская улыбка Билли незамедлительно исчезла и сменилась уже знакомым Ванье холодом.

– Разбирайся с Торкелем. Решение принимал он.

Он пошел прочь, оставив ее одну. Чуть подальше она увидела Торкеля, идущего вместе с руководителем группы захвата. Они оживленно разговаривали, и второй полицейский жестикулировал. Похоже, обсуждают захват. Ванья двинулась было в их сторону, но передумала. Ругаться с Торкелем у нее не было сил. Кроме того, он ведь принял правильное решение. На его месте она поступила бы так же. Главным было действовать быстро, а не кто что сделает.

Это одна сторона вопроса – полицейская. Другая же – личная, связанная с ее местом в группе, с ролями всех и распределением ответственности. С тем, что до этого дело было столь очевидным и простым. Она увидела, как Торкель пожал второму полицейскому руку, и они пошли в разных направлениях.

– Отличная работа, Ванья! – крикнул Торкель, подходя к ней.

– Спасибо, насколько мы уверены?

– Там сейчас Урсула. Пусть лучше проведет предварительный осмотр сама во избежание каких-либо загрязнений. Но, похоже, там золотое дно.

– Правда?

Торкель спокойно кивнул. Он казался совершенно расслабленным, и Ванья поняла, что он уже уверен в том, что они поймали того, кого надо. Она почувствовала, как часть раздражения уходит и сменяется радостью. Возможно, они уже раскрыли это дело.

– Десять одинаковых ночных рубашек, нейлоновые чулки, кожаная папка с газетными вырезками об убийствах, – продолжил Торкель. – Нож, похоже, подходящий по размеру к площади разрезов. И целая стена фотографий жертв.

– Здорово, – с удивлением произнесла Ванья.

Неужели действительно будет так просто привязать Ральфа Свенссона к убийствам, как кажется?

– Да, действительно, и Урсула еще только начала. ДНК займет примерно день. Во всяком случае, для предварительного ответа.

Ванья кивнула ему, и они посмотрели друг на друга почти с нежностью. Оба ощущали весомость момента. День был прекрасным. За пределами длинной тени от дома, где они стояли, светило солнце, делая траву особенно притягательной. Казалось, они сами находятся на пути в солнце. Прочь от тени, в которой они так долго пребывали.

– Я сожалею, что мы взяли его без тебя, – по-дружески сказал Торкель. – Но мы не могли ждать.

– Я понимаю, – не колеблясь, ответила она. – Это было правильное решение, – добавила она.

К ним подошел Билли, уже без защитного жилета. Он встал рядом с коллегами и тоже посмотрел на солнце и зелень перед ними.

– Урсула говорит, что мы сможем войти не раньше, чем через несколько часов.

Двое других кивнули, но ничего не сказали. Они молча стояли вместе.

Как группа.

Как команда.

Как это обычно бывало.

Тишину нарушил телефон Билли. Его новая девушка, как поняли двое других по его мягкому тону. Он отошел подальше, чтобы поговорить с ней о планах на вечер.

– Халлэн захочет провести во второй половине дня пресс-конференцию, – сказал Торкель Ванье. – Я хочу, чтобы ты присутствовала.

Она искренне удивилась.

– Но ведь обычно ты туда ходишь один?

– Да, но я так хочу. Ведь мы раскрыли это дело благодаря тебе.

Она улыбнулась ему. Поняла, почему когда-то попросилась на работу к Торкелю Хёглунду и в Госкомиссию. Потому что он хороший руководитель. Разбирается в людях. Понимает, что всем требуется чувствовать себя причастными.

* * *

Себастиан приехал в полицию около часа. Принялся искать Торкеля и остальных. Никто не мог сказать, куда они подевались. На захвате, узнал он под конец от одного из полицейских, с которым обычно здоровался. Очевидно, к югу от Стокгольма, и у них все прошло успешно. Себастиан с возмущением позвонил всем членам группы. Начал с Торкеля и двигался по нисходящей. Никто не ответил. Ему пришла в голову мысль, и он отправился в следственный изолятор, примыкавший к зданию полиции, чтобы посмотреть, не встретит ли он кого-нибудь из них там. Возможно, за оформлением ареста этого Ральфа Свенссона, имя которого Хинде по какой-то необъяснимой причине выдал Ванье. Никого. И никто там не захотел говорить ему, не ждут ли они кого-нибудь. Он опять оказался на ничьей земле. Где он будто и не существовал вовсе. Он вышел на улицу. Пошел к площади Фрихетсплан и охраняемому въезду в гараж в полной уверенности, что они воспользуются этим въездом, когда вернутся. Он находится на общественной территории и не сделал ничего противозаконного. Мужчина средних лет в мятом пиджаке, чуть погодя улегшийся в высокую траву. Для охранника Службы безопасности он наверняка выглядел как алкоголик, направлявшийся в Крунубергспаркен, но не дотянувший и присевший на первом попавшемся зеленом пятачке. Не хватало только бутылки.

Он чувствовал себя совершенно ни на что не годным. Лучший студент курса, годами повышавший квалификацию, в частности, в Академии ФБР в США, самый продаваемый писатель, в течение нескольких лет один из лучших специалистов шведской полиции по психологическим портретам, а теперь ему оставалось надеяться только на то, что остальные участники расследования поедут мимо, и ему каким-нибудь волшебным образом удастся снова к ним присоединиться. Таков был единственный план, единственное решение, которое ему удалось извлечь из своего колоссального набора знаний. Вцепиться мертвой хваткой.

У него зазвонил телефон. Он выдернул его. Оживился. Это может быть кто-то из них. Но нет. Знакомый номер, но с него ему еще никогда не звонили.

Его домашний номер.

Он ответил.

Это оказалась Эллинор. Разумеется.

Он собрался сорвать на ней свое раздражение, накричать на нее, дать ей почувствовать его боль. Но она звучала так радостно, что он осекся. Ее голос журчал так заразительно.

– Прости, дорогой, я знаю, как неприятно может быть, когда кто-то звонит на работу. Но я немного беспокоюсь, что ты рассердишься.

– Почему же?

– Потому что я выходила из квартиры.

– Зачем?

Его злость превратилась в беспокойство. Возможно, необоснованное. Если задержание прошло успешно и если Ральф действительно тот, кого они искали, то угроза устранена. Она может отправляться домой. Выезжать. Он может ее выставить.

– Понимаешь… из дома я не выходила.

– Что? Куда же ты ходила?

– К соседям. Я решила представиться.

Себастиан лишился дара речи. На смену всему негативному, что он чувствовал изначально, внезапно пришло странное ощущение, что он всегда находится с ней в параллельных мирах. Они на самом деле несовместимы. Не имеют ничего общего. Не могли встретиться в принципе.

– Я не общаюсь с соседями, – кратко заметил он.

– Да, они так и сказали. Они очень заинтересовались тобой. Поэтому тебе придется купить больше, нам надо дополнить список.

– Я не понимаю. – Он сел на траву.

– Не сердись, пожалуйста, но я пригласила на ужин ближайшего соседа. Яна-Оке. У него семья в отъезде. Он врач, как и ты.

– Я не врач, я психолог.

– Значит, тебе надо быть дома около пяти, – продолжала Эллинор так, будто вообще не услышала маленькую поправку, – и позвони, когда окажешься в магазине. Будет очень приятно. Или ты рассердился?

Себастиан принялся вновь хвататься за злость, за слова, способные ранить ее настолько, чтобы она исчезла. Но не находил их. Отыскать их оказалось трудно. Ее мир был намного мягче. Намного приятнее. В ее мире его ценили.

– Ты же понимаешь, я делаю это потому, что люблю тебя. Ты не можешь жить отшельником, раз у тебя такая хорошая квартира. Так нельзя. Ты придешь к пяти?

– Да.

– Целую.

– Целую, – услышал он собственный ответ. И она исчезла.

Он встал, ощущая полную растерянность. Ужинать с соседом, с которым он за двадцать лет даже ни разу не разговаривал. Но это не самое ужасное. Самое ужасное состояло в том, что он слегка предвкушал это. Существует место, где он по-прежнему может быть в центре внимания. Где его по-прежнему с нетерпением ждут.

Место, которого у него так давно не было.

Дом.

В котором, правда, поселилась крайне странная женщина, но тем не менее. Дом.

* * *

Прокурор Халлэн был настолько возбужден, что поначалу забыл, как завязывают галстук. Ему хотелось завязать его французским узлом, которым он редко пользовался, и желаемого результата он добился только после нескольких попыток. Он позвонил жене, чтобы попросить ее записать все программы новостей. В самом лучшем случае сделают еще дополнительную трансляцию, но повлиять на это он не мог, оставалось только надеяться. Главный вопрос, схватили они того, кого надо, или нет, казался ему решенным. Предварительные доказательства были более чем убедительными. По-хорошему им, возможно, следовало бы подождать полного технического исследования, но это нереально. Сведения о поимке обязательно просочатся, и необходимо помешать распространению слухов. А также продемонстрировать результаты.

Прибыли Торкель Хёглунд и Ванья Литнер и привезли с собой фотографии, сделанные в квартире подозреваемого. Они оказались жуткими и усугубляющими его вину. У мужчины была целая фотостена с 36 снимками каждой жертвы, кроме первой женщины, где преступник ограничился 34 снимками. Когда Халлэн увидел фотографии, ему стало не по себе. Женщины при жизни, связанные, в ночных рубашках. Всего за несколько секунд до смерти.

– Это он, – произнес Халлэн и быстро перевел взгляд на маленький конференц-зал. – Я уже увидел достаточно.

Они вместе отправились на первый этаж, в комнату для прессы. Уже спускаясь по лестнице, они увидели, что интерес к пресс-конференции огромен. На улице стояли машины всех крупных телевизионных каналов, а очередь из желающих войти растянулась до канцелярии.

– Я сделаю краткое вступление, вы возьмете на себя отчет, а потом мы вместе ответим на вопросы? – обратился Халлэн к Торкелю.

– Конечно.

Халлэн распрямил спину и стал пробираться вперед через море любопытных журналистов. Ванья улыбнулась, глядя на идущего впереди них прокурора. Он, узнавая, кивал незнакомым ей лицам в толпе. Она понимала, что Торкелю это ненавистно. Об этом отчетливо говорил язык его жестов. Плечи подняты. Подбородок опущен к груди. Он наверняка тоже знал большинство собравшихся, но никому не кивал. Весь его облик показывал, что ему хочется побыстрее покончить с этим и снова взяться за работу. Сама Ванья испытывала нарастающее ощущение ликования. Чувствовала, что ей это по душе. Если немного повезет, возможно, ее участие в подобных мероприятиях не ограничится этим разом. Если уж Билли начал отвоевывать себе в группе новую позицию, то, может, и она сумеет переместиться. Она увидела стоящего чуть в стороне Себастиана. В его взгляде читались отчаяние и усталость. Когда они вернулись из Вестберги, он ждал их у въезда в гараж. Уставился на них, когда они проезжали. Ванья поначалу надеялась, что Торкель его проигнорирует, но ее начальник повел себя не столь по-детски, как она. Они остановились. Торкель открыл дверцу и кратко проинформировал Себастиана о том, что они схватили Ральфа Свенссона и сейчас будут давать пресс-конференцию. Если его интересуют подробности, ему ничто не мешает пойти послушать. Затем Торкель закрыл дверцу, и они поехали дальше.

Возможно, он ведет себя не столь по-детски. Но действует эффективно. Ванья осознала, что не хотела бы восстановить Торкеля против себя. Ни за что.

* * *

Ральф осматривался в маленькой камере. Значит, вот как оно выглядит в следственном изоляторе Крунеберга. Он много раз интересовался, проходя мимо. Теперь он знал. Кровать, стол со стулом и туалет. Мебель из светлой сосны, стены выкрашены в два цвета – желтые внизу и серовато-белые наверху. По его виду, возможно, ничего особенного заметно не было, но внутри он ощущал страшное волнение. С улицы это безликое, напоминавшее бункер здание в центре острова Кунгсхольмен казалось каким-то угрожающим. Его внешний вид не раскрывал никаких тайн, он представлял собой просто стену, скрывавшую существовавшие внутри истории. Но попав туда, человек знакомился с ними. С воспоминаниями, которые хранили стены камеры.

Когда-то сюда привезли Мастера. Ральф не знал, в какой камере тот сидел. Но это не имело значения. Он шел по его стопам. Они проходили по одному коридору.

Ему пришлось раздеться, и охранники выдали ему серую тюремную одежду из застиранной хлопчатой ткани. Проверили рот и анальное отверстие на наличие субстанций. Заставили его принять душ. Ему это понравилось. Он чувствовал, что их грубая тщательность означает только одно.

Они его боятся.

Он важен.

Он кто-то.

Он видел это по их глазам, слышал в том, как они о нем говорили. Они уже начали каждые пять минут контролировать его через маленькое окошечко в стальной двери. Либо волновались, что он совершит самоубийство, либо их просто разбирало любопытство. Для него это не имело значения. Он наслаждался их любопытством, а о самоубийстве даже не помышлял. Оно означало бы поражение. Ведь сейчас все только начинается. Настоящий матч. Скоро они откроют дверь и поведут его на первый допрос. Он наверняка займет не меньше дня. Так было у Мастера, когда тот здесь сидел. Им хочется подготовиться и предъявить подозреваемому неоспоримые доказательства. Сразу вывести его из равновесия. Но он готов. Он искренне надеялся только на одно. Что в комнате для допросов перед ним окажется Себастиан Бергман. Вот если бы встретиться с ним, как встречался сам Мастер! Почувствовать, как Себастиан Бергман пытается глубоко вонзиться в его мозг, чтобы извлечь то, что ему так хочется добыть.

Признание.

Они с Себастианом поведут борьбу. Долгую, как он надеялся. Подобную тому поединку, в котором когда-то сражались Себастиан и Хинде.

Ральф улыбнулся про себя. Он прошел такой долгий путь. Научился управляться с кровью, с ножами и криками. Теперь ему предстояло научиться встречать противника всерьез. Внезапно он ощутил крайнее возбуждение, причем такое, какого еще в жизни не испытывал.

Сексуальное.

В теле все просто закипало, и ему стало трудно сидеть спокойно. Он пощупал член. Твердый. Ну и плевать, если за ним наблюдают в окошечко. Он думал только об одном. Если перед ним в комнате для допросов окажется не Себастиан, он будет очень разочарован.

Во многих отношениях.

Пресс-конференция началась. При первых словах прокурора беспорядочный гул смолк. Себастиан встал как можно ближе к выходу. Он обдумывал свои возможности. От расследования он отстранен, в этом сомневаться не приходится. Вместе с тем у него только росло убеждение, что люди на подиуме не хотят видеть полной картины. То, что Хинде удовольствуется этим, немыслимо в принципе. Это не в его натуре.

Прокурор закончил свое несколько туманное выступление, казалось, в основном нацеленное на то, чтобы отразить дееспособность прокуратуры и лично его. Слово взял Торкель. Как всегда, сразу к делу. Будто он стремился как можно скорее отсюда уйти.

– Сегодня в 12:45 был задержан человек, который, как мы подозреваем, ответственен за серию жестоких убийств женщин, произошедших в Стокгольме и окрестностях. Его взяли дома, где мы также добыли веские, на наш взгляд, доказательства вины подозреваемого.

Себастиан видел, как Ванья вытянулась и принялась оглядывать собравшуюся прессу. Их взгляды встретились. Она не отвела взгляда. Совершенно очевидно, что этот миг она запомнит надолго. Его дочь. Она действительно похожа на него в годы его величия. Властный взгляд, становившийся только более горделивым, когда перед ним оказывалось больше народа. Он понимал, что она чувствует. Лучше, чем она способна себе представить. Выступать перед ними следовало бы ей. Не Торкелю. Она рождена для этого. Однажды ей такой шанс, несомненно, представится. Вопрос только в том, сможет ли он тогда присутствовать, чтобы ее послушать. Хоть он и знал, что они ошибаются или, по крайней мере, не хотят видеть всей картины, он не мог не испытывать за нее определенную гордость. Они так похожи, когда доходит до дела.

– Мы обнаружили орудие убийства, следы крови и целый ряд объектов, которые можно напрямую связать с этими преступлениями. У нас также имеется ДНК с мест преступлений, которую теперь предстоит сравнить с ДНК задержанного, – продолжал Торкель.

Один из наиболее рьяных журналистов встал. Похоже, просто не смог дольше ждать. Себастиан узнал в нем одного из самых опытных лисов газеты «Экспрессен». Насколько ему помнилось, его зовут Вебер с чем-то.

– Что вы скажете относительно слуха, что в убийствах замешан Эдвард Хинде? – выпалил он.

Торкель наклонился к микрофону и ответил с предельно возможной четкостью.

– Я не хочу предвосхищать расследование, но на сегодняшний день мы исходим из того, что преступник действовал самостоятельно. Однако мы можем подтвердить, что его вдохновили более ранние преступления Эдварда Хинде.

Похоже, это послужило сигналом к новым вопросам. Другие журналисты стали гнуть ту же линию.

Хинде. Хинде. Хинде.

Вероятно, такая рубрика казалась наилучшей. Имитатор. Вдохновленный великим Хинде. Всем хотелось, чтобы это было так.

Просто и ясно.

Легко объяснимо.

Хотя все далеко не так просто. Это знали и Себастиан, и Эдвард Хинде. Они знали, что вещи бывают связаны не только одним образом. Что за каждым событием всегда стоит больше, чем кажется на первый взгляд. Себастиан выслушал достаточно. Упрощения его не интересовали. Он пошел прочь. Ванья едва ли станет его искать. Он посчитал, что ему надо докапываться до правды самому. До истинной цели, которую преследовал Эдвард Хинде, выдавая убийцу именно сейчас.

Собравшиеся в зале удовольствуются Ральфом Свенссоном.

Это вписывается в их примитивную картину мира.

* * *

Утро оправдало все надежды Йенни. Будильник Тумаса прозвонил в 6:20. Тот сразу встал. Пока он осторожно закрывал дверь в спальню, она притворялась спящей. Затем Йенни потянулась в постели. Пять лет. В браке. А вместе они более восьми лет. Плохо они никогда не жили, но вопрос в том, было ли им когда-либо лучше, чем сейчас. Она знала, что это во многом благодаря беременности. Беременности и новой работе Тумаса. На старой ему не нравилось. Или, вернее, нравилось, пока у него не появилась новая начальница. Керстин Хансер. Она получила должность, на которую твердо рассчитывал Тумас. Работа для мужа значила много.

Ему хотелось быть лучшим.

Ему хотелось, чтобы другие замечали, что он лучший.

Иногда у Йенни возникало ощущение, что причина того, что так немногие это, похоже, замечают, кроется в том, что Тумас просто-напросто не лучший. Возможно, он даже не всегда оказывается просто хорошим работником. В амбициях нет ничего плохого, но он иногда все слишком запутывает без всякой необходимости. Пытается закамуфлировать свои промахи и недостатки, но, как ни парадоксально, чем больше он усердствует, чтобы их скрыть, тем более очевидными они становятся. Впрочем, он научился гораздо лучше расслабляться. Открываться. По крайней мере, дома. Как обстоят дела у него на новой работе, она не знала. Но то, что он получил эту работу, было просто даром свыше. Он чувствовал свою недостаточность. И на работе, и дома. Разочарование от того, что им не удавалось зачать ребенка, угнетало их. Сказывалось на их отношениях. Она, правда, никогда не сомневалась в том, что у них получится. Считала, что Тумас сомневается, а она нет.

Потом его ранили. В грудь, если спрашивали его. В плечо, если спрашивали всех остальных. Впрочем, независимо от того, куда попала пуля, это происшествие стало звонком. Для них обоих. Оно заставило их понять, что на самом деле важно. Конечно, банально и мелко, но правда.

Работа важна, но она еще не все.

Дети важны, но их можно усыновить.

Их двоих, вместе, не заменить никогда.

А теперь они опять на верном пути. Более того, она счастлива и уверена в том, что Тумас тоже. Йенни слышала, как он возится на кухне. Она видела в самой глубине холодильника клубнику и предполагала, что ягоды обмакнут в шоколад. Честно говоря, она точно знала, как будет выглядеть меню завтрака. Оно каждый день рождения и каждую годовщину свадьбы состояло из тех же блюд. Ну и ничего страшного, она любит яичницу, бекон, тосты с малиновым джемом, дыню и клубнику в шоколаде, правда, сюрпризом это не назовешь. Их Тумас преподносил редко. Сегодня ему бы это удалось, если бы она не искала флешку, думая, что та, возможно, лежит в машине. Скажем, в бардачке. Флешки там не оказалось, но зато лежала маленькая красная коробочка, в которой могло находиться только украшение. Кольцо, чтобы быть точным. Действительно красивое кольцо. Она разыграет изумление. Но обрадуется по-настоящему.

Йенни услышала, как Тумас вышел из дома – чтобы забрать кольцо, предположила она, – и вернулся обратно. Сразу после этого послышались его шаги на лестнице. Она решила не притворяться спящей. Дверь открылась, и она улыбнулась ему.

Господи, как она его любит.

Она опоздала на работу.

Ничего страшного. Она работает неполную неделю. Дел много, но она считала, что эффективнее работает в офисе, чем когда посещает клиентов. Там присутствовал социальный момент, который иногда, казалось, занимал больше времени, чем сама работа. А еще она немного отстала с занятиями. Приближался аудиторский экзамен. Идея заключалась в том, чтобы получить лицензию. Признанный аудитор он и есть признанный. А когда она получит лицензию, у нее будет больше возможностей и выше зарплата. Правда, этим вечером позаниматься ей не удастся. Она почти не сомневалась в том, что Тумас заказал столик в ресторане «Карлсон на крыше». Он обычно так делает. Ее мысли прервал стук в дверь. Подняв взгляд, она увидела мужчину в форме шофера такси.

– Йенни Харальдссон?

– Да?

– Я приехал, чтобы вас забрать.

– Простите?

– Я приехал, чтобы вас забрать, – повторил мужчина в дверях.

Йенни быстро взглянула на лежащий на письменном столе открытый ежедневник. Пусто весь день, кроме записи на самом верху, что это годовщина свадьбы.

– Нет, это, вероятно, какая-то ошибка… – Она снова подняла взгляд на мужчину. – Забрать меня куда?

– Я думаю, это сюрприз. – Мужчина в дверях широко улыбался.

Наконец до нее дошло. Позади мужчины тут же послышался веселый смешок. В дверях показались Вероника – ее начальница и Амелия – ее коллега. Йенни встала и подошла к ним.

– Вы об этом знали?

– Ну, получилось чуть раньше, чем я думала. – Вероника бросила взгляд на эксклюзивные наручные часы. – Но да, я знала.

– Я тоже, – подтвердила Амелия. – И я тебе так завидую.

– Что я буду делать? – Йенни чувствовала, что она чуть ли не подпрыгивает. Как маленькая девочка.

– Мы ничего не скажем, – заявила Вероника, приняв серьезный вид. – Просто поезжай и отдыхай. Увидимся завтра.

– Я только закончу и заберу вещи, – сказала Йенни шоферу.

Она почти бегом вернулась на свое место. Забирают с работы. А она даже представления не имела. Тумас действительно постарался. Она сохранила и поспешно закрыла документы, с которыми работала. «Отдыхать», – сказала Вероника. Весной им домой принесли рекламную брошюру «Хасслё Спа». Йенни тогда сказала, как приятно это смотрится и как бы ей хотелось туда поехать. Неужели Тумас запомнил? Оставалось держать кулачки. Йенни сняла с вешалки за дверью куртку и сумочку. Эта годовщина свадьбы может стать лучшей из всех.

– Я готова.

– Тогда поехали, – сказал шофер, показывая рукой, чтобы она шла первой. Он снова улыбнулся. «Ему следует чаще улыбаться», – подумала Йенни. Это немного смягчало его довольно суровые черты лица и слегка отвлекало внимание от шедшего через левый глаз уродливого красного шрама.

Они вместе покинули офис.

* * *

Себастиан получил адрес Ральфа Свенссона у одного из стоявших на выходе с пресс-конференции полицейских. Совершенно очевидно, что официально из расследования его пока не вышвырнули, поскольку полицейский, знавший Себастиана по Лильехольмену и убийству Аннетт, с удовольствием быстро ввел его в курс последних событий.

Он сам участвовал в захвате, но ничего особенно существенного рассказать не мог. Все произошло очень быстро. Им хотелось вывести объект из квартиры как можно скорее. Вообще-то все прошло, как ожидалось, единственным упущением стало то, что Свенссону явно удалось бросить компьютер в стену и таким образом разломать его. Ральфа отвезли в следственный изолятор и, насколько знал полицейский, еще не допрашивали.

Себастиан секунду обдумывал, не попробовать ли ему организовать собственный допрос Ральфа, но выбросил это из головы. Никто не получит доступ к арестованному без непосредственного одобрения Торкеля, такова практика. Вероятность того, что Торкель согласится на отдельную встречу для Себастиана, была равна нулю.

Вместо этого он взял такси и отправился в Вестерторп. При небольшом везении он сумеет, по крайней мере, добиться доступа в квартиру и, возможно, что-нибудь найти. Перед домом стояла полицейская машина, но входная дверь не охранялась. Себастиан поднялся по лестнице, однако его остановил стоявший при входе на этаж здоровый полицейский и спросил, куда он направляется.

Потребовались просьбы и уговоры, но через некоторое время в дверях квартиры появилась Урсула в белой защитной одежде. Она посмотрела на Себастиана с удивлением.

– Что ты здесь делаешь?

– Я подумал, что мне разрешат зайти и немного посмотреть. Если ты уже закончила?

Она покачала головой.

– Я даже не знаю, каков теперь твой статус в расследовании. Ты по-прежнему участвуешь?

Себастиан пожал плечами.

– Не знаю, – честно ответил он, разговаривать с Урсулой иначе не имело смысла. – Но мое самое заветное желание раскрыть это дело, ты же знаешь. Я просто придерживаюсь другой точки зрения на то, как это надо делать.

– У тебя, как правило, на все есть своя точка зрения, это нам известно, но обычно ты действуешь лучше. Намного лучше.

– Сожалею.

– Твоей вины тут нет. Нам следовало выставить тебя, как только обнаружилась твоя связь с жертвами, – сухо сказала она.

– Можно мне войти? Я обычно вижу вещи, которые могут пригодиться. Я обещаю ничего не трогать.

Она посмотрела на него. Что-то в Себастиане показалось ей очень трогательным. За это время он утратил обычно имевшуюся у него небольшую точку опоры и безнадежно упал в их глазах. Таким слабым она его еще никогда не видела. Она попыталась заглянуть в его усталые глаза, хотела видеть их.

– Если ты ответишь мне на один вопрос.

– Какой же?

– Входи.

Она кивком попросила полицейского отодвинуться и впустила Себастиана в квартиру. Там было светло и очень мало мебели. Налево находилась кухня, которой, казалось, пользовались редко. Направо, за прихожей, располагалась гостиная, меблировка состояла только из дивана и большого стола. На столе фонарик. Повсюду большие напольные лампы. Вся квартира производила крайне педантичное впечатление, будто в ней вовсе не жили. Было жарко – в основном из-за отсутствия занавесок и жалюзи, отчего солнце светило прямо в квартиру. Себастиан прошел следом за Урсулой в спальню.

– За вещами он, во всяком случае, следил тщательно. Все лежит в идеальном порядке.

Она выдвинула верхний ящик комода и показала стопку сложенных голубых ночных рубашек. Рядом открытые упаковки нейлоновых чулок.

– Правда, мерзко?

Он кивнул в ответ.

– Если заглянешь сюда, тебе станет плохо, – продолжила Урсула.

Она указала на дверь, которая, казалось, вела в гардеробную или в маленький чулан. Себастиан двинулся туда.

– Надень бахилы.

Она протянула ему несколько пластикатовых бахил. Он взял их, наклонился и начал натягивать их на черные ботинки. Она протянула ему пару стерильных перчаток.

– Надень их тоже.

Себастиан с благодарностью взял перчатки.

– Что у тебя за вопрос?

– Зачем ты спал с моей сестрой?

Он посмотрел на нее с удивлением. Он мог бы сто лет гадать, о чем она хочет у него спросить, но до этого не додумался бы точно.

– Меня это всегда интересовало, – добавила она.

Барбру. Так давно. Зачем? Что ему отвечать? Что он может ответить? Ничего. Он покачал головой.

– Наверное, я не смогу ответить.

Урсула кивнула про себя.

– Ладно. Я просто пытаюсь найти способ тебя простить.

– Зачем?

– Потому что мне кажется, что тебе это нужно.

Их взгляды встретились. Замкнулись друг на друге. Она хорошо его знала. Урсула незамедлительно прервала это мгновение, всплеснув руками.

– Впрочем, я могу ошибаться, – непринужденно произнесла она. – Осматривай, если хочешь.

Она развернулась и ушла обратно на кухню. Себастиан остался стоять. Посмотрел ей вслед, не зная, что ответить. Что ни скажи, он обидит ее. А этого ему не хотелось.

Он открыл указанную Урсулой дверь. Помещение оказалось маленьким. Вдоль одной стены скамья с принтером. Коробки с фотобумагой. На стене мазонитовая доска. Себастиан подошел к ней. На доске висели четыре пачки фотографий, каждая со своим зажимом для бумаги. Над ними тушью написаны цифры – 1, 2, 3, 4 – и обведены кружками. Подойдя поближе, Себастиан увидел, что изображено на снимках. Его женщины. Все четыре. Перепуганные. Сфотографированные в ракурсе, который лучше всего описать, как ракурс Господа Бога. Фотограф смотрел на них сверху. Управлял ими. Себастиан надел перчатки и снял пачку, висевшую под тройкой. Катарина Гранлунд. Обнаженная и плачущая на первом снимке. Мертвая, уставившаяся прямо перед собой на последнем. Он пролистал другие пачки тоже. Пролистал быстро. Не хотел застревать на деталях. Последний снимок каждой серии был одинаковым. Нож, перерезавший им горло. Себастиану стало плохо. Захотелось убежать оттуда как можно дальше. Будто его бегство могло сделать преступления несостоявшимися. Но он остался на месте. Повесил снимки обратно. Отвел взгляд. Услышал Урсулу на кухне. Она была права. Но вместе с тем заблуждается. Как он когда-нибудь сможет получить прощение? После этих снимков.

Он вернулся в спальню. В основном для того, чтобы уйти от этого ужаса. Маленькая спальня соответствовала по стилю остальной квартире. Единственным отличием была светлая, аккуратно застеленная односпальная кровать. Так же много напольных ламп. Фонарь на прикроватном столике. Так же светло. Однако после фотографий на стене этот свет воспринимался как ложь. Эта квартира была самой темной из всех, где ему доводилось бывать. Он заглянул в единственный платяной шкаф. Здесь в ряд висело несколько хорошо отглаженных рубашек и брюк. Под ними в проволочных корзинах, в военном порядке, лежали батарейки и фонари. В корзинах нижнего яруса – носки и трусы.

Ральф Свенссон ценил фонари больше нижнего белья. Наличие у него невроза навязчивых состояний не вызывало никаких сомнений. Вопрос состоял в основном в том, сколько диагнозов ему можно поставить. Если кому-нибудь вообще захочется этим заниматься. Себастиана, по крайней мере, это больше не волновало.

Он вынул один из больших фонарей. Нажал на черную резиновую кнопку. Лампочка сразу зажглась. В полной боевой. Готов распространять вокруг себя свет. Укладывая фонарь на место, он обратил внимание на что-то, лежавшее под фонарем. Спрятанное. Похоже на водительские права. Во всяком случае, светло-красный, почти розовый цвет показался ему знакомым по собственным правам. Он осторожно вынул это и развернул.

На него смотрела фотография Тролле Херманссона. Его моментально пронзил холод. Одновременно с болью. Он почувствовал необходимость посмотреть снова. Прочесть текст. Несколько раз. Каждый раз там оказывалось написано: Карл Тролле Херманссон.

Поэтому-то он и не отвечал.

Поэтому-то его и не было дома.

Он нашел того, кто преследовал Себастиана. Возможно, даже спас Анну. Но заплатил за это жизнью.

Никакого другого объяснения быть не могло. Почему бы иначе права Тролле находились в самой темной из квартир?

Себастиан понес еще одну потерю.

Всех, к кому он прикасался, вырывали у него. Жестоко и насильственно. Такова правда. Единственная правда, которая раз за разом являлась ему. Он долгое время пытался бороться с ней, не подпускать ее к себе. Винил всех остальных, кроме себя. Бога, мать, отца, Анну, Ванью – да, всех, кроме того, кто на самом деле несет ответственность. Поскольку всему виной оказывался только один человек. Он осторожно положил фонарь обратно. Засунул права в карман.

Все кончено.

Он сдался.

Внезапно у него за спиной возникла Урсула.

– У него еще был компьютер. Билли его изучит. Поскольку он швырнул его в стену, там наверняка что-то есть.

Себастиан не ответил. Она повернулась, чтобы уйти обратно. Тут он собрал последние силы и попытался ее остановить.

– Урсула?

Она не ответила, но остановилась.

– Я думаю, что нуждаюсь в прощении. Только я не знаю, как мне его хоть когда-нибудь получить.

– Я тоже не знаю. Но те, кто знает, говорят, что лучший способ – честность.

Она снова ушла.

Он больше ничего не сказал.

Но ощущал в кармане права Тролле. Вину на своих плечах.

Ему никогда не получить прощения.

Никогда.

Себастиан сидел на камне перед домом, когда они припарковались рядом с полицейской машиной. Он неподвижно просидел там не менее получаса, сжимая в руке права, словно мог таким образом уменьшить боль. Эти двое вышли из машины и направились к дому. Первой шла Ванья. Торкель за ней. Они продолжали что-то обсуждать, говорили восторженно. Будто его тут и нет. Впрочем, все правильно. Он действительно больше не имеет к ним отношения.

Ванья, похоже, гордилась своим первым выступлением по телевидению.

– Анна видела это по телевизору. Она позвонила от бабушки.

– Как твоя бабушка себя чувствует? Она ведь, кажется, приболела? – заботливо спросил Торкель, догоняя ее.

Себастиан медленно поднялся и убрал права обратно в карман. Достал пропуск. Пошел им навстречу.

– Ей гораздо лучше. Анна собирается домой, – продолжила Ванья.

– Хорошо, что все обошлось.

Казалось, они только сейчас увидели идущего к ним мужчину. Остановились, замолчали и стали ждать его. Никаких видимых эмоций. Будто они встретились с уже забытым воспоминанием.

Себастиан остановился перед ними.

– Нам надо поговорить, – сказал Торкель.

Он решил облегчить им задачу. Протянул Торкелю полученный в начале недели пропуск.

– Я еду домой.

– Хорошо… – Торкель взял пропуск и кивнул бывшему коллеге и другу.

– Я обо всем сожалею.

– Мы его все равно взяли, – сказал Торкель. Ссориться ему не хотелось. Себастиану тоже. Но ему требовалось предостеречь их. Хотя они наверняка не станут его слушать. Ради самого себя.

– Хинде еще не закончил. Надеюсь, вы это понимаете?

– Что он еще сможет сделать? – услышал он голос Ваньи.

– Не знаю. Но он еще не закончил. – Он сунул руки в карманы пиджака. Нащупал права Тролле. – Зато я закончил. Теперь это ваша проблема.

Он собрался уйти, но не смог. Вероятно, это его последнее мгновение вместе с Ваньей. Ходить за ней он больше не будет. Никогда больше не полезет на дерево в надежде увидеть ее. С мечтой покончено. Ведь это и было мечтой. И вот оно, единственное доступное ему прощание. Последний миг с дочерью, которой у него на самом деле никогда не было.

О которой он лишь так искренне мечтал.

– Будь осторожна. Обещай мне это, – почти прошептал он ей.

Она совсем не поняла его печального взгляда.

– Ты действительно не веришь, что это Ральф?

– Верю. Но знаете, что меня беспокоит?

– Что дело раскрыл не ты? – Ее голос был язвительным до предела. По-прежнему в битве, которая для него уже позади.

– Что вы не хотите видеть того, что за всем этим стоит Эдвард. Он никогда не сдается. Никогда.

С этим он пошел.

Прощание получилось не слишком удачным.

Но иного ему не дано.

* * *

Ральф Свенссон.

Один из уборщиков. Так близко, но тем не менее совершенно недостижимо. День для Харальдссона был испорчен. Даже мысль о предстоящем вечере не ободряла его. Госкомиссия наверняка получила имя от Хинде. Они схватили его всего через какой-нибудь час после того, как Ванья Литнер покинула «Лёвхагу». Не поговорив с ним. Несмотря на то, что это являлось одним из условий выдачи ей разрешения на встречу с Эдвардом Хинде. Она нарушила соглашение. Ему следовало знать, что на тех, кто работает в Госкомиссии, полагаться нельзя. Они его постоянно разочаровывали. Что такого могла предложить Ванья, чтобы незамедлительно получить имя? Сам он выстраивал отношения, проявлял готовность к сотрудничеству, доставлял покупки. Что у нее имелось такого, чего не было у него? Напрашивался очевидный ответ, но они ведь не… Не могла же она пойти на то, чтобы… Конечно, они находились в комнате одни, но тем не менее. Его размышления прервал телефон. Группа «AББA». Мобильный. Харальдссон достал телефон и посмотрел на дисплей. Номер незнакомый.

– Тумас Харальдссон.

– Здрасьте, это говорят из «Такси Вестероса», – донесся из трубки мужской голос. – Вы заказывали на сегодня поездку.

Харальдссон наморщил лоб. Они что, звонят для подтверждения? Не слишком ли поздно? Он бросил взгляд на наручные часы. К этому времени им следовало бы уже приехать за Йенни.

– Да, все верно, – ответил он выжидающе.

– Мы приехали по адресу, где должны забрать пассажира, но здесь никого нет.

– Никого нет? – Харальдссон предположил, что позвонивший мужчина имеет в виду, что Йенни нет на месте. Все остальное казалось в высшей степени неправдоподобным. Фирма у них не самая крупная, но кто-то же там должен быть.

Там должна быть Йенни.

Непременно.

Значит, естественно спросить:

– А вы в правильном месте?

– Энгельбрехтсгатан, 6. Ее коллеги говорят, что приезжал другой шофер и забрал ее. Немного раньше.

– Значит, вы послали двоих?

– Нет, поэтому я и звоню. Вы заказывали еще одну машину?

– Нет.

Харальдссон ничего не понимал. Где-то явно произошла ошибка. Трудно представить, что с его стороны. Что касается празднования, то весь день был распланирован по минутам. Пришлось поговорить с Вероникой. Она сказала то же, что шофер такси. Какой-то мужчина забрал Йенни около часа назад. Он был в форме шофера такси. Крупный парень. Забранные в хвост волосы и шрам на лице. Он шутил на тему о том, что это сюрприз, поэтому, вероятно, его Тумас и заказывал.

Харальдссон закончил разговор, понимая ничуть не больше, чем вначале. Очевидно, таксисты что-то напутали. Вопрос только в том, где в таком случае находится Йенни. Он сразу нашел ее имя в списке контактов и позвонил. Ему не ответили. Он встал из-за письменного стола и принялся расхаживать по комнате. Гудки слышны, значит, телефон не выключен. Вскоре включился автоответчик. Харальдссон наговорил краткое сообщение, попросив ее перезвонить, как только она это услышит. Положил трубку. Позвонил домой. Тоже не отвечает. Там тоже включился автоответчик. Харальдссон опять оставил сообщение. Возможно, чуть с большим беспокойством в голосе. Положил трубку. Немного поразмыслив, вернулся к креслу. Открыл браузер и принялся искать в «Гугле» спа-салон. Нашел его и позвонил. Здесь ему, по крайней мере, ответили. Йенни Харальдссон еще не появлялась. Но до забронированного времени еще около четверти часа, попросить ее, чтобы она позвонила ему, когда придет? Харальдссон попросил передать, чтобы она позвонила мужу.

Он откинулся на спинку кресла. Вообще-то, он не волновался, но чтобы она не отвечала по мобильному, это на нее не похоже. Он погрузился в размышления. Попытался поймать конец, за который можно было бы потянуть, чтобы найти объяснение тому, что произошло. Где она находится.

Вероника сказала, что забравший Йенни мужчина знал, что это сюрприз. Об этом мало кому было известно. Даже в «Такси Вестероса» не знали, осенило его. Он просто заказал машину к Йенни на работу. Не говорил о том, что человеку, которого предстоит забрать, ничего об этом не известно. По поводу сюрприза он разговаривал только с Вероникой. Чтобы Йенни отпустили с работы. Знала только Вероника.

Она и Эдвард Хинде.

Харальдссон похолодел.

Может ли Хинде иметь к этому отношение? Это казалось невозможным. Невероятным. Харальдссон с ним сотрудничал. Хинде получил все, о чем просил. Если уж кто и мог остаться недовольным результатом их разговоров, то Харальдссон. Зачем Хинде нужна Йенни? Он действительно проявлял к ней некоторый интерес. Получил фотографию. Но Хинде сидит, где сидел. Даже если он сотрудничал с этим Ральфом, как, похоже, думает Госкомиссия, так тот ведь арестован. Его взяли почти за час до того, как Йенни увез этот таинственный шофер.

На мгновение Харальдссон подумал было, не сходить ли ему все-таки к Хинде и надавить на него, но быстро отказался от этой мысли. Во-первых, мысль о том, что Хинде может иметь отношение к исчезновению Йенни, представлялась абсурдной.

«К возможному, – убеждал он себя. – К возможному исчезновению».

Происшедшему, наверное, есть какое-то совершенно естественное объяснение.

Во-вторых, прямое давление на Хинде, как оказалось, особого успеха не приносило.

Харальдссон отбросил пугающие мысли. Он сошел с ума. Слишком много общался с Эдвардом Хинде. Этот отвратительный человек сумел глубоко проникнуть к нему в душу. Он снова позвонил Йенни на мобильный телефон. Гудки, не отвечает, включается автоответчик. Харальдссон не мог отделаться от неприятного чувства. Он опять открыл папку с перспективами и целями, но вскоре отложил ее. Открыл электронную почту. Там кое-что требовало ответа. Но он не мог сосредоточиться.

Кто-то забрал ее.

Она поехала с ним и исчезла.

Он не мог продолжать заниматься делами так, будто ничего не произошло. Хотя наверняка ничего не произошло.

Харальдссон покинул «Лёвхагу» и поехал домой.

* * *

Эдвард Хинде неподвижно сидел на кровати в позе лотоса. Глаза закрыты. Дыхание спокойное, равномерное.

Сконцентрирован.

Собран.

Погружен в себя.

Едва по отделению поползли первые слухи о Ральфе, он приступил к делу. Находясь поблизости от одного из охранников, он намекнул, что неважно себя чувствует и поэтому собирается удалиться к себе в камеру и немного отдохнуть. Придя в камеру, он хорошенько закрыл за собой дверь, заполз под кровать и сразу принялся отвинчивать решетку вентиляционного отверстия. Работал он быстро, сознавая, что это самое уязвимое место плана. То, что к нему без приглашения зайдет кто-нибудь из заключенных, представлялось крайне маловероятным. А если бы все-таки зашел, то по рассеянности, не более того. Но если дверь откроет охранник, то все пропало. Стресс помогал ему. Никогда еще он не удалял решетку за столь короткое время. Он протянул руку и вытащил украденную накануне в столовой вилку вместе с банкой, полученной от Тумаса Харальдссона.

Семьсот пятьдесят граммов консервированной свеклы.

Хинде вернул решетку на место, но до конца привинчивать не стал. Он встал, засунул вилку в носок, а банку со свеклой спрятал под пуловер. Опять рискованный момент. Хотя он и обхватил руками живот так, будто он у него болит, внимательный глаз мог заметить банку. Но приходилось рисковать. Хинде вышел из камеры, чуть наклонясь вперед, и поспешно направился в сторону туалета.

Руки на животе. Быстрые шаркающие шаги. Человек, которому приспичило.

Зайдя в один из туалетов, он достал банку со свеклой и поставил ее на край умывальника. Вытащил из держателя основательную пачку бумажных салфеток и расстелил их на крышке унитаза. Затем открыл банку, выловил вилкой несколько кусков свеклы, дал им стечь, положил на салфетки и принялся их тщательно разминать. Когда не осталось ни единого кусочка свеклы, а все превратилось в кашицу, он сгреб вилкой напоминавшую пюре субстанцию и сунул в рот. Затем повторял процедуру до тех пор, пока банка не опустела. Под конец он едва впихивал в себя пюре. Семьсот пятьдесят граммов свеклы оказалось больше, чем он предполагал. Перед выходом из туалета он взял банку со свекольным рассолом и выпил его большими глотками. Затем сполоснул пустую банку, опять засунул ее под пуловер, пристроил вилку в носок и пошел обратно в камеру. Возиться с тем, чтобы прятать банку обратно, Хинде не стал, решив, что достаточно поставить ее за письменным столом. Он сел на кровать, скрестил под собой ноги и закрыл глаза.

Планирование. Терпение. Решительность.

Он просидел на кровати чуть больше часа. Роланд Юханссон уже должен был закончить задание в Вестеросе. Ждать следующего. Самое время для второй фазы.

Медленно и аккуратно Хинде высвободил ноги, встал и сразу же снова заполз под кровать, чтобы достать полученную от Харальдссона бутылочку.

Ипекакуана.

Рвотный корень.

Двести пятьдесят миллилитров.

Хинде отвернул пробку и в два глотка выхлебал содержимое бутылочки. Приятного мало. Но это не имело значения, надолго оно все равно у него не задержится. Перед выходом из камеры он все-таки решил засунуть пустые сосуды обратно в вентиляционное отверстие. Было бы глупо потерпеть неудачу только потому, что он поленился и допустил небрежность. Правда, он почувствовал, что привинтить решетку не успеет. В животе бурлило. Хинде пошел в общую комнату, по-прежнему держа руки на животе. Челюсти были крепко сжаты, и он чувствовал, что у него начинает выступать пот. Он остановился посреди комнаты.

Showtime![46]

Почувствовав первые признаки того, что живот начинает всерьез сводить, он рухнул на пол. С криком. Все остальные, находившиеся в комнате, застыли. Просто смотрели. Хинде извивался на полу, держась руками за живот. Он набрал воздуха, чтобы опять закричать, но не успел: содержимое желудка поднялось и вырвалось наружу бурным каскадом рвоты. Стоявшие ближе всего к нему заключенные с отвращением отскочили. Охранники, которые двинулись к нему, когда он упал, остановились, не понимая, что им делать. Было хорошо известно, что персонал пенитенциарной системы не особенно разбирается в физических недугах. Хинде на это рассчитывал, и работавшие в этот день охранники его не разочаровали. Они стояли в полной растерянности. В точности, как он планировал. Желудок снова вывернуло. Сквозь наполнившие глаза слезы Хинде с радостью увидел, что и на этот раз содержимое желудка оказалось густым и почти черного цвета. Правильная консистенция, правильный цвет. Свекла успела вступить в реакцию с желудочной кислотой и утратить бóльшую часть своей окраски. Если не принюхиваться с близкого расстояния, отличить от внутреннего кровотечения просто невозможно. Хинде хладнокровно рассчитывал на то, что никто не станет совать нос в то, чем его вырвало уже в третий раз – теперь чуть более слабой струей. Один из охранников вынул рацию и объявил тревогу, второй, похоже, обдумывал, как ему подобраться к Хинде, не наступив в содержимое его желудка. Судороги ослабли. Хинде втянул носом воздух и проглотил застрявшую там часть рвоты. Она имела вкус свеклы и ипекакуаны. Он согнулся пополам и, еще раз громко вскрикнув от боли, принялся, беспомощно поскуливая, перекатываться с одной стороны на другую. Один из охранников подошел к нему, сел на корточки и осторожно положил руку ему на плечо. Хинде закашлялся, как казалось, от тяжелых мучений.

– Помогите, – слабо скулил он. – Пожалуйста, помогите.

– Мы обязательно поможем, – произнес сидевший перед ним на корточках охранник, не зная, насколько он окажется прав.

* * *

Харальдссон добрался до дома за рекордное время, нарушив все ограничения скорости и правила движения. Беспокойство нарастало и подгоняло его. Свернув на подъездную дорогу к гаражу, он остановился, заглушил мотор и вышел из машины.

Ему уже успели позвонить из спа-салона. Не та женщина, с которой он разговаривал раньше, другая. Йенни Харальдссон не появилась. Не знает ли он, может, она просто опаздывает? Он сказал, как есть, что не думает, что она приедет. Женщина сообщила ему, что придется оплатить 75 процентов стоимости, поскольку отказ поступил слишком поздно. Она попросила за это извинения. Его это не волновало. Ненужный расход был для него сейчас наименьшей проблемой. Он отпер входную дверь и вошел.

– Йенни!

Полная тишина. Не разуваясь, он вошел в дом.

– Йенни! Ты здесь?!

Та же тишина. Он быстро прошел через гостиную на кухню, заглянул в комнату, служившую одновременно гостевой и комнатой для шитья. Распахнул двери в прачечную и туалет.

Пусто.

Тихо.

Он вернулся обратно в прихожую и стал подниматься по лестнице. Не дойдя несколько ступенек до второго этажа, он остановился. Как странно работает мозг. Харальдссон вообще ни о чем не думал. Все вытеснил страх. Но тут ему вдруг вспомнилось. Хинде и те четыре убийства в девяностые годы. Все одинаковые. Имитатор, Ральф Свенссон. «Летний мясник». Там тоже четыре женщины. Он об этом читал. Метод идентичный.

Связанные. Изнасилованные. С перерезанным горлом.

Дома.

У себя в спальне.

Харальдссон поднял взгляд. В сторону спальни. Их с Йенни. Там они сегодня утром завтракали и занимались любовью. Дверь закрыта. Обычно она бывает открыта. Зачем закрывать ее, когда никого нет дома? Тишину нарушил негромкий звук, и Харальдссон осознал, что издал его сам. Слабый стон. Болезненный. Испуганный. Ему пришлось заставлять себя двигаться по лестнице дальше. Ступенька за ступенькой. Уже поднявшись, он схватился за последний кусок перил, чтобы не упасть назад. Он не мог оторвать взгляда от закрытой двери. Не мог выбросить ее из головы. Особенно сейчас, летом, внутри будет слишком жарко спать, если дверь весь день простоит закрытой. Йенни ее не закрывала. Зачем бы ей ее закрывать? Он набрал побольше воздуха, медленно выпустил его через напряженные губы и только после этого сумел пойти дальше. Услышав песню «ABBA», Харальдссон подскочил. Его телефон. Он выхватил его, не глядя на дисплей.

– Харальдссон.

Он надеялся, что это она. Что он услышит ее голос. Что все хорошо, и просто произошло нелепое недоразумение.

– Это Виктор Бекман, – донеслось из трубки. Не она. Ничего хорошего. На него нахлынуло разочарование, все силы уходили на то, чтобы стоять вертикально. Отвечать он уже не мог, но этого и не потребовалось, Виктор сразу продолжил:

– Эдвард Хинде упал в общей комнате, и его вырвало большим количеством крови.

– Что?

– Ну… Он, кажется, в очень плохом состоянии, мы здесь не можем о нем позаботиться. Похоже, что-то с желудком.

– О’кей… – Харальдссон слышал, что говорит Виктор, но не мог толком понять, зачем ему надо знать об этом именно сейчас. Ведь он все равно не в силах до конца усвоить эту информацию.

– Скоро приедет «скорая помощь», поэтому я и звоню. Вы должны разрешить транспортировку в больницу.

– Должен?

– Да. Перевозить его?

Опять, словно неоткуда, возникла мысль.

Картинка.

Воспоминание.

Хинде сидит на кровати в камере. Сам он стоит у двери. На руках гусиная кожа. Тихий голос Хинде.

– Ответьте «да».

– На что?

– Со временем поймете, на что. Просто ответьте «да».

– Вы слушаете? – поинтересовался Виктор у него в ухе.

– Что? Да.

– Нам перевозить его? Да или нет?

Просто ответьте «да».

Харальдссон пытался полностью уловить суть услышанного, связи, которая только что возникла у него в голове. Значит, Хинде знал, что заболеет. Что произойдет этот разговор. Что вопрос будет задан. Наверняка знал. Но как? Он просто притворялся или… Может, это каким-то образом связано с теми вещами, которые ему дал Харальдссон? Со свеклой и бутылочкой из аптеки. С каким-то южноамериканским названием типа «Икакака…» Зачем болезнь? Мнимая или настоящая. Чтобы его увезли. Чтобы выбраться наружу. Бежать. Надо ли предупредить Виктора? Рассказать о своих подозрениях?

Просто ответьте: «Да».

Это не означало предупредить или попытаться воспрепятствовать. Просто призыв произнести одно слово. Дать согласие. Подчиниться приказу. Он старался, но не мог просчитать последствия. Взвесить «за» и «против». Сплошной хаос. Дверь спальни закрыта. Он прошел последние шаги. Ему было необходимо узнать.

– Тумас? Вы здесь?

Харальдссон взялся за ручку двери. Сделал глубокий вдох. Закрыл глаза. Вознес молитву к Богу, в которого даже не верил. Коротко выдохнув, распахнул дверь. Быстро, как сдергивают пластырь. Подготовленный к худшему, но вместе с тем совсем не готовый.

Комната оказалась пуста.

Йенни по-прежнему отсутствовала.

– Да, – произнес он, хотя прозвучало это скорее как сухой скрип.

– Что вы сказали? – переспросил Виктор.

Харальдссон откашлялся.

– Да, – повторил он более твердым голосом. – Перевозите его.

– Хорошо. А вы где? Вы сегодня еще появитесь?

Харальдссон закончил разговор. Сунул телефон обратно в карман. И заплакал, стоя в дверях пустой спальни.

* * *

Прежде чем решиться считать работу на этот день оконченной, Урсула почувствовала, что должна дважды перепроверить, прибыли ли в криминологическую лабораторию Линчёпинга отосланные ею два стерильных пакета с материалом ДНК, взятым в квартире Свенссона. Их отправили специальным транспортом несколько часов назад, и планировалось, что Торкель уже во время завтрашнего допроса сможет опираться на предварительный отчет. Она поймала руководителя криминалистов, Вальтера Стина, который ее успокоил. Все выглядело хорошо. Лаборатория уже приступила к работе, и он лично проследит за тем, чтобы ответ поступил к ним в течение завтрашнего дня. Урсуле этого было достаточно, она давно знала Стина и не сомневалась в том, что он человек, который всегда держит слово. Удовлетворенная, она покинула душную квартиру Ральфа Свенссона. Как раз прибыла смена, и Урсула кратко переговорила на лестнице с двумя новыми полицейскими, снова нажимая на то, что никого, кроме нее, в квартиру пускать нельзя, во всяком случае, без ее разрешения. Она оставила им на всякий случай свои домашний и мобильный телефоны и пошла вниз. День получился невероятно интенсивным, и она чувствовала, что устала и телом, и душой. Выйдя из подъезда, она ненадолго остановилась и понаслаждалась летним запахом теплой травы. Несмотря на усталость, она испытывала удовлетворение. Квартира оказалась кладезем, и ей приходилось, скорее, нацеливаться на выбор наиболее важного, нежели на углубленные поиски. Хотя ей предстояла еще многочасовая работа, она не сомневалась в том, что они уже добыли достаточно доказательств для того, чтобы Ральфа Свенссона осудили за все убийства – при наличии признания или без него. В этом и заключалась истинная цель ее работы. Находить настолько веские доказательства, что собственный рассказ и слова подозреваемого уже не имели особого веса. Когда правда становилась объективной и измеримой, она считала, что выполнила работу хорошо.

Урсула двинулась в сторону своей машины. У нее закралась мысль, не позвонить ли Торкелю. Они с Ваньей заезжали к ней после пресс-конференции. Перед домом они, вероятно, столкнулись с Себастианом, раз Торкель первым делом рассказал, что Себастиан с этого момента больше не участвует в расследовании. Особенно Ванья, похоже, испытывала облегчение. Ее переполняла энергия, и она выпалила несколько жестоких осуждающих слов в адрес невозможного человека, которого терпеть не могла. Сама Урсула ощущала в основном смутную печаль. Не потому, что считала, будто Себастиан в этот раз многое привнес, но она помнила его прежнего. Когда он обладал невероятной внутренней силой. Человек, покидавший квартиру Ральфа Свенссона с опущенными плечами, был уже не тем человеком. Никто не должен падать так сильно. Так тяжело. Даже Себастиан Бергман. Поэтому разделить радость Ваньи она никак не могла.

Перед уходом Торкель ненадолго задержался в прихожей и пытался поймать ее взгляд. Она узнавала блеск в его глазах по аналогичным мгновениям во время работы. Он возникал, когда они совершали большие прорывы в расследованиях, и казалось, будто они смогут продлить это мгновение, если окажутся в одной постели.

Однако на этот раз она не намеревалась этого допускать. Это представлялось в каком-то смысле неправильным. Когда они находились в другом городе, это каким-то странным образом воспринималось совершенно по-другому. Не настолько серьезно. Сейчас это, правда, казалось более заманчивым, но и более грязным. И еще Микаэль…

Она села в машину и поехала в сторону города, сама не зная, куда направляется. Компромиссом стало бы, пожалуй, поехать на работу, но этого ей не слишком хотелось. Она решила ехать домой.

Микаэль оказался дома.

Когда она вошла, он сидел на диване. Он тоже выглядел усталым.

– У тебя усталый вид.

Вместо ответа он кивнул и встал.

– Кофе хочешь?

– С удовольствием.

Он пошел на кухню и включил кофеварку. Сама она уселась поближе к открытому окну. На улице было восхитительно тихо, и она наслаждалась, слушая, как он возится на кухне. Она чувствовала, что приняла верное решение. Правила есть правила, и только потому, что ты их однажды нарушил, совсем не обязательно продолжать в том же духе. Что-то в Микаэле ее успокаивало. Нельзя было этого не признать. Возможно, он не самый пылкий человек на свете, но у него всегда находится для нее время. А это дорогого стоит.

– Я слышал по радио, что вы кого-то поймали, – донеслось до нее из кухни.

– Да, я всю вторую половину дня провела в квартире подозреваемого.

– Что-нибудь нашла?

– Массу. Он виновен.

– Отлично.

Микаэль вернулся, посмотрел на нее.

– Садись, – начала она, похлопав рукой по месту на диване рядом с собой, но он перебил ее.

– Не сейчас. Нам надо поговорить.

Она содрогнулась. Выпрямилась и посмотрела на него. Микаэль нечасто хотел поговорить, хотел, чтобы она его выслушала.

– Что-нибудь случилось с Бэллой или?…

Он покачал головой.

– К Бэлле это никакого отношения не имеет. Это касается нас.

Теперь она остолбенела. Голос у него был каким-то другим. Будто он долго репетировал то, что хочет сказать. Будто долго готовился.

– Я кое-кого встретил и хочу быть с тобой честен.

Поначалу она не поняла, что он сказал. Под конец ей пришлось спросить, хотя она уже предчувствовала ответ.

– Я не совсем понимаю, ты хочешь сказать, что встретил другую?

– Да. Хотя на данный момент все кончено. Я посчитал это нечестным по отношению к ней. Или к тебе.

Она смотрела на него в полном шоке.

– Ты состоял с кем-то в связи и покончил с ней?

– Мы не состояли в связи. Только несколько раз встречались, и я приостановил это. В настоящий момент. Я хочу сперва выяснить отношения с тобой.

Она сидела, утратив дар речи. Не зная, как ей вообще продолжать разговор. Самым простым путем была бы злость. Чистейшей воды злость. Но она не находила ее. И ничего другого тоже. Они сидели молча.

– Урсула, я в последнее время действительно старался, свозил тебя в Париж и прочее. Но я больше не нахожу сил. Мне жаль. Это моя вина.

Его вина.

Если бы все было так просто.

Она действительно не знала, что сказать.

* * *

«Скорая помощь» из Уппсалы заехала в «Лёвхагу» ровно через восемнадцать минут после звонка в колл-центр. Фатима Ульссон выпрыгнула из машины и обошла вокруг, чтобы вытащить каталку. Она радовалась тому, что они уже доехали. На обратном пути в больницу она поедет с пациентом, и ей не придется сидеть вместе с Кеннетом Хаммарэном. Его она не любила. По той простой причине, что он не любил ее. Почему, она не знала. Потому ли, что она родом из Ирака, что она лучше образована – она реанимационная медсестра, а он санитар «скорой» – и у нее выше зарплата, или же потому, что она женщина. Возможно, из-за всего вместе, возможно, по совершенно другой причине. Фатима не спрашивала. Она решила поработать с ним две недели и при первом удобном случае поговорить с заведующим и попросить в дальнейшем освободить ее от поездок с Кеннетом. С работой он справлялся вполне удовлетворительно, но был мрачным и всегда откровенно неприветливым. Использовал любую возможность для того, чтобы помыкать ею, делать замечания или критиковать ее действия. Так он вел себя только с ней. Она видела, как он работает с другими, и тогда он проявлял совершенно другое отношение. Нет, дело в ней. Он ее не любит.

Кеннет вышел из машины, как всегда, примерно на полминуты позже нее, чтобы не помогать вытаскивать каталку. Фатима достала сумку первой помощи и положила ее на носилки, оставила задние дверцы «скорой помощи» открытыми – территория ведь обнесена забором – и двинулась к Спецкорпусу, где их прямо в дверях поджидал охранник. Кеннет, верный своей привычке, шел на пять метров впереди нее.

В общей комнате находился только Хинде, по-прежнему лежавший на полу. Один из охранников подсунул ему под голову подушку. Остальные заключенные разошлись по камерам. Фатима быстро разобралась в ситуации. Мужчина средних лет. Сильнейшая черная рвота. Судя по положению тела, боли в желудке. Определенно внутреннее кровотечение. Фатима склонилась к Хинде.

– Здравствуйте, вы меня слышите?

Мужчина на полу открыл глаза и обессиленно кивнул.

– Меня зовут Фатима, вы можете рассказать, что произошло?

– У меня заболел живот, а потом… – Голос, похоже, изменил ему. Он слабым жестом указал на рвоту на полу. Фатима кивнула.

– А сейчас вам больно?

– Да, но чуть меньше.

– Вам придется поехать с нами.

После требовательного взгляда в сторону Кеннета они совместными усилиями молча подняли мужчину на носилки и накрепко пристегнули. Весил он не очень много. Казался совсем обессиленным. Обратно они точно поедут с сиреной.

Сидевший возле мужчины охранник проводил их по коридору на улицу, к ожидающей «скорой». Они без помощи Кеннета поместили пациента в машину, и, когда Фатима начала закрывать задние дверцы, охранник предпринял попытку залезть внутрь.

– Что вы делаете?

– Собираюсь поехать с вами.

Эдвард лежал на носилках и с интересом слушал. Это была самая неконтролируемая часть плана. Он не имел представления о том, какая охрана из «Лёвхаги» будет сопровождать медицинский транспорт. Сколько человек? Будут ли они вооружены? В отделении они имели при себе только дубинки и электрические пистолеты. Так же ли бывает при транспортировке? Одна сопровождающая машина? Две? Собираются ли они ждать полицейский эскорт? Он не знал.

Он услышал, как охранник объясняет Фатиме, кто такой Эдвард Хинде и что они ни при каких обстоятельствах не могут отправить «скорую помощь» без охраны. Охранник возле его ног собирался поехать сзади, вместе с ней и Хинде, а его коллега займет место в водительской кабине. Значит, двое. В разных местах и, возможно, вооруженные. Тем не менее это едва ли создаст какие-либо проблемы. По крайней мере, речь не идет о том, чтобы ждать настоящих полицейских.

Прибежал второй охранник и сразу уселся в кабину. Его коллега запрыгнул к Хинде, и Фатима указала ему место. Они закрыли дверцы. Фатима дважды постучала по окошку из матового стекла в перегородке, отделявшей водительскую кабину, и «скорая» тронулась. Всего через несколько метров включилась сирена. Хинде чувствовал, как в нем нарастает напряжение. Пока все шло точно по плану, но оставалась самая трудная и рискованная часть.

– У вас есть аллергия на какие-нибудь лекарства? – обратилась к нему Фатима.

– Нет.

– Вы потеряли много жидкости и солей, поэтому я введу вам немного раствора хлорида натрия.

Она развернулась в трясущейся машине, выдвинула ящик и привычными движениями достала капельницу, которую повесила на крюк над Эдвардом. Затем встала, открыла шкафчик ближе к потолку и вынула маленькую иглу. Сев рядом с Хинде, она прижала компресс к содержащему дезинфицирующее средство флакону с насосом. Быстро приложила маленький влажный кусочек к его локтевой ямке.

– Сейчас я вас уколю. – Она точным движением ввела иглу в нужное место, примотала ее скотчем, расправила шланг от капельницы и прикрепила его к игле в его локтевой ямке. Затем наклонилась вперед, чтобы запустить капельницу. Ее грудь оказалась прямо перед глазами Хинде. Он подумал о Ванье. Раствор начал поступать в него.

– Ну вот, теперь мне надо задать несколько вопросов. Вы думаете, у вас хватит сил?

Эдвард кивнул и отважно улыбнулся. Фатима улыбнулась в ответ.

– Ваша дата рождения?

Прежде чем он успел ответить, «скорая помощь» резко затормозила, а потом совсем остановилась. Через перегородку он услышал, как шофер выругался. Эдвард лежал как на иголках. Конечно, их мог вынудить остановиться неосторожный водитель какой-то машины, но это могло означать и прелюдию к последнему шагу к свободе. Он увидел, как сопровождающий охранник застыл, насторожился, а Фатима тут же попросила прощения за внезапное торможение. Эдвард огляделся в поисках какого-нибудь орудия для удара. Или, еще лучше, колющего оружия. Ничего нет. Кроме того, он пристегнут к носилкам. Значит, помочь он не сможет. Остается только ждать.

Кеннет снова выругался и почти лег на гудок. Кому-то ведь должен принадлежать красный «Сааб», который так небрежно припаркован на левой стороне дороги, что им не проехать. Еще сразу после поворота. Идиот. Чистая удача, что у него такая быстрая реакция, иначе бы они с ним столкнулись. Где владелец этой гребаной машины? Не мог же он, так по-дурацки припарковавшись, взять и отправиться на укрепляющую лесную прогулку? Он явно должен находиться где-то поблизости. Хотя тогда бы он услышал сирену. Увидел синие огни. Типично. Всего в двухстах метрах от шоссе. Там он уж исхитрился бы и проехал, а на этой долбаной дороге ничего не поделаешь. С одной стороны от «Сааба» – забор. С другой – глубокая канава. Кеннет снова загудел.

Мужчина, составлявший ему компанию в кабине, похоже, нервничал. Он непрерывно озирался по сторонам, держа руку на каком-то электрическом оружии, пристегнутом к ремню.

– Что происходит? – поинтересовался Кеннет.

– Не знаю. Ты можешь сдать назад?

Кеннет пожал плечами и включил задний ход. Он видел, как мужчина рядом отцепил от ремня рацию и поднес ко рту.

Тут мир взорвался.

До кузова «скорой помощи», перекрывая сирену, донеслись два выстрела и звук бьющегося стекла. Казалось, все произошло одновременно. Мимо матового окошка в кабину метнулась тень, и на него что-то брызнуло. Что-то темное. Текущее. Сидевший рядом с Эдвардом охранник вскочил на ноги. Фатима вскрикнула, прижала локти к ушам, сцепила руки на затылке и наклонилась вперед. «Военные впечатления», – подумал Хинде, увидев ее реакцию. Сам он просто лежал и наблюдал за разразившимся всего за несколько секунд хаосом. Вскоре послышались три сильных удара по машине.

– Что происходит? – закричала Фатима.

Охранник держал электрический пистолет в руке, но направлять его было некуда. Эдвард лежал совершенно спокойно. Он не собирался понапрасну привлекать к себе внимание. Достигнув уже так многого, он не намеревался подвергать себя риску, что у охранника с нервами на взводе возникнут какие-нибудь идеи.

Внезапно сирена смолкла. Вместо постоянного шума на заднем плане воцарилась полная тишина. Настораживающая тишина. Охранник стоял неподвижно. Только вертел головой. Прислушивался. Ничего слышно не было. Фатима медленно распрямилась и с ужасом посмотрела на охранника.

– Что происходит? – прошептала она.

– Кто-то пытается его освободить, – ответил охранник, по-прежнему пребывая в напряжении.

Словно в подтверждение его слов распахнулась задняя дверца. Прозвучало еще два выстрела. Первая пуля прошла прямо через мягкие ткани под ребрами и, выйдя через спину, разбила матовое окошко. Вторая застряла в грудине. Охранник рухнул. Фатима закричала. Роланд Юханссон распахнул вторую дверцу так, что Фатима стала ему видна, и направил пистолет на нее.

– Нет, – кратко сказал Эдвард.

Роланд опустил пистолет и влез в тесное помещение, казалось, еще ужавшееся с появлением этого мощного человека. Он начал молча отстегивать Эдварда. Освободившись, тот сел на носилках. Больше всего ему хотелось просто выбежать наружу. Запрыгать. Ему пришлось призвать всю силу воли, чтобы не утратить контроля. Теперь уже так близко. Он поднял взгляд на мешочек с раствором. Вытянулся и отцепил его от держателя.

– Это я возьму с собой.

Никакой реакции. Фатима пребывала в шоке. Она отстраненно всхлипывала и раскачивалась из стороны в сторону. Взгляд устремлен в одну точку. Роланд протянул руку, предлагая Эдварду помощь, чтобы слезть с носилок и выбраться из машины. После маленького представления в общей комнате тот был слабее, чем предполагал. Они медленно двинулись вдоль «скорой помощи». Остановились на полпути до кабины.

– Ты справишься?

– Да. Спасибо.

Эдвард слабо прислонился к машине. Роланд, похлопав его по плечу, прошел до кабины и открыл дверцу с пассажирской стороны. Без видимых усилий он вытащил охранника, который неподвижно сидел, скрючившись. Кровоточащая рана на горле прямо под челюстью и еще одна чуть пониже ключицы, успел отметить Эдвард, пока Роланд тащил мимо него охранника в сторону задних дверей. Живой, но долго не протянет. Он услышал, как закричала Фатима, когда Роланд более или менее закинул умирающего охранника в заднее помещение. Эдвард закрыл глаза.

Роланд обошел вокруг машины с другой стороны. Когда он выстрелил в сидевшего на переднем сиденье охранника, водитель попытался удрать. Но оказался недостаточно проворным. Роланд успел обежать вокруг, схватить его и трижды ударить головой о стенку машины. Теперь он схватил потерявшего сознание шофера и отправил его составлять компанию остальным. Собрав всех в одном месте, он снова забрался в «скорую». Охранники его не волновали. Один мертв, второй умирает. Он отцепил от их поясов наручники и перевернул шофера. Запер ему руки на спине и обратился к Фатиме, по-прежнему сидевшей на стуле возле носилок.

– Иди сюда.

Фатима только помотала головой, не будучи в силах пошевелиться. Роланд шагнул к ней, сдернул ее со стула и придавил к полу рядом с остальными. Когда он стал запирать ей руки на спине, она не сопротивлялась. Он выдернул одеяло, опять прошел вокруг машины, мимо Эдварда, к пассажирской стороне. Принялся выгребать лежавшие по всей кабине осколки стекла. Удалив бóльшую часть, он расстелил одеяло на пассажирском сиденье. Вернулся к Эдварду и помог тому разместиться с капельницей в кабине. Прежде чем закрыть дверцу, он выбил из окна остатки стекла, чтобы оно казалось открытым, а не разбитым. Устроив Эдварда, он поспешил к припаркованному «Саабу» и достал с заднего сиденья рулон серебристого скотча. Вернулся к «скорой» и четверым в кузове. Связал ноги шоферу и женщине. Не потому, что думал, будто кто-нибудь попытается привлечь внимание ударами ног, – мужчина не придет в сознание еще долго, а девица кажется совершенно апатичной. Просто на всякий случай. В завершение Роланд дважды обмотал им скотчем рты. Потом выпрыгнул, закрыл дверцы, уселся на водительское место и повернул ключ. Все заняло пять минут. Никто их не видел. Нигде ничто не шевелилось. Никакие сирены не приближались. Только звуки леса.

Они тронулись в путь. Эдвард взглянул в зеркало заднего вида и увидел, как «Сааб» становится все меньше и меньше. Они поставили на нем крест. Покинули его. Так же, как он поставил крест на «Лёвхаге». Покинул ее.

Теперь он может, теперь он должен смотреть вперед.

Роланд гнал «скорую помощь» с очень небольшим превышением скорости. Эдвард был уверен в том, что шоссе 55 не является излюбленным местом полиции для проверки скорости, во всяком случае, когда дело касалось спецтранспорта, но рисковать было глупо. Встреча с блюстителями порядка не представлялась оптимальной по нескольким причинам. Их бы заинтересовало разбитое окно. В кабине имелись следы крови. Роланд был одет не соответствующим образом. Внимательный полицейский все это заметил бы. Ну, если проблема возникнет, им придется ее решить.

Вокруг было красиво. По-летнему зелено. У Эдварда возникло почти головокружительное ощущение, когда он смотрел на простирающийся перед ним колышущийся ландшафт. Как много площади. Пространства. Теперь, когда перед ним открывалась перспектива, когда он видел, в чем ему отказывали, последние четырнадцать лет казались еще более изолированными и ограниченными. Он наслаждался поездкой, каждым новым видом, возникавшим вдоль извилистой дороги. Ветер через выбитое окно трепал его жидкие волосы. Он снова закрыл глаза. Дышал глубоко. Дал себе отдых. Воздух казался более легким. Другим. Каждый вдох укреплял его. Вот каково это, когда дышишь как свободный человек. Роланд сбросил скорость. Эдвард открыл глаза. Они подъехали к шоссе Е18. Чуть более получаса, и они в Стокгольме.

– У тебя есть телефон? – спросил Эдвард.

Роланд сунул руку в карман и протянул ему мобильный телефон. Эдвард набрал номер по памяти и стал ждать ответа, а Роланд перешел на безопасные 110 километров в час.

* * *

Харальдссон стоял у окна спальни. Он стоял там с тех пор, как открыл дверь и обнаружил комнату пустой. Прошел мимо не застеленной двуспальной кровати к окну. И остался стоять. А что еще было делать? Искать Йенни? Где? Он не имел представления и был буквально парализован.

Тревога, страх, Йенни, работа.

В саду начали сажать яблоню. Он видел, как приехали садовники. Как они обошли сад, размахивая руками и что-то обсуждая. Пришли к согласию относительно лучшего места и принялись отмерять и копать. Принесли мешки с землей. Нормальная жизнь, проходившая всего в нескольких метрах от него. Понятная действительность.

Думать трезво было трудно. Что он может сделать? Он не может оказаться замешан. Ему нельзя быть замешанным. Йенни исчезла. Он замешан. Но об этом никому не следует знать. Нельзя, чтобы с Йенни что-нибудь случилось. Мысли скакали, меняли колею, точно на поцарапанной виниловой пластинке.

Хинде будут перевозить. Вероятно, он уже покинул «Лёвхагу». Он хотел, чтобы его перевезли. Что-нибудь произойдет. Что? Следует ли Харальдссону поднять тревогу? /скачок/

Может ли это спасти Йенни? Йенни исчезла. /скачок/

Чем он может обосновать тревогу? Лучше бы не рассказывать о том, что он оказывал Хинде кое-какие услуги и что одна из них вылилась в то, что Хинде покинул территорию. Это означало бы не только самоубийство в плане карьеры. Это наверняка наказуемо. /скачок/

Йенни. Где она? Она не должна умереть. Что он будет делать? Как сможет жить дальше? /скачок/

Когда Йенни исчезла, Хинде еще не покинул «Лёвхагу», а Ральф был уже арестован. Что это означает? Что Хинде контактировал еще с какими-то людьми за пределами «Лёвхаги»? /скачок/

Нельзя допустить, чтобы отец Ингрид Мари сидел в тюрьме. /скачок/

Поднимать тревогу? Может ли он поднять тревогу? Что привести в качестве причины своих подозрений? Возможно, Хинде болен. По-настоящему. Возможно, он поехал в больницу. Тогда предупреждение о попытке к бегству покажется, мягко говоря, подозрительным. А если он опасался такой попытки, почему тогда дал согласие на транспортировку?

/скачок/

Я не убил ни одной беременной женщины. /скачок/

Что произойдет, если он поднимет тревогу?

Что произойдет, если он этого не сделает?

С Йенни.

Телефон снова зазвонил. Доставая его из кармана, Харальдссон почувствовал, как от надежды у него быстрее забилось сердце. Незнакомый номер. Не Йенни. Он все равно ответил.

– Харальдссон.

– Это Эдвард Хинде.

В голове у Харальдссона образовалась полная пустота. Теснившиеся там ранее мысли как ветром сдуло.

– Откуда вы звоните? – только и смог выдавить он.

– Неважно. Вы сделали то, о чем я просил, так что у вас есть право на вопрос.

Харальдссон слышал каждое слово. Слышал, но не понимал.

– Что?

– Я держу свое слово, Тумас. Вы ответили «да», что мне и требовалось, и за это вы получите ответ на один вопрос.

– Что вы…

– Тумас, подождите, – перебил его Эдвард. Харальдссон сразу умолк. – Я не могу решать за вас, – мягко продолжил Эдвард, – но я бы на вашем месте спросил: «Где моя жена?».

Харальдссон закрыл глаза. Под веками сверкало. Он боялся, что упадет в обморок. Этого допускать нельзя. Иначе он никогда не узнает. По щекам потекли неслышные слезы.

– Где моя жена?

Голос едва слушался. Хинде начал рассказывать.

* * *

Окна стояли открытыми во всей квартире.

Тем не менее было жарко.

Липко.

Душно.

Ванья сидела на диване и переключалась с канала на канал. В такое время суток никто не передает лучших программ, это было до боли очевидно. Она выключила телевизор, бросила пультик на диван рядом с собой и подтянула к себе лежавшие на столе экстренные издания обеих вечерних газет. В «Экспрессен» было десять страниц о задержании Ральфа Свенссона. Не считая первой страницы, которую украшала крупная фотография его лица. Без маски, под заголовком: «ОН И ЕСТЬ ЛЕТНИЙ МЯСНИК». Если хорошенько приглядеться, можно было увидеть, что на самом верху страницы значительно более мелкими буквами напечатано: «Полиция подозревает». Ральфа еще не осудили, даже не арестовали, насколько знала Ванья, но уже выставили напоказ. Ограничения на публикацию имени и портрета не соответствовали духу времени. Установление личности на ранней стадии и незамедлительная публикация имени и фотографии осуществлялись в «интересах общественности». Это означало, что никто не готов платить за массу пикселей. Помимо того что лично она считала это неэтичным, это еще иногда затрудняло им работу. Опознание подозреваемого свидетелями сразу обесценивалось, если он смотрел с каждой рекламы газеты. Фотография на первой странице «Экспрессен» взята с паспорта Ральфа. Не слишком лестная. Он выглядел примерно таким же безумным, как и все остальные на своих паспортных фотографиях. Внутри газеты имелась вся история его жизни. Больная мать, заново женившийся отец, новая мать, добрые родственники, переезды, деньги, работа и школы. Они отыскали нескольких его бывших одноклассников, которые запомнили Ральфа Свенссона тихим и замкнутым. Немного странным. Плохо идущим на сближение. По большей части одиноким. Возможно, все верно, Ванья об этом ничего не знала, но ее интересовало, те же ли ответы получила бы газета, если бы журналисты позвонили и сказали, что Ральф Свенссон получил Нобелевскую премию, а не подозревается в серии убийств. Это как бы вписывалось в картину. Одинокий волк. Отшельник. Чудак. Ванья полагала, что бывшие одноклассники, которые наверняка за последние двадцать лет даже ни разу не вспомнили о Ральфе, просто-напросто подпали под воздействие ожиданий. После полного жизнеописания Ральфа, исключая его возможные мечты, надежды, желания и прочие отвлекающие моменты, способные его очеловечить, следовал столь же большой материал об Эдварде Хинде. Им повезло, журналистам, что Ральф оказался имитатором. Они получили возможность еще раз опубликовать новости 1996 года. Читать все это Ванья была не в силах. Отбросив газету, она встала и пошла на кухню. Выпила стакан воды. Часы показывали чуть больше половины седьмого. До захода солнца оставалось еще часа два, но на улице уже хотя бы начало становиться приемлемо. В открытое окно проникал теплый ветерок.

Ванья не находила себе места.

В обычных случаях, когда они заканчивали расследование, наступала приятная усталость. Как будто тело и мозг, наконец, получали возможность отдохнуть после недель напряжения. Расслабиться. Обычно в такие дни она довольствовалась тем, что съедала пиццу, выпивала слишком много вина и просто валялась на диване. Но на этот раз нет.

Они взяли того, кого надо, в этом она не сомневалась. Себастиан Бергман полностью удален – тоже нечто положительное. Она не могла себе представить, чтобы он сумел еще раз к ним пробраться. Торкель ясно дал понять, что с него хватит, даже с самого Себастиана, похоже, хватило. Так что в целом хорошая работа. Хороший день. Так почему же она не может расслабиться?

Потому что не все хорошо. Между ней и Билли. Теперь, когда расследование вошло в более спокойную фазу, она могла больше сосредоточиться на их в конец разлаживающихся отношениях. С тех пор, как она сказала в машине, что является лучшим полицейским, чем он, они, естественно, были напряженными. До того, по правде говоря, тоже, но после ее выпада в машине началась открытая война.

Она, по крайней мере, воспринимала это именно так. Он заварил эту кашу, но она своим дурацким комментарием подлила масла в огонь, и заканчивать ссору ей. Она, во всяком случае, протянет руку. Билли слишком важен для нее, чтобы пускать дело на самотек. Если так будет продолжаться, один из них непременно постарается уйти из команды, в этом она не сомневалась. А этого ей совсем не хотелось. Необходимо нормализовать положение. Она пошла в гостиную и взяла мобильный телефон.

Мю открыла духовку и вынула оттуда свиное филе, запеченное с овечьим сыром. Билли поставил на стол блюдо с кус-кусом и слегка обжаренными овощами. Ужин получился ранним. Когда ему предоставили свободный вечер, они решили сходить в театр. Изначально идея принадлежала не ему, но решение они приняли вместе. Билли совсем не знал труппу, которая, по сведениям Мю, давала на этой неделе четыре вечерних представления. Называлась она «Спайманки». Английская театральная группа. Мю сказала, что это физический театр. Билли не мог себе представить, что это такое. Это не вызывало у него никаких ассоциаций.

– Как смесь из «Монти Пайтон»[47] и Сэмюэла Беккета[48].

О’кей, одно сравнение он понял. Группа «Монти Пайтон» ему нравилась. По крайней мере, кое-что из их номеров. Не все. От них слегка отдавало нафталином. Но вроде бы была очередь Мю выбирать, что им делать. В последний раз фильм выбирал он. Кроме того, он много работал, и они редко встречались. Ради ее общества он способен выдержать немножко британского телесного юмора. Он налил им с Мю вина и сел за стол. С тех пор как он познакомился с Мю, его привычки питаться улучшились на тысячу процентов. Ему это нравилось. Когда дело касалось Мю, ему нравилось многое. Собственно говоря, все. Зазвонил телефон. Билли посмотрел, кто это. Ванья.

– Придется ответить.

– Ладно. Только не застрянь.

Билли встал и вышел в другую комнату. Он не рассказывал Мю об их с Ваньей разговоре в машине. Они обе ему нравились. Ему хотелось, чтобы они тоже нравились друг другу. А шансы на это основательно уменьшились бы, узнай Мю об их перебранке, которая уже так многое испортила. Усаживаясь на диван, он ответил, назвав свое имя.

– Привет, это я, – донесся до него голос Ваньи.

– Я знаю.

– Что ты делаешь?

Билли стал быстро прикидывать. Что бы ему делать? Решил, насколько возможно, придерживаться правды.

– Мы как раз собираемся ужинать.

– Ты и Мю?

Присутствовала ли какая-то доля нежелания в том, как она произносила имя? Не слишком ли она протянула «ю»? Мю-ю-ю. Или он просто вообразил? Искал ошибки. Возможно.

– Да. Я и Мю. – Билли посмотрел в сторону кухни, где Мю потягивала вино. Она явно ждала, не начиная есть, пока он не придет. Наверняка какое-нибудь правило этикета. – Ужин уже готов. Тебе что-нибудь нужно? – спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало неприязненно.

– Пойдем потом вместе бегать?

– Сейчас?

К такому вопросу он не был готов. Не думал, что она станет искать его компании.

– Чуть позже. Когда ты поешь. Жара спадает.

– Не знаю…

– Я думала, мы сможем заодно немного поговорить. О нас.

Билли умолк. Вот он. Первый шаг. Его сделала Ванья. Билли опять посмотрел в кухню. Мю встретилась с ним взглядом и улыбнулась, изобразив рукой без конца болтающий рот. Он улыбнулся в ответ и немного покатал глазами, показывая, что на самом деле основательно болтают на другом конце, а сам тем временем поспешно перебирал варианты. Ему хотелось побегать. Определенно хотелось поговорить с Ваньей. О них. Но и туда, и в театр он не успеет. Идти в театр ему не хотелось, но хотелось побыть с Мю. Хотелось пить вино и общаться со своей девушкой. Приходилось выбирать. Они с Ваньей свои проблемы решат. Он чувствовал это. Знал. Но не сегодня вечером. Он собрался выбрать Мю. Ведь это вполне нормально.

– Сожалею, – искренне сказал он. – Но я не могу.

– А что ты собираешься делать?

Разочарование в голосе? На этот раз ему, пожалуй, не показалось.

– Мы идем на одну штуку. На пьесу.

– На пьесу?

Он понимал, как это, наверное, прозвучало. Его отношение к театру ей известно. Он предпочел ей самое худшее. Звучало так. Но ведь это так. Возможно, он предпочел ей Мю, но этого говорить ему тоже не хотелось.

– Да, мы уже давно решили. – Билеты он забронировал менее часа назад, но пришло время отступить от правды. Спасать то, что можно спасти.

– О’кей. В другой раз.

– Да.

– Приятного вечера. Передавай привет.

– Да. Мне действительно хочется, чтобы мы… – Но она уже положила трубку.

Билли остался сидеть, быстро прикидывая, не перезвонить ли ей и закончить предложение. Решил оставить, как есть, но завтра на работе обстоятельно этим заняться. Позвонить ей, если ее там не окажется. Иногда она не приходила на следующий день после задержания.

Билли встал и вернулся на кухню.

– Кто это был? – спросила Мю и начала накладывать себе еду. Она действительно ждала его.

– Ванья.

– Что она хотела?

– Ничего.

Он сел и взял бокал с вином. Он солгал. Ванья хотела вовсе не этого, но получила именно это.

* * *

Их годовщину свадьбы он представлял себе не так. Совсем не так.

После разговора с Эдвардом Хинде Харальдссон помчался к машине и ввел координаты в GPS. Быстро появилась карта. Мимо Сурахаммара и Рамнеса, налево, в лес, к озеру Эйешён. Он спросил, жива ли Йенни, но ответа не получил. Это был второй вопрос, а ему полагался только один, сказал Хинде и положил трубку.

Всю дорогу Харальдссон пытался убедить себя в том, что Хинде не имело смысла говорить, где Йенни находится, если он не может ее спасти. Логично было бы отпустить ее, она уже сыграла роль средства давления. Нет никакого резона причинять ей вред. Но сколько бы он ни пытался себя убедить, в глубине души все-таки присутствовало сознание того, что Хинде не действует логично и не нуждается в резонах. Существовала еще одна причина, по которой Хинде четырнадцать лет просидел в «Лёвхаге».

Он психопат.

Опасный.

Кровожадный.

Харальдссон следовал указаниям навигатора. Дороги становились меньше и меньше, лес все гуще. Наконец он увидел между деревьями воду, и вскоре дорога кончилась. Он припарковался возле огромного рододендрона и вышел из машины. Летний домик. Построенный на спуске к озеру. Очевидно, много лет назад, сейчас никому не разрешили бы строиться так близко к берегу. Харальдссон подошел к дому и подергал дверь. Заперто. Он заглянул в ближайшее окно. Кухня. Явно нет ни воды, ни электричества. Дровяная плита, возле маленькой раковины перевернутые вверх дном тазы. Крана нет, зато на табуретке рядом большое металлическое ведро с ковшом внутри. Живописно, но пусто.

– Йенни! – закричал он. Ответа не последовало.

Харальдссон двинулся дальше вокруг дома, заглядывая в те окна, до которых доставал. Ничего. Он остановился и стал изучать окрестности. Участок небольшой, но красиво расположенный. С трех сторон газоны. Посередине того, что протянулся вдоль озера, бадминтонная сетка. На том, что повыше, садовая мебель и флагшток. Кто-то спокойно и приятно проводил здесь время.

– Йенни!

Откуда-то с озера отозвалась обитавшая там птица. Харальдссон ощущал нарастающую панику. Чуть поодаль, на лесной опушке стоял деревенский туалет. Харальдссон пошел туда. Тоже пусто. Не считая роя жужжащих мух. Закрыв дверь, он решил вломиться в дом, но тут увидел позади флагштока неестественно округлый холмик. К нему через кусты черники вела тропинка. По бокам между травой и дерном торчали большие камни. Погреб для продуктов. Харальдссон бросился туда. Приблизившись, он услышал слабое постукивание. Остановился. Неужели это правда, или ему просто мерещится? Нет, определенно кто-то стучит. Из земляного погреба. Слабо, но тем не менее. Харальдссон оказался рядом в несколько секунд. Звук усилился. Надежда тоже.

– Йенни!

Он обежал вокруг холмика и очутился перед большой темной деревянной дверью. Повернул затвор и распахнул ее. Промежуток с метр до следующей двери. Удары теперь громкие и сильные. Она все-таки жива. Раньше толстые каменные стены надежно заглушали звук, но теперь он был отчетливо слышен. Ключ в двери. Харальдссон повернул его и открыл.

Йенни стояла прямо за дверью, щурясь от внезапного света. Харальдссон подбежал и обнял ее.

Крепко.

Она вцепилась в него.

Надолго.

В машине по пути домой она поначалу молчала. Конечно, она перепугалась. До смерти. Она поняла, что что-то не так, только когда они свернули к летнему домику. Там крупный мужчина выхватил у нее сумку, заставил выйти из машины и залезть в земляной погреб. Думать она тогда не могла. Но теперь, в безопасности, пришли мысли, вызывавшие вопросы. Ей требовалось понять. Харальдссон терпеть не мог ей лгать, но в данный момент слишком многое представлялось слишком неопределенным, чтобы он мог рассказать даже приглаженную версию правды. Вместо этого он объяснил, что после звонка настоящего шофера такси связался с бывшими коллегами, и, похоже, существует банда, специализирующаяся на увозе людей с рабочего места с целью ограбления. Полиция предполагает, что они взломали компьютеры таксомоторной компании и узнали, какие машины заказаны заранее.

Йенни удовлетворилась этим объяснением.

Вероятно, позже, когда все уляжется, у нее возникнут еще вопросы, но к тому времени он будет знать, во что вылились сегодняшние события, и сможет соответственно подстроить ответы. А сейчас они поедут домой.

Он радовался тому, что она не пострадала.

Едва они успели войти в дверь, как снова позвонил Виктор. Взволнованный. Возбужденный. «Скорая помощь» с Хинде до Уппсалы не доехала. Больница никак не может с ними связаться. «Лёвхага» не может дозвониться до сопровождающих охранников. Харальдссону придется приехать.

Он попытался уклониться, но Виктор дал ему понять, что такая ситуация требует присутствия начальника учреждения. Харальдссон объяснил Йенни, что вынужден ненадолго поехать на работу. Действительно вынужден. Отвезти ее к какой-нибудь подруге, если она не хочет оставаться одна? Нет, она хочет быть с ним. Они вместе вышли к машине.

Бóльшую часть поездки Йенни молчала. Вероятно, переживала по поводу случившегося. Харальдссона это устраивало. Ему требовалось просчитать возможное развитие событий и решить, как действовать в сложившейся ситуации.

Явно пора позаботиться о том, чтобы свести потери к минимуму.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы вышло наружу, что он имеет к этому какое-то отношение.

Ради него. Ради Йенни. Ради всех.

Он начал с Йенни. О ее исчезновении никто не знает. Нет, знают девушки у нее на работе, но больше никто. То, что известно им, никогда не дойдет до руководства «Лёвхаги», значит, она риска не представляет. Если даже она расскажет кому-нибудь у него на работе о своих неприятных переживаниях, с побегом Хинде их никто не свяжет. Есть!

Следующий вопрос.

Стоит ли попытаться забрать банку со свеклой и бутылочку с лекарством?

Рискованно. Если их найдут, то, наверное, подумают, что их потихоньку пронес Хинде Ральф. Ведь не станут же они снимать с этих предметов отпечатки пальцев? Особенно раз у них уже есть подозреваемый, который долгое время контактировал с Хинде? Естественно, все подумают, что помог ему Ральф. Лучше всего, пожалуй, даже не приближаться к камере Хинде.

Или все-таки стоит?

Он мог бы продемонстрировать способность проявлять инициативу и обыскать камеру. «Найти» эти вещи. Это в случае исследования объяснило бы наличие его отпечатков пальцев. Впрочем, какая разница? Отпечатков Ральфа там все равно нет. Но уборщики ведь пользуются перчатками…

Его мысли прервал телефон. Звонил повар, находившийся у них дома. Где они? Харальдссон вздохнул, об этом он совсем забыл… Он объяснил, что возникла некая экстренная ситуация, и они, к сожалению, не смогут насладиться кулинарным искусством. Повар, по понятным причинам, обиделся. Харальдссону придется оплатить все полностью. Еду, вино, поездку и работу. Просто, чтоб он знал. Харальдссон не протестовал, попросил прощения и положил трубку.

– Кто это был? – поинтересовалась Йенни.

– Повар, который должен был приехать к нам домой и приготовить ужин. – Приятно в виде исключения иметь возможность сказать правду, не думая и не подстраиваясь.

– Ты такое организовал?

– Да, но все вышло не так, как я задумал. Мне очень жаль.

– Но ты же не виноват.

– Да, но тем не менее…

– Ты самый лучший.

Она наклонилась к нему и поцеловала в щеку. Он улыбнулся про себя, но мысленно уже вернулся к более важным делам.

Да, с бутылочкой и банкой он разберется, но если камеру обыщут и найдут там фотографию Йенни. Как ему это объяснить? Он чуть ли не надеялся на то, что Хинде забрал фотографию с собой. Но когда Хинде поймают, если поймают, и найдут фотографию жены начальника учреждения… Он просто-напросто изобразит удивление. Сам заинтересуется тем, как Хинде, черт возьми, сумел ее раздобыть. Это останется загадкой…

Когда они подъехали, Виктор Бекман ждал их на парковке. Он вопросительно посмотрел на Йенни, но Харальдссон объяснил ее присутствие тем, что у них годовщина свадьбы, и им хотелось быть вместе. Виктор это проглотил. У него имелись более важные заботы. Они вместе направились к зданию.

– Мы обследовали его камеру. Обнаружили бутылочку из-под рвотного средства и банку из-под свеклы. И то и другое пустое.

– Откуда он их взял? – спросил Харальдссон как можно естественнее.

– Вероятно, их дал ему Ральф.

– Да, вероятно, так, – с облегчением согласился Харальдссон.

– Но это не самое страшное. – Виктор выглядел очень озабоченным. – Мы нашли модем.

– Что это означает?

– У него была неограниченная связь с внешним миром. Мы сейчас изучаем компьютер, пытаемся посмотреть, нет ли там чего-нибудь про побег. Но он защищен паролем, поэтому потребуется некоторое время.

Харальдссон пропустил последнее мимо ушей. Связь с внешним миром. Это наверняка при необходимости сможет кое-что объяснить. Сфера Виктора. Промах Виктора. Не его. Похоже, все улаживается. О фотографии он спросить не решился. Очевидно, они ее не обнаружили. Иначе бы Виктор сказал.

Он осознал, что начальник службы безопасности остановился и смотрит на него призывно.

– Что?

– Я сказал, что больница по-прежнему не установила местонахождение «скорой помощи». Что будем делать?

– Свяжемся с полицией и скажем, что, возможно, произошел побег. – Харальдссон сам чувствовал, как хорошо владеет голосом, как принимает командование. Больше никаких ошибок.

Виктор кивнул. Они вместе вошли в административное здание.

Прошло совсем немного времени, прежде чем внимательные журналисты, уже интересовавшиеся «Лёвхагой», узнали о том, что произошел побег. Из полиции сведения иногда просачиваются как из сита. Это тут же связали с исчезнувшей «скорой помощью», и начался цирк. Харальдссон какое-то время уклонялся, но сообразил, что пусть они лучше общаются с ним, чтобы он мог контролировать то, что говорится. Он распорядился, чтобы всю прессу направляли к нему. Тем самым он словно бы открыл несколько шлюзов.

Телефоны звонили непрерывно. Анника переключала их один за другим.

Новые беседы.

Те же вопросы.

Да, «скорая помощь», забравшая одного из пациентов в «Лёвхаге», действительно пропала.

Да, многое говорит в пользу того, что это попытка побега, но еще рано говорить что-либо наверняка.

Нет, он не намерен сообщать, кто находился в «скорой».

Все спрашивали, был ли это Хинде.

Он положил трубку. Как ни странно, телефон больше не зазвонил. Харальдссон встал и подошел к Йенни, сидевшей в одном из кресел для посетителей. Ей принесли из столовой чашку кофе и бутерброд. Она съела не больше половины. Какая годовщина свадьбы. Придется отпраздновать в другой день.

Главное, что они вместе. Ему никогда не доводилось переживать подобных эмоциональных американских горок. Но он хорошо справился. Хорошо справится и дальше. Самое страшное позади.

– Ну, как ты? – Он сел на корточки перед ней и отвел прядь волос с ее лица.

– Я сижу и думаю.

– Да, понимаю… – Харальдссон обхватил ладонями ее руку. – Тебе, наверное, надо потом поговорить с кем-нибудь о том, что произошло. С каким-нибудь профессионалом.

Йенни чуть отсутствующе кивнула.

– Дорогой?

– Да.

– Откуда ты узнал, где я?

Харальдссон остолбенел.

Пожалуй, худшее еще все-таки не позади.

* * *

Домой он приехал раньше, чем собирался. Оказавшись на площади Эстермальмсторг, он вспомнил, что обещал Эллинор купить еду на вечер. Вероятно, ему напомнил шедший перед ним мужчина с двумя пакетами. Сперва он решил просто наплевать на это, ужин с Эллинор и незнакомым соседом представлялся ему полнейшим абсурдом. Фрагментом головоломки, который не может никуда подойти в принципе. Но как он ни пытался вытеснить ужин из головы, тот не давал ему покоя.

В простоте есть нечто освобождающее. Список продуктов и корзина, чтобы их туда складывать. Совершать покупки, будто ты нормальный человек. Будто тебя ожидает что-то хорошее.

Он вошел в крытый рынок и принялся покупать так, как не покупал никогда. Вообще. Говяжье филе, молодая картошка, овощи, фрукты и десяток десертных сыров. Предварительно попробовав итальянскую салями и прошутто, он решил купить и то и другое. Взял базилик и укроп. Купил божественного вкуса французский паштет. Какой-то эксклюзивный сорт кофе, который мололи на месте. Прекращать делать покупки не хотелось. Казалось, все вкусы открывают возможность к чему-то новому, прежде не испытанному. Зайдя в винный магазин, он купил шампанское, белое и красное вино, виски и коньяк. Собрался купить выдержанный портвейн, но рук и пакетов уже не хватало. По пути домой ему приходилось несколько раз останавливаться и ставить пакеты на землю, чтобы ничего не уронить, поскольку руки затекали.

Эллинор подбежала и обняла его еще прежде, чем он успел поставить пакеты. Ее радость при виде него была ошеломляющей. Его тянуло обнять ее. От нее приятно пахло. Ее рыжие волосы были мягкими, прижимавшиеся к его рту губы еще мягче. Он крепко сжал ее. Ему хотелось просто раствориться в ней и ее освобождающем хихиканье. Они долго стояли в прихожей. Она отпустила первой, но продолжала держать руку у него на затылке. Посмотрела на пакеты на полу.

– Сколько же ты всего накупил?

– Безумно много. Я плюнул на список.

Она радостно рассмеялась.

– Ты сумасшедший. – Она снова поцеловала его в губы. – Я весь день по тебе скучала.

– А я скучал по тебе.

В это мгновение он осознал, что не лжет. Возможно, не лично по ней. Да, не лично по ней. А по тому направлению, в которое она его тянула. По нему он скучал. Давно. Она пошла на кухню с несколькими пакетами. Он остался стоять, глядя ей вслед. Казалось, он вдруг попал на параллельные рельсы, шедшие в другом направлении, и ему хотелось никогда больше не подсоединяться к основным рельсам. Никогда.

Она вернулась обратно, улыбнулась ему.

– Какие замечательные покупки.

– Спасибо.

– Хочешь заняться любовью или сперва выпьем шампанского?

– Я не пью.

– Даже шампанское?

– Да.

– Зануда. – Она игриво улыбнулась ему. – Ну, тогда остается только одна альтернатива.

Она откинула назад длинные волосы и посмотрела на него тем самым взглядом, которому было так трудно противостоять. Он на секунду увяз в этом обещании близости. Но затем поразил самого себя.

– Может, сначала приготовим еду? Ведь придет сосед.

Она посмотрела на него с наигранным разочарованием.

– Зануда.

Она развернулась на каблуках и пошла на кухню. Он отправился следом, чтобы помочь ей распаковывать продукты.

Он был, мягко говоря, удивлен расстановкой приоритетов.

Сосед важнее секса.

Для него это было ново.

Очень ново.

Меню выбрала она. Его кулинарные способности были ограниченными, и он нацелился на мытье овощей, чтобы затем покрошить их. Смазывая мясо, она непрерывно говорила. Строила планы относительно квартиры и конца лета и волновалась за свои цветы. Обдумывала, не перевезти ли их сюда. Себастиан в основном просто слушал, не столько то, что она говорила, сколько звук ее голоса. Ни в какие дискуссии он не вступал. Она немного походила на стоявший рядом с ней бокал шампанского. Журчит и приятная на вкус, но лучше всего, если его лишь пригубить.

– Не возражаешь, если я включу радио? – вдруг спросила она.

Он даже не знал, что у него есть радио. Где же оно?

– Отнюдь.

– Я люблю включать музыку, когда работаешь вот так. Вместе.

Она включила маленький приемник, стоявший на шкафчике со специями. Себастиан попытался припомнить, как тот попал к нему домой, но тщетно. Послышалась томная, полная эмоций любовная баллада. Он почти начал улыбаться. Она даже не обычное шампанское, а розовое. То, которого он раньше всегда избегал. На которое смотрел с пренебрежением.

– Это «Спокойные фавориты»[49], – сказала она. – Обожаю «Спокойных фаворитов».

– Я тоже, – отозвался он, хотя только в эту секунду узнал о существовании радиоканала с таким нелепым названием.

Она ненадолго вышла в гостевую комнату. Он положил измельченные листья салата в миску. Задумался над тем, есть ли у него какой-нибудь дрессинг. Его он, во всяком случае, не покупал. Как обычно. Он собирался купить этот дорогой бальзамический уксус, но после отдела сыров забыл о нем. Эллинор вернулась.

– Да, кстати, я немного прибирала и нашла вот это. Похоже, тут важные бумаги. Куда их положить?

Она держала в руке пластиковый пакет Тролле. Пакет казался в ее руке очень легким. Когда он нес его домой, тот был тяжелее.

Намного тяжелее.

Внезапно он увидел перед собой Тролле. Его успокаивающую улыбку перед тем, как он скрылся за углом в последний раз. Увидел себя, стоящего там с пакетом в руке. В нескольких метрах от Стуршерсгатан и исчезающего Тролле. Это было пару дней назад и в то же время вечность назад. Параллельные рельсы вдруг снова слились с главными рельсами.

Потребовалось всего несколько секунд.

Настолько они близки друг к другу, эти два мира. Они идут бок о бок. Достаточно было пластикового пакета, полного вины. Он сглотнул и опустил взгляд в миску. Ему хотелось обратно к розовому шампанскому. Немедленно.

– Это просто мусор. Выброси его, – проговорил он как можно более небрежно.

– Ты уверен? Потому что я не хочу выбросить что-нибудь, что может оказаться важным.

– Я совершенно уверен. – Он улыбнулся ей, желая подчеркнуть, насколько неважным для него является содержимое пакета.

Она кивнула и снова исчезла, подпевая по пути исполнявшейся по радио песне. Если бы он мог решать, то песня по радио и поющая ее в соседней комнате женщина никогда бы не исчезли. Просто продолжали бы создавать иллюзию жизни. Но ему решать было не дано.

Мир устроен не так.

Песня закончилась, и кто-то начал рекламировать получение кредитов через смс.

После этого начались новости.

Иллюзии пришел конец.

Он с грохотом вернулся на главные рельсы.

Сперва он толком не расслышал, что сказала женщина по радио. Что-то об исчезнувшей «скорой помощи». Но вот прозвучало слово, заставившее его выронить нож. «Лёвхага». Он повернулся к приемнику. Стал слушать, как никогда раньше не слушал. На пути из «Лёвхаги» исчезла «скорая помощь». При транспортировке какого-то больного. В данный момент полиции ничего больше не известно. Затем начался следующий новостной сюжет. К этому времени Себастиан уже был в прихожей с мобильным телефоном в руке. Дрожащими руками он искал номер «Лёвхаги». Номер находился среди последних набранных. После телефона Торкеля. Он звонил туда утром, когда стоял снаружи и пытался пройти к Ванье. Эллинор с любопытством вышла в прихожую. Вид у нее был немного обеспокоенный.

– Что-нибудь случилось?

– Заткнись!

Она посмотрела на него обиженно. Но ему было наплевать. Ее банальная болтовня его больше не интересовала. Ответила секретарша Харальдссона, он узнал ее голос. Звучала она устало. На это ему было тоже плевать. Он сразу потребовал дать ему поговорить с Тумасом Харальдссоном. Это важно. По поводу «скорой помощи», которая исчезла. Сказал о последствиях, если она не соединит его. Она сразу переключила его. Послышались длинные гудки. Он едва взглянул в сторону Эллинор, которая развернулась и сердито пошла обратно на кухню. Разочарование на этот раз не наигранное. Голова опущена, излишне подчеркнуто, будто это могло заставить его раскаяться.

Харальдссон ответил после третьего гудка. Звучал он устало, обессиленно, словно зациклился на стандартных формулировках, которые повторил уже слишком много раз.

– Начальник учреждения Тумас Харальдссон. Чем я могу вам помочь?

– Это Себастиан Бергман. Госкомиссия. Кто находился в пропавшей «скорой»?

– Мы решили не разглашать эту информацию, – донеслось в ответ. – Это вопрос защиты наших…

Себастиан перебил его.

– Я спрошу только еще один раз. Потом я разрушу тебе жизнь. Тебе известно, что я знаком с руководителем Госкомиссии. А известно ли тебе, кого я еще знаю?

Харальдссон умолк. Себастиан задал вопрос, на который уже, собственно, знал ответ.

– Там был Хинде, не так ли?

– Да.

– Когда же ты собирался сообщить об этом нам?

Не дожидаясь ответа Харальдссона, он положил трубку. Он по-прежнему не знал, когда именно исчезла «скорая» и Хинде сбежал. Вероятно, некоторое время назад. Иначе бы об этом не сообщали сейчас по радио. У Себастиана возникло ощущение, что новостям потребовалось довольно много времени, чтобы достичь радиостанции «Спокойные фавориты». У Хинде имелось преимущество.

Одно Себастиан знал точно.

Он этим воспользуется.

Необходимо найти Ванью. Немедленно.

* * *

Она очень любила бегать. И зимой, и летом. Как и большинство ее друзей, она испробовала множество разных тренировочных программ и направлений. Все, от велоаэробики до йоги. Но всегда возвращалась к бегу. Он давал ей больше всего энергии, возможности думать. Казалось, будто ритм шагов и дыхания очищал мозг и тут же наполнял его. Кроме того, она была не из тех, кто любит тренироваться в группе. Ей больше нравилось бросать вызов себе. Сегодня она собиралась бежать далеко. Сделать круг, который обычно делает, когда у нее много времени. Возможно, даже два круга.

Завтра ее ждут первые допросы Ральфа Свенссона. Торкель захотел, чтобы она присутствовала на всех. Они ждали только предварительного анализа ДНК. Торкель любил иметь как можно больше козырей.

Она пересекла Лидигёвэген и побежала в район Стураэнгсботтен. Целью являлись лес Лилль-Янсскуген и имевшиеся там освещаемые беговые трассы. Ванья ничего не имела против пробежек по лесу. Спокойствие и природные запахи усиливали впечатление, а более мягкая почва меньше изнашивала колени и суставы. Увеличив темп, она вдруг почувствовала, что в кармане брюк вибрирует мобильный телефон. Она не всегда брала его с собой. Чаще всего ей хотелось, чтобы ее оставили в покое. Но, учитывая все произошедшее, она хотела быть доступной все время. Поначалу она собралась наплевать на телефон. К ней пришло второе дыхание – два коротких вдоха, один долгий выдох – и останавливаться не хотелось. Но это мог быть Билли. Возможно, он передумал и хочет с ней пробежаться. Получилось бы идеальное завершение дня. Она остановилась и выудила мобильный телефон. Посмотрела на имя звонившего. Номер, который она еще не успела удалить.

Себастиан Бергман.

Она сунула телефон обратно.

Он может продолжать звонить сколько угодно.

Она ни за что не ответит.

Себастиан позвонил Ванье три раза подряд. Два раза она не ответила. В последний раз сбросила звонок. Вернулась Эллинор с бокалом шампанского в руке. Ласково посмотрела на него. Попыталась помириться.

– Может, продолжим?

Вместо ответа он просто открыл входную дверь и, не глядя на нее, покинул квартиру. Он так сильно захлопнул перед ней дверь, что по пустой лестнице разнеслось эхо. Снова один в настоящем мире. Где находится Эдвард Хинде. На свободе.

Спускаясь по лестнице, Себастиан позвонил Торкелю. Тот, в виде исключения, ответил сразу, но его голос звучал не слишком приветливо.

– Что тебе теперь надо?

Себастиан остановился на лестнице.

– Послушай меня, Торкель. Хинде сбежал.

– Что за чушь ты несешь?

– Ты должен мне верить. Я думаю, он охотится за Ваньей.

– С какой стати? Почему ты думаешь, что он сбежал?

Себастиан ощущал резко нарастающее раздражение. Следом притаилась паника и только и ждала, чтобы разорвать его на куски, но он сдерживал ее. Ему требовалось производить рациональное впечатление. Не паническое, иначе Торкель ему ни за что не поверит. А ему это было необходимо. Речь могла идти о минутах.

– Я не думаю, что он сбежал. Я знаю, что он сбежал. Я звонил в «Лёвхагу». У тебя там есть телевизор?

– Да.

– Посмотри текстовое телевидение. Там это должно быть. При транспортировке больного из «Лёвхаги» исчезла «скорая помощь». Это был Хинде.

Серьезность в голосе Себастиана подействовала на Торкеля. В нем присутствовал напор, которому было трудно противостоять. Торкель включил пультиком телевизор и выбрал первый канал. Текстовое телевидение. Эта новость шла первой строкой.

– Тут не написано, что это Хинде.

– Если ты мне не веришь, позвони этому проклятому идиоту Харальдссону.

Себастиан опять пошел. Ему требовалось ощущать, что он куда-то направляется. Что-то делает.

– Я тебе верю, верю, но зачем ему охотиться за Ваньей? Я не понимаю. Остальные убийства были направлены против тебя. Зачем же ему охотиться за ней?

Себастиан набрал побольше воздуха. Они подошли к границе, через которую ему никак нельзя переступать, но казалось все более и более невозможным держать это в себе.

То, что он знал.

То, что с большой долей вероятности знал и Хинде.

Правду.

– Ты должен просто поверить мне, – единственное, что он смог выдавить из себя. – Торкель, пожалуйста, поверь мне. Позвони ей. Мне она не отвечает.

– Ты с ней спал? – Голос полон недоверия.

– Господи! Нет, черт возьми! Но я видел это по нему, когда он встретился с Ваньей. Она что-то в нем пробудила. Я был там. Он видел, что мы коллеги. Для него этого достаточно.

Торкель кивнул про себя. Пожалуй, это все-таки звучит не так уж безумно. Она была с ним наедине, Себастиан прав.

Ванья довольно туманно говорила о деталях допроса, давшего им Ральфа. Немного уклончиво.

Возможно, в ситуации присутствует больший риск, чем он предполагал. Подвергаться этому риску ему ни за что не хотелось.

– Я сейчас сразу ей позвоню. Увидимся в Управлении.

В трубке все смолкло. Торкель уже отсоединился. Себастиан вышел на улицу и принялся лихорадочно искать такси.

Ванья бежала вверх по самой длинной горе маршрута. Сократила шаг, отталкивалась, сохраняла темп и дыхание. Два коротких вдоха, длинный выдох. Воздух до самого низа диафрагмы. Получалось хорошо. Она чувствовала себя сильной. Достигнув вершины, она еще больше сконцентрировалась на дыхании. Проверила пульс по пульсометру. Восемьдесят восемь процентов от максимальной ЧСС[50]. У нее опять зазвонил телефон. Пора бы ему уже сдаться. Она даже не стала утруждаться вытаскивать телефон из кармана. Побежала дальше. Телефон продолжал звонить. «Пойми же намек», – подумала она, когда звонки смолкли.

Она увеличила шаг, сохраняя дыхание. Ноги двигались ритмично. Она еще поднажала. Почти девяносто процентов согласно пульсометру. Спуртовать слишком рано. Осталось больше четырех километров. Она немного снизила скорость. Два вдоха, один выдох.

Побежала дальше, трасса пересекала лесную дорогу. Ванья бросила взгляд в сторону. Там стояла машина. Припаркованная возле горы бревен. Серебристая «Тойота». Правый подфарник мигал. Ванья успела пробежать несколько шагов, прежде чем сообразила, что видела. Она сбавила скорость и остановилась. Ненадолго наклонилась вперед, приложив ладони к коленям, но быстро опять распрямилась. Слишком взволнованная, чтобы ждать. Приставила руки к бокам и выдавила вперед грудь. По пути обратно к лесной дороге обрела контроль над дыханием. Вот и машина. Насколько Ванья слышала, мотор не работал. Поблизости никого.

WTF 766.

Это она. Машина, которую угнали в Брунне. Ванья помнила это, поскольку слышала, как Билли обсуждал с одним коллегой, каким образом по Швеции может разъезжать машина с буквами WTF на регистрационном номере. Будь все, как обычно, он наверняка обсуждал бы это с ней. Коллега знал, что есть машины с буквами LOL, так что вполне могли существовать и с WTF. Транспортное управление просто не поспевало за быстрым миром интернет-сокращений[51].

Ванья свернула на лесную дорогу и приблизилась к припаркованной машине. Она вытерла выступивший на лбу пот напульсником. Обтерла щеку о закрытое футболкой плечо. Вокруг нее зажужжали любопытные насекомые, привлеченные потом и излучаемым ею теплом.

Машина была пуста. Приставив руку ко лбу, Ванья заглянула внутрь через стекло. С пассажирского сиденья явно стекло на пол что-то темное. Возможно, кровь. Ванья осторожно попробовала открыть дверцу. Перчаток у нее не было. Заперто. Она сместилась вправо и заглянула на заднее сиденье. Ничего. Она распрямилась. Собралась достать телефон и сообщить о своей находке, но тут почувствовала это.

Запах. Вонь. Несомненную.

Ванья прошла назад и встала перед багажником. Открывать его, собственно, не требовалось. Она знала, что там найдет. Не кого, но что.

Затхлый. Сладковатый, но тем не менее резкий. Отдающий металлом.

Трупный запах.

Она попробовала замок багажника, надеясь, что багажник тоже окажется запертым. Но нет. Крышка со щелчком открылась. Ванья поспешно отвернулась, зажав рукой рот. Справившись с рвотным рефлексом, она повернулась обратно. Часто задышала, одним ртом.

В багажнике был мужчина. Пожилой. Распухший. Распластанный. Синевато-зеленый. Из полопавшихся волдырей сочились бурые капли. От разложения из ноздрей и рта вытекала жидкость. В целом создавалось впечатление, что он влажный, почти текущий. Ванья захлопнула крышку багажника и отошла на несколько шагов назад, доставая мобильный телефон.

Она увидела, что в последний раз звонил не Себастиан, а Торкель.

Позади нее что-то хрустнуло. Она молниеносно развернулась. Вся напряглась. Метрах в шести-семи от нее стоял огромный мужчина. Сломанный нос, волосы забраны в хвост, через левый глаз к щеке идет красный шрам. Роланд Юханссон. Вероятно, он вышел из-за кучи бревен. Подкрался неслышно. Ловкий для таких размеров. Ванья начала медленно пятиться. Роланд шел к ней. Без спешки. Держа дистанцию. Всего через несколько шагов Ванья почувствовала бедрами машину. Она бросила быстрый взгляд вниз и снова перевела его на Роланда. Адреналин прибывал. Она чувствовала, как бьется в груди сердце, когда скользила вдоль машины вправо до тех пор, пока не перестала ощущать ее. Сзади никаких препятствий больше нет.

Роланд Юханссон. Огромный. Сильный.

В ближнем бою ей его не победить. Но убежать от него можно. Он продолжал двигаться к ней. Шаг вперед. Ванья отступила на шаг. Внимательно. Спокойно. Проверяя, куда ставит ногу. Оступиться нельзя, иначе все пропало. Она держала дистанцию, готовясь быстро развернуться и броситься бежать. Рвануть. Ему ни за что не наверстать семь метров. Никаких шансов. Она справится.

Роланд остановился. Сейчас! Теперь ему к тому же придется разгоняться. Сейчас! Ванья развернулась и сразу изо всех сил оттолкнулась левой ногой о твердую почву. Она рванулась вперед…

…и тотчас ощутила жгучую боль в груди. Боль распространялась по всему телу. Правая нога, которой предстояло придать ей еще большее ускорение, просто беспомощно дрожала и не могла нащупать опору. Колено подогнулось. Откуда-то издали она услышала крик и, пока земля стремительно приближалась к ней, осознала, что кричала сама. Падение наверняка причинило боль, но она этого не заметила. Новая боль не смогла перекрыть первую, которая по-прежнему пронзала ее тело. Она лежала и тряслась, мелкие камушки вдавились в щеку. Сквозь слезы она увидела приближающуюся фигуру. Ванья заморгала. Сильно. То ли сознательно, то ли нет. Тело по-прежнему не слушалось. Несколько секунд она видела отчетливо. Хотя это не могло соответствовать действительности.

Немыслимо. Невероятно.

Это был Эдвард Хинде.

С электрическим пистолетом.

* * *

Себастиан распахнул стеклянную дверь и вбежал в здание полиции. Без пропуска он не смог пройти дальше канцелярии и сидящей там женщины. Она отказалась впускать его, сколько он ни кричал. Торкель еще не приехал. Он отзвонился Себастиану через несколько минут после их разговора и сообщил, что ему Ванья тоже не отвечает. Звучал он гораздо более взволнованно, чем раньше, и собирался звонить Билли, чтобы спросить, не знает ли тот, где Ванья. Сам он направлялся в здание полиции.

Это было десять минут назад.

Себастиан выскочил обратно на улицу – пока он двигался, ему было немного легче. Он достал телефон. Ожидая, пока Торкель ответит, прошел в сторону Хантверкаргатан. В трубке послышались гудки. Тут он чуть поодаль увидел едущего в машине Торкеля. Себастиан сбросил звонок и, размахивая руками, побежал за темной машиной, выкрикивая имя Торкеля так, что люди на улице стали оборачиваться. Он не обращал внимания. Торкель, очевидно, увидел его, машина, во всяком случае, затормозила, развернулась за светофором и устремилась к нему. Машина подъехала к тротуару и остановилась прямо перед Себастианом. Из-за руля выскочил Торкель.

– Билли думает, что она пошла бегать. Она собиралась на тренировку.

– Она обычно бегает позади Технологического института.

– Ты уверен?

– Да. Я так думаю, – добавил он. – Она как-то рассказывала.

Разумеется, он точно знал, где она обычно тренируется. Он несколько раз ходил следом. Не по всему маршруту. Но туда. К старту и финишу. Она наверняка побежит большой круг. Она обычно выбирала его, когда у нее бывало время. Если он следовал за ней, значит, возможно, и Ральф тоже. Тень тени. Тогда Хинде может знать.

Себастиан слишком долго простоял неподвижно, паника вернулась.

– Мы должны ее найти! – закричал он. Он распахнул пассажирскую дверцу.

Торкель попытался его успокоить.

– Билли уже едет. Подождем его. Он несколько раз бегал вместе с ней и, возможно, знает точнее.

Себастиан вздохнул, ему совершенно не хотелось ждать. Но, если Билли знает маршрут, это может все облегчить.

– Где же он?

– Появится в любую минуту. – Торкель посмотрел на него, взгляд сосредоточен.

– Пока отправь туда людей.

Торкель кивнул и взял телефон. Себастиану хотелось только ехать. Он нервно дрожал, но пытался скрыть это. Отправляя наряд в лес Лилль-Янсскуг, Торкель указал ему рукой на приближающуюся к ним на велосипеде фигуру. Это был Билли. Он казался так же поглощенным серьезностью ситуации, как они. Они увидели это по тому, как он давил на педали. Они вышли ему навстречу. Билли тяжело дышал.

– Давайте сразу поедем. Билли, ты поведешь.

Они втроем побежали обратно к машине. Когда они уже садились в машину, у кого-то из них зазвонил телефон. По вибрации Себастиан определил, что у него. Он вытащил его.

– Подождите, – обратился он к остальным.

Посмотрел на дисплей. Тот номер, о котором он мечтал. Он выдохнул.

– Это Ванья. – Он сразу ответил. – Ты где?

Голос на другом конце оказался не ее.

– Привет, Себастиан.

Это был Эдвард Хинде.

Торкель и Билли увидели, как Себастиан побледнел. Замер. Похолодел.

– Что тебе надо? – под конец выдавил он из себя.

Остальные внезапно поняли, с кем он разговаривает. Никто другой не мог бы вызвать у Себастиана такой реакции.

Хинде разговаривал с ним с легкостью победителя в голосе.

– Думаю, уж ты-то знаешь. Когда ты собирался ей об этом рассказать?

Себастиан отвернулся от остальных. Хотел скрыть от них свои чувства. Он не мог стоять у всех на виду, когда его жизнь разваливалась на куски.

– На первый взгляд вы с ней не слишком похожи, – продолжал Хинде. – Но я изучу ее поподробнее, раз уж мне представился шанс.

– Если ты ее тронешь, я убью тебя!

– Неужели это единственное, что ты способен сказать? Ты действительно потерял сноровку, Себастиан. Обычно слушать твои формулировки доставляло такое наслаждение. Но теперь, как я понимаю, ты уже не так крут.

Себастиан просто чувствовал через телефон, как Хинде наслаждается. Этого он ждал все эти годы.

– Заткнись. Мне надоели твои игры. Не смей трогать Ванью!

– Тебе не кажется почти поэтичным, что ты засадил меня после четырех убийств, и я засадил Ральфа после четырех. Мы с тобой становимся все более похожими.

– Я не убиваю женщин.

– Нет, ты их только трахаешь. Но все твои женщины так же заменимы, как и мои. Все являются лишь… вещами. Ты просто пока не отважился пройти весь путь до конца. Тебе бы понравилось…

У Себастиана потемнело в глазах. Сама мысль о Ванье в руках человека на другом конце провода вызывала ужас.

– Проклятый псих…

Таким путем Хинде не проймешь. Его можно называть как угодно. Любыми словами из лексикона. Это не имеет значения, это всего лишь слова. Все ценные карты теперь у Хинде.

– Кстати, о всем пути… Ты выдержишь потерю еще одной дочери?

Себастиану пришлось напрячься, чтобы удержать телефон в руке. Больше всего ему хотелось выпустить его и вместе с ним упасть на землю. Две дочери. Обе мертвы. Для чего же ему жить?

– Но, возможно, ты сумеешь меня опять найти. Как в старые добрые времена.

С этим Хинде исчез, и разговор оборвался. Себастиан опустил телефон и уставился на Билли и Торкеля, которые стояли перед ним почти такие же бледные.

– Она у Хинде. Он хочет, чтобы я его нашел.

По сути дела, речь идет именно об этом.

Не о мести за счет других.

Он хочет настоящей мести. Хинде нужна жизнь Себастиана.

Сейчас, в данный момент, он был готов с этим мириться.

Только бы найти его. Он посмотрел на Торкеля.

– Мне необходимо встретиться с Ральфом.

Торкель вытащил из кармана пропуск Себастиана и отдал ему.

– Пошли.

* * *

Он вспомнил бабочек-лимонниц из своего детства. Им нравилось летать над лугом за домом. Он сумел поймать несколько штук. Положил их под перевернутые стаканы из французского стекла «Дюралекс» и с любопытством наблюдал за тем, как они пытаются вырваться наружу. Иногда он оставлял их умирать в стакане. Иногда отрывал им крылышки и смотрел, как бескрылые бабочки ползают кругами, пока не затихают кверху брюшком. Какой он выбирал способ, особого значения не имело. Ему хотелось видеть борьбу. Борьбу за выживание, хотя исход был уже предрешен. Это проходило красной нитью через всю его жизнь. Уловить момент, когда жертвы прекращают бороться и просто смиряются с фактом. Из людей мало кто доходил до этой стадии.

Он продолжил путь к дому. Давненько здесь никто не был. Это его устраивало. Выбитые окна и подгнивший деревянный фасад подходили для сцены, которую он так долго вынашивал.

В своих фантазиях.

В мечтах.

Теперь они, наконец, станут реальностью. После этого будет трудно найти для осуществления фантазию лучше. Ведь она действительно его дочь. Это стало окончательно ясно. Реакция Себастиана по телефону избавила его от последней капли сомнения, делавшей знание не стопроцентным.

Роланд перенес ее из машины в дом. Она оказалась сильной и боролась, изворачивалась, несмотря на мешок на голове и связанные шнуром руки и ноги. Возле двери она напряглась, как стальная пружина, и Эдвард увидел, что Роланд собирается ударить ее головой о толстый дверной косяк, чтобы успокоить. Ему удалось в последний момент остановить его. Он вновь воспользовался электрическим пистолетом, приставив его ей к затылку, все ее тело свело судорогой, а затем она обмякла на руках у Роланда. Эдварду не хотелось, чтобы она пострадала при транспортировке. Ей следовало быть максимально чистой и прекрасной. Никаких синяков или ссадин.

Они общими усилиями перенесли старую стальную кровать в большую спальню. Он очень обрадовался, узнав от Роланда, что кровать сохранилась. Обои отслоились, но он узнал видневшиеся кое-где голубые лилии флёр-де-лис. Воздух спертый, отдает плесенью, но сойдет. Несколько ароматических свечей легко с этим справятся. Они бросили ее на тонкий матрас, который Роланд завез туда заранее. Крепко привязали ноги к спинке кровати дополнительным куском шнура. Еще раз проверили, что ей будет не вырваться. Она вспотела от борьбы, и Хинде успокаивающе погладил ее горячую кожу. Затем они вышли, чтобы принести из машины оставшиеся вещи.

Роланд припарковал «Тойоту» возле самых ворот. Вечер выдался теплым, и они молча шли по уже начавшей желтеть из-за засухи последнего времени траве. Идя рядом с огромным Роландом, Эдвард всегда чувствовал себя очень надежно. Ему не хватало его. Теперь все опять было в порядке. Подойдя к машине, Роланд достал из нее коричневую коробку, с самого начала стоявшую на заднем сиденье. Она казалась довольно увесистой. Эдвард посмотрел на приятеля.

– Ты ничего не забыл? – спросил он.

– Нет, но посмотри на всякий случай сам.

Хинде покачал головой.

– Я доверяю тебе, Роланд.

Он взял коробку и поставил рядом с собой. Повернулся к Роланду, который достал из машины свою куртку и приготовился идти обратно. Эдвард остановил его.

– Здесь мы расстанемся. Теперь я справлюсь сам. Отделайся, пожалуйста, от машины. Труп оставь лежать в багажнике.

Роланд кивнул. Протянул Хинде огромную руку, и тот пожал ее.

– Береги себя.

– Постараюсь.

Он даже обнял Роланда. По-дружески. Роланд запрыгнул в серебристую машину, завел мотор и уехал. Хинде остался стоять, провожая взглядом направляющуюся к роще машину. Ранний вечер сделал лес темным, и машина быстро скрылась из виду. Вскоре смолк и звук мотора. Стало тихо.

Теперь здесь остались только он и Ванья.

Если повезет, скоро появится Себастиан.

Он поднял тяжелую коробку и пошел обратно к ветхому дому. Ему предстояло многое сделать.

* * *

Комната была маленькой. Воздух – спертым. Пахло пылью и потом. Вентиляционная система была старой, и температура приближалась к тридцати градусам. Себастиан мысленно возблагодарил архитектора за отсутствие окон. Проникай сюда солнце, тут было бы невыносимо. Торкель и Себастиан сидели по одну сторону. Ральф Свенссон напротив. Одетый в безликую тюремную одежду. Чуть съежившийся. Он переводил взгляд с одного мужчины на другого и под конец остановил его на Торкеле.

– Я буду говорить только с ним. – Ральф кивнул на Себастиана.

– Не тебе решать, с кем ты будешь разговаривать.

– Как угодно.

Ральф опять замолчал. Сцепил руки на животе. Опустил подбородок к шее. Торкель вздохнул. Он не намеревался позволять престижу становиться на пути к возможному результату. Ральф является связующим звеном с Хинде, во власти которого находится его коллега и друг. Нельзя тратить время ни на что, кроме того, что может быстрее всего привести к успеху. Торкель отодвинул стул и встал. Положил руку на плечо Себастиана, а затем, не говоря ни слова, направился к двери, открыл ее и удалился.

Как только за ним закрылась дверь, Ральф поднял голову и посмотрел в глаза Себастиану. Он распрямил спину, положил руки на стол и подался вперед. Себастиан сидел молча и ждал. Ральф изучающе смотрел на него. Наследие Хинде. Однако Себастиан сомневался в том, что за его взглядом кроется столь же много. Впрочем, немного поучаствовать в игре можно. Происходившая молчаливая дуэль «chicken race»[52] его вполне устраивала. Он успеет собраться с мыслями. Отбросить чувства. Вытеснить волнение. Эмоциональными нападками Ванье не поможешь. Необходимо извлечь на свет того Себастиана, который когда-то действительно существовал.

Хладнокровного. Гибкого. Умеющего мыслить аналитически.

Способного видеть разницу.

– Себастиан Бергман. Наконец-то я с тобой встретился.

Ральф нарушил молчание. Репликой, которая к тому же подтверждала определенное восхищение противной стороной. Он благодарен за встречу. Это давало Себастиану некоторое преимущество. Класс определенно не тот, что у Хинде.

– Как ты себя чувствуешь? – нейтрально спросил Себастиан, отвечая на вступление Ральфа не более чем подтверждающей улыбкой.

– Что ты хочешь этим сказать?

Себастиан пожал плечами.

– Всего лишь простой вопрос. Как ты себя чувствуешь?

– Почему тебя это интересует?

Вообще-то его это не интересовало, но с годами он научился тому, что это прекрасный первый вопрос. При всей своей простоте он говорил о противной стороне больше, чем можно предположить. В данном случае нежелание отвечать могло, например, означать, что Ральф не привык к тому, чтобы кто-нибудь интересовался его чувствами. Ощущает неловкость. Возможно, тех, кто спрашивал, совсем не волновал ответ. Поэтому не возникало необходимости его формулировать. С другой стороны, это могло означать, что у Ральфа имеется плохой опыт обнажения своих чувств. Что слишком большая открытость повредила ему. Дальше углубляться Себастиан не стал. Он взял и быстро попробовал другой путь. Небольшую провокацию.

– Как ощущается быть просто пешкой в игре Хинде?

– Хорошо. Лучше, чем быть просто Ральфом.

Себастиан кивнул про себя.

Быть просто Ральфом.

Слабохарактерный. Он не способен. То, что он мог прийти к Хинде и просто сознаться, естественно, ерунда. Сидящий напротив мужчина в страшном сне не смог бы сам додуматься до такой великолепной идеи. Ни за что не проявил бы такой инициативы. Себастиана удивило бы, если бы ему за всю жизнь вообще удалось чего-нибудь достигнуть. Зато преклонение перед Хинде наверняка соответствует действительности. Обнаруженные дома у Ральфа газетные вырезки говорили сами за себя.

Прославление и подтверждение.

Хинде дал ему и то и другое. Это могло осложнить Себастиану добывание нужных сведений. Осложнить, но не сделать невозможным. Надо просто вбить клин.

– Ты знаешь, как мы тебя нашли?

– Да.

– Тебе известно, кто тебя выдал?

– Да, мне рассказали.

– Наверное, кажется странным, когда тебя предает кто-то, кому ты доверяешь.

– Если у Мастера есть план, а это часть плана, то…

Ральф развел руки ладонями вверх. Если не знать, что он убил четырех женщин, его можно было бы счесть чуть ли не кротким.

– Я всего лишь простой человек, пытающийся идти по стопам великого человека, – продолжил он.

Себастиан встал и принялся расхаживать по маленькой жаркой комнате. Время ускользало. Ему приходилось действительно напрягаться, чтобы не дать просочиться стрессу. Кратчайших путей не существует. Это он знал.

– Ты, вероятно, тянешь на большее. Поэтому Эдвард и проследил за тем, чтобы ты угодил сюда.

– Ты мне льстишь?

– А разве ты этого не достоин?

– За все, что я собой представляю, я должен благодарить Мастера. Ты, кстати, тоже.

– Неужели? Каким же образом?

– Твои книги. Это его слова. Своим успехом ты обязан его поступкам. Я тоже. Он великий человек.

Себастиан внимательно слушал. Появился маленький намек на механическое проговаривание. Будто это заучено. Некое заклинание. Когда-то справедливое, но теперь, возможно, есть причина поставить его под сомнение. Или он слышит только то, что хочет услышать?

– Значит, ты считаешь, что мы оба всего лишь мелкие рыбешки. По-моему, это чертовски возмутительно.

– Разница между тобой и мной заключается в том, что ты думаешь, будто можешь с ним сравниться. А я знаю, что не могу. – Ральф кивнул про себя, словно только что понял нечто важное. – Как раз это он и хочет нам показать. Наше место в аду под названием жизнь.

Проигнорировав квазириторику, Себастиан ухватился за квинтэссенцию. Что тебе захочется сделать, если ты находишься в самом низу? Взобраться наверх.

– Но ты покинул свое место. – Себастиан оперся ладонями о стол и склонился ближе к Ральфу. – Ты развивался. Ты можешь больше, чем просто сравниться с ним.

Прославление и подтверждение.

Похоже, сработало. Ральф слегка наклонил голову набок. Не только слушал. Слушал и думал. В лучшем случае, пересматривал.

– Тебе не кажется интересным, что Эдвард засадил тебя как раз, когда ты чуть не обошел его? – продолжил Себастиан.

– Я смотрю на это не так…

Возможно, раньше он так на это не смотрел, но сейчас данная мысль определенно пустила корни. Себастиан это видел. Он двинулся дальше по проторенному пути, чувствуя, что он куда-то ведет.

Прославление и подтверждение.

– Эдвард смотрит на это так, – твердо заявил он. – И засадил он тебя по одной-единственной причине. Он заволновался, что ты станешь более великим, чем он.

Себастиан увидел, как Ральф еще больше выпрямился на стуле. Начал вырастать с каждым словом. По мере осознания.

– Я так не считаю.

«Конечно, считаешь, – подумал Себастиан. – Теперь ты считаешь именно так. Возможно, ты полный психопат, но в своем языке жестов ты разбираешься неважно».

Теперь надо вдолбить это ему в голову. Не давать ему времени думать. Клин вбит. Осталось только вспороть броню.

– Спроси меня, кого я боюсь, Эдварда или тебя? О ком я думал? Задумайся.

Слова прямо вылетали из него. Ему не требовалось думать, сомневаться над формулировками. Он говорил правду, и было приятно получить, наконец, возможность ее высказать. Как он боялся. Как ужасно себя чувствовал. Ему требовалось лишь сдерживать гнев. Укреплять эго. Он наклонился еще ближе.

– Ранил меня ты, – почти шепотом произнес он. – Лишил меня сна. Заставил усомниться в себе. Ты был звездой. Живой. О ком писали газеты? Кто держал весь город в страхе? К кому было приковано всеобщее внимание?

– Оно ко мне по-прежнему приковано.

– Но ненадолго. Пока ты сидишь здесь, Эдвард находится снаружи. С эстафетной палочкой в руке.

Ральф посмотрел на него с полным изумлением. Себастиана интересовало, знал ли Ральф о планах Хинде. Сейчас он получил ответ, даже не задавая вопроса.

– Что значит снаружи? Он сбежал?

– Да.

Себастиан видел, как Ральф пытается переварить информацию. Свести все воедино. Но безрезультатно.

– Ты не знал? Он тебе об этом не рассказывал?

Ральф не ответил. Этого и не требовалось. Его разочарование было несомненным.

– Наверное, он не хотел, чтобы ты узнал, – продолжил разъяснять Себастиан, чтобы Ральф не упустил какого-нибудь нюанса постигшего его предательства или не успел придумать какое-либо объяснение происшедшему.

– Он собирался отобрать у тебя твою силу, – пояснил Себастиан. – То есть кто теперь тебя боится?

Ральф смотрел на него почти растерянно. Себастиан почувствовал, что он, пожалуй, достаточно подготовлен для того, чтобы его можно было победить.

– Но ты можешь сохранить силу, – сказал он максимально спокойно и доверительно. – Обрести контроль над тем, кто контролировал тебя. Ученик станет Мастером. Разве не этого тебе всегда хотелось? Стать таким, как Эдвард Хинде.

– Я уже лучше Эдварда.

«Эдвард, – с радостью отметил Себастиан. – Больше не „Мастер“».

Ральф поднял взгляд с решительной черточкой вокруг рта.

– Я взял пятерых.

Себастиан похолодел. Пятерых? Еще одна женщина? Которую они не нашли. Как они могли это упустить? Кто это?

– Я взял толстого мужчину, – пояснил Ральф, увидев непонимающий взгляд Себастиана.

Тролле. Да. Тролле мертв. Это он на самом деле уже знал. Но подтверждение тем не менее стало ударом. Он закрыл глаза. Сохраняй концентрацию. Ты на пути к цели. Ты уже прорвал несколько рядов обороны. Вспори доспехи. Не поддавайся чувствам. Тролле мертв. Ничего нового. Живи с этим. Победи его.

– Это не считается.

– Почему?

– Это не планировалось. – Себастиан сознавал, что ступил на тонкий лед, но понадеялся, что достаточно хорошо разобрался в Ральфе, чтобы это сработало. – Чтобы убить кого-нибудь на улице, ничего особенного не требуется. С этим справится любой идиот.

– В машине, – задумчиво произнес Ральф.

– Что?

– Я заколол его в машине. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Он не входил в ритуал.

– А ты способен на большее.

Ральф посмотрел на Себастиана с теплотой. Эдвард говорил, что они похожи, Себастиан и он сам. Действительно. Оба видят его. Принимают за того, кто он есть. Он что-то значит. Но Эдвард предал его. Действовал у него за спиной.

Поймав почти восхищенный взгляд Ральфа, Себастиан улыбнулся. По телу распространилось теплое ощущение. Он проник вглубь. Достиг неуверенного зерна, жаждущего подтверждения. Теперь оставалось только поливать его.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? Ведь пришлось воспринять много информации.

– Как ни странно, я чувствую себя сильным. – Ральф сделал паузу, проверил и кивнул про себя. – Достойным.

– Ты такой и есть. Достойный противник. Тебе надо лишь решить, чьим противником ты являешься. Победа достигается только так.

– Ты считаешь, что я должен пойти против него?

– Ты лучше него. – Себастиан набрал воздуха. Они подошли к переломному моменту. Больше нельзя продолжать подготовительную работу. Необходимо к чему-то приходить. Каждая минута может сыграть для Ваньи важную роль.

– Мне нужна твоя помощь.

Ральф посмотрел на него. Искреннее удивление.

– Я должен помогать тебе?

– Это единственный способ. Без меня ты не сможешь бросить Хинде вызов. И тогда ты останешься лишь сноской в учебниках истории. А Эдвард Хинде будет жить дальше.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Себастиану пришлось бороться, чтобы не рассмеяться. Напрягаться, чтобы даже не улыбнуться. Черт, до чего он хорош! Приятно вернуться обратно.

– Ответь на один вопрос.

– Ладно.

– Если Эдвард не сможет находиться дома у жертвы, куда бы он ее отвез?

– Вам известно, кого он собирается взять?

– Да.

– Он уже это сделал?

– Да.

– Но вы не знаете, где они?

– Да.

Ральф улыбнулся и покачал головой. Он вновь обрел контроль. Пожалуй, даже слишком большой. Себастиан почувствовал, что скоро он не станет выбирать противника, а бросит вызов им обоим. Необходимо по-прежнему чуть заискивающе поторапливать его.

– Тебе следует прочесть свою книгу.

– Которую из них?

– Первую. Страница 112.

Он снова улыбнулся. Даже слегка усмехнулся про себя.

– Я что-то упустил? – спросил Себастиан, уже направляясь к двери.

– Это номер экстренных служб. 112. Туда звонят, чтобы тебя спасли. Мне просто нравится символичность.

Себастиан не стал это комментировать. Он покинул комнату, надеясь, что у него больше не будет поводов туда возвращаться.

* * *

– Что он сказал?

Торкель встретил Себастиана прямо за дверью комнаты для допросов, и по коридору они пошли уже вместе.

– У тебя здесь где-нибудь есть мои книги?

– Какие книги?

– Те, что я написал. Они здесь есть?

– Я держу их у себя в кабинете.

Себастиан увеличил скорость, распахнул дверь на лестницу и стал подниматься наверх, шагая через ступеньку. На лифте получилось бы быстрее, но ему требовалось двигаться. Энергия бурлила в нем, как некая физическая сила. Торкелю приходилось напрягаться, чтобы поспевать за ним.

– Есть новости о Ванье? – спросил Себастиан через плечо.

– Нет. Мы обыскали в лесу всю беговую трассу. Безрезультатно. – Торкель с трудом набрал воздуха. У него уже начала появляться одышка. – Мы нашли «скорую помощь». Двое убитых, двое раненых. Ему явно кто-то помогал.

– Роланд Юханссон.

– Возможно. Вероятно.

Себастиан продолжал идти вверх, не сбавляя темпа.

– Причем тут твои книги? Что он сказал?

Торкель тяжело дышал между каждым предложением. Себастиан не отвечал. Просто продолжал идти. Теперь тоже начиная дышать с трудом.

– Себастиан, ответь мне!

Голос почти надорванный. Себастиан остановился. Торкель вне себя от беспокойства. Разумеется. Он заслуживает тех немногих ответов, которые можно дать.

– Он сказал, что там написано, где Хинде.

– В твоих книгах?

– Да, в одной из них.

– Ты же их написал, неужели не помнишь?

Себастиан даже не ответил. Если бы он помнил, то не бежал бы вверх по лестнице. Тогда бы он рассказал. Беспокойство, из-за него они не способны ясно мыслить. Он двинулся дальше. Торкель следом.

В кабинете Торкеля Себастиан сразу подошел к книжному стеллажу. Он незамедлительно узнал коричневые корешки с желтым текстом. Вытащил первую книгу. Она называлась «Он всегда казался таким приятным». С подзаголовком: «Эдвард Хинде – серийный убийца». Цитату он позаимствовал у человека, работавшего вместе с Эдвардом в течение трех лет. В точности как и все остальные, с кем Себастиан разговаривал в процессе работы, коллега ни на минуту не думал, что в Хинде есть что-то подозрительное. Ничего удивительного. Эдвард Хинде был личностью, исключительно владевшей искусством манипуляции и камуфляжа. Подавляющее большинство видело только то, что ему хотелось, чтобы они видели.

– Ты знаешь, где надо искать? – нетерпеливо спросил Торкель.

– Да. Подожди.

Себастиан быстро открыл нужную страницу и принялся читать:

Для серийного убийцы типа Эдварда с потребностью к структурированию чрезвычайно важен выбор места убийства. При выборе географическому положению не отводится ведущая роль. Расстояние от дома, возможности добраться туда и оттуда и потенциальные пути бегства – все подчинено символической ценности…

Он перескочил дальше.

Выбор домашней обстановки в качестве места нападения определяется, в первую очередь, не контролем – во всех случаях, совершая убийство, он находился в жилище жертвы впервые. Главным в выборе места преступления является ощущение надежности. Может показаться противоречивым, что он чувствовал себя надежно там, где оказывался впервые; но там, где женщины не ожидают нападения, значительно меньше риск, что они окажут сопротивление или сумеют убежать…

Себастиан умолк и продолжил быстро проглядывать страницу.

– Вот.

Если у него по какой-то причине не получится совершить преступление в квартире жертвы, он, скорее всего, прервет задуманное. В качестве последнего варианта Хинде указывает, что может попытаться воссоздать, или, что еще лучше, вновь посетить одно из мест, имевших для него наибольшее значение. Например, место, где когда-то зародились его фантазии или началась серия убийств.

Себастиан захлопнул книгу.

– Где началась серия убийств, – повторил Торкель. – Где было первое убийство?

– Точного адреса я не помню, но это было к югу от города. В Вестерберге или Мидсоммаркрансене, или где-то в этом роде.

– Билли найдет.

Торкель пошел искать Билли. Себастиан отправился следом.

– Фантазии, наверняка, зародились у него дома, – сказал он. – После смерти матери. Тогда начались нападения.

Он встретился с Торкелем взглядом. Надежда и напряжение казались почти физически ощутимыми.

– Его родительский дом находится в Мэрсте[53].

* * *

Мать Эдварда, Софи Хинде, прожила в доме своих родителей до самой смерти. На уединенном крестьянском хуторе неподалеку от района Ринкебю, к северу от Мэрсты. Там Эдвард и вырос. Себастиан дважды посещал этот дом в конце девяностых годов, пока писал первую книгу. Уже тогда в доме никто не жил, и он стоял заброшенным.

Они с Торкелем ехали в одной из головных машин группы захвата с синим проблесковым маячком по шоссе Е4 в северном направлении. За ними следовали два больших фургона с остальной частью опергруппы. Торкель и руководитель группы что-то обсуждали, разложив перед собой карту. Полиция Мэрсты уже оцепила подъездные пути к дому, но Торкель решил, что врываться будет группа захвата. Они обучены и имеют оборудование. Полицейским Мэрсты предстояло играть роль резервного подразделения. Захват представлял большую сложность. Дом, конечно, находился на отшибе, что было удачным, но, принимая во внимание открытые поля вокруг, подойти близко, оставаясь незамеченными, было трудно. То, что в заложниках оказался сотрудник полиции, увеличивало нервозность и моральное давление. Не потому, что подобные мгновения бывали когда-нибудь лишены напряженности. Но в каком-то смысле казалось страшнее совершить ошибку, когда в опасности жизнь коллеги.

Себастиан почти всю дорогу сидел молча. Он попытался снабдить руководителя группы захвата как можно большим количеством воспоминаний о доме. Их было не так уж много. Он помнил, что дом большой. Два этажа. Обветшавший. Больше всего ему запомнилось помещение под лестницей, где Эдвард сидел в детстве. Этого ему никогда не забыть. Холодно и сыро, под потолком простая лампочка. Грубые доски пола и запах застарелой мочи. Чем больше он думал об этом темном месте, тем больший страх его охватывал. Одна мысль о Ванье в родительском доме Эдварда была невыносимой.

Возле Уппландс Вестбю поступил отчет от Билли. Он нашел в архиве адрес дома в районе Мидсоммаркрансен и направлялся туда с другой командой. Он пообещал сообщить, как только будет знать больше.

Значит, теперь у них две команды. С одной целью. Спасти Ванью. Торкель оторвался от карты и посмотрел на Себастиана.

– Ты думаешь, она в Мэрсте?

Себастиан кивнул.

– Родительский дом должен быть важнее, чем место первого убийства. Порождает больше фантазий.

Себастиан умолк и стал смотреть в окно. Торкель собрался было задать еще вопрос, но понял, что не в силах. Ему не хотелось слишком много знать о ходе мыслей Хинде. Во всяком случае, деталей. Пусть Себастиан оставит их при себе. Его волновала только возможность найти Ванью. Руководитель группы захвата наклонился к нему.

– Прибудем через двадцать минут. Максимум.

Торкель кивнул.

Скоро начнется.

* * *

Хинде стоял в комнате и смотрел на Ванью. Он развязал шнур вокруг ее ног и снял с нее тренировочные брюки. Ноги у нее были сильными, поэтому он на всякий случай развязывал их по очереди. Но она все время лежала неподвижно. Он точно не знал, в сознании она под мешком или нет. Он коснулся ее теплых голых ног. Посмотрел на черные трусики, видневшиеся под серой майкой. Немного понаслаждался этим мгновением.

Затем встал и подошел к коробке, которую поставил в центре комнаты.

Он открыл коробку и бережно вынул лежавшую на самом верху ночную рубашку. Из мягкого хлопка, еще ни разу не использованную. Почти такой же рисунок, как у оригинала. Такую модель, как у матери, больше не производили, и Ральф обошел много магазинов, прежде чем нашел эту, одобренную самим Хинде. Хотя голубые цветочки были чуть поменьше, рубашка вызывала у него то же ощущение, как те, которые он сам использовал в девяностых годах.

Он несколько раз встряхнул ночную рубашку, чтобы проветрить, а затем повесил ее на спинку кровати. Вернулся к коробке и достал нейлоновые чулки и специально купленный поварской нож. Разглядел внизу пакет с едой. Его он выставит чуть позже. Сперва ему хотелось привести в порядок ее. Он положил чулки рядом с рубашкой и вынул нож из упаковки. Пощупал лезвие. Очень острый и хорошо ложится в руку. Лезвие ламинировано вместе со 100 слоями стали, попеременно твердой и мягкой, и способно прорезать почти все.

Внезапно она шевельнулась. Не сильно, но настолько очевидно, что он решил, что она в сознании. Пришло время следующего шага. Он был сопряжен с риском.

Ему хотелось, чтобы она надела ночную рубашку сама. Пусть не добровольно, но, во всяком случае, собственноручно.

Для начала он стал накрепко привязывать новым шнуром ее левую ногу, по-прежнему остававшуюся свободной. Ванья оказала небольшое сопротивление, но он действовал решительно и вскоре привязал ногу. Затем встал, подумав, что нейлоновыми чулками воспользуется позже. Это станет вторым шагом. Он пошел и сел рядом с ней на середине кровати. Старые пружины внизу заскрипели, кровать показалась ему слишком мягкой от старости и неудобной. Впрочем, это не имело значения. Ей тут все равно не спать.

Хинде взял нож и перерезал обмотанную вокруг ее талии веревку, которая удерживала скрывавший верхнюю часть тела коричневый мешок. Ухватился обеими руками за дно мешка и резким движением стащил его. Ему стали видны лицо и светлые волосы Ваньи. Она была в сознании. Он с любопытством разглядывал ее. Плотно приклеенный ко рту серебристый скотч слегка уродует ее лицо. Но она красива. Волосы растрепаны, лицо немного раскраснелось от напряжения. Но глаза горят.

– Здравствуй, Ванья, – сказал он. – Я ведь говорил, что мы еще встретимся.

Она сердито застонала в ответ, и он увидел, как она озирается, чтобы сориентироваться. Он склонился вперед, погладил ее волосы. Попытался осторожно уложить их получше. Она стала дергать головой взад и вперед, стараясь стряхнуть его руку. Он схватил ее за волосы так, что она прекратила шевелиться. Наклонился еще ближе.

– Я хочу, чтобы мы поступили следующим образом. – Он взял нож и коснулся острием ее шеи. Потом крепко прижал нож к мягкой части под ее подбородком, над трахеей. Увидел, как она нервно напряглась.

– Я освобожу тебе руки, но если ты попытаешься что-нибудь выкинуть, я воспользуюсь вот этим. Ты знаешь, что я на это способен, – продолжил он.

Она не ответила.

– Кивни, если ты меня поняла.

Она не пошевелилась ни на миллиметр. Просто неотрывно смотрела на него.

Он ласково улыбнулся ей.

Это будет хорошая борьба.

Ванья нравилась ему все больше.

* * *

Они, пригнувшись, пробирались через лес. Себастиан видел двигавшихся впереди него полицейских. Группа захвата разделилась на три команды. Одна шла с востока, со стороны леса. Позади нее они с Торкелем и крались. Одной предстояло зайти с севера, со стороны озера, и ее главной задачей было отрезать путь к бегству и выполнять функцию резервной силы. Ворваться в дом первой должна была команда, двигавшаяся с запада. Последний кусок пути до исходного положения им следовало ползти в высокой траве, чтобы не оказаться на виду, но благодаря садящемуся у них за спиной солнцу их все равно будет трудно увидеть. Критическим моментом в их продвижении вперед являлись последние двадцать метров. Тут они окажутся наиболее хорошо видны из дома, и им придется пробежать этот отрезок совершенно открыто, но в создавшейся ситуации лучшего варианта не имелось. Руководитель группы захвата вел западную команду лично, поддерживая связь по рации с остальными. Он договорился с Торкелем, что тот вместе с Себастианом доберется позади восточной команды до ветхого сарая в начале луга и будет ждать там. Оттуда открывался хороший обзор на главное здание. Восточной команде предстояло дойти до канавы перед сараем и присоединиться, только когда их коллеги ворвутся в дверь. Штурмовая команда была оснащена шоковыми гранатами, которые следовало разбросать по разным комнатам, чтобы вывести Хинде из игры. Гранаты в принципе являлись безопасными, но испускали сильную ослепляющую вспышку, сопровождавшуюся мощным хлопком, что оглушало находящихся в комнате и приводило их в шоковое состояние. Существовала надежда на то, что гранаты дадут достаточный выигрыш во времени, чтобы успеть помешать Хинде причинить Ванье вред.

Им оставалось метров двадцать до сарая, когда Себастиан, взобравшись на холм, наконец увидел дом. Он остановился на корточках. Дом выглядел хуже, чем когда он был там в последний раз. Сад совершенно зарос, окна выбиты. Часть фасада отсутствует, вид абсолютно необитаемый. Себастиан вспомнил, что когда был там во второй раз, судебный исполнитель пытался продать дом с аукциона, как описанное имущество, но никто им, естественно, не заинтересовался. Жилища серийного убийцы, похоже, спросом не пользовались.

Себастиан видел, как северная группа приближается к своей конечной позиции. Посмотрел туда, где должна была находиться штурмовая команда, но не увидел их. Это его обрадовало. Если ему их не видно, то, возможно, их не видит и Хинде. Ему и хотелось и не хотелось оказаться в этой группе, но Торкель проявил твердость. Себастиан пойдет с ним в качестве наблюдателя. И только. Это – операция для профессионалов, не для любителей.

* * *

Ванья дождалась, пока Хинде развяжет ей запястья. Попыталась застать его врасплох ударом наотмашь, но он ловко уклонился, быстро отступив назад. Она пыталась. Иного он и не ждал. Она замахала руками в воздухе, но Хинде быстро надоели ее попытки, он подошел и несколько раз сильно ударил ее обухом ножа над виском. Она снова упала на кровать, чувствуя, как во всей левой стороне головы стучит от боли. Стало бросать в жар, как при кровотечении. Она подняла руки к лицу, чтобы защититься от боли. Хинде наблюдал за ней с ножом в руке.

– Я могу быть мягким, а могу жестоким. Решать тебе.

«Нет, решаешь здесь ты», – подумала она. Его водянистые глаза ликовали от предвкушения.

Она не сомневалась в том, что Хинде не составит проблемы ее убить. Однако его взгляд говорил о нем нечто большее. Он наслаждается. Хочет провести свой ритуал вместе с ней. Она поняла, что, когда он в «Лёвхаге» попросил потрогать ее волосы, это являлось частью того, что продолжается сейчас. Себастиан был все время прав. Действительно существовала истинная причина того, что Хинде захотел встретиться с ней с глазу на глаз. Ему хотелось приблизиться. Прикоснуться к ней, и она позволила ему это. Раньше она считала, что получение имени Ральфа обошлось ей дешево. Теперь она больше так не думала.

Казалось жутким вдруг очутиться на будущем месте преступления, быть предполагаемой жертвой. И знать предназначение всех деталей. Больше ничто не ускользало от ее внимания. Лежащие возле ее ног на кровати нейлоновые чулки. Висящая на спинке ночная рубашка. Нож у него в руке.

Другие женщины обладали тем преимуществом, что не знали всего того, что произойдет.

А она знала.

Знала каждый момент ритуала.

Впрочем, это давало ей маленькую надежду. Время в каком-то смысле работало на нее. Чем дольше ей удастся продержаться в живых, тем больше времени будет у тех, кто ее ищет. Потому что они ищут. Это она знала. Эдварда Хинде будут разыскивать повсюду. Он уже не просто какой-то неизвестный убийца, который может сбежать из «Лёвхаги» и не быть объявленным в розыск.

Они ищут. Они ищут.

Во всяком случае, ей необходимо себя в этом убеждать.

Хинде внезапно поднял ее в сидячее положение и сорвал с нее майку и находившийся под ней спортивный бюстгальтер. Нападение произошло само по себе. Ему хотелось начать. Теперь на ней оставались только трусики. Ее первый инстинкт – прикрыть грудь – вызвал у нее отвращение. Это только покажет ее слабость. Поэтому она опустила руки и позволила ему рассматривать себя. Это все-таки лишь тело. А борется она за жизнь. Он бросил ей ночную рубашку. Та приземлилась ей на колени.

– Надень это.

Она посмотрела на рубашку. Значит, вот как это происходило. Остальные надевали рубашку добровольно.

– Хочешь узнать кое-что, упущенное даже Себастианом? Меня всегда интересовало, как так могло получиться. Наверное, из-за того, что это самый недооцененный из пяти органов чувств.

Она смотрела на него с полным безразличием.

– Ральфу я об этом тоже не рассказывал. Но ты, Ванья, скоро узнаешь. Скоро у нас с тобой не будет друг от друга тайн.

Он прошел через комнату и достал что-то из стоявшей чуть поодаль большой коробки. Вернулся обратно. В руке он держал маленький прямоугольный флакон с духами. Он улыбнулся ей и несколько раз нажал на флакон, направив его на ее обнаженное тело. Она почувствовала, как легкий влажный туман духов достиг ее шеи.

– Мамины любимые духи.

Запах был сильным.

Она узнала его.

«Шанель № 5».

Переговоры по рации в последнее время интенсифицировались. Сперва северная команда подтвердила, что находится на исходной позиции. Через несколько мгновений поступило аналогичное сообщение от команды впереди Торкеля и Себастиана. Они оба встали вдоль короткой стены сарая. Отсюда им открывался лучший обзор на дом, казавшийся столь же необитаемым, как прежде. Стояла почти оглушительная тишина. Даже мухи больше не жужжали. Себастиан пребывал в сильном напряжении. Он чувствовал, что все его тело разгорячилось и вспотело. Места преступлений, допросы и лекции были ему привычны. А это нет.

Здесь он ощущал себя просто бессильным. На карту поставлена вся его жизнь, а он наблюдает за происходящим с места для зрителей.

– Сейчас они будут заходить, – произнес Торкель, и Себастиан увидел, как из травы неподалеку от дома поднялись шесть одетых в черное фигур. Им оставались только те самые двадцать критических метров. Они бросились бежать со всех ног, не переставая следить за домом. Снаряжение было у них примотано скотчем, поэтому от группы доносился только слабый звук придавливаемой их черными ботинками травы.

Себастиан упорно смотрел на дом, лихорадочно ища в каждом выбитом окне хоть малейшее движение. Пока он ничего не видел. Но не знал, успокаивает ли это его.

Первые члены группы подошли вплотную к дому. Быстро прижались к стене возле входной двери. Подоспели остальные. Один занял место у большого окна первого этажа. Один – с другой стороны, около входа в подвал. Двое других, вытащив гранаты, проскользнули к двери. Себастиан увидел, как один шлем из команды в канаве перед ними поднялся и сразу опустился, они тоже явно не находят себе места и рвутся в бой.

Когда фигуры впереди заняли заранее оговоренные места, все пошло быстро и слаженно. Себастиан видел, как двое возле двери распахнули ее и бросили внутрь по шоковой гранате каждый. Стоящие возле окон сделали то же самое. После краткого мгновения тишины почти одновременно послышалось четыре хлопка. Окна осветились вспышками, и команда ворвалась внутрь. В тот же миг сидевшие в канаве выскочили оттуда и тоже побежали. Чуть ли не с большей скоростью. Себастиан вышел из-за сарая. Он слышал доносившиеся из дома новые хлопки. Из нескольких разбитых окон валил белый дым. Он понял, что они совершают ошибку.

Его место внутри.

Ведь Хинде ждет его.

Внезапно он бросился что есть силы бежать к дому. Он слышал, как Торкель кричал ему в след:

– Себастиан, что ты, черт возьми, делаешь?

Он продолжал бежать.

Ноги неслись по траве. Возле канавы он оступился, но снова вскочил на ноги. Еще больше увеличил скорость, бежал так, как никогда прежде не бегал. Один из полицейских второй команды, увидев его, развернулся и попытался движением руки заставить его остановиться.

На него Себастиан тоже наплевал. Ему требовалось найти свою дочь.

Достигнув входной двери, он ворвался в темный дом. Внутри было задымлено и висел тяжелый запах магния и других металлов. Себастиан настолько запыхался, что ему было трудно дышать. Он направился к помещению под лестницей, к месту, о котором подумал прежде всего. Но остановился, увидев выходящего оттуда полицейского.

– Там что-нибудь есть?

Полицейский покачал головой.

– Нет, там пусто. Но тебе не следует здесь находиться.

– Там была еда?

– Что?

Услышав новые хлопки на втором этаже, он бросился вверх по лестнице. Спальня матери находится на втором этаже. Вероятно, они там.

На втором этаже оказалось темнее, чем на первом, и еще больше дыма. Себастиану было трудно ориентироваться, и вскоре он уже совсем не понимал, где находится. Закашлявшись от дыма, он все же попытался пробраться в ту сторону, где по его соображениям располагалась спальня. На полу валялся разный хлам, и Себастиан упал, споткнувшись о несколько торчащих досок. Оцарапал ладони, но быстро снова поднялся на ноги. Он чувствовал, что время уходит.

Что он теряет ее.

Несколько последних быстрых шагов, и он вбежал в комнату. Столкнулся в дверях с какой-то фигурой. Сперва он испугался и отпрыгнул назад. Это оказался руководитель группы захвата.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Где она?

Руководитель группы захвата покачал головой.

– Пусто. Здесь никого нет.

Себастиан уставился на него.

– Что ты говоришь?

– Здесь никого нет. Вообще.

* * *

Они подогнали свои машины и прямо перед домом быстро подвели итоги. Торкель вместе с руководителем группы захвата стоял перед остальными полицейскими. Они дважды, даже трижды проверили дом. Без всякого результата. Себастиан лично спускался в помещение под лестницей. Возвращался он туда со страхом и одолжил у одного из полицейских фонарик, чтобы иметь при себе хоть какой то свет. Пахло, как прежде. Даже хуже. В принципе там было пусто. На полу лежало несколько старых банок из-под пива. Но на том месте, где юный Эдвард Хинде давным-давно обычно выставлял свои запасы, никакой еды не оказалось. Для Себастиана это служило достаточным доказательством. Этой детали Хинде никогда бы не упустил. Только спрятанная еда создавала ему ощущение надежности. Во многом именно она придавала ему смелости для совершения преступлений. Себастиан был уверен в том, что там, где находится Ванья, в каком-нибудь маленьком запирающемся помещении непременно аккуратно расставлена еда. Она будет стоять там до того дня, когда они найдут Ванью.

Вероятно, мертвую.

Во всяком случае, при той скорости, с какой поиски осуществляются в данный момент.

Ему хотелось как можно скорее вернуться в здание полиции и начать заново. Ральф солгал. На этот раз Себастиан прекратит утонченную игру и проследит за тем, чтобы добиться нужного ответа.

Он опять с раздражением взглянул на Торкеля и полицейских. Он не понимал, зачем они тратят так много времени. Им надо ехать.

Наконец они, похоже, закончили. Торкель подошел к нему, одновременно отвечая на звонок. «Билли», – показал он губами Себастиану и начал утвердительно мычать в телефон. Затем он поднял взгляд на Себастиана и покачал головой.

– Он ничего не нашел.

– Можно мне с ним поговорить?

Торкель протянул Себастиану трубку. В голосе Билли чувствовались напряжение и отчаяние.

– Как я сказал, в доме в Мидсоммаркрансен живет семья. У них там семейная встреча, полный сбор, от бабушки с дедушкой до всех остальных. Никаких шансов, что он там.

– Ладно, что теперь?

– Я возвращаюсь обратно в офис. Начну проверять компьютер Ральфа. Это у меня, во всяком случае, получается лучше всех.

Билли положил трубку, даже не попрощавшись. Времени на любезности не было. Себастиан вернул телефон Торкелю и пошел к машине руководства, чтобы сесть на свое место, но когда он уже собирался залезть в машину, его остановил руководитель группы захвата. После его поведения во время штурма ему придется ехать вместе с остальными. Сил ругаться у Себастиана не было, и, устало покачав головой по поводу дурацких дисциплинарных наказаний, он пошел к следующей машине. Эти люди, похоже, постоянно неправильно расставляют приоритеты. Себастиан их ненавидел. Он залез на заднее сиденье. Рядом с ним никто не сел. Ему было наплевать. Он все равно не хотел ни с кем разговаривать.

Когда они уже проехали несколько минут и выбрались на большую дорогу, у него вдруг завибрировал телефон. Он после штурма так и оставался у Себастиана в беззвучном режиме. Себастиан достал телефон. Ему пришло ммс. Таких сообщений он еще не получал. Отправлено с неизвестного номера. Он глубоко вдохнул. Почувствовал, как у него от волнения заболело в животе и пересохло в горле. Он знал, что сообщение окажется болезненным. Набрав побольше воздуха, он открыл его большим пальцем.

Фотография и короткий текст. От вида фотографии его лицо утратило последний цвет. Голая Ванья сидела с брошенной ей на колени ночной рубашкой. Она умоляюще смотрела в камеру. Он узнал сюжет с фотостены Ральфа. Перспектива Господа Бога, обнаженная кожа и страх. Чтобы сохранить самообладание, он стал смотреть в окно. Попытался выбросить фотографию из головы. Почувствовав, что обрел достаточный контроль, он прочел маленький текст под фотографией.

«Первый снимок из моих 36. Где ты?»

Он быстро убрал фотографию и снова уставился в окно. Ему было плохо, но он старался не показывать этого.

Теперь дело за ним. Не за сидящими вокруг него людьми в форме.

Хинде хочет, чтобы было так.

Значит, он это получит.

* * *

Ральф неподвижно лежал на нарах в темной камере, глядя в потолок, когда услышал быстрые шаги по коридору. Они остановились у его двери, открылось окошечко, и в замок тут же вставили ключ.

– Ты пытаешься меня обманывать? – с ходу закричал Себастиан. Никаких любезностей. На это у него не было времени. – Я думал, ты знаешь Эдварда. Но значит, это просто треп.

Ральф поспешно сел в постели и слегка просиял при виде лица Себастиана в маленьком отверстии.

– Его там не было?

Дверь распахнулась, и Себастиан прошел мимо охранника в камеру. Его взгляд являлся достаточным ответом.

– Куда вы поехали? – спросил Ральф.

– В Мэрсту.

Лицо Ральфа расплылось в улыбке, и он немного покачал головой так, будто название местечка объясняло все.

– Это началось не оттуда.

– Эдвард – психопат. Под «началось» он мог подразумевать любое долбаное место.

– Вовсе нет. Я точно знаю, где он.

Именно это Себастиан и хотел услышать. К этому он и стремился. Он надеялся, что добьется результата, если признает свою неудачу, даст Ральфу шанс блеснуть, знать больше, но все получилось за рекордное время. Теперь оставалось только затянуть на мешке петлю.

– Где? Где он?

– Я могу тебе показать.

У Себастиана на лбу появилась озадаченная морщина. Что-то в голосе Ральфа подсказывало ему, что тот имеет в виду не карту.

– Показать как?

– Я поеду с тобой.

– Нет.

Пожалуй, жестко. Он увидел, как у Ральфа немного поубавилось энтузиазма, но нестись прямо в тупик не имело смысла. Куда-либо брать с собой Ральфа было немыслимо.

– Ты говорил, что я как Эдвард, – сказал Ральф, вставая. В его голосе появились жесткие нотки, раньше в нем отсутствовавшие. – Даже лучше. Он никогда бы не стал тебе помогать, не получив ничего взамен. Я должен участвовать.

– Когда мы будем его брать?

Ральф указал на Себастиана тощим пальцем.

– Ты можешь его брать. – Он повернул палец на себя. – А я получу пятую женщину. Я стану лучше него. Самым великим.

Последнее он произнес с какой-то мечтательностью в голосе, устремив взгляд вдаль. Себастан едва верил своим ушам. Безумие переходило все границы. Неужели Ральф всерьез думает, что ему позволят поехать с ними и убить? Ральф снова посмотрел на Себастиана в упор.

– Не ты один должен остаться в выигрыше.

Ясно. Этого Себастиан и опасался. Теперь противниками являются и он, и Хинде. Противниками стали все.

У Себастиана звякнул мобильный телефон.

Ммс.

Второй снимок.

Себастиан уставился прямо перед собой. Глубоко дыша. Размышляя. На удивление быстро нашел, что раздумывать особенно не над чем и вызвал ожидавшего за дверью охранника.

– Он пойдет со мной. – Себастиан кивнул в сторону Ральфа, который победно и мечтательно улыбался.

Охранник зашел в камеру, а Ральф послушно развернулся, заведя руки за спину. Охранник надел ему наручники, вывел его в коридор и передал Ральфа и ключи Себастиану. Они вместе двинулись по коридору.

Ральф ошибся.

Выиграет только один Себастиан.

Любой ценой.

* * *

Они поехали на лифте вниз. Оба молчали, говорить было особенно не о чем. Когда Себастиан вытащил Ральфа из лифта и открыл сиреневую железную дверь, тот по-прежнему сохранял нахально довольный вид. Перед ними тянулся длинный подземный коридор. На потолке трубы с желтыми и зелеными бумажками. Стены голые, только по обеим сторонам примерно через каждые пять метров белые полушария ламп. Себастиан втолкнул Ральфа в коридор и двинулся следом. Их шаги эхом отдавались о голый цементный пол.

– Куда мы идем? – поинтересовался Ральф.

– В гараж.

Метров через двадцать Себастиан остановился перед белой дверью с двумя большими металлическими ручками-запорами, обращенными концами наискосок вверх, в левую сторону. Посреди двери по трафарету было краской выписано: «Убежище», а пониже имелась пластиковая табличка, сообщавшая, что внутри может находиться максимум 60 человек.

– Подожди…

Ральф остановился, а Себастиан повернул металлические запоры вправо и открыл дверь на громко скрипящих петлях. Он пошарил рукой по стене с внутренней стороны, нашел выключатели, зажег свет и взял Ральфа под руку.

– Что ты делаешь? Что мы там будем делать?

Ральф упирался, но Себастиан кое-как заволок его в комнату, подтащил к привинченной к стене батарее напротив двери и достал ключи от наручников. Он освободил Ральфу одну руку, развернул его на четверть круга и пристегнул наручник к батарее.

– Что ты делаешь?

– Эдвард хорош. Но он просидел четырнадцать лет в «Лёвхаге» потому, что его туда посадил я…

Себастиан развернулся, подошел обратно к двери и покинул убежище. Ральф нервно огляделся. Он слышал эхо шагов Себастиана в коридоре. Комната была ослепительно белой. Вдоль длинной стены имелись две привинченные скамейки. Кроме них ничего. В дверях опять возник Себастиан, со старым плетеным стулом в руке.

– Значит, я лучше, – закончил он предложение.

Он поставил стул возле двери.

– Ты, возможно, лучше Эдварда, но ты прикован к батарее…

Себастиан повернулся и закрыл дверь. Пустая комната усиливала звуки, когда тяжелая металлическая дверь захлопнулась, и Себастиан повернул оба запора. Ральф сглотнул. Они взаперти. Ему это не нравилось.

– Значит, я самый лучший.

Себастиан без всякой спешки подошел к Ральфу. Встал совсем близко. Ральфу было трудно заглянуть ему в глаза. Неприятно. Очень неприятно.

– Но знаешь, кем я не являюсь? – Ответа Себастиан не ждал. – Я не являюсь полицейским. Поэтому я могу сделать вот так.

Внезапно и без всякого предупреждения он сильно ударил Ральфа головой в лицо. Попал идеально. Угодил лбом Ральфу прямо в нос. Что-то хрустнуло, и из обеих ноздрей хлынула кровь. Ральф вскрикнул и упал навзничь. Себастиан спокойно отошел к стулу и уселся. Стал наблюдать за Ральфом, который поднес свободную руку к носу и рассматривал кровь с таким выражением лица, будто не мог понять, что она вытекает из него. Себастиан не получил никакого удовольствия от того, что ударил Ральфа. Зато это был быстрый и эффективный способ дать ему понять, что Себастиан способен на что угодно. Похоже, сработало. Ральф продолжал, почти в шоковом состоянии, смотреть на кровь со слезами на глазах. Себастиан наклонился вперед, уперся локтями в колени и сцепил руки.

– Я довольно хорошо умею составлять представление о человеке по тому, как он живет. У тебя дома я побывал.

Ральф коротко вдыхал носом, чтобы оттуда не лилась кровь, в результате чего ему приходилось глотать ее. Дышал он тяжело. Боролся. Ему ни за что не хотелось проигрывать. Он получил власть. Нельзя давать Себастиану отнять ее у него. Он не позволит. Он сильнее, чем когда-либо.

– Важно уловить рисунок, – продолжал Себастиан. – В мелочах. Увидеть связь. На твоих окнах отсутствовали поднимающиеся шторы и жалюзи. В спальне тоже. В туалете лежал фонарик. Еще один около кровати. Собственно, по фонарю в каждой комнате. Ящик с пробками, батарейками, запасными лампочками.

Он сделал короткую искусственную паузу.

– Я бы сказал, что ты не любишь темноты.

Обращенный к нему взгляд Ральфа подтверждал, насколько он прав.

– Что происходит в темноте, Ральф? Что появляется? Чего ты так боишься?

– Ничего… – Едва слышный шепот.

– Значит, ты не возражаешь, если я выключу свет?

Себастиан выпрямился и повернулся к двойному выключателю на стене. Ральф не отвечал. Он напряженно глотал. Водил взглядом из стороны в сторону. Себастиану показалось, что он видит выступившие на лбу капли пота. Жарко в комнате не было.

– Ну, пожалуйста, я знаю, где он, – произнес Ральф умоляющим голосом.

– Я тебе верю. Но как я сказал Эдварду, мне надоело играть с психопатами в игры.

– Я не собираюсь играть.

– Я не могу рисковать.

Себастиан нажал на один из двух выключателей. Один ряд ламп погас. Ральф вскрикнул.

– Здесь будет так темно, что станет даже непонятно, закрыты у тебя глаза или открыты.

«Точно, как там, – подумал Ральф. – Как в подвале. Как с ними».

Он затрясся и стал дергать за цепь.

Появились признаки гипервентиляции. Себастиан засомневался. Реакция у Ральфа оказалась сильнее, чем он мог себе представить. Он явно в ужасе. Но необходимо продолжать. Надо сделать все, иначе он себе этого никогда не простит. Себастиан вызвал в памяти образ Аннетт Виллэн. Если этого не хватит, у него есть в телефоне Ванья.

Хватило.

Он выключил свет.

Ральф запыхтел, задержал дыхание. Прижался к стене и свернулся, как только мог. Пытался молчать, но услышал, как выдох обрел форму беспомощного скуления. Появилась полоска света или это зрительное воспоминание в его взбудороженном мозгу? Открылась дверь? Да, действительно. Они прокрались внутрь. Голые. Они нашли его. Люди в звериных масках. Звери в человеческих телах. Они дышат. Шепчут.

– Зажги свет. Умоляю… Зажги свет.

Ему на лицо попал маленький луч света. Фонарик в мобильном телефоне Себастиана. Ральф сразу же повернулся к лучу. Попытался поймать на себя как можно больше света. Он видел, как звери-люди притаились в окружающей тени. Стоят и раскачиваются. Танцуют странными, шаркающими шагами. Ждут, пока темнота снова поглотит его, чтобы подойти ближе.

Оказаться вокруг него.

На нем.

В нем.

– Где Эдвард? – спросил Себастиан, невидимый позади света.

Он выключил фонарик.

– Выключаю.

Темнота. Набросилась на него.

– Включаю.

Свет вернулся.

– Выключаю.

Свет снова исчез.

– Включаю. Как тебе больше нравится?

Отвечать Ральф не мог. Только тяжело дышал.

– Выключаю.

Ральф затаил дыхание. Полная тишина в темноте. Кроме перешептывания. Легких шагов. Передвижения тел. Он не один. Всегда не один.

– Себастиан…

Никакого ответа. Что-то схватило его за ногу. Ральф взвыл. Изо всех сил. Его тащат обратно.

К прошлому.

К ним.

Его накрыло со всей мощью. Не только воспоминание. Он ощущал запах. Вкусы. Слышал звуки. Они здесь. Они хватают его. Они озверели. Это было так давно. И никогда не кончится. Он попытался стряхнуть их с себя. Стал крутиться, вырываться, отбиваться ногами. Почувствовал острую боль, когда содралась кожа вокруг запястья. Ударился головой о батарею. Снова задергался в наручниках, внутри запястья что-то сломалось. Неважно. Кричать он все равно больше не в силах.

Вспыхнул свет. Он купался в лучах света. Белого спасительного света с потолка. К нему подошел Себастиан. Ральф благодарно улыбнулся.

– Где это началось, Ральф? Где они?

Он хотел рассказать. Хотел выкрикнуть. Но получалось только бормотание в духе стаккато. Себастиан склонился к нему.

– Ок-ер-с-бр…

Себастиан наклонился еще ближе. Горячее дыхание мелкими толчками возле его уха. Теперь только шепот. Он выслушал и выпрямился.

– Спасибо.

Что скажешь? Гордиться тут нечем. Но он столько раз говорил, что пошел бы на что угодно, лишь бы получить свою дочь обратно. Это же относилось и к тому, чтобы не потерять еще одну.

Он пошел назад к двери. Повернул запоры и распахнул ее. Обернулся и посмотрел на сидящего на полу Ральфа. Кровь на лице и течет по руке, волосы прилипли ко лбу, глаза уставились пустым взглядом.

У Себастиана звякнул мобильный телефон.

Третий снимок.

Он погасил лампы и покинул комнату.

* * *

Ничего. Ничего. Ничего.

По возвращении из Мэрсты Торкель послал машины к трем другим местам преступления девяностых годов. Просто чтобы подстраховаться. Чем бы все ни закончилось, важно, чтобы никто и прежде всего он сам не смог бы сказать, что он не сделал все, что было в его силах. Поэтому он распорядился направить машины также в Бромму, Нюнесхамн, Тумбу и Лильехольмен, к четырем последним местам преступлений. Вообще-то Торкель не думал, чтобы Хинде направился туда, это были места Ральфа, Хинде не имел к ним личной привязки, но он разослал бы наряды по всему миру, если бы считал, что это сможет спасти Ванью. Женщина-полицейский взята в плен сбежавшим серийным убийцей с сексуально-невротическими отклонениями. Никто не ожидал, что Торкель станет разбираться с этим, как с обычным исчезновением, и он действительно разбирался по-другому. Он вызвал все необходимые, с его точки зрения, ресурсы, и, кроме того, некоторые коллеги пришли по собственной инициативе, в свое свободное время, и предложили помощь. Силы были задействованы колоссальные. Но пока это ни к чему не привело. Все посланные им машины уже отчитались.

Ничего. Ничего. Ничего.

Нигде.

Торкель обдумывал следующий шаг. Лучшим и ближайшим из того, что у них имелось, был все-таки Ральф. Неважно, чего ему хочется. Ему придется поговорить с Торкелем. Если ему что-либо известно, Торкель это узнает. Покинув кабинет, он отправился в следственный изолятор. Камера Ральфа оказалась пустой. Торкель нашел одного из охранников.

– Вам известно, где Ральф Свенссон?

– Его около часа назад забрал ваш коллега.

Спрашивать, какой коллега, Торкелю не требовалось. Он не видел Себастиана с тех пор, как они вернулись в Управление. Тот выскочил из машины, как только они подъехали, и исчез. Чуть более часа назад. Торкель поспешно вытащил мобильный телефон. Себастиан ответил с первого гудка.

– Да?

– Где, черт возьми, Ральф?

– Успокойся. Он в убежище, в подземном коридоре. Если хочешь, можешь спуститься и включить ему свет.

Торкель выдохнул. Он сам был готов далеко зайти, чтобы добыть возможную информацию, которую скрывает Ральф, но он знал, что Себастиан готов пойти дальше. Вероятно, слишком далеко. Торкель успел на мгновение представить себе, как Себастиан забирает с собой из здания подозреваемого серийного убийцу.

– Ты где? – спросил он в основном из любопытства.

Наступившая краткая тишина сразу дала ему понять, что ответ ему не понравится.

– В данный момент я не могу этого сказать.

Так и есть. Беспокойство вернулось. Ральф явно заперт в убежище. Себастиан куда-то ускользнул, ничего не сказав. Это могло означать только одно. Он собирается пойти чертовски слишком далеко.

– Тебе известно, где Эдвард, – обессиленно констатировал Торкель.

– Да.

– Дай мне адрес. Оставайся там, где находишься и подожди нас.

– Нет.

– Себастиан, черт тебя возьми! Делай, что я говорю!

– Только не в этот раз.

«В этот раз», – подумал Торкель. Будто он когда-нибудь делал то, что говорил Торкель. Что говорил кто-нибудь еще. Выполнение приказов не являлось одной из сильных сторон Себастиана Бергмана.

– Ты не можешь ехать к нему один. – Торкель предпринял последнюю попытку договориться с ним. Найти нужные кнопки. Достучаться. – Возможно, ты стремишься к суициду, но подумай о Ванье.

– О ней я и думаю.

Себастиан умолк. Торкель не знал, что ему делать. Умолять, просить, злиться. Все одинаково бессмысленно.

– Торкель, я сожалею, но это дело касается только Хинде и меня.

Себастиан положил трубку.

Фары машины высветили надпись «Окерсбрюк» и стрелку направо. Себастиан включил сигнал поворота и свернул.

Что бы ни произошло, этому скоро наступит конец.

Торкелю пришлось сдерживаться, чтобы не швырнуть телефон на пол. Проклятый идиот. Себастиан, разумеется, но и он сам тоже. Надо было его выставить. Ни за что не подключать его снова. Вообще никогда. А он так и не извлек урока.

Перед тем как покинуть изолятор, он объяснил охранникам, где они могут найти Ральфа Свенссона. Велел им привести его и посадить в комнате для допросов. Он придет туда через пять минут. Но сперва ему надо посадить всех имеющихся у него людей искать Себастиана. Тот, вероятно, взял машину. При удачном раскладе они смогут отследить его с помощью GPS. Если нет, то он, по крайней мере, узнает, чью машину тот взял, и разошлет модель, марку и регистрационный номер. Объявит розыск по всему долбаному региону. Охрана отзвонилась в тот момент, когда Торкель входил к себе в кабинет. Они нашли Ральфа Свенссона, но он не в том состоянии, чтобы его допрашивать. Когда они его обнаружили, он был практически неконтактен. Не реагировал ни на обращение, ни на прикосновения. Его изувечили или он изувечил себя сам. Раны на лице и голове. Запястье сломано. Его везут в больницу.

Торкель выругался про себя. Что, черт подери, Себастиан натворил? Избил подозреваемого. Это ему так не пройдет. Торкель лично проследит за тем, чтобы ему это не сошло с рук.

– Торкель, – послышался от двери голос Билли.

Торкель развернулся.

– Что там еще?!

– Я кое-что нашел. В компьютере Ральфа.

Вернувшись из дома в районе Мидсоммаркрансен, Билли принялся сосредоточенно работать. Отчасти потому, что действительно хотел помочь. Отчасти потому, что работа помогала ему не думать о том, что произошло бы, отправься он на пробежку вместе с Ваньей. Если бы он согласился, проявил себя настоящим другом. Торкель сразу отвел его в сторону и сказал, что, окажись он тоже там, в лесу, он бы, вероятно, не выжил, или им пришлось бы сейчас волноваться за двух похищенных полицейских. Билли тогда кивнул, конечно, все правильно, но ведь могло быть и так, что, не откажи он ей, они с Ваньей сейчас сидели бы здесь вместе. Что они бы схватили Хинде. Он знал, что думать так неправильно, непродуктивно, но чувствовал себя виноватым. Он просто-напросто обязан сделать все, чтобы попытаться найти Ванью, пока еще не поздно. Все занимавшиеся этим делом знали, что она умрет, но никто вслух этого не произносил. Вопрос был только в том, сколько у них времени. В худшем случае они уже опоздали. Мысли такого рода ему и приходилось отгонять работой. Они оказывали парализующее воздействие. Поэтому он полностью погрузился в поврежденный диск компьютера Ральфа. Это принесло результаты.

Торкель пошел с Билли к его месту. Билли сел в свое кресло, Торкель склонился к монитору.

– Они общались через сайт fygorh.se с помощью чатовой программы. Мне удалось восстановить фрагменты их переписки.

– Ближе к делу. – Торкелю не терпелось. Ему было наплевать, как, хотелось знать, что. Билли указал на экран.

– Вот, смотри… Ральф рассказывает о каком-то спортивном домике в лесу, куда он обычно ездил с дедушкой. Довольно бессвязно, с людьми в виде зверей и…

– Ладно. Они там? – подгонял Торкель.

– Нет, но Эдвард ответил. Довольно длинный пассаж о важности того, чтобы не забывать. Он рассказывает о брате матери, у которого они с матерью проводили лето, когда он был маленьким. Судя по всему, на самого Хинде дядя никогда не посягал, но матери доставалось здорово. Он связывает это с собственными переживаниями. То, что она получила травму. Вот, смотри.

Билли показал на самый низ экрана.

«Я думаю, что здесь все и началось».

– Мы знаем, где это?

– Я прокрутил мать Хинде, нашел ее брата. Он жил в местечке Окерсбрюк. Он уже умер.

– Адрес у тебя есть?

– Естественно.

«Вполне хватило бы просто листочка с адресом», – подумал Торкель, но он понимал, что пытается сделать Билли. Уменьшить вину. Показать, что он работал изо всех сил. Сделал все, что мог. Торкель полностью понимал его ощущение. Он похлопал молодого коллегу по плечу.

– Отличная работа.

Прежде чем выйти из офиса, Торкель уже успел связаться с группой захвата.

* * *

Сначала она не поняла, что он делает, стоя с мобильным телефоном в руке. Это произошло очень быстро. Но когда он опустил телефон, улыбнулся ей и попросил надеть ночную рубашку, Ванья сообразила, что он воспользовался камерой. Она разозлилась. Ей следовало понять. Она упустила это только потому, что он использовал телефон, а не обычный фотоаппарат. Она сердито уставилась на него. Ему придется надевать на нее рубашку самому. Что бы он ни делал, ему не удастся заставить ее надеть рубашку добровольно. Она знала, что серии снимков жертв являются частью его фантазии, и те, которые она видела у Ральфа, все начинались одинаково. Голая, выставленная напоказ женщина – именно так только что сидела она сама. Следующий снимок будет в рубашке. Это она знала.

С этим снимком ему придется повозиться. Она уж как-нибудь постарается.

Ванья помотала в ответ головой и отвернулась от него. Он сильно придавил ее вниз, угрожая и ножом, и электрическим пистолетом. Она попыталась бороться, но не слишком активно, чтобы затянуть процесс, не провоцируя его воспользоваться оружием. Было трудно соблюдать баланс – бороться и изворачиваться изо всех сил, но при этом создавать у него ощущение, что он на пути к цели, что он победит, чтобы он не предпочел вырубить ее.

Все, чтобы выиграть время.

Тут она вдруг почувствовала, как возле матраса с правой стороны кровати высунулось что-то жесткое и острое. Оцарапало ей правую руку. Перед этим он начал натягивать ей через голову ночную рубашку, и она бросилась вправо, насколько смогла. Попыталась уклониться. Теперь она старалась найти это острое, хотела посмотреть, что это такое. Но с того места, где она лежала, не получалось, выходило не под тем углом, и, кроме того, рубашка почти полностью закрывала ей глаза. Она попробовала нащупать рукой. Не нашла, ее правая рука больше не доставала до края. Ванья решила возобновить борьбу, на этот раз с целью придвинуть руку ближе к острому предмету. Начала со сдавленного вопля. Выгнула тело ногами, сделалась жесткой, как палка, и, казалось, на секунду вывела противника из равновесия. Она бросилась вправо и почувствовала, что рука теперь дотягивается дальше, стала ощупывать пальцами край матраса, лихорадочно ища острый предмет. Она надеялась, что он не будет ни к чему прикреплен. Хинде снова сильно прижал ее и попытался обрести над ней контроль. Ванья поддалась, но крепко ухватилась правой рукой за раму кровати, не отодвигаясь от края. Сработало. Она позволила ему продвинуть рубашку чуть дальше, а сама опять принялась искать пальцами острый предмет. Она чувствовала, как он дергает рубашку, чтобы протащить ее через голову, и боролась левой рукой. Правая продолжала щупать. Внезапно она опять нашла это. Что-то металлическое, острое и жесткое. Во время борьбы она выпустила предмет из руки, но теперь она знала, где он приблизительно находится, и вскоре сумела снова поймать его. Похоже, болтающаяся сломанная пружина. Ванья сильно потянула за нее большим и указательным пальцами, чтобы освободить полностью. Не получилось. Тогда она сменила тактику и принялась наклонять пружину туда-сюда, чтобы ослабить место крепления. Несколько раз. Как могла быстрее. Туда-сюда.

Пружина оторвалась, и Ванья молниеносно спрятала ее в руке.

Она позволила ему протащить рубашку через голову, чтобы он полностью сосредоточился на ней. Получилось. Он смотрел на нее сердито. Снова взял нож.

– Я это сделаю, – сказал он.

Ванья слабо кивнула ему. Позволила выиграть. Сдалась. Села и надела рубашку, зажав отломанную пружину в правой руке. Натягивая рубашку на тело, она выпустила пружину между ног и прикрыла ее тканью. Она ощущала ее бедрами, как какой-то маленький, холодноватый и острый раздражающий предмет.

Но пружина была чем угодно, только не этим.

Она была надеждой.

Хинде еще раз сфотографировал ее мобильным телефоном. Затем подошел и перерезал шнур, привязывавший ее левую ногу к кровати.

– Перевернись.

Ванья знала, что последует дальше. Он хочет уложить ее на живот. Она подумала было помешать ему, но потом сообразила, что если перевернется сама, то у нее будет больше шансов захватить с собой пружину. Она положила левую ногу на правую, крепко зажала бедрами пружину и стала двигать следом верхнюю половину туловища. Вскрикнула от боли, когда шнур вокруг правой ноги врезался в кожу, но, оказавшись на животе, почувствовала, что отломанная пружина не выпала во время переворота.

Хинде уселся верхом ей на ноги и принялся связывать ей руки за спиной нейлоновыми чулками. Затем хорошенько проверил узел. Убедившись, что она уже готова к следующей фазе, он, казалось, немного сбавил темп. Он встал с нее и подошел к концу кровати. Взял Ванью за левую ногу, проследил за тем, чтобы ноги были основательно раздвинуты, и крепко привязал ногу к спинке кровати нейлоновым чулком. Правую ногу он тоже крепко привязал к кровати, после чего перерезал шнур. Довольный своей работой, он подошел к коробке. Ванья видела, как он наклонился и стал вынимать по очереди разные упаковки. Она узнала их. Еда. Взяв пакеты в руку, Хинде покинул комнату.

Ему предстояло найти маленькое запирающееся помещение.

Ванья принялась задирать рубашку на бедрах, чтобы схватить пружину, до которой не доставала.

Она надеялась, что он там немного задержится. Ей требовалось время.

Гравиевая дорога, по которой он ехал, заросла, пользовались ею редко. Дорога петляла по лесу, который по обеим сторонам постепенно сменился открытыми лугами. Чуть подальше он увидел нечто, похожее на дом. Галогеновые фары освещали длинную траву перед машиной, и ему казалось, будто он едет по морю из сухой желтой травы. Отсвет не давал ему рассмотреть дом подробнее, увидеть что-либо, кроме темных контуров.

Вскоре он подъехал к забору и чему-то вроде площадки для разворота. Он остановился, заглушил мотор, вышел из машины и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Тщательно присмотрелся к дому. Тот выглядел совершенно необитаемым. Свет, похоже, нигде не горел.

Он осторожно перелез через забор. Возвышавшееся на фоне ночного неба здание проступало все отчетливее. Оно находилось метрах в ста от него. Большое, но отнюдь не привлекательное. Луна голубоватым светом освещала черепицу крыши и фасад, и постепенно он сумел различить темные отверстия на месте бывших окон. Он пошел вперед. В нескольких окнах он обнаружил слабо трепещущий свет от зажженных свечей. Казалось, будто темнота внутри периодически внезапно обретала оранжевый оттенок, и по оконным рамам и стенам пробегали слабые, едва заметные тени. Он понял, что приехал туда, куда надо.

Он двинулся дальше.

Высокая трава шуршала при каждом его шаге навстречу судьбе.

В лучшем случае он сумеет обменять свою жизнь на ее жизнь.

В худшем случае этой ночью закончатся жизненные пути и его, и Ваньи.

Ванье удалось задрать рубашку, прогнуть спину настолько, что она смогла опустить связанные руки между бедер и снова схватить пружину. Она держала ее спрятанной в правой руке. Царапать нейлоновые чулки она могла только, когда Хинде не было в комнате. А тот удалялся слишком редко. Несколько минут назад он ненадолго выходил, чтобы зажечь свечи. А так почти все время оставался здесь. Казалось, он кого-то ждет. Складывалось впечатление, что столь важный ранее ритуал стал теперь второстепенным. Хинде в основном ходил вокруг и явно выжидал.

У Ваньи возникло чувство, что она больше не является главным действующим лицом. Что она лежит здесь по какой-то другой причине, чем думала поначалу. Ей было все равно. Она ощущала в ладони острый конец пружины и только ждала нового ухода Хинде, чтобы продолжить дальше. Результата своего предыдущего царапанья она пока не ощущала. Руки оставались связанными столь же крепко. Кроме того, они начали холодеть от ограниченного притока крови. Больше всего ее беспокоило то, что она чувствовала, как у нее все больше устают мышцы. Вопрос заключался в том, сколько у нее еще хватит сил царапать.

Если бы он только вышел из комнаты.

Но он стоял на месте. Совершенно неподвижно.

Себастиан заглянул в ближайшее к входной двери разбитое окно и увидел то, что когда-то явно было кухней. Грязно, стены исчирканы. Мойку кто-то вырвал. В углу стояла освещенная луной старая дровяная плита. Чуть дальше угадывался свет от свечи, вероятно, находившейся в соседней комнате. Себастиан прислушался, но ничего не услышал. Шагнул к двери, которая оказалась приоткрытой. Перед ней лежали осколки стекла. Он распрямил плечи.

Настало время показать, что он здесь.

Дверь громко заскрипела, когда он распахнул ее и вошел в маленькую темную прихожую.

– Эдвард, я здесь! – крикнул он и замер, чтобы услышать реакцию. Но ее не последовало. В доме было так же тихо, как прежде.

Хинде, очевидно, еще не готов показаться.

Себастиан пошел налево и оказался в кухне, которую видел снаружи. Половина пола провалилась, и ему пришлось обходить черную дыру в центре помещения. Пахло гнилью и плесенью, и он направился к трепещущей свече в соседней комнате. Она была большой и впечатляющей, вероятно, когда-то ее использовали как столовую. Большое черное пятно на светлом деревянном полу указывало на место, где когда-то лежал ковер, а со стен свисали отслоившиеся от времени обои. Стены словно бы обрели руки и протягивали их к нему. На старом резном металлическом экране батареи стояла одинокая горящая свеча, держащаяся на собственном стеарине. Из комнаты имелось два выхода. Прямо перед ним находилась еще одна большая комната, продолжавшая анфиладу. Направо шел коридор, ведущий глубь дома. В той стороне Себастиан увидел еще одну мерцающую свечу. Возможно, так задумано, чтобы он следовал за свечами.

Во всяком случае, он так и поступил.

Ванья услышала голос. Поначалу она не могла его определить. Или точнее: связать голос с ситуацией.

Она обернулась к Хинде и поняла, что расслышала правильно. Его лицо сияло от предвкушения. Он смотрел на нее самым сосредоточенным взглядом из тех, какие ей доводилось видеть за всю жизнь. Хинде ждал именно этого голоса. В течение долгого, долгого времени.

Хинде взял нож и, крадучись, скрылся за дверью. Она смотрела ему вслед, на секунду забыв об остром предмете в руке.

Что здесь делает Себастиан? Почему он предупредил Хинде?

Как-то не сходится. Себастиан не делает ничего для кого-нибудь, кроме себя. Он так устроен. Она же это знает.

Она знает.

Тем не менее он здесь.

Себастиан закончил с первым этажом. Там было пусто, за исключением еще нескольких свечей и старого хлама. Он вернулся обратно к ведущей наверх лестнице, мимо которой несколько раз проходил во время поисков внизу. Осторожно посмотрел вверх и прислушался. Снова крикнул.

– Ау!

Но ему опять никто не ответил.

Он стал подниматься наверх. Пройдя половину лестницы, он увидел свет от еще одной свечи. Эта игра начала ему надоедать. Он вновь крикнул. Теперь еще громче.

– Эдвард, я знаю, что ты здесь!

Он двинулся дальше. Некоторые ступеньки прогнили, и ему приходилось переступать через них. Поднявшись наверх, он увидел, что находится в начале коридора. Несколько дверей по бокам и одна в самом конце. Все закрыты.

Себастиан пошел вперед. Открыл первую дверь. Окна заколочены и поэтому совершенно темно. Он открыл дверь полностью, чтобы небольшой свет из коридора проникал в комнату, и вошел. Кажется, пусто. В углу наискосок стоит старый письменный стол. Больше ничего.

Он как раз собрался выйти оттуда, когда услышал в темноте позади себя слабый звук. Он быстро обернулся, но слишком поздно. Почувствовал у лица дыхание Хинде и прижатый к горлу нож. Он попытался расслабиться и позволил Хинде прижать себя к дурно пахнущей влажной стене.

– Я ждал этого, – прошипел ему Хинде.

Он был так близко, что Себастиан прямо чувствовал его возбуждение. Сам он старался держаться спокойно. Нож острый. Если Хинде нажмет чуть сильнее, нож пронзит кожу.

– Я ждал тебя, но теперь надо начинать.

Себастиан встретился с Хинде взглядом. Глаза у того сияли, несмотря на то, что в комнате было так мало света.

Она жива. Ванья по-прежнему жива.

– Отпусти ее. Я ведь теперь здесь, – попытался сказать он как можно убедительнее. – Это же касается только тебя и меня.

Хинде улыбнулся ему. Его взгляд сказал все. Покачивание головой только подтвердило самые худшие опасения Себастиана.

– Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрел. Тебе ведь нравится изучать меня. Я решил дать тебе возможность понаблюдать в непосредственной близости.

Себастиан пытался сохранять спокойствие. Но было трудно.

– Отпусти ее. Возьми вместо нее меня.

– Вместо? Ни за что. Тоже – возможно.

Он внезапно развернул Себастиана на сто восемьдесят градусов и оказался позади него. Нож по-прежнему у горла. Он вытолкал Себастиана из комнаты в коридор.

– Решаю теперь я, – заявил он.

Чтобы подчеркнуть это, он прижал нож так сильно, что Себастиану стало трудно дышать. Стал толкать Себастиана перед собой к концу коридора. Дверь все приближалась и приближалась. Себастиан понял, что происходить это будет там. Целью является комната за дверью.

Сознавая, что это совершенно бессмысленно, Себастиан не мог сдержаться.

Он умолял.

Он не мог потерять ее.

– Пожалуйста, возьми меня вместо нее. Пожалуйста.

– Как героически с твоей стороны. Но у тебя ведь имеются свои причины, – прозвучало в ответ.

Они добрались до двери. Хинде свободной рукой распахнул ее.

– А вот и мы! – насмешливо крикнул он в комнату.

Потребовалось несколько секунд, чтобы Себастиан и Хинде осознали значение того, что увидели.

Кровать была пуста. Вместо Ваньи на ней лежали разорванные нейлоновые чулки. Хинде от изумления выпустил Себастиана. Тот среагировал молниеносно: оттолкнул нож от горла и сумел высвободиться.

Он повернулся к по-прежнему изумленному Хинде.

– Что-то пошло не по плану?

Разочарованный и разъяренный Хинде бросился на него с ножом. Себастиан попятился к кровати. Хотя он сознавал, что его дела очень плохи, но не мог не испытывать некоторой радости. Ванья, похоже, сбежала. Это самое главное. Заходя в дом, он был готов ради нее принести себя в жертву. И был по-прежнему готов.

Хинде снова замахнулся на него ножом, и Себастиан отступил к углу комнаты. Скоро отступать будет некуда. Он лихорадочно искал что-нибудь, чем можно защититься, но ничего не находил. Чем дольше он сумеет продержаться, тем большее преимущество получит Ванья. Он попытался перепрыгнуть через кровать, но споткнулся и упал на нее. Хинде молниеносно подскочил и, хотя Себастиан пытался отбиваться ногами, сумел вонзить нож ему в икру. Стало ужасно больно. Себастиан схватился обеими руками за спинку кровати и попытался отползти подальше от Хинде. Он видел, как из раны на ноге хлещет кровь.

Хинде остановился и спокойно наблюдал за Себастианом, который, волоча за собой ногу, полз в угол. Он вдруг опять решил не торопиться.

– Вышло, возможно, не так, как я хотел. Но тебя я все-таки заполучил. – Он медленно двинулся к Себастиану. В его глазах, смотревших на истекающего кровью мужчину в углу, вновь появилось ледяное спокойствие. Он занес нож.

Себастиан смотрел на него. Бежать ему было некуда, и он готовился к тому, что должно произойти.

Он увидел, как в воздухе сверкнуло лезвие. Почувствовал дикую боль между ребрами. Хинде вытащил нож и снова занес его. На этот раз он прицелился повыше.

– Знаешь, что? Ты получишь по удару за каждый год, который я просидел в «Лёвхаге». Осталось всего двенадцать.

Себастиан чувствовал, что начинает терять сознание, но боролся за то, чтобы его сохранить. Ему удалось выдавить из себя ответ.

– Ванья спаслась, – произнес он с последней улыбкой.

Хинде злобно посмотрел на него и поднял нож.

И тут Себастиан вдруг увидел ее. Она мчалась от двери с чем-то в руке.

Ей ведь следовало убежать отсюда. Ее не должно здесь быть.

Нет.

Хинде успел в последний момент уловить движение у себя за спиной и повернулся к ней. Он увидел у нее в руке электрический пистолет и сумел увернуться как раз, когда она в него выстрелила. Он перевернул в руке нож и нанес обухом удар ей по голове. Сильный удар. Ванья выронила пистолет и упала. Хинде набросился на нее. Она боролась, но он нанес новый удар. Затем остановился и посмотрел на ее безжизненное тело. Улыбнулся Себастиану.

– Вот что значит любовь. Вернулась.

Себастиан из последних сил пополз к ним. Рубашка, брюки, все пропиталось кровью. Он волочил за собой окровавленную ногу.

– Не делай этого. Не делай этого.

Хинде смотрел на него с удовлетворением.

– Ты уж извини, но я сразу перейду к финалу. – Он посмотрел на Ванью, схватил ее за волосы, отклонил ей голову назад и обнажил шею.

– Смотри внимательно, Себастиан. Это последнее, что ты увидишь.

Себастиан больше не чувствовал боли. Ничего не чувствовал. Он все полз и полз, но, похоже, сдвигался по миллиметру за раз.

Все будет кончено в любой момент.

Хинде занес нож, но тут от двери послышался голос.

Себастиану показалось, что там стоит Билли.

Билли. Что он тут делает?

Он услышал выстрел и увидел, как Хинде упал навзничь.

Потом все потемнело.

* * *

Себастиан ничего не помнил о поездке в «скорой помощи», о прибытии в больницу или об операции. Ничего. Первое, что запечатлелось в его сознании после того, как он видел падающего Хинде, – он открывает глаза в какой-то послеоперационной палате. Раны чертовски тянут и болят, и какой-то врач с чрезмерным энтузиазмом объясняет ему, что ему невероятно повезло, и затем углубляется в то, какие ранения он получил и какие, гораздо более серьезные, мог бы заработать. Себастиан прекратил слушать.

Он жив и поправится, ничего другого ему знать не требовалось.

У него брали анализы и осматривали его. Затем вошли Ванья и Торкель. Спросили, как он себя чувствует. Заполнили пустоты между ударами ножа и настоящим моментом.

– Ты огреб много дерьма? – поинтересовался Себастиан, обращаясь к Торкелю, который выглядел очень усталым. Вероятно, он вообще не спал.

– Еще нет, но день только начался.

– Извини.

– Я переживу. – Торкель пожал плечами. – Ванья в порядке, Ральф Свенссон и Роланд Юханссон у нас, а Хинде мертв. Ты же знаешь нашу организацию. Путь не имеет значения. Главное цель.

– Значит, вы взяли Роланда?

– Да, в другой украденной машине на пути обратно в Гётеборг. – Торкель замолчал, похоже, взвешивая, стоит ли продолжать. – Ты, наверное, помнишь Тролле Херманссона, – произнес он более подавленным голосом.

Себастиан немного выпрямился в постели. Он не ожидал, что имя Тролле всплывет. Сейчас. Когда все закончилось. Когда он уже чувствовал себя в безопасности. Но Торкель звучал так серьезно.

– Да?…

– Мы нашли его мертвым. В «Тойоте».

– Вот черт.

Торкель расстроенно покачал головой.

– Должно быть, он затеял какую-то самостоятельную слежку или что-то в этом роде. Не соображал, во что ввязывается.

Себастиан слабо кивнул. Пожалуй, верно. Он не соображал, во что ввязывается, когда решил помочь Себастиану.

– Бедняга.

– Да…

Говорить было особенно не о чем. Дело закончено. Больше их на этот раз ничего не связывало. Вероятно, пройдет довольно много времени, прежде чем они снова увидятся. И Себастиан, и Торкель оба это знали.

– Мне надо завершить дела в офисе, – сказал Торкель, тихонько показывая рукой на дверь в знак того, что он собирается уходить. – Хочешь, я подвезу тебя обратно? – обратился он к Ванье.

– Я немного задержусь.

– Ладно. Поправляйся, Себастиан. Ну, пока.

Стандартная фраза.

Ничего не значащая.

Торкель покинул палату, и дверь за ним беззвучно закрылась. Ванья спокойно пошла и принесла стул, стоявший возле одной из других кроватей. Себастиан с любопытством следил за ней взглядом. Она уселась возле его изголовья.

– Я хочу тебя поблагодарить.

– Все нормально.

– Я слышала тебя. В коридоре. Ты предлагал занять мое место.

– Да.

– Почему?

Себастиан пожал плечами. Раны болели. Он поморщился.

– Потому что я люблю врываться как долбаный рыцарь.

Ванья улыбнулась ему и встала. Она наклонилась и крепко обняла его.

– Спасибо, – прошептала она.

Отвечать Себастиан не мог. Не хотел. Ему хотелось заморозить это мгновение. Она обнимает его. Проявляет к нему нежность. В точности, как он мечтал. Месяцами. Даже более того, если быть честным. Когда кто-нибудь в последний раз демонстрировал ему истинную преданность? Эллинор, но то была… Эллинор. Он задержал объятие. Чуть-чуть слишком долго. Ванья, казалось, не возражала.

Усаживаясь обратно на стул, она опять улыбнулась ему.

Себастиан выдохнул, как мог, осторожнее. Объятия причинили ему изрядную боль, но это того стоило.

– Ну, что ты теперь собираешься делать? – спросила Ванья.

– Ты видела тут медсестру, ту, что немного постарше…

Она толкнула его. Это тоже причинило боль. Его заинтересовало, может ли он сделать хоть что-нибудь, чтобы это не вызвало боли.

– Я имела в виду в плане работы.

– Не знаю.

Ванья кивнула, взглянула на лежащие на коленях руки, а затем подняла голову и посмотрела ему в глаза честным взглядом.

– Я бы не прочь опять с тобой работать.

– Правда?

– Да.

– Для меня это имеет большое значение.

Он не отрывал взгляда от ее глаз. Надеялся, что она видит, что для него это не стандартная фраза. Что он действительно так думает. Без всякой иронии или цинизма. Искренне.

У Ваньи зазвонил телефон. Мгновение, если таковое существовало, ушло. Она достала телефон из кармана и посмотрела на дисплей.

– Я должна ответить.

Она отвернулась от кровати и ответила.

– Привет, папа… Нет, я в больнице. У Себастиана… Да, у того Себастиана.

Она коротко улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ. По крайней мере, он надеялся, что действительно улыбнулся. Его захлестывали чувства.

Радость, печаль, гордость, боль.

– Да, я была там, – продолжала Ванья. – Это долгая история. Можно я перезвоню тебе позже?… О’кей. Я тоже тебя люблю.

Она закончила разговор и убрала телефон.

– Это папа. Он увидел информацию о Хинде в Интернете.

– Он не знает, что произошло?

– Нет, и я не знаю, насколько подробно стоит рассказывать. Он очень разволнуется. Мне хочется поберечь его. И Анну.

«Явно семейная черта», – подумал Себастиан. Уберегать от неприятной правды. Такой, например, как он.

– Я пойду, – сказала Ванья, вставая. – Тебе надо отдохнуть.

Она взяла стул и понесла его на прежнее место.

– Он может радоваться, что у него есть ты. Твой папа, – произнес Себастиан ей в спину.

– Я рада, что у меня есть он. Он замечательный.

– Да, не сомневаюсь.

Ванья поставила стул и направилась к двери. Взявшись за ручку, она остановилась. Ей словно бы не хотелось уходить.

– Ладно, пошла. Береги себя.

– Ты тоже.

Он смотрел, как она уходит. Не в гневе. Не после бурной перебранки. Не после борьбы. Он принял решение. Что бы там Тролле ни накопал о Вальдемаре, он никогда этим не воспользуется. Теперь он больше не сомневался. Если он причинит вред Вальдемару, то причинит вред Ванье. Это так просто и естественно, он был просто ослеплен. А теперь уже нет. Он даже не станет узнавать, что Вальдемар сделал. Как только попадет домой, он сожжет содержимое пакета. Тайна Вальдемара умрет с Тролле.

Он повернулся. Почувствовал боль. Разумеется. Он взглянул в окно. Было самое начало шестого. Солнце взошло около получаса назад и еще не припекало. Но день будет хорошим.

Она спрашивала, что он собирается делать.

Он теперь знал, чего не будет делать.

Он не будет ее отцом. Никогда. Он прекратит попытки. Если он разыграет свои карты хорошо, то сможет быть близок к ней. Принят ею. Не любим, но, возможно, немного ей симпатичен.

Это уже хорошо.

У него в жизни не так много хорошего, поэтому глупо отказываться от этого.

У него получится.

Он знал это.

Все образуется.

* * *

Билли пришел на работу рано. Первым. Мю ночевала у себя дома, поэтому никакой особой причины валяться в постели не имелось. Он все равно только периодически дремал, не будучи в состоянии погрузиться в настоящий сон.

Он выстрелил в человека.

Убил.

У него не было выбора, объяснять ему это не требовалось, хотя и Ванья, и Торкель сразу же ему об этом сказали. Билли был на сто процентов уверен в том, что Хинде убил бы Ванью, если бы он его не застрелил. Обязательно ли было его убивать? Сказать невозможно. Даже раненому Хинде потребовалась бы лишь секунда, чтобы нанести Ванье серьезные раны. Смертельные. Билли просто-напросто не осмелился рисковать.

Они с Ваньей поговорили. Кратко. После всего. Пока она ждала «скорую помощь». После того, как первая машина увезла Себастиана.

Все уладилось.

Выяснилось, что похищения и смертельные выстрелы хорошо способствуют разрешению конфликтов.

Все остальное сразу показалось мелким.

Неважным и легко разрешаемым.

Он уселся за компьютер. Задумался, не пойти ли принять душ, но он не слишком вспотел – не торопился и наслаждался практически пустым летним Стокгольмом, да и лучше поработать, пока ему разрешают. Он попал под следствие. Мало того что он выхватил оружие и выстрелил, так выстрел еще оказался смертельным. Дело рассмотрят и признают его невиновным. В этом он не сомневался. Но он сможет сходить в душ, когда за ним придут внутренние следователи.

Он запустил поврежденный жесткий диск Ральфа. В принципе его никто не заставлял. На Ральфа Свенссона у них уже имелось все, что нужно. Отпечатки пальцев, ДНК, следы крови жертв, нейлоновые чулки, подборка газетных вырезок и главное – признание. Чтобы осудить Ральфа, никому не потребуется содержимое его восстановленного компьютера.

Он делал это не ради расследования.

А ради самого себя.

Работа снова, как и тогда, когда он волновался за Ванью, была для него лучшим способом отвлечься от нежелательных мыслей. О выстреле. О том факте, что он лишил человека жизни. Кроме того, он это хорошо умел. Получал от этого удовольствие. Здесь он чувствовал вызов. Добивался результатов. Пусть Мю говорит что угодно. Его «старые» служебные обязанности привели их к Хинде. Спасли Ванью.

Билли дошел до той части их переписки, где Хинде говорил о том, что Ральфу пора переходить от фантазий к действию. Хинде выбирал ему жертв. Одну за другой. Мария Ли, Жаннетт Янссон Нюберг, Катарина Гранлунд. Сообщал имена и адреса.

Параллельно Ральф докладывал о том, с какими новыми женщинами Себастиан занимался сексом. В частности, с Аннетт Виллэн. Тут ответ от Хинде последовал практически сразу. Она должна была умереть в тот же день. Чтобы привязка к Себастиану стала совершенно очевидной. Было странно читать эти короткие строки, зная, что они привели к смерти четырех женщин.

Он продолжил читать.

Знакомое имя.

Анна Эрикссон.

Разве это не?…

В Вестеросе Себастиан просил Билли помочь ему найти адрес. Некой Анны Эрикссон. То же имя. Оно, конечно, обычное, но все-таки многовато для случайного совпадения. Билли тогда помог Себастиану найти нужный ему адрес. Где это было?

Он сохранил окно с жесткого диска Ральфа и открыл на рабочем столе папку «Вестерос». Открыл файл под названием «разное», который именно это и содержал. Идеи версий и прочее, возникавшее в процессе расследования, что он не мог привязать ни к чему конкретному. Среди этого адрес.

Стуршерсгатан, 12.

Он открыл адрес на справочном сайте. Все верно. Анна Эрикссон проживала вместе с Вальдемаром Литнером.

Литнер.

Погодите-ка.

Мать Ваньи зовут Анна.

Неужели Анна Эрикссон, которую искал Себастиан, – это мать Ваньи?

Все фрагменты мозаики лежали перед ним, но целой картины он не видел. Стал действовать методично. Начал сначала.

Себастиан искал Анну Эрикссон.

Оказалось, что она живет на Стуршерсгатан.

Это мать Ваньи.

Ральф доложил об Анне Эрикссон со Стуршерсгатан, 12, как о возможной жертве.

Означает ли это, что Себастиан с ней спал? Вероятно, да. По крайней мере, когда-то.

Себастиан и мать Ваньи.

Может, Ванья поэтому так не любит Себастиана?

Билли откинулся на спинку кресла. Почувствовал, что за этим кроется нечто большее. Почему Себастиан искал Анну в Вестеросе? Если он знал, что она приходится Ванье матерью, он мог бы просто спросить о ней у Ваньи. Но не спросил. Что это означает? Он не знал или не захотел спрашивать?

Билли инстинктивно чувствовал, что следует остановиться. Возможно, даже уничтожить то, что он только что узнал об Анне Эрикссон. Это все равно никому не понадобится. Он еще немного подумал. Любопытство все-таки взяло верх, но не надо делать это достоянием общественности. Он скопировал открытые страницы к себе в компьютер и стер их с жесткого диска Ральфа.

Это будет его маленьким проектом.

Обычно говорят, что в Интернете есть все. Билли знал, что это правда. А благодаря внутреннему расследованию у него будет масса времени для поисков.

* * *

Эллинор проснулась около шести. Себастиана дома не было. Похоже, он отсутствовал всю ночь. Его одеяло и подушка остались нетронутыми. Вставать Эллинор не стала. Зачем? Она освободилась от работы на целую неделю. Ее никто не ждал.

Но она кое-кого ждала.

Она потянулась за лежавшим на ночном столике телефоном. Набрала мобильный номер Себастиана. Он не ответил. Накануне вечером он тоже не отвечал. В последний раз она звонила ему уже после часа ночи. Где же он? Что делает? Заснуть снова не удалось, поэтому она встала, натянула его рубашку и вышла на кухню. Наполнила и включила электрический чайник. Пока вода закипала, приготовила себе два бутерброда с домашним сыром и помидором. Налила чашку чая, принесла из прихожей газету и села завтракать. Она посмотрела в окно и зацепилась взглядом за водосточный желоб дома напротив. Конечно, она знает Себастиана не слишком долго, но он вроде не из тех, кто работает всю ночь. Тогда где же он? Почему он не позвонил и не отвечал на ее звонки?

Он ей изменяет?

Накануне, перед тем как исчезнуть, он говорил по телефону о каком-то Хинде. Или с каким-то Хинде. Это фамилия? Это женщина?

Возможно, это кто-то, с кем следовало бы по-дружески поговорить, уточнить, кто кому принадлежит, и объяснить, насколько неправильно пытаться украсть нечто чужое. Ее бывший муж изменил ей. Бросил ее.

И вот он умер.

Но вспоминая события последних дней, она чувствовала, что как-то не сходится. Себастиан был очень настойчив. Действительно боролся за то, чтобы заполучить ее к себе. Тогда он, пожалуй, не стал бы изменять ей, как только она к нему переехала, как только он добился своего. До сих пор он был исключительно нежен.

Идеальный мужчина.

Она осудила его слишком быстро. Ей стало стыдно. Она решила искупить свою вину, как только он придет домой. Ведь могут иметься другие причины его поспешного ухода и ночного отсутствия. Должны существовать другие причины. Пока нетронутый чай остывал в чашке, она мысленно перебрала события прошлого вечера. Уходил он явно в стрессовом состоянии, это точно. Наверное, проблемы. На работе или личного характера. Разумеется, ей хотелось бы, чтобы он делился с ней тем, что его тяготит, но некоторые мужчины бывают такими стойкими и справляются со всем сами. Им безумно трудно попросить помощи. Но Эллинор просить и не требуется. Она бы и так помогла. Если бы только знала, в чем.

Она принялась систематично перебирать все, что они делали вместе накануне. Вел ли он себя хоть раз как-то иначе. Пытался ли что-то скрыть.

Она остановилась на воспоминании о том пакете из универсама. Там, похоже, лежали важные бумаги, и когда она спросила, он замолчал. Молчал довольно долго, вспомнилось ей. Размышлял с несколько печальным видом. Будто содержимое пакета его тяготило, и он раздумывал над тем, следует ли с ней поделиться. Будто взвешивал, в праве ли он вовлекать ее в свои проблемы, но потом все-таки решил оставить ее в неведении. Он попросил ее выбросить пакет. Беспечным голосом. Словно бы тот ничего для него не значил. Вообще ничего. Маскировка, которую она видела насквозь. Ему хотелось уберечь ее. Придется поговорить об этом, когда он вернется. Ее незачем беречь. Она способна справиться с большим, чем он думает. Но его попытка ей очень понравилась.

С легкой улыбкой на губах она зашла в их спальню и снова достала пакет. Отодвинув нетронутый завтрак, она принялась выкладывать на стол содержимое пакета.

Через сорок пять минут она прочла все.

Дважды.

Речь всюду шла о каком-то Вальдемаре Литнере. Он понаделал разных глупостей. Насколько она сумела понять, противозаконных. Это могло соответствовать действительности, ведь Себастиан иногда работает с полицией. Может, это кто-то, кого они собираются посадить? Кто-то, за кем они вели «слежку», а теперь дали Себастиану материалы расследования, чтобы он смог дать психологическую оценку этой личности. «Психологический портрет»? Очень даже возможно.

Но почему он тогда попросил ее выбросить содержимое пакета?

Может, этого просто-напросто мало для суда. Недостаточно для того, чтобы задержать Вальдемара Литнера, или арестовать, или что они там делают.

Но даже если это объясняет просьбу Себастиана выбросить собранный материал, то почему он так разволновался? Почему просто не сказал правду? Не объяснил, в чем дело и почему материал больше не представляет интереса.

Нет, не сходится. Юридического образования у Эллинор, конечно, не было, но тем не менее она почти не сомневалась в том, что лежащих перед ней бумаг достаточно для того, чтобы на некоторое время упрятать Вальдемара Литнера за решетку.

Значит, тут кроется нечто другое.

Знает ли Литнер, что его дела плохи? Может, он угрожал Себастиану и другим полицейским, и тем пришлось прекратить расследование? Ей показалось, что вчера он произнес в телефон «Хинде». Но он с таким же успехом мог сказать «Литнер». Имена звучат похоже, а она слушала не очень внимательно. А что, если с Себастианом что-то случилось? И поэтому он не пришел домой. Она замерла. Эллинор Бергквист была не из тех, кто дает волю фантазии. Среди бумаг лежала записка с именем и номером мобильного телефона. Вероятно, человека, собравшего материал. Она взяла телефон. Не повредит узнать немного больше. Факты ее успокоят. После третьего гудка ответил какой-то мужчина.

– Да?…

– Здравствуйте, – сказала Эллинор. – Мне нужен Тролле Херманссон.

– Кто это говорит? – поинтересовался мужчина.

– Меня зовут Эллинор. Я работаю в универмаге «Оленс». Мы получили товары, которые заказывал Тролле.

Она не смогла сдержать улыбки. Как увлекательно! Себастиан был бы горд ею. Она действует почти как настоящий полицейский.

В трубке замолчали.

– Алло? С кем я разговариваю? – спросила Эллинор.

– Это полиция.

– А Тролле на месте?

Опять тишина. Ей казалось, она чувствует, как мужчина на другом конце провода засомневался. Решился.

– Он умер.

Этого она не ожидала.

– Вот как… Когда он умер?

– Несколько дней назад. Я не думаю, что кто-нибудь придет забирать то, что он заказал.

– Да, понимаю. Спасибо. Примите мои соболезнования, – она положила трубку, закончив разговор.

Эллинор снова уселась за кухонный стол. Спокойнее ей не стало. Напротив. Мужчина, собравший бóльшую часть лежащего перед ней материала, мертв. И теперь бумаги следует уничтожить. Вальдемара Литнера явно никогда не призовут к ответу за его грехи. Если она немного не поможет Себастиану.

Если Вальдемар Литнер угрожает ее мужу, она должна действовать.

Это самое меньшее, что она может сделать.

Благодарности

Спасибо издательству «Норстедтс». Эве, Линде, Саре и всем остальным, кто работал с нами и нашими книгами. Мы всегда чувствуем вашу заботу и доброе отношение. Отдельное спасибо Сусанне Романус и Петеру Карлссону за большую поддержку и постоянное подбадривание.

Спасибо также доктору Андерсу Линдбергу, который с открытой душой принимает все возникающие у нас странные вопросы и не только отвечает, но и вносит предложения и идеи. Все, что в отношении медицины в книге правильно, – его заслуга, все, что неверно, – наша вина.

Мы хотим также особо поблагодарить Рольфа Ласгорда за помощь и вдохновение при создании образа Себастиана Бергмана. Рольф, ты прошел с нами весь путь – во всех отношениях.

И, разумеется, наши семьи, которым пришлось терпеть то, что мы временами проводили больше времени с Себастианом, чем с ними.

Микаэль хотел бы поблагодарить Цезаря, Вильяма, Ванессу и свою любимую Астрид за всю любовь и нужные и своевременные слова. Спасибо, вы для меня всё.

Ханс хочет поблагодарить Лотту – мне так повезло, что ты у меня есть. Сикстена, Алис и Эббу – благодаря вам я каждый день испытываю гордость и радость. Вы лучшие во всех отношениях, и я люблю вас!

Примечания

1

Пригород Стокгольма. – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Лёвхага» – психиатрический стационар закрытого типа.

3

Имитатор (англ.).

4

Rigor, rigor mortis – трупное окоченение (лат.), autolys – аутолиз, саморастворение клеток (лат.), tache noire – трупные пятна (фр.).

5

Эстерлен – район на юго-востоке Швеции, популярное место для летнего отдыха.

6

Имеется в виду здание Полицейского управления, расположенное в Стокгольме на острове Кунгсхольмен.

7

Юсси Бьёрлинг (1911–1960) – шведский оперный певец, пользовавшийся всемирной известностью.

8

Вестерос – город, расположенный примерно в 100 км к северо-западу от Стокгольма.

9

Имеются в виду хлебобулочные изделия, заранее приготовленные для выпечки и хранящиеся в морозилке.

10

Ваксхольм – небольшой курортный городок в шхерах, неподалеку от Стокгольма.

11

Лунд – университетский город на юге Швеции.

12

Фрескати – район Стокгольма, где расположена бóльшая часть корпусов Стокгольмского университета.

13

Получается игра слов, поскольку «С» может означать третий номер, а кроме того, по-английски с этой буквы начинается слово «криминология». Кафедра в этом здании была создана позже его постройки – отсюда «провидец».

14

Бандхаген – район в пригороде Стокгольма.

15

Имеется в виду Карл-Антон Аксельссон (род. в 1933 г.) – известный шведский автор-исполнитель песен, использовавший артистическое имя Карл-Антон и с 1965 года начавший регулярно выступать с концертами в Витабергспаркен. С 1981 по 1995 год его выступления транслировались по телевидению.

16

Эстергётланд – провинция на юго-востоке Швеции.

17

Майский шест – главный атрибут праздника летнего солнцестояния, его украшают цветами, а затем поднимают и устраивают вокруг него танцы.

18

Дорогой ресторан в центре Стокгольма.

19

Бромма – район Стокгольма.

20

Нюнесхамн – пригород Стокгольма.

21

Все едино, как ни назови (англ.).

22

Способ действия (лат.).

23

Смоланд – одна из южных провинций Швеции.

24

Сёдертелье – пригород Стокгольма.

25

Предметом гордости (англ.).

26

Эстерлен – курортный район на юго-востоке Швеции.

27

Линчёпинг – седьмой по величине город Швеции, расположен на юго-востоке страны.

28

Мелархёйден и Норртелье – пригороды Стокгольма.

29

Связь на одну ночь (англ.).

30

Сёдер (Сёдермальм) – район в центре Стокгольма.

31

Сигтуна – небольшой городок в пригороде Стокгольма.

32

«Спотифай» (Spotify) – шведская служба потокового воспроизведения музыки.

33

Бру – местечко в Стокгольмском лене.

34

Снуп Дог (Snoop Dogg) (род. в 1971 г.) – американский рэпер, продюсер и актер.

35

Халланд – юго-западная провинция Швеции.

36

Расставляйте ваши приоритеты правильно (англ.).

37

«Митт Ливс Новелль» (Mitt Livs Novell) – шведский журнал для девочек-подростков, выходивший в 1964–1998 годах и состоявший в основном из новелл о любовных проблемах молодых женщин.

38

Датский сорт яблок.

39

«Ангелы Ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов, основанный в США и имеющий филиалы по всему миру.

40

Эссекс – графство на юго-востоке Англии.

41

В окрестностях площади Стуреплан в центре Стокгольма обычно обитает золотая молодежь.

42

Улоф Пальме (1927–1986), премьер-министр Швеции, убитый в центре Стокгольма. Убийство до сих пор не раскрыто.

43

Обоюдный выигрыш (англ.).

44

В неофициальном порядке (англ.).

45

Вестерторп – район в пригороде Стокгольма.

46

Представление начинается! (англ.).

47

«Монти Пайтон» – комик-группа из Великобритании.

48

Сэмюэл Беккет (1906–1986) – ирландский писатель, поэт и драматург, один из основоположников театра абсурда.

49

«Спокойные фавориты» (Lugna Favoriter) – шведская коммерческая радиостанция, передающая спокойную поп-музыку.

50

ЧСС – частота сердечных сокращений в единицу времени (обычно в минуту).

51

WTF (what the fuck) – что за хрень; LOL (lots of laughs, laughing out loud) – ржу не могу, смеюсь в голос (англ.).

52

Шведы понимают под этим автомобильную дуэль, при которой машины мчатся навстречу друг другу на таран, чтобы выяснить, кто первым свернет; термин употребляется также по отношению к другим дуэлям, например, между политиками.

53

Мэрста – небольшой город, расположенный к северо-западу от Стокгольма.

Content

Ханс Русенфельдт, Микаэль Юрт
Ученик
Роман

Благодарности

Примечания