Анастасия Туманова

Венчание с бесприданницей

© Туманова А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

В полдень над Севастопольским заливом солнце. Бомбардировок не было с самого утра, и чёрный дым над горизонтом, скрывающий остовы потопленных на рейде кораблей, давно рассеялся. Но над всей линией русских укреплений поднимались белые шарики выстрелов. Второй и третий бастионы были сплошь затянуты дымом. Из-за бесконечного грома ружейной перестрелки уже давно ничего не было слышно. Сквозь дымовую завесу пехотинцы едва различали синие с красным мундиры французов, начавших штурм Малахова кургана. Всюду лежали раненые, на которых никто не обращал внимания. Волна французов захлестнула бастион, кое-где уже были отброшены штыки и шла яростная и отчаянная рукопашная.

– Петров, вставай! Вставай, брат, надо… – Штабс-капитан Закатов пытался приподнять лежащего на земле солдата. Тот был ранен в грудь, из последних сил хрипел:

– Ваше благородие, бежите… Да бежите вы за ради Христа… Француз уж кругом… Опоздаете… Никита Владимирыч, да прошу ж я вас…

– Петров, потерпи… Сейчас будут носилки, потерпи!

– Вы мамаше отпишите… Знаете ведь, куда… Земляки ж… Бельский уезд… село… село Триш…

– Петров, держись, я тебе говорю! – сорвавшимся от отчаяния голосом крикнул Закатов. – Не сметь помирать! Носилки! Чёрт возьми, носилки сюда!

Но его никто не слышал. Вокруг Закатова уже не было видно ни одного русского мундира.

– С богом, ваше бла… – Петров недоговорил, в углу его рта вздулся коричневый пузырь. Раненый содрогнулся всем телом, откинул голову.

– Петров, терпи!!! Прорываться будем, держись! – Штабс-капитан вздёрнул тело солдата, показавшееся вдруг ему невыносимо тяжёлым, схватил его ружьё. Вокруг трещали выстрелы, слышалась французская брань. Тело Петрова кулём осело на землю, голова откинулась, глаза остановились. Вскочив, Закатов истошно закричал, бросился в багровой мгле наугад, и…

…– Никита! Никита, что с тобой? Да что ж ты, брат, снова… Ну, что такое? Воды дать? Давай-давай, просыпайся… Кончилась война, всё… Тьфу, чёрт, напугал как!

Закатов торчком сел в постели. Мокрая от пота рубаха прилипла к спине, в висках стучала кровь. Перед глазами ещё стояла серая дымовая завеса, синие с красным мундиры, лицо мёртвого Петрова…

– Мишка, что… Я кричал? – хрипло спросил он, проводя ладонью по лбу. Голова немедленно отозвалась болью. Неровный круг света приблизился.

– Кричал? Орал как недорезанный! Надеюсь, хоть Федосье в кухне не слышно было!

– Тьфу ты… Прости. Снилась опять дребедень какая-то… – Никита спустил ноги на пол, неловко взял из рук друга кружку, принялся тянуть холодную воду, чувствуя, как дрожат пальцы, и от этого смущаясь ещё более.

Михаил, оседлав стул возле разворочённой постели, напряжённо смотрел на него.

– Ты ступай спать, – ставя кружку на стол, попросил Закатов. – А я, пожалуй, пойду пройдусь. Всё равно теперь не уснуть.

– Ты что, рехнулся?! – всполошился друг. – Ночь на дворе! Нет, как хочешь, я тебя из дому не выпущу!

– Мишка, отстань… – поморщился Закатов, начиная одеваться. Пламя свечи заколебалось, и в его бьющемся свете лицо штабс-капитана, перечёркнутое со лба до края губ рваным шрамом, казалось постаревшим и ещё более некрасивым.

– По-моему, не нужно тебе никуда идти. – Михаил, который всё это время пристально наблюдал за Никитой, нерешительно сказал: – Ну что ты выдумал, право? Не спится? Ну давай посидим, поговорим. Я теперь тоже не усну после твоих воплей. Научишь меня наконец-то играть в штос…

– Тебя учить что мёртвого лечить, – вяло отмахнулся Закатов. – Ты в игре смысла не видишь и расчётов не признаёшь. И играть с тобой всё равно, что с трёхлетним младенцем.

– Ну, хочешь, дам почитать что-нибудь? Свечи есть, жги хоть до утра, не жалко!

– После. – Закатов оделся, встал. Теперь свет падал на него сбоку, и стало видно, как на самом деле ещё молод этот невысокий сероглазый человек с испорченным шрамами лицом. За плечами его были Московский кадетский корпус, служба в пехотном полку, Крымская война и два ранения. Оба были получены на Малаховом кургане, во время наступления французов. Осколками снаряда у Закатова было раздроблено колено и исполосовано лицо. И хромота, и шрамы должны были остаться с молодым человеком на всю жизнь.

Когда Никита, натянув шинель, вышел из дома на тёмный двор, Михаил догнал его.

– Никита… Пообещай мне, по крайней мере, что не будешь пить! И куда тебя только носит по ночам? Женщины, да?

Закатов остановился. Внимательно посмотрел в лицо друга.

– Мишка, мне ведь двадцать шесть лет. И я вовсе не обязан давать тебе отчёт. А если моя хмельная рожа оскорбляет твои трепетные чувства, я готов переехать хоть завтра.

– Закатов, ты сукин сын, – было замечено на это.

– Знаю, брат, знаю, – мирно ответил Закатов, спускаясь по крыльцу. – Ложись спать. Обещаю, что вернусь на своих ногах.

– Это уже немало! – язвительно сообщил Михаил в темноту.

Но ответа не было. Коротко скрипнула калитка, и наступила тишина.

Ночной Столешников переулок был совершенно пуст; только на углу Петровки виднелся экипаж извозчика. Когда Закатов прошёл мимо, его окликнули с козел сиплым голосом:

– Вась-сиясь, куда прикажете?

– Спи, брат, мне недалеко.

Из-за заборов тянуло сыростью и запахом прелых яблок. Изредка мостовая освещалась серой полосой света: это выглядывала из рваных облаков луна. Промозглый воздух забирался за ворот. Закатов, поёжившись, крепче запахнул полы старой шинели и прибавил шагу. Путь его лежал в Ветошный переулок близ Иверской.

В кривом переулке не горел ни один фонарь, было сыро, темно и несло тухлятиной. Казалось, ни зги нельзя увидеть в этой дурно пахнущей темноте, но Никита Закатов уверенно шёл по немощёному переулку, обходя лужи и кучи мусора. Добравшись до едва заметного деревянного крыльца, на которое падал свет из крошечного оконца, он поднялся по ступенькам и потянул за ручку двери.

Дверь, к изумлению Закатова, оказалась заперта. Поразмыслив, он замолотил в неё кулаком. Ему долго не отвечали. Затем послышалось торопливое шарканье шагов, и сонный голос спросил:

– И кого это посредь ночи принесло? У нас заведение порядочное, закрыто давным-давно! Ступайте, милостивый государь, подобру-по…

– Серафимова икра, – усмехнувшись, перебил его Закатов. – Открывай, Фома.

После минутной тишины дверь с визгом распахнулась, и в проёме появилась освещённая свечой физиономия рябого полового.

– Охти, Никита Владимирыч! Уж сколько не видать было…

– Давно ли у вас порядочное заведение, Фома?

– Вот вам всё смехи, а на нас, извольте видеть, снова огорчение упало… Ермолай Кузьмич вовсе распорядились ночью не пущать! Ежели только своего кого, аль по рекомендации надёжной…

– Закрывали вас, что ли? В тридцатый раз?

– И ведь по глупости какой, не поверите! – Половой пропустил гостя внутрь, угодливо освещая путь. – Кабы за игру али за водку разведённую – ещё хоть понимание могло быть, а ведь что вышло? Бестолковщина сущая! Играли давеча у нас какой-то чин из провинции. Опосля взяли Селинку и в нумер с нею поднялись. И ведь куда как довольны остались, Селинка сказывала, что обещали даже её с собой в имение увезть до конца сезона… А в гостиницу к себе возвернулись – хвать, портмонета-то и нет!

– Быть не может! – Закатов, спускающийся вслед за половым по скрипучим ступенькам, остановился на полушаге. – Я в жизни не поверю, чтобы Селинка…

– А то ж! Знамо дело, не поверите! И наши все не поверили! Селинка отродясь такой пакости не творила, потому – барышня с пониманием, служит давно и местом дорожит! Как стало известно, она Ермолаю Кузьмичу сей же час крест поцеловала, что и в глаза того портмонета не видала! А полиции-то что! Нешто она порядочную барышню слушать станет? Забрали в каталажку прямо с кровати и всё заведение закрыли на две недели! Убытку – господи-и! Хоть в петлю полезай! А тот господин, чтоб ему пусто было, ещё в полиции бумагу написал, что в том портмонете пятьдесят тыщ казённых денег было! Ужасти, как Селинку нашу трясли! И каторгой-то стращали, и кнутобойство сулили до смерти! Хорошо ещё, что её не больно напугаешь: укрепилась и гнёт своё! Ничего, мол, не знаю, ничего, кроме положенного, не брала и даже не видала!

– Так Селинка в тюрьме?

– Есть на свете правда – выпустили третьего дня! Уж не знаю каким путём, только выяснилось, что господин тот казённую деньгу в вист в Петербурге продул, а на Селинку списать вздумал! У нас поперву-то все нумера полиция разворошила, деньги те искала… Вот мы теперь и опасаемся. Барышни вовсе не принимают, пару-тройку только для настойчивых посетителей держим. И то – сколько денег ушло, чтоб дозволили заведение сызнова открыть, – ужасти!

– Но игра идёт?

– А как же! Это уж самое святое! Осторожничаем, разумеется, так что…

Разговаривая, они спустились в обширную, слабо освещённую комнату, где пахло сыростью, крепкими папиросами и плохим одеколоном. Здесь оказалось довольно чисто. В углу темнел бильярдный стол, возле которого сейчас никого не было. Несколько человек сгрудились у стола ломберного, где, по-видимому, шла серьёзная игра. Чуть поодаль, у старого буфета, за небольшим столиком, играли ещё двое: молодой, но уже сильно потрёпанный брюнет в форме пехотного штабс-ротмистра и юноша – гвардии корнет, совсем мальчик, который играл с такой сосредоточенностью, словно решал сложную задачу. Закатов, проходя мимо, вполголоса сказал:

– Здравствуйте, Ратманов.

– А, Закатов… Рад приветствовать, – отрывисто сказал штабс-ротмистр, не отрывая взгляда от карт. – Давненько вас было не видать. Три в пиках!

– Да и вас тоже… Ездили в имение?

– А, пропади оно пропадом… Где только люди находят честных управляющих? Эй, Фома, папиросу!

Закатов только улыбнулся и, обойдя стол, присел на жёсткий диванчик неподалёку.

– Не помешаю, Ратманов?

– Ничуть. Напротив, мне всегда везёт, когда вы следите за игрой. Странно, что вы сами не хотите попробовать. Нюх старого игрока мне подсказывает, что вы были бы удачливы.

– Я как пушкинский Германн, – отшутился Закатов, тоже беря папиросу. – Не желаю жертвовать необходимым в надежде получить излишнее.

– Уж не знаю, как можно деньги называть излишними… А впрочем, как знаете. Итак, Сергей Станиславович?.. Да, господа, позвольте вас познакомить: штабс-капитан Закатов Никита Владимирович – гвардии корнет Тоневицкий Сергей Станиславович.

– Я очень рад, – отрывисто отозвался молодой человек, даже не взглянув на Закатова и не замечая, что новый знакомый пристально разглядывает его.

Взгляд юноши был устремлён в карты. Закатов хорошо знал, что означает в картах это напряжённое, нервное внимание, и понял, что конец близок.

Со штабс-ротмистром Ратмановым Никита Закатов был знаком много лет. Они учились на одном курсе в Московском кадетском корпусе, близки не были, но и не враждовали. Николай Ратманов происходил из известной дворянской семьи, в корпус попал на казённый счёт как сирота и сын героя Наполеоновских войн. Его отец погиб при подавлении польского бунта 1830 года, мать умерла ещё ранее, и мальчик остался на попечении дяди, генерала Ратманова. Тот занимал весьма значительный пост в Варшаве при наместнике Паскевиче, но племянника предпочёл отдать в московское заведение – чтобы, по его словам, молодой человек меньше якшался с «полячишками».

Ненависть к полякам в семье генерала Ратманова была беспредельна. С ранних лет эту ненависть воспитывали и в детях, и ещё в корпусе Коля Ратманов бледнел и стискивал зубы при виде кадета с польской фамилией. Он постоянно сидел в карцере за драки с поляками, при каждом удобном случае бросал им в лицо: «Паны гнилые, пся крев!» Товарищи подсмеивались над этой ненавистью, но относились к ней, в общем, с пониманием, считая, что человек имеет право ненавидеть тех, кто убил его отца.

Ратманов и Закатов встретились несколько лет спустя, случайно, в осаждённом Севастополе, и, поскольку никаких знакомых в городе ни у одного из них не было, волей-неволей начали общаться близко. Быстро выяснилось, что взгляды на Польшу у Ратманова не только не изменились, но стали ещё радикальнее.

«Ратманов, но ведь это, не обижайтесь, положительно смешно, – осторожно говорил Закатов, сидя с товарищем в таверне на набережной за стаканом терпкого крымского вина. – Как в России не все хороши, так и в Польше не все дурны. У нас в Бельском уезде этого добра также хватает, ну и что? Люди как люди… Так же ленивы, так же необразованны, так же все разговоры – о страде, охоте и сене…»

«Закатов, вы судите о том, чего не знаете, – сквозь зубы говорил Ратманов, и в его маленьких чёрных глазах зажигался нездоровый огонь. – Не знаю, что представляют собой ваши смоленские полячишки: как-то не было охоты выяснять. А я жил в Варшаве и видел этих гнилых панов во всей красе! Ничего путного, уверяю вас, они не представляют. Неграмотны, дики, тупы и гонористы! Живут по-свински, и даже о сене разговаривать не хотят! Только о своей великой Речи Посполитой, которая умирает под гнётом проклятых москалей! Умирать под гнётом Наполеона им, вероятно, было более авантажно! Чуть выпьют – сейчас готовы орать: «Ещё Польска не сгинела!» и распевать свои гимны! Россию, которая, между прочим, спасла их от Наполеона и дала Конституцию, возненавидели лютой ненавистью! Мечтали об освобождении – им, видите ли, было плохо под нашим покровительством! Варшавскую заутреню помните?! Когда они наших беззащитных людей резали как свиней?! Спящих, в постелях? С благословениями своих ксёндзов?! Ну и доигрались в конце концов! Остались и без независимости, и без конституции! Двадцать пять лет грызут себе локти и шипят, как придавленные змеи!»

Закатов не спорил, понимая, что это бессмысленно. Иногда Ратманов предлагал перекинуться в карты, но Никита неизменно отказывался. В корпусе у него был высший балл по математике, преподаватели восхищались его феноменальной памятью, и очень рано кадет Закатов понял, что любая карточная игра – просто последовательность математических комбинаций, запомнить которые, а значит, и выиграть, не стоит никакого труда. Подтверждение своей теории он получил довольно скоро, обыграв однажды в полку весь офицерский состав. Но Закатов счёл такой способ игры разновидностью шулерства и никогда больше не садился за зелёный стол.

После войны Закатов вышел в отставку в чине штабс-капитана, поехал в Москву навестить семью своего друга Миши Иверзнева, да так и остался у них в Столешниковом переулке.

Занимать длинные безрадостные дни было положительно нечем. Закатов нигде не служил, да и не видел в том нужды, регулярно получая деньги из имения. Доход был небольшим, иного и быть не могло с одного села и крохотной деревеньки, но и это Закатову не на что было тратить. Он не посещал ресторанов, не содержал дорогой любовницы, довольствуясь обществом гулящих девок, не держал собственный выезд. Жениться штабс-капитану и в голову не приходило. Ему не надо было тратиться даже на квартиру, ибо в доме Иверзневых друзей принимали по старому московскому обычаю – надолго и беспечно. К услугам Закатова была огромная иверзневская библиотека, и он с удовольствием и помногу читал, иногда тратя на чтение целый день. Время от времени он по старой памяти отправлялся на Конный рынок, где от нечего делать портил коммерцию цыганским барышникам, мгновенно отыскивая в продаваемой кляче все тщательно замаскированные недостатки. Вскоре все цыгане Конного знали хромого барина с обезображенным шрамами лицом, который «любую лошадь наскрозь видит» и к тому же неплохо понимает по-цыгански. Языку цыган Закатов выучился с тех пор, как у него в имении каждый год останавливался табор, и его очень забавляло выражение лица барышника, к которому барин внезапно обращался на его родном языке. Когда же и это переставало веселить, Закатов шёл в Бобовский трактир.

Это было известное всей Москве заведение в Ветошном переулке. Верхний этаж его выглядел вполне благонамеренно: большие комнаты, скоблёные полы, клетки с канарейками, столы под камчатными скатертями, услужливые ярославцы в белых рубахах и застеклённый буфет. Но внизу, в полуподвале, куда пускали немногих, постоянно шла большая игра. Закатов слышал об этом, но, поскольку сам не играл, не особенно интересовался бобовским «дном». Его провёл туда штабс-ротмистр Ратманов, с которым Закатов однажды столкнулся нос к носу в верхней комнате трактира.

Война не особенно изменила Ратманова: он был так же худ и чёрен, так же небрежен в одежде, в тёмных угрюмых глазах по-прежнему светилось недоверие ко всему сущему. Выяснилось, что он также вышел в отставку и засел в своём крошечном имении под Подольском, но несколько раз в год наезжает в Москву. Закатову он, казалось, обрадовался, тут же пригласил выпить за встречу и на вопрос, что он тут делает, спокойно ответил:

– То же, что и все: играю в штос. Здесь, внизу. Да не угодно ли партию?..

Закатов привычно отказался, но взглянуть на настоящую игру ему показалось интересным. С того дня он стал постоянным посетителем нижнего этажа. Они с Ратмановым даже пользовались особым уважением хозяина трактира, знаменитого Ермолая Кузьмича. Ратманов снискал это уважение, когда в одиночку выкинул из трактира банду варшавских шулеров-гастролёров, оглашая при этом весь Ветошный переулок такой виртуозной польской бранью, какой карточные жулики не слыхали, вероятно, даже у себя на родине. Закатову же однажды, к своей досаде, пришлось вмешаться в драку между проституткой и её гостем. Обычно у Бобова подобные встречи происходили тихо и благопристойно, но в этот вечер клиент почему-то разошёлся, поднял скандал и ударил кулаком барышню Селинку, выбив ей зуб и порвав платье. Закатов оказался ближе всех к месту событий и, не дожидаясь, пока примчатся половые, выкинул буяна из трактира – в последний миг разглядев в нём одного из своих корпусных преподавателей. Тот, впрочем, был настолько пьян, что не признал своего бывшего кадета. С того дня Закатов стал у Бобова своим человеком. За карты он по-прежнему не садился, но за игрой и игроками наблюдал с большим интересом.

«Не могу понять, что ты в этом находишь забавного?! – недоумевал Михаил. – Тебе хочется посмотреть на душевнобольных – милости прошу в наш госпиталь! Страсть к игре – это психическое заболевание, и ничего романтического в этом нет!»

«Да я с тобой и не спорю, – соглашался Никита и пояснял: – Я смотрю на штос как на математическую задачу. Согласись, интересно вычислить, почему одному может выпасть три шестёрки кряду, хотя ему нужен король, а другому – сразу козырной туз?»

«Ничего не вижу интересного! – пожимал плечами Михаил. – По-моему, тебе просто нечем более заняться».

И Никита понимал, что друг прав.

…Рядом прошуршало платье. Закатов повернул голову и увидел, что на подлокотник дивана садится худая женщина с растрёпанным узлом рыжеватых волос. На её плечи была наброшена старая мантилья из чёрного кружева, которое уже местами распустилось и висело неряшливыми нитками. Встретившись глазами с Закатовым, она улыбнулась, но улыбка её выглядела усталой и невесёлой.

– А, Селин… Как здоровье? – поинтересовался Закатов. – Мне рассказал Фома, что ты снова попала в неприятный переплёт?

– Ой, и не говорите… – отмахнулась Селинка. По её болезненному лицу скользнула тень. – Оно, может, и благополучие вышло, только страху я натерпелася – не приведи господь! Уж всерьёз изготовилась по Владимирской шагать! Сами знаете, у нашей сестры заступы не бывает. И покровителей серьёзных у меня отродясь не водилось. До сих пор не пойму, как это вышло, что я невиноватая оказалась.

– Но ведь ты и не была виновата. – заметил Закатов, глядя, впрочем, не на женщину, а на лицо молодого человека за ломберным столом. Было очевидно, что юноша-корнет интересует его гораздо больше откровений Селинки.

– Господи, Никита Владимирыч, да когда ж это кому интересно было? И повыше нас людей до каторги безвинно доводят, а я что такое есть? Девица гулящая, самая что ни на есть ничтожка божья…

– Как ты сказала? – невольно усмехнулся Закатов. – Ничтожка?

– Истинная правда… Кабы не такие огромные деньжищи пропали, мне б и вовсе спасенья не было. А так даже у господина следователя сумления взялись, как можно было пятьдесят тыщ спереть да спрятать в три минуты. Да что говорить, свезло мне, что сейчас сижу и с вами болтаю. А то, может, наверх ко мне подыметесь? У меня и чисто, и топлено…

– Благодарю. В другой раз.

– И когда тот другой свершится-то, Никита Владимирыч? – грустно спросила Селинка. – Ведь и прочие барышни обижаются! Не во грех вам будет сказано, но для чего ж тогда в заведение ходить, коли играть не играете и к барышням не подымаетесь? С какого резону цельную ночь сидеть да смотреть, будто бы есть на что? Одно только, прости господи… – Она недоговорила, зашедшись в приступе хриплого кашля.

Закатов молча подал ей платок.

– Вот благодарствую… Тьфу, простите, спасу уж никакого нет… В тюрьме этой застудилась, так сущее наказание теперь! И гости недовольны, и Ермолай Кузьмич бранится… Не приведи господь, помру, а ведь у меня и на похороны не отложено…

Закатов внезапно сделал ей знак замолчать. Селинка покорно смолкла, зажав рот платком и изо всех сил подавляя приступ кашля. Это ей так и не удалось, и женщина, поспешно вскочив, выбежала из комнаты. Закатов этого не заметил: он не сводил взгляда с ломберного стола. Там лежал ворох карт, и, судя по всему, игра была закончена.

– Итак, ваши короли биты. – с самой благодушной улыбкой говорил Ратманов, глядя чёрными острыми глазами в лицо молодого князя Тоневицкого. – Что ж… Дай бог, чтобы в вашей жизни это было самым большим несчастьем. Когда я могу ожидать уплаты долга?

– Я… должен написать матери. Вы согласны подождать? – услышал Закатов сорванный, страшно изменившийся голос юноши.

– Разумеется, разумеется… Двадцать пять тысяч не лежат у вас на квартире под скатертью, в это я готов поверить. Недельку-другую я, разумеется, могу ждать. Ну, бросьте, не расстраивайтесь так, это ведь всего лишь штос!

Тоневицкий криво улыбнулся углом дрожащих губ. Его тонкое привлекательное лицо было бледно и в тусклом свете свечей казалось зеленоватым. Вставая из-за стола, он неловко взъерошил рукой густые пепельные волосы, провёл ладонью по глазам, и было видно, что пальцы его дрожат. Ратманов, собирая карты со стола, наблюдал за молодым человеком из-под полуопущенных тяжёлых век. Его глаза светились знакомым Закатову холодным безжалостным блеском.

– Что ж, час уже поздний. Мне, пожалуй, пора. – Юный князь Тоневицкий изо всех сил пытался взять себя в руки. – Честь имею, господа. Господин Ратманов, я извещу вас сразу же, как получу письмо от матушки.

– О, я в этом уверен, – Ратманов по-прежнему складывал карты. – Надеюсь, мне не придётся долго ждать. Не хотелось бы ставить в известность об этой маленькой неприятности вашего полкового командира.

Синие глаза корнета похолодели вдруг до стального блеска, и Закатов был поражён этой внезапной переменой, произошедшей в растерянном юноше. Тоневицкий резко поднял голову и, казалось, разом стал на несколько лет старше.

– Уверяю вас, в этом не будет нужды! – ледяным голосом заметил он. – Князья Тоневицкие всегда держали своё слово. Честь имею!

Развернувшись, он быстро вышел. Ратманов, подняв глаза от карт, которые он так старательно складывал, посмотрел вслед молодому человеку с насмешливым изумлением.

– Польский гонорок, однако… – сквозь зубы тихо произнёс он. – Проигрался в пух и прах, денег ни гроша, а глядит, как царский кум!

– Насколько я знаю, Тоневицкие весьма богаты, – заметил Закатов.

– Так вы знакомы? – удивился Ратманов. – Он, кажется, тоже из Смоленской губернии, но… Закатов, куда это вы?

Однако тот уже скрылся за портьерой, прикрывающей вход.

На улице по-прежнему стояла промозглая темнота. Откуда-то доносилось тоскливое кошачье мяуканье. Луна скрылась, и сначала Закатову показалось, что во дворе никого нет, и он, оставив открытой дверь, наугад позвал:

– Господин Тоневицкий!

– Кто меня зовёт? – с недоумением спросили совсем рядом. Послышался шорох шагов, и по-юношески тонкая фигура молодого человека выступила из темноты в клин падающего из открытой двери света.

– Вы ещё не ушли! – с нескрываемым облегчением сказал Закатов, подходя ближе. – Как же вы, однако, неосторожны, князь! Это же надо было додуматься – играть с Ратмановым!

– Я не понимаю вас, – в голосе молодого человека одновременно звучали тревога, высокомерие и отчаяние. – Штабс-ротмистр Ратманов производит впечатление порядочного человека…

– Это так и есть. Но даже с порядочным человеком не стоит играть по-крупному, если вы с ним мало знакомы.

– Попрошу меня не учить, – сухо сказал Тоневицкий. – С вами я незнаком вовсе. А засим извините, время позднее, и мне надо идти.

– Ваш проигрыш слишком велик. Сумеет ли ваша мачеха выплатить его так скоро, как вы пообещали? – Закатов мысленно усмехнулся, заметив, как надменная маска слетает с лица молодого князя.

– Вы знакомы с маменькой?

– Был когда-то… А, Селинка! Тебя-то мне и нужно! Подойди сюда!

Женщина, кутаясь в мантилью и цепляясь за хлипкие перила крыльца, спустилась к ним.

– Что же вы, господа, здесь на холоду стоите? Прошли бы лучше в залу…

– Селин, окажи мне любезность, – серьёзно попросил Закатов. – Проводи князя в свою комнату, и пусть он подождёт меня там. Постараюсь вернуться как можно скорее. Князь, настоятельно вас прошу дождаться меня!

– Но почему?.. – растерянно спросил Тоневицкий.

– После! – донеслось из темноты.

Хлопнула дверь. Словно дожидаясь этого, припустил дождь. Селинка вздохнула, перекрестилась и деликатно потрогала молодого человека за рукав.

– Покорнейше прошу за мной пойти, ваша милость. У меня рядушком, во втором этаже.

– Ты давно знаешь этого господина? – озадаченно спросил Тоневицкий, идя за ней вверх по лестнице. – Как бишь его… Закатова?

Но из темноты донёсся лишь короткий вздох и предупреждение:

– Осторожнее, ваша милость, там ступенька сломана…

Ратманов, к радости Закатова, был всё ещё в зале: стоял с папиросой во рту у окна и смотрел, как капли дождя бегут, сливаясь, по тёмному стеклу. Услышав шаги, он не обернулся.

– Ратманов, вы не торопитесь? – Никита сел за стол. – Вы не раз изъявляли желание сыграть со мной по-настоящему. Что ж, нынче я к вашим услугам!

– Вот как? – Ратманов резко повернулся на каблуках и впился недоверчивым взглядом в лицо Закатова. – Что же послужило, так сказать, причиной?..

– Это не имеет значения. Спросите запечатанную колоду… И, пожалуй, пора заменить свечи. Итак – штос?

– Фома! – нетерпеливо выкрикнул Ратманов, кидаясь за стол, и, увидев азартный огонь в его глазах, Закатов невольно вспомнил Мишкины сентенции о психическом заболевании. – Свечи! Колоду! Да живо у меня, с-с-скотина!!!

Через полчаса всё было кончено. Закатов отыграл весь проигрыш молодого князя; к тому же Ратманов, распалившись, проиграл около трёх тысяч собственных денег. Закатов неоднократно выражал желание закончить игру: было очевидно, что противник его не в состоянии остановиться. Но Ратманов только мотал головой и диким, неподвижным взглядом смотрел на веер карт в своих руках. Он казался совершенно сумасшедшим, и Закатову, который уже много раз видел подобное в этих стенах, тем не менее становилось не по себе.

– Ратманов, позвольте, мы закончим на этом, – вновь обратился к Ратманову он. – Вам не везёт сегодня, что делать? Надо вовремя остановиться и…

– Не сметь меня учить! – запальчиво выкрикнул тот, с яростью ероша руками и без того вздыбленные волосы. – Эй, Фома, новую колоду! Сдавайте, Закатов! Вы играете в долг?

– Нет, – как можно твёрже сказал Никита, жестом отсылая приблизившегося было к столу Фому. – У меня правило – в долг не брать, в долг не давать и в долг не играть. Прошу меня извинить.

Это правило Закатов выдумал только что, но Ратманов не почувствовал обмана. Кинув на противника бешеный взгляд (на миг Никите показалось, что штабс-ротмистр вот-вот вцепится ему в горло), он вдруг как-то внезапно обмяк и осунулся. Безумный блеск в его чёрных глазах потух.

– Ох, ч-чёрт, ну и ночка… – уже обычным своим, чуть хрипловатым голосом сказал он, откидываясь на спинку стула и морщась, словно от внезапной боли. – Вам, однако, везёт, Закатов! На вашем месте я играл бы с утра до ночи, а вы…

– Мне, видите ли, это не доставляет ни капли удовольствия, – Никита медленно собирал в колоду рассыпанные по зелёному сукну карты. – А поправлять таким способом свои дела я считаю недостойным дворянина. Так что…

– Зачем в таком случае вы это сделали сейчас? – в упор спросил Ратманов, впиваясь воспалённым взглядом в безмятежное лицо Закатова. – Час назад вы и в мыслях не держали начинать игру! За весь год, который я вижу вас здесь, вы ни разу не сели за стол! Признайтесь честно – вам знаком этот польский щенок?! И только из-за него вы…

– Во-первых, я не обязан вам отчётом, извольте сменить тон. – Закатов держал в пальцах трефовую даму, то приближая её к глазам, то отводя её в сторону. – Во-вторых, раз уж вам это так интересно, отвечу – нет. Князя Тоневицкого я сегодня вижу впервые. Но с некоторыми членами его семьи я знаком весьма близко. Вы фанатик, Ратманов. Вы ослеплены ненавистью ко всему польскому и только поэтому уселись играть по-крупному с зелёным мальчишкой по фамилии Тоневицкий. Но хочу вам сказать, что Тоневицкие всегда были верными слугами российского императора. В минувшую кампанию отец этого мальчика был под Севастополем и умер несколько месяцев спустя от тяжёлого ранения. Они всю жизнь прожили в Гжатском уезде, князь Тоневицкий до войны был бессменным предводителем уездного дворянства. Согласитесь, что на эту должность мог быть выдвинут только истинный патриот Отечества. Мать мальчика происходит из старейшей московской семьи, все Иверзневы верой и правдой служили государю, и вам это наверняка известно.

– Так его мать – урождённая Иверзнева?.. Того самого генерала Иверзнева – дочь?!.

– Вообразите, это так. И я этому семейству обязан всем, что имею в жизни. И даже самой этой жизнью. Так что сами видите, я не мог не сыграть этой партии.

С минуту Ратманов молчал, не сводя немигающих глаз с лица Закатова. Затем резко, чуть не опрокинув стол, поднялся. Отрывисто спросил:

– Когда и куда прислать мой проигрыш?

– В Столешников переулок. В дом Иверзневых, – ровно сказал Закатов. – И не спешите, штабс-ротмистр. Я не собираюсь ставить об этом в известность нашего с вами полкового командира. А князь Тоневицкий вам с этого часа ничего не должен, его кредитором становлюсь я. За вами только четыре тысячи… И, кстати, можете вернуть их мне на том свете угольками.

По лицу Ратманова было видно, что он сию минуту бросится на своего недавнего противника. Но ничего не произошло. Штабс-ротмистр взял с подоконника свою фуражку, хрипло бросил: «Честь имею», – и, грохоча сапогами, вышел из комнаты с зелёными столами.

Когда минутой позже Закатов вошёл в крохотную каморку наверху, он увидел, что молодой Тоневицкий сидит на кровати Селинки, привалившись плечом к бревенчатой стене, и, казалось, дремлет. Сама Селинка, притулившись на шатком стуле, раскладывала на столе пасьянс. Дверь скрипнула, и она соскочила на пол.

– Ну что там, Никита Владимирыч?

Никита мельком посмотрел на неё и обратился к поднявшемуся ему навстречу юноше:

– Что ж… Я отыграл ваш проигрыш, князь. Господину Ратманову вы больше не должны ни копейки и…

– Но зато должен вам, не так ли? – встревоженно перебил Тоневицкий. – Я готов предоставить деньги…

– Ничего вы не готовы, – устало сказал Закатов. – Своих денег у вас пока что нет и быть не может. Вы будете просить их у матушки. Хочу вам сказать, что я хорошо знаю княгиню Веру и менее всего хотел бы беспокоить её. Так что буду вам обязан, если вы напрочь забудете о своём проигрыше. И, разумеется, не скажете о нём княгине. Ей и без того достаточно хлопот. А с вас я попросту возьму слово никогда не играть по-крупному со случайными людьми.

– Вы хотите сказать, что… господин Ратманов?..

– Нет. По крайней мере, прежде я за ним этого не замечал. Но игра чёрта с младенцем, даже честная, уже в корне своём непорядочна.

Молодой Тоневицкий вспыхнул, но промолчал.

– Итак, ваше слово? – спросил Закатов, внимательно глядя на взволнованного молодого человека.

– Да, я готов… я даю слово. Слово князя Тоневицкого!

– Прекрасно, – кивнул Закатов. – В таком случае позвольте откланяться.

– Но… как же так? Постойте! Господин Закатов! – Юноша бросился за ним следом, и Никита с большой неохотой остановился уже на лестнице. – Я вам так благодарен! Разрешите хотя бы… хотя бы передать поклон от вас матушке!

– Не уверен, что княгиня помнит меня, – помедлив, сказал Закатов. – Не стоит рассказывать ей об этом пустяке. Пообещайте мне это, князь.

– Но…

– Прощайте.

Дверь закрылась. Мгновение Тоневицкий растерянно смотрел на неё, затем повернулся к Селинке. Та пожала плечами, зевнула и переложила трефовую даму к бубновому королю.

…– Вот я так и знал! – мрачно сказал Михаил, открывая дверь. – Ты всё же нарезался, скотина!

– Мишка, перестань, – Закатов неловко протиснулся мимо друга в переднюю, стараясь дышать в сторону. – Пустяк сущий… Ты сам почему не ложишься?

– У меня завтра семинар, я читал! Тьфу, Никита, ну как тебе не стыдно? Сколько можно?! Иди спать, свинья безнадёжная… Право, лучше бы женился!

– Мишка, ну что ж ты, как Егоровна покойная… «Женился»… На ком?! – Закатов, покачиваясь, прошёл в гостиную, где на столе, возле горящей лампы с зелёным абажуром, горой лежали раскрытые книги и растрёпанные тетради, повалился на диван. – Покажи мне хоть одну барышню, достойную этой авантюры, и я сразу же возьму тебя ш-шафером!

Михаил только отмахнулся. Вернувшись за стол, он с суровым видом придвинул к себе толстенный том и уткнулся в него.

Иверзневы были старинной московской фамилией, все мужчины которой по традиции шли на военную службу. Но Михаил, влюблённый в стихи и прозу, читавший запоем все годы обучения в корпусе, нарушил эту традицию, под стоны матери перевёлся в гимназию, с блеском её окончил и поступил в университет. Это, впрочем, не помешало студенту Иверзневу при начале военных действий в Крыму бросить учёбу и немедленно определиться на военную службу. Всю войну он прослужил фельдшером, в Севастополе попал под начало хирурга Пирогова, после окончания кампании вернулся в Москву и восстановился в университете. К крайнему изумлению Закатова, Михаил перевёлся с любимого факультета словесных наук на медицинский и параллельно нашёл себе службу в одной из московских больниц.

– Иверзнев, ты с ума, право, сошёл, – пожимал он плечами, когда вечерами Мишка, сверкая чёрными глазами, взахлёб говорил о желудочных коликах, опухолях и швах с такой же страстью, с какой ещё несколько лет назад дискутировал о Пушкине и Корнеле. – Ты же всю жизнь был книжным червяком, куда тебя в медицину понесло?! Кто это тебе на войне испортил все идеалы?

– Война и испортила, – серьёзно говорил Михаил, и в глазах его зажигался незнакомый Никите сумрачный блеск. – Понимаешь, одно дело, когда тебе старшие братья, Саша или Петя, рассказывают про эти взрывы… про оторванные ноги, про мучения людей, про грязь, кровь, боль… Да сколько я сам про это читал, и меня это ничуть не трогало! Но когда я во всё это попал… Ну чему же ты улыбаешься?!

– Тому, брат, что одновременно с тобой туда попала куча народу. И никому из них в голову не пришло полностью менять жизненный путь из-за вывороченных солдатских кишок. Всё же идеалист ты, Мишка, неисправимый! Война есть война. Войны были всегда, это потребность людской натуры, они в некотором роде даже оздоровляют человечество, и…

– Ну что ты за чушь несёшь, Никита, право!!! – взрывался Михаил. – Посмотри, во что эта война тебя самого превратила! И это ещё чудо, что великому Пирогову удалось сохранить тебе ногу! Не окажись он в Севастополе – скакал бы ты на костылях, а то и вовсе помер бы от гангрены!

– Может, было бы и к лучшему.

– Закатов, ты болван, и я не считаю нужным это от тебя скрывать! – кипятился Михаил. – Если тебе так уж осточертело проживание на этом свете – мог бы поставить об этом в известность Пирогова! Чтоб он не тратил на тебя свои гениальные способности и занялся проникающими ранениями в солдатском отделении!

– Я никак не мог поставить его в известность, ибо находился без сознания! – парировал Никита. – А к случившемуся был вполне готов, поскольку в корпусе нас учили без лишних мыслей отдавать жизнь за Отечество и императора! Мне повезло, другим – так было всегда, на этом стоит мир! А ты…

– А мне это не нравится! Мир может стоять на чём угодно, но приходит время – и он низвергается со своих опор! Кажется, в корпусе, помимо фортификации, тебя учили ещё и истории? За расцветом любой империи неизбежно следует её угасание, и именно сейчас мы это наблюдаем!

– Мишка, Мишка… Думай всё же, что ты говоришь, господин студент!

– Не беспокойся, я знаю, КОМУ и ЧТО можно говорить, ваше благородие! – огрызался Михаил. – Мы с тобой оба были на войне! Оба видели это бездарное командование! Этих несчастных солдат, которых уничтожали целыми полками в Севастополе – помнишь?! «Молодцы ярославцы! Вперёд! Молодцы вологодцы! За веру и Отечество! Молодцы орловцы! За отца-императора!» А они шли, шли и шли… И никто не вернулся назад. Раненых в палатках на жаре помнишь?! Ни эфира, ни медикаментов! Оружие это ваше помнишь?! Вся Европа давно уже на скорострельном вооружении, на паровых морских силах воюет, а у нас что творилось? Кремнёвки эти неподъёмные пороховые… Один раз из неё, канальи, пальнёшь – а тебе в это время от французов уже четыре в ответ из нарезного!

– Мишка, не ори дурниной, тебя в Кремле слышно! Я всё помню, помню…

– И тебе наплевать?!

– Не наплевать, но чего же ты от меня, ей-богу, хочешь? Я не генерал и не министр и вообще не чувствую в себе склонности к политике… Моим делом было воевать за Россию – я это исполнял. А если в армии начнут критиковать начальство, тогда, воля твоя, начнётся форменный развал и…

– Он и так уж начался! Прозрей наконец Никита! Бог ты мой, и откуда в тебе этакая апатия? Ты мне напоминаешь деревенского мужика, который смотрит на засуху, недород, военный набор, барщину, чешет затылок и глубокомысленно говорит: «Стало быть, придётся в этом годе помирать».

– А если бы он этого не сказал – то и помирать бы не пришлось? – пожимал плечами Закатов. – Мишка, оставь ты, ради бога, маниловщину свою! Ты хоть раз в жизни вблизи видел русского мужика? Это я с ними полжизни в отцовском имении прожил…

– Вот-вот, и стал таким же! Кстати, когда ты последний раз был в этом своём Болотееве? Когда видел, как там живут люди?

– Какие люди? – удивлялся Закатов. – Отец давно умер, у меня там одна управляющая, и…

– Да мужики, мужики твои, вот какие люди! Что ты, сидя здесь, в Москве, знаешь об их жизни?! Наши приезжают из деревень, просто ужасы какие-то рассказывают! Ведь только третьего дня встречались здесь, у меня. До утра разговаривали! Я тебя, между прочим, звал, да ты делом был занят – спал с перепою!

– Болтать, брат Мишка, – не мешки ворочать, – отмахивался Закатов. – Знаю я про эти ваши ужасы… Каждый день через стенку слышу, как ты и вся твоя студенческая братия жизнь в России наладить пытаетесь. И, по старой русской традиции, – исключительно пустой болтовнёй! Студенты… В деревню, они, видишь ли, съездили и сразу поняли, как и что там переделать надо! А я, если помнишь, в этой деревне с детства жил! И она какой раньше была, такая и сейчас есть! Вспашка, посевы, покосы, страда, Покров, на печь залечь до весны – вот и вся их жизнь. Она веками такова. И если с имения мне перечисляют доход, стало быть, менять ничего не требуется.

– Больной безнадёжен… – вздыхал Михаил, выходя из комнаты. Но минуту спустя вновь просовывал голову в дверь: – И только попробуй нынче вечером напиться, я тебя вовсе перестану уважать!

Закатов, как мог, делал вид, что не слышал последней фразы.

И подобные разговоры велись неоднократно. Каждый, разумеется, оставался при своём мнении…

Вот и сейчас подобный разговор начался – и угас.

Несколько минут прошло в молчании. За окном снова начался дождь. Закатов лежал на диване не двигаясь и, казалось, спал. Голос его прозвучал в полной тишине так неожиданно, что Михаил вздрогнул.

– Мишка, зачем она вышла за этого Тоневицкого?[1]

– Тьфу, чёрт!.. Напугал… – Михаил неловко подхватил чуть не соскользнувшую на пол книгу, искоса взглянул на бесформенный силуэт на диване. – Сколько раз я тебе говорил – не знаю! Ни я, ни Петька, ни Саша не знают! Это вышло так быстро, так неожиданно… Никому из нас и в голову не приходило! Вера даже не выдержала траур по смерти мамы! Свадьбы не было, гостей, кроме нас, тоже не было… И она никому ничего не рассказала. Не понимаю, право, зачем Верке это понадобилось…

– Загадочная история, верно? – в тон ему добавил Закатов. – Как это можно выйти замуж за самого богатого человека в уезде? Вдвое старше – наплевать, раньше помрёт. Кстати, именно так и вышло в конце концов.

– Никита, прекрати! – вспылил Михаил, с треском захлопывая том. – И уж кому-кому, а тебе положительно стоило бы заткнуться!

– Это почему же?

– Знаешь что, Закатов, я тебе сейчас морду набью!!!

– Не поможет, пожалуй, – зевнув, заметил Никита.

Михаил, подумав, серьёзно кивнул и снова углубился в чтение.

Снова установилась тишина, нарушаемая лишь глухой дробью дождя по окнам.

– Ладно, брат, прости, – наконец подал голос Никита. – Я действительно свинья.

– И сам ещё не знаешь, какая! – тут же охотно откликнулся Михаил. – Почему ты не сделал ей предложения, сукин сын?!

– Я? – изумился Закатов. Но изумление это прозвучало наигранно. Михаил, не сводящий взгляда с лица друга, поморщился, и Никита, заметив это, отвернулся к окну. В лицо жаркой волной ударила кровь. К счастью, в комнате был полумрак.

– Мишка, ну подумай сам, какое предложение… Что у меня было тогда? Ни кола ни двора. Ничего, кроме жалованья подпоручика, на которое только пару подмёток можно купить… Имение должно было отойти брату, я это всегда знал и ни на что не мог рассчитывать. Да Вера Николаевна, как ты знаешь, и не любила меня никогда.

– Положим! – воскликнул Иверзнев. – Я этого знать никак не могу! Она вообще не склонна обнажать свои чувства. Мама ещё могла бы чего-то добиться от неё, но мы… Кстати, Тоневицкого Верка не любила ни капли – в этом могу тебе поклясться на кресте! Я был на венчании! У неё кровинки в лице не было. Шла, словно на заклание!

– Но зачем же в таком случае?!

– Не знаю! Не знаю, чёрт возьми! А ты – просто болван! Чёрт с ним, с предложением, но объясниться с ней хотя бы ты мог?!

– Мишка, едва ли ты имеешь право требовать…

– Господи-и, какой же ты идиот! – Михаил, выйдя из себя, отбросил книгу на другой конец стола. – Что от тебя можно потребовать, пустое бревно?! Чувств, любви, признаний? Помилуйте, это же штабс-капитан Закатов! Господин фаталист, который уверен, что его жизнью за него управляет кто-то другой! Который пальцем не пошевелит для собственного же прозита! Который любую несправедливость принимает как должное, даже если её можно исправить без лишних усилий! И прекрати делать эту глубокомысленную морду! Я уверен, ты мог бы одним словом расстроить эту свадьбу!

– Каким образом? В день венчания Веры Николаевны я со своим полком уже двигался в Болгарию!

– Не выкручивайся, стыдно! Ты мог бы вообще не допустить всего этого! Вы же виделись с Верой здесь, во время похорон мамы! Ни о каком князе Тоневицком ещё и речи не шло, она всего лишь служила гувернанткой при его детях – и всё!

– Мишка, – с горечью заметил Никита, – боюсь, ты преувеличиваешь моё значение в жизни твоей сестры.

– Прекрати фразёрствовать! Ты был ей дорог, и я это знаю! Почему ты, болван, ни разу даже не поговорил с ней?! Ведь ты всегда её любил! Да, и не отворачивайся! Ты в лице менялся каждый раз, когда Вера входила в комнату! И все, кто знал вас обоих, это видели! В тот день, когда ты прибыл на похороны мамы…

С этого мига Закатов слушать перестал. Дождь монотонно стучал в окно, отражение лампы расплывалось в чёрном стекле мутным зелёным пятном – а перед взглядом Никиты стояла такая же непроглядная дождливая ночь трёхлетней давности. Знакомое, милое, самое прекрасное в мире лицо, залитое слезами. Чёрные, как у Мишки, огромные, мокрые глаза.

«Да ведь вы меня не любите, Никита! Чего же проще?»

Что стоило ему тогда сказать: «Я люблю вас»? Что помешало? Знал ли он сам, понимал ли тогда, что никого, кроме этой девушки со смуглым строгим лицом, он не любил на этом свете? Что толку вспоминать теперь об этом, зачем жалеть? Дважды в одну и ту же реку не войти… Один только Мишка с его смешной тягой к справедливости не может этого осмыслить. И кто только преподаёт у них на курсе философию?..

– Да всё просто на самом деле, брат, – медленно сказал он, не отвода взгляда от зелёного пятна на стекле. – Ты меня, конечно, можешь считать последним сукиным сыном, но… Я ведь тогда вовсе не на похороны Марьи Андреевны приехал.

– Как это? – опешил Михаил. – Никита, да ты совсем пьяный, что ли?..

– Совсем. Ты слушай, трезвым я тебе вряд ли это всё повторю. Я приехал тогда просто потому, что… Потому что вляпался в плохую историю. У меня пропали казённые деньги. Много.

– Карты, да? Никита? Ты проигрался?

– Нет, но… Почти то же самое. У меня их попросту спёрли. И я ехал к вам в надежде… Чёрт, да не было у меня никакой надежды! Я, честно сказать, собирался стреляться. А может, не стреляться, но хотя бы денег одолжить у кого-нибудь из вас. А прибыл… на поминки. – Никита криво усмехнулся. Михаил из-за стола пристально, недоверчиво следил за ним, пытаясь поймать взгляд друга, но Закатов по-прежнему смотрел в тёмное окно.

– Ну и суди сам… Приезжаю – а вы все здесь, Вера в слезах, полон дом народу, отпевание, похороны… Да я сам чуть не умер сразу же! Ведь твоя матушка и для меня была… Впрочем, что ж теперь. Ну, и как мне было просить денег?! У кого?! У Саши, на котором лица не было? Или у Петьки, который даже говорить не мог? И… как я должен, скажи на милость, объясниться с твоей сестрой, если на другой день собирался застрелиться?!

Он коротко рассмеялся, и смех этот повис в тишине. Михаил медленно встал из-за стола, подошёл к другу.

– Отчего ж не застрелился? – серьёзно спросил он.

– Что?.. А, да очень просто всё… Наутро получил известие, что отец мой скончался. И Болотеево вместе со всеми доходами теперь моё. Вот и всё, брат… А Вера Николаевна, так и не дождавшись от меня ничего путного, сделала блестящую партию… И не смотри на меня волком! Я – последний, кто мог бы её судить! И вообще отвяжись от меня… Прошлые это дела. Я спать хочу.

Михаил молча прошёлся по комнате. Для чего-то начал складывать в стопку разбросанные по столу книги. Потом снова повернулся к сгорбившейся фигуре на диване.

– Закатов… Но, чёрт возьми, отчего же ты СЕЙЧАС не напишешь Вере? Она – вдова. Ты – полноправный хозяин своего имения. Что мешает тебе…

– Что мешает? – Короткий, отрывистый смешок. – Что мешает… Всё же неисправимый ты мечтатель, душа моя! Спустись-ка с облаков на землю и смотри! Ты полагаешь, княгине Тоневицкой до смерти необходим такой вот супруг? И моё полудохлое Болотеево в придачу к её имениям?

Закатов тяжело поднялся с дивана и встал перед другом, заложив руки в карманы и слегка покачиваясь. Свет лампы дрожал на изрезанном шрамами лице. Серые сощуренные глаза, казалось, смеялись, но, заглянув в них, Михаил почувствовал испуг. И, стараясь скрыть это, пробормотал:

– Ложись лучше спать, Закатов… Ты пьян.

Никита усмехнулся. Неловко опустился обратно на диван и отвернулся лицом к стене.

Он проснулся поздно, с тяжёлой больной головой и дурным вкусом во рту. В окно глядело серое позднее утро. Михаила в комнате не было. На столе, вместо убранных книг и тетрадей, лежал большой пакет. Закатов, шёпотом ругаясь и оглядываясь в поисках ведра с водой, придвинул к себе письмо. Он был уверен, что оно прислано из его имения. Но адрес на пакете, к изумлению Закатова, не был написан косым тонким почерком его управляющей, зато стояла казённая печать. Недоумевая, Никита сломал сургуч, разорвал пакет и принялся читать. По мере того как он пробегал глазами строчки, выражение его лица из безразличного становилось хмурым, недоверчивым и, наконец, испуганным. Закончив читать, Закатов резко поднялся, поморщился, едва удержавшись за край стола, и, на ходу накидывая непросохшую с минувшей ночи шинель, быстро вышел из комнаты.

* * *

– Аннет, да сколько же можно, право?! Тебя даже в Ставках у Команских, вероятно, слышно! Неприлично в конце концов так хохотать! Ты ведь не кухарка и не клоун в цирке! Посмотри, даже Сидор бросил работать и смотрит на тебя! Что дворня подумает! Господа! Княгиня! Скажите же ей, что это недопустимо!

Некрасивая девушка с болезненным лицом раздражённо всплеснула руками и отвернулась. Её подруга, совсем юная брюнетка, большеротая, смуглая и кудрявая, лежала в кресле и заливалась таким живым и дробным хохотом, что остановить его казалось немыслимым.

Стоял тёплый сентябрьский вечер. Большая веранда была залита розовым светом солнца, садящегося за дальние холмы. По тускнеющему небу величественно проплывали белые горы облаков. Из сада доносились смех и разговор девушек, собирающих яблоки, с кухни тянуло сладким ароматом варенья. Горничная разливала чай.

– Аннет, да прекрати же! У тебя даже оборки задираются! Княгиня, посмотрите, это, право, похоже на истерику!

– Александрин, mon dieu, да как же можно прекратить?! – Аннет наконец кое-как взяла себя в руки и, вытирая мокрые глаза, одновременно попыталась оправить находящиеся в полном беспорядке кружева на платье. – Как же можно прекратить, когда всё это так невыносимо смешно?! Маменька, ну судите же сами! Я прекрасно помню ваш реприманд по поводу того, что преждевременно поощрять ухаживания господина Самойленко! Мне всего четырнадцать, я ещё не выезжала, замуж – рано, всё остальное – опасные глупости, он – взрослый мужчина… Помню, помню, всё верно! Но что же делать, если Самойленко каждый раз, как приезжает в гости, просто проходу мне не даёт со своими ухаживаниями?! В конце концов я – хозяйка и не могу нагрубить ему в своём доме! Ну вот, я и решила вчера напугать его до смерти! Чтобы он в полной глубине постиг всю испорченность моей натуры!

С перил грянул дружный мужской хохот. Горничная закрыла лицо платочком, и её плечи мелко затряслись.

– И вот я делаю выражение лица, как у нашей Александрин, когда она находит в сливках муху, и говорю: «Как вы находите «Ревизора» господина Гоголя? Не правда ли, глупо, что эта пьеса провалилась? Разве это не достоверное отражение нашей чудовищной действительности?» И далее с самой кислой миной начинаю излагать статью Григория Белинского о «Мёртвых душах»! Целую мазурку! Восемь фигур! Какой кавалер в здравом уме это бы вынес? А Самойленко что же?! Коля, Коля, иди сюда, ты его замечательно представляешь!

Стройный пятнадцатилетний мальчик в гимназической форме спрыгнул с перил, подхватил сестру, и они понеслись по веранде в бешеной мазурке. Аннет, закатив к потолку глаза и томно обмахиваясь воображаемым веером, говорила по-французски, намеренно утрируя прононс:

– Но согласитесь же, Модест Спиридонович, что этот ужасный городничий – совершенно точный образ! Не правда ли, убедительно изображено? Точь-в-точь наш становой Переперченко!

Коля же, отчаянно подпрыгивая и бухая сапогами в дрожащий пол, надувал щёки, лихо крутил несуществующие усы и басил по-протодьяконски:

– Ах, мадемуазель Аннет, вы обворожительны, по-ло-жи-тельно обворожительны! Как прекрасно встретить юную особу, которая может говорить о чём-то, кроме кружев валансьен! Вы мне делаете сотрясение всех чувств! Я готов даже прочесть господина Гоголя по вашей рекомендации… Ей-богу, любой подвиг будет мал ради вашего расположения! Ах, ах, вы так очаровательны… Вот, право же, нынче же сяду с книгой в кабинете и рядом поставлю своего Петрушку, чтобы он меня будил всякий раз, когда…

Но тут уже в голос, уронив на колени вязание, расхохоталась молодая женщина в чёрном платье, сидевшая в кресле у стола. Александрин посмотрела на неё с изумлением и поджала тонкие губы.

– Вы… находите ВСЁ ЭТО смешным, Вера Николаевна?

– Но, Александрин, как же можно тут не смеяться?! – Княгиня Вера, всё ещё смеясь, нагнулась за упавшей спицей. – У Nicolas определённо способности к сцене! И господина Самойленко он представляет весьма точно! Надо сказать, человек он действительно глупый… Если в свои три с лишним десятка позволяет себе всерьёз увлечься ребёнком четырнадцати лет. Да ещё довести это до её сведения. Думаю, стоит отказать ему от дома.

– Ах, маменька, да не за что же, ей-богу! – беспечно сказала Аннет, снова падая в кресло и встряхивая обеими руками растрепавшиеся кудри. – Он дурак, спору нет, но совсем безобиден. К слову сказать, мне сочинение господина Гоголя вовсе не понравилось. Даже и в театре не хотела бы это видеть.

– До театра тебе, сестрёнка, ещё надо дорасти! – со смехом заметил Коля, присаживаясь на ручку её кресла. – Однако, что тебе не понравилось в «Ревизоре»? Лично я смеялся до колик, ночь спать не мог! Особенно этот городничий… И Земляника… И купцы! А уж Хлестаков! А уж, прошу прощения, Анна Андреевна и Марья Антоновна! Все потрясающи в своей пошлости, глупости и ужимках!

– Вот-вот, это-то и плохо! – Аннет перестала улыбаться и многозначительно взглянула на брата. – На всю пьесу – ни одного порядочного человека! Ни одной достойной героини! Да её и вовсе нет – героини-то! Не эта же дурочка Марья Антоновна с её платочком, честное слово! А герой!.. И правильно пьесу все ругали и с театра сняли! И ничуть даже не жалею, что её не видела!

– Да ведь в том-то и соль, Аннет! – Коля крутанулся на ручке кресла так, что чуть было не свалился на пол, и так же, как сестра, взъерошил обеими руками густые тёмные кудри. – Господин Гоголь именно это и хотел показать – что в современном обществе ничего достойного нет и быть не может! И его замысел с блеском удался!

– Разумеется! – вспыхнула Аннет. – Достойным, по мнению господина сочинителя, может быть только кузнец верхом на чёрте! И запорожские казаки, которых хлебом не корми – а дай перерезать несчастных евреев, которые им ничего худого не сделали! И этот несносный Тарас Бульба, убивший собственного сына! Я от ужаса едва смогла дочитать до конца!

– Но за предательство же!..

– Ну и что, mon dieu?!! Как это отвратительно – убивать своего сына! А мне Андрий так очень даже понравился! Как он был влюблён в полячку, какая прелесть!

– Тебе ещё рано рассуждать о любви, Аннет. Ты – дитя, что ты можешь смыслить в подлинной страсти? – брезгливо заметила Александрин, одновременно бросая быстрый взгляд в сторону, где, не принимая участия в споре, стоял старший из детей Тоневицких – восемнадцатилетний Сергей. Он прислонился к столбику перил, стоя спиной к закату, и в густых пепельных волосах молодого князя играло садящееся солнце. Время от времени он с хрустом откусывал от большого желтобокого яблока, и видно было, что это занятие доставляет молодому князю огромное наслаждение. Казалось, он не заметил брошенного в его сторону взгляда Александрин. Однако, с явным сожалением кидая огрызок яблока далеко в сад, он небрежно спросил:

– А вы, кузина, вероятно, знаете о страсти всё? Этому девиц сейчас специально учат в Смольном институте? Надо же, какое полезное нововведение! Кто бы мог подумать…

Закончить он не успел: Александрин вскочила, с тихим «Ах!» закрыла лицо руками и, подняв ветер оборками платья, кинулась прочь с веранды. Горничная, вносящая самовар, едва успела отпрыгнуть в сторону.

– Ахти! Да что ж это вы, барышня, эдак-то! Чуть не обварила!..

– Ну всё, теперь готов припадок до утра! – с досадой сказал Коля, глядя на захлопнувшуюся дверь. – Как они нервны все в этих институтах – ужас просто!

– Серж, зачем?.. – с гневным укором сказала княгиня, вставая и помогая испуганной горничной установить на столе тяжёлый самовар. – Сколько раз я просила вас! И вы обещали! И чего стоят ваши обещания, если вы, не успев дать слово, тут же его нарушаете?! Вы – дворянин и офицер русской армии, а ведёте себя просто пошло!

– Простите, маменька… Право, виноват. – Синие глаза Сергея смеялись. – Но, поверьте, крайне трудно с собой справляться, глядя на это… институтское райское яблочко.

– Вы несправедливы к Александрин! – отрезала княгиня. – Возможно, она в чём-то наивна, говорит слишком фразисто… Но у неё не было возможности стать другой! После окончания института много лет нужно привыкать к нормальной жизни! И многим привыкнуть не удаётся до конца дней! А вы, вместо того чтобы проявить мужскую снисходительность, отпускаете плоские остроты, на которые ваша кузина не в состоянии достойно ответить! Стыдно, право!

Синие глаза Сергея потемнели, улыбка пропала с загорелого лица.

– Она мне не кузина, maman, – жёстко сказал он. – Она приживалка в этом доме, бедная родственница, взятая вами из милости! На её месте другая не смела бы учить вас, как воспитывать Аннет, и кривляться, как жаба, всякий раз, когда сестрёнка делает успехи. К тому же она шпионка и наушница, как все в этом вашем прекрасном институте! По моему мнению…

– Я не спрашиваю вашего мнения по этому поводу! – Голос княгини был тих и спокоен, но, взглянув в её лицо, молодой князь невольно осёкся. – И хочу вам напомнить, что Александрин была взята из института в этот дом согласно воле вашего покойного отца – как сирота и дочь его родственника! В завещании было чётко указано, что я обязана заниматься судьбой Александрин так же, как судьбой любого из вас! И дать за ней достойное приданое, когда найдётся тот, кто попросит её руки!

– Долго же придётся этого ожидать! – ввернул Сергей.

– Вас это должно волновать менее всего! – отрезала княгиня. – И, полагаю, не стоит вести подобные разговоры при младших брате и сестре. Извольте пройти в мой кабинет, мне надобно с вами поговорить.

Шурша платьем, она быстро вышла с веранды. Сергей пожал плечами; поймав встревоженный взгляд младшего брата, нарочито засвистел сквозь зубы и пошёл следом.

– Ступай, Домна, я сама разолью, – отослала Аннет горничную и, подставив чашку под дымящуюся струю кипятка, досадливо поморщилась. – Сергей, конечно, ужасно дерзит… Но ведь он прав! Там, где Александрин, – там и скандал! Когда только это кончится?

– А тебе что стоило начать играть? – сердито спросил Коля, в последний момент прикручивая краник самовара над уже переполненной чашкой. – Я же тебе столько раз моргал на пианино! Могла бы и заметить, честное слово! Всего-то надо было сесть и отжарить какую-нибудь элегию погромче! Маменька мгновенно бы забыла о любом разносе!

– И правда, как я только не сообразила… – с досадой согласилась Аннет. – Что ж, раз сама виновата – сама и буду слушать теперь полночи рыдания кузины! И вообрази, подойти утешить себя она не позволяет, а наутро дуется за то, что я, бесчувственное создание, всю ночь храпела без капли к ней сочувствия! И так плохо, и этак нехорошо! А попробуй я попросить для себя отдельную комнату, она и вовсе хлопнется в обморок! Вот всё время не смею у неё спросить: как это институтки так ловко лишаются чувств? Этому специально обучают или нужно иметь врождённые способности?

Выражение живого личика Аннет было непритворно озадачено, но Коля расхохотался и, схватив сестрёнку в охапку, закружился с ней по веранде.

– Нет-нет, Аннет, ты в этом смысле совершенно безнадёжна! И какое счастье, что маменька не отдала тебя ни в пансион, ни в институт! Из всех моих знакомых девиц ты одна более-менее похожа на живого человека! А они все – тупоголовые куклы! И Серж так же говорит! У тебя совсем-совсем другая врождённая способность! Умоляю, садись за инструмент! Будем петь дуэтом эту самую… «Сильфиду»!

– Болван! Какую «Сильфиду», это же балет! И ты напрочь сбил мне дыхание! Отпусти меня, Асмодей неистовый! Подними крышку! И как можно петь с тобой дуэтом, если тебя слухом господь обидел? – Взъерошенная Аннет, кидая на брата гневные взгляды, кое-как оправила платье, уселась за стул перед открытым пианино и, шумно переводя дух, взяла несколько нот. Через минуту в пронизанный закатными лучами сад понеслись звонкое девичье сопрано и отчаянно фальшивящий, но самоуверенный басок:

Минутных дней очарованье,

Зачем опять воскресло ты?

Кто разбудил воспоминанье

И замолчавшие мечты?..[2]

– Как вы провели время в Москве, Серёжа? – спросила княгиня Вера, войдя в сопровождении молодого князя в свой кабинет. – Надеюсь, с пользой?

– Скучно, – пожал плечами юноша, глядя, однако, с некоторым недоумением. – Был у Скавронских, у Агаповых, у Ильи Константиныча… Вам кланяется графиня Татьяна Фёдоровна, весьма настойчиво зовёт в гости… Да и всё, пожалуй.

– Ни о каких неприятных моментах вы не желаете мне рассказать?

– Я, маменька, право… не понимаю вас.

Княгиня Вера, стоя у открытого окна, смотрела на уже погасшие, подёрнутые вечерним туманом холмы, сбегавшие к озеру. Солнце село; последний луч, пробившись сквозь разрыв низких облаков, скользнул по отдёрнутой кисейной занавеске, упал на лицо княгини, озарив его нежным розовым светом. Княгине Вере, вдове князя Тоневицкого, хозяйке его огромного поместья, недавно минуло двадцать шесть лет, и она до сих пор вздрагивала, когда подросшие дети князя называли её «маменькой». Выйдя замуж, она попыталась было настаивать на прежнем обращении «мадемуазель» – так юные князья и княжна Тоневицкие называли Веру Иверзневу, когда она служила при них гувернанткой. Однако князь настоял на новом обращении, и дети, обожавшие Веру, с восторгом приняли его.

– Серж, вы знаете, как я ненавижу доносы и неподписанные письма, – вполголоса сказала Вера, глядя в сад. – Но вчера я получила одно такое… из Москвы. Оно касается вас.

– Меня? Но кому взбрело в голову?..

– Я более чем уверена, что это просто чья-то гнусная выдумка. Тем не менее прошу вас прочесть. Одно только ваше слово, что это ложь, – и я попрошу у вас прощения, и более мы не вернёмся к этому разговору. – С этими словами княгиня протянула Сергею смятый листок жёлтой бумаги. Тот с непонимающей гримасой взял его, развернул и принялся читать. Вера по-прежнему смотрела в окно и не видела, как меняется лицо молодого человека – от изумления к испугу, отвращению и гневу.

– Гадость какая!.. – с ожесточением воскликнул он, комкая письмо и бросая его на стол. – Почерк мужской, а все ухватки бабьи! И подписаться-то побоялся, мер-рзавец!

– Господи, так это неправда? Серёжа, нет же? В самом деле?! – с облегчением спросила княгиня, поворачиваясь к пасынку. – Боже, какое счастье… Как я глупа, что могла хоть на миг поверить, что вы способны играть по-крупному, играть в долг… Да ещё сумма-то какая немыслимая, пятьдесят тысяч! Мне надо было совсем забегаться по работам, чтобы хоть на миг взять в голову… Серёжа?!

Молодой человек стоял, глядя в пол. До княгини доносилось его хриплое прерывистое дыхание. Вера молча, изумлённо смотрела на него. И Сергей, словно чувствуя этот взгляд, всё ниже и ниже склонял голову. В наступившей тишине отчётливо было слышно сердитое гудение запутавшейся в складках занавески мухи.

– Лишь одно меня ещё несколько утешает, – княгиня старалась говорить холодно, но голос её растерянно дрогнул. – Что вы, кажется, ещё не способны лгать мне в лицо. Но, вероятно, и этот день уже не за горами.

– Маменька, но… я… Поверьте, что…

– Но как же вы могли!.. – с отчаянием вырвалось у княгини. Недоговорив, она медленно опустилась в кресло у окна и некоторое время молчала, глядя в сумеречный сад. Затем тихо, без гнева сказала: – Знаете, что более всего меня огорчает, Серёжа? То, что ваш отец, умирая, взял с меня слово, что я воспитаю из всех вас достойных людей. Я дала ему это слово. И, кажется, поступила слишком самонадеянно. Впрочем, я всегда надеялась на ваш ум, на ваше чувство ответственности… А его, оказывается, и в помине нет! Играть со случайными людьми! Играть в долг! Не суметь даже остановиться вовремя, чтобы просто сообразить – как и чем мы будем платить вашему кредитору? Это ведь почти все деньги, которые должны быть вложены в хозяйство, в постройки, в образование Николая! И, позвольте спросить, на что вы рассчитывали, скрывая от меня это? Каким образом вы собирались расплатиться с… господином Закатовым?

Голос княгини снова дрогнул, и она невольно прикрыла глаза рукой, но Сергей не заметил этого. На его смуглых обветренных скулах дёргались желваки; было очевидно, что он мучительно пытается заговорить – и не может справиться с собой.

Наконец ему это удалось.

– Маменька, я… Поверьте, у меня в мыслях не было… Я готов был рассказать вам обо всём, если бы не моё слово, данное господину Закатову.

– Как?! Он ещё посмел взять с вас слово молчать о проигрыше?!

– Нет… Вовсе нет! – Сергей одним стремительным прыжком пересёк маленький кабинет, сел на пол у ног княгини и, схватив её за руку, уткнулся в неё лицом. Этот жест был полон такого отчаяния, что Вера, охнув, покачала головой и свободной рукой погладила густые пепельные волосы пасынка.

– Ну же, встаньте, Серёжа! Совестно, ей-богу!

– Маменька, я действительно подлец и мне прощенья нет, – глухо сказал он, не поднимая головы. – Но я не хотел, не смел вам лгать… И всё было вовсе не так, как в этой паршивой цидульке… и играл я совсем с другим человеком, и господин Закатов на самом деле просто спас меня! Позвольте, я обо всём вам расскажу! Теперь я могу говорить, потому что эта каналья, написав свой донос, невольно освободила меня от данного слова!

Когда Сергей закончил говорить, в маленьком кабинете стало совсем темно. Последние блики заката погасли на глади озера, и над холмами поднялась ущербная, по-осеннему холодная луна. В кабинет заглянула горничная со свечой, но княгиня Вера отослала её едва заметным движением головы, а Сергей, по-прежнему сидящий на полу, даже не заметил этого.

– Клянусь, всё было так, как я сказал, – сдавленным голосом закончил он, прижимаясь горячей щекой к руке княгини. – Если вы ещё верите мне… Если можете верить…

– Разумеется, да. Разумеется, верю… Ну, встаньте же, мальчик мой. – Вера ласково, но настойчиво вынудила молодого человека подняться и сесть напротив неё. – Одно мне непонятно: какой профит хотел получить этот аноним, донося мне о ваших глупостях? Да ещё выставляя в столь невыгодном свете господина Закатова? Ведь здесь же прямо написано, что это Закатов – ваш кредитор! Не понимаю, право, не понимаю… Надеюсь, вы ещё не успели нажить себе серьёзных врагов в столице?

– Не думаю… – растерянно сказал Сергей.

– И ведь не знай я много лет Никиту Владимировича – я могла бы и поверить в эту отвратительную клевету! И подумать дурно о человеке, который… которого…

– Так вы знакомы с Закатовым?!

– Он лучший друг дяди Михаила, моего брата… Да и всей моей семьи. Моя мать всегда считала Закатова своим сыном, мы дружили с детства… И, видит бог, он остался достойным человеком. Какое счастье, Серёжа, какое счастье, что именно он попался вам в этом ужасном трактире… Как вы только решились отправиться туда!

Сергей тяжело вздохнул, вновь опуская голову к самым коленям.

– Ругайте, маменька, ругайте… Кругом виноват.

– Не буду, – так же тяжело вздохнув, сказала Вера. – Во-первых, повинную голову меч не сечёт… Во-вторых, я не менее вашего виновата, что отпустила вас в Москву, понадеявшись на вашу разумность. А ведь вам в полк ехать через месяц! Что вы ещё там начудите, душа моя?

– И этот сукин сын… простите… эта скотина ещё осмеливается писать вам гадости! – вдруг вспылил Сергей, хватая со стола смятое письмо и комкая его ещё больше. – Как могла русская женщина, столбовая дворянка, выйти замуж за польского гонористого пана и воспитывать его польских щенков! Свинья! Хватило же у него ума не подписаться! Я бы нашёл его из-под земли и вызвал бы на поединок! И застрелил бы с наслаждением!

– Только этого ещё не хватало. – устало сказала Вера. – Мало вам совершённых подвигов?

В кабинете вновь воцарилась тишина. Луна вошла в окно, и кружевная тень от занавесок легла на доски пола. Откуда-то доносилось лёгкое звучание пианино.

– Аннет ещё не спит? – с изумлением, словно внезапно проснувшись, спросила Вера. – Боже, ну вот и поди со всеми вами… Чуть забудешься – и они уже ни о чём не думают! А я совсем забыла пойти утешить Александрин…

– Вот уж большая необходимость! – сквозь зубы заметил Сергей, подходя к окну. – Не много ли чести?

– Серж, у меня уже недостаёт терпения повторять вам одно и то же, – устало сказала княгиня Вера. – Александрин не виновата, что она такова. Её следует пожалеть, а не преследовать недостойными мужчины насмешками.

– Не смею с вами спорить, маменька… Но неужели вы не видите, что она своими кривляниями уже замучила всех! Извела вконец прислугу! Сидор наш, вечно пьяный – и тот старается ей лишний раз на глаза не попадаться! «Ах, опять этот мужик, ах, как от него дурно пахнет, ах, он ужасный, поди прочь!»

– Ну, пьяный Сидор – действительно тяжкое зрелище…

– А эти рыдания по ничтожным поводам? Давеча мы давали бал, съехались гости, все ждут сестру – а Аннет всё не спускается! Иду за ней – и что же вижу? Наша прекрасная Александрин валяется в креслах вся в соп… слезах, от истерики даже говорить не может, а сестрёнка носится вокруг неё с водой и с солями! Натурально, спрашиваю, что за напасть? Оказывается, у кузины разошёлся шов на перчатках и ей не в чем идти танцевать! Аннет уже вывалила перед ней дюжину собственных, чтобы она выбрала, какие ей нравятся, – снова не то! Ах, сиреневое не идёт к зелёному… Ах, жёлтое не идёт к бэж… Ах, как это унизительно всегда пользоваться чужими вещами… Ах, лучше бы ей на свет не родиться… Фу! Маменька, объясните мне, Христа ради, к чему в институтах так воспитывают девиц?

– В институте, Серёжа, никто никого не воспитывает, – с тяжёлым вздохом ответила Вера. – Там только ломают здоровье… И физическое, и душевное. Что может получиться из девочки, которая шесть лет заперта в одних и тех же каменных стенах, шесть лет учится французскому, танцам и манерам… Всему тому, что ни на грош не нужно в жизни! Они не видят новых людей, не читают книг, учатся напыщенным фразам и пустым разговорам о драгоценностях и платьях… и только! И наша Александрин – замечательное тому доказательство.

– Извольте, я готов её жалеть! – сердито заметил после некоторого размышления Сергей. – Но только на дальнем-дальнем расстоянии! Сочувствовать ей вблизи и подсовывать ей свои перчатки, шляпки и шали способна только наш ангел Аннет! Заметьте, вы всегда шьёте платья и Аннет, и Александрин одновременно! То же самое касается и прочих шмотьёв, но кузина всегда недовольна! Всегда и всем! Нет, она, конечно, очень благодарна… – Сергей скорчил гримасу. – Она вечно будет признательна своей благодетельнице, она помнит своё место, она всего лишь несчастная приживалка без гроша за душой… Но кружева у Аннет ЛУЧШЕ! И розовый ей идёт гораздо больше, чем Александрин – вишнёвый! И ботинки у Аннет во сто раз изящнее – пустяки, что их покупали в одном магазине! А того не смыслит, что сестру хоть в рогожу заверни – она всё равно будет лучше, свежее и привлекательнее! Просто потому, что никто и никогда не видел у Аннет кислой мины!

– Одной вещи вы не в состоянии понять, Серёжа, – со вздохом сказала княгиня. – Очень легко быть весёлой, доброй и великодушной, когда тебя с детства любят. Когда ты ни в чём не нуждаешься, когда ты ни разу не слышала, что сидишь на чьей-то шее и обязана быть по гроб жизни благодарна человеку, который, возможно, капли уважения не стоит. Всё тогда становится простым и лёгким. И свои перчатки отдать просто – всё равно у тебя в комоде ещё две дюжины на любой вкус. Бедность весьма портит характер, надо вам сказать.

– Вас, маменька, она ничуть не испортила. – упрямо возразил молодой человек. – Вы нам рассказывали, что ваша семья была небогата, и вы свою молодость прожили по гувернанткам…

– Верно, это так, – улыбнулась Вера. – Но в нашей семье все так любили друг друга, что никакая бедность была не страшна! Братья всю жизнь носили меня на руках. Отец с детства занимался нашим образованием, вкусом, прививал любовь к искусству. Он буквально насмерть бился с маменькой, приучая меня читать книги, – ведь тогда считалось, что девушке вообще читать незачем, что она таким образом становится «синим чулком»! А маменька, несмотря на воркотню, всё готова была сделать для нашего удовольствия… Так что очень прошу вас, Серёжа, – будьте снисходительны к Александрин. Многого вы ещё не можете понять в силу своей молодости, но… Просто сделайте это для меня.

– Для вас я готов сделать всё, что угодно… Но пощадите, не требуйте от меня уважения к этой особе! – вновь вспылил Сергей. – Не вы ли говорили мне, что самое отвратительное на свете – это донос и наушничество?! Не вы ли сейчас комкали с брезгливостью эту бумажонку с клеветой на порядочного человека?! А между тем щели нет в доме, куда бы не сунула свой нос эта Александрин! За всеми следит! За всеми подглядывает! Первое время бегала к вам с докладами – к счастью, вы её быстренько осадили! Этому тоже учат в институте?

– К сожалению, да… И это так скоро не истребить. Но я, Серёжа, догадываюсь, почему вы так обижены на Александрин. – Княгиня слегка улыбнулась, но в темноте комнаты этой улыбки нельзя было разглядеть. – Должна вам сказать, что мне и дворня регулярно докладывает… о ваших рандеву с Варей Зосимовой. Ничего дурного я в этом пока не вижу…

– …потому что в этом и нет ничего дурного! Только такое ничтожество, как Александрин, способно во всём видеть что-то гадкое! Мадемуазель Зосимова – умная, прекрасная девушка! Александрин со всеми своими манерами подошвы её не стоит! Несмотря на разность происхождения и воспитания!

– Серёжа, я всё, всё понимаю… Боже мой, почему это мы с вами до сих пор сидим без огня? Домна! Подай свечу!

Вошла горничная, одну за другой зажгла оплывшие свечи в медном, давно не чищенном канделябре. Дрожащий свет запрыгал по стенам, озарил портрет Пушкина на стене, и на миг княгине показалось, что любимый поэт грустно улыбается ей. Когда язычки свечей выпрямились, а Домна ушла, Сергей быстро подошёл к столу и, искоса поглядывая на мачеху, поднёс к огню скомканное письмо из Москвы. Оно занялось мгновенно и вскоре превратилось в комочек серого пепла.

– Маменька, раз уж мы заговорили о мадемуазель Зосимовой… – нерешительно начал Сергей, возвращаясь в кресло. – Если бы я только мог вас попросить…

– О чём же?

– Скоро именины сестры. Вся губерния съедется, по обыкновению… Я бы очень хотел… и Аннет согласна со мной… чтобы мадемуазель Зосимова была на этом празднике. Со своим папенькой, разумеется. Мы с сестрой попытались пригласить их, но Зосимов упёрся и не согласен! Возможно, если бы вы сами…

Княгиня тяжело вздохнула и задумалась. Молодой князь, всем телом подавшись вперёд, следил за ней пристальным взглядом.

– Серёжа, я боюсь, что это невозможно, – наконец сказала Вера. – Мне очень жаль, но…

– Но отчего же?! Боже правый, я был уверен, что уж вы-то далеки от всех этих предрассудков!

– Я – да. И, как вы помните, я всегда с удовольствием принимала у себя Варю, мне она очень нравится. Но подумайте сами, будет ли она сама хорошо себя чувствовать на нашем балу? Вы сами только что сказали, что прибудет вся губерния… Ужас какой-то! Будут Грановские, Вельтовы, Бзецыньские, графиня Алферина с дочерьми… Весь цвет общества! А у Вари, насколько я помню, всего одно платье и то… весьма…

– Тьфу, какие глупости все эти ленточки-платьица-перчатки! Как только женщины могут всерьёз придавать этому значение!

– Могут, Серж, – заверила княгиня. – И вы даже не представляете, какое. Сами подумайте, что почувствует мадемуазель Зосимова, когда за её спиной начнут судачить – и не очень-то тихо, поверьте! – насчёт её стоптанных туфель, вышедших из моды плерезов и веера, которого у неё, кстати, в помине нет! А потом очень вежливо заведут с ней светскую беседу – и бедная Варя ничего не сможет ответить: она же не воспитывалась в институте для благородных девиц, где только светским разговорам хорошо и учат! С первых же слов гости поинтересуются её семьёй, и Варя вынуждена будет ответить, что она дочь бывшего нашего крепостного! Вы понимаете, как ей будет тяжело? Стоит ли это двух протанцованных с вами мазурок и тура вальса? Господин Зосимов очень умный и гордый человек. Его можно понять.

– Как всё это пошло и, воля ваша, глупо! – сквозь зубы процедил Сергей, вскакивая и меря комнату широкими шагами. Старые доски пола жалобно скрипели. – Целый вечер я буду вынужден занимать этих бестолковых куриц Грановских, этих уродливых барышень Алфериных, делать им комплименты и вертеться с ними в танцах! А единственный человек, которого я действительно хочу видеть…

– Вы с этим человеком и так видитесь каждый день! И не делайте такого лица, лично я в этом ничего дурного не нахожу. Но, боюсь, приглашать Варю на бал по меньшей мере опрометчиво. Она получит от этого больше горя, чем удовольствия. Вы не согласны со мной?

Сергей не ответил. Некоторое время он стоял у окна, глядя в темноту. Затем вполголоса, не глядя на Веру, сказал:

– Я, пожалуй, пойду спать. Спокойной ночи, маменька.

– Спите спокойно, Серёжа. – Вера перекрестила подошедшего к ней юношу, ласково погладила его по голове.

Сергей поцеловал её руку и пошёл было к двери, но с полпути вернулся.

– Маменька, но как же нам в таком случае поступить с… господином Закатовым? Ведь несмотря на его слова, я всё равно должен ему деньги, мой долг перешёл к нему и… Разве вы не выплатите ему эти пятьдесят тысяч?

– Насколько я знаю Никиту Владимировича, – медленно проговорила княгиня, – такой мой шаг его страшно оскорбит. Он действительно достойный человек. Кстати, если бы не это мерзкое неподписанное письмо, я бы так ничего и не узнала бы, верно? Вы ведь не собирались нарушать данного слова? Вот и будем считать, что я ничего не знаю. И как жаль, что… Впрочем, ничего, пустое. Ступайте спать.

Сергей ушёл. Вера осталась одна. Она закрыла окно, из которого с каждой минутой всё сильнее тянуло сыростью, и бьющиеся на сквозняке огоньки свечей сразу выровнялись. Некоторое время молодая женщина складывала книги и бумаги на столе, чрезмерно аккуратно разбирая их на ровные стопки. Затем с досадой смешала всё, села за стол и стиснула виски руками. Несколько слезинок упали на бумажные листы, расплылись по ним. Вера машинально провела по кляксам ладонью; затем придвинула к себе стопку бумаги, чернильницу и принялась писать:

«Графу Закатову. Москва, Столешников переулок, дом Иверзневых. Дорогой Никита Владимирович! Первыми же словами хочу поблагодарить вас…» – поползли из-под пера изящные тонкие строчки. Уже половина большого листа была покрыта ими, когда Вера вдруг, словно вспомнив о чём-то, медленно опустила перо. Вздохнула. И, решительно вытерев ладонью мокрые глаза, скомкала начатое письмо. Подумав, поднесла его к свече. Дождалась, пока на серебряном подносе вырастет вторая горка серого пепла, встала и подошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

– Господи, как глупо всё вышло… как ненужно… – прошептала она. Затем, взмахнув рукой, словно отбрасывая что-то, быстро отошла от окна, задула свечи и покинула тёмный кабинет.

* * *

Над лесом поднималась горбатая сизая туча. Близился вечер. Осенний полуголый осинник натужно шумел. Поля по обе стороны дороги уныло топорщились жнивьём. Поодаль виднелись серые крыши деревни. Широкая дорога, выныривавшая из порыжелого сосняка, пересекала редкую осиновую поросль и тянулась далее через поля.

Из леса выкатился тарантас, запряжённый гнедой лошадкой. На передке сидел нахохленный дед с кнутом, в глубине экипажа дремал закутанный в дорожное пальто седок. Кучер, нахлёстывая лошадь, с тревогой поглядывал на тучу, которая уже закрыла собой полнеба. Поля потемнели. Порыв холодного ветра встопорщил редкие былинки, закрутил над дорогой сухие листья, прилетевшие из леса. Дедок озабоченно взмахнул кнутом, лошадка устало фыркнула… и вдруг встала как вкопанная. Прямо перед ней из вечернего полумрака сотворилась огромная взъерошенная фигура.

– Што ты… Што ты, мил-человек?.. – испуганно закудахтал кучер, взмахивая рукавами. – Поди себе с богом… Вишь, лошадь всполошил!

Но с обочины качнулась к дрожкам ещё одна тень, и дедок, съёжившись, обречённо смолк.

– Да что там у тебя, Тришка? – послышался недовольный сиплый голос из тарантаса. Наружу выглянула мрачная усатая физиономия со встрёпанными бакенбардами и вспухшими ото сна глазами.

– Барин, милый, не полошись, – послышался негромкий, слегка насмешливый голос. – Мы – люди не сильно лихие. Нам от твоей милости много не надо. Давай что есть – и целым уйдёшь.

– Да как ты смеешь!.. – возмущённо начал было тот – и умолк. Разбойник без лишних слов сгрёб его за ворот пальто, и «барин» сразу почувствовал страшную, медвежью силу этой руки.

– Чуешь? – почти весело спросил его разбойник. – Смекай, что будет, ежели всерьёз притисну. Для ча тебе раскатышком-то делаться? Отдавай что есть по-хорошему, за всё благодарны будем!

– Модест Венедиктович, не сердите вы татей, за ради Христа!.. – застонал дедок. – Охти ж, господи, напасть какая… Робята, ведь нету ничего дать-то вам! Какие такие у нас гроши? Из уезда едем, из суда, всё тамошнему крапивному семени ушло…

– Да ну? – Разбойник обшарил тарантас, нахально попросив при этом: – Приподымитесь, барин, несподручно из-под вас тащить… – и извлёк небольшую кожаную шкатулку, забитую бумагами и ассигнациями.

– Не трогай хотя бы документы, свинья! – зарычал барин. – Тебе они всё равно не нужны, это бумаги по имению, закладные…

– Воля твоя. А вот деньги, не обессудь, приберу, – разбойник аккуратно засунул за пазуху пачку ассигнаций. – Они нам поболе твоего надобны. Ого! Антипка! Братка! Да ты поглянь! Я столько и у тятьки после базарного дня не видал!

Тот, кто держал лошадь под уздцы – широкоплечий, кряжистый, со спутанной копной грязных волос, – молча покачал головой – казалось, неодобрительно.

– Чего гривой трясёшь? – усмехнулся его брат. Садящееся солнце неожиданно выстрелило из-за туч низким пронзительным лучом, осветив молодое, загорелое дочерна лицо с чётко выбитыми скулами и зеленоватыми недобрыми глазами. Парень улыбался, но, глядя на эту улыбку, ограбленный господин невольно почувствовал холод на спине.

– Ефимка, ни к чему это, – негромко сказал второй. – Нам столько не надобно. Возьми одну деньгу – и ладно будет. Бога не серди.

Ефим только ухмыльнулся. Короткий шрам на его скуле побелел.

– Не сердить, говоришь?.. Ну-ну… Ладно, барин, поезжай. Спасибо, что с голоду подохнуть не дал.

– Послушай, каналья, имей совесть! – в сердцах выругался господин. – Куда тебе такие деньги, здесь же четыре тысячи! Ты хоть в руках столько держал когда-нибудь?

– Вот теперь и сподобился, подержу! – заржал Ефим, откровенно забавляясь. – Всё, барин, прощевай, не поминай лихом! Трогай, дед! Да живей, туча близко! Намокай тут из-за вас…

Полумёртвый от страха старик взмахнул кнутом над задремавшей было гнедушкой. Та, коротко всхрапнув, дёрнула с места тарантас. Ефим издевательски взмахнул рукой ему вслед, сощурился, вглядываясь во что-то… и вдруг заорал:

– Антип, падай! Падай, оглобля стоеро…

Но из тарантаса, заглушив крик, грянул выстрел. Антип, сдавленно выругавшись, схватился за плечо. Брат бросился к нему:

– Антипка, чего?.. Сильно?! Тьфу, холера на тя, кричал же!.. Ну, барин, пожди! – Он метнулся было вслед за тарантасом, но брат, перестав зажимать рану, здоровой рукой так огрел его по спине, что Ефим с проклятием растянулся на дороге. Тарантас к тому времени уже успел скатиться в ложбинку между холмами и вскоре скрылся в полумгле.

– Уймись ты, леший… – сквозь зубы выругался Антип, глядя на то, как сквозь его пальцы узкими вишнёвыми лентами бежит кровь. – Говорено ж тебе было… У-у, нечисть, чисто огнём жгёт… Живо, братка, уходить надо! Ну как барин с подмогой вернётся? Деньги-то немалые…

– Покажь дырку-то, – мрачно попросил Ефим, поднявшись на ноги. – Экий прыткий барин оказался… Кто ж ведал, что у него пистоль припрятанный? Да стой, не брыкай… сейчас тряпку оторву, замотаю.

Он дёрнул рукав своей старой истрёпанной рубахи. С треском оторвав его, неумело принялся заматывать рану брата. Но сквозь старый холст тут же просочились кровяные полосы.

– Идём до лесу, – обеспокоенно сказал Ефим. – Там Устя посмотрит, она, верно, знает, что делать. Тьфу, чтоб ему кишкой удавиться, барину этому!..

– Пошто ты меня не послушал, дурак? – морщась от боли, спросил Антип. – Говорил же: не хватай деньгу, не бери греха на душу! Вот и огребли…

– О душе моей болеешь? – процедил Ефим, поглядывая на гаснущую в свинцовых полосах искру багрового солнца. – Так поздно уж, братка…

Голос его казался спокойным, но Антип сразу умолк. В молчании братья дошли до кромки леса – уже совсем тёмного, глухо шумящего ветвями, – нырнули под разлапистые ветви старых елей на опушке. Вкрадчиво зашуршали первые капли дождя. Прямо из-под ног у Антипа метнулся прыгучей тенью заяц. Антип невольно дёрнулся в сторону, зацепил раненым плечом низко нависший сук, выругался. Через несколько шагов, догнав Ефима, спросил:

– Для ча ты так сделал-то? Уговаривались ведь: харчей только попросить, а коли уж не дадут, тогда и… Что мы – кромешники какие? Лихим делом на большаке промышляем? Что вот ты теперь с этими деньжищами делать будешь? На что они нам? За них, поди, целую деревню купить можно, ещё и с хутором… Четыре тыщи, шутка ли! Да и барин шум подымет, это уж как пить дать. Тьфу, опять ты, леший, лесу наломал… Не доберёмся мы эдак до Москвы-то! И Танька идти не может, и я теперь подбитый…

Ефим молчал, ожесточённо отбрасывая со своего пути мокрые ветви и ругаясь сквозь зубы, когда упругий лапник всё же хлестал его по лицу. Они шли сквозь лес ещё несколько минут под усиливавшимся дождём. Наконец выбрались на круглую поляну, заросшую иван-чаем и низкой муравой. Среди травы высился шалаш, рядом тлел костёр. Поляна казалась безлюдной, но Ефим негромко присвистнул, и из-за шалаша появилась высокая девушка в изорванном сарафане.

– Слава Богородице – явились… – с облегчением вздохнула она. – Пошто долго-то так, Антип Прокопьич? Мне поблазнилось, что и палил кто-то на дороге! Господи… Антип… да что ты там зажимаешь-то?!

– Да ништо… Шкуру малость царапнуло, – успокаивающе прогудел Антип. – Поглянь, Устя, – может, травку какую надо?

– Так это что ж… – ахнула Устя. – Это в тебя, что ль, выпалили?! У-у, черти, говорила ж я вам! Говорила, что добра не будет! Говорила, что на худое дело тоже талан нужен! А вы что?!

– Жрать-то что будем, дура? – мрачно, сквозь зубы спросил Ефим, который стоял возле углей и с отвращением смотрел на обугленные прутики с нанизанными на них подосиновиками. – Снова грибы эти? С сеном пополам? Нутро всё с них крутит, издохнуть впору…

Устинья ничего не сказала ему. Лишь коротко, сумрачно сверкнула глазами из-под широких, как у мужчины, бровей. Ефим, сделав вид, что не заметил этого взгляда, присел возле углей, взял один прутик и, обжигаясь, начал стаскивать с него почернелые комочки испечённых грибов. Антип коротко, нехотя рассказал о случившемся. Лицо Устиньи потемнело.

– Худо, – коротко сказала она, откидывая за спину небрежно заплетённую косу. – Совсем худо, Антип. Кой вас чёрт попутал?

Антип, украдкой покосившись на неподвижную фигуру брата, пожал плечами – и тут же сморщился от боли.

– Эка вот… Кажись, и не сильно царапнуло – а жгёт, спасу нет!

– Свят господи, да где же не сильно?! – ахнула Устинья, взглянув на набрякшую от крови повязку, и, торопливо поснимав с углей грибные палочки, бросила на тлеющие головешки охапку хвороста. Отсыревшие ветки занялись не скоро, долго шипели, грозясь погаснуть, и Устинья шёпотом приговаривала:

– Ну, живей, миленькие, живей!

Наконец огонь разгорелся, искры взметнулись к нависшим еловым лапам, и Устя ловко и бережно принялась разматывать окровавленную тряпку на плече Антипа. Тот казался спокойным и лишь изредка морщился. Ефим через огонь костра напряжённо следил за ним.

– Ну что там у меня, Устя? – с нарочитым безразличием спросил Антип. – Живой буду?

– Пуля-то, кажись, не вышла, – сквозь зубы ответила девушка. – Вытащить бы. Ефимка, ножа дай.

Ефим, к которому Устинья обратилась впервые, вытащил из-за голенища и молча протянул узкий нож. Устя не глядя взяла его и принялась старательно прокаливать на огне.

– Что ж, терпи, Антип Прокопьич, – чуть погодя сказала она. – Коли вовсе худо будет – кричи, полегчает. Я споренько постараюсь.

– Ништо, – проворчал Антип, основательно усаживаясь у корней старой ели и прислоняясь спиной к её влажному потрескавшемуся стволу. – Не заяц небось, верещать не стану. Ещё Танька напугается… Заснула она у тя, что ль?

– Угу… – Устинья перевела дух, ещё раз попробовала пальцем лезвие ножа – остыло ли? – и решительно поднесла его к ране.

Антип сдержал слово: у него не вырвалось ни стона. Лишь на лбу сизыми жгутами вздулись жилы и выступила бисером испарина на висках. Нахмуренная Устинья, нарочно стараясь не смотреть в лицо парня, быстро орудовала кончиком лезвия. Получалось плохо: видно было, что дело это для лекарки непривычное. Когда в сырую траву возле костра шлёпнулся свинцовый шарик, Устинья с облегчением бросила нож.

– Фу… Всё, кажись. Ну, как ты, Антип Прокопьич? Уж прости, не особо ладно вышло. Не умею я… Пожди, сейчас заново завяжу, травки положу. А утром, как рассвенёт, другой поищу, поздоровше. Не боись, быстро заживёт.

Антип ничего не говорил, тяжело дышал, украдкой вытирая со лба пот. Но когда из шалаша вдруг донёсся слабый стон и голос: «Устя, мужики пришли, што ль?» – он сразу выпрямился и нарочито бодро отозвался:

– Пришли мы, Танька! Ты спи, спи…

Но из шалаша уже выглянула растрёпанная рыжая голова, и худенькая девушка выбралась к костру на четвереньках, волоча за собой обмотанную грязными тряпками ногу.

– Для ча вылезла, кулёма? – сердито спросила её Устинья. – Коль уж заснула – так и спала бы, во сне всё само на человеке лечится. Ну, раз выползла, садись: травку поменяю тебе. Тьфу, навязались вы на душу мне… Эдак мы до второго пришествия в Москву не придём!

– Придём, Устька, – как можно уверенней сказал Антип. – Коль господь сподобит, так и…

Договорить он не смог, потому что рыжая Танька, щурясь сквозь языки пламени, наконец-то разглядела повязку на его плече и немедля принялась охать, всхлипывать и расспрашивать. Антипу пришлось заново рассказать всю историю, и причитания Таньки утроились. Она даже не замечала, как Устинья разматывает тряпки на её ноге и страдальчески морщится, оглядывая длинную, вспухшую, покрытую бляшками гноя и засохшей крови царапину.

– Ну что там, Устя? – вполголоса спросил Антип.

– Кажись, только хужей делается, – так же тихо ответила Устинья. – Вот ведь горе, Антип, не растёт тут мышья травка-то. Я нынче весь лес на карачках обползала – не нашла… А у нас-то дома под каждым забором, как лопухи! Ума не приложу, что теперь делать.

А Танька ничего не слышала:

– О-о-о, да и за какие ж грехи опять напасть на нас приключилася?! Ой, говорила ведь я – дайте лучше я в деревню схожу, ногу свою драную-раздутую там покажу, Христа ради попрошу-у… Ой, да чтоб у того кромешника, кто нас обокрал, шкура наизнанку вывернулась да дождь солёный на неё прошёл! Ой, Антип Прокопьич, да что за нечистый вас на худое дело-то понёс? И когда ж над вами Ефим верховодить-то перестанет?! Ведь вы старшой брат-то!

Антип ничего на это не сказал, угрюмо глядя в огонь, но Ефим сразу же вскинулся:

– Язык прикуси, шишига, не то…

– Помолчи, – устало сказала Устинья. Она даже не повернулась к парню, но Ефим осёкся на полуслове, резко отвернулся. На щеке его дёрнулся желвак. Антип встревоженно посмотрел на него; покосившись на Устинью, покачал головой. Та неслышно вздохнула, нахмурилась. К счастью, в это время Танька взахлёб разревелась. Обнимая и уговаривая рыдающую подружку, Устинья то и дело взглядывала через её плечо на Ефима. Но тот сидел по ту сторону костра, повернувшись спиной к остальным, молчал, и лица его Устя не видела.

– Ладно, Татьяна, не вой попусту, – наконец посоветовала она. – Что сделано, то сделано, не воротить. Антип Прокопьич, что ж нам теперь поделать-то?

– По-хорошему, так уходить отселева скорей надо, – хмуро сказал Антип. – Барин тот не дурак, разом сообразит, что, кроме как в лесу, нам схорониться негде. Нам-то этот лес чужой, незнашный, а местные, поди, кажную тропку здесь ведают. Деньги-то большие, не пятак медный… С утра, чего доброго, барин людей соберёт да искать пойдёт.

– Как уходить-то, Антип? – сквозь зубы спросила Устя. – Ты взглянь! – резким движением подбородка она показала на распоротую от подошвы до колена ногу подружки. – Далеко ль Танька с этаким упрыгает? И ты её теперь на себе волочить не сможешь!

– Ефимка сможет, – хрипло сказал Антип. Из-за раны у него начал подниматься жар, глаза болезненно заблестели в свете огня. Устинья, заметив это, украдкой вздохнула и принялась перевязывать оторванной от подола рубахи холстиной ногу подружки. Танька вздрагивала и всхлипывала, шёпотом поминая Богородицу. Когда перевязка закончилась, она посмотрела на подругу и тихонько сказала:

– Устька, вам бы без меня дальше идти… Дело-то делать надо. Оставили б меня здесь, я уж как-нибудь перекручусь, а сами…

– Как оставить-то тебя, дура?! – потеряв самообладание, выкрикнула Устинья, и из кустов, испуганно вереща, метнулась прочь разбуженная птица. – Здесь, в лесу чужом, оставить, чтоб тебя волки сожрали?! Или сама с голоду подохла?! Мы уж все грибы на полверсты вокруг собрали, где новых найдёшь? С ногой-то разодранной?!

– Я с ней останусь, Устя, коли так, – негромко подал голос Антип. – Права Татьяна, поспешать надо. И так уж неделю почти даром просидели. А вы с Ефимкой забирайте бумаги да ступайте далее. Вы здоровые, ноги целые, деньга теперь какая-никакая есть… доберётесь вскорости.

– Не брошу я тебя тут, – не оборачиваясь, подал голос Ефим. – И даже слова не заводи.

– А тебя никто и не спрошает, – добродушно, но твёрдо сказал Антип. – Встанете завтра с Устей Даниловной и с богом тронетесь. А по-доброму, так прямо сейчас уходить вам надо. Пока барин охоту на нас не поднял.

Рыжая Танька, охнув, всплеснула руками. Её заплаканные глаза округлились.

– Охти… Антип Прокопьич… А с нами-то… С нами-то что будет, коль сыщут нас здесь?

– Стало быть, судьба такая, Татьяна Якимовна, – помолчав, отозвался Антип. – Не свезло ни тебе, ни мне. А дело делать надо. Не для себя одних стараемся, сама знаешь. Всё обчество за нами стоит.

Спокойный, ровный голос парня не произвёл на Таньку никакого впечатления: она схватилась за голову и заскулила с новой силой:

– Господи… Богородица пречистая… Да за что же… Устька, Ефим, да как же… Ой, да я пойду, пойду… Ползком на пузе поползу, ежель надо будет…

– Уходите сейчас, Устя, – словно не слыша причитаний Таньки, повторил Антип. – Дожидать уж нечего. Берите бумаги да ступайте.

– Не могу, Антип, никак! – поразмыслив немного, с досадой сказала Устинья. – Коли я нужной травы не найду – помрёт Танька у тебя на руках-то! Сам видишь, какая худая рана-то у ней сделалась! Ногу вон вдвое раздуло! У нас в Болотееве я бы в два дня её залечила, а тут… Нет, нужно мне с утра ещё малость по лесу походить. Авось сыщется мышья травка-то! Иль тёрник хотя бы… Коль найду, что нужно, – оставлю тебе да научу, как прикладывать. Тогда и тронемся с божьей помощью.

Антип только сокрушённо покачал головой. Устинья подняла и подала ему прутик с грибами.

– Поснедай вот… Другого-то нет ничего. И спать ложитесь, во сне голод не мутит.

– Тебе лучше знать, – без улыбки сказал Антип. И обеспокоенно спросил: – Ты-то на ночь глядя куда подхватилась?

– До бочага спущусь, травку погляжу.

– Впотьмах-то? – удивился Антип. – Тебя там ещё в воду утянет…

Но Устинья только отмахнулась и, подоткнув подол сарафана, чтоб не мочить его о траву, скрылась между чёрными ветвями.

– Кто её утянет, игошу эту? – хмуро сказал Ефим, только сейчас поворачиваясь к костру. Рыжий отсвет лизнул его сумрачное лицо с опущенными глазами. – Она ж в лесу-то как дома… И в темноте видит ровно днём.

– Взаправду видит? – с интересом спросил брат. – Сама тебе говорила?

– Скажет она… – буркнул Ефим. Встал и шагнул между двумя елями – туда, где только что скрылась Устинья. Костёр, словно прощаясь, выстрелил ему вслед снопом искр.

Устя не ушла далеко. Неделю назад, ища пристанища в незнакомом лесу, они обнаружили небольшую круглую бочажину с заросшими осокой берегами. Из озерца вытекал, бормоча, небольшой ручей. Тёмная, холодная вода вполне годилась для питья. Сейчас на берегу было темным-темно. Никакой травы, разумеется, не было видно, да Устинья и не думала её искать. Спустившись к воде, она неловко села на землю, обхватила руками колени и застыла. И не шевельнулась, когда рядом послышались торопливые шаги и послышался встревоженный голос:

– Устька! Здесь ты?

– Здесь, – не сразу отозвалась Устя, украдкой вытирая мокрое от слёз лицо. – Здесь. Иди ближе.

– Ревёшь, что ль? – осторожно спросил Ефим, подходя и садясь рядом.

– Вовсе не думала.

Парень взглянул недоверчиво, но промолчал. Некоторое время они сидели молча. В бочаге что-то чуть слышно плеснуло, блеснула короткая рябь. Ефим невольно отодвинулся. Устинья не пошевелилась.

– Кикиморы, что ль, плещутся? – как можно равнодушнее проворчал парень.

Устя мотнула головой:

– Поздно уж им, на дно ушли. Не бойся.

– Откуда знаешь?

– Бабушка сказывала…

– Ты взаправду в лесу ничего не боишься?

– А чего в лесу бояться? – пожала плечами Устя. – Лесные не вредят… Это хужей человека ничего на свете нет. Глянь, туча ушла, месяц встаёт!

В паутине ветвей действительно появился острый рог месяца. На тёмную воду упал клин бледного света. Лунная полоса скользнула по лицу Устиньи, и Ефим сразу увидел мокрые дорожки на её щеках.

– Ну, вот те… а ещё брешет, что не ревёт. Устька, ну что ж ты?.. – Недоговорив, он с досадой махнул рукой, умолк.

Устинья сердито, уже не скрываясь, высморкалась. Хрипло сказала:

– Антип верно сказал. Завтра вдвоём нам с тобой идти придётся.

– Не брошу я его тут, – упрямо буркнул Ефим. – Чтоб его в каторгу забрали, а я…

– Так всех нас заберут, – устало возразила Устя. – Никто не вывернется. Нешто сам не разумеешь?

– Вас-то за что? – мрачно спросил Ефим.

Устинья не ответила, глядя на то, как поднявшийся месяц укладывается серебристым пятном на воде озерца. Ефим, сидя рядом, молча, исподлобья поглядывал на неё, но Устинья не оборачивалась. И, вздрогнув, отпрянула, когда парень взорвался:

– Ну, что молчишь?! Что ты молчишь-то, ведьмища проклятая?! Сидит, молчит, на месяц таращится… Что ты из меня душу-то тянешь?! Давай уж говори! Подружка-то твоя небось уж поголосить-то успела! «Ой, и пошто ж вас, Ефим Прокопьич, бес попутал, пошто ж худое дело сделали, пошто большие деньги взяли?!» А как по-другому-то было, скажи мне?! Полдня возле дороги высидели – хоть бы пёс пробежал! Как повымерли все! Говорю Антипу: пошли к деревне ближе – так нет, упёрся, леший! Оно и правильно, конечно, там народ набежать мог… И вдруг тарантас господский катит! Нешто пропустить было?! Ведь четвёртый день на одних поганках твоих да на траве! Живот ведь крутит, Устька, спасу нет!

– А деньги у барина зачем взял? – спокойно, без упрёка спросила Устинья.

– Так не было там ничего другого-то! – заорал Ефим на весь берег. – Не было, дура! Ни харчей, ни меди! Одни бумажки по закладным! Коль умна через край – сама б пошла да добыла! Твоё-то дело малое было – по лесу за травой ползать! Давай налаживай из себя суд небесный, а я погляжу!

– Я тебе не судья, уймись, – спокойно, почти безразлично отозвалась Устя. – Вы с Антипом и впрямь непривычные – голодовать-то. Это мы с Танькой на лебеде с крапивой всё лето… Чисто козы. А у вашего тятьки в дому завсегда хлебно было. Нешто ты виноват? С голодухи-то люди и не такое творят.

Ефим зло покосился на неё, подумав: издевается. Но худое лицо Устиньи не выражало ни гнева, ни насмешки, и парень, отвернувшись, шумно вздохнул. Некоторое время они сидели не разговаривая. Устинья вытирала слёзы, которые, как назло, не желали униматься. Ефим, не пытаясь её утешать, смотрел себе под ноги.

– Устька, будет выть, – наконец глухо выговорил он. – Сил нет глядеть… Чем выть, кричи лучше хоть на меня. Можешь и кулаком в харю приложить – слова не скажу…

– Толку-то?.. – отмахнулась она. – Легче ж не будет.

– А мне будет.

– Ну тебя, право… Теперь уж бей не бей – не поправишь. – Глубоко вздохнув, Устя повернула наконец к парню мокрое от слёз лицо, криво усмехнулась: – Ты не думай, я не затем реву, чтоб тебя, чёрта, усовестить… Просто уж мочи нет. И такая жуть берёт, господи… Ефим! Что будет-то с нами, а? Что?! А ну как вовсе не дойдём? И… и не узнает наш барин ничего? И попусту погибель всем нам будет… Господи! Кой только чёрт этого варнака на нашу дорогу принёс?! Ведь всё ладно без него могло быть…

Ефим молча обнял её, и девушка неловко ткнулась встрёпанной головой в его плечо. Её плечи беспомощно задрожали. Месяц скрылся за набежавшей тучкой, и серебристые блики на воде погасли.

Месяц назад, вечером, все они – четверо беглых крестьян – расположились на ночлег на обочине широкого тракта, ведущего к Смоленску. Это была оживлённая дорога, по которой катились телеги и возы, ползли вереницы пешего народа, пролетали почтовые кареты и ямщицкие тройки. Днём беглецы шли по этой дороге, смешавшись с пёстрой, оборванной, беспаспортной толпой нищих и богомольцев, а вечером, в сумерках, останавливались на ночлег в поле.

Было по-осеннему сыро, поле застлал туман, и ветви, сложенные для костра, долго не хотели разгораться. Устинья, сбегав в рощу неподалёку, принесла в подоле ворох уже пожелтелого щавеля и пожалела, что нет котелка.

– Кабы был, я бы штей хоть каких наварила, а так…

– Хлеб-соль, православные! – послышался вдруг спокойный голос из тумана. Это было так неожиданно, что из рук Устиньи посыпался щавель, Ефим вскочил, а Антип схватился за лежащую рядом суковатую палку.

– Эка шуму наделал! – усмехнулся незваный гость, входя в круг света. Это был мужик лет тридцати, невысокий, поджарый и словно высушенный насквозь степным солнцем, в заплатанном, подвязанном верёвкой армяке и неожиданно хороших смазных сапогах. За плечами его висела холщовая котомка. Чёрные, сощуренные глаза мужика живо блестели. Рябоватое добродушное лицо было чудовищно грязным.

– Да не пужайтесь, крещёные, худого не сделаю.

– А чего нам пужаться, мил-человек? – пришёл в себя Ефим. – Ты один, а нас четверо. Кто таков будешь?

– Человек божий, калика перехожий. – Ярко сверкнули белые зубы. – Я тут слыхал, баба твоя убивалась, что котелка нету. Так у меня имеется. Мой котёл, ваш навар. Годится эдак?

Братья Силины переглянулись. Никакие знакомства по пути в Москву им нужны не были. Устинья, держа за руку испуганную Таньку, молча, внимательно смотрела на незнакомца.

– Хорошо слышишь, мил-человек, – сдержанно ответил Антип. – А только шёл бы ты мимо подобру-поздорову. Коли хлеба хочешь – поделимся, а постой у нас свой.

«Человек божий» негромко рассмеялся.

– А молодец ты, паря! Всё верно говоришь, чужих сторожиться надобно. Особливо ежели дела лихие крутишь…

– Какие такие дела лихие, что говоришь-то! – гневно привстал Антип. – А ну ступай прочь, дядя, не то…

– Что «не то»?

– Не то мы уйдём, – неожиданно спокойно отозвался Ефим. – Эй, девки! Собирайте пожитки, дале пойдём!

– Да постой ты! – Нежданный гость перестал улыбаться. – Зачем с хорошего места уходить? Я вас ни о чём не спрошу, вы из меня тоже душу не потянете… так чего ж вместе не переночевать? У меня третий день в пузе ничего не болтается, скоро кишки к хребту прилипнут. А у вас котелка нет. Отчего всем добро не сделать? Наутро в разны стороны разбегимся и не свидимся боле.

Парни снова переглянулись. Антип нахмурился. Ему, хоть режь, не нравился этот явившийся из тумана пришлец с насмешливой искрой в чёрных цыганистых глазах. Он был явно не местным, не Смоленской губернии и не ближней к ней Калужской. В его неспешной чёткой речи отчётливо слышалось круглое «оканье». «Шут его знает, кто таков… Вдруг разбойником каким окажется? А хоть бы и так… Мы-то с Ефимкой всяко его сильнее! Коль чего – скрутим да свяжем, и всего трудов!»

– Как звать тебя, тоже не спрошать? – слегка успокоившись, усмехнулся Антип.

– Ярькой зовите, – отозвался гость, присаживаясь у огня и развязывая свою котомку. Внутри оказался закопчённый котелок с продавленным боком, нож, пара новых лаптей, связка бечевы, трут и кресало, кусок сухого ржаного хлеба, несколько картошек и соль, увязанная в тряпицу.

– Охти, и сольца имеется! Ну, сейчас вовсе добрых штей сварим! – возрадовалась Танька, не обращая внимания на тычки в бок от подружки. – Да ты, дяденька Ярька, поближе к огню садись! Экой на тебе армяк сырой, просушись! Под дождь попал, что ль? Позволишь ли ножичек твой взять, щавель покрошить?

– На здоровье, красавица, – усмехаясь, разрешил Ярька и, расстелив свой армяк на траве, растянулся сверху. Настороженных взглядов парней он, казалось, не замечал и дремал, прикрыв глаза, до тех пор, пока Устинья не сняла с огня котелок с пустыми щами. Ели ложками, наспех вырезанными Антипом из липовых чурок во время одного из привалов. У Ярьки ложка оказалась своя, черпал из котелка он в очередь, быстро насытился, похвалил пустую похлёбку, в которой только и доброго было то, что с картошкой да солёная, и быстро уснул. Вслед за ним легли и остальные, втихомолку уговорившись спать вполглаза, потому – человек чужой и мало ли чего можно от него ждать.

Наутро Ярька сказал:

– Ну что, крещёные, за хлеб-соль благодарствую, пора бы в путь трогаться, – он посмотрел на солнце в лохматых тучках, на затуманенное поле, поскрёб спину под рубахой и предложил: – А то давайте вместе до Москвы. Вам, коли беглые, сторожиться надо, а я калач тёртый-валяный, пособить могу.

Силины и девушки изумлённо молчали. Ефим открыл было рот, но старший брат жестом остановил его и спросил сам:

– А ты, дядя Ярька, с чего взял, что мы беглые? Мы от обчества посланы, ходоками до барина…

– Другому кому рассказывай, паря, – добродушно отозвался Ярька, не отрывая глаз от крошечного ястреба, парящего в небе. – А я этаких посланцев без одного тыщу видал. Какое такое обчество вас с безмужними девками послало? И девки вовсе обдёрганные… У Устиньи вон и рожа битая, едва зажило. Да и собрать вас мир-то подобрее мог. А у вас ни котелка, ни рогожки, ложки – и то наспех рубленые.

Крыть было нечем: Антип молчал. Вместо него подал голос Ефим:

– А тебе, дядя Ярька, мы на что сдались? Ты, видать, человек бывалый, что тебе с нас проку?

– Один – не господин, – усмехнувшись, заметил Ярька. – До Москвы идти долго, а людей лихих на большаках всегда вдосталь было. Вы – парни здоровые, с вами поспокойней будет. Да и вам со мной хлопот не станет. Спрошать мне вас не о чем, только дорога общей будет.

Парни молчали. Рябая, грязная Ярькина физиономия была совершенно безмятежной, глаза равнодушно смотрели в небо. Было очевидно, что он не изменится в лице, какой бы ответ ни услышал. Тем не менее Антип осторожно сказал:

– Ты, коль не в обиду будет, обожди малость. Нам посоветоваться надо.

– Понятное дело, надо. – Ястреб по-прежнему занимал всё Ярькино внимание. – Говорите, а я отойду.

Через четверть часа Антип нашёл Ярьку в зарослях пожухшей полыни и объявил, что они согласны принять его в попутчики.

– Ну и слава богу, – не обрадовавшись и не удивившись, ответил тот и не спеша отправился увязывать котомку.

Антип проводил его внимательным взглядом. Он не стал говорить о том, что Устинья, которой крайне не понравился их случайный знакомый, упорствовала до последнего:

– Воля ваша, Антип Прокопьич, только глупость вы удумали! По всему видать – разбойник, каких мало! У доброго-то человека нешто будет рожа так измазана? И умыться не утрудился вечор! На что он вам сдался? Теперь ни единой ночи спокойно не поспим! Лежи да жди, покуда он тебя зарежет…

– Да брось, Устька! – возражал Ефим, которому Ярька почему-то пришёлся по душе. – И что с того, что морда грязная? С чего ей чистой быть? Бродяга небось, а не барин… Ты сама рассуди: как нам идти-то без знающего человека? Убежали ведь в чём были, взаправду ни ложки, ни плошки… Хорошо, тятька денег успел сунуть! А ведь даже не знаешь, в какое село с теми деньгами зайти можно, чтоб не скрутили… Вон Ярька нас в один миг раскусил, что беглые! Стало быть, и другие тако ж могут!

Устинья, закусив губу, молчала. Было очевидно, что Ефим прав. Их желание добраться во что бы то ни стало до Москвы, к барину Никите Владимирычу Закатову, могло не сбыться по тысяче причин, первая из которых была их неопытность. Устя с Танькой никогда в жизни не покидали пределов родного села. Самым дальним путешествием Ефима были поездки с отцом на ярмарку в уездный город, а Антип однажды даже был в Смоленске у старшего брата и считал это невесть каким дальним светом. Опытный на дорогах человек в самом деле был им необходим, и спорить дальше Устинья не стала. Она лишь предупредила сквозь зубы:

– Антип, Ефим, вы только, ради Христа, осторожней с этим… У меня всё нутро переворачивается, когда на него гляжу!

Парни серьёзно пообещали быть каждый миг начеку.

Казалось, впрочем, что беспокоились они зря. Ярька вопросов случайным попутчикам не задавал, о себе тоже ничего не рассказывал, неутомимо отмахивал версту за верстой по дороге, не жалуясь ни на дождь, ни на усталость. Дорогу эту он, по-видимому, знал хорошо, сам заходил в деревни покупать картошку, репу и хлеб для всей компании на деньги, которые ему давал Антип. Однажды Ярька, вглядевшись в крошечное пятнышко пыли на горизонте, спокойным голосом предложил попутчикам отойти с дороги и «перележать чуток» в зарослях травы на обочине. Те послушались – и через несколько минут с испугом глядели из сухого бурьяна на грохочущую мимо тройку урядника. В дороге Ярька обычно молчал. Вечерами, сидя рядом с попутчиками у костра, слушал их разговоры о деревенской жизни, о страде, о податях и рекрутских наборах, похмыкивал, но не вмешивался. Так прошло около недели пути.

…В одну из ночей Ефим никак не мог задремать. Из близкого оврага тянуло сыростью, небо заволокло низкими седыми облаками, сквозь которые по одной, словно нехотя, проглядывали холодные звёзды. Взошёл тонкий, почти прозрачный месяц, и пустое поле подёрнулось его мертвенным светом. Совсем рядом прошуршала полёвка; Ефим даже ощутил на щеке мимолётное прикосновение её влажного носика. Мышь уселась было неподалёку, теребя сухую соломинку – но вдруг беззвучно метнулась в траву. Со стороны углей послышалось слабое копошение. Ефим, не поворачиваясь, скосил глаза. Бесформенная тень качнулась к нему. Раздался чуть слышный шёпот:

– Паря, отойдём… Всё едино не спишь.

– Зачем, дядя Ярька?.. – недоверчиво спросил Ефим.

– За делом! Побалакать надобно… Нет, ежели боишься, так спи…

– Чего бояться-то? – проворчал парень, вставая и украдкой поглядывая на лежащего рядом брата. Но Антип храпел вовсю. Девки, измучившись за день, тоже спали мёртвым сном. Ефим передёрнул плечами и, стараясь ступать неслышно, пошёл за скрывшимся в тумане Ярькой.

Тот не ушёл далеко. Сидел на берегу ручья, поглядывал на смутно поблёскивающую в лунном свете воду. Ефим сел рядом:

– О чём балакать хотел?

Некоторое время Ярька молчал, и Ефим, напряжённо вглядываясь в темноте в его лицо, мог бы поклясться, что их случайный попутчик улыбается.

– Ты мне, паря, вот что скажи… – наконец заговорил он. – На кой чёрт вас в Москву-то несёт? Беглых, да беспашпортных, да с девками на хребте?

– Тебе-то что? – без особой вежливости процедил Ефим. – Ты, я вижу, такой же беспашпортный будешь… только что без девки. А на Москву тоже пробираешься. У тебя свои дела, у нас – свои… Об чём балакать-то?

– Будет Москва – будет и пашпорт… – медленно сказал Ярька, почёсывая грязную голову. – Это надо только верных людей знать. Очертя голову, как вы, в петлю не полезу.

– Думаешь, гиблое наше дело? – помолчав, спросил Ефим.

– Гиблое, – не задумываясь, ответил Ярька. Месяц сбоку освещал его грязное курносое лицо, которое без привычной ухмылки казалось проще и моложе. – Я тебя спрошать не буду, чего вы там у себя в деревне наворотили… Только дело, видать, лихое случилось. Пришибли, что ль, кого?

Ефим молчал. Ярька искоса взглянул на него, скупо усмехнулся краем губ.

– Я, паря, советов чужих не люблю и сам не даю. И к становому не побегу про вас докладываться – к чему мне? Но ведь, воля ваша, дребедень вы задумали – через две губернии в Москву тащиться. Словят вас на дороге да к барину назад возвернут, а там уж – пропадай шкура пропадом…

– Не возвернут, – процедил Ефим. – Барин наш как раз на Москве засел. До него и идём.

– Вон как, – без удивления сказал Ярька. – Что ж у вас там за несправедливие случилось?

– Управляющая всю кровь выпила, – неохотно пояснил Ефим. – У нас на две деревни да село всего полторы сотни душ осталось – а было четыреста без малого! Да беглых ещё сколько, да в некрута без череды с десяток Упыриха эта сдала! Три года свадеб не игралось, не давала, ведьма: мол, неча гулять, работайте! Мы ж и работали – света не видали! Только хоть вусмерть на барщине расшибись – а всё едино хозяйству разор! Потому какой же это работник, ежели его от голода валяет? Коли барин-то нас послушает да приехать решит, враз всё ладом пойдёт! Тятька наш – староста, его всяк уважает… Он и барина научит, как хозяйство-то наладить без мучительства лишнего! И жисть у людей враз легче станет!

Говорил Ефим медленно, обдумывая каждое слово и мучительно колеблясь: нужно ли сообщать всё это чужому человеку. Ярька, впрочем, слушал молча, внимательно и, казалось, с сочувствием.

– Кабы, паря, с вашего походу ещё хуже не стало, – заметил он, когда Ефим умолк, соображая, не наговорил ли чего лишнего. – Когда это на белом свете было, чтобы баре о своих холопах думали? Деньги небось ему Упыриха ваша слала? Ну, так с чего ж ему недовольным-то оказаться? Небось ещё и рад был, что у него этакая сноровистая баба при хозяйстве состоит. А теперь что? Вы с братом ту Упыриху, часом, не придушили?

Ефим молчал, изо всех сил стараясь скрыть смятение. От слов Ярьки словно взорвалась успокоившаяся, улёгшаяся было память. Перед глазами снова встал серый предутренний свет на стене барского дома, тёмная кровь, хлестнувшая на пол, хриплый вскрик, глухой стук выпавшего из его собственных рук топора… Не забыть теперь до смертного часа, не выкинуть из головы… А по-другому было нельзя, и Ефим знал наверняка: случись вернуться тому страшному рассвету – и он снова всё сделал бы так же.

Парень незаметно перевёл дыхание. Скосил глаза на Ярьку и заметил, что тот, глядя в сторону, продолжает благодушно рассуждать:

– По-доброму-то, вам не к барину на Москву, а в Сибирь аль на Дон надобно. Хотя, конечно, с девками-то оно не больно сподручно… ну так и бросили б девок-то! Им по бабьему делу много не назначат…

– Чего не назначат?

– Батожья, – мирно пояснил Ярька. – И им, и вам, ежели в дурь упрётесь. А опосля в ту же Сибирь пойдёте, только в цепках кандальных. Коли, конечно, после кнута живыми останетесь. Тут уж от палача зависит. Бывает, что человека, кажись, и живого отвязывают, – а он через два дня в лазарете богу душу отдаёт. В кнуте не то страшно, что шкуру рвёт, а то, что нутро отшибает. Хотя вы-то с братом, кажись, здоровые, сдюжите. Да кроме того, ежели у тятьки деньга имеется, – пущай он палачу-то заплатит. Умеющий палач с одного удара из человека дух вышибает – и тот уж ничего не чует. Да и удар удару розь. Ежель по-умному бить, так нутро цело останется. Но это уж больших денег стоит. Найдётся у тятьки-то вашего?..

– Так барин-то что ж?.. – растерянно спросил Ефим.

– А что «барин»? Ты ведь его и в жизни своей не видал, поди? – хмыкнул Ярька. В его голосе не было издёвки, он говорил с тем же лёгким сочувствием, и именно это пугало больше всего. – Барин в Москве сидит… До вас ему дела не было и нету. Коли б было – давно б сам приехал глянуть, что у него в именье творится. Вот вы говорите – расскажете ему про мытарства свои, он приедет, всё наладит… Может, оно и так, всяко бывает… бог со скуки иногда и чудеса творит. Только вам-то, парень, всё едино под суд идти. И тебе, и Антипке, и девкам вашим. Коли вы всамделе смертоубийство сотворили, то и барин вам заступой не будет.

– Что ж… Стало быть, пропадать, – процедил сквозь зубы Ефим. Он старался сказать это равнодушно, но по спине нехорошими мурашками пробежал озноб.

– А на что? – искренне удивился Ярька. – В твои-то годы – пропадать? Вы с братом – парни здоровые, силу вашу видал я. Вас на Волге как царей примут!

– Кто примет-то? – с недоумением взглянул на него Ефим. – В работу там, что ль, народ нанимают? Так беспашпортных-то, поди, купцы-то не возьмут, а ежели…

Закончить он не успел, увидев, что Ярька смеётся – беззвучно и взахлёб.

– Это ты, паря, верно заметил, купцы – не возьмут! – сквозь смех едва выговорил он. – Да только на Волге купцов самих берут… за мошну берут и трясут, а они, сердешные, земно кланяются, что живота не лишили!

– Это кто ж… так озорует-то?

– Известно кто… Ватажники! – Ярька перестал смеяться так же внезапно, как и начал, в упор взглянул на оторопевшего парня чёрными цыганистыми глазами. – А что ты вытаращился? Не слыхал, что ли, в лесу своём о таком-то?

Наступила тишина. В ручье чуть слышно что-то плеснуло, и, словно дождавшись этого, зарылся в тучи месяц. Белёсое покрывало, лежащее на поле, растаяло, скрыв и ручей, и дорогу. Теперь Ефим мог видеть лишь смутно блестевшие белки глаз сидящего напротив.

– Так ты из тех, что ли… дядя Ярька? Из ватажных?

– Ох, спрашиваешь много, паря, – Ярька покосился на тучу, зевнул, потянулся. Поднимаясь на ноги, не спеша сказал: – Я тебе, Ефимка, всурьёз говорю: не суй ты башку в петлю! Будь ты тюхой каким, я б и рот не открыл уговаривать тебя. А у меня чуй звериный, я своего завсегда унюхаю! Нечего тебе на каторге казённые цепи протирать, когда молодой да могутный. Таких на Волге завсегда ждали. Бросай всё, да идём со мной!

– Это как – бросать-то? – мрачно спросил Ефим. – Брата я брошу? Девок? Нет, дядя Ярька. Это ты человек вольный, а мы… Спасибо тебе, только я эдак не могу. Вместе мы дело задумали – стало быть, и отвечать всем. А дальше уж как бог рассудит.

– Ну, была бы честь предложена, – усмехнулся Ярька. – А коли всё-таки вздумаешь – так добирайся до Жигулей. А там сыщи атамана Берёзу – знающие люди покажут. Говори, что от Ярёмы Рваного явился.

– Ты, что ли, Рваный-то будешь? – осторожно поинтересовался Ефим.

– Спрашиваешь много… – донеслось из тумана, Ярька уходил. Ефим некоторое время сидел один возле ручья, вертя в губах былинку и поглядывая на месяц, кочующий из облака в облако. Затем поднялся, дошёл до погасших углей, лёг рядом с братом и заснул – словно провалился.

Его разбудил истошный вой. Голосили так пронзительно и громко, что, казалось, в тяжёлую со сна голову с размаху вбили калёный гвоздь. Ефим вскочил, огляделся. Тут же оборвался, как отрубленный топором, и крик. Протерев кулаком глаза, парень увидел, что Устинья, растрёпанная и злая, держит в охапке бьющуюся Таньку и яростно зажимает ей рот.

– Да замолчи ты… Умолкни, дура! С дороги услышат не то!

– Да что стряслось? – хрипло спросил Ефим. – Антипка-то где?

Из низких туч сочился блёклый рассвет. Всё поле было покрыто плотным туманом, в котором не видать было даже дороги в трёх шагах. Откуда-то слабо доносился колокольный звон. «Заутреня… – машинально подумал Ефим. – Спас же медовый… Аль ореховый уже?»

Из тумана вывалился запыхавшийся, встрёпанный Антип.

– Нету нигде! – выпалил он. – Кругом не видать, туман!

– Да ты сядь, Антип Прокопьич, – устало посоветовала Устя. – Чего уж теперь-то… Он, варнак, поди, ещё ночью утёк.

– Да кто утёк? – почему-то шёпотом спросил Ефим, уже понимая, что случилось что-то страшное. – Ярька? Куда его понесло, лешего?

И тут он увидел малахай брата – вывернутый наизнанку, перекрученный, небрежно брошенный у давно погасших углей. И сразу словно ледяной водой окатило сердце, и Ефим сел на сырую траву там, где стоял. Одними губами спросил:

– Деньги?..

– Все, как есть! – с убитым видом подтвердил Антип, яростно встряхивая в руках ни в чём не повинный малахай. – До последнего гроша, кромешник, выгреб! И как подобрался, анафема? Как я-то не услыхал ничего?! Ведь в полу зашито было, не враз подкопаешься…

Танька больше не кричала и молча, беззвучно заливалась слезами, схватившись за голову. Устинья сидела рядом с ней, глядя в землю и стиснув зубы так, что на худых скулах дёргались желваки.

– А бумаги-то? – словно со стороны услышал Ефим собственный голос. – Бумаги-то отца Никодима целые?

– Навроде целы. – Антип бережно, как ребёнка, развернул тряпичный свёрток, и Ефим увидел, что огромные, кряжистые руки брата дрожат. – Не… их не взял, слава богу, аспид. Побрезговал. И то – на что они ему? Тьфу, и как только спроворил, ирод!.. И поди найди его теперь, в тумане этаком! И как я не почуял-то?!

Ефим, однако, почувствовал некоторое облегчение. «Летопись села Болотеева», вручённая им перед уходом сельским священником, была во сто раз дороже украденных денег. В записках отца Никодима год за годом описывалась жизнь болотеевских крестьян – страшная, тяжкая, беспросветная: смерти детей, болезни, голод, убивающая работа, издевательства управляющей. Главной заботой беглецов было доставить эту драгоценную рукопись в Москву, к барину.

– Ты не убивайся, братка, – медленно выговорил Ефим, глядя на потёртый свёрточек. – Самое главное, бумаги-то – на месте… А этот Ярька и самого чёрта ободрал бы как липку. Кромешник он. Ватажник с Волги.

Все дружно, с изумлением уставились на Ефима. Тот в двух словах рассказал о ночном разговоре на берегу ручья – умолчав, однако, о том, что Ярёма Рваный звал его с собой. Но Устинья всё равно почуяла неладное.

– Пошто ж он тебе открылся-то, Ефим? – подозрительно спросила она, глядя в упор на парня серыми, неласковыми глазами. – До того неделю молчал, ни о чём говорить не хотел… Чем ты ему, анчихристу, глянулся?

Ефим только пожал плечами, избегая её взгляда.

– Стало быть, варнак, каторжник… – пробормотал Антип. – Вон что…

– Считай, что даром отделались, – буркнул Ефим. – Мог бы просто всех порешить для надёжи – и делу конец. А он, гляньте, – ещё и котелок свой нам оставил. Вон на палке болтается… По-божески, стало быть, обошёлся!

Устинья проследила за его взглядом – и вдруг расхохоталась. И смех этот, хриплый, низкий, похожий не то на рычание, не то на всхлипы, напугал Ефима до мороза на спине. Он метнулся к девушке, схватил её за плечи, несколько раз с силой, не жалея, встряхнул:

– Хватит, Устька! Уймись! Тебя не хватало только… Живы – и слава богу! Полдороги уже позади, дойдём как-нибудь!

– И то верно, – прогудел Антип, бережно заматывая в тряпку рукопись отца Никодима. Однако, не закончив, выпустил из рук потёртый лоскут и взглянул на девок: – Давайте-ка лучше место запоминайте, где барин наш обитает: Москва, Столешников переулок, дом Иверзнева. Чего вылупились? Повторяйте, покуда как «Отче наш» не затвердите! Мало ли что… Вдруг все не доберёмся иль бумаги потеряем… Всяко быть-то может, сами видите!

Через полчаса с неба заморосило. Под холодными каплями путешественники собрали свой небогатый скарб и тронулись по ещё затянутой туманом дороге.

С того дня всё и пошло наперекосяк. Денег больше не было, купить хлеба потому не на что, а остатки его быстро подъели. Просить Христа ради под окнами было почти бесполезно: вдоль дороги тянулись нищие деревни, обитатели которых сами шатались с голодухи. Танька и Устинья, привыкшие по целым дням ходить голодными, страдали меньше. Но парни, у отца которых всегда было что подать на стол, мучились страшно. Антип не жаловался, но разговаривать перестал совсем. Ефим, напротив, словно выплёскивая в брани неутолённый голод, крыл последними словами барина, Упыриху, «кромешника» Ярьку, всё воинство небесное и добирался уже до самого Господа Бога, когда его сердитым бурчанием одёргивал старший брат. Немного легче стало, когда Устинья предложила отдохнуть хоть несколько дней в лесу, где она чувствовала себя как дома. За час она набрала полный подол грибов, и вечером, черпая из Ярькиного котелка немудрёную похлёбку, путешественники почувствовали себя почти сытыми.

– Грибов-то тут пруд пруди! – радовалась Устинья, нанизывая на прутики оставшиеся боровики и подберёзовики. – С голоду теперь наверняка не помрём! Посушим, с собой возьмём, надолго хватит! А завтра я ещё схожу поищу!

– Кабы ещё хлебца… – вздохнул Ефим.

– В Москве поедим! – отрезала Устинья.

«В остроге», – чуть было не добавил парень. Но, покосившись на осунувшееся лицо девушки, промолчал.

Может быть, всё и сладилось бы так, как говорила Устя. Но неудачи, вцепившись в них, никак не желали отставать. На другой день девушки ушли за грибами уже вдвоём, предупредив, что раньше вечера их и ждать незачем: «Побольше наберём, чтоб на сушенье, в дорогу хватило». Но они вернулись уже через час: почерневшая от натуги и злости Устинья волокла на спине ревущую благим матом подружку. Танькина нога была распорота от ступни до колена. Кровь сочилась сквозь небрежно накрученную тряпку, падая в траву крупными каплями.

– В яму медвежью, кикимора, провалилась! – поведала, отдуваясь, Устинья. – И как ведь только угораздило! Я и уследить не успела, а уж слышу – верещит на весь лес! А отколь верещит – и не вижу! Яма-то глубокая оказалась, полтора аршина наверняка будет! А на дне – кол острый! Ещё слава богу, что она не сама на этот кол насела, а только ногой проехалась! Я надорвалась вся, эту дурищу выволакиваючи! Посмотришь – в чём только душа держится, а на горб возьмёшь – так и дух вон!

Танька рыдала в голос, глядя на взбухшую от крови повязку.

– Ой, лишенько… Ой, смерть моя пришла… Ой, обезножею теперь, как есть обезножею… Ой, как дальше-то идти буду, ведь отсохнет нога-то… Ой, судьба моя пропащая-я-я-я…

– Да не отсохнет у тебя ничего, дура, уймись! – вскричала, потеряв самообладание, Устинья. – Дай гляну, завяжу по-хорошему! К вечеру травки нужной сыщу, и через два дня снова поскачешь, как кобыла саврасая! Замолчи только, ради Христа, сил нет вытьё твоё слушать!

Танька, всхлипывая, умолкла. Устя, сердито сопя, пробежалась вокруг полянки, принесла какие-то красноватые стебли, растёрла их в ладонях, приложила к кровоточащей ране и накрепко примотала обрывками своей рубахи.

– Вот! Так! И лежи! А я пойду грибы дособеру, а заодно мышью травку гляну! Моё слово – через неделю на обеих ногах пойдёшь!

Однако поиски ничего не дали: прочесав половину леса, падая от усталости, Устинья вернулась вечером к поляне с пустыми руками. Нужная травка не росла здесь ни при болоте, ни в овраге, ни в заросшей папоротниками низине.

– Как же быть теперь-то, Устя Даниловна? – спокойно спросил Антип, но по глубоко прорезавшей лоб морщине видно было, чего стоит парню это спокойствие. Ефим и вовсе ничего не говорил: сидел рядом со всхлипывающей Танькой и с отвращением поглядывал на её замотанную ногу.

– Что поделать, Антип Прокопьич, обождать придётся, – отрывисто проговорила Устинья. – Даст бог, обойдётся и так. Завтра пойду ещё поищу.

Однако не обошлось. Нужная травка не нашлась, несмотря на все усилия Устиньи. Её тайные страхи, о которых она побоялась сказать, сбылись: подружкина нога распухла и загноилась. К вечеру Таньку уже кидало в жар. Она плакала, просила то пить, то хлебца, пусть даже из коры с лебедой, то домой, в Болотеево, и пусть хоть секут насмерть, хоть на воротах вешают… Устинья подносила к обмётанным губам подруги берестяной ковшик с водой, тревожно смотрела на парней. Те отвечали ей такими же взволнованными взглядами. Было очевидно: в ближайшее время продолжить путь не удастся. К счастью, у них был котелок, и Устя уже чуть ли не добрым словом вспоминала разбойника Ярьку, оставившего им такую ценную вещь. В прокопчённой посудине теперь готовились и грибная похлёбка пополам с травой, и отвары от лихорадки, и травяная мазь для лечения. Парни на скорую руку сметали из веток и лапника шалаш, перед которым постоянно дымили угли. Костёр, впрочем, не спасал: сырой, пронизывающий холод преследовал путешественников и днём и ночью. Они уходили из родного Болотеева тёплым августом, уходили в чём были, и только у Антипа был суконный малахай, подаренный отцом Никодимом. Теперь под этим малахаем по ночам вдвоём дрожали Устинья и Танька. Парни мёрзли в рубахах. Раньше этого холода можно было не замечать из-за бодрой ходьбы по дороге и из-за чугунного, мёртвого сна по ночам. Теперь же идти было некуда, занять себя нечем, разговаривать не хотелось, и в голову против воли лезли тяжёлые безнадёжные мысли.

А осень между тем вступала в свои права, поливая поредевший стылый лес ледяным дождём, давя сверху свинцовыми тяжкими тучами. Давно было не слышно птиц. Устя опасалась появления злых лесных кабанов, против которых у путешественников не было ничего, кроме рогатины. Однажды на рассвете к их шалашу вдруг вылез, ломая сухостой, огромный бурый медведь. Парни спали; Устинья, копошившаяся у углей, замерла, сделала знак Таньке, уже открывшей рот для истошного вопля, и, стараясь не шевелиться, тихонько сказала:

– Не шали, Михайло Потапыч, сделай милость! Мы твоего не возьмём, и ты нас не тронь. Ненадолго мы здесь, уйдём скоро.

Медведь взглянул на неё, казалось, с недоумением. Затем мотнул огромной мохнатой головой и вперевалку удалился в лес. Полумёртвая от страха Танька ничком повалилась на подстилку из лапника. Устинья глубоко вздохнула и принялась перебирать собранные накануне грибы, стараясь, чтобы подружка не заметила, как трясутся у неё руки. «Уходить надо… Ох, уходить… Скоро ещё волков леший принесёт! А как уходить-то?! О-о, будь она проклята, доля наша!»

День шёл за днём. Таньке лучше не делалось. Вдобавок кончилась хранимая как зеница ока соль, и хлебать пустое грибное варево стало невмоготу даже Устинье. Парни, привыкшие к постоянной работе, теперь маялись от безделья. Кроме сбора дров и поиска орехов по кустам, заняться им было нечем. Антип изредка вырезал ножом из сучков смешных зверьков, стараясь позабавить совсем павшую духом Таньку. Однажды он отыскал в лесу старую толстую липу, надрал лыка и сплёл несколько пар лаптей для девок. Лапти, однако, пока были ни к чему: Танька не могла ступить и шагу, а Устя привыкла до самых заморозков бегать по лесу босиком. Однако за лапти поблагодарила: впереди ещё была долгая дорога.

Ефим же не хотел делать даже этого и часами сидел возле углей, изредка вороша их палкой и глядя в их малиновое нутро угрюмым неподвижным взглядом. И когда однажды утром братья Силины, тихо посовещавшись, ушли через лес к дороге, ведущей в деревню, Устинья поняла, что удерживать их бесполезно.

Над лесом спустилась ночь. Низкий месяц застрял в облетевших ветвях осин, посвечивая оттуда блёкло, жутковато. Мёртво белели в этом свете сухие палки камышей у берегов бочага. Двумя валунами казались фигуры парня и девушки, сидящих рядом у воды.

– Устька, Антип дело говорит: уходить нам с тобой надо. Я сначала сам не хотел… А теперь думаю: по-другому-то впрямь никак. Сами мы с тобой целые, ноги здоровые – в неделю дошагаем. А с Танькой хворой на плечах да с Антипкой подбитым как?.. Глядишь, и вправду… и дела не сделаем, и сами сгинем.

– Господи, Ефим, замолчи! – с сердцем воскликнула Устя. – Сказано ж – никуда не пойду, покуда мышьей травки не сыщу! Я давеча в соснах бродила, так ветром сырым с севера потянуло. Наверняка есть там ещё болотце какое-то! Я завтра спозаранку туда схожу, поищу. Если уж и там не найдётся… Тогда воля ваша. Как хотите, так и решайте.

– Устя… – после недолгого молчания тяжело выговорил Ефим. – Я тебе ещё когда сказать хотел… да думал, может, обойдётся. Только, вижу, беда одна не приходит. Пропадать-то нам так и так придётся. Мне кромешник наш, Ярька, всё как есть истолковал.

В двух словах, сквозь зубы Ефим передал то, что рассказал ему Ярёма Рваный в последнюю ночь перед своим исчезновением. Устинья слушала молча, не ахая и не ударяясь в слёзы. В её расширившихся, сухих глазах мутно блестел свет месяца.

– Стало быть, всё едино конец? – сдавленно выговорила она после того, как Ефим умолк и уставился в сторону.

– Стало быть, так. Миру-то, может, облегченье и будет, ежели барин в имение вернётся… А нам добра не жди. Как ни крути – всё равно суд, кнут да Сибирь выходят. И вас с Танькой не пожалеют, всё едино – беглые. И про убивство знали, да не донесли. А уж нам с Антипом и вовсе…

Устинья промолчала и тут: просто беззвучно ткнулась взлохмаченной головой в колени. Ефим обнял девушку, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит – то ли от ночного холода, то ли от страха. Устинья приникла к нему, содрогнулась всем телом от подавленного рыдания.

– И не венчаны мы с тобой даже, – тихо сказал Ефим, прижимаясь щекой к влажным от сырости спутанным волосам девушки. – Я-то думал в отцов дом тебя взять, откормить… Поглядеть хоть, какая ты, когда сытая. Отродясь ведь не видал! Глядишь, и подобрела бы… игоша болотная.

– Сам-то и кормленый, а бешеный, – проворчала Устинья, незаметно утирая слёзы. – В кого только – неведомо.

– Про то мамку с тятькой расспросить бы, – жёстко усмехнулся Ефим. – Да не приёмных, а кровных.

– Экой грех говоришь! – укорила Устинья. – Прокоп Матвеич тебя, поди, с родными сынами вырастил, различья не делал!

– Не делал, – согласился Ефим. Без привычной усмешки медленно выговорил: – А я ведь барину-то нашему, почитай что, родня. Мать моя в девичьей служила… От старшего барчука меня и прижила.

– Выдумал – «родня»! – фыркнула Устинья. – Да у бар этакой родни по всем дворам косяки бегают! Поменьше б ты о том думал, пользы-то всё едино нету! Вредномыслие одно…

– Это верно, – согласился Ефим. И, подумав, решительно потянул Устинью на себя. Та, испуганно вскрикнув, упёрлась обеими руками в его грудь.

– Ефим!!! Да ты что, ирод, вздумал-то? Ишь, чего творит… Пусти, ну… К чему это сейчас?

– А когда ж после-то, Устька? – спокойно возразил он. – Ну, сама рассуди, коль умна. Сейчас венчаться нам недосуг… Да и какой поп возьмётся беглых окрутить, без барского дозволения? А опосля и вовсе не до того окажется. Там дай бог хоть живым остаться. И о чём мне на каторге вспоминать будет? О том, как мы с тобой вдвоём на болоте сидели да зубами стучали – каждый в свою сторону? Ты ж, дура, знаешь… Мне, кроме тебя, никого не надобно. За тебя я и смертный грех на душу взял. И до смерти о том не пожалею.

– Ах ты, Ефим, кровушка господская… Беда ты моя… – пробормотала Устя, ещё обороняясь, но уже запрокидывая голову под жадными, неловкими поцелуями парня. – Ах ты, душа разбойничья… Пропадать нам… Всё едино пропадать… Что поделать, коли судьба… Трава мы мирская, топчут нас – и не замечают… И пусть, пускай… Чего уж, коли так назначено… Мне-то… Мне-то тоже для кого себя беречь? Чего дожидаться? Да не рви ты, варнак, рубашку, от ней и так одни лоскуты ос-та-ли-и-ись… Господи… Ефим… сердце ты моё, тоска моя… Господи!

Но рубашка, разодранная надвое, уже поползла в траву. Ефим стиснул девушку так, что та застонала, опрокинул наземь, тяжело дыша, дорвался губами до шеи с дрожащей жилкой, до груди, до худых, замёрзших плеч. Устя то плакала, то слабо бормотала что-то, пытаясь сдержать его, унять, но какое там… Ефиму казалось, что промедли он хоть миг, – и исчезнет навсегда, скроется в ночном тумане эта разноглазая ведьма. И гадай потом – была ли эта тёмная сырая ночь, или примерещилось всё, привиделось…

– Устька… Устька! Ну, что ты ревёшь, глупая… У меня ведь ты одна… Ты только… Всегда по тебе сох, никакой другой в сердце не держал, игоша ты болотная… Только ты, Христом богом клянусь…

– Врёшь… Всё врёшь, анафема, молчи-и…

– Чего молчать? Когда вдругорядь скажу? Всю ты мне душу вымотала!

Темнота, сырость, мокрые капли на лице – и не разберёшь, то ли слёзы, то ли дождь, то ли роса… Руки – сильные, неумелые, торопливые, ими за соху держаться, а не девок ласкать… Горячие губы, сбивчивый шёпот:

– Да не реви ты… Скажи лучше – больно, что ль? Так я обожду…

– Не жди… Ох, не жди, Ефим, некогда нам ждать… Я-то… Я-то, кроме тебя, нешто любила кого? Мне не больно, вот тебе крест… хорошо мне! Николи в жизни так хорошо не было! И не будет уж…

– Будет… Будет! Врозь-то нам не быть… Да ты ревёшь аль смеёшься, скаженная?!

Устя и впрямь смеялась сквозь слёзы. Словно спасаясь от чего-то, она обхватила мощные, напрягшиеся мускулами плечи парня, уткнулась мокрым лицом в его шею, прижалась всем телом к широкой твёрдой груди и – не думала, не жалела больше ни о чём.

Месяц давно сел. Близился рассвет. Небо над осинами начало зеленеть. Поредевший лес тихо шумел. На той стороне озерца попрыгивал по рыжим кочкам осторожный заяц. Устинья, лёжа навзничь в измятой траве, следила за ним взглядом из-под руки. Затем шевельнулась. Заяц застыл столбиком, поводя ушами, затем подскочил и кинулся упругим комком прочь через болото. Устинья невольно улыбнулась и, кряхтя от ломоты во всём теле, принялась подниматься. Её сарафан и разорванная рубаха были мокрыми насквозь. По подолу расплылись кровяные пятна. Морщась, Устинья осмотрела их. Затем пожала плечами, стянула сарафан, стащила через голову рубаху и, дрожа от холода, спустилась с ней к воде. Из камышей, шумно хлопая крыльями, взметнулись две кряквы, в лицо Усте плеснуло стылой водой. Она досадливо отмахнулась, присела на корточки и принялась тереть в воде окровавленный подол. И не обернулась, когда за спиной послышался хриплый спросонья голос:

– Бог ты мой, рёбры-то частоколом торчат…

– А ты отвернись, чёрт бесстыжий, – посоветовала Устинья, скупо усмехаясь.

– А вот не буду, – важно сказал Ефим, подходя сзади и непринуждённо прихватывая её за грудь. – Потому я тебе теперь есть супруг законный.

– Угу… – невесело хмыкнула Устя, отталкивая его локтем. – Венчали нас вкруг ели, и лешие нам пели!

– Разница-то какая? – бодро возразил Ефим и сунул в воду у берега руку. – У-у, холодища… Вылазь давай из воды этой, ещё застудишься, мало нам Танькиной хворости! Поди, поди, у огня обсушишься!

– Смотрите, люди добрые, сразу и начальствовать взялся! – проворчала Устинья, тем не менее вытаскивая из воды рубаху и торопливо отжимая её. – Да отвернись же ты, бессовестный, сейчас прямо вот рубахой-то по глазищам наглым!.. Дай одеться! Вот что мы сейчас с тобой брату твоему да Таньке скажем, отвечай?! Они нас, поди, всю ночь дожидались, перепужались…

– Скажем, что муж и жена теперь, всего и делов… Не пособить тебе с рубахой-то?

– Да не доводи ж ты до греха, нечистая сила! – всерьёз обозлилась Устинья, выдёргивая из грязи жилистый камышиный стебель и замахиваясь им. Ефим благоразумно отошёл подальше. Присев на кочку и посмеиваясь, терпеливо стал ждать, когда «жена» облачится в расползающиеся под руками мокрые лохмотья.

Беспокоилась Устинья зря. Когда они вышли на полянку с потухшими головешками костра, из шалаша доносился ровный мирный храп и торчали чёрные Танькины пятки. Рядом, в подозрительной близости от них, лежали сапоги Антипа.

– Танька! Антип Прокопьич! – недоумевая, позвала Устинья.

Ефим за её спиной в открытую расхохотался.

– Ты глянь! Не одни мы с тобой умны оказались!

Из шалаша послышалось испуганное ворчание, и босые ноги исчезли в тёмном нутре. Вместо них появилась встрёпанная, рыжая, вся в прошлогодней хвое Танькина голова. Следом выглянула заспанная физиономия Антипа.

– А вас где носило?! – хором спросили они.

– Свадьбу играли, – не моргнув глазом, заявил Ефим. – Что, братка, и ты под венцом оказался?

– Выходит, так, – без малейшего смущения согласился Антип. – Мы с Татьяной Якимовной поговорили да решили: лучше через грех, чем вовсе никак. Ведь кто знает, что с нами завтра-то станется?

– Ну вот, подруж, мужние жёны мы теперь с тобой, – подтвердила широко улыбающаяся Танька. – Дождалися! Три года дожидались, я уж и высохла вся!

Впервые за последние дни её худое веснушчатое личико посветлело, и Устя, глядя на неё, тоже хмуро улыбнулась.

– С голодухи ты высохла, дура… – и вдруг улыбка сошла с её лица. Устинья смотрела округлившимися глазами куда-то через плечо Ефима. Парень, резко обернувшись, увидел сквозь поредевший, тонкий молодняк осин приближающиеся фигуры.

– Вот и всё, братка, – Антип тоже смотрел в осинки, и его некрасивое лицо казалось спокойным как никогда, а огромная рука сжимала запястье Таньки. – Бежите. С богом. На, бумаги держи.

И Ефим сразу понял, что только это и можно сделать сейчас, и время не ждёт.

– Устька, бежим! – гаркнул он, одной рукой хватая свёрток, а другой дёргая девушку за рукав. – Уходим!

– Вот они, крещёные! – донеслось из осинника, и взъерошенные фигуры двинулись напрямик к маленькому шалашу. – Здесь разбойники-то! Поспешай, сейчас всех разом и прихватим! Эй, а ну, стой! Сто-о-ой!

Какое там… Ефим летел по лесу, с треском, как лось, проламываясь сквозь падунки и сухостой, оскальзываясь на мокрой траве. Кто-то кинулся ему наперерез, Ефим уложил его на ходу страшным ударом кулака, понёсся было дальше… И вдруг замер, нагнанный отчаянным криком:

– Ефим!!!

«Устька!» Ефим кинулся на голос, проклиная замшелые брёвна, скользившие под ногами. Сквозь багряный осинник он увидел, что Устинья, оскаленная, как волчица, отбивается сразу от двух, и в какой-то миг парню показалось: отобьётся… Но те мужики навалились, скрутили ей руки, бросили в траву.

– Эка девка каторжная! Силищи-то…

Договорить он не успел: Ефим отшвырнул его в кусты лещины, ударил в зубы второго, огрел кулаком подоспевшего третьего… Устинья уже вскочила на ноги и, дико озираясь, встала рядом с парнем. А из осинника к ним уже бежали мужики, и наперерез, смыкая кольцо, спешили другие.

– Отобьёмся, Ефим… – одними губами, задыхаясь, выговорила она. – Отобьёмся…

Но тот, не слушая, бросил ей свёрток.

– Вот! Держи, Устька! И бежи! Бежи, придержу я этих! Бумаги береги, донеси в целости! Не забудь – Столешников переулок, дом Иверзневых! Ну!

Устя умоляюще взглянула на него… И поняла, что Ефим уже её не видит. Он стоял, расправив плечи, спокойно поджидая бегущих к нему преследователей. В волосах его запутался одинокий красный лист осины. Зелёные глаза парня были стылыми, пустыми, страшными. Устинья видела его таким во время деревенских кулачных боёв, на которых братьям Силиным не было равных. Смертный ужас сжал сердце, и Устя, стиснув на груди драгоценный свёрток, кинулась бежать. За спиной слышались вопли, дикая ругань, звуки ударов, треск веток, но она уже не знала, кто ругается, – Ефим или мужики. Ветер свистел в ушах, голые ветки хлестали по лицу, мокрая трава хватала за ноги, грозя уронить, стреножить… Не то птица, не то заяц с верещанием выметнулся из-под ног, метнулся прочь – Устя не разглядела его. Она неслась, задыхаясь, без устали, и ей всё слышались топот и крики за спиной.

Устинья очнулась в незнакомом сосняке, тяжело гудящем над головой. Под ногами был рыжий ковёр из палой хвои. Небо над сосновыми кронами сходилось серыми тучами, рядом топорщились лысые кусты крушины. Вокруг было тихо-тихо – ни воплей, ни треска сучьев. С минуту Устинья стояла не двигаясь, тяжело переводя дыхание. Затем торопливо ощупала свёрток бумаг за пазухой. Шатаясь, добрела до огромной, в три обхвата сосны, привалилась спиной к красному шершавому стволу. Закрыла глаза. И тихо завыла сквозь оскаленные зубы.

* * *

– Какое счастье… Боже, какое счастье, что вы приехали! Домна, спасибо, ступай спать, дальше я сама… Вели только принести ужин Михаилу Николаевичу – и иди!

– Благодарствую, барыня.

Усталая горничная вышла, и княгиня Вера осталась на веранде со своими братьями. Приём и бал по случаю именин юной княжны Тоневицкой был назначен на завтра. Княгиня сбилась с ног, стараясь поудобнее расселить гостей, следя за тем, чтобы экипажи были загнаны в каретный сарай, а лошади – распряжены и накормлены. На кухне целый день стоял дым коромыслом, приводились в порядок сад, беседки и площадки для крокета и городков. Вся дворня сбилась с ног, горничные и казачки носились с сумасшедшими глазами. Братья Тоневицкие с раннего утра благоразумно исчезли из дома, и занимать прибывших барышень пришлось завтрашней имениннице. Кузина Александрин с утра лежала с жестокой мигренью и помочь ей не могла. Немудрено, что к вечеру княгиня Вера уже не чуяла под собою ног и с ужасом думала о грядущем празднике, который ещё и начаться-то не успел – а сил уже ни на что нет… Когда на закате солнца у ворот раздались колокольчики, Вера молча схватилась за голову и зажмурилась, вспоминая, остались ли ещё незанятые комнаты во флигеле. Вспомнить не удалось. Наспех оправив платье и принимая радостный вид хозяйки, она вышла на крыльцо… И невольно вздрогнула, увидев двух бегущих к ней навстречу весьма солидных господ в офицерской форме, одного – с эполетами полковника, другого – ротмистра. Сначала Вера ахнула. Затем схватилась за перила. А после, пронзительно взвизгнув, как девчонка, спрыгнула с крыльца через три ступеньки разом и помчалась по песчаной дорожке навстречу.

– Петя! Саша! Боже мой, какое счастье! Ай-ай, Сашка, поставь меня немедленно на место! Люди… дворня… гости!!!

Какое там… Полковник Генерального штаба Александр Иверзнев подхватил сестру на руки и вовсю кружил её. Затем Вера попала в огромные лапищи среднего брата – Петра, страшную силу которого до сих пор с трепетом вспоминали его однокурсники по кадетскому корпусу. Сейчас Пётр Иверзнев служил в Варшаве и был уверен, что вовсе не сможет вырваться в гости к сестре: столица Польши сотрясалась от беспорядков, со дня на день ожидали бунта. Однако подвернулась оказия в Петербург, братья встретились там и вместе покатили в Смоленскую губернию.

С веранды за этим наблюдали слегка шокированные гости, которым сконфуженная Вера, едва её оставили в покое, поторопилась представить своих братьев.

Остаток вечера ушёл на церемонные беседы в гостиной, а в полной темноте снова раздались колокольчики у ворот, и в дом влетел сияющий и страшно голодный Михаил. После трёх лет разлуки семья Иверзневых наконец-то была в сборе.

Только к полуночи, когда сонные гости наконец расползлись по отведённым им комнатам, Вера осталась наедине с братьями. Принесли ужин – холодную ветчину с хлебом, и Михаил с жадностью набросился на еду. Вера тем временем разливала чай, одновременно сердито спрашивая у Александра:

– Почему Соня с детьми не приехала? Я ведь столько раз писала…

– Соня шлёт тебе тысячу поклонов и уверений в глубокой преданности! – усмехнулся в густые чёрные усы полковник. – Прибыть на означенное событие не смогла в силу непреодолимых обстоятельств!

– Да какие же это у нашей сестры могут быть обстоятельства? Служба? Присутствие?

– Хуже. Особое положение.

– Как – опять?! – обрадовалась Вера. – И когда же ожидать?..

– Предположительно к Рождеству. Надеюсь, прибудешь в гости?

Вера только отмахнулась и подошла к столу, где Пётр и Михаил вели приглушёнными голосами какой-то ожесточённый спор. Она прислушалась.

– …а по-моему, на месте государя давно уже пора дать Польше свободу и избавиться раз и навсегда от этой многолетней головной боли! – кипятился Михаил. – Право же, поляков можно понять! Кому понравится, когда кто-то чужой распоряжается в твоём доме под предлогом того, что он лучше знает, как всё устроить и наладить!

– Ты, Мишка, говоришь как обчитавшийся Герценом студентишка, коим и являешься! – добродушно вставил Александр. – Надеюсь, ты в университете этих глупостей не повторяешь? Польский вопрос сейчас настолько обострён, что…

– Я не повторю, так повторят другие! – возмущённо отозвался Михаил. – Полагаешь, так легко заткнуть все рты? Вот ей-богу, Саша… ну что ты улыбаешься?! Ничего смешного не вижу в том, что мы постоянно берём кого-то под своё покровительство и после получаем очередную бесконечную войну! До сих пор ещё не можем покончить с Шамилем, а сколько лет до этого пришлось мучиться?

– Но послушай, не могла же Россия оставить Грузию под пятой Турции? Да и собственные границы стоило поберечь…

– Вот-вот! Собственные границы! И именно из-за этих границ мы со времён Потёмкина гоняем горцев по ущельям! Хотя, казалось бы, что нам Гекуба, что мы Гекубе? Неужели мало собственных внутренних забот? Того и гляди, мужики поднимутся по всем губерниям, а мы…

– Ну, уж это ты брат, хватил.

– Поднимутся, поднимутся! Уже и так, что ни уезд, то бунт! В южных губерниях что творится – жуть! А Польша – это вовсе пороховой погреб, только уголёк бросить! И не угомонятся поляки никогда! Так понадобилась же нам эта язва желудка! Они же всю жизнь нас ненавидят, имеют на то кучу оснований, и, по-моему, лучше будет раз и навсегда отмежевать их и избавиться, чем…

– Ну да, ну да! И Кавказ тоже отмежевать! И Сибирь, и Астрахань, и Казань, пусть Иван Грозный в гробу перевернётся! Остаться в границах Кремля, как при Юрии Долгоруком, и поливать со стен татар кипящей смолой! А ещё лучше – воткнуть на Воробьёвых горах Перунов столб и ему кланяться! Вот Европа-то обрадуется!

– Фу, Саша, не вижу ничего смешного! – Насмешка в глазах старшего брата окончательно вывела Михаила из себя, и он, отодвинув пустую тарелку так, что та едва удержалась на краю стола, повернулся к Петру: – По поводу Польши спросим в таком случае Петю! Он там десять лет в Варшавском гарнизоне, знает обо всём лучше нас! Петя! Скажи ему! Петя, да ты не слышишь, что ли?!

– Всё я, брат, слышу… – неохотно отозвался Пётр, сидящий на подоконнике и занимающий, казалось, весь проём окна своими широченными плечами. – Что до меня, то я больше с Мишкой согласен. Отрезать бы эту Польшу к чёртовой матери и забросить подале… Без неё только легче будет.

Михаил при этих словах порывисто повернулся было к старшему брату, но Александр даже не заметил этого торжествующего движения. Через плечо Миши он устремил взгляд на Петра, слегка покачивая головой. Брат не замечал этого взгляда: он устремил взгляд в окно, в холодную осеннюю ночь. Его лицо заметно осунулось, между бровями пролегла глубокая морщина, делавшая штабс-ротмистра Иверзнева значительно старше его тридцати лет. На чёрных гладких висках заметно поблёскивала седина.

– У Пети, боюсь, к Польше давний личный счёт, – со вздохом сказал Александр. – Что, брат, панна Зося по-прежнему фордыбачит?

Пётр только с ожесточением отмахнулся. Вера с укором посмотрела на старшего брата, пересекла комнату и, встав рядом с Петром, обняла его за плечи. Тот, невесело усмехнувшись, взял руку сестры, поцеловал её, снова уставился в окно.

Штабс-ротмистр Варшавского гарнизона Пётр Иверзнев овдовел два года назад: жена умерла от родильной горячки. Не выжил и младенец. Пётр в это время был на войне и, вернувшись после ранения в Варшаву, нашёл на местном кладбище два креста. Год штабс-ротмистр провёл в глубоком трауре и уверен был, что после смерти милой Даши не женится более никогда. Но судьба решила иначе, и полгода назад, на светском рауте у губернатора, где Пётр обязан был присутствовать по долгу службы, он увидел юную панну Зофью Годзинскую, впервые в этом году начавшую выезжать в свет. Упомянутая особа сидела рядом с маменькой и сёстрами во всём блеске своих шестнадцати лет, в простом и лёгком белом платье. Чёрные роскошные кудри были уложены в античный узел, открывающий хрупкую шею и нежные ключицы. Полные любопытства и ожидания глаза с нетерпением скользили по залу – и тридцатилетний штабс-ротмистр капитулировал перед этими чёрными очами без единого выстрела.

Казалось бы, препятствий к счастливому браку быть не может: для любой девицы в Варшаве Пётр Иверзнев был бы весьма выгодной партией. Он был принят в доме Годзинских, убил целую зиму на вист со стариком папашей, принимал участие в каждом домашнем празднике, сопровождал барышень Годзинских и их почтенную мамашу в театры и на концерты, но, к его страшной досаде, наедине с Зосей ему не удалось остаться ни разу. Только весной Пётр сумел наконец по чистой случайности перехватить Зосю одну в дремучем саду усадьбы Годзинских, высказать всё, что хотел, и сделать предложение. «Поговорите с папа€…» – пролепетала ему в ответ барышня.

– …и эта старая свинья мне отказала! В самых, разумеется, благопристойных выражениях! Со всей их шляхетской изысканностью и с иезуитской вежливостью. «Пан оказывает нам такую честь… Мы с супругой всем сердцем дзенькуем… Но Зося так молода, цо не можно согласиться…» Тьфу, старый мерзавец! И всё так велеречиво и витиевато, что я битый час слушал это как последний дурак, прежде чем понял, что мне дают от ворот поворот! Ну и, разумеется, «мы всегда рады видеть вас, проше пана быть как у себя дома…» Ещё бы! Дружба офицера Варшавского полка! Всем известно расположение ко мне нового наместника, они ещё с покойным папенькой были дружны!

– И ты… продолжал у них бывать? – грустно спросила Вера.

– По совести, так, разумеется, не стоило! – с сердцем отозвался Пётр. – Но, чёрт возьми, Зося… Она… На другой день после этого идиотского сватовства она прислала мне письмо, в котором…

– Так она тоже влюблена в тебя?! – обрадовалась Вера. – Но тогда препятствий вовсе быть не может! Хватай её, вези в церковь и…

Пётр только отмахнулся. Чуть погодя мрачно выговорил:

– Верка, пойми ты, что эти Гоздинские, все до одного, завязаны в деле их «велькего будованя»! Сам старик в тридцатом году был впереди всех! Два старших сына сейчас сидят в тюрьме по заговору! В доме только и разговоров, что о великой Ржечи Посполитой, которая вот-вот подымется с колен… даже при мне не особенно стесняются! А весною и вовсе влезли в нехорошую историю! Младший сын, гимназист шестого класса, додумался запеть на весь класс «С дымом пожара», несколько человек подхватили… И на этом трогательном месте как раз входят инспектор и начальник гимназии! А мальчишкам по шестнадцать лет! Самые козлячьи годы, ума нет, а гонору и фанфаронства – в квадратном измерении! Этот Збышек чуть не в лицо инспектору кричит: «Ещё Польска не згинела!» – и геройски выскакивает в окно! Слава богу ещё, что весна и всего второй этаж! Ну, разумеется, страшный скандал, расследование, мальчишку арестовывают, держат в карцере, допытываются о каком-то заговоре… Тот, разумеется, пыжится, строит из себя Костюшко на допросе и стоит насмерть, утверждая, что никогда не сдавал товарищей по борьбе царским сатрапам… Ну что ты, Сашка, улыбаешься? Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно… Ну и, конечно, в тот же день родители Годзинские у меня на квартире! Маман рыдает и укладывается в обморок, папаша чуть не в ногах у меня валяется: «Пан великодушен, пан спасёт нашего Збышека от каторги, пан упросит господина наместника!» А пан никогда в жизни не бывал в таком дурацком положении! Как будто у меня есть хоть капля влияния на нашего непробиваемого князя Горчакова!

– Удалось спасти?.. – тихо спросил Михаил.

– Каким-то чудом – да. И то не столько я, сколько губернаторша постаралась, у неё с мадам Годзинской давняя институтская дружба. Разумеется, из гимназии всю эту компанию исключили с волчьим билетом, под домашний арест, дом – под полицейский надзор… Но хотя бы каторгой не кончилось, а могло бы!

– И даже после этого за тебя Зосю не отдали?

– «После этого»… – саркастически усмехнулся Пётр. – После этого её чуть не выдали силком за какого-то местного графчика – тоже вечно вертелся в доме, ручки дамам чмокал… Слава богу, Зося проявила гонор: объявила, что или за меня, или с моста в реку! Папаша попытался было изобразить удар – не оказало воздействия. Пригрозил проклятием – пообещала уйти в монашки!

– Браво… – пробормотала Вера. – Барышня неглупа. И, кажется, любит тебя. Почему бы тебе её попросту не похитить? Доедете до первой церкви, обвенчаетесь и…

– Верка, ничего ты не смыслишь в варшавской политике, – горько улыбнулся Пётр. – Мне, доверенному лицу князя Горчакова, похитить польскую барышню из известнейшей в Варшаве семьи? Да ты вообразить не можешь, какой поднимется тогда вой! «Польских девушек силой хватают царские слуги!» Там ведь в самом деле сейчас стоит лишь уголёк бросить – и вся Польша вспыхнет! Им же только повод дай! И сама Зося на такое не пойдёт. Она, несмотря ни на что, католичка, «веру отцов предать не можно…» и всякое такое. Там ещё и ксёндзы в доме трутся с утра до ночи, сбивают её с толку… Не знаю, право, во что всё это выльется.

Вера вздохнула, незаметно перекрестилась. Александр только покачал головой.

– И всё же дыма без огня быть не может! – тихо, но упрямо сказал Михаил. – Спору нет, этот гимназист поступил глупо… Но ведь он такой же патриот своей страны, как мы с вами! Если бы Россия мучилась под чужой пятой, если бы у нас давили всё родное, всё близкое сердцу…

– Задавишь у них, пожалуй! Раньше медведь сдохнет! – с сердцем отозвался Пётр. И замолчал надолго, отвернувшись к окну.

Михаил хотел было сказать что-то ещё, но старший брат прервал его решительным жестом:

– Вот что, брат Михайло, прекращай свои пылкие речи. Петя прав: ты судишь о том, чего не знаешь. Понимаю: у вашего брата студента сейчас в ходу писульки господина Герцена… Но ведь и тот, сидя в покое за границей, видит только то, что хочет видеть! Вольно ему было писать о свободе наций и требовать с пеной у рта всеобщего подъёма, тихонько стоя в сторонке! А как насмотрелся в Париже восемь лет назад, на что способна эта самая чернь, когда дорывается до власти, – так и пыла враз поубавилось! И не смотри на меня такими глазами, мне эту пафосную писанину доводится читать не меньше твоего! Все они там, за границей, готовы спасать Польшу от России, не вылезая из своих мяконьких европейских постелей! Пушкин, помнится, их замечательно аттестовал: «Вы грозны на словах – попробуйте на деле!» Не пробуют отчего-то! Статейки пописывать, разумеется, безопасней и спокойней! А мы с Петькой давали присягу государю императору! И волю его выполнять станем, не задумываясь и не рассуждая, как подобает русским солдатам!

– Какая удобная позиция, однако! – язвительно заметил Михаил. – Главное – освобождает от излишнего смятения в уме!

– Когда у солдат начинается смятение в уме – империи конец, – убеждённо заметил Александр и, зевнув, поднялся с кресла. – Пойду-ка я лучше спать. Завтра и так будет неспокойный денёк. Давненько уже не приходилось котильонствовать с провинциальными барышнями… Петька, ты идёшь?

Пётр, молча кивнув, спрыгнул с подоконника. Вера, взяв со стола свечу, пошла проводить братьев.

Когда она вернулась, Михаил стоял у окна и смотрел в ночь.

– Ветер, однако, поднимается… Как же будешь завтра устраивать фейерверк? Ещё спалишь все Бобовины…

– Да, может, и не стану устраивать, – устало сказала Вера, подходя и опираясь на плечо брата. – Будет с них и бала. Боже правый, Мишка, ни на что у меня уже сил нет… Что за комиссия, создатель…

Михаил улыбнулся. И тут же осёкся, заметив, что по лицу сестры бежит слеза. Последний раз он видел Веру плачущей три года назад на похоронах матери и сейчас испугался всерьёз:

– Вера! Что такое?! Ты что это вздумала?! О-о-о, вот правильно тебя все предупреждали – не женское дело заниматься имением! Тем более таким огромным, как эти твои Бобовины! Предлагали же тебе взять управляющего – ты отказалась, а почему? Ведь ты прежде и в деревне не жила совсем! И ничего во всех этих овсах и жатвах не смыслишь! Посмотри на себя, на кого ты похожа стала! Сущий сушёный гриб, и глаза провалились! Вечно ты впрягаешься в какой-то воз непомерный, а нам смотри на тебя и мучайся…

– Я не мучаюсь, Миша, – Вера утёрла слёзы. – Это поперву трудно было, а сейчас уже привыкла. А управляющему тут вовсе не место. Я Станиславу Георгиевичу дала честное слово, что сама буду следить за всем и не разорю его детей.

– Он не имел права брать с тебя такого слова! – сердито сказал Михаил. – И вообще не смел принуждать тебя к этому браку, и сажать тебе на шею свой выводок, и…

– Миша, Миша! Тебя это никаким образом не касается!

– Ещё как касается! Ты в некотором роде моя сестра! – Вера не ответила, и брат, подойдя, нежно, но решительно взял её за плечи и развернул к себе. – Верка, ты хоть когда-нибудь расскажешь, зачем тебе это понадобилось? Клянусь, я никому не скажу ни слова! Даже Петьке с Сашкой не обмолвлюсь, если ты не хочешь! Я знаю, что ты никогда не любила князя! И в голову не брала делаться хозяйкой сей латифундии! Это пусть местные матроны гадают четвёртый год подряд, как тебе удалось окрутить самого влиятельного человека в губернии, а мне…

– И ведь ты прав – до сих пор гадают! – с горечью подтвердила Вера. – Судачат, сплетничают, перемывают кости… Раиса Алексеевна – да ты её знаешь, Протвина, в двух верстах отсюда живёт, – до сих пор пользуется бешеной популярностью у соседей, потому что одна изо всех них близко со мной знакома! К её чести, она не рассказывает обо мне никаких гадостей… А ведь могла бы, между прочим! Ведь это к ней я прибежала тогда среди ночи, в рваном платье, вся мокрая, – я же все эти две версты бежала под дождём, – и…

– Как это – в рваном платье под дождём?! – всполошился вдруг Михаил. – Это что же… это почему? Что здесь произошло, в этих проклятых Бобовинах?! Нет, сестра, молчи, я сам догадаюсь! Мне этот Тоневицкий никогда не нравился, с самого начала! И если бы мама была жива, она ни за что не допустила бы этого брака!

– Боже, да мама была бы счастлива! – всхлипнула Вера. – Вспомни, как она боялась, что я вовсе никогда не выйду замуж! Что меня будут считать «синим чулком»! Всё грозилась выбросить мои книги и целыми ротами в дом женихов водила! А мне с ними было только скучно и смешно!

– Надо полагать, с Тоневицким оказалось веселее?

– Миша!!! Я всего лишь была гувернанткой у его детей! Я никогда и в мыслях не держала…

– Зато он, кажется, держал! И нечего сверкать на меня глазами! Если мужчина ведёт себя достойно с дамой, ей не нужно убегать от него среди ночи! И мы все знали, что дело тут нечисто! И если бы не смерть мамы, которая нас всех из седла выбила, мы никогда не допустили бы этого союза! Саша остался старшим в семье и…

– Какой толк рассуждать о том, что могло бы быть… – медленно, потухшим голосом сказала Вера. – Ты прав, я не хотела этого брака. И, как только князь начал проявлять… мм… настойчивость, убежала из имения.

– Думаю, это была не настойчивость! – не унимался Михаил. – А настоящие грязные домогательства!

– Назови как хочешь, всё равно это уже не имеет значения. Я примчалась в Москву, нашла маму в тяжкой болезни, месяц не отходила от неё и почти уже всё забыла… Потом мамина смерть, похороны, поминки… помнишь следующий день после похорон? Вы тогда уехали отдавать визит Растолчиным, а я осталась дома одна. И вдруг Егоровна объявляет, что меня хочет видеть его сиятельство князь Тоневицкий! – Вера вздрогнула, плотнее закуталась в шаль, начала ходить по комнате. Михаил молча, внимательно смотрел на неё.

– Князь попросил прощения за всё… И сделал мне предложение. Видит бог, Мишка, я бы отказалась, если бы не дети! Они, видимо, слишком привязались ко мне за эти три года, ведь у них не было матери… Целый месяц – истерики Аннет, тяжёлая болезнь Коли… Ведь доктора всерьёз утверждали, что он умрёт! Ну, скажи сам, скажи, как я могла не вернуться?! Чтобы потом мучиться до конца дней своих из-за того, что на моей совести – смерть мальчика?

– Но ты вовсе не обязана была принимать предложение Тоневицкого! Ты могла бы вернуться на место гувернантки и…

– Миша, Миша! Ведь это – провинция, а не Москва, где никому ни до кого нет дела! Я ещё не успела вернуться домой – а весь уезд уже знал, что гувернантка Тоневицкого убежала от него ночью чуть ли не в одной рубашке! Моей репутации, без всякой моей в том вины, пришёл конец! Мне бы уже не удалось получить ни одного приличного места! А если бы я ещё, как ни в чём не бывало, вернулась в дом князя, все окрестные кумушки принялись бы судачить, что дочь Тоневицкого воспитывает падшая, безнравственная особа! Как бы это сказалось на будущем Аннет?

– Господи, Вера, ты готова думать о чьём угодно будущем, только не о своём собственном! – вспылил Михаил. – Да тебе же всю жизнь было наплевать на любые сплетни!

– Не кричи, разбудишь прислугу, – тихонько сказала Вера. Прикрыв глаза, подумала: нет, не поймёт… Даже Миша не поймёт. Даже он, любимый брат, товарищ по всем детским играм, неподкупный хранитель всех её тайн, не поймёт и не почувствует того, что чувствовала она после страшного дня похорон матери. Жизнь казалась конченой, надежды на счастье – рухнувшими. Она знала, что теперь больше никогда не сможет вернуться к работе гувернантки, не сможет содержать себя сама. Конечно, у Веры были братья, которые никогда не оставили бы её в нищете; в конце концов она без труда смогла бы выйти замуж, желающих всегда было предостаточно, но… но мама была права: для Веры книги были всегда интереснее мужчин. Братья приводили в дом своих друзей, мать знакомила Веру с сыновьями своих подруг, – а ей уже через десять минут разговора с молодым человеком делалось смертельно скучно. Каждое его слово Вера знала наперёд, каждый комплимент уже слышала когда-то. Особенно невыносимо было следовать советам матери и не заговаривать ни о литературе, ни об истории: госпожа Иверзнева была убеждена, что подобные речи из уст девиц отпугивают женихов раз и навсегда. Очень быстро Вера поняла, что так оно и есть. Лишь один человек мог не только без страха выслушивать её рассуждения о прочитанном, но и с удовольствием поддерживать разговор. Человеком этим был корпусный приятель Миши, Никита Закатов.

Была ли она влюблена в Никиту? Вера сотню раз спрашивала себя об этом и ни разу не могла дать ответ. Много лет Закатов входил в дом Иверзневых как в свой собственный, Вера считала его одним из своих братьев и обращалась с ним как с братом, искренне не замечая его пристальных, неотрывных взглядов. Да, права была мама, она всегда была совершеннейшим «синим чулком»… Она ничего не видела и ничего не понимала, увлечённая своими занятиями, книгами, уроками, учениками… Почему Никита ни разу не объяснился с ней? Вера не знала.

Она вышла замуж за князя Тоневицкого, не выдержав даже приличного срока траура по матери. И прямо из церкви уехала с мужем в его имение Бобовины. И поняла, что сделала единственно правильный выбор, когда к ней, едва коляска вкатилась во двор, с крыльца кинулась осунувшаяся, непричёсанная Аннет с полными слёз глазами:

– О-о, mon dieu, мадемуазель Вера! Какое счастье, какое счастье! Вы приехали совсем? Навсегда? Да?! – И детские руки, накрепко схлестнувшиеся на её шее, и горячие всхлипы, и сдавленные требования не уезжать больше никогда-никогда-никогда…

Вера сама не помнила, как взлетела по лестнице на второй этаж в спальню Коли, и страшно исхудавший мальчик приподнялся в подушках ей навстречу:

– Вера Николаевна, вы… вы ведь не уедете больше?

– Никогда, Коля, мальчик мой, никогда!

Так и вышло. Они с мужем успели ещё съездить в Смоленск, в корпус, где учился старший сын Тоневицкого Сергей. Пятнадцатилетний подросток, щёлкнув каблуками, поцеловал Вере руку и, пряча в холодноватых глазах радость, чинно спросил:

– Могу ли я теперь называть вас маменькой, мадемуазель Иверзнева?

– Но, право, надо ли?.. – испугалась Вера.

– Ты обязан это делать, Серж! – отчеканил князь.

Серёжа весело, счастливо улыбнулся, и Вера растерянно улыбнулась ему в ответ. Новоиспечённая княгиня Тоневицкая была всего на восемь лет старше своего пасынка.

А на следующий день началась Крымская война. Князь Тоневицкий счёл невозможным отсиживаться в имении, когда все патриоты России должны стать в ряды солдат, и отбыл в действующую армию, бросив дела на старосту и молодую супругу. Он вернулся полтора года спустя: больной, жёлтый от лихорадки, с плохо затянувшейся раной в боку, которая на тряских смоленских дорогах не замедлила открыться снова.

– Как вы могли, Станислав Георгиевич, как вы могли!.. – Вера изумлялась собственным слезам и отчаянию, охватившему её при виде этого человека, которого она никогда не любила, но так отчаянно боялась теперь потерять. – Как можно было покинуть госпиталь, какое легкомыслие… Пускаться в дальний путь, не долечившись, не дав ране зажить… Боже, я уже послала в уезд за врачом, надеюсь…

– Пустое, Верочка, я умираю, – спокойно заметил князь. Его жёсткие, крупные черты уже заметно заострились. – И я ни о чём не жалею. Досадно, конечно, было так бездарно проиграть эту кампанию… Ну, тут русские сами виноваты. И покойным государем было наделано немало ошибок. На смертном одре я имею право это сказать. И не стоит плакать. Ты остаёшься моей вдовой, и Стрелецкое, и Гнатово, и дом в Петербурге, и дом в Смоленске – всё остаётся тебе. Насчёт приданого Аннет я уже отдал распоряжения. Сергею, как старшему сыну, остаются Бобовины, о Коле подумай сама. Лучше всего выделить ему Загорихино, там, правда, сплошная чересполосица с болотом, – но лес выше всяких похвал! Если он разумно распорядится всем этим…

– Станислав Георгиевич, умоляю, пожалейте меня! Ещё рано давать все эти распоряжения! Доктор прибудет утром…

– …когда я уже буду на столе. Верочка, это ведь не первая война в моей жизни и не первая рана. Господь и так был слишком любезен, позволив мне добраться до дома и увидеть напоследок тебя и детей. Я знаю, ты сделаешь из них достойных людей. Если будет совсем тяжело – обращайся к соседу, Андрею Команскому. Он мой старый друг и не оставит тебя. Последняя моя просьба к тебе: не торопись снова выходить замуж, пока не выдашь Аннет. Ей, может быть, тяжело… тяжело иметь другого отца. Венчайся с другим, только если Аннет сама будет этого желать.

– Я… я обещаю вам.

– Сними икону и поклянись.

Вера не судила за это мужа: он вправе был думать о своих детях. Да и ей самой в голову не приходили мысли о новом замужестве – хотя после похорон князя такого количества слетевшихся женихов она не видала даже в юности в Москве. Прибыл даже семидесятилетний майор Терещенко в пыльном сюртуке и при всех регалиях, – долженствующих, видимо, скомпенсировать в глазах богатой вдовы полное отсутствие у ухажёра волос и зубов. Майор фамильярно называл Веру «дитя моё» и всячески сетовал на то, что ей придётся одной справляться с огромным имением, а разве это занятие для красивой женщины? Однако «дитя» оказалось твёрдо как кремень и отвергло предложение майора так же, как до этого – одиннадцати прочих претендентов. Единственным соседом, который не осчастливил Веру предложением своей руки и сердца, был отставной полковник Андрей Львович Команский, ближайший сосед и лучший друг её мужа. Это был ещё не старый мужчина, похожий на польского магната времён битвы за унию: дородный, широкоплечий, с густыми бровями и усами, сильно тронутыми сединой, с пристальным, оценивающим взглядом светлых глаз, которые не улыбались, даже когда пан Команский хохотал во весь голос над каким-нибудь уездным происшествием. С Верой он был безукоризненно предупредителен и вежлив, изредка наносил ей короткие визиты, во время которых успевал дать множество дельных советов по хозяйству, и ни разу не позволил себе даже намёка на флирт. Веру это расположило в пользу Команского, и она относилась к нему с искренним уважением. Кроме того, Андрей Львович был весьма неглуп, начитан, один из всего уезда (кроме Веры) выписывал для себя книги и толстые журналы, и его замечания по поводу прочитанного были весьма точными. Беседы с Команским скоро сделались для Веры большим удовольствием. Однако встречались они редко: Команский после смерти князя Тоневицкого был избран на место предводителя дворянства, и у него было множество общественных обязанностей. Вера тоже сбивалась с ног, стараясь не выпустить из рук обширное хозяйство Тоневицких. К тому же, встречайся они чаще, уездные кумушки, едва-едва начавшие приходить в себя после внезапного брака князя Тоневицкого с безвестной гувернанткой, немедленно стёрли бы себе до костей языки.

– И ведь всё ещё успокоиться не могут! – с досадой сказала Вера, отпивая остывшего чаю из стакана брата. – Целый день нынче сидят у меня в гостиной, пьют кофе и сплетничают! Как это всё, ей-богу, отвратительно, до сих пор привыкнуть не могу! В глаза – сама любезность: «Ах, Вера Николаевна, ах, княгиня, вы просто ангел! Как вы только справляетесь с этой обузой, ведь вы так молоды! Вы себя совершенно похоронили в нашем захолустье, вы могли бы блистать в Петербурге, сам государь был бы очарован!» И я должна улыбаться и отнекиваться, будто предел всех моих желаний – блистать в Петербурге! А стоит мне выйти из гостиной: «Ах, как хотите, Капитолина Аркадьевна, со стороны князя это было опрометчиво… Как его ловко окрутила эта девчонка! Разумеется – молодость, глазки, щёчки розовые, что ещё нужно вдовому мужчине? И как хитро она привязала к себе детей, они обойтись просто без неё не могут! А что она делает с бедной Аннет?! Приучила, вообразите, читать книги, журналы ей выписывает из уезда, музыке учит, дозволяет ещё иметь суждения о прочитанном, как мужчине! Судите сами, что получится из несчастного ребёнка! Счастье ещё, что за Аннет такое огромное приданое…» И так далее, покуда я снова не войду в гостиную. Жду не дождусь, когда этот праздник кончится. Только и радости, что вы приехали!

– Может, тебе действительно не стоит так усердно развивать Аннет? – осторожно предположил Михаил. – Она красивая, живая девчушка, приданое в самом деле приличное… Выйдет замуж – и будет с неё!

– Мишка! Ты, право, ещё хуже Капитолины Аркадьевны! – возмутилась Вера. – У Аннет, помимо милой наружности, ещё весьма острый пытливый ум и проницательность! Если его не направить в разумном направлении, она сделается главной губернской сплетницей и интриганкой! И я не намерена быть при ней классной дамой, которая вырывает у своей ученицы из рук Пушкина, утверждая, что читать – не женское занятие! Кроме того, у неё блестящие музыкальные способности! Учитель в восторге, пророчит ей большое будущее и концертные залы Европы. Моя задача – не мешать ей, не более того! К тому же ей всего четырнадцать лет и рано ещё всерьёз думать о её будущем. Меня гораздо более Серёжа беспокоит! Вообрази, неделю назад я отпустила его в Москву к Кущиным. Понадеялась на то, что давние знакомые присмотрят за мальчиком, не позволят ему впутаться ни в какие столичные соблазны… И что же?! Он сразу же оказывается в каком-то притоне, играет на деньги, по-крупному, и за вечер проигрывает в долг пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч! А я-то наивно полагала, что он взрослый, разумный человек! Если бы не Закатов Никита…

– Никита Закатов? Но при чём тут он?

– Каким-то образом он тоже там оказался. Узнал, что Серёжа – мой пасынок… и за какие-то полчаса отыграл обратно всю эту сумму! Сказав, что Серж более ничего никому не должен, и взяв с него слово больше не играть.

– Мне он ничего об это мне рассказал… – медленно проговорил Михаил.

– Разумеется, – вздохнула Вера. – Вполне на него похоже. Узнав обо всём, я почти уже собралась написать ему, но…

– Отчего ж не написала, Верка?! – рассердился Михаил. – Да он был бы счастлив, получив от тебя весточку! Хоть бы несколько слов! Жестокосердое ты создание, право!

– Напротив, Миша, напротив… Сам подумай, к чему сейчас ворошить былое? – Вера, стоя у окна, смотрела в тёмный сад. – Мне нужно думать о детях, об их будущем. А Никите – о собственной судьбе.

– Не собирается он ни о чём думать, – мрачно заметил брат. – Он живёт, как таракан за печью. Нигде не служит. По-моему, слишком много пьёт. Бывает только в этих самых карточных притонах, о которых ты упоминала.

– Неужто играет? – испугалась Вера.

– Кажется, нет. Уверяет, что ему доставляет удовольствие наблюдать за чужой игрой… Верка, мне кажется, он опускается. Я столько раз пытался его растормошить, звал с собою в гости, в театр, на лекции, подсовывал хорошие книги… Бесполезно! Уверяет, что с его размолоченной физиономией на люди показываться просто неприлично!

– Как «размолоченной»? – переспросила Вера.

– На его лице шрамы от ранения, – ответил Михаил, – не затянулись и уже не затянутся.

– Боже, какая глупость! – воскликнула Вера. – Как может шрам испортить мужчину?!

– Вот и напиши ему об этом! А ещё лучше – найди время, приезжай и поговори с ним! Всё равно все работы в имении закончены, Сергей уезжает в полк, Коля – в гимназию, а Аннет ты можешь взять с собой!

– Миша, Миша, господь с тобой! – махнула рукой Вера. – На каком основании я приеду к нему?..

– Не к нему, а ко мне! В наш семейный дом! Все приличия будут соблюдены, не беспокойся! Верка, мне кажется, всего несколько твоих слов – и Закатов возродится к жизни! Он всю жизнь влюблён в тебя и…

– Мишка, спустись с небес! «Влюблён»… Даже если это так – ничего уже не вернуть! И я никуда не поеду, потому что… Потому что нельзя мучить человека внезапными и бессмысленными появлениями в его жизни! Лучше бы ты познакомил его с какой-нибудь порядочной барышней! А у меня и так достаточно забот! – Отвернувшись к окну, Вера изо всех сил старалась, чтобы её голос звучал ровно и естественно. – Мало мне местных сплетниц, мало мне потрав и недорода, мало мне Серёжи! Ещё и Александрин, это уж воистину испытание для любых нервов… Они с Сергеем постоянно на ножах! Я голос себе сорвала, требуя от сына быть снисходительным рыцарем… И понимаю при этом, что сама уже на грани помешательства.

– Откуда она у тебя вообще взялась? Приживалка?

– Мишка!!! Ненавижу это слово! Пахнет барством и старушечьими чулками! Обычная несчастная девочка, шесть лет запертая в институте. Без семьи, без имущества, отец разорился на висте и с облегчением помер. Она – дальняя родственница покойного Станислава Георгиевича, на его счёт и содержалась в Смольном. Князь распорядился после выпуска забрать её в дом и всячески содействовать её судьбе. И что же?.. Нервная, совершенно неразвитая, вся вычурно-манерная, как все они после института, чуть что – истерики, обмороки, рыдания… Чудовищно завидует Аннет, кое-как пытается это скрыть… К счастью, у Аннет слишком здоровая натура, её выходки кузины или забавляют, или вызывают сочувствие.

– Но, Верка, рано или поздно…

– Не думаю. Надеюсь как можно скорее выдать Александрин замуж. Приданое за ней даётся немаленькое, это решит вопрос… Бог мой, Миша! – Вера вдруг перестала ходить по комнате и испуганно взглянула на часы. – Второй час ночи! А мне завтра… то есть уже сегодня… Надо чуть свет быть на ногах! Последнее испытание в этом сезоне – и, слава богу, всё! Надо выдержать его достойно!

– Чур, первый полонез со мной! – шутливо потребовал Михаил.

– О нет, первый – с полковником Команским, не имею права отказать!

– Это ещё почему? Крылья амура?..

– Мишка, ты дурак! Просто Команский божественно танцует полонез – в отличие от меня! В таком случае приличный партнёр – просто спасение. А ты пригласи лучше, как родственник, Аннет, она будет рада! Между прочим, девочка прелестно танцует, сам получишь удовольствие. А теперь ступай спать.

Михаил встал и, взяв со стола свечу, пошёл к дверям. Уже с порога он обернулся:

– А всё-таки, Верка, право, съездила бы ты в Москву.

Сестра, стоя к нему спиной, молча покачала головой. И не обернулась, когда за братом тихо закрылась дверь.

С самого утра в Бобовинах было солнечно и тихо. Стояли последние ясные деньки осени. Небо, уже блёклое, было слегка подёрнуто полосами облаков, а местами чисто, совсем по-летнему синело над поредевшим лесом. Старые дубы на опушке стояли ещё в своём рыжем золоте, а внизу под ними, между могучих корней, трава была сплошь усыпана крепенькими, гладко-коричневыми желудями. Калина, уже поспевшая, била в глаза тёмно-пурпурными гроздьями; словно споря с ней, пламенели рябиновые кисти в низине. Рядом тёмной зеленью, отливающей синевой, красовалась разлапистая ель. Птиц уже не было слышно, а над болотом с раннего утра раздавалось горестное курлыканье: там собирались в путь журавли.

Жёлтый лист прилетел с косогора и застрял в гриве вороного коня. Тот сердито запрядал ушами и мотнул большой головой.

– Спокойно… спокойно, Рогдай! – Сергей Тоневицкий смахнул лист с головы жеребца и спрыгнул на землю. Сделав несколько шагов по палым листьям, он осмотрелся. Вокруг, казалось, никого не было, но в ложбинке между рябинами одиноко темнел старый рассохшийся мольберт. Тут же на траве лежала палитра с кистями и скомканная старая шаль, на которой высилась горка собранных кем-то грибов. Увидев шаль, молодой человек широко улыбнулся и, оглядевшись, крикнул на весь лес:

– Варенька! Варвара Трофимовна!

Белка, сидящая на потрескавшемся стволе дуба, с возмущённым цвирканьем бросилась прочь. Листья посыпались дождём. Некоторое время было тихо. Затем из кустов лещины послышался шорох, и на опушку, придерживая подол старого холщового платья, выбралась худенькая девушка лет шестнадцати. Её загорелое лицо с заострённым носиком в россыпи веснушек не казалось хорошеньким, но радостная улыбка изменила его так, что Варя Зосимова сделалась почти красавицей. Её тёмно-рыжие, очень густые волосы, видимо, с утра были тщательно заплетены в аккуратную косу. Но сейчас эта медная коса была преизрядно растрёпана, дешёвый гребень сбился на затылок, а в спутанных прядях торчали хвойные иголки, былинки и даже золотистый берёзовый лист.

– Сергей Станиславович! Эка шумите, всех белок распугали! Я чуть грибы не пороняла, а уж какие знатные-то попались! Просто как солдаты, так рядами и стоят! Шляпочки все будто на заказ из бархата пошиты! И как это девки бобовинские до них здесь не добрались? Вот, полюбуйтесь!

Сергей с улыбкой посмотрел на в самом деле отменные, крепкие боровики, лежащие в подоле девушки.

– Вы так, в подоле, и понесёте их домой? – полюбопытствовал он.

Варя недоумённо оглянулась, словно ища кого-то. Затем вдруг покраснела так, что не видно стало веснушек, и смущённо заметила:

– И когда только устанете мне «вы» говорить, Сергей Станиславович? Я ведь не барышня и совсем непривычная… Каждый раз смотрю, кто ещё тут есть, с кем я вместе «вы» буду…

Сергей засмеялся: весело и необидно. Помогая Варе переложить грибы из подола в расстеленную шаль, заметил:

– Вы, Варвара Трофимовна, во сто раз лучше иной барышни.

– Полноте! – отмахнулась Варя, поворачиваясь за откатившимся боровиком и пряча улыбку.

Сергей снял с её волос одну былинку, другую, потянул запутавшийся лист. Варя ойкнула.

– Простите, Варенька… Но у вас в волосах все дары леса обретаются! Только что Михайло Потапыч не заблудился!

– Так спозаранку по чаще ползаю! – просто пояснила девушка. – Пришла-то рябинку написать, пока листва на месте, – так мне хотелось! Всю страду бегала мимо, на эту рябинку поглядывала да ждала: вот отожнёмся, соскирдуем, высушим… Перед молотьбой хоть денёчек выгадаю, сбегаю! Ну, сегодня спозаранок и метнулась сюда! Начала было, а вдруг глядь – прямо из былья-то гриб торчит, генерал генералом! Я сорвала, глядь – а рядом ещё один, да ещё, да груздей целая рота! Всё забыла, собирать кинулась! Вечером в котёл кинем, навар будет…

Сергей с улыбкой слушал болтовню девушки, тщетно пытался поймать её взгляд. Но Варя, торопливо перекладывая грибы в шаль, была поглощена, казалось, только ими. В конце концов молодой человек потерял терпение, взял из её рук последний, весь облепленный хвоей боровик и ласково стиснул в ладонях худенькие, холодные, испачканные краской и землёй пальцы. Варя снова покраснела, но руки не вырвала. Зелёные, ясные глаза из-под золотистых ресниц смотрели спокойно, доверчиво.

Варя Зосимова была дочерью бывшего крепостного князей Тоневицких. С детских лет Трофим Зосимов обнаружил незаурядный талант художника. Старый князь, увидев однажды, как дворовый мальчишка сосредоточенно малюет угольком на доске, отправил его на два года в учение к иконописцу в Смоленск, затем – в Москву, учиться у знаменитого тогда Вишнякова, потом даже взял с собой в Италию лакеем – попутно позволив посещать знаменитые римские церкви, расписанные мастерами Возрождения. Вернувшись с барином в родные Бобовины, Зосимов тут же получил приказ расписать сельскую церковь, а затем начал ездить по округе и писать портреты окрестных помещиков, наперебой осаждавших старого князя Тоневицкого просьбами позировать его «итальянцу Трошке». И тут начались первые неприятности. Образы святых в бобовинской церкви поражали прихожан своими ясными, светлыми ликами, светоносными глазами, проникающими в самую душу молящихся. Сами фигуры ангелов и Богородицы источали, казалось, сияние и тепло. Однако в портретах уездной знати ничего светоносного не было и в помине. Граф Бзецыньский был изображён с тщательно выписанными орденами, регалиями и андреевской лентой, – но и следы недавнего трёхнедельного запоя были выписаны с не меньшей тщательностью. Барыня Куницына пришла в страшное негодование, убедившись, что её портрет так же жёлт, желчен и морщинист, как и оригинал – не помогло ни тафтовое платье, ни бриллиантовый шифр, пожалованный императрицей. С дочерью Куницыной вышло и того хуже: маленькие глаза почти без ресниц и тонкий, надменно сжатый рот были написаны очень точно, но ничуть не придавали прелести барышне на выданье. Более-менее удачен оказался портрет смородинских барышень, но сёстры из Смородинного и так блистали красотой на весь уезд, и испортить эту красоту не удалось даже подлому Трошке, ничего из искусства итальянцев не усвоившему. Портреты у Трофима Зосимова заказывать перестали быстро, но старый князь оставался им доволен до самой смерти и, умирая, завещал сыну не продавать Трошку ни за какие деньги.

Однако со смертью старого князя кончилось и благополучие крепостного художника. Когда молодой хозяин Бобовин женился и привёз в имение новоиспечённую супругу Аглаю Модестовну, то пожелал иметь её портрет. Угодить молодой хозяйке Трофим не сумел. Юная княгиня, брезгливо оглядев свой портрет, на котором она, уже заметно беременная, сидела, вся в белом, у пруда, поморщилась:

«Фу, Станислав, это же просто вульгарно! Посмотри – неужели это я? Похожа на свинью, завёрнутую в мешковину! И вот это называется живописью? Как хочешь, твоему Трошке место на скотном дворе, а не с кистями перед холстом! Право, я сама нарисовала бы лучше! Пусть лучше он пашет землю, как подобает мужику, и не мнит себя вторым Рафаэлем!»

Трофим никем себя не мнил и распоряжение барина – убираться из господского дома на деревню и пахать землю – принял сдержанно. Вообще никто и никогда не видел, как выходит из себя этот высокий, худой, рано поседевший человек с умными карими глазами и двумя глубокими складками у запавшего рта. Жена его, служившая в горничных в барском доме, долго выла, валяясь в ногах у молодой барыни, но княгиня осталась неумолима, и телега с семьёй художника вскоре выкатила из ворот усадьбы, направляясь в деревеньку Гнатово, к старикам родителям Трофима.

Все окрестные мужики судили и рядили, как непривычный к труду на земле «богомаз» будет управляться с хозяйством. Однако за крестьянскую работу Зосимов взялся так же, как и за кисть, – спокойно и привычно. Его старый отец был ещё крепок, вдвоём они ловко поднимали небольшую полосу земли и засеивали её рожью, а по осени всей семьёй снимали урожай. Семья была на оброке, барщины не знала и больших тягот не несла. Несчастной до конца дней своих оставалась только жена Трофима, так и не сумевшая простить мужу утраты барских комнат и необременительной службы горничной.

– Погубил ты меня, вовсе погубил… – рыдала она перед мужем. – И ведь зачем тебе, ирод, только сдалось барыню в натуральном ейном виде малевать! Не мог, пустая твоя башка, потрафить! Ведь могёшь же, аспид, знаю, что могёшь! Эвона каких ангелов в церкви намазюкал, каку Матерь Божию! Ведь сияние небесное от них исходит, уж такое духу умиление, уж такая благодать! Умеешь же, идол проклятущий! Пошто барыню Аглаю Модестовну этак же не представил?!

– Глупа ты, Грипка, и не смыслишь ничего, – задумчиво и без обиды отзывался Трофим. – И никак тебе не понять, что святых и Матери Божьей никто в глаза не видал, а потому канон имеется и строгое повеление от Синода, как их писать надобно. А господа – они люди, а не святые, и никаких канонов для них не требуется. В каком виде представлено – в таком и писать живописец обязан. Коли ничего в ремесле не смыслишь – так и сходства не будет, а коли сходство имеется – стало быть, и талан у живописца есть…

– Талан!!! Един у тебя талан – семью в гроб загнать! Анафема, рожа сатанинская! Пошто только меня за тебя отдали?! Ведь я ж ещё при старой барыне в девчонках бегала! Никто ловчей меня не мог платок подать аль табакерку разыскать! А теперь что? В навозе из-за тебя ковыряйся да спину рви на полосе с граблями! Сгубил ты мою житушку, и детишек сгубил! Нет на тебя грома небесного!

За жалобами и причитаниями Агриппина провела года два, затем её скрючила какая-то болезнь живота, которая и свела наконец бывшую горничную в могилу. Старшего сына Зосимовых забрили в рекруты, младший умер от холеры, выкосившей тогда пол-уезда. Умерли и старики родители. Трофим остался один с дочерью-подростком, но по-прежнему никто не слышал от него ни слова жалобы.

На селе, однако, Трофима-богомаза уважали многие. Он не пил, работал наравне с другими, с утра до ночи надрываясь на скудной полосе земли, платил оброк барину. При этом Зосимов был грамотен и мог не хуже попа составить односельчанам любую бумагу или прошение – не взяв при этом ни копейки. В доме у него водились книги. Трофим выучил грамоте дочь и охотно брался учить и прочих ребятишек, которых зимой в его хату набивалось до трёх десятков. В доме у Зосимова всегда было чисто: подросшая Варя неутомимо работала веником и тряпкой, уничтожая и грязь, и паутину, и чёрных тараканов, в изобилии водившихся по другим избам.

Зимой, когда полевые работы были позади, Зосимов брался за холст и краски, которых не забывал никогда. Он любил писать портреты мужиков и баб, которые в отличие от уездных господ оставались своими парсунами весьма довольны и наперебой восхищались: «И ведь до чего же сходственно! Ровно в зеркалу глядишься! Глянь, глянь, Анфиса, вон и бородавка твоя! А у Акима-то борода веником, брови щётками, глядит как становой, – а на смех пробирает! Трофимушка, ты мне девку-то мою старшую, невесту, не намалюешь ли? Да гляди, потолще рисуй, посправнее! Ведь как у тебя знатно выходит, что значит – Господь в маковку поцеловал!»

Писал Трофим и пейзажи – главным образом окрестности Бобовин зимой и поздней осенью: летом у него не было времени. К весне в доме скапливалось приличное количество картин, которые Зосимов отвозил в уезд и продавал знакомому купцу. Тот сбывал их в своей лавке – очевидно, за хорошие деньги, поскольку оброк барину Трофим выплачивал исправно и сам тоже не бедствовал: средств хватало даже на покупку холста, красок и книг для дочери.

Однажды весной все Бобовины всколыхнула новость. Из уездного города приехал молодой человек – вида не господского, а, как рассудили изумлённые мужики, скорее семинарского или приказчичьего, – в рыжем потрёпанном сюртуке и круглой шляпе. Сей господин прошествовал прямо в избу Зосимова и толковал с ним битых три часа. Затем гость выскочил наружу взбудораженный, с охапкой зосимовских картин, и прямо по весенней распутице помчался к барскому дому. Зосимов, стоя у ворот, провожал его улыбкой и качал головой.

От барина посетитель выскочил не в пример быстрее, злой, как сатана перед Пасхой, с разбегу прыгнул в сани и укатил. По свидетельству отвозившего его мужика Степана, приезжий господин всю дорогу ругательски ругал барина, называя и его, и всех прочих господ «ничтожными паразитами» и ещё другими мудрёными словами, которых Степан не запомнил. От самого Зосимова добились немного. Узнали только, что приезжий барин – сам художник из Академии, случайно увидел картины Трофима в смоленской лавке, скупил всё, что там нашлось, не поленился приехать в Гнатово познакомиться с крепостным живописцем и сделал даже попытку убедить князя дать Зосимову волю. Попытка, однако, оказалась неудачной.

«И то сказать – на кой нашему барину Трошку на волю пущать? – согласились мужики. – Так с него хоть оброк имеется, а на воле что с него взять? Этак всё хозяйство прахом пойдёт, ежели каждого по чужой прихоти отпущать. Ишь как, – из губернского приехал и пусти ему Трофима на волю! Кабы ещё хоть выкупил, так другое дело было-то…»

Сам Трофим по этому поводу ничего не говорил и не выказывал никакого огорчения. Однако сердитый господин из уезда приезжал к нему ещё не раз, и они вдвоём вели долгие беседы, в которых никто из любопытных односельчан Зосимова не понимал ни слова.

Между тем в доме Зосимова подрастала дочь Варя. Красавицей она не была, но в густых, неожиданно вьющихся, медных волосах, зелёных весёлых глазах, веснушках было что-то неудержимо привлекательное. Деревенские парни заглядывались на дочку Трофима не шутя. Отец не только обучил её грамоте, но и привил желание читать: в хате у Зосимовых можно было найти и жития святых, и Пушкина, и Загоскина, и Марлинского с бароном Брамбеусом. В одну из зим Варя обучалась шить у мастерицы из барского дома и выучилась не только кроить себе платья, но и заниматься белошвейным ремеслом, изящной вышивкой и вязанием. Узоры для вышивания Варя Зосимова обычно придумывала сама. Получалось это у неё так хорошо, что вскоре тринадцатилетняя девочка начала делиться узорами с лучшими барскими белошвейками. Заметив это, отец начал понемногу учить Варю рисунку.

Как-то раз Трофим, торопясь закончить срочный заказ из города, поручил дочери дописать фон пейзажа и остался очень доволен её работой: поправлять за Варей было почти нечего. Вскоре Варя стала незаменимой помощницей Трофима в работе над заказами.

Волю Трофим Зосимов и его дочь получили три года назад – совершенно неожиданно для себя. Молодая супруга графа, Вера Николаевна (обращения «барыня» она почему-то не любила), однажды захотела взглянуть на работы деревенского художника и пришла от них в восхищение.

«Я добуду вам волю, Трофим Игнатьич», – твёрдо пообещала она. Зосимов искренне поблагодарил добрую барыню за заботу, но предупредил, что ничего путного из её хлопот не выйдет: «Барин наш не любит своих людей попусту на волю отпускать».

Однако судьба распорядилась иначе. Барин Станислав Георгиевич умер, а перед смертью распорядился отпустить на волю нескольких дворовых, особенно преданно служивших ему, – и Трофима с дочерью, за которых настойчиво просила его жена. Дворовые кучер, повар и престарелая нянька никакой воли знать не захотели и слёзно умоляли барина оставить их при доме: «Потому куда ж мы на старости лет от вашего семейства денемся?» Зосимов же принял вольную себе и дочери спокойно, поклонился барину, однако к ручке, к негодованию всей дворни, подходить не стал. Барину, впрочем, это было уже безразлично: той же ночью он скончался на руках молодой жены.

Все были уверены, что, получив волю, Трофим Зосимов уедет в город. Но он, к удивлению односельчан, остался на месте, всё так же продолжал работать на своей полоске земли, а зимой – трудиться над заказами из города. Несколько заказов дала ему барыня – и осталась очень довольна собственным портретом. Трофим изобразил её сидящей в кресле в чёрном траурном платье, с книгой в руках. После этого по её просьбе Зосимов ездил в Москву, писать каких-то барыниных знакомых, – и вернулся почти весёлый: насколько могло быть весёлым его всегда суровое, с горькими складками у рта лицо. За полученные в Москве деньги он откупил у барыни свою землю и сделался, по мысли односельчан, самым счастливым в мире человеком.

Многие спрашивали Трофима: зачем он не перебирается в город?

– Для Варвары там соблазну много, – следовал задумчивый ответ. – Город что вертеп да Содом с Гоморрой… Девице молодой там одни только блазни могут быть. Вот коли замуж её с божьей помощью выдам – тогда, может статься, землю да дом им с мужем оставлю, а там… – Тут Трофим задумывался и не очень последовательно заключал: – А там как Господь повелит.

Барыня Вера Николаевна тем временем приметила смышлёную и талантливую девочку. Однажды, лично зайдя к Зосимову, она спросила – не разрешит ли тот давать его дочери уроки географии, истории и словесности.

– Весьма буду вам благодарен, – немного подумав, с достоинством ответил Трофим. – Потому я её уже всему, что сам знал, выучил, а Варьке ещё хочется. В книгах вон не все места понимает, ревёт даже…

Варя накинулась на учёбу с жадностью. Трижды в неделю, надев своё лучшее холстинковое платье, она робко входила в барский дом с чёрного входа и заглядывала в барынин кабинет. Как ни была Вера занята обширным хозяйством имения, она находила время заниматься со способной девочкой и приходила в восторг от её успехов.

– Трофим Игнатьич, ваша Варя – это просто чудо какое-то! – говорила она Зосимову. – Память великолепная, всё схватывает на лету, во всё вникает… Скоро она закончит у меня курс наук, и ей смело можно будет сдавать экзамен на аттестат учительницы!

– И кто это крестьянское дитё до экзаменов допустит? – пожимал плечами Трофим. – Вы, Вера Николаевна, и сами знаете, что выше своего сословья не прыгнешь. Да и ни к чему это. Я всю жизнь в крепостных проходил и ни разу Бога роптаньем не прогневил. Потому знал – барская воля на всё, кроме головы моей, мыслей моих… Бывало, на полосе с сохой аль с бороной надсаживаешься, уж казалось бы, и вовсе невмочь… А как вспомнишь, что зима настанет, хлопоты, стало быть, все закончатся… И сяду я за холст и стану матушку попадью Прасковью писать али вот ребятишек… Али вид на церковь нашу с косогора-то, где колокольня так прямо в облака и пронзается! Сразу в душу покой всходит, и что угодно вынести можно. Гляжу, и Варвара такая ж становится. Даром, что многому учена, а носа не дерёт! Вон сколько у неё подружек на деревне! Чуть праздник аль вечер свободный – знай чирикают за плетнём, зовут её – в хоровод аль там в горелки… Она и бежит, и носится с ними, и смеётся… А потом позовёт одну иль двух подружек, упросит их с час спокойно на лавке высидеть – глядь, а уж набросок-то и есть! Подолгу девкам сидеть некогда, так Варвара после и по памяти закончит! И подпишет… «Трофим Зосимов». Так, значит, чтобы в лавке опосля этот портрет как мой купили.

– Как это, воля ваша, несправедливо… – вздыхала Вера. – За границей, я знаю, много женщин-художниц. Они пишут и портреты, и пейзажи, и выставляются наравне с мужчинами, и ни для кого это не чудо…

– То – за границей, там и жизнь не как у нас, и люди другие, – усмехался в бороду Трофим. – Чего попусту мечтаниям-то предаваться? Я и тому рад, что вольная у меня Варька, и я вольный, и за то по гроб жизни вашей милости благодарен. Может статься, Варька вырастет да замуж выйдет, да муж разумный попадётся и позволит ей детишек в деревне учить. Вот и будет ей верный кусок хлеба на старости лет.

– Как хотите, грешно похоронить Варин талант в деревне! – спорила Вера. – Она может учиться дальше в городе! Я могла бы ей оказывать помощь, могла бы познакомить с нужными, верными людьми…

– Не надобно этого, Вера Николаевна, – твёрдо отказывался Зосимов, и складки у его губ разом делались глубже. – В город я Варьку всё равно одну не пущу! Она хоть и разумна, а молода, и бог знает, что с ней там сделаться может! А самому с ней ехать – стало быть, землю бросать и хозяйство, а на кого бросать? Родни-то у нас на деревне нету. А сам я уж стар, мне тоже тяжело станет на новом месте всё сызнова начинать, может и вовсе не выйти ничего…

– Но я готова вам помогать! Готова дать вам в том слово!

– Спасибо вам, но только, не в обиду будь сказано, всяк человек едино на себя надеяться должен да на Господа, – сдержанно отвечал Трофим. – Мне главное – чтобы Варька моя весела была, на Бога да на отца своего не роптала. Так ведь оно и есть, живёт она и ни на что не жалуется. А значит, правильно её жизнь идёт.

Вера вздыхала, но понимала, что спорить бессмысленно. Между тем Варя продолжала сидеть в классной комнате вместе с Аннет. Барышня против этого нисколько не возражала: живая, весёлая, всегда спокойная Варя была ей гораздо ближе, чем нервная, унылая, постоянно всем недовольная «кузина» Александрин. Та, напротив, сразу же приняла крестьянскую девушку в штыки и демонстративно, поджав губы, выходила из комнаты всякий раз, когда туда входила Варя со своими книжками. Вначале «кузина» даже пыталась закатывать по этому поводу истерики, но Вера ясно и твёрдо дала понять, что Варя будет приходить в этот дом и учиться, хочет этого Александрин или нет. Последней пришлось смириться.

Очень увлекала Варю и музыка. Сама она неплохо пела крестьянские песни слабым, но довольно верным контральто, и изредка Аннет брала её вторым голосом для дуэтов. Когда у Аннет был урок игры на пианино, Варя всегда просила разрешения остаться «в уголке тихонечко посидеть» – и высиживала неподвижно, с широко открытыми глазами час-два, впитывая музыку как воздух. Потом она робко просила барышню показать ей хоть что-нибудь, и Аннет искренне пыталась поставить своей подруге руку, но получалось, хоть убей, плохо. Варя вздыхала, но не расстраивалась:

– Стало быть, у меня талану к этому нету.

– Варенька, правильно надо сказать: «Таланта нет», – весело поправляла Аннет. – Ты же сама просила предупреждать, если ты что-то неверно говоришь!

– И спасибо вам на том! Нет, я лучше послушаю, как вы играете. Окажите милость, сыграйте то, где ручей журчит и мельница шумит!

– Шуберта? Изволь. И когда ты в самом деле начнёшь говорить мне «ты»?! Сколько раз я просила!

– И не ждите, не сумею!

– Но тогда я вынуждена буду тоже говорить тебе «вы», а этого я уже никак не смогу!

– Ну так и оставьте всё как есть, кому с этого худо? – смеялась Варя, аккуратно присаживаясь в кресло и складывая руки на коленях. – Вы сыграйте, Анна Станиславовна…

– Аннет!!!

– Как угодно будет. Сыграйте, а я послушаю.

«Дикость какая!» – шипела из-за дверей Александрин, но обе девушки не слышали её, поглощённые хрустальной мелодией из «Прекрасной мельничихи».

В середине лета прибыл в отпуск перед отъездом в полк восемнадцатилетний Сергей Тоневицкий. Когда дрожки вкатились на широкий двор имения, молодой человек сразу услышал звуки пианино и девичий дуэт, старательно выводящий:

– Ах, то не зорька, то не зорька в поле…

«Аннет! – радостно понял Сергей. – Но кто же это с ней? Неужто наша Александрин стала наконец чем-то одушевлённым?»

Выпрыгнув из дрожек и не слушая радостных возгласов сбегающейся дворни, он взлетел по крыльцу, толкнул дверь, ведущую в залу. Музыка смолкла, и из-за пианино к нему обернулись две девушки. Аннет, удивительно выросшая и похорошевшая за минувший год, с радостным писком кинулась брату на шею. Вторая девушка, постарше, в чёрном дешёвом платье, с великолепной тёмно-рыжей косой, уложенной вокруг головы, к изумлению Сергея, низко, по-деревенски ему поклонилась.

«Кто же это такая? – подумал он. – Из соседей? Чья-нибудь гостья? Странно она интересничает, однако…»

– Аннет, представь же меня своей подруге, – попросил он сразу же, как бурные восторги сестры поутихли. – Или же мы знакомы, а я всё позабыл?

Аннет расхохоталась. Незнакомая девушка смущённо подняла зеленоватые, в забавную крапинку, – словно солнце проглядывало сквозь листву, – смеющиеся глаза.

– Вестимо, знакомы, барин! Я – ваша крепостная бывшая, Варвара Зосимова. Третьего года вместе с батюшкой на волю пущена. Батюшку-то моего, живописца, помните, верно? С вашей матушки портрет писал, доселе в зале висит…

– Так ты… Вы – Варя? – поражённо спросил Сергей.

Аннет украдкой улыбнулась, глядя в его изумлённое лицо. Утреннее солнце било в затылок Вари, сияя в её растрепавшихся кудрях, смеялись её глаза, глядящие на молодого барина спокойно, ласково и без капли подобострастия. Сергей сам не знал, как вышло, что он подошёл и, щёлкнув каблуками, поцеловал худенькую шершавую руку без перчатки. Варя покраснела так, что не видно стало веснушек, и ясно было, что ей стоило чудовищного усилия воли не отнять руку.

– Не к лицу вам, барин, – шёпотом заметила она. – Нешто я барышня, чтобы мне ручки целовать?

– Не барышня, но и не крепостная! – улыбнулся Сергей. – И я вам больше не барин, так что зовите меня Сергеем. А я вас буду – Варварой Трофимовной.

– Можешь и госпожой Зосимовой, Варенька в обиде не будет! – рассмеялась Аннет.

Варя, невольно улыбнувшись, махнула на неё рукой.

– Вы споёте мне ещё? – торопливо попросил Сергей. – Ведь это вы так восхитительно вели вторую партию? У сестры, как я помню, голос выше!

– Она, она! И заметь, дыхание у неё совершенно бесконечное! – заметила Аннет так счастливо, словно речь шла о её собственном дыхании. – Что угодно вытянет, любое legato, даже страшно иногда! А ещё у Вари счастливая наследственность, она великолепно пишет с натуры, может и тебе сделать портрет!

– Кстати, мадемуазель Варя, у вас прелестное платье! – едва сумел ввернуть Сергей подходящий комплимент.

– …и все платья она шьёт себе сама! Вот это взято из французского журнала. Маменька специально ездила за ним за двенадцать вёрст к Пегашиным! У меня так ничего и не вышло, только зря семь аршин материала испортила, а Варя…

Варя смеялась:

– Господи, Анна Станиславовна, да вы меня ровно продавать собрались – так расхваливаете! Я пойду, пожалуй… А то барин с дороги, ему отдохнуть надобно да покушать, а не нашу болтовню слушать…

– Вот-вот, любезная, ступай, – послышался недовольный голос, и в комнату торжественно вплыла Александрин – затянутая в рюмочку корсетом, вся в бледных шелках и кружевах, несмотря на июльскую жару, с веером и в лайковых перчатках, с высоким коком, пронзённым длинными шпильками, на голове.

– Бонжур, Серж, я рада вас видеть! Надеюсь, путешествие ваше было удачным? Ступай, милая, тебе здесь более нечего делать! – сквозь зубы, в нос, обратилась она к Варе. Та, разом смутившись и заторопившись, неловко собрала свои книги и поспешила к дверям.

– Александрин, как ты груба, право! – сердито заметила кузине по-французски Аннет.

А Сергей, поднявшись, довольно резко бросил по-русски:

– И вот такие манеры в Смольном называют «комильфо»? У вас, должно быть, лавочница сидит в инспектрисах! – И, не дожидаясь, пока кузина начнёт рыдать, быстро вышел из зала вслед за Варей. Вся дворня с раскрытыми ртами наблюдала, как молодой барин берёт из рук Варьки Зосимовой её книжки и вместе с ней выходит из ворот имения, что-то весело говоря.

С того дня Варя Зосимова и Сергей Тоневицкий встречались почти каждый день. Стоял разгар летней страды, Варя была очень занята в поле и по хозяйству. Только вечером, когда обессиленное солнце опускалось за холмы, она могла прибежать на цветущий иван-чаем косогор у опушки леса.

Как было весело, как радостно бежать босиком по узкой тропке, заросшей повиликой, пересекать на натруженных ногах взгорки и низинки, перепрыгивать через муравьиные кучи и корни деревьев, вихрем пролетать сквозь дебри золотистого, сладко пахнущего донника!.. А там перепрыгнуть канавку, сплошь затянутую ряской, ворваться, на бегу отряхивая подол, на залитый розовым светом косогор, оглядеться из-под руки – и увидеть в зарослях полевой рябинки знакомую белую фуражку.

– Варенька, что ж так долго? Здравствуй!

– Да разве же долго, помилуйте?! Напротив, куда как рано откосились нынче!

– Я бы и пришёл помочь, но ты же запретила…

– Знамо дело, запретила! Не в обиду будь сказано, да только толку-то от вас на покосе?.. Только бабам смехи. Вы ведь и косу отродясь в руках не держали, а там умеючи надо!

– Да ты бы меня научила!

– Да мне там и времени-то нет учить! И ни к чему это вовсе! Вы – барин, вам другое дело от Бога назначено. Разве я, к примеру, пойму когда-нибудь, как солдатами командовать? А вот давеча вы мне книгу свою показывали, «Фортификация»… Ой, страсти даже смотреть было!

– Ты не поверишь, как права! – смеялся Сергей. – Мне самому страсти смотреть на неё до сих пор! А завтра что вы будете делать – ворошить и возить? Но это же просто, это я умею! Хочешь – приеду рано утром и помогу?

– И господь с вами, не надо! Сами управимся! – отмахивалась Варя, падая на траву и блаженно вытирая лицо рукавом рубахи. – Ничего, скоро уж Спасы пойдут, там отожнёмся, отмолотимся – и…

– …и я уеду в полк, – мрачно говорил Сергей, вертя в губах былинку. – И бог знает, когда мы с тобой увидимся снова.

Варя вздыхала, пожимала плечами. Но долго грустить оба они не умели и уже через минуту взахлёб смеялись над какой-нибудь деревенской историей, рассказанной Варей или Сергеем.

Вера, разумеется, знала о том, где пропадает по вечерам её пасынок, но не считала необходимым запрещать эти встречи. Лишь однажды, когда Сергей вернулся уже в сумерках, весь испачканный пыльцой и травяной зеленью, усталый и счастливый, мачеха осторожно заметила:

– Серж, я надеюсь, вы не употребите во зло Варино доверие к вам. Эта девушка не заслуживает дурного обращения. Также и отец её очень достойный человек и…

Сергей, как обычно, вспыхнул порохом:

– Кажется, я никогда не давал вам повода подозревать меня в… в такой пошлости! Я очень уважаю мадемуазель Зосимову и никогда в мыслях не держал…

– Ну, и очень хорошо, – торопливо перебила его Вера, слегка испуганная этим мрачным проблеском в глазах пасынка. – Завтра ведь вы снова увидитесь с ней, не так ли? Тогда я попрошу вас передать Варе эту книгу. Это пушкинские «Повести Белкина», она давно хотела их прочесть.

Книгу Сергей передал, и Варя прочла её быстро.

Две недели спустя, уже в конце августа, когда рожь убрали с полей и лесную опушку по утрам начало затягивать туманом, Сергей долго ждал девушку на их обычном месте. Сейчас, когда работы в поле сделалось меньше, Варя изредка приходила с отцовским мольбертом и кистями и подолгу набрасывала восход солнца или туманную болотистую низину. В такие минуты она не могла даже разговаривать, и Сергей терпеливо ждал, сидя на поваленном дереве и с интересом наблюдая за тем, как под кистью Вари проявляются знакомые деревья или поворот тропинки. Но в это утро Варя пришла без красок и кистей, с книгой Пушкина под мышкой, аккуратно завёрнутой в обрывок холста, бледная и, как показалось Сергею, с заплаканными глазами.

– Варенька, что случилось? – бросился к ней Тоневицкий. – Тебя кто-то обидел?

– Вовсе ничего… Читала книгу вот… расстроилась.

– Да чем же там можно расстроиться? – поразился Сергей, торопливо вспоминая, что такого душещипательного могло оказаться в коротеньких повестях. – Может быть, ты испугалась «Гробовщика»?

– Да чего же там пугаться-то… – удивлённо произнесла Варя. – Вот у нас на деревне старик есть, Егорыч, так он такие страсти рассказывать может, про чертей да нечисть всякую, что господину Пушкину, право, далеко до него станет. А вам самому что более всего понравилось?

– Что за вопрос? «Выстрел», разумеется!

– Верно, очень трогательно… Но я вот «Барышню-крестьянку» читала и… Даже в одном месте закапала книжку-то… Сил нет, как тяжко было!

Ничего не понимая, Сергей с изумлением уставился на неё. До сих пор ему не приходилось видеть Варю не только плачущей, но даже просто опечаленной. Он сел рядом с ней на мшистый ствол поваленного дерева, не сводя глаз с расстроенного лица девушки. Варя, шевеля палочкой бодрую компанию опят, вылезших из-под сгнившей коры, чуть слышно выговорила:

– Это ведь про нас с вами, Сергей Станиславович, писано… Всё как есть про нас! Даже за сердце схватило!

– Но… там же всё очень хорошо закончилось, при чём тут сердце! – недоумевал Сергей. – Они объяснились, родители были только рады…

– Так потому и хорошо, Сергей Станиславович! Крестьянка-то на самом деле барышней была, оттого всё и наладилось! А если бы нет? Если бы он и в самом деле с простой девкой всё лето в лесочке провстречался… А потом-то что?

– Как – что? – Сергей наконец начал понимать. – Но ты же помнишь… Помнишь, как отец хотел женить его на другой, грозил проклятьем, и…

– Помню. И очень даже храбро себя Берестов повёл. Отцово проклятье – шутка ли? С такими-то вещами не играют! Помню, как он к своей крестьянке писал: «Уедем, будем жить своими трудами, и бог нам в помощь!» Но вот только написать-то легко, а поди так сделай! Какими-такими трудами он жить собирался, что он умел делать-то? Через месяц-другой всё едино к батюшке бы воротился, в ноги упал и женился бы на ком велено. А крестьянке его каково бы стало? Она бы вовсе беглой крепостной оказалась, с ней-то бы что сделали? Господин Пушкин сам барин был, ему такие вещи, верно, забавными казались, а нашей-то сестре…

– Варенька, но… Но ведь тогда совсем были другие времена! – неуверенно сказал Сергей. – Сейчас не то… и я даже вообразить себе не могу, чтобы маменька на ком-то меня насильно женила! И тебя твой батюшка против воли никогда не выдаст, ты же сама говорила! И ты не крепостная! И право, лучше самой бонтонной барышни! Если бы господин Пушкин тебя увидел, он бы сам на тебе женился незамедлительно! И никакая красавица Гончарова тебя бы не затмила!

Варя грустно улыбнулась, протянула Сергею руку – и больше о сочинениях Пушкина они не разговаривали.

…Грибов на опушке оказалось столько, что они едва поместились в Варину шаль, которую хозяйка с усилием завязала узлом.

– Ну вот… Навар-то знатный будет! Ах ты, боже мой! – тут же с досадой всплеснула она руками и, забыв о грибах, кинулась к своему мольберту. – А свет-то почти ушёл! А я же батюшке обещала «Осеннее утро» закончить! Вы извините, Сергей Станиславович, я сейчас, сейчас, едину минуточку…

Сергей не спорил. Передвинув поглубже в тень, под сизые еловые ветви, узел с грибами, он сел на траву и с интересом принялся наблюдать, как под Вариной кистью проявляются полуоблетевшие берёзы и тревожный, тёмный багрянец осин. Иногда он переводил взгляд на лицо девушки, обращённое к нему в профиль, на её полуоткрытые губы, но заговаривать не решался.

– Ну вот, хоть малость успела, – удовлетворённо сказала Варя, когда блёклое солнце поднялось высоко над лесом и туман из низины исчез. – И утро не напрасно прошло… Господи! Сергей Станиславович!!! – Она вдруг всплеснула руками, уронив кисть, и повернулась к Сергею: – Батюшки святы, а что же вы тут-то сидите?! У барышни именины сегодня, к вам весь уезд съехался, а вы тут со мной время тратите?! Господи, сей же час домой поезжайте, вас маменька заругают, и перед гостями неудобно!

– Гостям и без меня есть чем заняться, – усмехнулся Сергей. – Из Москвы прибыли братья маменьки. Сейчас все соседи сидят вокруг них и впитывают новости о политике. Про меня, я уверен, там никто не вспоминает.

– Всё равно негоже так! Гости в дом – хозяин из дому! Вы ступайте, за ради Христа, и мне тоже пора…

– Варенька! – Сергей быстро встал и, подойдя, взял растерявшуюся девушку за обе руки. – Ты забыла – завтра меня уже здесь не будет, я уезжаю в полк.

Ресницы Вари дрогнули, и по тому, как быстро она закусила губу, было видно, что ею ничто не забыто.

– Ну, так что же, Сергей Станиславович… Так же и быть должно. Вам карьер надо делать, военным будете, как папенька… Попрощаемся тогда, и я пойду.

– Варенька, я должен тебе сказать… Пожалуйста, посмотри на меня! – потребовал, повысив голос, Сергей, и Варя, изумлённая этим незнакомым тоном, подняла на него глаза. – Варя, я не хочу, чтобы мы расстались вот так и ты думала про меня, что я какой-нибудь легкомысленный Ловлас…

– Господь с вами, сроду я так не думала!

– Варя, через три года я смогу вступить в права наследства, – твёрдо и спокойно сказал Сергей. – По завещанию папеньки мне должны отойти Бобовины, и тогда… Тогда пойду к твоему батюшке и буду просить у него твоей руки. Даю тебе в том слово князя Тоневицкого.

Варя ничего не сказала – лишь побледнела так, что губы её стали серыми. Некоторое время она молча смотрела в лицо Сергея. А затем крепко зажмурилась.

– Грех вам, Сергей Станиславович… Грех и в голову такое брать… Да разве я смею, разве могу… Да нешто маменька вам позволят этакую глупость сделать?! Разве благословят?!

– Во-первых, маменька уже ничего не сможет позволить мне или не позволить. Во-вторых, я знаю, она одобрит это. А в-третьих, Варенька, я люблю тебя. И ни о ком другом не хочу даже мыслить.

– Богородица пречистая, да что же это… – Варя как подкошенная опустилась на поваленный ствол и спрятала лицо в ладони. Плечи её задрожали. Растерянный Сергей опустился рядом, тщетно стараясь заглянуть в лицо девушки и не решаясь прикоснуться к ней.

– Варенька, отчего же ты плачешь? Разве я чем-то тебя обидел? Прости, коли так, но я, ей-богу, ничего не понимаю…

– И впрямь не понимаете… Ничего не понимаете… – бормотала Варя. – Это я сама, дура, виновата, к чему только и надо было… Говорили же… И батюшка говорил, и тётка Мавра… И прочие, а я…

– Варенька, да что они все тебе наговорили?! Верно, пустяки какие-нибудь? – допытывался Сергей. – Может быть, ты мне не веришь? Может, думаешь, что я хочу воспользоваться… Но, клянусь тебе, я никого, кроме тебя, никогда не любил и более уж не полюблю! По-другому просто не может быть! И если ты согласна…

Варя вдруг резко выпрямилась, отняв руки от мокрого лица. Севшим от слёз голосом тихо, но твёрдо сказала:

– Ни на что я не согласна, Сергей Станиславович. Хороша бы я была, коли б согласилась. И слова вы мне не давайте, попусту клятвами не след разбрасываться! Я вам ничуть не пара, и вы про то знаете. И тятенька меня никогда за вас не выдаст и прав будет. Вам в супруги барышня добрая нужна, чтобы под стать вам была, чтобы с ней вам нигде не стыдно показаться было… Князей-то Тоневицких весь уезд, вся губерния знает! Ваш батюшка самому государю представлен был! Среди людей живём-то, Сергей Станиславович, а не в лесу! Коли вы меня возьмёте, что соседи ваши скажут? Мужичку, холопку взял!

– Ещё не хватало мне думать, что скажут эти медведи из своих берлог! – вспылил Сергей. – Ты верно сказала: я князь Тоневицкий! И останусь им, что бы там ни шипели в округе! Да пусть только…

– Довольно, Сергей Станиславович, – Варя всхлипнула в последний раз, аккуратно вытерла слёзы, перевела дыхание. Долго молчала, глядя на то, как бежит по небу, пересекая солнце, стайка лохматых облачков.

Сергей ждал, тревожно глядя в её лицо. Наконец решился позвать:

– Варенька…

– Не приму я от вас никакого слова, – повернувшись и глядя в лицо молодого человека со своей обычной ясной улыбкой, сказала Варя. – Ни к чему это совсем. И вы поторопились, и я не по-божески поступила бы, коли б на слове вас поймала. Коли хотите, чтобы мы с вами впредь были друзьями…

– …то не извольте забываться, – со вздохом закончил Сергей. – Варенька, неужели ты мне окончательно отказываешь?

– Не отказываю. А прошу лишь глупостей не делать, – слегка покраснев, сказала Варя. – Вам ведь завтра уезжать, верно? Вот и поезжайте с богом служить! А когда вернётесь да ещё будет у вас охота со мной беседовать – тогда и поговорим.

– Но ты хотя бы веришь мне? – Сергей начал покрывать торопливыми поцелуями тёплую, ещё мокрую от слёз руку девушки. – Веришь, что это не каприз и не прихоть, что я люблю тебя? Варенька?

– Верю, верю, да что же вы, право… Пустите руку, Сергей Станиславович!

– Ты мне позволишь писать к тебе?

– Не позволю… Воля ваша, только это же неприлично! Как можно… И тятенька рассердится, он и так уж говорит, что… Нет уж, вы, пожалуйста, не пишите!

– Хорошо, тогда я буду вкладывать послания к тебе в письма для сестры, и Аннет с удовольствием передаст их тебе! Хотя бы на это ты дашь соизволение?

– Ох, Сергей Станиславович… Измучили вы меня! Поезжайте уже, поезжайте домой, ждут вас там…

– …и не смей больше говорить, что я люблю мужичку и холопку! – нахмурился Сергей. – Ты умна, с тобой радостно разговаривать… ты прочла столько, сколько я и не читал! Варенька, ты же сама своей цены не знаешь! Как же я тебя люблю, как буду скучать!

– И я… и я буду, – Варя вытерла вновь набежавшие слёзы и улыбнулась. – Что ж… ступайте, Сергей Станиславович!

– Лучше ты первая, – серьёзно сказал Сергей. – Не то я, право, свалюсь с лошади, потому что буду постоянно оглядываться на тебя.

– Что ж, извольте, я мигом… – Варя кинулась собирать свой мольберт. Она уже готова была кинуться в березняк, но Сергей понял её намерения, догнал, перехватил, поймал за плечи:

– Варенька! Неужто я тебя обидел, что ты так спешишь убежать от меня? Посмотри хоть на меня на прощанье! Как жаль, что ты не написала для меня собственного портрета!

Варя вздохнула. Настойчиво высвободив пальцы из рук Сергея, сказала внезапно охрипшим голосом:

– До свиданья, Сергей Станиславович. Храни вас Господь, – и без оглядки метнулась в лес.

Сергей стоял не двигаясь, провожая глазами мелькавшее между берёзами тёмное платье. Затем вздохнул, нехотя повернулся, ища взглядом своего коня… и вздрогнул от резкого недовольного голоса, послышавшегося за спиной:

– Как это мило, однако! Князь Тоневицкий валяется в ногах у крестьянской девки! Князь Тоневицкий унижается перед первой встречной хамкой! Серж, вы положительно сошли с ума!

Сергей стремительно развернулся… И не смог сдержать улыбку, увидев выбирающуюся из-под косогора кузину Александрин. Та была в роскошном бальном туалете и в белых перчатках. Но подол атласного платья был немилосердно измазан грязью, а перчатки все в зеленоватых брызгах.

– Боже правый, Александрин! Неужто вы заблудились в здешних трёх соснах?

– Я?! Как вам не стыдно, Серж! Вас ищут с самого утра! Княгиня Вера Николаевна не знает что и думать! Съехалось столько гостей, граф Бзецыньский уже трижды за утро спрашивал о вас! Аннет лежит в истерике!

– Аннет?! Позвольте вам не поверить!

– Разумеется! Разумеется, вы мне не поверите! Вы поверите бог знает кому! Этой голопятой дуре, перемазанной красками и грязью, которая уже второй месяц морочит вам голову! Из-за неё вы забыли даже о своих обязанностях хозяина дома! Вся дворня носится по окрестностям в поисках вас, а вы!..

– Зачем же вы, Александрин, приняли на себя обязанности дворни? – непринуждённо спросил Сергей. Он улыбался, но в его синих глазах блестела злая искра. – Посмотрите, во что превратился ваш туалет! Фу, все кружева перепачканы… Куда вас понесло вниз по косогору? Здесь ходить надо умеючи…

– Вы нарочно злите меня! Нарочно издеваетесь надо мной! – Из глаз Александрин брызнули слёзы. – Я помогала княгине вас искать, сбилась с ног, а вы…

– Думаю, вы сбили не ноги, а колени, – холодно заметил Сергей. – Ползая по кустам и подслушивая то, к чему не имеете никакого касания. Право, уж и не знаю, как вам объяснить, что не стоит совать свой чрезмерно длинный нос в чужие дела. Ей-богу, только одно меня радует в моём завтрашнем отъезде, – что ваша унылая физиономия больше не будет отравлять мне существование. Надеюсь, вы знаете, как вернуться отсюда в Бобовины? Как раз успеете к третьей фигуре мазурки! И будете иметь в вашем грязном платье бешеный успех!

– Как вы смеете… – ахнула Александрин, но Сергей уже не слушал её: ему на глаза попался узел, забытый Варей под старой елью.

– Варвара Трофимовна забыла свои грибы, я должен ей их отвезти! А вы возвращайтесь в имение! – Сергей подхватил узел и взлетел в седло. Глядя сверху вниз на растерянную кузину, с насмешкой посоветовал: – Держите прямо отсюда на колокольню церкви – и через час как раз будете на месте! Все будут счастливы вас вновь узреть! Я уверен, никто здесь ничего подобного не видал с февраля, когда на селе сжигали чучело Масленицы! Произведёте фурор, Александрин! Н-ну, Рогдай, пошёл!

Застоявшийся конь ударил копытами – и взял с места в галоп. Вихрем взметнулись палые листья, всадник пронёсся по косогору и исчез из виду. Александрин осталась одна. Испуганно осмотревшись, она шарахнулась в сторону от метнувшейся по стволу белки, едва удержалась на ногах, кинула взгляд на перепачканное платье, на измазанные до самого локтя перчатки… и расплакалась, зло и бессильно.

* * *

Раннее утро тронуло сукно письменного стола блёклым светом. Сидящая за столом Вера вяло провела пальцами по размытой полоске, но голова немедленно отозвалась болью, и княгиня, застонав, схватилась пальцами за виски. «Скажите на милость, что хорошего люди находят в праздниках?!» За прошедшую ночь Вера не уснула ни на минуту, голова гудела от голосов, шума, смеха, музыки, треска фейерверков и воплей Александрин. О, Александрин…

Вчера в сумерках, когда бал уже гремел вовсю и готовились пускать фейерверк, к Вере подбежала запыхавшаяся Аннет и испуганным шёпотом сообщила, что Александрин лежит у неё в комнате с истерическим припадком.

– Боже, что на этот раз?!

– Понятия не имею! И платье у неё в ужасном виде! Маменька, право, лучше бы вам к ней подняться! А я постараюсь занять гостей.

– Вы очень благоразумны, спасибо, – искренне поблагодарила девочку Вера и, изо всех сил сохраняя на губах уверенную улыбку хозяйки дома, поспешила в верхние комнаты.

Аннет оказалась права: истерика была в самом разгаре. Зарёванная Александрин валялась поперёк огромной кровати, вокруг бегали две дворовые девки с водой и с солями, а горничная, оглядываясь на дверь, испуганно уговаривала:

– Барышня, да за ради Святой Пятницы, не голосите во всю мочь, гости услышат! И с чего ж это вас опять развезло-то? Гапка, Гапка, да ты водой на них брызни! Дура, тебе брызнуть велено было, а не поливать, как на пожаре! Ну вот, сейчас выть… Барыня! Миленькая! Ну, слава господу, пришли! Вы погляньте, что снова деется!

– Вижу, – устало сказала Вера. – Спасибо, Домна. Ступай прочь, я как-нибудь сама.

– Вода, барыня, есть, цельное ведро приволокли… Коль надо будет, покличьте! – Домна, подталкивая впереди себя встрёпанных девок, ретировалась из комнаты. Вера заперла дверь изнутри, встала рядом с кроватью и сказала:

– Извольте замолчать, дитя моё, или я вылью на вас всё это ведро!

Голос её был негромким и спокойным, но Александрин немедленно умолкла и принялась трагически всхлипывать.

– Прекрасно, а теперь объясните, что случилось и почему ваше платье так испорчено.

Объяснения посыпались горохом, перемежаясь рыданиями. Уяснив, в чём дело, Вера поняла, что любые её слова и объяснения будут восприняты в штыки. Дождавшись паузы между всхлипами, она сухо сказала:

– В доме полно гостей, Александрин, и бал давно идёт. Вы можете переодеться, умыться и спуститься танцевать. Или же валяться здесь и жалеть себя до завтра – как вам будет угодно. Но прошу вас не завывать, как солдатская жёнка! Вас могут услышать и подумать, что вы подвержены припадкам! В подобном случае мне будет тяжело устроить ваше будущее. И потрудитесь вспомнить, что вы обещали вальс и котильон господину Самойленко, он уже дважды спрашивал о вас.

Это была ложь: Самойленко в это время весело кружил в вальсе смеющуюся Аннет. Но расчёт оказался верным: через полчаса Александрин, кое-как умытая и напудренная по уши, уже сидела в большой зале в ожидании котильона. Разумеется, Самойленко и думать забыл, что приглашал кузину именинницы на танец. Но Аннет в довольно свирепой форме напомнила ему об этом, пригрозив, что если подвиг не будет совершён, она, Аннет, не сядет рядом с ним в коляску во время прогулки. Шантаж удался вполне, и котильон состоялся. Вера, танцующая в паре с полковником Команским, то и дело встревоженно искала глазами Александрин. Но вместо этого, как назло, натыкалась на Сергея, который не танцевал, а сидел у пианино в окружении девиц, рассказывая им что-то забавное.

…«И ведь невозможно его ни за что ругать! – думала Вера, выходя из дома в серое осеннее утро. – Серёжа молод, искренне влюблён в Варю Зосимову, сочувствовать и понимать других ещё не умеет… Возможно, и не научится никогда, мужчинам это плохо удаётся. Глупо требовать от него снисхождения к Александрин. К тому же она действительно несносна в своих капризах… И, к сожалению, глупа. А с этим уж ничего не поделаешь. Но как же, право, всё это устроить?.. Серёжа уезжает завтра в полк… возможно, и к лучшему. Александрин перестанет требовать его внимания. Успокоится… да и Самойленко не так уж плох! Что ему пользы дожидаться Аннет, которая ещё ребёнок? Да я бы и не отдала за него никогда, что это за партия для неё? Кабы она влюблена была, а то ведь только забавляется с ним… Мастерски, надо сказать, забавляется для четырнадцати лет! Слава богу, что девочке повезло с мозгами. А вот Александрин пора пристраивать, пока она сдуру не наглоталась мышьяку – просто чтоб показать всем, как глубоко страдает… И кто будет виноват? Я! Ох, ну как бы пристроить её замуж? Многих женщин это основательно приводит в чувство, и истерики заканчиваются сами собой…»

Размышляя, Вера прошла через пустынный парк, миновала клумбу с роскошно цветущими георгинами и последними, алыми, болезненно яркими розами. Бронзовый дубовый лист мелькнул в воздухе прямо перед глазами Веры, вертясь, опустился в середину унизанной росой паутины. Серебристая сеточка угрожающе дрогнула, выскочил паук и озабоченно забегал вокруг листа. Но Вера не видела его суеты: она шла дальше – через облетевшую дубовую аллею, через старую, заплетённую увядшим хмелем калитку – в поля.

Там тоже было пусто. Все работы закончились, нивы были безлюдными, и только редкие копны сена высились на фоне выцветшего неба, как огромные доисторические животные. Выбравшись на дорогу, Вера пошла между полосами седого жнивья, следя за треугольником журавлей, тоскливо курлычущих в облаках. Задумавшись, она не сразу услышала, что тишину вокруг нарушает всё усиливающийся стук копыт и жужжание колёс. Когда же стало очевидно, что сзади кто-то катит в дрожках, Вера отошла на обочину и, к своему изумлению, увидела Андрея Команского в его изящном экипаже.

– Доброе утро, пани Вера! – не спеша поздоровался он. Дал кучеру знак остановиться и, выбравшись из экипажа на дорогу, церемонно поцеловал Вере руку.

– Пан Команский, куда же это вы в такую рань и не позавтракавши?! – От удивления Вера даже забыла ответить на приветствие. – Весь дом ещё спит, а вы куда-то мчитесь прочь?

– Привык, знаете ли, рано вставать, – пожал могучими плечами Команский и не спеша пошёл рядом с Верой. – Вы, я вижу, тоже? Или даже не ложились?

– Не ложилась, – вымученно улыбнувшись, созналась Вера. – Я, знаете ли, когда сильно устаю, вовсе не могу уснуть. Вот и сейчас… Какое счастье, что теперь до самого Рождества никаких именин и праздников и…

Спохватившись, что её слова звучат невежливо, Вера умолкла на полуслове и испуганно взглянула на Команского. Тот искренне рассмеялся:

– Пани не любит праздников?!

– Не люблю, уж простите, – со вдохом сказала она. – Вы знаете, я из небогатой семьи, и таких оглушительных приёмов маменька никогда не могла закатывать. Так что у меня никакого опыта в подобных увеселениях, даже в качестве гостьи. А уж как хозяйка, верно…

– Вечер прошёл великолепно, – утешил Команский. – Стась, если бы был жив, остался бы доволен. Уж он-то знал толк в приёмах и балах. Особенно фейерверк был хорош!

– Ну, тут уж вся честь не мне, а Серёже, он этим занимался. Меня, по чести сказать, более волнуют другие вопросы. Вы, пан Команский, пшеницу уже продавали?

– Ещё нет, но после Покрова повезу. А у вас с этим затруднения?

– Ещё какие! Мне тут доложили, что купец Долгополов, которому покойный Станислав Георгиевич пятнадцать лет продавал, вдруг отдал богу душу! А наследники гуляют вовсю в Петербурге и слышать ничего ни о каких продажах не хотят. Теперь поневоле надо искать другого покупщика, а что же я в этом смыслю? Покуда найду, триста пудов, чего доброго, сгниют в амбарах! Тем более что пшеница удалась на славу, у меня двадцать пудов с десятины взято, и…

– Ну, не стоит вам этим беспокоиться. Я всю жизнь продаю Селивёрстовым в Гжатске, если желаете – они и у вас возьмут. Завтра я еду в уезд, заодно и договорюсь.

– Буду вам очень благодарна! – с облегчением сказала Вера. – А жито они взять не захотят?

– Спрошу и об этом. Кстати, если у вас будут холсты – один купец в том же Гжатске скупает по сносной цене. Но качества требует отменного!

– У нас холсты хорошие! – обрадовалась Вера. – О, если бы и это можно было устроить, тогда и лес продавать не надо! Пусть лучше в Загорихине отстраиваются! У нас ведь, как вы слыхали, вероятно, пожар был, четыре двора дотла выгорели, а зима на носу, и…

Команский негромко рассмеялся. Вера умолкла, озадаченно взглянув на него.

– Как пани умудряется справляться с таким огромным хозяйством? – спросил он, улыбаясь. – Стась, уж на что был опытным хозяином, и тот с ног сбивался, а вы… Насколько я знаю, вы и в деревне-то не жили никогда?

– Право, я сама не знаю, как справляюсь, – честно ответила Вера. – Временами мне кажется, что всё разваливается у меня в руках, дети будут разорены, а я не сдержу слова, данного Станиславу Георгиевичу…

– Он не имел права брать с вас такого слова, – вдруг резко сказал Команский, и светлые глаза его похолодели. – Он должен был понимать, что делает.

– Мне кажется, у него не оказалось выбора, – возразила Вера. Она постаралась не показать своего изумления, вызванного неожиданным тоном Команского и тем, что тот слово в слово повторил сказанное накануне братом Мишей. – Близких родственников, насколько я знаю, у Станислава Георгиевича не было, а я… На мой счёт он, по крайней мере, был уверен, что я всё сделаю для его детей… и сдержу слово. К тому же мне здесь многие помогают… Вы, например.

Команский шутливо раскланялся.

– Всегда счастлив помочь прекрасной пани! Кстати, это верно, что вы школу для крестьян намереваетесь открыть?

– Уж и не знаю, ей-богу, когда руки до этого дойдут, – задумчиво сказала Вера. – Но сделать это необходимо. Среди крестьян множество способнейших людей! Посмотрите хотя бы на художника Зосимова и его дочь. Невежество душит их, губит… С нашей стороны нужно так немного, чтобы помочь им выбраться из этой ямы! Я считаю, что мы просто обязаны это сделать, коль уж находимся в ответе за этих людей… Пан Команский, что говорят в губернии? – внезапно перебила она себя. – Это правда, что скоро дадут волю?

Некоторое время Команский молчал, поглядывая на стога, теряющиеся в сером тумане вдали.

– Насчёт «скоро» ничего обещать не могу, – медленно сказал он наконец. – Скоро в России ничего не делается, но… думаю, что ничем другим кончиться не может. И так уж затянули до невозможности. Боюсь только, что ничего, кроме новых бед, и нам, и мужикам, от этого не выйдет.

– Но… отчего же?

– А земля-то, пани Вера? Мужикам воля без земли не нужна, это хоть кого спросите! Мои вон и слышать ничего не хотят. Гудят: «На што та воля, коли землицу отберут?»

– Странно… Ваши ведь живут неплохо, хозяйства справные, не голодают…

– Как раз потому, что моя земля им ничего не стоит, кроме трёх дней барщины. А представьте, что они станут свободными, – то есть я, как помещик и господин, никакой ответственности за мужиков уже нести не стану. А все мои двести десятин в этом уезде останутся в моём пользовании. Что я должен буду делать, как разумный хозяин? Назначать арендную плату в том случае, если отдам землю в пользование мужикам… Либо нанимать в работники тех же мужиков. А какой мне резон платить им деньги, если гораздо выгоднее использовать их труд в качестве платы? Получается та же барщина, выгодная и мне и им, поскольку живых денег у мужиков отродясь не водилось… И всё вернётся на круги своя.

– Но… ведь это получается бессмысленно и нечестно! – пожала плечами Вера. – Начнутся волнения, бунты, особенно в хлебных губерниях… Правительство обязано найти какой-то выход! Возможно, нарезать мужикам землю бесплатно, хотя бы небольшие наделы, а там…

– Кто же на это согласится, пани Вера? – усмехнулся Команский. – Полагаете, хоть кто-нибудь из наших с вами соседей проникнется положением собственных мужиков настолько, что будет отдавать им свою землю? Свою собственную землю, с которой они испокон века имели доход? Никто на это не пойдёт, уверяю вас… И вы, между прочим, не пойдёте тоже. Потому что раздать крестьянам землю означает значительно ущемить в доходах падчерицу и пасынков. Вряд ли это окажется достойным выполнением завещания Стася. Не так ли?

– Да… – растерянно сказала Вера. – Вы правы…

– А государю императору тоже весьма неудобно настраивать против себя землевладельцев, это весьма мощная сила в государстве. Поэтому я и говорю, что правительство ещё долго будет тянуть с вопросом о воле… которая никому не нужна без земли.

Наступило молчание. Вера, хмурясь, смотрела в затянутое низкими облаками небо. Команский, идя рядом, изредка поглядывал на озабоченное лицо молодой женщины, чуть заметно улыбался.

– Посмотрите, как далеко мы с вами забрались, рассуждая о мужицких судьбах! – заметил он, вглядываясь вдаль. – Вон уже мои Ставки видно! Давайте-ка забирайтесь в дрожки, и я отвезу вас к вашим гостям. Верно, уж ищут хозяйку!

– А вы что же, пан Команский? Не останетесь?

– Рад бы, да не могу! У меня ещё много что на сегодня задумано, – Команский сделал знак следовавшему за ними экипажу остановиться и протянул руку Вере, помогая ей забраться в дрожки. – А на днях, если пани позволит, заеду и расскажу, куда вам везти пшеницу. И холсты, если Крючников в Гжатске согласится. Да – и если Самойленко будет к вам опять приставать, чтоб вы ему лес за Загорихиным продали, – шлите его к дьяволу! Он, чёртов сквалыга, четверти настоящей цены вам не даст, а лес хороший! Лучше лет через пять, когда он ещё больше разрастётся, взять с него вполне.

– Пан Команский, право, не знаю, что бы я без вас делала! – искренне сказала Вера, сидя в мягко катящихся по дороге дрожках. – Мне вас сам бог послал, спасибо!

– Ну, пани слишком добра… – Команский, казалось, был смущён. – Как я мог вам не помочь, если Стась просил меня об этом… а мы с ним, слава богу, три войны прошли вместе! Да и, кроме того…

Он недоговорил, запнувшись, словно вспомнив о чём-то запретном. Вера не переспросила, глядя в седую отуманенную даль и думая о своём.

Уже у самых Бобовин Команский заговорил снова:

– Пани Вера, те книги, которые вы просили, мне прислала с оказией сестра из Петербурга. Я буду счастлив завезти их вам на днях. И все толстые журналы Ядвига для меня скупила, поскольку, покуда они дойдут до вас почтой…

– Как замечательно, благодарю вас! – обрадовалась Вера. – Это такой драгоценный подарок для меня! Но зачем же вам самому трудиться? Я пришлю к вам Якова, он всё заберёт и…

– Не лишайте меня удовольствия лишний раз увидеть вас.

Это было сказано обычным мягким и шутливым тоном, которым Команский всегда говорил с Верой. Но какая-то незнакомая нотка, проскользнувшая в его голосе, заставила Веру вздрогнуть и внимательнее взглянуть на мужчину напротив. Светлые глаза из-под густых сросшихся бровей смотрели на неё в упор. Но Команский больше ничего не сказал. Он слегка коснулся руки Веры губами и мягкими усами, коротко поклонился и вскочил в дрожки. Вера, стараясь побороть нахлынувшее смятение, быстро пошла через пустой сад к дому.

«Господи, только этого недоставало… Только этого мне не хватало! Нет, не может быть, мне показалось… Да что я, господи, – наша Александрин, чтобы мне чудилось мужское внимание там, где его и следа нет?!. Что за чушь, право же… Обычная вежливая болтовня, обычные комплименты, он всем их говорит, дамы от него без ума… Книги вот привезёт, как чудесно! Но никому другому Команский книг не возит… Так ведь их больше никто и не читает! Во всём уезде, кажется, только я и он, и то надо мной все кумушки смеются. Ему интересно поговорить со мной, я – вдова его покойного друга, он чувствует себя обязанным помогать мне… Только и всего! А мне лезут в голову глупые бредни… Скоро стану такой же, как все окрестные гусыни!»

Неожиданно новая, тревожная мысль поразила Веру так, что она почувствовала озноб на спине и остановилась у заросшей клумбы с георгинами так резко, словно у неё внезапно отказали ноги.

«Бредни?! А когда твой покойный муж открыл тебе, что три года был в тебя влюблён, а ты этого даже не замечала, – это тоже были бредни?! Любая дурочка, та же Александрин, с лёту обо всём бы догадалась, – а мадемуазель Иверзнева думала лишь о том, какое замечательное у неё жалованье и как чудно к ней относятся в доме! А мужских знаков внимания барышня не видит, они для неё – тьфу, пустяки! И чем всё кончилось, дорогая моя? Нелепым, тяжёлым замужеством, вдовством, связавшим тебя к тому же по рукам и ногам! А Никита, Никита?! Боже мой! Ведь всё то же самое, всё было то же самое! Мишка говорит, что он был влюблён в меня с первого дня, жил только мною, а я… Я разве видела, понимала это?! Ни разу за столько лет не дала ему даже возможности поговорить, объясниться, всё обращала в шутку… Да для тебя это и было шуткой! Бессмысленный «синий чулок», учёная барышня с книжкой! И чем всё закончилось?! Ты – вдова, связанная словом ещё на много лет! Он – пропадает один, опускается… Ты не смогла даже написать ему, не смогла объяснить… И что теперь? Снова ничего не видишь? Снова долбишь сама себе, что Команский попросту любезен и вежлив? Чёрта с два!»

Выругавшись яростно, по-мужски, Вера кулаком вытерла невесть откуда набежавшие слёзы, вздохнула и мрачно уставилась на обрызганный дождём роскошный багрово-красный георгин.

«Ну, и что ж теперь? Начинать пороть горячку? Отказать Команскому от дома, дабы избежать… Чего избежать, глупая? Он что – сделал тебе предложение? Нет. И не сделает. Уже двенадцать лет живёт без жены и прекрасно себя чувствует, так зачем же ему вновь связываться с женщиной? А он, между прочим, единственный, от кого можно ждать помощи, хоть какой-то поддержки… Кому я пшеницу продам наконец?! И ведь свинство не принимать друга покойного мужа лишь потому, что… Да вовсе нет никакой причины! Я просто выставлю себя круглой дурой перед всем уездом, оскорблю достойного человека, который не сделал мне ничего, кроме хорошего, – только и всего… Нет, это всё усталость, простая усталость, и более ничего… Скоро всё наладится, работы уже закончены, пшеницу с житом продадим… и холсты… Целую зиму можно будет гулять, читать и слушать, как Аннет играет на фортепиано! И сразу всё пойдёт прежним чередом». Вера вздохнула, грустно улыбнулась и заспешила по облетевшей дубовой аллее к дому. Она надеялась, что натанцевавшиеся вчера до упаду гости ещё спят и у неё будет время в одиночестве выпить чашку чаю и прийти в себя.

Не тут-то было. На пустой веранде возле пыхтящего самовара Веру встретила свежая и бодрая Раиса Алексеевна Протвина.

– Твоя Домна, Верочка, – просто чудо из чудес! – радостно сообщила она, увидев поднимающуюся по крыльцу хозяйку. – Не успела я появиться – сейчас самовар, и крендельки свежие! Золото, а не горничная! И ты, птичка ранняя, хозяюшка, – раньше всех на ногах! Скажи-ка, это не Андрея Львовича Команского дрожки с час назад отъехали?

– Его, – подтвердила Вера, стараясь скрыть досаду (всю ночь в дозоре, что ли, эта старая лиса просидела?..). – Пан Команский отъехал рано утром. Сказал – дела в уезде.

Раиса Алексеевна вдруг отложила надкушенный кренделёк, отодвинула чашку, и её губы собрались в оборочку: как всякий раз, когда госпожа Протвина намеревалась сообщить нечто важное.

– Верочка, не сердись на меня, моя милая, но я, как старая подруга твоей покойной матери, обязана предупредить тебя: твоё поведение опрометчиво!

– Что?! – Изумлённая Вера неловко опустилась на край стула. – Раиса Алексеевна, я не понимаю…

– Ну, разумеется, ты не понимаешь! Что можно понимать в твои-то годы! Не спорю, ты сделала великолепную партию с Тоневицким… блестящую! Но с Команским, уверяю тебя, эта карта не выиграет, да-с!

Несколько мгновений Вера молчала, борясь с отчаянным желанием обрушить на голову старой сплетницы горячий самовар. Чудовищным усилием воли сдержавшись и напомнив себе, что госпожа Протвина действительно дружила с мамой, что она добра в той же мере, что и глупа, а вреда от неё крайне мало, она сквозь зубы попросила:

– Потрудитесь объясниться, Раиса Алексеевна!

– Ну вот, уже и обиделась! – пожала плечами Протвина. – А я, между прочим, тебе одного добра желаю! Верочка, слов нет, ты хороша и… мм… достаточно оказалась разумна, чтобы прекрасно устроить свою жизнь, весь уезд тебе завидует! Но не достаточно ли? Куда тебе в твои сети ещё и Команского?

– Раиса Алексеевна, вы заблуждаетесь. – Вера уж и не знала, злиться ей или смеяться. – У меня в мыслях ничего подобного не было! А если соседки наши не знают, к чему пристроить свои языки…

– Верочка, мне не нужно ничьё мнение, чтобы составить собственное! – гордо заявила Протвина. – Я, конечно, уже стара, но не дура и не слепая! Я уже давно наблюдаю за вами… Верочка, он же глаз с тебя не сводит! Пан пропал! И об этом давным-давно уже все говорят! И Капитолина Аркадьевна, и графиня Алферина, и Лидинька Огаркина…

– И что с того? – не сдержалась Вера. – Капитолине Аркадьевне с графиней целыми днями нечем заняться! Даже собственных девок за косы таскать прискучило, вот они и собирают сплетни гроздьями! Увольте, я не могу из-за двух уездных дур отказать от дома Команскому! Его поведение безукоризненно, мне не в чем его упрекнуть! А следить за тем, с кого он сводит или не сводит глаз, мне попросту некогда! И прошу вас более не возвращаться к этому разговору!

– Как ты стала, однако, груба и несдержанна! – обиженно заметила Раиса Алексеевна. – Что ж, большие деньги нередко нашу сестру портят, ничего уж тут не попишешь… Но я старше и не буду обижаться. Считаю своим долгом тебя предупредить: твой замечательный Команский далеко не так безупречен, как ты, дурочка, возмечтала! Ты здесь без году неделя, милая моя, а мнишь о себе, будто каждого насквозь видишь! А мы, может быть, и старые сплетницы, но всю жизнь в этом уезде прожили, всех соседей знаем и всю их подноготную! Так вот, Верочка, не задумывалась ли ты, почему Команский уже тринадцатый год живёт вдовцом? Такой видный, достойный мужчина, с таким доходным имением?

– Не задумывалась! – отрезала Вера. – Мне, поверьте, есть о чём размышлять и помимо этого!

– Ты несносна и неблагодарна, дитя моё, – со вздохом сказала Протвина и даже утёрла глаза кружевным платочком.

Вера молча смотрела на неё, уверенная, что промолчать Раиса Алексеевна, даже глубоко оскорблённая, всё равно не сможет. Так и вышло.

– Только в память о твоей покойной матери… об ангеле Машеньке… я продолжаю этот разговор! Я должна, обязана предупредить тебя! Чтоб потом не мучиться тем, что не пренебрегла обидой и не выполнила свой долг перед покойной кузиной! – Протвина от души высморкалась в платочек. – Так вот, хочу тебя уведомить, что Андрей Львович Команский уже десять лет живёт со своей крепостной кухаркой! Живёт самым возмутительным образом, как муж с женой, и не особенно это скрывает! Вообрази, он неделями запирается иногда с этой Глафирой… И бог знает чем они там занимаются! Никто ничего не знает, даже дворня Команского молчит! И там даже дети имеются, которых он, представь, признал своими и теперь даёт им образование в частном пансионе в Смоленске! Ну – как тебе такой карамболь?! Я уверена, он давно бы и обвенчался с этой тупой тварью, если бы не наше мнение… Наше – уездного дворянства! Ведь мы его избрали предводителем после покойного Станислава Георгиевича… Я была против, видит бог, но кто меня слушал?! Теперь ты понимаешь, с каким человеком ты намереваешься связать свою жизнь?! – торжествующе закончила Раиса Алексеевна и от души хлебнула остывшего чаю из чашки.

Вера тоже налила себе чаю. Отпила немного, стараясь преодолеть растущую в душе брезгливость и желание немедленно выкинуть эту старую мокрицу из своего дома. Но воспитание, когда-то полученное в стенах Екатерининского института, встало насмерть, и через несколько минут Вера, взяв себя в руки, медленно выговорила:

– Раиса Алексеевна… Я попросила бы вас впредь не трудиться и не передавать мне все эти интимные подробности жизни местных помещиков. Они мне, как это ни ужасно, глубоко безразличны. Безразличен мне и господин Команский – что бы ни говорила Капитолина Аркадьевна. Я не намерена ни завлекать его в свои сети, ни попадаться в его, – можете так и передать графине Алфериной. Пан Команский может жить со своей кухаркой или с целым гаремом крепостных девок, как покойный супруг графини Алфериной… И не поджимайте губы, это даже мне известно! Стоит посмотреть на ребятишек, бегающих у них по двору! Две дюжины, не меньше, и все – копия покойный граф! И то, что пан Команский занимается образованием своих детей, только делает ему честь! Надеюсь, мы всё выяснили и теперь вы спокойны за моё будущее? Тогда не будем больше заниматься нравственностью пана Команского. У меня есть более насущные вопросы, в которых вы могли бы мне помочь.

При последних её словах Раиса Алексеевна воспряла, как боевой конь при звуке горна.

– Я всегда счастлива тебе помочь, дитя моё, и ты это знаешь! Изволь, расскажи, в чём дело?

Вера чуть не расхохоталась: настолько стремителен был переход на физиономии Протвиной от оскорблённого достоинства к живейшему, острому любопытству.

– Нет ли у вас на примете достойного человека, которого я могла бы свести со своей Александрин? Ей надобно выходить замуж, приданое я готова дать отменное, вы и сами знаете, но местные молодые люди… Не за Самойленко же, ей-богу, её выдавать!

– Вот уж, право, ни к чему! – подхватила Протвина. – Самойленко, возможно, и порядочный человек, но глуп как пробка и разорил всех своих мужиков! Да к тому же Шиллера читает, а к чему?.. Александрин будет только несчастна с ним! Нет уж, для нашей девочки надобно отыскать человека разумного и достойного! И непременно из хорошей семьи, ты совершенно права! Вот взять хотя бы сына моей кузины из Витебска…

Вера вдруг услышала какой-то странный, сдавленный звук и через плечо Протвиной недоумённо взглянула на дверь. Там стоял Михаил – ещё заспанный, взъерошенный, – и, уткнувшись в дверной косяк, умирал от приступа беззвучного хохота. Вера украдкой, из-под скатерти, показала ему кулак – и внезапно почувствовала, что сама неудержимо хочет расхохотаться.

* * *

Устинья очнулась, когда над лесом уже начало смеркаться. Синие тени легли между сосновыми стволами. По палой хвое потянулся туман. Глухо зашелестел осинник, стая сухих листьев пронеслась над головой, словно летучие мыши. Это снова был чужой, незнакомый лес с неведомыми страхами, но Устинья уже ничего не боялась. На неё свалилось тупое, неподвижное оцепенение. Отчётливо понимая, что вот-вот станет совсем темно, девушка не могла заставить себя даже подняться на ноги. Отчаянно, не то от пережитого страха, не то от голода, крутило живот. Давило виски, к горлу поднималась тошнота. «Всю ночь так просижу… а под утро волки сожрут. И огня-то запалить нечем! – подумала Устинья, но даже эта мысль не вызвала ничего, кроме тоскливого безразличия. – Ну и пусть… Сколько можно… Всё едино ведь подохнуть, так какая разница, как… Идти не знаю куда, Таньку с Антипом словили, Ефим…» При мысли о Ефиме нестерпимая острая боль стиснула горло, и Устинья глухо застонала, уронив голову на колени.

Что-то твёрдое вдруг ткнулось ей в грудь. Это был край рукописи отца Никодима, неловко засунутой за рубаху. Устинья не сразу сумела вытащить свёрток: исцарапанные руки не слушались, не гнулись. Затем она всё же кое-как извлекла обтрёпанные листы, принялась медленно разглаживать их на коленях.

«Надо идти. Хоть сдохни, надо идти… Коль не я, то кому ж? Всех взяли, даже Ефима… Что с ними будет теперь? В каторгу. Верно Ефим говорил… А с нашими-то, с нашими деревенскими что сделается? С болотеевскими, с рассохинскими… До барина идти надо, хоть помри… А куда идти, как?! Господи, и ноги ведь не держат… И нутро крутит… Господи, как же болит-то всё… Нет, надо идти, как угодно надо! Хоть бы в поле выйти, там волки не подойдут… Да поднимайся же ты, колодища! Стоило столько промучиться, чтоб у волка в брюхе со святыми упокоиться!» Что она будет делать после того, как выберется из леса, Устя думать уже не могла. Давясь слезами, ругаясь сквозь зубы, она схватилась за сосновый ствол и кое-как поднялась на ноги.

Куда ей идти, Устинья не знала: лес был незнакомым. Вокруг, как стены, возвышались толстые сосны, затянутые понизу туманом. Впереди ей показались просветы между деревьями, и Устя побрела на этот свет. Однако вскоре оказалось, что за просветы она приняла белые стволы березняка, сменившего сосновый бор. Испугавшись, что, двигаясь и дальше наугад, Устинья лишь углубится в чащобу, девушка бессильно остановилась посреди затуманенной поляны. Отчаяние, отогнанное было, снова стиснуло сердце.

«Не выть! – яростно приказала себе Устинья, сжимая под рубахой драгоценную рукопись. – Что ты – барышня, леса испугалась? Ну и что, что чужой! Дерева-то по всей губернии одни и те же! Коли сосняк кончился да березняк начался – стало быть, и поле близко! Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Ну, волки сожрут, ну и что?! А могла бы под кнутом подохнуть – лучше, что ли?! И с голоду не помрёшь, только вчера грибы трескала!»

Подбодрив себя таким образом и стараясь не обращать внимания на сгустившийся под ветвями мрак, Устинья зашагала куда глаза глядят. Под ногами хрустел валежник, какая-то птица бесшумно пролетела мимо, почти мазнув Устю мягким крылом по лицу. Сумерки неумолимо сгущались, и в конце концов путницу обступила кромешная темнота. Луны не было. Устинья споткнулась в потёмках о вывороченный корень, зашипела от боли и беспомощно остановилась. Прислушалась. Лес стоял тёмный, глухой, безмолвный. Устинья слушала долго, но ни шороха, ни звука не доносилось из чащи. Нащупав рядом с собой шершавый сосновый ствол, Устинья опустилась на усыпанную сухими иголками траву под ним, прислонилась к дереву. «Туман… – подумала она, против воли проваливаясь в сон. – Туман… Не увидят, не найдут».

Она проснулась на рассвете от холода. Всю поляну словно затянуло снятым молоком: туман доходил чуть не до макушек высоких сосен. Мокрая хвоя скользила под руками, колола пальцы. Вся дрожа, ругаясь сквозь зубы, Устинья встала, осмотрелась, но в сплошной белёсой пелене ничего было не разглядеть. Ничего не поделаешь, нужно было ждать, пока не сойдёт туман. С досадой вздохнув, Устя обхватила себя руками, чтобы хоть немного согреться, привычно ощупала бумаги за пазухой. Усевшись обратно на сырую кочку, попыталась думать о дороге на Москву, но мысли волей-неволей возвращались всё к одному и тому же.

Ефим… Ефим, Ефимка, разбойник бессовестный, лешак зеленоглазый… Бесстыжие очи, сильные руки, плечи крепкие, как сосновый сруб… Где ты сейчас, жив ли? Свидимся ли ещё? Глотая слёзы, Устинья вспоминала их единственную ночь – тёмную ночь на болоте. Сучки, колющие спину, жаркое мужское дыхание, тёплые губы… То, что Ефим, задыхаясь, шептал ей сквозь поцелуи, собственное изумление: свят-господи, и откуда в нём это, где он словам таким выучился? Может ведь, умеет, анафема, и кто бы только подумать мог… Слёзы вдруг хлынули ручьём, и Устинья разревелась в голос, колотя кулаком по мокрой хвое и мотая растрёпанной головой. «Пропали… Ни за грош пропали, и он, и я… И Танька с Архипом… Что делать теперь, куда идти? Как добираться до этой Москвы проклятой?»

И вдруг острая, горячая мысль пронзила голову, словно гвоздь. Мгновенно высохли слёзы, и Устя чуть не задохнулась от ясного осознания того, что лишь на Москве, только в доме барина они с Ефимом смогут встретиться вновь. Если Господь явит чудо и Ефим вырвется от своих поимщиков – куда он пойдёт? Где будет искать свою невенчанную жену?! Вот то-то! Стало быть – в путь! В дорогу – любой ценой! Как угодно добраться до неведомой Москвы, отыскать барина… А там будь что будет! Эта новая мысль подбодрила Устю настолько, что она решительно встала и зашагала по лесу наугад. Время от времени она останавливалась и принюхивалась. Сыростью тянуло отовсюду, но наконец Устинье удалось уловить пробивающуюся сквозь влажные запахи знакомый острый и свежий, с чуть заметной сладинкой дух. И она пошла на него, почти не глядя под ноги и чутко прислушиваясь к ранней тишине вокруг.

Чутьё не обмануло Устю: через несколько минут она вышла к небольшому болотцу со ржавой водой, густо заросшему по берегам татарником. Ни одна другая лесная трава не пахла по осени так свежо и сладко. Устинья, ахнув от радости, кинулась ломать уже подвядшие, но всё ещё упругие и хрусткие у основания стрелы. Ещё в Болотееве она привыкла рвать эту болотную траву охапками и угощать ею сестрёнок и подруг. Теперь же белые сахарные корневища показались ей манной небесной, и, нажевавшись их вволю, Устя с облегчением вздохнула.

Туман между тем начал рассеиваться, и ранние лучи солнца потянулись между деревьями. Вверху, над кронами сосен, блёкло голубело небо. Осмотревшись, Устинья увидела вдалеке белые стволы и золотистую листву березняка. Она решительно зашагала туда. Перед тем как пускаться в путь, не мешало бы надёргать грибов в дорогу.

Подберёзовиков оказалось великое множество: они выглядывали из жухлой травы влажными коричневыми шляпками, сами просясь в руки. Устинья набрала полный подол, горько усмехаясь про себя: как бы ещё вчера они все обрадовались такой добыче, какую густую похлёбку можно было сварить в котелке, который теперь незнамо где… «Посушить бы их, да где время взять?» Подоткнув подол и прихватив с собой ещё целую связку болотного татарника, Устинья вновь зашагала наугад. Она надеялась наткнуться на просеку или тропинку, ведущую к деревне. Хочешь не хочешь, нужно было у кого-то спрашивать дорогу на Москву.

Идти пришлось долго. Солнце уже стояло высоко над маковками сосен, давно растаял туман, а Устинья всё шла и шла через незнакомый лес. Ноги начинали ныть, в животе привычно кололо от голода, а вокруг были всё те же сосны, ели и осины. Поглядывая на солнце, чтобы не начать кружить, Устя уже с тревогой думала о том, что этак можно идти и день, и три, не наткнувшись на человеческий след. Из чащи неожиданно ухнул филин, и страх пополз за ворот холодной струйкой: Устя знала, что филин селится только в совсем уж непролазных, лешачьих местах. «Ну и что? – подбодрила она себя. – Надо будет – и день пройду, и два, и неделю! Всё едино – кончится же лес когда-нибудь! Главное – кругов не делать, так на то и солнце в небе!» Однако тревога не отпускала, и ещё через два часа пути Устинья начала поглядывать по сторонам: не найдётся ли подходящего дерева, чтобы вскарабкаться на него и осмотреться.

Наконец дерево нашлось: невесть откуда взявшийся посреди ельника, давным-давно жёлудем занесённый сюда старый дуб с потрескавшейся корой. Нижние его ветви почти стелились по земле, усыпанной желудями. Устинья бережно сложила под дубом свои пожитки. Оставить бумаги отца Никодима она не решилась и лишь потуже перетянула поясок, чтобы бесценный свёрток не выпал из-под рубахи.

Устинья поднялась до самой середины могучего ствола, устроилась в развилке и раздвинула упругие ветви с уже пожухшей бронзовой листвой. И, всплеснув от радости руками, чуть не свалилась с дерева: впереди лес заметно редел, ельник сменился березняком, а дальше и вовсе чернела полоса поднятой под озимь пашни.

«Коль пашня, так и люди недалече! – Устинья кубарем скатилась с дуба, забыв и об усталости, и о голоде. – Коль живут да землю пашут, стало быть, и грибы с орехами собирают, самое время сейчас! Хоть кого в лесу дождусь и про дорогу выспрошу! Авось не выдадут, души-то христьянские…»

Наспех подобрав грибы и охапку травы, она споро зашагала через редеющий ельник и через полчаса оказалась среди берёз, окружавших далеко вдающийся в лес клин пахотной земли. Устинья осторожно огляделась. Блёклый день уже перевалил на вторую половину, но пашня была пуста. Рядом не виделось ни одного человека. Однако, напрягая слух, Устя услышала едва различимый вдали крик петуха. «Деревня, значит, близко! Что ж так пусто-то? Грибов-то тьма… Не собирают, что ль, сыты через край?»

Некоторое время Устинья напряжённо думала. Очень велик был соблазн подойти ближе к деревне, постучаться в хату и, попросив Христа ради, заодно вызнать и дорогу на Москву. Но, поразмыслив, Устя так и не решилась на это. Кто знает, что за народ здесь… Верно, лучше посидеть до завтра возле пашни и дождаться хозяина, который наутро непременно придёт допахивать: кто же бросает дело на полдороге? Ободрённая собственной разумностью, Устя отошла в кусты лещины. Очень хотелось есть, и она храбро сжевала несколько сырых подберёзовиков, закусив сладковатым татарником и надёргав с кустов орехов. Животу стало совсем хорошо, и Устю отчаянно повело в сон. С беспокойством подумав о том, что вовсе не след засыпать так близко от людей, девушка встала, чтобы отойти поглубже в лес… и вдруг застыла. В нескольких шагах от неё послышалось сердитое пыхтение. Вскоре из кустов выдвинулся зад, обтянутый коричневой потрёпанной юбкой. Сомнений не было: кто-то ползал по поляне, ворча и собирая грибы. Мгновение Устинья колебалась. Затем чуть слышно позвала:

– Тётуш… Тётуш! Христа бога нашего ради!

Тётка обернулась, и на Устинью уставились вытаращенные от испуга глаза. Над поляной повисла тишина: Устя боялась даже шевельнуться. Наконец она вполголоса сказала:

– Тётуш, ты меня не бойся… Мне бы спросить только!

– А-а-а-а!!! – вдруг хрипло заверещала баба, задом пятясь в заросли. – А-а, помогите, крещёные, – лешака вылезла! Чур меня! Чур!

– Тётуш, господь с тобой, я православная! Не кричи, помилуй! – попыталась успокоить её Устинья, крестясь для убедительности, но тётка уже рысью неслась прочь, голося:

– Спасите, Христа ради! Пантюха, Ульяна, Мотря, – там нечистая сила-а!!!

Яростно выругавшись, Устинья кинулась в лес.

Она бежала долго, перелетая через упавшие замшелые стволы, прыгая по кочкам, царапая босые ноги о корни. Наконец впереди мелькнула бронзовая листва уже знакомого дуба, и Устинья с размаху повалилась на сырую землю под ним.

«Вот тебе и вызнала дорогу! Вот тебе и поспрошала! Дура!» – Устинья вдруг взахлёб расхохоталась, колотя кулаком по земле. Она только сейчас подумала о том, как выглядит со стороны: растрёпанная, грязная, с листьями и хвоей в волосах, с измазанным лицом, в разодранной, перепачканной одежде… «Воистину, лешака! Правильно тётка напужалась! Господи, какая же дура, Господи-и…» Она смеялась и смеялась, с нарастающим ужасом чувствуя, что не может остановиться, что этот смех душит её, сжимая горло. Наконец, уткнувшись лицом в колкий ковёр из хвои, Устинья разрыдалась – всё ещё смеясь. «Ефим… Ефим… Ефимушка… Где ты, жив ли? Встренемся ли когда? Господи, если б знать только… если б только чуять, что свидаемся… На край света бы пошла, ничего бы не побоялась! Где ты, горе моё горькое, сатана бессовестный, кромешник, сердце моё… Где ты?..»

Ночью ударил заморозок. Устинья очнулась перед рассветом, дрожа от холода и чувствуя, что заиндевели даже волосы, даже подол сарафана. Вскочив на ноги, она принялась было прыгать на месте, чтоб согреться. Спать по-прежнему хотелось страшно, но укладываться на подёрнутую инеем траву Устинья не стала и, поглядывая на зеленеющее небо, побрела через лес. Звёзды ещё таяли над ней. Справа мутно белел в потёмках березняк, на краю которого вчера Устинье встретилась заполошная баба. Бредя в предрассветном сумраке и содрогаясь от озноба, Устя думала о том, что лучше будет идти вдоль края леса, не выходя из него: так легче будет заметить большую дорогу, при этом оставаясь незаметной. Ледяная трава жгла ноги. «Ох, лапти бы сплести… Да вот ведь, дура, не умею! Про травки-то всё бабушка рассказала, а такому делу простому не выучила!» В который раз Устя с сожалением вспомнила о тех пяти или шести парах лаптей, которые от нечего делать сплёл в шалаше Антип. «Хоть бы одну пару с собой прихватить… На неделю хватило б! Ну да ладно, что уж теперь-то… Главное – на дорогу выйти! А там богомольцев аль нищих каких дождаться, люди бывалые… Может, и к себе примут, дотянусь с ними до Москвы».

Устинья шла целый день, не выходя из леса и лишь изредка поглядывая на просветы между деревьями, чтобы не слишком удаляться от полей. Иногда она осторожно приближалась к краю леса и оглядывалась. Но вокруг тянулись всё те же сжатые поля и виднелись серые крыши дальних деревень. До слуха Устиньи доносился лишь петушиный крик, да изредка – лай собак и коровье мычание. Ни шума, ни стука колёс, ни людского разговора или заунывного пения нищих, по которым можно было определить близость большой дороги, не слышалось. От голода дёргало кишки. Через силу Устинья впихнула в себя несколько сырых подберёзовиков, но почти сразу желудок пронзило острой судорогой. Устя согнулась пополам, едва успев схватиться за ствол берёзы, – и проглоченные грибы выметнуло наружу. «А, чтоб вам пусто было… – с ожесточением отплёвывалась Устинья. – Поганка, что ли, затесалась? Аль нутро уж сырых грибов не примает? Стало быть, орехов надрать надо…»

Орехов, к счастью, было вдоволь, и к вечеру у путницы чесался язык от их деревянного привкуса. Страшно ныли уставшие ноги. Едва дождавшись сумерек, Устинья опустилась на сырую траву под огромной раздвоенной берёзой на краю оврага и, еле успев подумать: «За ночь примёрзну к траве-то…», провалилась в сон, как в яму.

Она очнулась от явственного ощущения того, что рядом кто-то есть. Вздрогнув, открыла глаза. Над лесом висела ущербная луна, серый свет заливал поляну с чёрной впадиной оврага, а на краю его неподвижно стояла низкая четвероногая тень. Опасность продрала по спине морозом, и, ещё ничего не осознав, не поняв, от кого надо прятаться, Устинья вихрем взвилась в развилку берёзы. Не решаясь даже взглянуть в сторону оврага, поспешно поднялась ещё сажени на две выше, цепляясь за ветви. И лишь там, устроившись между сучьями и чуть отдышавшись, осмелилась взглянуть вниз.

Волков было четыре. Их остроухие тени отчётливо выделялись на фоне серебристой от лунного света травы, морды были задраны вверх: они, без сомнения, видели скорчившуюся на дереве фигурку. Устинья передёрнула плечами, понимая, что бы случилось, проснись она хоть мигом позже. Однако волки никак не выражали досады и совершенно спокойно расселись под деревом, глядя на Устинью. Их глаза тускло поблёскивали.

– Врёте, проклятые! – хрипло сообщила им Устя. – Не свалюсь! Хоть лопните – не свалюсь!

Волки молчали.

Потекло долгое ночное время. Довольно быстро у Усти затекли ноги, и она, ухватившись за крепкий с виду сук, попыталась осторожно изменить позу. Но берёза была старой, ветви – хрупкими, и, стоило девушке пошевелиться, как раздался угрожающий треск. Устинья замерла и больше уже не решалась двигаться.

Часы, казалось, идут бесконечно. Болели плечи, сводило судорогой ноги. Устинья уже всерьёз боялась, что силы вот-вот откажут ей и она грохнется на траву. А волки всё сидели внизу, неподвижные и уверенные, готовые ждать так хоть целую неделю. Они словно знали, что деться их жертве некуда и рано или поздно она, беспомощная, упадёт им под ноги.

Устинья зажмурилась. Горячие слёзы текли по лицу, противно щекотали шею. «Господи… Ведь сожрут! Съедят, черти… Господи, нешто им зайцев в лесу мало?! Ещё слава богу, что не медведь…»

Слабый луч, мазнувший небо на востоке, показался Усте спасением божьим. Почему-то она была уверена, что с рассветом волки непременно уйдут.

От холода сводило челюсти. Спину и ноги ломило так, что малейшее движение причиняло страшную боль. Луна давно пропала, и в раннем сумраке начали понемногу проявляться стволы деревьев и бесформенная масса кустов. Постепенно становилось всё светлей, небо над березняком серело. Откуда-то донёсся первый, чуть слышный крик петуха. Устя в сотый раз взглянула вниз. Волки сидели не двигаясь, и к горлу горьким комом подступило отчаяние. «Сил больше нет, Богородица пречистая… Падать, что ль, вниз? Разорвут – и всё, отмучилась… Хоть хребет распрямить перед смертью-то… Ефим, сердце моё, нешто не свидаемся боле? Время пришло, видать…» Но перед мокрыми от слёз глазами вдруг встала знакомая, тёмная от загара, насмешливая физиономия, сощурились зелёные нахальные глаза. «Жив он, жив! – вдруг отчётливо и ясно поняла Устинья. – Цел, бессовестный, – встренемся, значит! Хороша я буду, коли съесть себя дам! Ох нет, Ефим, я подожду… не дамся…» Она с ненавистью покосилась вниз на неподвижные мохнатые силуэты и, осторожно отклонившись к толстому стволу, попыталась хотя бы чуть-чуть повести плечами. Солнце уже высунуло розовый край из дымящегося тумана на краю леса. Устинья взглянула на него… И вдруг чуть заметное движение внизу заставило её обернуться.

Волков не было. Ни одного. Ошарашенная Устинья даже подумала сперва, что ей мерещится: ведь всего один миг она смотрела на солнце, когда же они, дьяволы, успели?.. Она помотала головой, ещё раз взглянула вниз. Там, где мгновение назад сидели её мучители, была лишь примятая, схваченная заморозком трава. «Господи, Богородица, ангел-хранитель! – взмолилась Устинья. – Чудо явили, благодетели… от гибели верной спасли, спасибо!»

Осторожность, однако, не позволила ей сразу же спуститься вниз: волки могли просто отойти и затаиться, дожидаясь. Ещё несколько минут Устинья сидела на дереве, напряжённо вглядываясь в тёмные заросли на краю поляны. Затем вытянула одну ногу, другую. Застонав от наслаждения, с минуту сидела не двигаясь. Потом медленно нащупала пальцами сук внизу и…

Резкий звук охотничьего рога разорвал мёртвую тишину. Устинью словно окатили ледяной водой, и она, вздрогнув, намертво вцепилась в сук. Тут же грянули громкие возбуждённые голоса, конский топот, захлёбывающийся лай собак – и на поляну вылетели, визжа от нетерпения, несколько борзых. За ними неслись всадники – человек десять, орущих и азартно хлопающих арапниками. Лес сразу наполнился криком, лаем, визгом, треском ломающихся ветвей и руганью. Перепуганная Устинья всем телом вжалась в холодный сырой сук – откуда только силы взялись? Ей хотелось слиться с корой, превратиться в дрожащие листья, стать бугристым наростом на берёзовом стволе – да хоть примёрзшей к этому стволу гусеницей, лишь бы не заметили, не нашли…

Надежды, впрочем, было мало: не люди, так собаки непременно учуяли бы прячущуюся в ветвях беглянку. Устинья отчаянно молилась о том, чтобы охотники отъехали подальше и она успела бы слезть с дерева и убежать. Но шум и лай не утихли, не скрылись вдали. Напротив, они стали, казалось, ещё громче, и по отдельным долетевшим до неё возгласам Устя поняла, что волков охотники протравили: те ушли в овраг.

– Что ж вы, право, Артемий Дмитрич! Наперерез надо было!

– Вот тебе и раз – разве мне надо было? Вы со своим Авдюшкой взялись отрезать – и что вышло?

– Эх, целый выводок из-под носа ушёл… Горе вы, а не охотнички!

– Бросьте, господа, стоит ли ссориться? Поедемте ко мне, выпьем венгерского… Чай, не последняя охота в нашей жизни! Пахом, отзови собак! Опозорились мы нынче, нечего сказать…

– Да уж, такого выводка в другой раз не сыскать… Да уйми ты собак, Пахом! Зайца, что ли, почуяли? Чего они так рвутся к берёзе?

Устя похолодела, поняв, что ей пришёл конец. И тут же на поляну вылетели собаки. Большой рыжий кобель, прижав уши, скаля клыки, припадал на передние лапы и злобно лаял. Вокруг него заходилась лаем и визгом вся свора, ещё не остывшая после волчьего гона.

– Ошалели, что ль, пустобрёхи?! А ну, прочь отседова! – раздался сердитый старческий голос, и на поляну, припадая на одну ногу, выбрался приземистый дедок в перевязанном мочалом зипуне. С рябого сморщенного лица топорщилась сивая борода. Выцветшие глаза мрачно оглядели собак из-под седых бровей.

– Пошли вон, сказано! Разгуляй! Обрыв! Юнонка! Вон от дерева, кабыздошина!

– Да что там, Пахом? – окликнули его из-за деревьев.

– Белка скачет, ваша милость, вот эти дурни и сполошились. Досадно им, вишь ли, что волк ушёл, так теперь хоть белку подавай… – Слезящиеся глаза старика в упор смотрели на Устинью. «Дедушка, не выдай…» – хотела сказать она, но губы словно смёрзлись.

Старик покряхтел, опустил кудлатую голову. Гаркнул в последний раз на собак, замахнувшись арапником, и вся свора сорвалась с места, уносясь прочь. Пахом усмехнулся и, хромая, пошёл следом за ними через поляну. Оказавшись под берёзой, он, не поднимая глаз, отчётливо сказал:

– Обожди тут.

– Пахом, да с кем ты там? – уже сердито окликнули его.

– Говорю – сей минут, ваша милость! Нога-то насилу скрипит… – Старик прибавил шагу, и вскоре его серый зипун скрылся среди берёз. Едва дождавшись, когда лай собак и разговор охотников смолкнут вдали, Устинья с тихим стоном разжала руки и не то спустилась вниз, не то просто свалилась с берёзы на смятую траву.

Первой мыслью было – бежать, бежать немедля, ведь кто знает, что в голове у этого деда, ещё приведёт сюда своих бар… Но ноги отнялись, сделавшись неживыми, и даже отползти с поляны в кусты Устинья не смогла. И долго ещё лежала, прижавшись к холодной земле, раскинув руки, вздрагивая от боли во всём теле и не вытирая ползущих по щекам слёз.

Дед Пахом пришёл после полудня, когда тусклое пятно солнца висело над лесом в растрёпанных облаках. Устинья дожидалась его в кустах лещины, рассудив, что если старик не выдал её господам сразу, то какой резон ему делать это позже? К её удивлению, после бессонной ночи на дереве спать не хотелось совсем. С перепугу, верно, решила Устинья, привычно обрывая орехи и раскусывая ещё мягкую, зеленоватую скорлупу. Она сразу услышала похрустывание сухих веток под неспешными шагами, заметила мелькнувший в зарослях зипун – и замерла, как заяц под кочкой, готовая сразу же метнуться прочь. Старик вышел на поляну, сбросил с плеч пузатенькую котомку, осмотрелся из-под мохнатых бровей и негромко позвал:

– Эй, дочка… Здесь ты ещё?

– Здесь, дедушка… – помедлив, тихо отозвалась Устинья.

Дед усмехнулся:

– Ну, коль здесь, то вылазь.

Устинья вышла из кустов. Дед мельком, без всякого удивления взглянул на неё, с кряхтением опустился на траву и принялся развязывать свою котомку. Застыв около берёзы, не смея сесть, Устя с изумлением следила за тем, как под берёзой расстилается чистое холщовое полотенце, как на него выкладываются большая краюха ржаного хлеба, несколько луковиц, яйца, комок холодной каши, завёрнутой в тряпицу… Последней старик достал деревянную флягу с молоком, досадливо крякнул:

– Эх, расплескалось малость! Ну что ж ты, дочка? Поснедай… Только со сторожкой. Потому, ежель не ела давно, так пузо скрутить может. Старуха моя говорила, что молока и вовсе покуда не надобно…

Как во сне, Устинья подошла к еде. Едва держась на ногах, поклонилась и прошептала: «Благодарствую, родимый…» И взяла в руки хлеб, которого не ела бог знает сколько времени. И аккуратно отломила корочку, молясь лишь об одном: чтобы достало духу не вцепиться в него зубами, не заглотать кусок за куском… И положила в рот маленькую крошку, чувствуя, что вот-вот лишится разума от запаха, от райского вкуса… «Господи, вот оно – счастье-то… Вот бы Таньку сюда, бедную мою… Вот бы сестрёнок, да мамку, да бабушку… Ничего боле не надобно, ничего…»

Дед сидел напротив, молча наблюдал за тем, как Устинья ест, незаметно пододвигал ей то одно, то другое. Его морщинистое бесстрастное лицо не выражало, казалось, ничего, но выцветшие глаза внимательно скользили по изодранной одежде Устиньи, по её израненным ногам, по исцарапанному худому лицу… Когда девушка наконец смогла оторваться от еды и сквозь слёзы пробормотала: «До конца дней за тебя Бога молить буду, кормилец…», он лишь крякнул и мрачно спросил:

– На цепи впроголодь тебя, что ли, держали, девка?

– Вроде так, – согласилась Устя. И, помедлив, спросила: – Это какая деревня там, за полем, дедушка? Какого уезда?

– Деревня – Силуянка. А уезда Гжатского.

– Стало быть, правильно на Москву иду? – обрадовалась Устинья.

– Правильно… Только идти долгонько ещё тебе. До морозов не поспеешь. – Старик снова кинул взгляд на босые ноги Устиньи. – Скоро худо пяткам-то твоим станет… Может, обождёшь до завтра, я лапти тебе принесу? Ты не думай, быстро сплету!

Разумнее всего, конечно, было бы согласиться. Но вспомнив минувшую ночь, проведённую на берёзе, и неподвижные звериные тени внизу, Устинья содрогнулась:

– Нет, дедушка, я боюсь. Меня и так давеча чуть волки не сожрали…

– Волков у нас здесь много, – согласился старик. – Я уж пятнадцать годов при барской псарне служу, и всегда мы по осени с десяток берём. И то чудо, что не порвали они тебя! Поди, всю ночь караулили?

Устя невольно передёрнула плечами:

– Господь уберёг… Мне бы, дедушка, теперь на дорогу выйти, которая к Москве… Лесом уж боле не пойду, боюсь. А на дороге авось богомольцев встречу, прилипну к ним…

– Поздно уж для богомольцев-то, осень, вишь, – заметил дед. – И дорогу скоро морозом схватит. Может, подождёшь всё-таки лапотков-то?

– Не могу, дедушка. И так каждый день на счету. Авось добреду, не барышня. Мне спешить надобно.

Она ожидала расспросов, но дед не сказал больше ничего. Покряхтел, вздохнул и поднялся.

– Что ж… Как сама знаешь. Храни тя господь. Идём, я тебя на дорогу выведу, недалече тут. Версты две лесом пройти. А это всё с собой забери.

– Дедушка, а вы сами-то как же?.. Много же тут всего… – пролепетала Устинья, разглядывая несметное богатство: ковригу хлеба, яйца, молоко…

– Мы, слава богу, не бедствуем, – без улыбки сказал Пахом. – Наш барин своих людей в голоде не держит. А уж дворня и вовсе горя не знает. По воскресеньям, слышь, даже мясо во штях обретаем! Так что забирай – и пошли! Меня тож скоро на псарне хватятся, поспешать надо. – Он вдруг нахмурился, умолк на миг и полез за пазуху: – Вот ведь, старый пень, почти и забыл… Рубаха тут, моя старуха дала. Это дочки моей меньшой, она вроде тебя была… Авось налезет и тебе.

– Померла дочка-то? – сочувственно спросила Устя.

– На Петровках, – коротко ответил Пахом. И, отвернувшись, медленно зашагал через березняк.

Устя уложила в котомку еду, аккуратно собрала в рот все до единой крошки, оставшиеся на полотенце, и побежала следом.

* * *

– Воды… Господи, водички за ради Пятницы святой… Пи-и-ить… Антип Прокопьич, пи-ить…

– Что делать будем, братка? – хрипло спросил Антип, в темноте повернувшись к брату. – Воды-то нету… Третьего дня ещё кончилась. Постучи, что ли, снова авось…

Рядом – тишина, яростное сопение. В сарае было темным-темно. Пахло прелым сеном и мышами. От холода сводило зубы. Голод привычно скрёб внутренности.

Уже третью неделю парни и Танька лежали в темноте на перегнившей соломе. Их ноги были зажаты между длинными брёвнами колодок, в которые можно было запереть хоть целую дюжину провинившихся. Сапоги с парней стянули мужики ещё на дворе. Однако посадили беглецов не рядом. Дотянуться друг до друга они могли лишь извернувшись и с сильной болью в лодыжках. Дубовые колодки не натирали ног, но и высвободиться из них было невозможно, и дотянуться до ржавого замка тоже не получалось.

Неловко повернувшись, Ефим бухнул кулаком в бревенчатую стену:

– Эй! Есть там кто? Дайте хоть воды, креста на вас нет! Баба у нас кончается! Слышите?! Бога побойтесь, сукины дети!

Снаружи – тишина. Страшно выругавшись, Ефим со всей силы ударил по стене в последний раз и, морщась от боли, отвернулся. Антип, кое-как дотянувшись до Танькиного лба, шумно вздохнул:

– Не дотянет до утра-то… Горит вся, страсть трогать! Кабы здесь Устька с её травкой была, так ещё куда б ни шло…

– Только Устьки не хватало, – сквозь зубы отозвался Ефим. – Оторвалась – и слава богу. Глядишь, в Москве уже. С бумагами со всеми.

Антип ничего не ответил, но до Ефима снова донёсся его сокрушённый вздох. Не говоря ничего друг другу, оба они в глубине души мало верили в то, что Устинья сумеет благополучно добраться до Москвы. Но это была последняя надежда, и вслух братья наперебой утверждали, что Устька не пропадёт, не таковская. Уж коли тогда, в лесу, её не догнали…

Да, в лесу пришлось жарко. Ефим невольно передёрнул плечами, вспомнив о том рассвете на болоте, когда на него навалилось сразу полтора десятка. Поначалу Ефим раскидывал их как снопы, но сила уходила, хоть убей. Раненный в плечо Антип, которого скрутили сразу, никак не мог помочь. Было очевидно, что сбежать не дадут, и в голове Ефима было тогда лишь одно: подольше продержаться, подольше… Чтоб Устька успела оторваться, чтоб не догнали… Так и вышло: мужики, ошеломлённые богатырской силой разбойника, думать забыли о девке, умчавшейся от них, как заяц, по болотным кочкам.

В конце концов связали, конечно, и Ефима. Дотащили до просеки, бросили на телегу и повезли к барину. С вожжами сидел вчерашний дедок в суконном зипуне. Позади победоносно топало два десятка мужиков, которые всю дорогу взволнованно судачили о «бесовской силище» пойманного. Ефим, уткнувшись лицом в колючую солому, лишь мрачно усмехался.

– Что делать-то будем, братка? – донёсся до него сорванный шёпот Антипа.

– Молчать покуда.

– Толку-то? Мы-то помолчим, а Танька?..

Но в этом им повезло. Дорога оказалась долгой и тряской, и ещё на полпути Танька, измученная болью и жаром, лишилась сознания.

Телега вкатилась на широкий господский двор. Повсюду были видны следы сильного запущения: забор, отделяющий хозяйственные постройки от дома, кренился набок, в огромной, развалившейся навозной куче копались куры, в мутной луже прямо посреди двора валялась худая свинья. Возле самого дома лежали кучи мусора, соломы и изломанного хлама. Дом выглядел не лучше: из-под облупившейся краски виднелось серое потрескавшееся дерево стен, высокие окна были кое-где разбиты и заколочены досками, крыша местами поросла мхом. Крыльцо было совершенно сломано, и развалившиеся перила, как дрова, лежали у стены. «Ничего себе, барин – а хуже последнего пьяницы живёт! – поразился Ефим. – Да кабы у тяти на дворе такое оказалось, он бы со всех нас семь шкур снял в одночасье, а тут… Ведь и дворня же имеется… Нешто трудно навоз разгрести?!»

Дворня действительно имелась: четыре грязные бабы, стоя у крыльца, тупо таращились на вкатившуюся во двор телегу. Из дверей хлева показались двое мужиков с вилами и в обтрёпанных малахаях. Девчонка-скотница, пробегавшая через двор с пустым ведром, остановилась и тоже уставилась на прибывших.

– Феська! – окликнул её дедок. – Поди барину доложись: вчерашних кромешников поймали! Да куды ж ты, дура, с этакими ножищами в комнаты?!

Феська, пожав плечами, наспех обтёрла навоз пучком соломы и исчезла в доме. Вскоре оттуда послышались невнятная возня, рычание, что-то упало и со звоном покатилось. Дворня тем временем обступила телегу и со страхом поглядывала на связанных разбойников. Мужики воодушевлённо рассказывали о том, что «вот этого скаженного только вдесятером и уложить смогли, никак не давался!». Любопытная баба сунулась прямо в телегу, чтобы посмотреть на «скаженного». Ефим скорчил ей зверскую рожу, и баба, взвизгнув, плюхнулась задом прямо в навозную кучу. Мужики захохотали.

– Тихо, барин… Барин идёт! – вдруг пронеслось по двору, и тут же всё смолкло – только петух на заборе продолжал самозабвенно голосить.

– Ма-алчать, сволочь!!! – послышался сиплый начальственный бас. В воздухе просвистел бесформенный чёрный предмет, и петух, истерически кудахча, завалился в лопухи. Вслед за ним тут же метнулась Феська, отыскала в куче мусора снаряд, оказавшийся смазным сапогом, и благоговейно поднесла его барину.

Это был вчерашний усач с лохматыми бакенбардами. Только сейчас на нём вместо серого сюртука был немыслимо грязный халат с бахромой по подолу. Из-под него выглядывала несвежая рубашка. Во взъерошенных волосах виднелся подушечный пух. Барин зевал, недовольно оглядывал двор чёрными угрюмыми глазами из-под набрякших век и явно был с похмелья. Ефим покосился на брата. Антип ответил спокойным взглядом, чуть заметно показал глазами на телегу, где валялась Танька, и Ефим почувствовал некоторое облегчение. Про себя он уже решил, что ни о чём рассказывать не будет, хоть рви его щипцами, и знал, что Антип промолчит тоже.

– А-а… отловили-таки! – обрадовался барин. Он спустился с крыльца, величественно запахивая на себе халат и по пути пнув полосатую кошку. – Молодцы мужики, объявляю благодарность всей роте!

– Рады стараться, ваше благородие барин-благодетель! – хором ответили мужики. Было очевидно, что такое обращение было им не впервой.

Дедок в зипуне выступил вперёд.

– Вот, извольте принять, Венедикт Модестович! Воры вчерашние нашлись!

– Сильно дрались-то? – с живейшим интересом спросил Венедикт Модестович.

– У! Страсть вспомнить! Вот этот, – дедок кивнул на Ефима. – Мужиков как дрова раскидывал, насилу заломали!

– А второй?

– А второго вы вчера изволили из пистоля подбить, дак он и не шибко стражался. Девка ихняя – и вовсе в горячке лежала, с ногой там у ей что-то…

– Так там ещё и девка имеется? – Барин подошёл к телеге и с интересом заглянул в неё.

Увидев худющую, грязную, покрытую испариной Таньку, он разочарованно отвернулся и спросил у Антипа:

– Что с ней?

– Ногу порвала в лесу, – коротко ответил парень.

– Угу-у… Ну, братья-разбойники, – что делать с вами теперь?

Антип пожал плечами.

– Что разумеешь.

– Вы откуда будете? – нахмурился Венедикт Модестович. – Беглые? От рекрутского набора сбежали?

Антип промолчал.

– Отвечать, когда спрашиваю! – внезапно распалился барин. – Откуда будете, какой губернии, кто барин ваш? До смерти запорю!

– Не твоя воля чужих людей пороть, – сквозь зубы заметил Ефим. – Посылай за становым, и делу конец!

Венедикт Модестович резко, всем телом повернулся к нему. Халат и рубаха его распахнулись, открыв волосатую грудь.

– Что-то больно смел ты, холопская рожа! Ишь, взялся мне мою волю объяснять! Да смыслишь ли ты, что я здесь – и становой, и царь-батюшка, и господь бог?! И что в моей воле тебя к воротам подвесить и пить-есть не давать, пока не сдохнешь?!

Ефим не ответил, продолжая в упор смотреть на барина зеленоватыми холодными глазами. Антип, наблюдавший за этим, скупо усмехнулся. Он знал, как пугает людей этот взгляд брата – ничего не выражающий, пустой, будто и не человеческий вовсе. И действительно, по помятому лицу барина пробежала тень беспокойства. Однако через минуту он уже истошно орал, брызгая слюной:

– Отвечать, когда спрашивают, сукин сын! Чьи будете, какой губернии, какого уезда?! Шкуру живьём спущу!

Ефим усмехнулся, и, глядя на его застывшее лицо, на котором не было ни страха, ни смятения, Антип похолодел. «Ведь и как он это делает, Ефимка-то?! Будто впрямь не понимает, что этот барин с нами что хошь сотворит! Будто и вовсе невдомёк…»

– Зря глотку рвёшь, барин, – дождавшись, когда Венедикт Модестович выдохнется и умолкнет, нагло заявил Ефим. – Мы не затем от своего барина удрали, чтобы перед чужим ответ держать. Хошь на ворота вешать – вешай, твоя воля. Мы – народ с терпежом, повисим.

– Ах, идол, как с барином-то говорит… – всплеснула руками одна из баб. – И язык-то не отсохнет!

Остальные попятились. Барин изменился в лице, и на мгновение Антипу показалось, что он вот-вот исполнит свою угрозу. Но совсем уж неожиданно Венедикт Модестович зевнул, потянулся (халат при этом чуть не упал наземь) и довольно добродушно заметил:

– Гришка, Федька, волоките под замок всех! И девку тоже!

В сарае было темно, пахло прелой соломой, навозом. Нижнее бревно замшелых колодок вросло в землю. Братьям надёжно замкнули ноги и лишь после этого рискнули развязать. А Танька так и не пришла в себя. Она не застонала даже в тот миг, когда на её рану опустился тяжёлый отсыревший брус.

– Ума ты лишился, право слово… – проворчал Антип, когда дверь захлопнулась и лязгнул засов. – И кто тебя вечно за язык теребит? Не вишь, барин и так бешеный, ещё и с перепою…

– А как с ним говорить прикажешь? – процедил сквозь зубы Ефим, растирая затёкшие запястья. – Наше дело всё едино гиблое: или становому сдаст, или сам запорет… И ведь прав, сучий сын: он здесь сам себе царь! Как есть Упыриха наша, только мужик! Да-а, братка… Из огня да в полымя мы с тобой. – Он вздохнул и задрал голову. – Стропилы бы пощупать… Может, там и выбраться можно? Чёрт бы его драл с колодками этими – и не дёрнуться теперь! Таньку-то на кой чёрт заперли?! Ей и вовсе невмоготу будет…

Таньке, судя по всему, было совсем худо. В непроглядной темноте сарая было не разглядеть её лица, но хриплое болезненное дыхание доносилось до парней отчётливо. Антип долго вслушивался в эти прерывистые вздохи; затем вздохнул сам:

– Помрёт она у нас, как есть…

Рядом – долгое молчание. Затем послышалось мрачное:

– Может, братка, и лучше, что помрёт. Сам суди – долго ль она рядом с нами на воротах провисит? Девка – она девка и есть, мигом выложит – и кто мы, и какой губернии, и какого барина. И что в своём селе учудили. Нет, братка… нам, хочешь не хочешь, сбежать надобно. Господи! Хоть бы колодки эти как ни есть разломать! Я бы через крышу выбрался… Поглянь, там щели сплошные! И кто так крышу для сарая кладёт, тюхи… Оттого и солома вся сопрела!

Антип тоже задрал голову. Сейчас, когда глаза привыкли к темноте, стало видно, что крыша сарая действительно сплошь светится голубыми щелями.

– А можно и не через крышу, – продолжал деловито прикидывать Ефим. – Просто подождём, покуда придут за нами… Не век же они нас здесь держать будут! Когда-нибудь да отомкнут! Кулаком приложить – и…

– Это можно, – согласился Антип. – Только я-то уж с тобой не побежу.

Короткая озадаченная пауза.

– Ты что – сдурел?! Это как?

– Да так, что Таньку-то мне не бросать здесь. Она мне всё ж таки жена, как ни выворачивай…

– Да какая она тебе жена, что балабонишь-то?! – заорал Ефим. – В какой церкви венчаны, у какого попа?!

– Да такая ж, какая Устька тебе, – спокойно отозвался Антип, и Ефим умолк.

Чуть погодя хрипло сказал:

– Что ж теперь – и нам через неё пропадать? И ведь хоть бы надёжа была, что выживет… Так ведь нет! День-другой – и закопают, пропащее её дело! Ещё третьего дня понятно было, что рана вовсе худая! Вспомни, как Устька потихоньку от неё ревела! А мы что же – заодно пропадём? И как будто тебе эта Танька когда нужна была!

– Ты бежи один, – мирно посоветовал Антип.

Ефим страшно выругался, сплюнул в солому, снова замолчал. Чуть погодя глухо сказал:

– Кабы знать, что Устька выбралась… Мне тогда, ей-богу, на всё наплевать было б. Пусть хоть крючьями на куски рвут.

– Выберется, – уверенно сказал Антип. – Наша Устя Даниловна не пропадёт. Куда угодно дойдёт, хоть к самому царю-батюшке.

– Надобна она, дура, царю-то… – буркнул Ефим.

На это у Антипа возражений не нашлось.

Сначала парни ждали, что за ними вот-вот придут. Но прошёл день, прошла ночь. Уже и следующий день клонился к вечеру, а про них словно забыли. Танька так и не пришла в себя. Временами она металась в бреду, сдавленно стонала, просила Христа ради пить – и Ефим отбил кулак, молотя в стену и крича, чтобы, изверги, дали хотя бы воды умирающей. Но снаружи никто не отзывался, и Танька вновь впадала в забытьё. Антип сидел, молча вслушивался в её дыхание. Несколько раз ему казалось, что – всё, отмучилась… Но чуть погодя снова слышались сорванные вздохи и просьбы о воде.

– Хоть бы дож пошёл, ей-богу… – севшим от ярости голосом говорил Ефим. – Осень называется… Как в лесу сидели, так поливал кажин день, как подряженный, а тут в кои веки понадобился – и где?! Ан-нафема…

Но и осень словно вошла в сговор с мучителем-барином: ночью было тихо, лишь слышалось, как шуршит по крыше прилетевший из леса сухой лист. Только на четвёртый день двери сарая отворились, и внутрь с ведром воды и лоханкой каких-то помоев вошёл растрёпанный мужик. Он поставил свою ношу возле колодок, стараясь не смотреть на пленников, и на жадные вопросы Ефима даже не поднял глаз.

– Скажи барину, чтобы Таньку нашу отомкнул! – заорал парень, когда мужик уже скрывался за дверью. – Она ж хворая, не убежит никуда! Скажи, лапоть, помрёт ведь она! Зачем грех на душу брать?

Ответом ему был тяжёлый удар двери.

Снова потекли один за другим долгие дни и ночи: они сидели в сарае уже вторую неделю. Время от времени сторож приносил воду с помоями, но на вопросы узников по-прежнему не отвечал. Хорошим было лишь то, что пулевая рана на плече Антипа заживала словно сама собой: воспаления не началось. Но зато нога Таньки распухла так, что уже не могла шевелиться в деревянных тисках, и от неё пошёл тяжёлый запах. Ненадолго приходя в себя, Танька рыдала от боли, умоляла Антипа:

– Антип Прокопьич, ради спасения души прошу… Придушите вы меня, сил нет боле терпеть… Ну, что вам стоит? Одним пальцем же смогёте!

– Да молчи ты, дура… Выдумала: «придушить»… – бурчал Антип. – На-ко, попей лучше… Осталось ещё малость!

Но Танька вновь теряла сознание, драгоценная вода бежала по подбородку, уходила в гнилую солому. Антип тяжело вздыхал, отворачивался. Ефим скрипел зубами, в сотый раз пытался расшатать колодки, но те – тяжёлые, дубовые, разбухшие от сырости, – не поддавались.

– На века, дьяволы, сделали! – ругался парень. – Сучий сын барин этот, и что же это он творит?! Забыл он про нас, что ль? Да ведь воду-то приносят, стало быть – помнит! И хоть бы выпустили раз в день по нужде сходить! Сколь можно под себя делать, как свинье?! У-у, знать бы хоть, что этот христопродавец вздумал…

– Поди, за становым в уезд послал? – прикидывал Антип.

– На краю света, что ль, у них становой сидит? Сколько можно?!

Антип только вздыхал. Из дальнего угла доносились слабый хрип и сдавленные стоны.

На рассвете Танька смолкла совсем. Антип, подавшись к ней, долго слушал, не говоря ни слова.

– Ну, что? – наконец встревоженно спросил Ефим.

– Кажись, всё, – своим обычным спокойным голосом отозвался брат. – Отмучилась.

– Что – взаправду?! Ох ты… А я-то радовался – заснула к утру, спит покойно…

– Спокойней некуда. Остыла уж, – прошептал Антип. – Что ж… Надо бы хоть молитву прочесть. Давай вдвоём, что ли, братка.

Нестройным дуэтом они проговорили «Отче наш», и Антип кое-как, через слово, вспомнил «Упокой, господи, рабу твою».

– Стало быть, вдовый я теперь? – без усмешки спросил он, закончив молитву.

– Стало быть, братка, так, – Ефим тщетно силился говорить таким же ровным голосом, как и брат, но в горле, мешая дышать, стоял ком. «Устька… Игоша проклятая, как она там? Бросили в лесу, как собачонку… Куда она пошла? Как до Москвы добралась? Да добралась ли? Может, тоже где скрутили да в погреб связанную кинули… Долго ль баба продержится?»

– Ох ты, святые угодники… – вздохнул Антип, неловко ложась на спину. – И всего-то у девки мечтания было в жизни – наесться досыта… И то не удалось! Так голодной и померла!

– Скоро и мы с тобой следом, – проворчал Ефим, с тоской поглядывая на голубые щели света в крыше. – У меня уж язык вспух – так пить охота… И чего там этот ирод дожидается? Надо б покричать, что Танька померла, она ж тухнуть начнёт!

– Чш-ш! Слушай! – вдруг прошипел Антип.

Снаружи доносилось приближающееся топанье. Парни переглянулись в полумраке; невольно подались друг к другу. Загремел и упал на землю засов, дверь со скрипом открылась, и по глазам резанул ранний утренний свет.

– Эй, разбойнички! Живы ещё? Фу-у, ну и разит у вас…

– Мы-то живы, – мрачно отозвался Ефим. – А вот жёнка братнина померла. Что ж вы, ироды, натворили-то?! Гореть вам на том свете, живодёрам! И барину вашему впереди вас!

– В сам деле баба померла? – удивились снаружи, и двое мужиков, с опаской поглядывая на ощетинившихся братьев, осторожно шагнули внутрь. Наклонившись, они принялись разглядывать покойную. Четверо остальных остались у дверей и не сводили глаз с парней. В руках у них были вилы, а у одного – топор.

– Ты поглянь на них, Антипка! – развеселился Ефим. – Они вшестером двух колодников боятся! Пушки-то не прикатили на нас, крещёные?! Животом-то ещё не ослабли? А то разомкните, я за вами кучки подчищу!

– Ты зубы-то не скаль, варнак! За собой подчисть! – угрюмо посоветовал тот, что был с топором. – Скоро разомкнём, не бось… Только не обрадуешься.

Ефим широко и презрительно усмехнулся, в упор глядя на говорившего зелёными наглыми глазами. Тот, сплюнув, отвёл взгляд. Ефим отвернулся тоже. В животе словно сжался холодный кулак, и последние силы уходили на то, чтобы этого не заметил брат. «Что ж ирод-барин вздумал? – мелькнула тоскливая мысль. – Ведь так и не послал за становым-то, собачатина… Нешто впрямь на воротах подвесит?»

Мужики молча связали братьям руки за спиной и лишь после этого открыли колодки. Тело Таньки выволокли во двор. Ноги парней оставались свободными не более минуты. Когда мужики выходили, колодки были заперты как прежде.

– Да чтоб вам подохнуть без покаяния, сколько можно?! – заорал от отчаяния Ефим. – Развяжите руки-то!!!

Дверь захлопнулась.

– Ну, что ты будешь делать… – проворчал Антип. – Теперь ещё и скрутили зачем-то… Да не ярись ты, Ефимка, – коль связали, значит, поведут скоро! Видать, становой приехал!

Однако шёл час за часом, а за ними никто не приходил. Ефим уже устал ругаться и молча, оскалив зубы, дёргал руками, стараясь ослабить верёвку. Та не поддавалась. Уже затекли запястья, плечи ломила тупая боль.

Антипу было полегче: его верёвку затянули не так туго, и ему удавалось даже слегка шевелить кистями, не давая застояться крови.

– Потерпи, братка, потерпи… Связали – значит, придут! Становой – он тоже человек, ему пообедать, отдохнуть с дороги надобно… Увидишь, явятся скоро!

После полудня дверь снова открылась. Ефим с бешенством воззрился на целый отряд мужиков, ввалившихся внутрь.

– Совесть-то у вас имеется, крещёные? – мирно спросил у них Антип, пока растрёпанный дядька размыкал большим ржавым ключом замок. – Пошто связали-то? Мы б и так никуда не делись, а рукам-то худо… Так ведь и отсохнуть могут!

– Помолчи, парень, – оборвали его.

Братьям дали подняться на ноги, окружили и вывели из сарая.

Никаким становым во дворе и не пахло. Зато там стояла целая толпа дворовых с вилами и рогатинами. При виде разбойников мужики переглянулись и перестали галдеть. Ефим, впрочем, на них не смотрел: он с жадностью вдыхал свежий сыроватый воздух, словно хотел вдоволь им напиться. Голова отчаянно кружилась, ныли плечи, но стянутые за спиной в запястьях руки, к его испугу, уже ничего не чувствовали. Сверху доносилось тоскливое курлыканье: высоко, в сером, клочкастом от туч небе летела запоздалая вереница гусей. Ефим резко задрал голову, чтобы взглянуть на них. Голову тут же повело так, что смерклось в глазах, и парень упал бы, если б стоящий рядом Антип не подставил плечо. Мужики загоготали. Ефим молча, сощурившись, посмотрел на них. Гогот смолк.

Заваленный навозом и мусором двор ничуть не изменился. Даже рыжий петух всё так же сидел на кренящемся заборе и круглым глазом косился на мужиков. Со стороны скотного двора доносилось не то хрюканье, не то рычание.

– Кланяйтесь, анчихристы! – ткнули в спину, и Ефим во второй раз чуть не упал. Злобно зашипев на толкнувшего, он нарочито выпрямился, огляделся – и увидел барина.

Тот сидел в кресле на крытой веранде дома за сломанной оградкой из резных столбиков. На Ефима уставились мутные вспухшие глаза, и парень понял, что барин с сильнейшего перепоя. «Ох ты, мать честная… Видать, все эти дни пил без просыху. Потому и про нас не вспоминали». Он обернулся на брата и по встревоженному взгляду Антипа понял, что тот думает о том же.

– А-а, разбойнички! Здорово! – послышался с веранды хриплый бас. – Ну – как отдыхалось?

– Твоими молитвами, барин, – сквозь зубы отозвался Ефим. – Ты пошто девку нашу уморил? И так хворая была, раной мучилась, а ты ещё и в колодках её держал! И воды за две недели три раза принесли! Покончилась Танька нынче утром! Лихо ты с чужим-то добром управляешься!

– Подохла, что ль? – удивился, казалось, барин. Впрочем, одутловатая, заросшая дикой щетиной физиономия его по-прежнему оставалась бессмысленной, и Ефим против воли почувствовал озноб.

Чтобы скрыть это, он зло крикнул:

– Ты хоть закопать потрудись, нехристь! А то, не ровён час, в уезд на тебя твои ж мужики донесут!

По толпе дворовых пронёсся ропот: видимо, таким тоном с их барином разговаривали нечасто.

– Потружусь, не беспокойся, – помолчав, пообещал тот. – Вас всех троих разом и закопают. Даже и молитву прочтут. Ещё до вечера управимся. Эй! Тришка! Что там с Михайлом нашим?

– Чичас предстанет, батюшка-барин! – отрапортовал дедок в зипуне и воробьиным подскоком заспешил к скотному двору.

В это время из толпы дворовых донёсся отчётливый бабий вой. Он смолк так же внезапно, как и начался, – видимо, плакальщице стремительно зажали рот. Барин медленно повернул голову на оборвавшийся звук, насупился, но ничего не сказал.

– И что это у вас за Михайло? – нахально поинтересовался Ефим у стоящего рядом мужика с топором. – Заплечных дел мастер?

– Вроде того, – хмуро, чуть слышно отозвался тот. – Охти, парень… Лучше б тебя, право слово, барин тогда на дороге застрелил.

– Да ну?! – нарочито изумился Ефим… и в это время совсем рядом послышались лязганье цепи и протяжное раскатистое рычание. И в толпе стало тихо-тихо.

Сначала Ефиму показалось, что двое мужиков тащат на цепях огромную собаку. Но вот гремящая цепями, ругающаяся и рычащая группа приблизилась – и Ефим увидел в двух аршинах от себя большого бурого медведя со вздыбленным загривком и маленькими злыми глазками. От зверя отвратительно пахло, он ревел и метался на цепях, разевая пасть и взмахивая тяжёлыми, как обрубки, лапами. Вспотевшие от натуги мужики едва сдерживали его.

– Вот он – мой Михайло! – представил медведя Венедикт Модестович. – Сёмка, вы его, болваны, не накормили ли?

– Как можно, ваша милость! – пропыхтел один из вожатых. – Пятый день постится, как велено! Только воду пил!

– Смотрите мне! – Барин, пошатываясь, встал и тяжело навалился на затрещавшие перильца. – Коли наврали – всех до единого ему скормлю! Ну, атаман Кулак Силыч, – поборешься с моим Михайлой? Или кишка тонка?

«Ах ты змей…» – безнадёжно подумал Ефим, глядя, как заворожённый, в ревущую красную пасть зверя. За спиной тревожно сопел Антип.

– Ну что, братка, попрощаемся? – повернувшись, едва слышно спросил его Ефим. – Прости, коль грешен был…

– Ефимка, брось, – тихо, сурово велел Антип, не сводя глаз с медведя. – Развяжут – сразу бежи! Пущай лучше этот ирод в спину палит – всё легче, чем так…

– Малча-ать! – властно раздалось с крыльца. – И коли бежать вздумаешь – всё едино поймаю и тогда уж связанным Мишеньке отдам! Я тебе, каторжнику, и так величайшую милость оказываю! Коли Михайла завалишь – иди на все стороны, препятствий не учиню! Сможешь ли?

– Смог бы, барин! – из последних сил превозмогая страх, отозвался Ефим. – Коли б ты меня с утра в верёвках не держал. Руки-то уже не чуют ничего!

Чёрные, мутные глаза с веранды уткнулись в него бессмысленным взглядом – и до Ефима вдруг донёсся такой же бессмысленный смех. Венедикт Модестович ничего не говорил – лишь смотрел на связанного парня и негромко смеялся. Волна липкого ужаса обдала всё тело: Ефим отвернулся.

– Блажной, что ль, барин ваш? – одними губами спросил он у стоящих рядом.

Мужики не ответили. Один из них, глядя в землю, мрачно сказал:

– Руки давай, паря. Помогай тебе Христос.

– Лучше б он вам помог, – глядя в серое, набрякшее дождём небо, процедил Ефим. – Вурдалака этакого в господах иметь – не шутка…

– Да помолчи ты!.. – Мужик с сердцем дёрнул верёвки… И запястья парня освободились.

Ефим поднял руки, попробовал пошевелить ими – и не почувствовал ни запястий, ни пальцев.

– Что – затекли? – чуть ли не заботливо осведомился Венедикт Модестович. – Ну, уж это не моя печаль. Сёмка, Ерёмка, – отпускай! Эй, рота, в штыки!

Круг дворовых немедленно ощетинился вилами и рогатинами.

– Да пожди ты, сучий потрох, дай хоть кровь в руки вернётся! – заорал Ефим… В это время цепи с лязгом провисли, и медведь, покрутив косматой головой, пошёл прямо на него.

Пальцы не шевелились, хоть убей. С холодным страхом Ефим подумал, что и со здоровыми руками завалить мишку было бы непросто, а вот так… Но руки же поднимаются… в локтях гнутся… стало быть, не отсохли ещё, слава богу… Но что же из этого, господи?! Не локтем же этому дьяволу по башке бить? И дотянуться-то не успеешь… Он не успел больше подумать ни о чём: медведь кинулся вперёд. На Ефима навалилась мохнатая тяжеленная масса, лицо обожгло смрадом, и парень, задыхаясь, грохнулся спиной наземь. «Всё… – мелькнуло в голове сквозь острую боль и вонь. – Отбегался…» Тяжёлая лапа наотмашь ударила его по лицу, разрывая когтями кожу, рот наполнился солёной жидкостью, и в глазах завертелась тьма.

И вдруг – тяжкий гнёт свалился с Ефима. Свежим воздухом пахнуло в залитое кровью лицо. Раздался протяжный, полный муки рёв. Ничего не понимая, парень вскочил на колени, мазанул разодранным рукавом по глазам, стирая кровь. И – увидел медведя, неподвижной лохматой кучей лежавшего в двух шагах. И брата, спокойно и деловито вытаскивавшего вилы из медвежьего загривка, как из скирды сена. Струйка тёмной крови бежала по земле, огибая растоптанную кучу навоза. Ефим невольно отполз в сторону, и его затошнило.

– Вяжи! Вяжи! Ату их, вяжи! – вдруг раздался пронзительный вопль с крыльца. Братья разом повернули головы. Барин, босой, в разошедшемся халате, исступлённо топал ногами на верхней ступеньке крыльца, и грязная рубашка моталась над его коленями обтёрханным подолом.

– Вяжи! Вяжи их! Всех, канальи, запорю! Мер-р-рзавцы, что встали, крути их, ату!!!

Но мужики стояли как вкопанные. И тут Ефим очнулся окончательно. И впоследствии никак не мог понять, откуда только у него взялись силы. Каким-то вихрем его подняло с колен и бросило к крыльцу. Через мгновение Венедикт Модестович уже глухо хрипел, зажатый, как в тиски, локтем Ефима. Парень, будто куклу, перетащил его через жалобно хрустнувшие перильца. Грохнулось кресло, мелькнули в воздухе заросшие чёрным волосом ноги в стоптанных туфлях.

– Молчи, барин, – сдавленно посоветовал Ефим, волоча булькающего Венедикта Модестовича к распахнутым воротам. – Молчи, не то придушу ненароком… Антипка, что встал там, пошли! А вы, крещёные, только шаг за нами сделайте, – тут же шею ему, как курёнку сверну!

– Вот это правильно, – одобрил Антип, поудобнее перехватывая окровавленные вилы. – Ефим, пожди ты там, пособлю…

Волоча за собой барина, они вышли за ворота, на пустую дорогу. Вслед им летел испуганный гомон, но ни один человек не решился выйти, чтобы остановить парней. В небе всё ещё кричали гуси, начало капать дождём. Венедикт Модестович неожиданно забрыкался, захрипел с новой силой.

– Братка… держи борова этого… Упущу…

– Много чести – держать-то, – заметил Антип, замахиваясь огромным кулаком, – и барин кулём повалился на землю.

– Антип! – опешил Ефим, наклонившись и разглядывая опухшее, бессмысленное лицо у своих ног. – Да ты его… прикончил, что ль?!. Этого нам недоставало!

– Эх, кабы можно было… – с сожалением сказал Антип, опускаясь на колени и прикладываясь ухом к грязной рубашке на груди барина. – Чего ему, аспиду, сделается… Дышит, ничего. Вот, вилы держи, а я поволоку. За околицей бросим.

Ефим кое-как подхватил негнущимися пальцами вилы. Антип, кряхтя, взвалил на плечи бесчувственного Венедикта Модестовича, – и они продолжили путь.

– Давай в пруд сбросим, а? – умоляюще попросил Ефим, когда они проходили мимо полускрытого седыми, высохшими камышами деревенского озерца. – Нам теперь всё едино терять нечего, каторга платочком машет!

– Не… – пропыхтел Антип. – Хватит с нас и Упырихи…

– Этот хужей ещё! – убеждённо сказал Ефим. – Давай утопим, братка! Нам вся его дворня в ножки поклонится!

– Молчи у меня! Не то самого тащить заставлю! У леса бросим, я сказал!

Так и сделали. Недвижное, воняющее перегаром и мочой тело в мокром халате сбросили в колючие кусты ежевики и побежали в лес. В сыром воздухе отчётливо запахло гниловатой сыростью, замелькали рыжие камышовые кочки, болотная вода.

– Господи Иисусе! Водица! – Антип с размаху повалился на живот и жадно приник губами к тёмному оконцу среди мелкой ряски. С другой стороны так же жадно пил Ефим. Они долго лежали так, втягивая в себя холодную, благословенно вкусную воду, не в силах оторваться.

Первым опомнился Антип:

– Хватит, братка, всё! Всё, поспешать надо! Барина-то они вскорости найдут и опять на нас охоту учинят! Весь лес прочешут, расстараются! Уходить надо, дальше уходить! Охти, ни огня, ни кремня… Ещё волки съедят!

– Медведь не съел, и волки подавятся, – Ефим с неохотой оторвался от воды, выпрямился, одёрнул порванную в клочья рубаху. Антип внимательно посмотрел на брата, покачал головой.

– Чего ты? – озадаченно спросил тот.

– Ох, рожа у тебя… Всю как есть медведь порвал. На что теперича девкам глядеть?

– Да леший с ней, с рожей, – невесело усмехнулся Ефим. – До сих пор не верю, что жив-то остался. Вовремя ты с вилами доспел. Как ты только из верёвок выдрался?!

– Да так… Рванул – они и лопнули. Гнилые, видать, были. А вилы у дядьки дёрнул. – Антип озабоченно нахмурился. – Как руки-то твои? Чуют что-нибудь?

– Когда медведь на меня навалился – ничего не чуяли. – Ефим удивлённо осматривал руки, вертел кистями. – А как барина этого прижать пришлось – враз кровь подошла! И как это такое сделалось?

– Господь помог, – уверенно сказал Антип. И сразу же на его осунувшееся, грязное лицо набежала тень. – Таньку вот жаль.

– Жаль. Только вот с ней-то мы б не вырвались.

Антип внимательно посмотрел на брата. Медленно кивнул. И вставая, сказал:

– Нам теперь идти надо. Как хочешь, всю ночь идти, не останавливаться. У первой же деревни я путь спрошу. Благо, у меня рожа не такая рваная и рубаха цела: народ не испугается. Нам теперь до зарезу в Москву надо. Потому Устька, ежели жива, только туда и придёт.

– Всё сохнешь за ней? – в упор спросил Ефим.

Антип усмехнулся:

– Дурень ты родился, дурнем и сдохнешь… Идём, разбойничья душа!

– А сам-то?

Ответа не последовало. Серые полосы дождя накрыли облетевшие осины, туманом встали над лесом. Где-то в чаще тревожно, пронзительно закричала птица. Две оборванные тени пересекли болото и, ломая камыши, скрылись в мокрых кустах лещины.

* * *

Ясным октябрьским утром через Бутырскую заставу в Москву вошла горластая, оборванная толпа нищих с костылями и торбами. Бродяги весело переговаривались, показывали друг другу на золотые купола церквей, задирали чумазые лица к холодному солнцу, тянули руки к встречным людям, прося милостыни Христовым именем. Вместе с ними шла Устинья. Она ничем не отличалась от других нищих – только на лице её не было улыбки, а на лбу и висках крупными бусинами выступила испарина. Отчаянно кружилась голова; купола церквей дрожали и плыли перед глазами, незнакомые улицы расползались куда-то в стороны. Ноги были изранены в кровь. Сейчас, когда она уже добралась до вожделенной Москвы, не было сил даже порадоваться этому. Хотелось лишь одного: упасть вниз лицом в эту мёрзлую грязь, закрыть глаза и не открывать их больше никогда.

Устинья давно потеряла счёт дням и не знала, сколько времени прошло с того утра, когда дед Пахом вывел её на пустую дорогу, ведущую к Москве. Тогда ей казалось, что все невзгоды и мучения позади, – стоит только идти и идти по этой широкой дороге, сигая, впрочем, в кусты при каждом услышанном стуке колёс. К тому же впервые за много-много месяцев Устя не была голодна, и от одного этого словно крылья вырастали за спиной.

Она надеялась встретить по пути богомольцев: летом целые толпы их брели по большой дороге, кто – к Киеву, кто – на Москву. Но, к её изумлению, никого из «божьих людей» ей не попалось: на дороге лишь изредка встречались мужицкие телеги да гремели мимо казённые тройки. Однажды Устинье пришлось полдня просидеть на развилке дорог: она не знала, в какую сторону ей нужно сворачивать, а спросить было не у кого. Только к вечеру на дороге показалась разбитая цыганская колымага, и смуглая тётка со смехом указала Усте правильный путь.

Еда скоро закончилась, как ни старалась Устинья есть понемногу, и настроение путницы сразу упало. К тому же шагать по подмёрзшей грязи было очень тяжело.

Вот когда Устинья пожалела о том, что не согласилась подождать денёк и взять от деда Пахома лапти! Разумеется, надолго бы их не хватило, через три-четыре дня от лыка остались бы ошмётки, но хотя бы эти дни можно было не ковылять по острым, смёрзшимся комьям! Когда стало совсем невмоготу, Устинья зубами порвала на полосы котомку и этими лоскутами обернула ноги. Ненадолго стало легче, но вскоре истрепалась и холстина, и дальше до самой Москвы Устинья брела босиком.

Довольно быстро она поняла, что идти нужно не по самой дороге, а по обочине. Прибитая морозом трава терзала ноги не так сильно, как обледеневшая грязь. Но сбитые в кровь пятки не заживали, и идти становилось с каждым днём всё мучительней.

Спать приходилось в холодном осеннем поле. Обычно Усте попадались невывезенные скирды сена, и она радостно зарывалась в их пахучее, ещё тёплое по-летнему нутро. Но несколько раз пришлось всё же ночевать в кустах близ дороги. От холода зуб не попадал на зуб, ночь казалась бесконечной, сразу принимались ныть и ноги, и грудь, и голова, и голодное нутро… Устинья плакала тихо, без слёз, с сухими глазами, уткнувшись лицом в рваный рукав. «Господи, Ефим, сил моих больше нет!.. Кабы знать только… кабы знать, что живой!» Но за пазухой по-прежнему лежали бумаги отца Никодима. И, давя безнадёжные рыдания, Устя знала: утром встанет солнце – и она пойдёт дальше.

Совсем худо стало, когда начались дожди. Однажды Устинья проснулась в придорожных кустах, с которых на неё падали ледяные капли. До рассвета было ещё далеко, вокруг стояла непроглядная тьма. От холода одеревенело всё тело, и, хочешь не хочешь, надо было подниматься. Стуча зубами, Устинья кое-как встала на ноги и зашагала в потёмках по раскисшей дороге. Идти было всё же теплей, чем валяться в кустах.

Когда из свинцовых туч вывалился блёклый рассвет, Устя разглядела в нескольких саженях от дороги растрёпанную копну и побежала к ней по колючей стерне. Рухнув в сено, она мгновенно забылась тяжким, неспокойным сном. Её кидало то в жар, то в холод, по спине ползли капли пота, зубы стучали от лихорадки, – а перед глазами, хоть убей, стояло загорелое, смеющееся, зеленоглазое, самое родное на свете лицо, светились белые зубы, хриплый голос шептал: «Устя, Устюшка, сердечко, игоша моя разноглазая…» – и она бежала к нему куда-то сквозь ледяной дождь и холод, кричала, задыхаясь: «Ефим, пожди, постой, я с тобою, я…» А пути не было видно за кромешной тьмой, и рыдания давили горло, и озноб сотрясал всё тело.

Она очнулась к вечеру, когда выпавший снег растаял, а над полями повисло красное холодное солнце. Стуча зубами, Устинья выбралась из копны, и сырой, холодный воздух тут же хлынул за ворот рубахи. Смертельно не хотелось покидать тёплое убежище. Но Устя напомнила себе, что она и так провалялась в забытьи целый день. Стало страшно умереть вот так, возле дороги, – всего-то несколько вёрст (как ей казалось) не дойдя до заветной цели. Глубоко вздохнув и поправив за пазухой свёрток, Устинья стиснула зубы и зашагала через поле к мутно блестевшей лужами дороге.

Дождь зарядил надолго. Каждый день начинался со страха, что размокнут за пазухой драгоценные бумаги. С утра до ночи Устя брела по раскисшему тракту. Теперь она даже сожалела о том времени, когда мёрзлая грязь резала пятки. Идти под дождём приходилось согнувшись. Беглянка судорожно прижимала к бокам локти – чтобы струйки воды со спины не затекли под грудь, где лежал свёрток. Ноги глубоко погружались в чавкающую грязь, и выдирать их с каждым днём делалось всё труднее и труднее. Теперь перед глазами Усти всё время была эта липкая дорожная трясина. Не было сил даже обернуться, чтобы кинуть взгляд на дорогу у себя за спиной. Устинья приноровилась ловить ухом малейший звук позади – чтобы вовремя скрыться в бурьяне от телеги или экипажа.

Ватагу нищих вконец измотанная Устя встретила уже у Подольска. Они сердобольно сунули ей корку хлеба и сообщили, что до Москвы осталось меньше сорока вёрст. На здоровых ногах Устинья отмахала бы эти вёрсты за день. Но теперь, в лихорадочном жару, от которого всё плыло перед глазами, она только и могла, что плестись в хвосте оборванной вереницы бродяг. Когда делалось совсем уж худо, присаживалась на обочину. Нищие никуда не торопились, заходили в богатые подмосковные сёла, выпрашивая Христа ради «кусочки», пели божественное под окнами, дрались вечерами из-за добычи и играли в карты. К Златоглавой эта орава подошла лишь неделю спустя, уже в середине октября, – когда дорогу снова схватило заморозком.

– Тётка Глаша, а ты допрежь на Москве бывала? – сипло спросила Устя худую как жердь оборванку, у которой сквозь обширные прорехи в рубахе просвечивало сухое смуглое тело.

Та расхохоталась беззубым ртом.

– Вестимо, как же не бывать! Кормилица она наша – Москва-то!

– Столешников переулок знаешь? Христа ради, отведи меня туда!

– А что дашь за это? – сощурилась нищенка.

– Что хочешь, то и возьми, – обречённо сказала Устинья. – Хочешь – сарафан с себя сыму и отдам?

– Этак тебя заберут! – хмыкнула Глашка. И задумалась. – Давай вот так… Я тебя до Столешникова доведу – а там, у дома, ты свой сарафан мне и отдашь. Ждут ведь тебя там? Всё не так срамно, как по улице в исподнице идти!

У девушки уже не было сил представить, что скажет барин, увидев её в одной рваной рубахе на пороге дома. Но мысль о том, что Ефим уже может быть там, в этом неведомом переулке, придала ей решимости.

– Договорились. Веди.

Глашка бросила несколько слов остальным нищим, те рассмеялись. Две женщины отделились от ватаги и пошли вдоль обширных огородов к Камер-Коллежскому валу.

Глашка явно не обманывала: она хорошо знала дорогу и уверенно шагала по городским улицам, поглядывая по сторонам. Устинья едва тащилась за ней, изо всех сил стараясь не лишиться сознания. От душного жара нечем было дышать. Свежести октябрьского дня Устя уже не ощущала, задубевшие ноги больше не чувствовали холода. Словно в бреду, проплывали перед глазами расписные церкви, большие каменные дома, кудрявые колонны, экипажи, дамы в нарядных туалетах, солидный околоточный на углу… На одном из домов она увидела двух огромных каменных баб, держащих не то крышу, не то наличник на окне. Бабы были одеты ещё хуже неё: в одни лишь юбки, бестолково перекрученные на поясе, и каменные груди бесстыдно вываливались на улицу. «Верно, я ума лишилась, коль такое мерещится… – в панике подумала Устинья, поскорее отворачиваясь от срамных баб. – Господи… Дойти б скорей…» А Глашка, посмеиваясь, ещё и дёрнула её за рукав:

– Глянь, девка, эки львища сидят! Страшенные!

«Кто?..» Устинья через силу взглянула на двух каменных львов у ворот Английского клуба, шарахнулась от них. «Чур меня, страсть какая… Мать-Богородица, да что ж со мной? Что блазнится-то? Нешто такой зверь на свете бывает?.. Как есть, разума лишаюсь…»

Тут, на её счастье, Глашка свернула с шумной нарядной Тверской. Впереди замелькали низенькие деревянные домики и яблоневые сады Столешникова переулка. Дом Иверзневых отыскался сразу же: небольшой, в два этажа, крашенный поблёкшей зелёной краской. Из-за забора топорщились облетевшие кусты.

– Ну вот – сюда тебе, – усмехнулась Глашка. – Давай сарафан – по уговору!

– Пособи снять… – одними губами выговорила Устинья, развязывая пояс. Бумаги отца Никодима упали на землю, и она торопливо наступила на них чёрной ногой. Но нищенка посмотрела на свёрток без всякого интереса и, вцепившись крепкими, заскорузлыми пальцами, стянула с Устиньи обещанное тряпьё.

– В расчёте, стало быть! Прощай, не поминай лихом! – крикнула Глашка и тут же исчезла, как не было её.

Устинья подобрала с земли бумаги. Шатаясь, держась за забор, выпрямилась. И из последних сил ударила в воротную калитку кулаком.

Вскоре послышались шаги и ворчанье:

– Иду, иду уже, что за блажь такая – в ворота колошматить? С петель сорвёшь, иду, говорят тебе!

Калитка приоткрылась, и из неё выглянула старуха в опрятном коричневом платье и замызганном фартуке. Увидев Устинью, стоящую у ворот в одной рубахе, она вытаращила глаза:

– Тебе кого надобно, милая?!

Устинья хотела ответить – и не смогла. Горло словно стянуло петлёй. Голова отчаянно кружилась, волны дурноты накатывали одна за другой.

– Да говори, коль пришла! – Бабка уже готова была захлопнуть калитку перед носом странной гостьи. – Христа ради, что ль, тебе подать?

– Ба… барина надобно… – едва сумела прошептать Устинья. – Закатова, Никиту Владимирыча… Позови, бабушка, ради бога…

– Вот те раз… Так нет его! – озадаченно сообщила бабка. – Ещё в запрошлом месяце к себе в имение уехал, в Смоленскую губернию! А тебе, девка, его по какой надобности требуется?

– Как… уехал?.. – едва выговорила Устя. Улица качнулась под ногами, дёрнулись куда-то вверх ворота, и последнее, что она услышала, падая на землю, был испуганный крик старухи.

Устинья очнулась от холодных капель, брызнувших в лицо. Под спиной чувствовалось что-то твёрдое. Перед глазами расплывались мутные разноцветные пятна. Девушка крепко зажмурилась, снова открыла глаза – и пятна понемногу слились в лоскутное одеяло, свешивающееся с огромной белёной печи. Вид печи неожиданно успокоил её: у них в каждом доме была такая же. Оглядевшись, Устя увидела, что лежит в большой кухне с закопчённым потолком и большим деревянным столом, на котором высились чугунки и медные кастрюли. В углу висела икона Божьей Матери с восковыми цветочками, заткнутыми за оклад. На подоконнике красовались цветы в горшках, а свет из окна заслоняла массивная фигура бабки в коричневом платье.

– Никак, очуялась, – тихо и испуганно сказала она, подходя к Устинье. – Ты что ж это, девка, эдак всполошила всех? С голодухи, что ли? Вон, рёбры все, как забор, торчат с-под рубахи! Наш барин тебя поднял, как лист сухой! Ты откуда взялась-то? Что с ногами у тебя? Пошто в одной исподней?

Устинья попыталась улыбнуться – не вышло. Хотела сказать, что сама не знает, с чего вдруг обеспамятела, – тоже не получилось. Язык казался деревянным, во рту стояла сухота. Она попыталась приподняться – и тут же вновь упала на лавку. Полосатый толстый кот, сидящий на табуретке, презрительно мяукнул, спрыгнул на пол и, задрав хвост трубой, принялся ходить кругами.

Внезапно до Устиньи дошёл смысл слов, сказанных бабкой.

– Как… барин меня поднял? Какой барин?! Уехал же он!!!

– Да не твой барин, девка, а наш. Михаил Николаевич Иверзнев. Дома сего хозяин. Я со страху заголосила, так он и прибежал, потому уже с ниверситета пришодши… Михаил Николаевич, очуялась она! Уже очень даже дышит!

За дверью послышались торопливые шаги, и в кухню вошёл высокий смугловатый молодой человек с растрёпанной чёрной шевелюрой и карими живыми глазами. Увидев испуганную Устинью, при виде барина попытавшуюся вскочить, он улыбнулся:

– Сделай одолжение, лежи. Такие прыжки тебе теперь не на пользу. Что стряслось, почему ты так истощена? И грязная совершенно… Кто ты, откуда пришла?

– Устинья Шадрина, барин… – кое-как справившись с испугом, выговорила Устя. – Никиты Владимировича Закатова крепостная.

– А, так ты Никитина? – удивился тот. – Но его нет, он уехал к себе в Болотеево. И не сказал, когда вернётся. А почему ты, собственно, здесь и совсем одна? Тебя прислали с каким-то поручением?

Тут Устинья перепугалась окончательно. Сейчас оставалось только сказать, что она беглая и соучастница в убийстве – и её попросту сдадут местному начальству и посадят в острог… Все эти полные невзгод дни ей казалось, что стоит только добраться до Москвы, отыскать барина – и тут же всё наладится. И вот – она в Москве, а барина нет, и её допрашивает этот темноглазый, который ещё невесть как с ней обойдётся… И тут же новая горестная мысль пронзила голову: если барин так дотошно расспрашивает её, значит… Значит, Ефим сюда не пришёл.

Михаил долго смотрел в худое, замкнутое лицо девушки, ожидая ответа. Не дождавшись, пожал плечами – и вдруг рассмеялся:

– Ты знаешь, что у тебя глаза меняют цвет? Только что были синие – а теперь вдруг сделались такого холодного серого оттенка! Это очень редкое явление! Федосья, ты видела? Интересно, что сказал бы наш профессор офтальмологии по этому поводу?

Стоящая рядом Федосья что-то неодобрительно пробурчала. Устинья, которую мудрёные слова барина повергли в окончательную панику, резко села, поджала под себя ноги и покосилась на полуоткрытую дверь. Ещё можно было сбежать. Но в это время от внезапного воспоминания похолодела спина.

– Господи Иисусе… Бумаги-то! Барин, благодетель, при мне бумаги были! От мира, от всего общества! Велено нашему барину передать! Богородица Пречистая, – неужто обронила?!

– Батюшки, опять синие! – улыбнулся Михаил, глядя в перепуганные Устиньины глаза. – Как тебе только это удаётся? Не беспокойся, твои бумаги целы, вот они. – Он положил на некрашеный стол грязный свёрток и снова вопросительно уставился на Устинью.

Узнав рукопись отца Никодима, Устя немного приободрилась.

– Барин, я эти бумаги беспременно должна Никите Владимирычу отдать! Куда какое важное, от всего мира…

– Что ж… – Михаил пожал плечами. – В таком случае я напишу ему, что ты здесь, а тебе придётся его подождать. Хотя бы откормишься к его приезду, а то страшно, право, смотреть…

Устинья хотела сказать, что хлопоты эти напрасны и что она ничуть не голодна, но слова колом встали в горле. Голову словно стиснуло горячим обручем, в глазах встала жаркая тьма, и девушка, не слыша изумлённых вопросов, со стоном повалилась на лавку и провалилась в пустоту.

…– Ну что же, Евгений Фёдорович? – встревоженно спросил Михаил высокого и нескладного брюнета с бородкой клинышком, который, вымыв руки, тщательно вытирал их поданным Федосьей полотенцем. – Что с ней такое?

– Горячка, надо полагать, – пожал плечами тот. – Нервное истощение… И физическое… Худа страшно – очевидно, что ни разу в жизни досыта не ела. Кстати, откуда у вас эта девица? Видно, что пришла издалека и босиком: ноги зверски изранены. Это ваша… мм… собственность?

– Не моя, а моего друга. Она пришла из его деревни с какими-то важными бумагами. Страшно боялась, что с ними что-то стрясётся. Даже чувств лишилась аккурат после того, как убедилась, что с этими документами всё в порядке. Но как же нам быть, Евгений Фёдорович? Её, видимо, надо в больницу?

– По-хорошему – так разумеется, – ворчливо отозвался врач. – Но она же, насколько я понял, оставила свою деревню без ведома барина или управляющего? Стало быть – беглая? А в больнице требуется официальное оформление, так что… Вы бы, право, написали её барину, коль уж вы с ним друзья. Всё же ему решать судьбу девицы. А мы пока попробуем полечить… хотя за результат не ручаюсь. Слишком истощён организм. Впрочем, девка молодая, сильная. Посмотрим. Пошлите кого-нибудь в аптеку, я там всё записал. И за пульсом следите! Если очнётся – первым делом дадите это и это… – сухой палец стремительно ткнулся в чернильные строчки рецепта. – И пошлёте за мной. Ночью одну не оставляйте, может наступить кризис. Барину непременно напишите. Ежели она тут у вас помрёт, то неприятностей не оберёшься. Хватает же совести доводить своих людей до такого состояния! Ох уж эта мерзость наша российская! Аристократы, будь они неладны! Всю жизнь с людьми как со скотами, а то и хуже того!

– Напишу нынче же, – медленно сказал Михаил, глядя на худое лицо девушки. – Спасибо вам, Евгений Фёдорович. Позвольте, я провожу вас.

Вернувшись, Михаил снова прошёл в кухню и, сев верхом на стул, задумчиво уставился на Устинью. Кухарка у печи гремела посудой, что-то яростно бормоча себе под нос.

– Что ты там буянишь, Федосья? – не оборачиваясь, спросил Михаил. – Тебе тоже всё это не нравится?

– Да чему же тут ндравиться, Михаил Николаевич?! – взвилась Федосья, бешено бросая в медный таз пустой котелок. – Это ведь ужасти смотреть, на что девка похожа! Вот господин доктор говорят, что у нас с людьми как со скотами, а ведь добрый-то хозяин и скотину до такого не доведёт! Поверить не могу, что это Никиты Владимирыча нашего!..

– Федосья, он ничего не мог знать, он три года не был в имении…

– То-то и оно, что не был! – буркнула Федосья. – Оно, конечно, дело господское и не нашего разумения, только эдак-то с подневольными людьми не обходятся! На войне солдата – и то берегут, а здесь…

– Никого у нас не берегут, Федосья. Солдат – тем более, – сумрачно сказал Михаил, глядя в темнеющее окно. – Послушай, ужинать я, верно, не буду, так что ты не беспокойся ни о чём. Коли желаешь, ложись спать, а я посижу с ней. Слышала, что сказал Евгений Фёдорович? Ночью может быть кризис. Принеси только свечу и ступай.

– Свеча-то вам на что? – ворчливо осведомилась кухарка. – Опять глаза ломать впотьмах над книжками будете?

– Во-первых, напишу Никите. Во-вторых… – Михаил не закончил фразы, но Федосья покосилась на свёрток грязных бумаг, по-прежнему лежащих на краю стола, и недоверчиво вздохнула:

– Может быть, не стоит вам в бумажки-то эти лезть, Михаил Николаевич? Мало ли, что там писано, коли она из-за них в бега подалась? Ведь это ж не просто барину прошение, тогда б так толсто не было… Гляньте, это ж чистый ваш учебник по фрякологии! Как бы вам вреда от сих бумаг не было, вот что я скажу!

– Фармакологии… – без улыбки поправил Михаил. – И ты, разумеется, права. Но боюсь, пока Никита удосужится вернуться за своим… добром, все неприятности уже случатся. Так что я прочту, а там уж видно будет. Сделай милость, принеси свечу… И свежей воды. А потом сходи в аптеку к Синюхину. Если там закрыто – постучись, скажи что от меня и очень срочно. Нужно будет развести лекарство.

Кухарка ушла, охая и вздыхая. Михаил ждал, по-прежнему сидя верхом на стуле и глядя в окно, за которым метались ветви сада. Ветер, поднявшийся к ночи, верещал в печной трубе, по крыше словно прыгал и стучал кто-то обезумевший. Меркнущий свет свечного огарка скользил по лицу Устиньи. Она дышала неровно, хрипло; изредка из её груди вырывались отрывистые стоны. И, глядя на эти ввалившиеся щёки, на скулы, словно обтянутые пергаментом, на скорбные, почти старческие морщинки у губ, Михаил отчётливо понял, что она и впрямь может не дожить до утра.

«Не нужно думать о худшем. Следует надеяться и делать всё возможное. Боровкин сказал, что организм молодой и сильный, может и вытянуть… – Михаил снова взглянул в окно, и по спине его пробежали мурашки. – В поле сейчас темно, холодно… Снег сыплет. А она пришла босая, в одной рубахе, и ещё бог знает сколько времени шла так! Господи, какую же силу, какую волю нужно иметь! И ведь совсем ещё молода, девочка! Но… Зачем же это всё было?! Если она хотела бежать, скрыться, то крайне глупо идти прямо в дом к своему барину… Следовательно, цель у неё была иная». Михаил посмотрел на бумажный свёрток, казалось, чуть подрагивающий в неверном жёлтом свете. Решительно повернулся к столу и придвинул бумаги к себе.

Час шёл за часом. Медленно тянулась ветреная осенняя ночь. Ветер голосил в трубе. В печи, за закрытой заслонкой, слышалось сонное потрескивание прогоревших углей. Его перебивали чуть слышный скрип сверчка и сопение Федосьи с полатей. Изредка с лавки доносился чуть слышный стон, и сидящий за столом Михаил вскидывал голову, вставал, подходил к Устинье. Но та по-прежнему не открывала глаз, не шевелилась. Михаил щупал пульс, мрачно качал головой, возвращался к столу и снова погружался в чтение. Шуршали обтрёпанные листы, рукопись священника Болотеевского прихода разворачивала события, описанные коротко и без затей. И от этой краткости и бесхитростности стиля ещё страшней казались эти недороды и неурожаи, переделы земли, рекрутские наборы, падёж скота, голод и смерть, охватившие далёкое смоленское имение Болотеево.

«Сегодня провожали четырёх рекрутов… Бабы воют шестой день, жена Софронова лежит в припадке и, кажется, лишилась ума. У второй ребёнок утонул в колодце – недоглядели. А часом позже старшая девочка обварилась кипятком из котла – пыталась вытащить варево из печи. Мужики пьяные, злые, хотят зачем-то идти и спалить дом Силиных, у которых на всех сыновей выкуплены квитанции. Еле отговорил их от этой затеи. Софронова сдали без очереди – лишь за то, что вздумал дерзко говорить с управляющей. Наказал Господь за длинный язык… При четырёх детях мог бы, право же, и помолчать, ну да что же теперь поделаешь…

…У Трофимовых трое детей умерли один за другим: объелись филькиной травы. И что же это, право, за наказание! Шадриха и внучка её Устинья уже голоса сорвали, доказывая миру, что трава сия филькина – вредная и есть её нельзя даже с сильного голоду, равно как и шишигин корень. Нет! Тащат в рот и глотают, а потом – чернеют в одночасье и мрут. Лебеды с крапивой, впрочем, уже ни в одном огороде не найти: всё подёргали и поварили. Растирают осиновую кору с мякиной, добавляют гороховую муку и пытаются делать хлеб. Сущий конец света грядёт, Господи… Пошто наказуешь детей своих?

…Перепороли вчера девок на конюшне, трёх после отлили водой, четвёртая, Авдотья Васильева, в себя не придя, померла. Повинны были в том, что слизывали с пола перекислые сливки из разбившейся крынки. Так, по крайней мере, говорит дворня. Васильеву схоронили, в бумагах написали, что умерла от глотошной. Все перепуганы. Наутро хватились Проньки-конюха и девки Марфы, но так и не нашли. Записали в беглые, бумаги отвезли становому.

…Шум на селе. У Васильевых – вой, мать Марфы еле успели вынуть из петли. Беглую Марфу привезли из уезда. Как выяснилось, она прямо в рогатке на шее явилась жаловаться к уездному предводителю. Была без всяких последствий препровождена назад в имение. Со слов управляющей записали, что наказана девка была за разврат и пьянство. Марфа посажена на цепь в девичьей. Велено в неделю по четыре тальки ниток выпрядать, и бабы на селе говорят, что дело это вовсе непосильное. Дворня шепчется, что Марфу теперь всё едино засекут до смерти. Конюха Проньку покуда не нашли.

…Герасимовых и Прокловых посетил Господь: сгорели. В ту же ночь Ефросинья Герасимова в овине удавилась. Осталось шестеро сирот, и никто их не хочет брать к себе, поелику у каждого столько же с голоду пухнет. Значит, пойдут по миру Христа ради. Лесу на отстройку управляющая не даёт, говорит – лучше за печью надо было следить, а лес барский, незачем на ваши прихоти растаскивать. Фёдор Проклов попробовал спорить – назначили внушение на конюшне. Мужик гнилой, с Николы зимнего харкает кровью и может не выдержать. Стало быть – ещё четверо сирот?..»

С лавки донеслось чуть слышное бормотание, и Михаил, отодвинув рукопись, неловко поднялся. Ему показалось, что больная пришла в себя. Но та по-прежнему не открывала глаз. Дыхание её участилось, стало сиплым, свистящим. Сквозь стиснутые зубы пробивались невнятные слова. Михаил опустился на колени возле больной, прислушался.

– Бежим, Ефим… Бежим… Поспешай, анафема ты!.. Ох ты, матушки, гроза скоро… Держи коней, держи коней!

«Бред пошёл, это хорошо!» – обрадовался Михаил. Он вернулся к столу, нацедил в ложку лекарства из пузырька и, приподняв голову Устиньи, стал ждать.

Ждать пришлось долго. Голова девушки была горячей, тяжёлой. Грязные волосы разметались по коленям Михаила, но он не убирал их, боясь пропустить миг, когда губы больной разомкнутся. Наконец Устинья, что-то жарко забормотав, приоткрыла рот, – и Михаил сразу же влил туда лекарство. Девушка судорожно сглотнула. Поморщилась, не открывая глаз. Прошептала: «Ну тя к лешему, дух нечистый…» и, вздрогнув, замерла. Некоторое время Михаил следил за её лицом. Затем потрогал пульс и впервые за ночь улыбнулся. Осторожно переложил голову девушки на подушку, встал и снова отошёл к столу.

Он читал всю ночь, поднимаясь лишь затем, чтобы проверить пульс больной и дать ей лекарство. Шуршали листы, давно догорел и растёкся лужицей огарок в подсвечнике, и на его месте плакала прозрачными каплями новая свеча. Умолк сверчок за печью, и лишь ветер продолжал визжать в трубе. Жёлтый свет падал на застывшее лицо Михаила, жадно пробегавшего глазами строчку за строчкой. Перевернув последний лист, он уткнулся лбом в кулаки и долго сидел неподвижно. Затем резко встал и принялся ходить по комнате. Но старые половицы немилосердно заскрипели под его ногами, смолкла и заворочалась кухарка на полатях, и Михаил, остановившись у окна, прижался лбом к стеклу. В голове толклись злые, беспомощные мысли.

«Господи милостивый… Всё, как было триста лет назад… Ничего не изменилось! Даже война ничему их не научила! Да и чему их научишь, если даже Никита… Даже Никита – такой же, как все они! В его имении творилось такое!.. А он ничего не знал и знать не хотел! Смеялся над тем, что я ему говорил, считал это детскими наивностями… Хороши наивности! Осёл валаамов… Надеюсь, он теперь видит всё это собственными глазами! Боже, как же это всё мерзко, отвратительно, бесчеловечно… и ничего нельзя сделать! Эта Устинья шла пешком из Смоленской губернии, одна… Шла для того, чтобы передать своему барину эти записи! Ох уж эта вечная надежда на то, что «барин приедет и всё наладит!» Да барину и дела нет до всех этих горестей! Барин изволит пить водку в карточных притонах и рассуждать о тщете всего сущего! Тьфу… Паршивец! Прямо сейчас ему напишу и всё выскажу, а после…»

Додумать Михаил не успел. Устинья вдруг с неожиданной силой, чуть не свалившись на пол, заметалась на лавке, истошно, хрипло закричала:

– Ефим! Ефим, сердце моё, бежи за ради бога, бежи!!!

Михаил тревожно схватил её за руку, сосчитал пульс… И, изменившись в лице, вылетел в сени. Вскоре там загрохотали сапоги и хлопнула тяжёлая дверь.

– Куда? Михаил Николаевич, господь с вами, ночь на дворе! – сонно пробормотала кухарка, но того уже и след простыл. Федосья свесила голову с полатей, перекрестилась и торопливо принялась спускаться по шаткой лесенке вниз.

* * *

Колокола звонили как сумасшедшие. Били, тренькали, заходились неслыханными переливами, сливались голосами, а потом вновь перебивали друг друга серебристым звоном, – и Устинья никак не могла понять, где находится. Никогда прежде ей не приходилось слышать такого малинового звона. Единственный колокол болотеевской церкви по праздникам бухал уныло и глухо, не пугая даже сидящих на купольном кресте галок. «Богородица Пречистая… на том свете я, что ли, уже?» Устинья открыла глаза – и тут же зажмурилась: белый свет из окна немилосердно резанул по ним. Только спустя минуту Устя решилась вновь открыть глаза и осмотрелась.

Она лежала на лавке в той же большой горнице, половину которой занимала громадная печь. От печи расходилось приятное тепло, пахло мятой и чем-то съестным. Полосатый кот сидел на подоконнике среди горшков с цветами и лениво намывал лапкой рыльце. На застеленном половиками полу лежали бледные солнечные пятна. Кроме кота, в комнате никого не было.

– Кис-кис-кис… – позвала его Устинья.

Кот покосился на неё зелёными сощуренными глазами и продолжил своё занятие. Глядя на него, Устя понемногу начала вспоминать. Холод, ледяной дождь, мёрзлая дорога… Судорожно прижатые к бокам локти, отсыревшие бумаги за пазухой… Тупая боль в ногах. Нищие, Глашка, её беззубая улыбка, страшные каменные звери у огромных ворот… Незнакомый дом, лоскутное одеяло на полатях и молодой барин с чёрными глазами, который ласково расспрашивал её. А что было после, Устя, как ни старалась, вспомнить не могла. Машинально покосившись на свои ноги, она заметила, что ступни перевязаны чистыми полотняными лоскутами. Кто перевязывал её, кто лечил? Ноги больше не болели. В голове было ясно и пусто.

Приподнявшись на локте, Устинья выглянула в окно. Там стоял спокойный осенний денёк. Старая липа в палисаднике вздрагивала жёлтыми листьями, внизу вовсю цвели золотые шары. Сквозь полуоблетевшие ветви сада проглядывало голубое небо. «Вовсе осень уж… Сколько же я здесь валяюсь-то? А… Ефим-то, господи?! И Антип, и Танька?!»

Устинья резко поднялась с постели – и тут же с досадливым стоном упала обратно: отчаянно закружилась голова и страшной болью отдало в ноги. Кот спрыгнул с подоконника и недовольно заходил по полу. С улицы донёсся скрип калитки, шлёпанье шагов, послышался топот в сенях – и дверь распахнулась. Девчонка лет двенадцати, отдуваясь, втащила в горницу ведро с водой, с облегчением бухнула его на пол у печи – и вытаращила глаза на Устинью:

– Охти ж! Очуялась, никак?

– Какой день нынче, девка? – тревожно спросила Устинья. – Отчего колокола звонят?

– Так Покров же! – пожала плечами девчонка. – Мамынька до церкви ушла, меня на хозяйстве бросила. А барин в ниверситете своём, к обеду будет. Ты лежи, лежи. Поесть хочешь? Сейчас штей дам тебе! Шутка ли – неделю лежала без памяти!

– А более никто не приходил? Никто меня не спрашивал?

Девчонка рассмеялась, показав щербатые зубы.

– Да кому тя надобно-то? Ты давай седай потихоньку, сейчас штей дам! Меня Аксюткой звать!

Пока Устинья силилась справиться с дурнотой и усесться к столу, Аксютка сняла с печи заслонку, ухватом ловко подцепила большой котелок и, кряхтя, вытащила его на припечек.

– С мясом, что ли? – изумилась Устя.

– А то! – важно отозвалась девчонка, наполняя черпаком большую миску. – У нас, слава богу, дом не из последних, крапивы не хлебаем! На вот! Сейчас и хлеба дам!

От запаха Устинья едва не лишилась чувств. «И ведь каждый день люди этак едят! Что ж это за счастье Господь посылает…» Она старалась есть как можно медленней и аккуратней, чтоб не показаться деревенской жадной дурой, изо всех сил подавляя желание влить в себя всю миску в один присест. «Вот бы Таньке так же… Тоже никогда мяса того во рту не держала… И где ж это их носит? Неужто несчастье какое?» При этой мысли у Устиньи засаднило сердце, и она невольно опустила ложку.

– Ты ешь, ешь, я ещё опосля налью! – по-своему поняла её смятение Аксютка. – И ведь чудо-то какое, что ты у нас опамятовалась! Уж как мы боялись, что и доктор не поможет!

– А ко мне и доктор был?! – поразилась Устинья.

– А то! Самый что ни на есть важнющий! Уж вертел тебя, крутил, порошков напрописывал… С час барину толковал, как с тобой управляться, – а там уж Михайла Николаевич сам возился.

– Как – возился? Барин?! Со… мной?! – Устинья не знала, что и думать. – Воля твоя, Аксютка, врёшь ты!

– Воля твоя, не вру! – обиделась девчонка. – Наш Михайла Николаич на войне в дохтурской бригаде был! И сейчас на доктора учится в ниверситете своём, таковы толстые книжки читает, что и у попа не увидишь! Да у него, ежели хочешь знать…

Страстный монолог Аксютки прервал басистый рёв, раздавшийся под окном.

– Охти, господи! – подскочила девчонка. – Захар воет! Да что ж это за наказанье господне… – и, подхватившись, вылетела за дверь.

Вскоре она вернулась, волоча за собой ревущего мальчишку лет шести, которого ловко направляла увесистыми шлепками:

– Есть на тебя угомон, бес окаянный, аль нет?! Кому было велено – на улицу не бегать, гусей не дражнить, в грязь не хлопаться?! А он, образина, всё как есть навыворот исполнил! Вот мамынька придёт, хворостиной выпорет! И что ж это за проклятье таково, и на праздник божий в грех введёт!

Мальчишка залился ещё громче. У Устиньи заломило виски, и она, невольно поморщившись, позвала:

– Поди-ко сюда, дитятко! Да не вой вхолостую, а поди! Я тебе побасенку скажу…

Мальчишка смолк и уставился на Устю круглыми, как пуговицы, мокрыми от слёз глазами. Затем неуверенно сделал к ней несколько шагов. На грязном лбу Захарки красовалась вздувшаяся шишка, на мордочке виднелись грязные разводы.

– Чучело огородное… – горестно вздохнула Аксютка. – Устинья, сделай милость, повозись с ним, аспидом, хоть минутку, мне же ещё в хлеву прибраться надобно!

– Побасенку-у! – севшим от слёз голосом потребовало чадо.

– Ты домовых видал когда? – Устинья притянула его к себе, усадила рядом на лавку. Голова больше не кружилась, а после щей с мясом по всему телу расходилась тёплая истома.

Солнечные пятна на полу растаяли. За окном принахмурилось, потянуло ветром, и вихрь золотых листьев заплясал в палисаднике.

– Встренулись однажды два домовых: один в доме у хорошей хозяйки жил, а другой – у неряхи да неумехи. И вот нахваливает первый свою хозяйку: и встаёт-то она раненько, и хлеб ставит в печь вовремя, и скотину кормит, и хлев убирает, и ни соринки у ней на полу, и детки присмотрены, и напрясть-наткать успевает… А второй домовой плачет: а моя-то ничего не делает, всё на печи валяется, мух считает, дети не кормлены, изба не метена… Вот чтоб мне пропасть, ежели я нынче ночью ейную хату не спалю! Пали, – первый-то ему говорит, – да смотри решета не трогай, его твоя хозяйка у моей взяла…

Захарка зачарованно внимал, тараща глаза. У печи с открытым ртом застыла Аксютка.

– Эй, Устька, подождь за ради Христа! – выпалила она, когда Устинья остановилась перевести дух. – Не досказывай, я за соседскими сбегаю! Пущай тож послушают!

Устинья, слабо улыбнувшись, кивнула, и девчонка выметнулась за дверь.

…После обеда солнце скрылось совсем. По бульварам потянул сырой ветер, с потемневшего неба посыпалась ледяная крупа дождя. Михаил бежал с занятий, зябко натягивая на уши фуражку и едва удерживая под мышкой стопку книг. Навстречу ему летели, кружились в безумной пляске палые листья. «Только бы до дождя успеть… И ведь как хорошо с утра-то было, будто лето вернулось! Ан нет…» Он вбежал в калитку как раз тогда, когда из серых, улёгшихся почти на самые крыши туч хлынуло как из ведра.

В доме было непривычно тихо. В кухне не грохотали котелки, не слышалось пения Федосьи и ворчания Марьи, прибиравшей комнаты. Слегка удивившись, Михаил подумал: «Неужели ещё не вернулись из церкви? А… обедать как же?» Он вышел из комнаты, направился к кухне – оттуда, к его облегчению, слышался какой-то голос. Тяжёлая дверь была приоткрыта. Михаил заглянул – и отступил назад не входя.

Кухня была полна народу. У печи на лавке сидели несколько соседских баб – кухарок и горничных. Дворник Митрий притулился на корточках у дверного косяка, комкая в руках картуз. С полатей свешивались растрёпанные головы. Полтора десятка детей всех возрастов сидели кружком у лавки, на которой восседала Устинья, и её негромкий, чуть хрипловатый голос звучал в полной тишине:

– …и вот пошла Васёна в баню рожать, а «напроситься»-то у банника позабыла. Лежит, ждёт, вокруг тихо – потому час-то ночной. И вдруг видит – в уголку будто зелёненький огонёк засветился. И голосок чей-то тихо говорит: «Приходи ко мне нынче, кума, у меня баба рожает. Ночью-то мы её с младенчиком и задавим, ужо попируем человечинкой!» Васёнка с полка – долой, бегом по сугробам домой! А свекруха её выбранила, перекрестила и назад отправила. А огонёчек зелёный всё горит-светится…

– Свят-господи, бывает же… – горестно вздохнул кто-то из баб.

Дети сидели неподвижные, зачарованные. Стоя в тени за дверью, Михаил неотрывно смотрел в худое, измождённое лицо Устиньи. Не хотелось входить, перебивать её, прерывать течение этого спокойного, хрипловатого голоса.

«Она ни разу в жизни не ела досыта. Она мучилась непосильной работой, не высыпалась, мёрзла в плохой одежде, терпела чудовищную несправедливость. Она пришла пешком из Смоленской губернии, прячась от всех, столько вытерпела, столько настрадалась… И что ж?.. Ни слёз, ни жалоб, ни истерического припадка, на которые так горазды наши утончённые барышни! Едва пришла в себя – уже рассказывает сказки! И даже Федосья наша, которая и в Бога-то почти не верует, стоит с открытым ртом! Откуда столько сил, столько духа? Ей же от силы восемнадцать лет… И… и как чудесно меняют цвет её глаза! Совершенно сейчас синие!»

Словно почувствовав его мысли, Устинья вдруг умолкла, повернулась к двери. Испуганным шёпотом сказала:

– Батюшки, барин!

Михаил не успел и слова молвить – а из кухни уже словно ветром всех сдуло. Бабы уволокли пищащих детей, с полатей спрыгнуло несколько подростков. Федосья, едва захлопнув за ними дверь, кинулась к печи.

– Что ж ты, отец мой, этак подкрадываешься тайком? Эвон, как всё общество перепужал… Ступай себе в столовую да садись, я сейчас обед подам, у меня в печи всё горячее. Да рук-то обмыть не забудь!

Михаил не отвечал. Он вошёл в кухню и сел напротив Устиньи, которая при его появлении спрыгнула с лавки и отбила истовый земной поклон.

– Да перестань ты, право! – с досадой сказал он, насильно усаживая девушку на лавку. – Тебе эти кувыркания вовсе не на пользу. Смотри, сама же морщишься, потому что ноги ещё болят! Скажи лучше, как ты себя чувствуешь.

– Благодарствую, ничего. В голове вот шумит… И ноги, ваша правда, саднят ещё.

– Это нормально. К тому же… – Михаил умолк на полуслове, заметив по лицу Устиньи, что она хочет о чём-то спросить. – Что такое? Давай говори!

– Барин, миленький, а кроме меня… никто боле к барину нашему не приходил? Никто его не спрашивал?

– Боюсь, что никто. Я бы знал. – Михаил внимательно вгляделся в тревожные серые глаза. – Так ты всё же шла не одна?

– Одна, как есть одна! – поспешно заверила Устинья, и Михаил сразу понял, что это не так. Но расспрашивать больше не стал. Помедлив, сказал:

– Я уже написал Никите… Твоему барину. Думаю, что через неделю-другую он будет здесь. А твои бумаги у меня, в целости и сохранности. Сейчас тебе лучше отдохнуть и поесть, я пришлю Федосью.

Ответом ему было прежнее безмолвие. Из столовой донёсся грозный голос кухарки:

– Михайла Николаевич, обедать-то явитесь аль околеть мне тут, вас не дождамшись?!

Михаил тихо прикрыл за собой дверь и пошёл на зов.

Спустя полчаса, оказавшись в своём кабинете, он запер дверь изнутри на замок, зажёг свечи, достал из ящика письменного стола рукопись отца Никодима и стопку чистой бумаги. Приготовившись таким образом, Михаил уселся за столом и принялся усердно переписывать бумаги. Это был уже третий список. Первые два вовсю гуляли по рукам университетских студентов, которые, забирая их домой, обязались также сделать списки. По уговору между товарищами, в списках были изменены все имена и названия местностей. «Но все эти ужасы крепостничества должны остаться неизменными! – настаивал Михаил. – Пора бы уже всем проснуться и испугаться того, что творится в двух шагах от них!» Друзья горячо соглашались. Один из них, будучи лично знакомым с Некрасовым в Петербурге, обещал постараться сделать так, чтобы рукопись этого священника была издана в журнале «Современник».

Михаил закончил трудиться над перепиской через два часа, когда за окном уже смерклось и по крыше вновь забарабанил дождь. Он собирался идти на вечеринку к знакомым, где ждали и его, и переписанные бумаги. Нужно было ещё на минутку заглянуть на кухню, чтобы дать больной лекарство.

Устинья была в кухне одна, сидела возле тёмного окна и смотрела на улицу. При появлении барина она испуганно вскочила.

– Да кончишь ты прыгать или нет?! – возмутился Михаил. – Мы насилу залечили твои пятки, а ты хочешь, чтобы снова раны открылись! Сядь, пожалуйста. Сейчас будем пить микстуру. Смотри, у тебя опять температура поднялась!

– Лихоманка, что ли? – слабо улыбнулась Устинья. – Так это пусть… Дело незначащее.

– Как же «незначащее», когда ты столько времени была в бреду?!

– А сейчас-то нет? Стало быть, сама успокаивается помалу. Её, лихоманку-то, лучше сейчас и не трогать.

– Откуда ты знаешь? – Против воли Михаила в голосе его прозвучала сердитая нотка, и лицо Устиньи сразу же застыло.

– Ваша, барин, воля, как велите…

– Послушай, но надо же лечиться! – слегка смущённо сказал он, открывая шкафчик с лекарствами. – И лечиться по-настоящему, а не как у вас в деревне – жжёной тряпкой! Доктор Боровкин говорит…

– Ну, вот ещё глупости – тряпкой! – пожала плечами Устинья. – Отродясь так не лечили, если только вовсе дура какая вздумает… Отколь в тряпке сила-то возьмётся?

Михаил усмехнулся, ставя на стол тёмную бутыль с микстурой и шаря на Федосьиных полках в поисках ложки.

– А в чём, по-твоему, сила есть? В молитве? Или в заговоре?

– Это я не знаю… – осторожно сказала Устинья, поглядывая на Михаила с недоверием.

Тот, стараясь расположить её к себе, весело сказал:

– Знаешь, я в Иртихине видал, как бабка-знахарка заговаривает зубы. Так она битый час шептала молитвы Богородице пополам со всеми угодниками, и туда же – заговор на Алатырь-камень и черёмного человека!

– И что – помогло? – серьёзно спросила Устинья.

– Ну-у… Надо сказать, да.

– А полоскать чем она велела?

– Вот это я уже пропустил. Так, по-твоему, словами человека легче вылечить, чем лекарством?

– Не всякого человека. И не всяким словом… Вы давайте завар-то, ему ж на свету долго нельзя!

– Откуда ты знаешь? – снова, уже с изумлением, спросил Михаил.

Устинья лишь нахмурилась и храбро проглотила целую ложку коричневой густой жидкости. Поморщившись, спросила:

– Нешто татарника настой? На водке?

– Татарника? – усмехнулся Михаил. – Нет, это корневища аира…

– Про аир не знаю, а на вкус – как есть татарник болотный! Игиров корень ещё зовётся. По болотам всё растёт, лист на осоку похож.

– Верно… – растерянно сказал Михаил. – Ты вот что… подожди.

Он исчез и через несколько минут вернулся с толстой книгой в чёрном кожаном переплёте. Устинья с уважением посмотрела на неё:

– Библия? У нас у отца Никодима такая ж лежит…

– Не Библия, а лучше! Во всяком случае, не в пример полезнее. Ты грамотная?

– Не гораздо…

– Ну, тогда смотри вот сюда, на картинку. – Михаил быстро перелистал «Ботаническую энциклопедию Якобсона». – Вот это – твой татарник?

– Он! – обрадовалась Устя, едва взглянув на страницу, где тушью и красками была изображена хорошо знакомая ей трава. – Эко диво-то! И нарисовано-то как! Сразу видно – понимающий человек рисовал! Этак и икону не всякий напишет! Татарник и есть! Видите – у него корешок долгий, а у осоки он пучком и врастопыр растёт! Кто не знает – тот спутает! Ежели его на водке двадцать дён в темноте настаивать, то любую лихоманку согнать можно враз! Только если она не нутряная.

– А нутряная – это как? – уже без усмешки, с неприкрытым интересом спросил Михаил.

– А это ежели у человека нутро гниёт. Тогда это уже не лихоманка, а огневица, и её попусту сшибать незачем. Потому, огневица утихнет на время, а нутро-то всё едино не заживёт! С главного начинать надо! – Говоря, Устинья бережно переворачивала листы книги, рассматривая искусно сделанные рисунки и с восхищением качая головой. – Это ж надо, чудо какое… И медвежьи ушки есть… И молень-трава… И тёрник… Ох! А вот и мышья травка сыскалась!

– Ахиллея миллефолиум, – подтвердил Михаил, заглядывая Усте через плечо.

– У вас, может, и ахинея, а у нас – травка добрая! – насупилась Устинья. – Ой, кабы я её тогда в лесу сыскала… Я бы к вам на таких разбитых ногах не пришла! Да и Танька… – тут она испуганно умолкла и снова уткнулась в книгу.

– Это растение ещё называется «тысячелистник»… – осторожно сказал Михаил.

– Не знаю, не слыхала. Может, в Московской губернии он и тысячелистник, а у нас завсегда мышьей травкой был. Как ни назови, а вещь полезная! У нас с бабушкой все полати им завешаны были! Любую рану враз заживит, даже если вовсе худая! А у телят червей гонит из серёдки, только это нужно с берёзовым дёгтем разварить.

– Про телят я не знал, – сознался Михаил и, подумав, достал из шкафчика другую книгу. – А скажи, вот это растение тебе встречалось?

Устинья долго и серьёзно разглядывала изображение Fhoenix dactylifera – финиковой пальмы. Наконец созналась, что такой травы ей никогда в жизни не попадалось.

– И немудрено, – пробормотал Михаил, поспешно отбирая справочник «Растений Индии».

– Где ж такое растёт, барин? В Московской губернии иль в Калужской?

– Очень далеко. Скажи, а в вашей деревне все крестьяне такие… мм… обширные познания в фармацевтике имеют?

– Никаких познаний ни в чём у нас отродясь не было, – слегка испуганно сказала Устинья. – Своё место, слава богу, знаем. А только в травках и в хворях моя бабка на весь уезд известная! И меня тоже кой-чему учила. Вот, к примеру, ежели вы мышьей травкой вздумаете раны заживлять, так она водки вовсе не терпит! И кипятку не уважает! Её надо в руках трижды тридцать раз растереть и тёплой водичкой залить! Тогда вся сила при ней останется. А водка да кипяток всю живень враз убьют, и станет она пырей пыреем – ни на что не годная!

Когда кухарка вернулась от соседей, она обнаружила на кухне ошеломительную картину. Взъерошенный, в расстёгнутой тужурке барин и пришлая девчонка-бродяжка стояли друг напротив друга у стола над раскрытой книжкой и взахлёб спорили:

– Да я тебе говорю, что это, наверное, орегано! И доктор Якобсон тоже так пишет…

– Стало быть, не ведает, что пишет, а проверить некому! И к чему это душицу ареганом называть, только голову добрым людям морочить? Завсегда душицей была, потому – дух от неё хороший! И зубы полоскать! И кишки лечить, ежели со зверобоем в равной доле! И в квас годится! А картинка верная, только написано, воля ваша, неправильно, спутал что-то доктор ваш!

– Михайла Николаевич, а чего это вы дома сидите? – осторожно спросила Федосья, проходя к печи. – Сказали, что в гости уйдёте, а сами?..

– Ох, и в самом деле! – спохватился Михаил. Помолчав, рассмеялся. – Видишь ли, Федосья, у нас с Устей тут открылась интереснейшая фармацевтическая дискуссия, и я попросту забыл о времени!

– Вы девку-то словами учёными не пугайте! – строго велела кухарка. – Я – и то не привыкла до сих пор, а уж ей-то… Отчего просто по-русски не сказать – «разговор» аль «беседа»… Нет, сейчас – дизкузья! Что значит – господа… Учат вас всему чересчур!

– Ну, ты у нас шишковист известный! – усмехнулся Михаил. – Однако правда, нужно бежать, меня заждались у Гараниных. Устя, мы ещё продолжим с тобой этот разговор!

– Как велите, – Устинья почтительно дотронулась пальцем до кожаного переплёта «Ботаники». – Барин, а дозвольте мне ещё картинки-то посмотреть? Я, видит бог, осторожненько, еле дышать над ней буду…

– Смотри на здоровье! Федосья, дай ей ещё свечу, а мне пора! Нет, но кто бы мог подумать, – в тиши полей, в глуши лесной…

Окончание сентенции Федосья с Устиньей уже не услышали: Михаил убежал. Кухарка вопросительно посмотрела на девушку. Но та даже не заметила этого взгляда, благоговейно перелистывая листки с гравюрами. Губы её что-то беззвучно шептали, и изредка на них появлялась слабая улыбка. Федосья покачала головой и полезла в печь за щами.

* * *

Никита Закатов прибыл в родную вотчину в самом конце сентября. Стоял ясный холодный день. Пронзительно синее небо пересекала цепочка круглых облаков, похожих на разбитую яичную скорлупу. Берёзовые перелески золотились последними листьями, дальний лес темнел сизой зеленью елей и багрянцем осин. Ночью ударил первый заморозок, и сухие былинки у дороги ещё пушились инеем, а дорога была сухой и звонкой. Бричка неспешно катилась меж сжатых полей, побрякивая на ухабах.

Ветер принёс из-за холмов заунывный петушиный крик. Впереди замелькали крыши крестьянских изб, облетевшие кроны старых вётел.

– Рассохино! – объявил ямщик, повернувшись к седоку. – Просыпайся, барин, скоро в твоё Болотеево вкатим!

Закатов вздрогнул и открыл глаза. Сразу же поёжился от ядрёного сквозняка, вползшего под шинель. Щурясь, выглянул из брички и осмотрелся. Последний раз он был в этих местах три года назад, перед самой войной, когда умер отец. Но здесь, казалось, ничего не изменилось: всё так же уныло кричали петухи из-за серых заборов, всё так же расстилались по обе стороны дороги поля, всё так же высился за ними лес и лохматились гнёзда аистов на вершинах придорожных вязов. Всё казалось отрешённым, умиротворённым, полным покоя, приготовившимся к долгому сну. Глядя на убегавшие из-под колёс дорожные колеи, Закатов не мог понять, как в этом сонном захолустье могло случиться страшное кровавое преступление. Полуграмотное письмо от уездного станового уже было им зачитано до дыр, и всё же Никита ничего не понимал. Из казённой бумаги выходило, что братья Антип и Ефим Силины, а также девки Фролова Татьяна и Шадрина Устинья зверски зарубили топором управляющую Амалию Веневицкую и дворового человека Афанасия Бугаева, скрылись из села, и отыскать их до сих пор невозможно, хотя все посильные меры к поимке преступников приняты. На памяти Закатова ни в их Болотееве, ни в окрестных поместьях не происходило ничего подобного. Лишь двадцать лет назад их соседом Браницким было вызвано казачье войско из уезда для усмирения крестьянского бунта. Да и тот на поверку оказался не бунтом, а попыткой крестьянских стариков прорваться к барину и втолковать ему, что шесть дней барщины в неделю – это голодная смерть для всей округи. Что же могло произойти? Зачем кому-то понадобилось убивать Веневицкую?..

Утром он успел побывать в уездном городе у станового и получил полное подтверждение полученному письму: Веневицкая и Афанасий Бугаев убиты четырьмя крепостными, сразу после преступления ударившимися в бега. Следствие делает что может, но ни один из беглых до сих пор не пойман.

– Позвольте, но как же это – убита сразу четырьмя?.. – недоумевал Никита, вчитываясь в сухие строки протоколов. – Здесь же вот написано: «ударом топора»… Стало быть, кто-то один бил? И Бугаева тоже? К тому же там ещё были две девки… Уж они-то никак не могли!

– Осмелюсь доложить вашему благородию – очень даже могли, – важно заявил становой пристав. – Там одна, Устинья Шадрина, страшную силу имела, все деревенские подтверждают. Из-за неё весь сыр-бор и разгорелся. Амалия Казимировна, изволите видеть, её за воровство наказать пожелали да с подружкой в сарае и заперли, чтоб наутро высечь, а парни-то силинские, стало быть, женихи ихние, смертоубийство за ночь и обстряпали. Вот они-то воистину богатыри, силища у каждого – о-го-го! Папашу ихнего мы на всякий случай взяли, в остроге у нас сидит.

– Прокопа Силина?! – растерялся Закатов. – Но… за что же? Полагаете, он знал о том, что делают сыновья?

– Полагаю, что знал, – невозмутимо отозвался становой. – Хотя отпирается. Под арест, однако, пошёл спокойно, заявив, представьте, что коль в поле дожато, то ему где угодно сидеть можно. Опять же, деревенские показывают, что в то утро он с самого ранья в поле был…

– Ну, вот видите!

– Осмелюсь доложить, на их слова особенно полагаться нельзя. Изволите видеть, страда была в разгаре, мужики только о том думали, как бы дожать вовремя, где им там было за временем следить… Впрочем, отец Никодим то же самое показывал.

– Ну так зачем же вы в таком случае?!

Становой взялся пространно и путано рассуждать о необходимости правильного ведения следственного процесса, но уже на середине этой витиеватой речи Закатову стало ясно: следствие в тупике, а Силина взяли лишь затем, чтобы изобразить видимость действия. Он терпеливо дослушал филиппику судебного пристава до конца и как можно вежливее сказал:

– Алексей Ксаверьевич, не могли бы вы оказать мне услугу?

– Разумеется, разумеется… – становой сощурился, весь подавшись вперёд.

– Послушайте, так ли необходимо, чтобы Прокоп Силин высиживал в вашем остроге? Я его знаю всю жизнь, это мужик умный, трезвый, работящий. К тому же уже в годах и с огромной семьёй. Я убеждён, что ни в какие бега он не подастся. Думаю, если бы он был в чём-то повинен, то сбежал бы вместе с сыновьями, не дожидаясь ареста, не так ли? А мне сейчас крайне будет необходим кто-то на место покойницы, а найти хорошего управляющего не так-то просто… Нельзя ли что-то сделать, чтобы его выпустили? Я со своей стороны буду весьма благодарен… Ну вот, взгляните сами на этот протокол, здесь же чёрным по белому написано…

Становой с большим интересом склонился над измятыми листами давно ему знакомого протокола, между которыми чуть заметным серым уголком уже торчала ассигнация. Деньги исчезли из бумаг так стремительно, что Никита подивился мастерству, с которым это изъятие было проделано.

– Что ж… Для меня будет удовольствием удовлетворить вашу просьбу, – прогудел становой, с преувеличенным вниманием роясь в бумагах. – Думаю, Силина мы в самом деле на днях выпустим. А вы сейчас в Болотеево? Советую вам быть там осторожнее.

– Вот как? – Никита, уже начавший было подниматься, снова опустился на стул и недоумённо посмотрел на пристава. – Отчего же? Вы, кажется, сами упоминали, что бунта не было, что мужики работают как прежде… Это так?

– Так оно, конечно, да… Прямого бунта, поверьте, мы бы не допустили. Но всё же – поосторожнее, – туманно повторил пристав. Никита продолжал сидеть, внимательно глядя на него, и становой медленно выговорил: – Грех о покойнице худое говорить… Да и управляющей она, вероятно, была отменной… Но мужики ваши от неё довольно намучились и сейчас могут ещё находиться в некоторой… Как бы это выразиться… нервной ажитации.

Закатову с трудом удалось не рассмеяться, представив себе болотеевских мужиков «в нервной ажитации», но тревожный червячок всё же зашевелился под сердцем. Никита не стал более расспрашивать станового и, распростившись с ним, вышел к своей бричке, ожидавшей у крыльца.

Что же, чёрт возьми, происходило все эти годы в их богом забытом Болотееве? С какой стати мужикам находиться в волнении и каким образом им удалось «намучиться» от Веневицкой? Закатов ничего не понимал, и от этого ему ещё меньше хотелось ехать в имение. Но поворачивать назад было, разумеется, глупо, и он, усевшись в бричку, твёрдым голосом велел ямщику трогать.

Впереди показались пять развесистых лип, растущих при повороте дороги на Болотеево. По сторонам замелькали знакомые избы. Они показались Закатову до странности обветшавшими и поникшими, готовыми, казалось, рухнуть при первом же дуновении осеннего ветра. Заборов почти вовсе не было; те, которые имелись, стояли вкривь и вкось. С дороги, уступая путь бричке, шарахнулась какая-то баба; Закатов успел заметить лишь исхудалое лицо её и запавшие, полные ужаса глаза. Этот взгляд настолько изумил его, что он выглянул из брички и обернулся. Баба, согнувшись в низком поклоне, стояла у обочины, и Никите почему-то стало страшно.

Вот наконец и мшистые столбики ворот, от которых широкая, посыпанная песком дорожка ведёт к усадьбе. У самых ступеней, ведущих в дом, среди опавших листьев, важно расхаживали куры. На столбике ворот сидел большой петух. Пренебрежительно посмотрев на подкатившую бричку, он кококнул, повернулся к приехавшим спиной и свалился в засохшую крапиву.

Выпрыгнув из брички, Закатов вдруг вспомнил, что не дал знать в имение о своём приезде, упав как снег на голову. И не успел он подумать об этом, как увидел растрёпанную голову и вытаращенные глаза веснушчатой девки, глядевшей на него из зарослей одичалой сирени.

– Охти, матушки… Барин! – громким испуганным шёпотом сказала она. И с истошным, заставившим Закатова вздрогнуть воплем кинулась к дому:

– Барин приехали! Феоктиста, дядька Кузьма, Федька, Анфиска, Авдеич, барин приехали-и-и! Чтоб мне провалиться, бари-и-и-ин!!!

В доме захлопали ставни и окна, послышались панические крики – и, когда Никита подошёл к рассохшимся ступенькам крыльца, ему навстречу вывалила бестолковая, оборванная, взбудораженная толпа дворовых. При виде барина они переглянулись – и удивительно слаженно бухнулись на колени, взвыв:

– Батюшки, слава господу премилостивому, отец наш родной приехал!

– Тьфу… С ума вы сошли, что ли? – севшим от растерянности голосом спросил Никита, останавливаясь перед ними. – Дядька Кузьма, это ты? Ну-ка вставай немедля, что это ты разлёгся… Феоктиста! Жива?! Ну, слава богу! Да поднимись ты наконец, что ты ревёшь? Что вы тут умудрились натворить? Авдеич, да встанешь ты или нет?!

Какое там… Ещё добрых четверть часа ему пришлось слушать вой, рыдания и причитания, сопровождаемые поклонами в землю и распластыванием по подмёрзшей грязи. Рыжая девка пыталась даже чмокнуть Никите запылённый сапог, и бедному барину пришлось вспрыгнуть от неё на ступеньку крыльца. Старуху кухарку Феоктисту, которую он помнил с младенчества, Закатов едва сумел поднять на ноги, и то лишь на миг: стоило ему отойти, как бабка бодро повалилась в исходное положение и завыла с новой силой. Старики дворовые не голосили, но стояли на коленях с таким непоколебимым, угрюмым упорством, что Никита и упрашивать не решился. В конце концов он вздохнул, сел на ступеньку крыльца и достал портсигар, надеясь, что всё это безобразие как-нибудь успокоится само. И действительно: первой опомнилась всё та же Феоктиста:

– Господи! Царица небесная! Барин с дороги, умучившись, оголодавши, а вы тут!.. А ну встали, паршивки! А ну в дом! А ну живо у меня, подлянки! Батюшка, Никита Владимирыч, спаситель наш, не извольте волноваться, сейчас и обедик какой ни есть состряпаем, и отдохнуть вам постелим… Фенька, Анфиска, Глашка!!! Третьего дня ещё велено было пуховики высушить, а вы?!

В голосе старой кухарки затрубили такие фельдмаршальские нотки, что Закатов невольно улыбнулся:

– Феоктиста, успокойся ради бога. Я не голоден и не устал. Прикажите лучше накормить лошадей и… Ну вот, всё снова, да что же это такое?!

Конец его слов потонул в трубных рыданиях: старуха содрогалась от слёз, приникнув к его руке. И, подняв глаза, Никита увидел, что дядька Кузьма и едва держащийся на ногах, седой как лунь кучер Авдеич плачут тоже: не вытирая глаз, не всхлипывая, не вставая с колен. В сердце ледяной змейкой пополз страх: «Господи, что же тут творилось, отчего они так напуганы?»

Наконец всех мало-помалу удалось привести в чувство, и развернулась бешеная деятельность. Встрёпанные девки бегали из дома в сад и из сада в дом с пуховиками, подушками, половиками: на заднем дворе пыль поднялась столбом. Вокруг птичника с истерическим кудахтаньем носились преследуемые мальчишками куры: их отлавливали к барскому столу. На кухне яростно стучали ножи и чадила печь. Все комнаты стояли открытыми настежь. Дядька Кузьма, беспрерывно кланяясь и вытирая пальцами глаза, провёл Никиту в дом.

– Извольте в кабинетец пройти, Никита Владимирыч, потому в нём ещё хоть малость прибрано… Не извольте волноваться, сейчас бабы в минут вам чистоту наведут! Все перины выхлопают, полы перемоют – как в царском тереме станет! Царица небесная, и как же мы вас ждали-то… как денёчки считали… Дошли до бога молитвы наши!

Никита почти не слушал бормотания старика, шагая по пыльной анфиладе комнат, которые казались ему маленькими, словно клетушки для кур. Таким же крошечным выглядел и отцовский кабинет, который в детстве казался Никите огромным, страшным, похожим на святилище. Здесь мало что изменилось: те же пыльные шкафы с тусклыми треснувшими стекольцами, тот же стол красного дерева с потёртым сукном, те же старинные, позеленевшие от времени канделябры, в которых ещё стояли оплывшие свечи, те же расходные книги и турецкая сабля на стене… На стене висел портрет матери – юной, прекрасной, в розовом бальном платье, но его едва видно было за слоем паутины и пыли. Никита вспомнил вдруг, как в детстве ему всё время хотелось забраться с ногами на отцовский стол и внимательно рассмотреть этот портрет – но об этом и думать было нельзя. Даже сам вход в кабинет был ему запрещён. Сердце вдруг болезненно сжалось при воспоминании о безрадостных детских годах, и Закатову ещё сильней, чем прежде, захотелось выйти из затхлых комнат на свежий ядрёный воздух и уехать отсюда.

– Так извольте видеть, здесь всё и случилось, в боковушке, – донёсся до него дребезжащий голос старика. Никита, вздрогнув, обернулся.

– Что?.. О чём ты, Кузьма? Ты… об убийстве?

– Истинно… Вот здесь, говорю, в боковушечке, за дверкой. Амалья Казимировна там почивать изволили, так что…

За дверью оказалась маленькая комната с низким потолком. Пустая двуспальная кровать, на которой не было перины, белела голыми досками. На маленьком столике в беспорядке лежали какие-то бумаги. На обоях у окна темнело бурое размазанное пятно. Посмотрев на него, Никита сумрачно спросил:

– Неужто нельзя было оттереть?

– Пробовали, а как же, старались, отец родной… – зачастил, словно обрадовавшись вопросу, старик. – Уж как бабы бились, и щёлоком, и песком, и чем только не тёрли её, проклятую… Тут же всё сплошь кровищей было залито – и пол, и стол, и стены! Перина напрочь спорчена оказалась, выкинуть пришлось! Шутка ли – двоих разом порешить! Так половицы бабы выскоблили, следочка не найдёте, а обои штофные, конечно, дресвой трогать побоялись… К тому ж и становой распорядились, чтоб ничего не трогали, покуда всё обсмотрено с тщательностию не будет, а это ведь сколько времени минуло!

Никита незаметно перевёл дух. Напугать его покойниками и кровью было трудно: на войне это стояло перед глазами каждый день. Но сейчас к горлу неудержимо подступала тошнота. Пробормотав сквозь зубы: «Как же здесь душно, право…», – он поспешно вышел из боковушки и зашагал далее по коридору. Кузьма суетливо бежал следом.

– А здесь что? – спросил Никита наобум, останавливаясь у двери с откинутым засовом, за которой слышалось какое-то суетливое шуршание.

– Девичья, изволите видеть… Девки ваши работают. Желаете посмотреть?

Никите вовсе не хотел входить в девичью, но Кузьма уже распахнул тяжёлую дверь, и Закатову поневоле пришлось войти вслед за ним.

– Девки, кланяйтесь, барин прибыли! – громко возвестил старый слуга, и десятка полтора босоногих мастериц повскакивали с лавок.

– Здравствуйте, барин-благодетель, отец родной… – послышались тихие, словно надтреснутые голоса, в которых, казалось, не было ничего живого. Удивлённый этим шелестом (в его памяти девичья осталась довольно весёлым и шумным местом), Закатов прошёл внутрь.

Это была огромная комната, полная света, льющегося из двух больших окон. Длинный стол посередине был завален мотками пряжи и ниток, рулонами кружев, куделью и шерстью. У стены виднелись два ткацких станка с натянутыми на них нитями основы. Никита подошёл ближе. Его внимание привлекла незнакомая вещь: железный пробой, вбитый в бревенчатую стену. К нему замком крепилась тяжёлая цепь. Никита с усилием приподнял её с пола, и на конце лязгнул разомкнутый ошейник грубой ковки.

– Зачем это здесь? – изумлённо спросил он у бледной до синевы девчонки-ткачихи.

Та как-то странно, криво улыбнулась, пожала плечами:

– Амалия Казимировна распорядиться изволили…

Присмотревшись, Никита убедился, что ошейник здесь не один: вдоль всей стены свисали такие же цепи. Кое-где у лавок валялись тяжёлые деревянные колодки с дырами под две лодыжки. В углу – ржавая груда железных лошадиных пут. Уже догадываясь, Никита прошагал к углу. Там на гвоздях висели ременные арапники, а под ними стояла огромная замшелая бадья. Вода в ней уже высохла, осев зеленоватой плесенью на стенах, но пучки длинных прутьев ещё не успели ссохнуться.

– Зачем это всё? – оторопело спросил Никита у следующего за ним Кузьмича. – При отце такого никогда не было… Да ведь это и запрещено!

Кузьма поморщился с такой же неопределённой гримасой, что и девочка-ткачиха. И ответ его был слово в слово тем же:

– Так ведь управляющая распорядились…

– Распорядилась, чтобы пряхи сидели на цепи?! Да ещё кнуты эти?! И колодки?!

– Так, изволите видеть, иначе боялись, что разбегутся девки-то… Сами судите, дни-ночи напролёт сидеть, над уроком трудиться… Уроки-то немаленькие были, чтобы, значит, вашей милости прибыли поболе выходило. Ни по праздникам не выпущали, ни по воскресеньям… Вот оно так и получалось, что без цепи-то – никак-с… Это опосля того Амалья Казимировна распорядились, когда Марфа-кружевница сбежала да в уезд жаловаться, дура-девка, кинулась…

– И… что же?

– Как – что? – пожал плечами старик. – Знамо дело, из уезда сюда же и вернули, Амалье Казимировне с рук на руки… Марфу, понятно дело, выпороли, да, видать, перестарались: померла девка. А прочих – на цепи усадили, чтоб, значит, неповадно было…

– Но… как же… – Никита незаметно перевёл дыхание. – Ведь человеку в любом случае надо несколько раз в день выходить…

– За это не извольте беспокоиться, Афонька выводил! Прямо так, на цепи, до отхожего и вёл!

Одна из девушек вдруг тихо, сдавленно заплакала. Товарки тут же окружили её и, оглядываясь на барина, зашикали, но та никак не могла сдержать рыдания. Никита видел, как пряха судорожно зажимает себе рот обеими руками. Он подошёл ближе и увидел, что у девчонки под корень отрезана коса.

– Как тебя зовут?

– А-ни-сья, ва… ва… ваша ми…

– Отчего ты плачешь? Что у тебя с волосами?

Задав этот вопрос, Никита уже предвидел ответ – и не ошибся:

– Амалья Казимировна приказать изволили…

– Но за что?!

– Урока выполнить не успевала…

– Да вы на спину её посмотрите, барин! – вдруг угрюмо сказала одна из прях – высокая сумрачная девица с порченым оспой лицом. – Чёрная вся, как от дёгтя! По сю пору не зажила!

– Да у тебя и самой такая ж! – неожиданно обиделась Анисья, справившись наконец со слезами.

– А я нешто отпираюсь? Все мы тут одинакие… Вы, барин, на Аниську не гневайтесь, её уж очень Афонька умучил. Тьфу, гноешник поганый… Как на двор вёл, так за пазуху руку совал!

– Дашка, Дашка, замолчи, ради бога, замолчи! – перепугался Кузьма. – Будто мало за свой язык терпела! Мало ли что тут творилось – теперь же нету? С цепей вас поспущали, ноги ослобонили… Всё начальской милостью! Вот и барин приехал, вовсе счастье вам, дурёхам, будет!

– Мы, барин, работать-то не переставали, – твёрдо сказала рябая Дашка. – Как есть для вашей милости старались цельный месяц. Только когда становой приехал – тогда и прервались, потому каждой начальство вопросы задавало. И, слава господу, что расковать велели, так уж какое облегченье нам настало! В колодках-то ковылять с крыльца куда как тяжко было… Ежели захотите мотки счесть аль холсты померить – всё в должном виде наработано! Потому мы для вашей милости до гробовой доски…

– Бросьте на сегодня ваши холсты, – через силу выговорил Никита, стараясь не смотреть на поджившие ссадины на Дашкиной шее. – Не работайте, выходите на двор… Или куда вам там надобно…

– Как же это, барин?.. – растерялась Дашка, и в девичьей повисла недоумённая тишина. – Да как же можно?! Ведь уроки не кончены…

– На сегодня кончены. Да кликните мужиков. Пусть выдернут эту мерзость из стены! И из-под лавок всё вон! Соберите и отнесите в кузню или куда-нибудь в сарай… – Никита зашагал к двери, с трудом сдерживая дурноту.

Кузьма поспешил следом. С порога Закатов обернулся. Девушки стояли всё так же неподвижно, с недоверием и страхом глядя друг на друга. Рябая Дашка поймала взгляд барина и низко-низко склонилась. Другие согнулись тоже. Никита торопливо вышел вон.

– Как произошло убийство? – спросил он, оказавшись на крыльце и с облегчением глотнув холодного воздуха. – Мне сказал становой, что Амалию Казимировну зарубили на рассвете и никто этого не видел и не слышал…

– Истинная правда, никто ничего не слыхал! – заверил Кузьма. – Девка тут под самой дверью спала, Фенька. Но она, видать, так за день умаявшись была, что хоть полк солдат мимо пройди – не проснулась бы. Её с десяток раз к начальству тягали, – кажин раз одно и то ж говорит: «Спала, ничего не видела!»

– То есть эти Силины прошли мимо, зарубили двоих, – и никто даже тревоги не поднял?!

– Никак невозможно было, – твёрдо повторил старик, глядя на Закатова сощуренными, слезящимися глазами. И в глубине этих глаз было что-то такое, что Никита не решился более расспрашивать.

«Знает, старый чёрт, прекрасно знает, что здесь случилось, – размышлял он, вышагивая по покрытой палым листом дорожке и ожесточённо дымя папиросой. – И все они здесь знают… И молчат! И когда приезжало следствие, ничего не сказали, становой сам жаловался! «Все были в поле, никто ничего не видал!» Но дворня-то ни в каком поле не была! Девки-мастерицы спали за стеной, на своих цепях… Тьфу, какая гадость! Эта Дунька… или Фенька, как её… Дрыхла под самой дверью! За этой дверью убивают двоих, наверняка крики, возня, топот… А она, видите ли, «спит умаявшись»! Ещё бы… – он передёрнул плечами, вспомнив неподъёмное железо цепей. – Надо думать, Веневицкая и на помощь звала – а они все «спали умаявшись»! Изо всех сил спали!!! Ч-чёрт возьми, и Силина нет… Один был здравомыслящий мужик на всё село, так вот поди же ты… Расспросить, что ли, родителей этих беглых девок? Так тоже становой допрашивал, и никакого толку… Что же делать? И понятно бы, если б кто-то из дворни за топор взялся… Они уже, видно, доведены до предела… Но деревенские девки?! Неужто и их в колодках держали?»

Неожиданно в голову Закатову пришла хорошая мысль. Он выбросил недокуренную папиросу и обернулся к Кузьме.

– Что прикажете, ваша милость?

– Скажи пожалуйста, а наш батюшка… Отец Никодим, кажется…

– Слава господу, жив-здоров! – радостно доложил Кузьма. – На Спас яблочный, правда, грудью страдал, но отошёл, Шадриха выходила! Прикажете за ним послать?

– Сделай милость. Да не прямо сию минуту, а вели, чтобы пригласили его ко мне на ужин… Да не напугайте смотрите, черти! Лучше сам поезжай, а то эти девки, по-моему, глупы…

– Святую истину говорите – дуры все до единой! – с готовностью подтвердил Кузьма. – Прямо сей минут выеду, коли дозволяете!

– Дозволяю, езжай. Да осторожнее там, смотри!

Кузьма исчез с феноменальной скоростью, а из кухни уже неслась на всех парах взбудораженная девчонка:

– Барин, миленький, Феоктиста кушать подала!

К вечеру Закатов едва держался на ногах. Наспех состряпанный обед поразил его обильностью: Феоктиста умудрилась подать и курник, и суп с потрохами, и огромные бесформенные «каклетки», и кашу, и фаршированного петуха, и какие-то пирожки с капустой… Всё это было сытно, изобильно и бестолково: Никита после этого раблезианского пиршества едва сумел подняться из-за стола. Прийти в себя ему не дали: тут же потащили осматривать клети и погреба на предмет полной сохранности провизии, громко настаивая на том, чтобы он всему произвёл подсчёт и сверился с бумагами покойной. Пока Закатов с ужасом думал о том, как подсчитывать битую птицу и солонину в бочонках, перед ним со скрипом и грохотом распахивали тяжёлые двери ледников и клетей. Чаще всего оттуда разило тяжёлым запахом испорченных продуктов. Но дворня предъявляла бесчисленные кувшины скисшего варенья, комья заплесневелого творога и бочки безнадёжно испорченной солонины с такой гордостью, что Никита чуть не смеялся.

– Феоктиста, воля твоя, но это даже в рот взять уже нельзя! Теперь ведь только выкинуть! Отчего вы сами не съели?

– Как можно, батюшка?! – ужасалась старуха кухарка. – Это барское-то добро?! Да я всю жизнь вашему папыньке верой-правдой… И ни крошечки в рот не взяла! Тут у нас всё наперечёт и всё для вашей милости сохранено!

– Где ж оно сохранено-то? Право, лучше бы вы это ели! – с досадой говорил Никита. Он надеялся, что после осмотра этой тухлятины его оставят в покое, но не тут-то было. Вернувшийся от священника Кузьма лично отконвоировал барина в амбар и на скотный двор. Там воспоследовало долгое и сбивчивое перечисление засеянных десятин и мер ржи, ячменя и гороха, «снятых» в этом году с указанных десятин, болезней всех бурёнок, хромоты всех лошадей, куриный «вертун» и принятые меры по их излечению. У Закатова, которому ни разу за всю жизнь не приходилось вникать в такие чудовищные подробности, пошла кругом голова. Искренне он заинтересовался лишь лошадьми, но это были обычные рабочие сивки и савраски со сбитыми копытами и печальными мордами; впрочем, сытые и круглые. Казалось, хозяйство и впрямь вполне налажено.

Голова гудела, как колокол. Никита едва удерживал на лице заинтересованное выражение, слушая пространный рассказ Авдеича о случившемся летом коровьем море. Его спас оборванный белоголовый мальчишка, который кубарем вкатился на скотный двор и доложил о том, что «отец Никодим до барина приехали!». Обрадованный Никита пошёл встречать священника.

Отец Никодим прибыл на скрипучей тележке, запряжённой худым гнедым коньком. Он был в страшном волнении; это было заметно и по стиснутой в морщинистых руках войлочной шляпе, снятой задолго до появления Закатова, и по незастёгнутому на верхние пуговицы потрёпанному пальто, и по плохо расчёсанному пуху сбившейся набок бороды.

«Вот ведь наделал переполоху!..» – с досадой подумал Никита, шагая навстречу старику. Он подошёл под благословение отца Никодима, улыбнулся, говоря, что очень рад встрече, и стараясь, чтобы напряжённое, испуганное выражение исчезло из голубых старческих глаз.

– А уж мы-то как рады, Никита Владимирович! – Голос священника оказался неожиданно сильным и звонким. – Ведь не чаяли этакого счастия дождаться, а вот сподобил же Господь всеблагой!

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – скупо усмехнулся Закатов. – Надеюсь, хотя бы вы поможете мне разобраться в том, что здесь происходило. У станового я никаких вразумительных объяснений не добился. И поверьте, чуть ума не лишился, когда в собственную девичью зашёл! Какие-то средневековые орудия пытки по стенам… И все хором говорят, что так управляющая велела и они всему покорялись, как от дедов завещано! Чёрт знает что… простите… Прошу вас, проходите в дом!

Ужинать священник поначалу отказался, уверяя, что сыт. Но Никита настоял, уверив, что в случае отказа гостя он и сам не станет есть, и отец Никодим осторожно отдал должное и котлетам, и курнику. За окном уже сгустились осенние сумерки, начал накрапывать дождь. Никита, поглядывая на мокрые кусты под окном, нетерпеливо постукивал пальцами по скатерти. Едва дождавшись, когда подадут пироги и варенье, он прямо спросил:

– Отец Никодим, объясните наконец, что здесь творилось! Мне в голову не приходило, что Амалия Казимировна настолько… превысит свои полномочия! Если всё в имении было так худо, то отчего же люди не жаловались? Ведь оковы запрещены законом! И при отце никогда такого не было! У девок спины чёрные от битья! Да у меня попросту в опеку могли имение забрать, а я даже не знал ничего!

Старый священник молчал. Аккуратно съев варенье с ложечки, он положил её на край стола, зачем-то огладил бороду. Никита ждал, не сводя с него взгляда.

– Позвольте и вы, Никита Владимирович, задать вам вопрос, – наконец негромко сказал отец Никодим. – Вы уже знаете, сколько у вас беглых?

– Мне покойница полгода назад писала, что у меня восемнадцать душ в бегах числится, – неуверенно ответил Закатов. – Я, признаться, удивлялся, отчего так много. Амалия Казимировна писала, что это в связи с рекрутским набором…

– Сорок две, Никита Владимирыч, – тяжело вздохнув, поведал священник. – Сорок две беглых души у вас. И из них тринадцать – женских, так какой же тут рекрутский набор? Многонько это, не находите ли?

– Разумеется… – ошалело подтвердил Закатов. – Но… отчего же? И я ничего не знал… Веневицкая ещё писала, что случился мор, и шестнадцать человек померло взрослых. Она и фамилии перечисляла, и…

– Фамилии и я вам перечислить могу, – не спеша выговорил отец Никодим. – Братья Никишины… Аким Яковлев… Марфа Васильева, Семёновы – Анна да Фёдор… Всех перечислить могу. И мора никакого на них не было. Запороты насмерть, только и всего. Четыре девки из дворни повесились, Фадеева Наташа в пруду утопилась.

Священник перечислял погибших крепостных спокойным и доброжелательным голосом, но у Закатова по спине пополз холодный червь.

– Но… как же такое могло быть? А куда смотрело начальство? Ведь есть власти! Губернатор… Предводитель дворянства, наконец! Отчего не вмешались, не пресекли?!

– Несомненно, должны были пресечь, – вздохнул отец Никодим. – Да только… Забыли у нас про закон. Уж не решаюсь судить, отчего. Поначалу мужики жаловаться пробовали, посылали выборных в уезд… Но это ничем не кончилось. Выборных возвращали назад, и они только страдания претерпевали. Кое-кто и до смерти. После уж никто и не хотел жаловаться. Так что Амалия Казимировна здесь царствовала самодержавно. Доказательства вы и сами в вашей девичьей видели. Одна надежда – что вы теперь хоть что-то перемените и…

Скрипнула дверь, вошла худая темноволосая девка с новым самоваром. Когда она приблизилась, Никита увидел на её лице какие-то странные пятна.

– Как тебя зовут?

– Анфиса Кузьмина, отец-благодетель…

– А, так ты дочь моего Кузьмы? – вспомнил он. – Что у тебя с лицом?

Девка не ответила, но самовар в её руках закачался так, что она поспешила опустить его на стол. Закатов недоумевающе взглянул на священника. Тот ласково сказал:

– Анфиса, ты подойди ближе, не бойся. Барин твой хочет увидеть, как с тобой Амалия Казимировна обращалась.

Анфиса перепугалась так, что её исхудалое землистое лицо стало совершенно белым. Вцепившись в самовар, как в последнее спасение, она зашептала:

– И господь с вами… Ничего такого… Отродясь мы не жаловались, всем довольны были… Для нас воля барская сразу опосля господней, и…

Закатов понял, что придётся нажать, и встал из-за стола.

– Анфиса, хватит причитать! Я желаю видеть нанесённый мне госпожой Веневицкой ущерб! Немедленно показывай, что она с тобой делала! Всё, до конца!

– Как велите… – пролепетала Анфиса и, оставив в покое самовар, неловко принялась распускать косу. Та была редкая, тонкая, и вскоре Закатов понял почему: между чёрными волосами виднелись обширные проплешины, на висках волос не было вовсе.

– Изволите видеть, Амалия Казимировна за косу драли… А вот тут…

– Что это? – хрипло спросил Закатов, увидев на голове Анфисы два шрама.

– Это Амалия Казимировна кочергой наказать изволили. А здесь… – Анфиса, откинув за спину волосы, робко показала на безобразные ожоги на щеках и шее. – Это они щипцы в печке накаливали и…

– Господи… Но за что же?!

– Платье ихнее плохо почистить вышло.

– Да ты спину, дура, покажь, – хрипло сказал вошедший следом Кузьма.

– Батюшка, да как же… Срамно ведь…

– Право, не стоит, – торопливо сказал Закатов, глядя в несчастное, перепуганное лицо Анфисы. – Я и так понимаю…

– У ней там, ваша милость, клочка живой шкуры нет, – пояснил Кузьма. – Чуть живую с конюшни принесли, и коли б не Шадриха… Есть тут у нас старушонка одна, лекарка… А ведь Анфиска у меня первая красавица на всё Болотеево была, она… – голос Кузьмы вдруг сорвался. Он взял всхлипывающую дочь за руку, довольно грубо выпихнул её в сени и невнятно, почти сквозь зубы спросил: – Дозволите идти?

– Да, да, ступай… – едва выговорил Никита.

Они с отцом Никодимом остались одни, и за столом на долгое время воцарилось тягостное молчание. Закатов тяжело смотрел в бок медного самовара, на его скулах дёргались желваки. Отец Никодим с напускным спокойствием прихлёбывал чай из стакана. Тускло горели свечи, за печью скреблась мышь. Тоненько скрипел сверчок. Ветер за окном усилился, и ветви старой яблони глухо постукивали в окно.

– Подобных свидетельств можно предоставить достаточно, – нарушил наконец тишину отец Никодим, и мышь за печью умолкла. – Здесь, в нашей глуши, до начальства далеко, и посему разные мерзости творятся безнаказанно. Два конюха в ножных кандалах ходили, и только после гибели Амалии Казимировны их решились сбить. И то – они ещё и не давали! Боялись, что за самовольство накажут пуще прежнего!

– Но отчего же вы, – перебил его Никита, резко подняв голову и глядя в упор на священника. – Вы, разумный человек, на глазах которого всё это творилось, не дали знать мне?! Почему не написали, не послали человека? Я ведь ничего этого не знал!

– Я?.. – старый священник вздохнул и ненадолго задумался. – Никита Владимирыч, да ведь я, во-первых, и адреса-то вашего знать не мог. А во-вторых, я сам человек слабый и грешный… боялся. Боялся, как все здесь. Ваши крестьяне молились на то, что вы появитесь и заступитесь за них. Признаться, я надеялся, что Силины и эти девки, Устинья и Татьяна, всё же доберутся до вас и…

– Так они… Собирались ко мне? В Москву?! – Отец Никодим, помедлив, кивнул, и Закатов, встав из-за стола, принялся мерить широкими шагами маленькую комнату.

– Но… Вы же говорили, что никто не знает адреса!

– Нашли… в бумагах покойной, – старый священник вдруг заторопился. – Изволите видеть, Никита Владимирович, эти девки были невестами силинских сыновей… Вы, кстати, знаете, что Амалия Казимировна запретила крестьянам жениться и выходить замуж? За три года ни одной свадьбы сыграно не было!

– Господи, это-то почему? – устало спросил Никита, остановившись у окна.

– Считала, что незачем играть свадьбы, когда надо работать, – старый священник тоже поднялся из-за стола и принялся ходить по комнате. – Шесть дней барщины, изволите видеть! Шесть! Свои полосы мужики только по ночам могли поднимать! Она бы и воскресенье прихватила, но, видимо, всё же боялась бога… Ваши мужики совсем разорены, многие годами не видели хлеба, едят лебеду и кору с деревьев. В своих отчётах Амалия Казимировна, надо полагать, вам об этом не писала?

Закатов молчал.

– Устинья Шадрина была повинна в том, что выдаивала коров из вашего стада. А молоко детишкам отдавала. В этом полсела могут вам присягнуть. Ваша управляющая, надо ей должное отдать, весьма зорко стояла на страже вашего добра и…

– Моего добра?! – вспылил Закатов. – Да видел я нынче это добро! Целыми пудами тухнет в кладовой! Лучше бы, право… – он умолк, вспомнив перепуганные лица дворовых.

– Поверьте мне на слово, Никита Владимирович, – тихо сказал священник, подходя к нему сзади. – И Устинью, и Татьяну утром запороли бы насмерть, не появись Силины. И только поэтому, только поэтому… Господи, прости великие прегрешения наши, вольные и невольные!

Снова воцарилась тишина. Сквозь порывы ветра за окном послышался нарастающий шум дождя, капли застучали по крыше. По чёрному стеклу побежали извилистые водяные дорожки, в которых причудливо дробился свет свечей.

– Отец Никодим, – наконец хрипло, не оборачиваясь, сказал Никита. – Я хотел бы попросить вас об одолжении. Сейчас уже поздно, да и погода совсем испортилась. Оставайтесь-ка ночевать. Если матушка попадья о вас беспокоится, я пошлю к ней верхового, сообщить, что вы живы и здоровы. А наутро я хотел бы, чтобы вы пошли со мной на село. Мне надо увидеть, как живут мои люди. Сам я, честно сказать, ничего в этом не смыслю и боюсь, что со мной они не будут откровенны. Ваше слово будет хоть какой-то гарантией…

– Гарантии не потребуется, Никита Владимирович, – так же негромко заметил священник. – Вас тут ждут, как божьего избавления. Вы и без меня всё увидите и поймёте, но… Впрочем, конечно, извольте. Я с удовольствием пойду с вами.

– Вот и замечательно. Сейчас вам приготовят постель… А завтра и пойдём. Анфиса! Анфиса!

Вбежала девка. Никита отдал необходимые распоряжения, и отец Никодим, пожелав хозяину доброй ночи, ушёл вслед за нею. Никита допил из стакана остывший чай, разделся и влез под тяжёлое, так и не просушенное до конца одеяло. Он был уверен, что не сможет даже задремать, но суматошный день так измотал его, что он заснул, едва уронив голову на подушку.

* * *

На рассвете Никита и отец Никодим встретились в столовой. Наспех попили чаю с холодным пирогом и вышли за порог. Стояло раннее сырое утро, облетевшие кусты у крыльца были унизаны каплями воды, серое небо затянуто облаками. Закатов обернулся к священнику, собираясь сказать, что погода, видимо, испортилась окончательно… И замер, не успев открыть рта.

Весь большой двор был заполнен крестьянами. Их было человек шестьдесят, – мужики и бабы, в серых оборванных малахаях и протёртых домотканых сарафанах. При виде Закатова они дружно, как один человек, повалились на колени в раскисшую грязь и сняли шапки.

– Барин… Батюшка барин, Никита Владимирыч, отец родно-о-ой… – услышал оторопевший Никита заунывный, нестройный вой. – Дождалися царствия небесного, приехал, кормилец, прибыл, спаситель на-а-аш…

Закатов растерянно обернулся на отца Никодима. Тот тискал в руке свою шляпу и смотрел поверх людских голов своими голубыми глазами. Глубоко вздохнув, Никита спустился с крыльца и севшим голосом сказал:

– Здравствуйте… Да встаньте, ради бога!

Не тут-то было: никто и с места не двинулся, и тоскливый вой поднялся с новой силой. Закатов стоял среди этого моря непокрытых голов, совершенно не зная, что предпринять.

– Да поднимитесь же… Что вам нужно? Может хоть кто-то объяснить толком? Нет?! Ну и чёрт с вами! – заявил он нарочито жёстким голосом, очень кстати вспомнив своё командование ротой. – Я иду на село, смотреть, как вы живёте, для этого и прибыл! А вы, коли хотите, оставайтесь тут и мокните! Отец Никодим, прошу вас, идёмте! – Закатов решительно зашагал к воротам, священник поспешил за ним. Мужики ошарашенно переглянулись, вскочили и побежали следом.

Допоздна перед глазами Закатова мелькали убогие хаты, голодные, измождённые лица, гнойные глаза детишек, колтуны в соломенных волосах, оборванные, перепуганные бабы, чёрный хлеб из лебеды… Только дом Прокопа Силина был совершенно таким же, каким Никита помнил его в свои детские годы. Он стоял посреди деревни: высокий, крепкий, сложенный из хорошего леса, с добротной тесовой крышей, высоким крыльцом с резными перильцами. И даже резные наличники на окнах выглядели насмешкой над окружающей нищетой. Закатов помнил, как сын Силина, Семён, вырезал эти наличники из липовых дощечек, умело работая маленьким топором, словно вывязывая кружевной узор и аккуратно смахивая стружки под лавку.

«Баловство сущее… – бурчал его отец, внимательно, однако, наблюдая за работой сына и пряча в густой бороде улыбку. – Лучше б, стоеросина, дрова колол…»

«Дрова, тятя, Антипка во дворе колет! – усмехался, блестя зубами, Семён. – А я те дрова спозаранок из лесу привёз, так уж трошки посидеть могу?»

«Вот-вот, вам бы только баклуши бить да детской забавой баловаться… дурни!»

Силин напрасно грешил на сына: все его парни были прекрасными и умелыми работниками, не отставали от них дочери и невестки. Эта семья не зря считалась самой зажиточной в округе. Барщины Силины не знали: и старый барин, и управляющая считали, что их выгоднее держать на оброке.

Сегодня днём Семён Силин во главе толпы домочадцев встретил барина у ворот дома. Ему было уже за тридцать, но сощуренные чёрные глаза и фамильные «силинские» скулы были всё теми же, какими их помнил Закатов. Семён поклонился барину низко, но с достоинством; в его густой бороде мелькнула короткая улыбка.

– Здравствуй, Никита Владимирыч. Не чаяли уж дождаться.

– Здравствуй и ты, – ответил Закатов, радуясь хотя бы одному человеку, который при его появлении с завываниями не грохнулся на колени. – А что же ты здесь делаешь? У тебя ведь, кажется, хлебная торговля в уезде?

– Так оно и есть, Никита Владимирыч! – Улыбка Семёна стала шире. – Большой оборот ведём, грешно жалиться. Так вот пришлось всё на брата Петьку свалить и сюда мчаться, хозяйство подхватывать… Сами ж знаете, тятю забрали, Антип с Ефимом как в воду канули, а от младших какой прок? Мать вон кажин день убивается-воет…

– Прокопа Матвеевича вскоре должны отпустить, я просил станового, он согласен… – опрометчиво сказал Никита – и тут же пожалел о сказанном: всё семейство радостно загомонило и бухнулось-таки ему в ноги: могучий бабий вой поднялся над двором.

– Никита Владимирыч… Батюшка ты наш, спаси-и-итель, господь тебя послал, спасибо…

– Семён, уйми баб! – нервно сказал Закатов, отворачиваясь и покусывая сухую былинку. – Ты тут, кажется, единственный разумный человек, мне нужно с тобой поговорить.

– Так извольте в избу пройти, – спокойно и без капли подобострастия пригласил Семён, жестом приказывая подняться рыдающим бабам. – А вы встаньте, курицы, да на стол соберите! Коли барин говорит, что тятю отпустят, стало быть, так и есть! А ну живо у меня!

Бабы резво подхватились на ноги и кинулись в дом. Вскоре Никита сидел в красном углу под образами на чистой выскобленной лавке за столом, ради дорогого гостя покрытым полотняной скатертью с вышивкой. На скатерти мгновенно возник медный самовар, хлеб – хороший, ржаной, пропечённый до румяной корочки, – пироги, мочёные яблоки, солонина, квас, баранья похлёбка в дымящемся котелке…

– Вижу, вы не бедствуете, – с облегчением сказал Никита.

– Да, нас господь миловал, – спокойно согласился Семён. – Кушай, Никита Владимирыч, не побрезгуй.

Закатов понял, что пока он не отдаст должное силинской трапезе, никакого разговора не будет. Пришлось отведать и бараньей похлёбки, и каши, и огромных пирогов с грибами, которые, следовало отметить, были действительно хороши. Семён позволил женщинам убрать со стола, оставив лишь самовар и деревянные кружки, сам разлил чай, взглядом выслал баб из горницы и внимательно посмотрел на своего барина.

– Семён, что тут делалось в эти три года? – напрямую спросил Закатов, глядя в чёрные, умные глаза мужика. – Спору нет, мы богачами никогда не были… Но довести народ до такого за столь малый срок?! Как это вышло и почему? Объясни мне наконец!

Семён некоторое время молчал, барабаня сильными, потрескавшимися пальцами по скатерти. Наконец медленно, словно нехотя выговорил:

– Каждому хозяйству хозяйский глаз нужен, вот в чём заноза-то… В хорошем хозяйстве и скотина кругла да сыта, потому не покормишь – не попашешь, всяк знает. Коли тебе моё разумение нужно, то Амалья Казимировна вовсе не по-хозяйски дела здесь вела. Так-то вот…

– Это отчего же? – не понял Закатов. – Мне приходили отчёты о том, что всё в порядке.

– Так бумага-то всё стерпит…

– Но ведь и деньги от продаж тоже были! Я же сам их получал каждую осень! С подробным описанием, что и почём было продано и…

– Понятное дело, – пожал широкими плечами Семён… И снова умолк.

Никита терпеливо ждал. Наконец Силин сквозь зубы выговорил:

– Тут, по моему понятию, дело-то всё в том, что Амалья Казимировна за место своё боялась. Ты ж помнишь, у неё своего ни кола ни двора не было. Коли б ты, барин, недовольствие выказал да решил управляющую сменить, куда б ей деться было? В богадельню разве что… Вот она и рвала жилы из мужиков-то, чтоб тебе поболе послать. Чтоб ты всем доволен остался да другого управляющего на её место не взял.

– Но… Ведь это не могло долго продолжаться? Поля в запустении, дети мрут, скотины почти ни у кого нет… Я сегодня все дворы обошёл, и хоть бы поросёнок где бегал!..

– Что скотины нет – это, почитай, самое худое, – деловито заметил Семён. – В наших-то местах земля такова, что без навоза даже лопух худо родит, не то чтобы рожь аль ячмень. А вывозим на поля только мы, потому скотом бог не обидел. Опять же, цыгане у нас всю зиму стоят! А у них ведь кони, и навоз весь нам остаётся, так что сам понимаешь… А другим-то как? Барщина, опять же… У доброго хозяина мужики три, много четыре дня на барщине работают, а Амалья Казимировна все шесть обозначила! Тятя ейной милости доказывал, что такое только убытком обернётся… Какое! Вот и вышло, что мужики кругом нищие… И дети, кто на ногах стоит, по окрестным сёлам болтаются, Христа ради просят! В этом году, как бог свят, всем селом с голодухи бы сдохли! Ведь враз, как наказание господне, – и недород, и мор коровий, и Упыриха эта… Амалья Казимировна, то есть… Да и набор некрутский сильно народ проредил… Одно скажу – вовремя ты, барин, приехал, как нельзя вовремя! Авось ещё наладится всё…

– Вот что, Семён, – глядя в стол, глухо сказал Никита. – Со дня на день твой отец вернётся из уезда. Попроси его сразу же, хоть днём, хоть ночью, явиться ко мне. А здесь… Ты прав, придётся как-то налаживать.

Поздним вечером Закатов мрачно расхаживал по спальне из угла в угол. За окном снова лил дождь, оплывший свечной огарок чадно дымил на столе, грозя вот-вот угаснуть, но Никита не замечал этого.

«Проклятое чудовище… – с ожесточением думал он. – Не женщина, а какое-то адово исчадье… Опасалась она, видите ли, за своё место… Да если бы я приехал и увидел это всё, она бы была уволена без всяких рекомендаций и…» Тут Закатов остановился и уставился невидящими глазами в черноту за окном. С горечью подумал: «Уж ты бы, брат, вовсе молчал… Приехал бы, как же… Да будь твоя воля, ты бы вовсе никогда здесь не появлялся! Жил бы у Мишки, ни черта бы не делал, пил, таскался по вечерам к Ермолаеву – и даже в вист не играл бы, потому что тебе это не доставляет ни малейшего удовольствия! Нечего сказать, полноценная жизнь! Прав Мишка, так живут лягушки в болоте – без мыслей, без желаний, без пользы…»

Неожиданно волна злости на себя захлестнула его с головой, так что трудно стало дышать. Никита снова зашагал по комнате, стискивая кулаки, словно перед дракой.

«Двести душ! Двести живых душ, полностью зависящих от тебя! Дети умирают через одного! Сорок два человека в бегах! Девок каждый день драли розгами и арапником – и они даже не могут сказать, по скольку получали! «Когда по часу, барин, когда по полчаса…» Даже силинских, которые дня не голодали, довели до того, что они уходили эту… как они её называли… Упыриху! Вот верно Мишка говорил, что русский народ всегда точен в своих прозваниях! И ведь всё могло бы быть по-другому, если бы барину, вместо того чтоб валяться на диване и страдать по поводу своей изуродованной морды, пришло в голову съездить в имение! И, чёрт возьми, поинтересоваться людьми, которые всецело от него зависят!»

«Но я же знать ничего не знал! – защищался Никита от самого себя. – В отчётах Упырихи всё было чудно! Доходы шли, хоть и невеликие, жалоб не было… Чего было беспокоиться? Ч-чёрт возьми, как всё плохо, как запутано… Как теперь из всего этого выбираться? Я ничего не смыслю в этом хозяйстве, будь оно проклято… Несколько лет, вероятно, от имения не будет вовсе никакого дохода, надо дать мужикам встать на ноги… Барщины – три дня, как у всех, а не шесть… Дать денег на скотину, всё равно тратить их не на что… Сам, разумеется, переберусь сюда, здесь жизнь много дешевле, да и что мне нужно?.. Семьи нет, бедных родственников, слава богу, – тоже… Коров на скотном двадцать голов, на что мне столько? Отдать тем, у кого больше всех детей… Отца Никодима надо будет спросить. Хорошо ещё, что были хоть какие-то продажи, следовательно, год проживём… Строиться мужикам, верно, уже поздно, зима на носу… Леса им надо будет дать, конечно… Господи милостивый, да как же это всё теперь наладить?! В Москву возвращаться, похоже, и незачем. Надо будет просто написать Мишке, чтобы прислал мои вещи… Да ещё эти беглые, Силины и две девки… Куда они запропали, давно должны были появиться… Тоже придётся о них Мишке писать». Закатов даже застонал сквозь зубы, представив себе, какие глаза будут у его друга, когда тот узнает об ужасах, творящихся в Болотееве. Закрыв глаза, он вспомнил об их ночных разговорах. Как его тогда смешили Мишкины реприманды по поводу того, что он, Никита, ничем не занят, ничем не интересуется… И ведь прав Мишка оказался, кругом прав! Кто есть Никита Владимирович Закатов? Бесполезная, бессмысленная, никому на свете не нужная свинья…

Внезапно он вспомнил о Вере. Вспомнил так, как всегда вспоминал о ней в минуты боли, отчаяния, тоски. Смуглое строгое лицо с пытливыми чёрными глазами и крошечной родинкой над верхней губой вставало перед внутренним взглядом как живое. Казалось, Никита видит Верино отражение в залитом дождём стекле окна, и даже шуршание её платья мельком почудилось ему. Что бы он смог сказать ей при встрече?.. И будет ли она когда-нибудь – эта встреча? Медленно-медленно Закатов опустился за стол. Не глядя, придвинул к себе чернильницу, перо. Чёткие строчки одна за другой начали ложиться на бумагу.

Впоследствии Закатов, как ни старался, не мог вспомнить того, что было им написано в этом единственном письме. Час шёл за часом, дождь стучал по крыше, сбегал по стеклу, а по жёлтой в свете свечи бумаге всё ползли и ползли чёрные строчки. Кажется, он вспоминал отца, войну… Кажется, говорил о том, о чём никогда не осмелился сказать Вере в лицо. О том, что никого и никогда не любил, кроме неё, что в самые страшные мгновения достаточно было вспомнить её милое лицо – и делалось легче. Писал о Болотееве, о том, что увидел сегодня, о том, что виноват во всех этих ужасах не кто иной, как он, Никита Закатов…

Было уже далеко за полночь, когда Никита бросил перо, глубоко, всей грудью вздохнул, словно человек, вынырнувший со дна глубокого омута, и отодвинул от себя исписанные листы. Посидев с минуту без движения, с закрытыми глазами, он сложил письмо, запечатал его сургучом и уже заканчивал надписывать адрес, когда в дверь осторожно зацарапались.

– Кто там скребётся? – удивился Никита. – Феоктиста, это ты? Зайди!

– Это я, батюшка, Василиса… – пропищали за дверью, и внутрь осторожно просунулась молодая баба в сдвинутом на затылок синем платке. Свеча в её руке освещала круглое востроносое лицо с карими глазами – испуганными и одновременно донельзя любопытными и почти наглыми. Никита сощурился, вспоминая, где он мог её видеть.

– Василиса, скотница ваша, – помогла ему баба. – Дядька Кузьма послал спросить, не надо ль чего.

– А где девки? Анфиса, Фенька? – изумился Никита, не понимая, зачем ему прислали эту особу со скотного двора.

– Дрыхнут, батюшка! – с готовностью доложила Василиса, вытягиваясь во фрунт и выставляя вперёд мощную грудь под вытертой рубашкой. – Да и, позвольте сказать, что там в них обеих путёвого есть? Рёбры да глазюки голодные – боле ничего! А мне дядька Кузьма сразу велел: поди к барину да спроси – не надо ль чего…

В круглых, навыкат, глазах Василисы скакали черти, и Закатов наконец всё понял. Ай да Кузьма… Старый сводник! Он подошёл, обнял Василису за талию (та с готовностью подалась), почувствовал невольную дрожь, коснувшись этого горячего, мягкого женского тела. Неожиданно подумал: как эта Василиса умудрилась остаться таким сдобным пирожком среди его перепуганной, замученной дворни.

Баба и в этот раз угадала его мысли.

– Извольте видеть, я от Амальи Казимировны тиранства никакого не видела, потому Афанасий – мой братец кровный, покойный… Убили они его, ироды-ы-ы…

– Какой ещё Афанасий? – брезгливо спросил Закатов, отстраняясь. – Тот самый? Бугаев? Ты хочешь сказать, что Амалия Казимировна – и твой брат?..

– Да тут и говорить нечего, всё Болотеево знает! – нахально сощурилась Василиса. – Наше дело – господам потрафлять, куда Афонюшка деться мог? Известное дело – покорился, как Богом положено… За то и смерть мученическую принял, соколик мой! Уж, верно, защитить Амалью Казимировну-то хотел от иродов, да куды ж против Силиных-то…

– Замолчи, – оборвал её Закатов. От отвращения потемнело в глазах. – И ступай спать. Мне ничего не нужно.

– Да как же, барин?.. – испугалась Василиса. Её взгляд заметался: баба судорожно соображала, что сделала не так.

– Поди прочь. Я хочу спать.

– Сапожки не помочь ли снять?..

– Вон!!!

Василису как ветром сдуло: она даже забыла закрыть за собой дверь, и в спальне явственно потянуло сквозняком.

Закатов тяжело опустился на постель. Коротко, отрывисто рассмеялся. Стащил сапоги и отправил их под кровать. Лёг, не раздеваясь, отвернулся к стене и заснул.

Утром он проснулся рано, с ноющей болью в затылке. На дворе едва начало светать. Дождь кончился. Калина под окном вся была унизана тяжёлыми дождевыми каплями, по небу ползли рваные облака. Откуда-то слабо донёсся петушиный крик. Никита встал, потянулся, подошёл к столу. Увидев на нём своё письмо Вере, некоторое время удивлённо смотрел на него. Затем усмехнулся. Зажёг свечу и поднёс к нему угол письма. Плотная исписанная бумага горела плохо, но Закатов был терпелив и поворачивал письмо над дрожащим огоньком до тех пор, пока оно не свернулось серыми спиралями. Брошенное на медный подносик, оно рассыпалось пеплом. Никита медленно отошёл от стола, нашарил под кроватью сапоги и, открыв дверь, позвал горничную.

* * *

– La una campagna dell castello-o-o,

Che bellissima in mondo-o-o…

– Аннет! Боже мой, Аннет! Это несносно в конце концов! В такую рань…

– Ах, прости, милая… Но ведь уже девять!

– Всего-навсего?! – Александрин со стоном сунула голову под подушку. – Ты с ума сошла! Я полночи не сомкнула глаз…

– В самом деле? – удивилась Аннет, встряхивая перед зеркалом перепутавшиеся за ночь кудри. – А мне показалось, что я даже слышу твой храп…

– Врёшь, неправда! Я никогда не храпела!

– Ну, значит, это Сидор храпел в людской, и до меня доносилось через три стены, – не стала спорить Аннет. Быстро одевшись, она схватила гребень и немилосердно принялась раздирать им волосы, одновременно умудряясь перебирать ноты, в беспорядке лежащие на столе. Заспанный вспухший глаз Александрин недовольно следил за нею из-под подушки.

– Отчего ж ты не спала, ма шер? – беспечно спросила Аннет. – Да где же, господи, эта «La notte siciliana», не могла же я оставить её у Алфериных…

– Ты бессердечна, если не догадываешься сама! – послышалась мрачная отповедь.

– Да в чём же дело? И как тут догадаться? – Аннет даже бросила гребень и ноты. – Александрин, ну зачем же рыдать с самого утра?! У тебя глаза будут полдня красные, и нос… Право, будто есть причина! Ну, что опять стряслось? Вчера так весело было у Алфериных, столько пели… Ты превосходно прочла стихи, тебе так аплодировали, я не понимаю…

– Невыносимы твои Алферины, но не в них дело… – Александрин села на постели, обняла руками подушку и исполненным тоски взглядом уставилась в окно, за которым весело скакали по кустам воробьи. Аннет некоторое время озадаченно смотрела на кузину; затем, пожав плечами, вернулась к своему туалету.

– Ну, если тебе угодно интересничать, то ради бога. А мне уже, прости, некогда. Скоро подадут завтрак, а сразу после у меня – класс… И перестань страдать на пустом месте! Взгляни, какой денёк солнечный! Даже птицы распрыгались, как будто весна! Как жаль, если после обеда тучи набегут… Скоро уж солнышка не будет, снег ляжет, станет голо, скучно… Вот тогда и пострадать можно будет, бо повод появится!

– Аннет!!! – Александрин от ужаса подпрыгнула на кровати. – Что это ещё за «бо»?!

– А, так наша Гапка всегда говорит… Да знаю я, – с улыбкой отмахнулась Аннет. – Знаю, что это неверно, но ведь так смешно! Скоро охота начнётся, будут травить зайцев – а Серёжи нет! Какая без него охота, некому и борзых… Александрин! Да что ж ты вновь в три ручья?!

Судорожные рыдания с постели заглушили её слова. Аннет всплеснула руками, с досадой вздохнула. Подумав, медленно сказала:

– Так вот в чём причина… Ты тоскуешь по Серёже, ма шер? Господи, когда же я наконец влюблюсь и пойму, как это – рыдать с утра до ночи без всякого повода? Он ведь вчера передал тебе поклон в письме, так чего ж тебе ещё надобно?

– Разумеется! (хлюп) Передал! (хлюп). Глупый поклон! (хлюп-хлюп-хлюп). И в следующей строке – такой же поклон кучеру Еремею и кухарке Федуловне! Как это трогательно! Какое внимание к моей ничтожной персоне! Странно, право, что не передал в последнюю очередь, после казачка Антошки! Ах, боже мой, как я несчастна, как одинока…

– Александрин, милая, но что же я могу поделать?.. Серёжа – такой насмешник! Он и мне написал, что не стоит быть жестокой с Самойленко, он небезнадёжен и его можно научить петь вторкой «У меня в садочке». Ой, как же мы смеялись над вчерашним письмом!

– Конечно! Тебе смешно! Только моих страданий никто не видит, я слишком ничтожна, чтобы обращать на меня внимание! – захлёбывалась Александрин. – И ведь даже этой твари, этой деревенской дуре Варьке он написал отдельно, а я… а мне… поклон после кухарки-и-и… Уы-ы-ы-ы…

– Александрин, ты не смеешь так говорить! – с неожиданной жёсткостью сказала Аннет. Её свежее задорное личико стало суровым. – Ты моя кузина, и я, поверь, тебе искренне сочувствую, но и оскорблять Варю не позволю. Она вовсе не дура! И тем более не тварь. Она замечательная, красивая и талантливая. Её вина лишь в том, что Серж влюбился в неё, а не в тебя… Но тут уж, суди сама, ничего не сделаешь.

Но Александрин ничего не слышала:

– …и как это пошло, как неприлично – получать письма от холостого мужчины! И княгиня Вера Николаевна этому не препятствует! И ты служишь почтальоном, бегая на деревню с этими вульгарными письмами в эту ужасную избу!

– Кабы тебе эти письма писались, так не были бы вульгарными! – не выдержала Аннет. – Достаточно, ма шер, у меня теперь тоже болит голова! Надеюсь, ты удовлетворена тем, что будешь мучиться не одна? А я не могу, как ты, целый день проваляться на тахте страдаючи! У меня класс! И инструмент! И маменька просила помочь со счетами! Да ещё в самом деле нужно доехать верхом до Гнатова и передать письмо Варе, не Антошку же с ним посылать! А ты можешь упиваться своими горестями хоть до Страшного суда, вольному воля! Как только не жаль тратить на это время…

Новый шквал рыданий заглушил её голос. Мгновение Аннет свирепо смотрела на содрогающиеся плечи кузины. Затем налила в стакан воды из графина, резко стукнула им по столу перед Александрин и вышла из комнаты.

Довольно быстро безутешные рыдания смолкли, и страдалица – босая, в ночной сорочке – спрыгнула с постели на пол. Воробьи за окном продолжали радостно гомонить. Александрин с ненавистью посмотрела на них, хлюпнула распухшим носом и, подбежав к двери, закрыла её изнутри на щеколду. После этого на цыпочках кинулась к комоду и принялась один за другим выдвигать ящики. На пол посыпались ленты Аннет, гребни, заколки, бархотки и перчатки. Александрин досадливо отодвигала их ногой, продолжая поиски. Искомое обнаружилось под стопкой батистовых платков: письмо, подписанное твёрдым, хорошо знакомым почерком: «Варваре Трофимовне Зосимовой от гвардии подпоручика Сергея Тоневицкого».

Письмо было не запечатано: свои записки к Варе Сергей обычно вкладывал в письма к сестре, и Аннет охотно относила их по назначению. Бросив опасливый взгляд на дверь, Александрин присела на край постели, развернула голубой лист и принялась читать.

Письмо было длинным, и Александрин ещё несколько раз принималась всхлипывать и яростно шептать: «Ах тварь, тварь, бессовестная девка, холопка!» – прежде чем дочитала до конца. Закончив, она зло отшвырнула листок, вскочила и принялась ходить по комнате от стены к стене. В дверь осторожно постучали: это была горничная, призывавшая к завтраку.

– Да оставь же меня в покое, дура, я не буду завтракать! – завопила Александрин. Из-за двери послышался сокрушённый вздох, затем раздались удаляющиеся шаги. С минуту девушка ненавидяще смотрела на запертую дверь. Затем обвела взглядом комнату и поспешно принялась заталкивать разбросанные вещи обратно в комод. После этого она спрятала под подушку чужое письмо, отперла дверь и позвала горничную: одеваться.

Вопреки опасениям Аннет, солнце после завтрака не скрылось. Правда, неяркие лучи совсем не грели, в низинах у леса так и остались лежать полосы недавно выпавшего первого снега. Но рябины в перелеске весело горели багряными кистями, и, словно перекликаясь с ними, пламенела в низких лучах солнца калина на опушке. Клёны и липы в большой аллее давно облетели, но рыжие и золотистые листья ещё лежали кое-где на пожухшей траве. Александрин быстро шла по пустой аллее, сжав тонкие губы и сдвинув брови – отчего её лицо сделалось постаревшим и отталкивающим. Пальцы её, сжимавшие небольшой, расшитый бисером ридикюль, побелели в суставах. Выйдя в маленькую калитку на задворках сада, она выбралась на полевую дорогу и пошла по ней в сторону деревни Гнатово.

Трофим Зосимов был дома: рубил дрова возле избы. Берёзовые чурбачки с весёлым треском разлетались в стороны из-под его топора. За их полётом наблюдали из собачьей будки лопоухие рыжие щенки. Из открытого хлева доносилось низкое мычание. Навоз с маленького двора был аккуратно собран в кучу у забора, в которой самозабвенно ковырялся чёрный петух с выщипанным хвостом. На заборе висели выстиранные разноцветные половики; их с интересом трогал лапкой дымчатый котёнок. Александрин через забор брезгливо осмотрела всё это хозяйство и решительно вошла в открытые настежь ворота.

Зосимов заметил гостью и, всадив топор в выщербленную колоду, неторопливо поклонился.

– Здравствуйте, барышня. Чем служить вашей милости могу?

– Ты мне совершенно не нужен, – процедила сквозь зубы Александрин, глядя поверх головы Зосимова на забор с половиками. – Позови свою дочь.

– Варвара, изволите видеть, к лесу пошла, болотце с утками с натуры пишет, – улыбнулся Трофим. – Но если в ней сильная нужда имеется, так я за ней пошлю.

– Никакой нужды в твоей девке у меня нет! – Александрин яростно дёрнула завязки ридикюля и выхватила из него кое-как сложенное письмо. – Вот, можешь передать ей в руки! Или сам почитать на досуге! И напомнить ей, что она хамка и мужичка, которая не смеет морочить голову барину! Чересчур много вы о себе возомнили!

– Барышня, господь с вами, что это вы такое… – изумлённо начал было Трофим, но, увидев слёзы на глазах Александрин, осёкся.

– Твою бесстыжую Варьку надобно драть на конюшне, чтобы выбить дурь!!! – выпалила, уже давясь слезами, Александрин и, повернувшись, бросилась прочь. Скомканное письмо осталось лежать возле калитки. Из-за забора уже выглядывала голова любопытной соседки.

– Игнатьич, это чего барышня бобовинская разорялася? До Варьки, что ль, твоей дело какое?

– Ступай, Прасковья, тебя не касаемо, – строго сказал Зосимов. Нагнувшись, поднял письмо, аккуратно разгладил его на ладони и пошёл в избу. Там, достав из-за божницы очки, сел у окна и принялся читать письмо подпоручика Тоневицкого.

Читал Зосимов долго. Иногда он хмуро, недоверчиво улыбался; время от времени на его переносице появлялась глубокая морщина. Солнце ушло из окна, и в небольшой, чисто убранной горнице с выскобленным столом потемнело. Дымчатый котёнок, крадучись, перебрался через порог и, подойдя к Трофиму, стал настойчиво трогать его лапкой. Но хозяин не отзывался. Закончив чтение, он некоторое время сидел задумавшись, тяжело опершись локтем о стол и ероша ладонью густые седоватые волосы, в которых запутались берёзовые щепочки. Котёнок ластился к нему, нетерпеливо мяукая, и Зосимов машинально погладил его. Затем тщательно сложил письмо, засунул его вместе с очками за божницу и вышел на двор.

Варя вернулась к обеду, когда солнце тусклым шаром повисло в ветвях рябин, а с севера потянуло пронизывающим холодом и над холмами появились длинные, свинцово-серые тучи. «Ну вот, сейчас польёт… – слегка огорчилась девушка, поёживаясь от резкого ветра. – Что ж… Известно, осень. Скоро и санный путь будет». Но тут же она улыбнулась: полотно «Утки на болоте» было закончено, и Варя чувствовала, что ей полностью удалось то, что она хотела. По сравнению с этим замёрзшие пальцы и промокшие ноги казались чепухой. «Подумаешь, сейчас щи из печи выну, у нас с тятей и хлеб есть… А после и постирать успею, вода-то не замёрзла ещё… А ведь скоро! Можно будет первый ледок писать!» При мысли об этом Варя широко улыбнулась, отстранила с визгом скачущих вокруг неё щенят и позвала:

– Тятя! Тятенька!

Отец отозвался из избы. Варя торопливо вытерла ноги о половик и вошла в дом. После дневного света глаза её долго не могли привыкнуть к полумгле дома. Когда же ей вновь отчётливо стали видны лавки, крытые одеялами, ткацкий станок в углу, большой ящик с красками и холстами и картины на бревенчатых стенах, Варя увидела и отца. Тот сидел за столом, на котором были разложены монеты и ассигнации.

– Тятенька, – изумлённо спросила девушка. – Вы зачем деньги считаете? Случилось что-то, спаси Христос?

Отец поднял голову и посмотрел на неё внимательным, долгим взглядом, напугавшим Варю ещё больше.

– Тятя, да что вы, право?! Обедали хоть?

– Тебя ждал, – отец аккуратно отодвинув в сторону монеты и бумажки, жестом попросил взволнованную дочку присесть напротив. – Да ты сядь, сядь, погоди подавать… Варюша, я вот тут надумал. Что скажешь, коли в Москву мы с тобой соберёмся?

– Воля ваша, тятенька… Как решите, так и будет… – пролепетала Варя, не сводя широко открытых, изумлённых глаз с отца. – А отчего ж это вдруг… Да на зиму-то глядя?

– А когда ж ещё? Урожай собрали, обмолотили, холстов ты набелила. Есть что продать, да, может, за избёнку что дадут. Да вот за картины. Аким Перфильич писал, что в любой день ждёт. Авось не пропадём.

– А… что ж мы там делать-то будем, тятенька?

– Да то же, что и здесь. Картины писать да продавать. Опять же, Аким Перфильич помочь обещал, да и лавок там картинных поболе будет, чем у нас в уезде. Тебя бы хорошо поучить чему-нибудь.

– Ах, тятенька, да как бы я рада была! – всплеснула руками Варя. Но улыбка тут же сошла с её губ: отец, поднявшись, достал из-за божницы и положил на стол сложенное письмо:

– Вот, прочти. К тебе писано.

Варя, повернув измятый лист к окну, принялась читать. Пробежав глазами первые несколько строк, она кинула быстрый, взволнованный взгляд на отца. Зосимов не смотрел на дочь, пальцем дразня прыгавшего у его ног котёнка. Варя нахмурилась и не поднимала больше глаз, пока не дочитала письмо до конца.

Закончив, она положила лист голубой бумаги на стол и отвернулась к окну. Там уже начинался дождь. Несколько тяжёлых капель ударило в ставни, глухо зашумела голая ветла у забора. Глядя на то, как мечутся на фоне сизых туч корявые ветви, Варя тихо спросила:

– Так вы… из-за Сергея Станиславовича в Москву ехать вздумали? – Зосимов не ответил, и Варя ещё тише сказала: – Вы ведь сами читали… Ничего худого в его письме нет, ничего паскудного! Он ни разу мне плохого слова не сказал, не сделал ничего… Коли желаете, я вам и прочие письма его принесу, прочтите, сами увидите всё!

– Я, Варенька, твоих писем отродясь не читал и не стану, – твёрдо ответил Зосимов. – А это прочёл, потому что бобовинская барышня чуть ли не в глаза мне его кинула. И я, грех сказать, перепугался, что тебе какой-то вред с того может стать.

– Аннет?! – ахнула Варя. – Да быть не может такого!.. Ведь она же…

– Не Анна Станиславовна, нет. Она – барышня добрая, разумная… Та, другая.

– Ах, эта… – коротенькая сердитая морщинка тронула лоб Вари. – Ну, с этой станется!

– А с чего она этак озлобилась, не знаешь ты?

– Может статься, и знаю. Да только я перед ней вовсе ни в чём не повинна!

– А ты, Варюша, не знаешь, кто у бар всегда виноватым окажется? Простой человек. А сами они – никогда. Разве по-другому-то бывает?

– Так несправедливо же это, тятенька!

– Ах ты, господи, дурочка… Да где же ты на этом свете справедливость-то видала? Покажь, пойду посмотрю. Хоть на старости лет одним глазком поглядеть, что это за штука такая – справедливость… – с горечью усмехнулся Зосимов. – Справедливость, Варюша, она – у господ своя, у простого человека – своя. Но ты сама рассуди, что статься может, коли эта барышня всерьёз тебе вредить возьмётся? И что ты против неё сделать сможешь? И кто тебя послушает, если, не дай бог, до чего серьёзного дойдёт? Если тебя оклеветать, оговорить вздумают? Сплетни какие по селу пустить? Ведь потом век не ототрёшься…

– Вера Николаевна её и слушать не станут! – гневно возразила Варя.

– Молода ты ещё, – грустно вздохнул отец. – Не глупа, нет… А молода. Неопытна, сердечко неспелое. И вообразить себе не можешь, как легко на честного человека напраслину возвести. А ты – девушка, к тебе втрое прилипнет, коли что…

– Но Серёжа… Сергей Станиславович сроду не позволит! И слушать ничего не станет!

– Я про молодого барина ничего дурного сказать не хочу. Молод он ещё, сердце спортить не успел. Но сама-то ты как думаешь – неужто у тебя с ним что-то сладиться может? Мы для господ – забава, и ничто более. И по-другому не бывать.

Варя уже открыла было рот, чтобы возразить, но печальная улыбка отца как-то разом обезоружила её, и она сама не знала, как из глаз одна за другой покатились слёзы.

– Во-от… – вздохнул Зосимов. – Ты ведь у меня не глупа. Сама всё понимаешь. Я не хочу сказать, что он тебя обманывает злонамеренно, спаси бог. Может статься, и сам верит в то, что пишет. В восемнадцать-то годов сердце ещё чистым может быть. Но потом-то что будет, Варюша? Где такое было, чтобы господа на холопках своих женились?

– Мы с вами, тятенька, вольные… – сквозь слёзы прошептала Варя.

– И слава богу, что вольные, – твёрдо сказал Зосимов. – Потому и могу тебя взять да от соблазна прочь увезть. И не на пустое место, не на голодную жизнь, а… Ну, сама подумай, нешто хуже будет, коли в Москве станем жить? В Москве и живописцев много, и выставки устраиваются, – такие, что простому человеку зайти и полюбоваться можно, – и классы имеются! Аким Перфильич сказывал, что и люду из простонародья можно эти классы посещать, и женщинам тоже! Ведь как у тебя мастерство-то подрасти может! Ты ведь у меня умница, таланная…

– Да вы ведь, тятенька, раньше сами не хотели!

– Не хотел. И сейчас, по сердцу тебе скажу, страшусь… Сторона чужая, а я уж одним глазом в могилу гляжу. Как знать, как там повернётся-то…

– И говорить-то этакое не смейте! – сердито перебила Варя. Резко вытерла слёзы и, подойдя к отцу, обняла его. – Сами-то подумайте, что со мною без вас станет? Какая моя жизнь окажется? Нет уж, и думать позабудьте про могилу-то, а я… Я всё сделаю, как вы скажете. Вы родитель, ваша и воля.

Она говорила нарочито твёрдым, решительным голосом, но из глаз её снова предательски хлынули слёзы, падая на седую голову отца. Зосимов поймал руку дочери, поцеловал.

– Варюша, да не убивайся ты этак до времени-то… Я ведь не замуж тебя против воли за немилого отдаю. Но на Москву нам собираться надобно. И не думай, что это из-за барышни бобовинской… Я давно собирался, да всё по стариковскому делу решиться не мог. А нынче вот посидел, подумал… Зачем молодость-то твою да талан губить? Какова здесь твоя доля будет? За мужика ведь я тебя не выдам, да и ты не пойдёшь. Ни тебе, ни ему жизни не будет. Тебе другое надобно…

– Что же, тятенька?

– Кабы я знал, Варюша… Кабы знал.

– Ничего. Главное – себя не беспокойте. Соберёмся – да поедем. – Варя во второй раз утёрла слёзы. Помолчав, тихо спросила: – Тятенька, а вы… Вы мне написать ему позволите?

– Отчего же?.. Пиши, конечно, – Зосимов улыбнулся, снизу вверх посмотрев на заплаканную дочь. – Варенька, ты ещё вот что в головку возьми. Ежели ты барину в сам деле нужна так, как он тебе пишет, нешто он тебя везде не сыщет? И в Москве найдёт!

Варя задумалась на мгновение – и ясно, чуть печально улыбнулась отцу сквозь слёзы.

– Ну вот, другое дело! А то взялась вперегон с дождём-то – кто боле лужу напрудит! – усмехнулся отец. – Ты вот что… Ты «Уточек»-то покажи мне! Закончила?

– Закончила! И эко хорошо вышло, не поверите! – Варя метнулась в сени. Вернулась с небольшим холстом. Прежде чем показать его, она взяла со стола письмо Сергея, аккуратно сложила и спрятала в рукав. Затем отец с дочерью склонились над этюдом. А в ставни всё сильнее барабанил дождь, и старая ветла глухо шумела ветвями, словно старалась вырваться из земли и улететь в низкое, свинцовое небо.

* * *

Заморозки ударили в конце октября, подёрнув сединой скошенные луга и высеребрив листья необлетевших вётел за околицей Болотеева. Поля словно вымерли, но в лесу и в берёзовой роще бодро стучали топоры: мужики, благословляя барина, рубили на зиму дрова. Со дня на день ждали обещанной выдачи хлеба из барских амбаров: Закатов пообещал, что постарается накормить всех, но не решался сделать этого до возвращения из уезда старосты. Семён Силин более задерживаться в селе не мог: его ждала торговля. Уезжая, он успокоил барина: «Не бойся, Никита Владимирыч, тятя вернётся – всё по справедливости тебе расскажет, кому и сколько надобно».

Прокоп Силин вернулся из уездной тюрьмы в ветреный и холодный день Ерофея-мученика. В лесу – пустом, яростно стучащем голыми ветвями – было безлюдно: все болотеевские мужики свято веровали в то, что на Ерофея-мученика, перед тем как залечь на всю зиму под корягу, бесится леший, и в лес было никого не загнать. Все сидели по избам и опасались не то что подойти к опушке, но даже просто выйти из дому. Поэтому никто не увидел Силина, который прошествовал через всё село мимо своего собственного дома прямо к барину.

К Никите, с утра корпевшему над расчётными книгами, ворвалась Феоктиста с вытаращенными глазами и улыбкой во всё лицо:

– Барин, миленький, Силин Прокоп Матвеевич пришёл! Спрашивает, можно ли до вашей милости?

– Слава богу, наконец-то! – Никита вскочил, чудом не опрокинув на себя чернильницу. – Проси скорее!

Силин вошёл, держа в руке шапку и свободной рукой стряхивая с волос снежную пыль.

– Вишь, сыпать начало! Дорогу-то уж выбелило! – сообщил он с порога и пристально посмотрел на своего барина чёрными неласковыми глазами. – А тебя, Никита Владимирыч, и не узнать. Сколько годков-то не видались? Помнишь, как мои сыны тебя на лошадках катали, аль позабыл?

– Всё я помню, Прокоп Матвеич, – Никита быстро подошёл к нему и, не дав Силину поклониться, обнял его. – Ну, здравствуй… Слава богу, что ты жив и невредим.

Силин стиснул его в крепких объятиях, от которых Никита чуть не задохся. Одновременно строгим голосом заметил:

– Не след тебе, барин, с мужиком обниматься, от народа уважения не станет. Да и промёрз я по дороге, застудишься ещё.

– Феоктиста, щи нам неси сюда и самовар! – через плечо Силина велел кухарке Никита. – И пошли за отцом Никодимом! Ты, Прокоп Матвеич, снимай свой кожух и садись к столу. Обедать будешь?

– Куда это я сяду, Никита Владимирыч? – солидно удивился Силин. – Что это за мораль такая новая – перед барином сидеть? Что дворня твоя подумает?

– Ну, тогда и я стоять буду, – пожал плечами Никита. – Пойми ты, очень неудобно говорить, когда сам сидишь, а собеседник стоит. А разговор у нас будет долгим. Так что будем стоять, как на фуршете, если ты вздумаешь упрямиться. Садись, Прокоп Матвеевич, ты мне по годам в отцы годишься. И без тебя, видит бог, я тут просто погибну.

Силин неодобрительно крякнул, поморщился, но спорить не стал и основательно уселся за огромный дубовый стул, помнивший ещё закатовского прадеда. Волосы Прокопа, которые Закатов помнил чёрными как смоль, сейчас были почти сплошь цвета перца с солью, но лицо – некрасивое, словно рубленое, с умными и недоверчивыми глазами из-под сросшихся бровей – почти не изменилось. Улыбающаяся Феоктиста внесла чугун с горячими щами, разлила варево по мискам, подала хлеба, и Силин, дождавшись, пока барин поднесёт ко рту первую ложку, тоже принялся есть – спокойно и неторопливо, аккуратно откусывая от ржаной горбушки. Закатов предложил было водки, но Силин отказался:

– Сам не пью и сынам не даю. Потому – половина бед от водки этой. Спасибо, барин, за хлеб-соль.

– Ну, так хотя бы чаю. Феоктиста, Анфиса, где вы там с самоваром?

Чай Силин пил так же неторопливо и степенно, прихлёбывая из расписного блюдца. Между двумя глотками спросил:

– Сыны мои были ли до тебя в Москве, Никита Владимирыч?

– Меня и отец Никодим о том же спрашивал, – через стол Закатов внимательно смотрел на Прокопа. – Не были. И девок не было тоже. Я получил письмо от уездного станового, поэтому я и здесь.

Силин ничего не сказал – но расписное блюдце в его руке словно само собой опустилось на стол, неловко брякнув краем о сахарницу, а по лбу Прокопа пробежала короткая судорога.

– Вот, стало быть, как…

– Но и вестей об их поимке никаких, – торопливо добавил Никита. – Значит, их не поймали и не судили. Иначе мне обязаны были бы сообщить.

– Да что ж они, неслухи, – впрямь в бега подались? – мучительно наморщив лоб, пробормотал Силин. – Вместе с девками-то?

– По-моему, так было бы только лучше для них, – прямо сказал Закатов. – Официально они в розыске за убийство, так что каторги им не избежать даже при моём заступничестве. А так…

– А в бродягах, барин, думаешь, лучше? – сумрачно спросил Силин. – По мне, так уж лучше бы в каторгу… и там люди живут. Бывает, что и назад ворочаются. Ох-х… где их только носит, остолопов…

– Если они объявятся в Москве, через неделю мы уже будем об этом знать, – обнадёжил Закатов. – Я жил там в доме своего друга, он обо всём знает с моих слов, и… будем надеяться, что всё окажется хорошо. Да и как-то глупо ударяться в бродяжничество с девками на горбу. Парни твои разумны, лишних глупостей, думаю, не натворят…

Силин только вздохнул и глубоко задумался, постукивая корявыми пальцами по краю стола.

Дверь в кабинет снова открылась: Феоктиста доложила о прибытии отца Никодима.

Вошедший священник с порога поклонился Закатову и, увидев сидящего за столом Силина, всплеснул руками:

– Господь Вседержитель – Прокоп! Слава Господу! Ты, бессовестный, хоть домой-то заглянул?

– Не успел, – усмехнулся Прокоп. – Первым делом до барина, потому сын в городе мне сказал, что Никита Владимирыч уж оченно во мне нуждается…

– Так и есть, – подтвердил Закатов. – Я уже две недели как пытаюсь разгрести хозяйственные дела… и решительно ничего не могу сделать! Я же никогда в жизни не занимался всеми этими овсами, десятинами и пудами! Ума не приложу, как всё устроить так, чтобы зимой мужики не перемёрли с голоду…

– Это верно мне мой Сенька сказал, что ты коров с барского двора мужикам отдал?

– Верно. Я, видишь ли, молока мало потребляю, а тут у всех дети… и их ветром шатает.

– Та-ак… – протянул Силин. – А кому отдал-то?

Никита перечислил. Силин слушал, одобрительно кивал головой. Ободрённый его молчаливым одобрением, Закатов продолжал:

– Я прикинул так, что в ближайшие годы от имения всё равно ничего, кроме убытков не будет. Так что никакие продажи в уезд, вероятно, делать не станем. Я остаюсь зимовать здесь, стало быть – на собственном коште, а мне одному много надо ли? Значит, всё, что собрано для продажи, можно распределить по дворам и как-то всем вместе перезимовать.

– Что ж… толково решено, – одобрил Силин.

– Но вот только понятия не имею, как это всё лучше сделать. Ты, надо полагать, лучше знаешь, кто из мужиков больше нуждается, так что у меня вся надежда на тебя. И на отца Никодима.

Силин переглянулся со священником, ещё с минуту сосредоточенно думал о чём-то, наморщив загорелый лоб… И вдруг, с треском отодвинув тяжёлый стул, поднялся.

– Коли так – пошли, Никита Владимирыч, в амбары! Ревизь добру делать!

С «ревизью» провозились до вечера. Силин озабоченно расхаживал по амбарам, считал кули с мукой, житом, гречей и горохом, до хрипа ругался с отцом Никодимом, выясняя, кому из мужиков давать хлеб в первую очередь, вспоминая, у кого сколько детей, и доказывая, что «пьяниц кормить нечего, всё едино – впустую!». Чёрные глаза его сверкали совершенно по-цыгански, борода встала дыбом. Отец Никодим тоже разошёлся, его седые волосы гневно вспушились. Он даже перестал поминать через слово Спасителя и Богородицу и наскакивал на Силина, как петух, отстаивая какого-то Фаддея из Рассохина, который «хоть и пьянь подзаборная, а многими чадами утяжелён». Никита сначала пытался вставлять и своё слово в этот ожесточённый спор, но довольно быстро понял, что толку от его вмешательства никакого, и в конце концов уже просто записывал на обрывок бумаги силинские расчёты. Старый Авдеич и дядька Кузьма только охали да крестились, наблюдая, с какой скоростью готовится улетучиться из амбаров такими трудами сохранённое господское добро. Две девки кубарем скатились с крыльца и понеслись на деревню. Было очевидно, что с минуты на минуту всё Болотеево будет в курсе грядущих реформ.

– Конский завод не хочешь ли открывать, Никита Владимирыч? – весело спросил Прокоп, когда они трое, едва держась на ногах, ввалились в столовую и Никита потребовал ужин. – Здесь у нас самое милое дело, потому овсы хорошо подымаются, особо по низинам. Я тебе на первое время помог бы, да и сыны мои все лошадники, у цыган учились – сам помнишь небось. Я б тебе подсказал и у кого жеребца на племя взять, и как по первости дело наладить… Коли мужиков лошадьми осчастливить, так прибыток сам собой пойдёт!

– Всё может статься, Прокоп Матвеевич, – от усталости у Закатова сами собой закрывались глаза. Он отчаянно завидовал Силину, который, придя с утра пешком из уезда, полдня потратил на хождения по амбарам и выглядел бодрым, как воробей на заборе. Даже отец Никодим – и тот радостно улыбался и время от времени потирал сухие ручки, счастливо вздыхая и чуть слышно бормоча молитву. «А меня сшибает с ног! – с досадой подумал Закатов, изо всех сил гоня от себя мысли о том, что хорошо бы выпить. – Вот тебе и жизнь в столицах… Не в силах по собственным амбарам погулять! Тьфу! Нет, прав был Мишка…»

– Если дела пойдут – отчего бы не конный завод?.. Но для начала надо как-то дотянуть до весны. Ты ведь сейчас домой?

– Знамо дело. Парамоновна моя, поди, уже извелась.

– Так сделай милость, извести мужиков, чтобы явились завтра на мой двор… только, ради бога, не всем селом, как здесь принято, а хотя бы по пять-шесть. Прямо по тому списку, который мы с вами составили. Раздадим хлеб и прочее, что решили, а там…

– Храни тя Господь, Никита Владимирыч, – решительно поднялся из-за стола Силин. – Авось твоей милостью и перезимуем. Нет, благодарствую, ужинать дома буду, там Парамоновна убивается… С самого Спаса яблочного меня не видала! Тады завтра я с рассветом подойду, пособлю тут… Да, вот ещё что спросить собирался… Верно ли в уезде говорят, что вроде бы воля мужикам готовится? Новый анператор-то, слышно, распорядился?

Голос Прокопа звучал нарочито небрежно, но Никита сразу понял, что вопрос этот висел у него на языке уже давно. Он обернулся к отцу Никодиму, увидел настороженное лицо священника.

– Прокоп, Прокоп, погодил бы ты… – испуганно забормотал он. – Не время сейчас…

– Не беспокойтесь, отец Никодим, – Никита помедлил. – Да… я тоже слышал. Видимо, будут перемены. Да, по-моему, и давно уже пора.

– А как же с землицей-то? – прямо спросил Силин, в упор глядя на барина чёрными внимательными глазами. – Землю-то как – будут давать? Аль всё у господ остаётся?

– Право, не знаю, – честно сказал Закатов. – Но боюсь, земли вам так сразу не дадут. Землевладельцы на это вряд ли согласятся, да и сам государь…

– Вот так я и думал, – медленно сказал Прокоп, собирая в кулак бороду. – Батюшка, да не пихай ты меня! Только, коль земли не дадут, на что же тогда воля? Эх-х, опять сущая бестолковщина начнётся…

– Скажи, отчего ты сам у батюшки не выкупился? – вдруг спросил Закатов. – Вы богаты, деньги у тебя всегда водились…

– А семейство? – усмехнулся Силин. – У меня, Никита Владимирыч, чад и домочадцев сам-двадцать пять, да ещё старшие сыны с семьями в уезде. Всех откупить, конечно, можно будет, а землицу?.. На землицу и кубышки моей не хватит, хоть пузо надорви! А без земли что такое Силины? Голота подоконная, и всё… В крепости-то нам надёжнее. Оброк вашей милости немалый платим, взамен земелькой пользуемся. И тебе выгодно, и нам не накладно. А с волей-то невесть как ещё и выйдет…

Озадаченный Никита молчал. Силин взглянул на него, чуть заметно усмехнулся и начал прощаться. Вместе с ним ушёл и отец Никодим. Никита видел в окно, как они идут по деревенской улице, размахивая руками и яростно споря о чём-то. Наконец спорщиков поглотила густая осенняя тьма.

На другой день западал снег. Он начал сыпать с утра, редкими белыми крошками ложась на промёрзшую землю, к полудню пошёл сильнее, а после обеда уже валил стеной, выбеливая в темноте крыши и заборы. Несмотря на предвечерний час, уже стемнело. Никита смотрел на пляску снежинок за тёмным окном, сидя за столом в кабинете в ожидании ужина. В медном подсвечнике чадила свеча, за стеной скреблись мыши. Страшно хотелось есть и спать.

Целый день ушёл на раздачу хлеба из амбаров. Несмотря на приложенные старания, всё было шумно и бестолково, мужики стадом толклись на дворе, ругались, выясняли отношения. Никита вынужден был признать, что без Прокопа Силина, который спокойно и уверенно распоряжался всем процессом, у него самого ничего бы не вышло. Наконец мешки с зерном, житом и горохом развезли по избам, Силин пообещал явиться завтра снова и тоже ушёл. Закатов наконец остался один и почувствовал страшный голод. Он велел Феоктисте подавать ужин и в ожидании оного принуждён был ещё несколько минут выслушивать бурчание Кузьмы по поводу того, как неосмотрительно разбазарили кровное господское добро, которое «эти лешаки всё едино пропьют». У Никиты не было сил даже велеть старику выйти вон; он едва дождался появления жаркого с кашей и жадно набросился на него.

С улицы послышался звон подъехавших дрожек. Вбежавшая Анфиса доложила:

– Батюшка барин, к вам сосед, Остужин Дмитрий Захарыч!

Никита глухо застонал сквозь зубы; быстро, ложку за ложкой закидал в рот кашу и невнятно приказал:

– Проси… чёрт бы его побрал. Да принеси ещё свечей да наливки, какая осталось, что ли…

Пока Анфиса возилась за стенкой, Никита тщетно пытался припомнить, кто таков этот Остужин. За всеми хлопотами увидеться с соседями он ещё не успел и ничуть не горел желанием это делать: дел хватало и без дружеских визитов. В детские его годы гостей в доме не бывало: отец вёл затворническую жизнь, никуда не ездил сам и к себе, насколько помнил Никита, никого не приглашал. С чего бы этому Остужину вздумалось нанести визит?..

Пока Закатов терялся в догадках, в сенях послышались мелкие, дробные шажки. Вошла Анфиса с тройным подсвечником (от яркого света по стенам мгновенно разлетелись тени), а вслед за ней просеменил в комнату невысокий человечек лет шестидесяти в потрёпанном коричневом сюртуке и взъерошенных николаевских бакенбардах. Голову венчала обширная жёлтая плешь. Серые глазки, покрасневшие и слезящиеся, мгновенно обшарили кабинет и остановились на Закатове.

– Здравствуйте, батюшка мой, здравствуйте… – послышался дребезжащий, высокий, почти бабий голос. – С приездом в родные палестины, стало быть? Верное дело, верное… Вы простите, что я к вам без церемоний, у нас в провинции всё попросту, по-соседски… Позвольте рекомендоваться: Остужин Дмитрий Захарыч, майор кавалерии в отставке, сосед ваш!

– Я рад, – машинально ответил Никита, вставая и кланяясь. – Прошу со мной отужинать, Дмитрий Захарович. Не угодно ли наливки с дороги?

При виде наливки Остужин ещё более оживился и охотно принял рюмочку, а за ней и другую. Феоктиста повторно принесла жаркое. Никита с тоской подумал, что спать лечь, вероятно, удастся не скоро, вздохнул и приготовился к мучительному времяпрепровождению. Ему всегда тяжело давались разговоры с чужими людьми. Даже с Мишкой, ближе которого у него не было человека, Никита предпочитал молчать и слушать болтовню друга: их обоих это ничуть не тяготило. А сейчас надежда была лишь на то, что сосед по-быстренькому упьётся и уедет.

Увы, не тут-то было. Воздав должное ужину и наливке, майор Остужин сразу же поинтересовался:

– А что, отец мой, в преферанс вы не играете ли?

– Отродясь не играл, Дмитрий Захарыч, – на голубом глазу заявил Закатов. – Батюшка покойный заказал до двадцати лет не садиться. Я и не садился, а потом оказалось, что учиться поздно, да и…

– Хорошему занятью выучиться никогда не поздно, вот что я вам скажу, сударь мой! – сердито заметил старичок. – Здесь у нас, конечно, не столицы, а самая глушь, так что токмо преферансом да вистиком от скуки осенней и спасаемся. Ну, да вы из Москвы, вам виднее… Верно, книжки читаете?

Закатов сознался, что читает, чем, кажется, окончательно уронил себя в глазах соседа.

– Вы ведь, Никита Владимирыч, корпус кончали? Да-с, в наше время вредных книг юношеству в руки не давали! Оттого и жизнь была не в пример правильнее! Служили государю и никаких вредных умствований в себя не принимали! А сейчас… – Дмитрий Захарович тяжело вздохнул, видимо, всерьёз опечаленный Никитиным нравственным падением. Совсем уж уныло он спросил:

– Разбойники-то ваши, кои Амалию Казимировну убили, так и не сыскались?

– Пока ещё ловят, – осторожно ответил Никита.

– О-о, у нас все так о ней сожалели! Анна Порфирьевна Агарина просто плакала: «Единственное достойное хозяйство, говорила, в нашем паршивом уездишке, – это у Закатовых! Он за свою управляющую должен бога молить!»

Никите показалось, что он ослышался.

– Позвольте, но… Хозяйство ведь в полном разорении! Госпожа Агарина, вероятно, не знает, что у меня сорок две души в бегах числятся? А прочие умирают с голоду?

– Это вам ваши мужики наговорили? – Старичок рассмеялся мелким, тихим смехом. – Смею заметить, вы напрасно их слушаете! Врали и подлецы, каких поискать! Амалия Казимировна не позволяла им лес рубить, так они, мерзавцы, ночами рубили по соседям! У Волнухина почти целую рощу извели! И ни одного вора не поймали!

– С чего же вы тогда взяли, что это мои? – сухо спросил Закатов.

– А кому же ещё, помилуйте?!. Им одним во всём уезде отопляться нечем было! Да-а, великая это потеря для вас, Амалия Казимировна, будь ей земля пухом… великая!

Закатов промолчал, не желая ссориться. Но отставной майор не унимался:

– А как они у неё развёрнутым фрунтом на барщину ходили! Любо-дорого было взглянуть! А у той же Агариной, паршивцы, более чем на четыре дня и не соглашались! И то Анна Порфирьевна ежечасно бунта боялась и лишь на то уповала, что у неё в погребе замки крепкие! Мол, отсидеться можно, покуда из уезда казаки не прибудут! А у Веневицкой-то и пискнуть боялись, потому что расправа коротка была! Да-с, сударь мой, нынче таких управляющих и за тысячное жалованье не сыщешь, тяжеленько вам без неё будет! Уж и не знаю, как управляться станете…

– Как-нибудь управлюсь, – сквозь зубы сказал Закатов, более не пытаясь казаться вежливым. – Может, ещё рюмочку наливки, господин майор… на дорожку?

Но Остужин или не понял, или не захотел понять прямого намёка: рюмочку откушал с удовольствием и вольготно откинулся на спинку кресла.

– Поверьте, мы, соседи, желали бы искренне принять в вас участие! Вы – человек ещё молодой и неопытный… Вот зачем вы, к примеру, скотину собственную по дворам раздали? Этак же вам прямые убытки, а мужикам всё равно с этого проку не станет. Они, подлецы, уже и со скотиной обходиться разучились, всё равно она у них подохнет, и с чем вы останетесь? Опять же – сегодня все деревни галдят, что болотеевский барин своим мужикам задаром хлеб раздаёт. Правда это? – сурово спросил Остужин.

Закатов подтвердил, что да, истинная правда.

– Крайне легкомысленно! – сердито сказал отставной майор. – Коли у вас причуда такова – чужой труд на ветер выбросить, то…

– Чужой – это чей, позвольте вас спросить? – осведомился Никита. – Не иначе, моей грозной управляющей?

– Именно её! – не понял сарказма Остужин. – Ведь Амалия Казимировна, благословенна будь память её, ночей не спала ради вашего блага, смерть мученическую приняла! А тут, извольте видеть, в один день все её старания – по ветру! К тому же это крайне вредно для других мужиков! Уже сегодня вечером по всем деревням сходки, болтают о вашей вредной благотворительности, с часу на час того же возжелают, – этак и до прямого бунта недалеко!

Терпение Закатова было на пределе. Едва справляясь с желанием выкинуть старого поганца из дома, он налил ему ещё одну рюмку.

– Право, не кипятитесь, Дмитрий Захарыч, мужики у нас терпеливые. Даже мою Веневицкую зарубили аккуратно, без всякого бунта… Не угодно ли ещё наливочки? Вы-то сами, надо полагать, со своими мужиками справляетесь блестяще?

И снова его насмешка пропала втуне: Остужин горделиво выпрямился в кресле, и впалые, поросшие седым пушком щёки его порозовели.

– Все двадцать две души на месте, сударь мой! – отрапортовал он, одним духом опрокидывая в себя наливку. – И ни разу за все годы возроптать не осмелились! О-о, попробовали бы они у меня, дармоеды! За сорок лет одного всего и поймал, когда в моём пруду карасей ловил! Я его, мерзавца, в ту же весну в солдаты сдал, остальным в острастку! И убытков посему не терплю!

– «Свиньин, хозяин превосходный, владелец нищих мужиков»… – не особенно тихо процитировал Закатов, но Остужин этого не услышал:

– Им, сударь мой, потачки давать никак-с нельзя, на страхе весь порядок держится, вот-с! У кобеля дворового стоит на миг цепь ослабить – сразу же сорвётся и хозяина сожрёт, который его всю жизнь кормил! И хорошо бы вам к советам опытных людей прислушаться, поскольку… Так вы, говорите, в преферанс не играете?

– По маленькой, – медленно сказал Никита, глядя прямо в блёклые глазки отставного майора. – И не больше одной партии.

– Вот! Я сразу же понял, что вы подлинный дворянин! – Язык Дмитрия Захаровича уже заплетался. – По большой играть воистину грех, а по маленькой отчего ж не позабавиться? С полтинничка начнём?

Через четверть часа Закатов уже понял, что напрасно поддался порыву. Старик играть не умел совершенно, мгновенно впадал в азарт, горячился, начинал кричать и хлопать обтрёпанными картами об стол – и проигрывал партию за партией. К счастью, денег у него было при себе немного, и Закатов не чувствовал особенных угрызений совести, обыгрывая старика майора. Во всяком случае, это было лучше, чем выслушивать его нравоучения. «Вот бы Мишке поглядеть! – с отвращением думал он. – Как есть подтверждение его словам о дикости российской непролазной… Ни разу в жизни меня этот майор не видел – а вмиг явился со своими опасениями, что я всех окрестных мужиков до бунта доведу! Да им тут Бога надо благодарить, что этого бунта до сей поры не случилось! И как его теперь выставить – уму непостижимо! Лучше бы, право, отец Никодим на огонёк заглянул…»

Избавиться от незваного гостя в самом деле оказалось трудной задачей. Осторожных намёков о позднем часе и усиливающейся метели Остужин понимать не желал. С каждой минутой он расходился всё больше и на напоминания о том, что они намеревались сыграть лишь одну партию, реагировать не хотел.

– П-пустошь у меня ещё есть, сударь мой! – брызгал он слюной через стол. – Пустошь у самого леса! Как раз в ваше поле за рекой клином вдаётся, так куда как выгодно бы вам было её получить! Ставлю пустошь оную в четыре партии!

– Да оставьте же, Дмитрий Захарыч, мне вовсе не нужна ваша пустошь! Она ещё вам самому сгодится! Время уже позднее… – пытался урезонить его Закатов, но какое там…

– Попрошу меня не учить-с! – кипятился отставной майор. – Я в своём дому хозяин и владениям своим тоже! Ставлю пустошь, говорю я вам! А всяким мокроносым соплякам учить себя не позволю!

Тут у Закатова лопнуло терпение – и через четверть часа пустошь, которой он в глаза не видел, оказалась в его владении, после чего он решительно объявил конец игры. Но не тут-то было! Совершенно опьяневший от наливки и проигрыша Остужин воздвигся над столом и, тараща, как филин, мутные глаза, принялся кричать, что он ещё, слава богу, не нищий и ему есть на что играть, а посему… Конца сей пафосной речи Закатов уже не услышал, потому что в кабинет вошёл Кузьма и бесстрастным голосом доложил, что «за господином Остужиным дочь прибыть изволили».

«Слава тебе, Господи…» – подумал Никита.

– Проси, Кузьма, скорей.

За окном уже совсем смерклось, мутные полосы снега пестрили тьму, сквозь них проглядывало размытое пятно луны. Взглянув на ходики, Никита удивился тому, как быстро прошло время: было уже около полуночи. Он успел только наспех смахнуть под стол карты и задвинуть за бювар графин с наливкой, – а в комнату, шурша платьем, уже быстро вошла высокая девушка. Пламя свечей в шандале забилось, бросая на её лицо рыжие отблески.

– Добрый вечер, мосье Закатов, – отрывисто сказала она. – Я приехала за папенькой.

– Добрый вечер, мадемуазель, – в замешательстве ответил Никита, показывая на стул. – Может быть, присядете?

– Багодарю, уже ночь на дворе, и… тьфу ты! – Тут девица Остужина завернула такое словцо, что Закатов вздрогнул и с изумлением взглянул на гостью. – Опять нарезался хуже свиньи! Стоит на минуту отвернуться – и извольте видеть, пьян в стельку! Что ж, поскольку папенька познакомить нас не способен, придётся самой рекомендоваться: Анастасия Дмитриевна Остужина.

– Я… счастлив. Штабс-капитан Никита Владимирович Закатов, к вашим услугам.

Майор тем временем благоразумно сник в кресле и прикинулся спящим. Остужина поморщилась, подошла к отцу и заметила лежащий на ковре туз червей.

– Что ж… этого следовало ожидать, – мрачно сообщила она. – Я вас, господин штабс-капитан, не осуждаю, вы здесь человек новый… но никто из соседей с папенькой давно уже играть не садится! Свою несчастную пустошь, надо полагать, он вам уже проиграл?

– Не успел, – соврал Никита, глядя через стол на резкое, чётко очерченное, почти некрасивое лицо нежданной гостьи. Мадемуазель Остужина ни капли не была похожа на отца. В её тёмных, чуть раскосых глазах, выступающих скулах, грубоватом подбородке отчётливо проступало что-то татарское. Волосы тёмно-пепельные, гладкие, были стянуты в узел на затылке, возле губ пролегла короткая, неожиданная для молодой девушки морщинка. «Ногайская принцесса» – почему-то пришло в голову Закатову, и он чудом удержался от улыбки. Простое чёрное платье Остужиной, очевидно, было пошито в девичьей или собственными руками и ничем не украшено. На руках её не было перчаток, и Закатов увидел, что руки эти – тоже некрасивы, слишком широки в запястье, а на тыльной стороне левой ладони красуется длинное красное пятно.

Как ни старался Никита рассматривать гостью осторожно, Остужина заметила его взгляд.

– Это я давеча приложилась утюгом, – без капли смущения пояснила она, приближая пятно к свету свечи. – Наша Власьевна уже еле видит. Если бы я не выхватила у неё этот несчастный утюг, она бы и скатерть прожгла, и пол-имения бы спалила.

– Помилуйте, мадемуазель Остужина, вы вовсе не обязаны…

– Да знаю, знаю, что не обязана, – голос её был таким же резким, как весь облик ногайской княжны. – Я и к вам в дом совершенно по-хамски вломилась среди ночи… но тут уж ничего не поделать. Папенька, кроме меня, всё равно никого не послушает, а мучить вас его обществом до утра…

Закатов невольно содрогнулся, представив себе такую перспективу. Смущённо поглядел на Остужину – и, увидев на её лице кривую улыбку, понял, что она догадалась о его мыслях.

– Не беспокойтесь, я сейчас его заберу и постараюсь сделать так, чтобы он более вас не отягощал.

– Поверьте, я ничуть не…

– Да оставьте вы, ради бога! – отмахнулась Остужина. Подошла к столу (на Закатова пахнуло сушёной мятой и кислыми щами), решительно встряхнула за плечи обмякшего отца и сквозь зубы сказала несколько тихих слов. Сказанного Закатов не услышал, но по татарскому лицу Остужиной скользнула такая неприкрытая ненависть, что у него по спине пробежали мурашки. Отставной майор, не поднимая глаз, поднялся и, как кукла, позволил завернуть себя в потёртый заячий тулупчик. После чего дочь решительно вывела его в сени и приказала Кузьме:

– Любезный, грузи папеньку в дрожки! Там мой Ермолай примет…

– Вы поедете одна, в такой час? – осторожно спросил Закатов, поглядывая в открытую дверь на занесённый снегом двор.

– Отчего ж одна? Со мной Ермолай, да и ехать недалеко – всего шесть вёрст, до Требинки. Если пожелаете – заглядывайте в гости, но сразу предупреждаю – у нас скучно. Папеньку вы сегодня уже наблюдали, так что сами должны понимать…

– Вы живёте с папенькой?

Остужина улыбнулась, и горькая морщинка у её губ обозначилась ещё сильнее. Больше Закатов не пытался завести светскую беседу и молча проводил девушку за ворота, где Кузьма, Авдеич и взъерошенный Ермолай сообща грузили в дрожки не подающего признаков жизни майора. Снег валил уже сплошной стеной. Глядя на летящие хлопья, Закатов мельком подумал, что так, пожалуй, за два дня установится санный путь. Лица девушки, стоящей рядом с ним, почти не было видно; только чёрные, чуть раскосые глаза слегка поблёскивали из-под низко надвинутого капора.

– Кстати, Никита Владимирович, по поводу пустоши, – вдруг сказала Остужина. – Я вам, упаси бог, ничего не навязываю, но если вы вздумаете её купить – я вам только в ноги поклонюсь. Нам она совершенно не нужна. Мы даже коров на неё не можем гонять, потому что там слева – заливной луг Браницких, а справа – река и ваши поля, мы непременно потраву сделаем. А если она будет ваша, то вам в том прямая выгода, потому что земля хорошая и несколько лет уже под паром. Подумайте, я много не возьму. Сколько ни дадите – всё лучше, чем папенька её проиграет в конце концов.

– Разве это вам решать? – прямо спросил Закатов, удивившись решительности её тона.

– Разумеется, – Остужина мельком обернулась на дрожки, из которых доносился булькающий храп. – Вы полагаете, папенька в состоянии что-либо решать?

– Но по закону…

– Будет так, как я сказала, – заверила Остужина. – Что ж… ещё раз прошу меня извинить. Всего наилучшего вам.

Она протянула было руку – но, спохватившись, что на ней нет перчатки, неловко отдёрнула её. Огромный Ермолай, обойдя дрожки, подсадил свою барышню, вскочил на передок и встряхнул вожжи.

– До свидания, мосье Закатов! Подумайте о пустоши! Вам это прямой профит! – в последний раз донёсся до Закатова резкий девичий голос, – и экипаж скрылся в снежной пелене. Никита постоял немного, глядя вслед. Затем пожал плечами, повернулся и пошёл к воротам.

* * *

Идею с пустошью горячо одобрил Прокоп Силин.

– Покупай, барин! Право слово, покупай, самый навар тебе окажется! Больших денег госпожа Остужина не запросит, потому, кроме тебя, всё равно покупать пустошь эту некому. А им от неё толку никакого… Деньги-то ещё остались у тебя?

– Деньги, Прокоп, остались, это не беда… Но вот захочет ли господин Остужин продать?

– Там всё барышня решает! – заверил Силин. – Они, изволь понимать, с самого ейного младенчества вдвоём с батюшкой живут. Сестрица у ней ещё была, да померла давно. А батюшка-то не вовсе в рассудке, вы и сами видали… Так что и хозяйством, и землёй барышня Анастасия Дмитриевна распоряжаются. И бумаги все она же подписывает.

– Но как же это возможно? Ведь по закону хозяин всему её батюшка?

– Батюшка её слушается. Ей только сказать, что плюнет на него да к тётке в Смоленск переедет – он и подпишет всё, что требуется. Потому боится, что без барышни его мужики сразу же зарежут.

Никакой логики в этих умозаключениях Никита не увидел, пожал плечами и решил всё же съездить к Остужиным. Пресловутую пустошь он уже видел, она действительно клином вдавалась в его поля. Желание мадемуазель Остужиной избавиться от этого никчёмного для неё клочка земли было вполне понятно.

– К тому ж, если вздумаешь лошадей разводить, всё едино лишняя полоса под овёс не помешает. А там место самое лучшее! – продолжал убеждать Силин. – Вместе с собственной землицей запашешь под озимь, в нонешний год-то уж запоздали, так хоть на будущий…

– Прокоп, ты меня замучил, право, с конским заводом! – отмахнулся Закатов. – С каких барышей его заводить? У нас дай бог если через три года хоть какой-то прибыток появится да мужики кой-как встанут на ноги! Лучше вечером зайди ко мне, потолкуем насчёт Рассохина, кому там корова требовалась…

– Фроловым да Аникиным, я вам вечером всё в лучшем виде доложу! А ты, барин, к Остужиным бы съездил! – упрямо гнул своё Прокоп, уже выходя за порог. – Вот прямо сейчас да поезжай, пока дождя нет и дорога хорошая! Убудет от тебя разве? А вечером мне и расскажешь, чем дело кончилось!

Закатов тяжело вздохнул и пообещал поехать к соседям немедленно.

Дом Остужиных оказался чудом не падающей набок развалюхой, когда-то выкрашенной в зелёный цвет, но сейчас облезшей до серых брёвен. Щели между брёвнами были незатейливо заткнуты старыми тряпками и паклей. Крыша неумолимо съезжала набок и с трёх сторон была подпёрта сучковатыми жердями. Летом всё это убожество, вероятно, скрывали разросшиеся кусты шиповника и густой плющ, сухие плети которого до сих пор обвивали брёвна-подпорки. Но сейчас ветхий дом выглядел голо, как нищий на дороге. На заросшем сухим быльём дворе кое-как валялись не уложенные в поленницу дрова, среди которых бродили грустные козы и стояли два мужика в подвязанных мочалом зипунах. Мужики вели какой-то глубокомысленный разговор, время от времени отмахиваясь от коз. Возле распахнутых ворот играли в бабки белоголовые мальчишки, а из открытой двери неслись отчаянные вопли:

– Ай, барышня, помилуйте! Ай, отродясь не стану, чтоб мне света не увидеть! Ай, нечаянно, видит бог, нечаянно спутала!!!

– Ты у меня, мерзавка, сейчас… куда?! Убью, право слово, убью! Вернись сей же час, убоище!

Какое там… Встрёпанная курносая девка ссыпалась с разбитого крыльца и, задрав подол, понеслась через двор. Она ловко перескочила через рассыпанные поленья, не споткнувшись ни на одном, протиснулась между загоготавшими мужиками, ловко пнула в бок козу и прыснула в открытые ворота, всполошив стайку детей. А за ней, подобная гневной валькирии, в съехавшем набок фартуке поверх домашнего платья, неслась мадемуазель Остужина с веником в руке.

– Дунька! Стой, поганка, сказано тебе! Да что же это за божье наказание, во всём доме никто… Боже мой, мосье Закатов! Здравствуйте!

Никита невольно попятился, когда соседка остановилась на всём скаку в двух шагах от него, и веник чудом не мазнул его по лицу. Несмотря на яростное выражение лица и некоторую общую встрёпанность, мадемуазель Остужина показалась ему довольно привлекательной. Высокие «ногайские» скулы её горели ровным розовым цветом, раскосые глаза блестели пылом битвы, а волосы, ещё не уложенные в гладкий пучок, сейчас являли собой толстую косу, рассыпающуюся прядями по плечам и спине.

Прекрасно понимая, что прибыл не вовремя и поставил мадемуазель Остужину своим визитом в неловкое положение, Никита всё же не сумел удержаться от улыбки. К его изумлению, Анастасия Дмитриевна усмехнулась в ответ.

– О, ну вы в самый раз! – переведя дух, объявила она. – Ради всего святого, мосье Закатов, не могли бы вы отвлечь папеньку? Привезли дрова и побросали, изверги, кое-как… Да-да, Прохор, это я о тебе! Сейчас вы у меня живо всё в поленницу уложите, не то!.. А папеньке как раз приспичило в преферанс, я его Дуньке поручила, а эта бестолковщина… Нет, вы взгляните только! – Она энергично взмахнула веником, и обтрепанные прутья снова чуть не проехались по лицу Закатова. Он поспешно повернулся – и расхохотался. С ветки облетевшей липы у ворот свисали грязные пятки. Злополучная Дунька, воспользовавшись тем, что барышню отвлекло появление гостя, вскарабкалась на дерево и теперь сидела в развилке, глядя вниз голубыми смеющимися глазами.

– Слезай, шишига немытая! – ворчливо велела Остужина. – Слезай, кому сказано, да марш в дом, приберись, видишь – к нам гость! Да не трону я тебя, остолопина, вот – видишь? – Веник полетел через забор. – Спускайся немедленно! Ишь, выучилась, как белка, по сучкам скакать… Лучше бы ты с барином этак же проворна была! А то третий год при папеньке состоит и до сих пор дамы от валета отличить не может!

Дунька, кряхтя и елозя босыми пятками по шершавой коре, под гогот мужиков съехала с липы наземь. Опасливо поклонилась гостю и вихрем метнулась в дом.

– Вот и поди тут с ними! – сокрушённо сказала Остужина и тут же кинулась к мужикам: – Прохор, Прохор, а ты куда это собрался со двора, душа моя? А ну, живо укладывать! И ты, Ермолай, тоже! Ишь, встали почётной стражей, только бы зубы скалить! Никита Владимирович, я вас нижайше умоляю, пройдите к папеньке!

Закатов был вынужден повиноваться.

Изнутри обиталище Остужиных выглядело ничуть не лучше, чем снаружи. Закатов даже удивился, подумав, что хоть кто-то в округе живёт хуже, чем он сам. Пройдя тёмными сырыми сенями, где пахло скисшим молоком, он миновал людскую, из-за прикрытой двери в которую слышался грохот кухонной посуды. Затем оказался в большой комнате, заставленной старой дубовой мебелью. На стене висел портрет дамы в голубом платье, со старинной высокой причёской. Было очевидно, что обветшавшей мебели регулярно пытались придать благородный вид – но помогало это мало. И продавленный диван, и траченные молью портьеры на окнах, и медная позеленевшая люстра, между рожками которой отчётливо виднелась паутина, – всё говорило о запустении и бедности. На полу лежали обычные домотканые половики. Плюшевая скатерть на столе была потёрта, местами прожжена и закапана свечным воском.

– Пожалуйте к барину в кабинет, сударь! – суетливо кланяясь и беззастенчиво таращась на Никиту круглыми глазами, пригласила Дунька.

В людской смолк грохот посуды, сени задрожали под тяжёлой поступью кухарки, и её круглое, потное, глуповатое лицо тоже появилось в дверном проёме. Было ясно, что гости в этом доме редкость. Никита ничуть этому не удивился, вспомнив утомительный визит к нему старика майора, и, вздохнув, пошёл за шлёпающей босыми ногами Дунькой в смежную комнату.

Отставной майор Остужин принял гостя, сидя в вольтеровском кресле за письменным столом, зелёное сукно которого было заляпано жирными пятнами. Под свечным шандалом, почти сплошь залитым воском, красовалось ещё одно пятно – на этот раз буро-коричневое, напоминающее карту Африки. Поверх всей этой географии находились: забрызганная чернилами и воском же расходная книга, смятый, грязный шейный фуляр, стакан с недопитым чаем, запылённый графин с чем-то мутным и несколько рассыпанных колод карт.

– Добрый день, господин Остужин, – входя, поздоровался Закатов.

Майор воззрился на него бессмысленными, как у чучела совы, глазами, и сразу же стало понятно, что хозяин дома, во-первых, не понимает, кого это принесла нелёгкая, а во-вторых, довольно сильно пьян.

– Ваш сосед, Закатов Никита Владимирович, штабс-капитан в отставке, – счёл нужным отрекомендоваться Никита.

– А-а… Здравствуйте, здравствуйте… Покойного Алексея Николаевича сынок?

– Почти, – не стал спорить Закатов, садясь напротив майора на скрипучий табурет и поглядывая через его плечо в окно, за которым мадемуазель Остужина бодро командовала мужиками.

– Обедать Настя вам не предложила? Скоро подадут, а пока не изволите ли рюмочку мозельского?

Никита, которого крайне насторожили подозрительные крылатые затемнения на дне графина с «мозельским», от рюмочки отказался. Хозяин немедленно предложил партию в преферанс. Деваться было некуда, Никита согласился, и мявшаяся в дверях Дунька с облегчением дунула прочь – только пятки сверкнули.

– Невозможно достойного партнёра найти, сударь мой! – жаловался майор, геройски давя икоту и обдавая Закатова перегаром. – Никто в нашем захолустье толком не играет, а по маленькой – какой же интерес? Настоящая игра настоящих… ик… ставок требует! Помнится, у нас в полку сотнями мужиков проигрывали! Родовые имения, деревни на карту ставили! Бывало, что и жён… прямо как у Давыдова… читывали? «Тамбов на карте генеральной значком… ик… означен не всегда…» Так вот эту нувеллу господин Лермонтов именно про наш полк написал… ик!

Закатов предпочёл промолчать. К тому же вскоре выяснилось, что майор вовсе не нуждается в ответных репликах: он говорил и говорил монотонным скрипучим голосом, глядя в карты, не поднимая глаз на собеседника и время от времени подливая себе в стакан «мозельского», который, судя по запаху, был самым ядрёным «ерофеичем». Разговор его понемногу становился невнятным, голова клонилась вниз, карты уже дважды скользили из морщинистых рук под стол – и в конце концов Остужин издал носом тонкий свист и захрапел, обмякнув в кресле. Закатов в некотором замешательстве положил карты на стол, поднялся – и тут же, словно только этого и дожидаясь, в дверях возникла Дунька.

– Пожалуйте, барышня обедать просят!

Обед подали в большой зале с портретом дамы в голубом. Ради гостя старую скатерть сменили на чистую, полотняную, поставили серебряные приборы, довольно хорошо вычищенные. За столом прислуживала всё та же Дунька, повязавшая голову платком и обмотавшаяся куском холстины вместо фартука. Анастасия Дмитриевна была в прежнем платье, чёрном, без плерезов и вышивки, но свою роскошную косу уложила на затылке в простой узел – впрочем, шедший ей. Держалась она очень непринуждённо и, ожидая, пока Дунька, сопя от усердия, разольёт по тарелкам густой грибной суп, объясняла Закатову:

– Мне вас нынче сам бог послал, иначе я бы попросту на части разорвалась между делами! Ведь папенька, как младенец, внимания требует, покуда не нагрузится да не уснёт! Ходит за мной по пятам и требует, чтобы я играла с ним в преферанс, а у меня разве время есть? Коли я занята, так ещё хуже – пойдёт в людскую и будет Власьевну мучить, отвлекать её, и в конце концов – все без обеда! Вот, пришлось прошлой зимой Дуньку преферансу обучить, чтоб она папеньку отвлечь могла… Так и то, дурища, не справляется! Он ведь всё замечает враз, чуть Дунька путаться – сразу же крик на весь дом, и прибить может! Так что я вам очень благодарна… А эти подлецы, если у них над душой не стоять, с места не двинутся! – Она сердито указала на окно, из-за которого ещё слышалось ворчание укладывающих дрова мужиков. – И то вовсе криво положили, хоть самой перекладывай! Да вы кушайте, кушайте, суп сегодня вкусный! Власьевна как знала, что гости будут!

Суп действительно был замечательным, и Закатов только сейчас вспомнил, что у него с раннего утра не было во рту ни крошки. Госпожа Остужина оказалась хорошей хозяйкой: после супа внесли жаркое из поросёнка, картофель со сметаной, солёные грибы, полотки, кисель. После подали и домашнюю «вишнёвку», которой Закатов выпил лишь крошечную чарочку, не желая обижать хозяйку. Анастасия Дмитриевна, заботясь, чтобы гость больше ел, чем поддерживал беседу, вела разговор сама. Разговор этот был весьма обычным для провинции, касался минувшей страды, доходов от продаж, озимых, холстов и уездных сплетен. Из беседы Закатов понял, что все дела по небольшому имению Остужина действительно вела сама, поскольку от папеньки толку не было никакого.

На его искреннее восхищение Анастасия Дмитриевна пожала плечами.

– Мерси, но ведь мне и умения особого не надо: восемнадцать душ, велика ли гвардия? Да трое ещё здесь, в доме, крутятся… дармоеды. А куда прикажете их деть? Ту же Дуньку даже продать не удастся: кто же этакую дуру купит? Власьевна, опять же… Готовит, надо сказать, отменно, но стара уже, глаза не видят, постоянно догляд за ней на кухне нужен. В августе в варенье ужа сварила, не к столу будь сказано… Ну что тут поделаешь?

– Так вы заняты целыми днями по хозяйству? – осторожно спросил Закатов. – Но… что же зимой?

– А зимой – скучно, – пожала плечами Остужина. – Разумеется, днём, пока светло, дела ещё найдутся, но вот вечерами… – она неожиданно умолкла, и на её резковатом лице появилась на миг такая острая тоска, что Закатову стало не по себе. Украдкой он обвёл глазами бедную залу с облезлой мебелью, потёртые портьеры, свечи в древних шандалах, пяльцы с каким-то вышиванием у окна. Как, должно быть, ей тоскливо здесь зимой, одной, неожиданно подумал он. Ей ведь чуть больше двадцати. Заперта в старом унылом доме, в компании с полоумным, вечно пьяным отцом и бестолковой девкой. Чем она занимается зимними вечерами? Бесконечный преферанс с пасьянсами? Болтовня с Дунькой? Сидение у замёрзшего окна, за которым – вьюга и тьма? К ним ведь даже соседи не ездят, папенька всех замучил…

– Хотите, пришлю вам книг? – предложил он.

– Спасибо, но ни к чему. Я ведь читать не приучена. Папенька считал, что молодой девице чтение не на пользу. Меня тётка, спасибо ей, кое-как чтению и письму обучила, ну и решили они с папенькой, что достаточно. – Остужина говорила это легко и с улыбкой, но в голосе её сквозила явная горечь. – У папеньки валяются какие-то книжки в кабинете, я раз попыталась прочесть… Да ничего не поняла, признаться. Верно, действительно не дамское занятие. Или я глупа безнадёжно.

Сказано это было без всякого намёка на кокетство, хотя Закатов и счёл нужным пробормотать приличествующие случаю возражения. Остужина только улыбнулась и деловито спросила:

– А насчёт пустоши вы ничего не решили? Дёшево возьму! И бумаги все оформим скоренько, у меня знакомый стряпчий в уезде. Даже папенька не понадобится.

– Как вам это удастся? – напрямую спросил Закатов. – Я имею в виду – решать дела помимо папеньки. Ведь по закону – всему хозяин он…

– А на деле – я, и все это знают. А папенька ни во что не вмешивается, потому что знает – в противном случае я свяжу узел и уеду к тётке в Смоленск, – жёстко сказала Анастасия Дмитриевна. – Она давно меня зовёт.

– Отчего ж не едете? – удивился Никита. – В Смоленске для вас в любом случае жизнь будет интересней…

– Ах, оставьте, всё будет то же самое, – отмахнулась Остужина. – Тётушка – копия папенька плюс все женские капризы и выкрутасы. А это ещё похуже преферанса! На игру у меня хотя бы терпения хватает… Я даже замуж выйти по-людски там не смогу, потому что папенька лишит меня наследства прямо в день моего отъезда. А без приданого, сами понимаете…

– Право, господин майор не сможет…

– Сможет ещё как! – заверила Остужина. – И я об этом слышу по семь раз на дню. Так что менять шило на мыло, то есть папеньку на тётушку, мне, сами видите, смысла нет. Какая разница, в каком месте умирать? Так что же с пустошью, месье Закатов? Берёте?

Домой Закатов возвращался уже в сумерках, в глубокой задумчивости. Мимо катились голые поля. Набрякшее над ними небо обещало скорый снег. Облетевшие вётлы вдоль дороги казались сутулыми великанами. Со стороны леса доносилось тоскливое лисье тявканье. Холод забирался за воротник, и Никита машинально передёргивал плечами. Перед глазами всё ещё стояла унылая обшарпанная зала, старые кресла, дощатый пол с потёртыми половиками, портрет дамы со старинной причёской, засиженный мухами. И резкое, почти некрасивое лицо девушки, спокойно и прямо говорящей о том, что ей всё равно где умирать. «И ведь всё это так, она ничуть не интересничала… – взволнованно думал Закатов. – В самом деле, каково её положение? Ждать смерти этого старого безумца? Но такие, как правило, живут и мучают близких очень долго. Рано или поздно, разумеется, отнесут майора на погост… И что же? Что изменится для неё? Появится, конечно, кое-какое приданое, станет подлинной хозяйкой всему, но ведь молодость уйдёт… А приданое её не таково, чтобы пренебрегать этим. Выйдет с отчаяния за первого, кто посватается, будет несчастна… И ведь она всё это осознаёт и так небрежно говорит обо всём, без всяких женских ужимок и жалоб! И помочь ничем нельзя…» Закатов невольно усмехнулся, подумав о том, что и сам будет всю эту долгую зиму сидеть один в доме, как медведь в берлоге, и разгонять скуку чтением старых журналов и игрой в дурачки с Кузьмой.

Не заезжая домой, он направился к Силиным. Хозяин стоял у крыльца и о чём-то увлечённо толковал с сыном. Увидев входящего в открытые ворота барина, Прокоп кивком отослал Григория в дом и, подождав, пока тот уйдёт, скупо улыбнулся:

– Ну, как дела-то, Никита Владимирыч? Насчёт пустоши условились?

Никита подтвердил, что да, пустошь он покупает и на следующей неделе уже едет в уезд оформлять бумаги. Прокоп довольно улыбнулся:

– Вот, это дело стоящее! Ну, а барышня требинская как тебе показалась?

– Анастасия Дмитриевна? – удивился Закатов. – По-моему, весьма достойная особа. Жаль, что тратит жизнь попусту в своём захолустье… А отчего ты спрашиваешь?

– Да так… – Силин попинал носком сапога смерзшуюся кучку конского навоза. – Никита Владимирыч, ты, за ради Христа, не подумай ничего… только отчего б тебе на ней не жениться, к примеру? На Остужиной-то? Ежели сам видишь, что барышня стоящая…

Никита лишился дара речи и с минуту молча таращился на бородатое безмятежное лицо Прокопа. Затем осторожно спросил:

– Прокоп Матвеич, а… зачем? Что это тебе в голову пришло?

– Как «зачем»? – пожал плечами Силин. – Сам рассуди: во-первых, хозяйку в дом при любом раскладе надобно. Феоктиста твоя уж одной ногой на погосте, куда ж ей за девками и домом присматривать? Тебя, коли сам думаешь хозяйством заниматься, так и вовсе в дому не дождёшься, хозяйство постоянного призору требует. Что ж в дому-то без хозяйки станется? Разоренье одно. Опять же, земля остужинская как раз к твоей прилипает. Соедините угодья-то – и сколько враз добра прибавится! И чересполосицы никакой, и за пустошь не платить можно, если с умом подойти… Сам рассуди! А более ни на ком в нашей местности тебе жениться не выйдет! Дочки на выданье только у Волнухиных… Да те, не в обиду будь сказано, много богаче будут, им не с руки за тебя отдавать… А Анастасии Дмитриевны положенье таково, что ты для неё божьим спасеньем будешь. Так-то ей век пропадать…

– Постой, постой, Прокоп Матвеич… – Никита чувствовал, что наряду с изумлением его разбирает безудержный смех. – Анастасия Дмитриевна, разумеется, достойна всяческих похвал… Но что, если она мне не нравится?

Силин перестал пинать навозную кучу и воззрился на своего барина со смесью сожаления и насмешки.

– Не нравится? Да чем же это? Что у ней – руки аль ноги нет? Али горбата? Аль пузом худа?

– Нет, разумеется, но…

– А чему ж ещё там не нравиться? Товар справный, бери, в барыше останешься!

– Но послушай, она всё же человек, а не вещь на ярмарке… Да и я тоже. Должна же быть какая-то расположенность… Любовь, страсть в конце концов…

– Это вот всё книжки твои, Никита Владимирыч! – убеждённо сказал Силин. – Кабы ты их в руках не держал – и слов бы таких не знал! И жисть не в пример спокойней была бы. Думаешь, я сам не по страсти женился? Ещё по какой страсти! Батюшка-покойник стращал, что все оглобли об меня обломает, коли на Мотре не женюсь, они-то с ейным отцом загодя всё обговорили… И барин покойный дозволил! И что мне было – супротив отцовской да барской воли идти? Поплакал да окрутился… И за всю жизнь не пожалел ни разу, потому – Мотря хозяйка справная, в поле впереди всех была, раньше свекрови к печи вскакивала… Да ребят здоровых между делом рожала: у нас из пятнадцати только семеро померли! И сынам старшим я сам жёнок подыскивал – от хороших отцов, работящих, не хворых. Потому – от хворой бабы в работе прок какой? И, слава богу, сколько лет живут – не в обиде на отца! А Глашку свою я три года подряд выдать не мог, потому неурожай на рожь был, и никакое приданое ей сгоношить не могли. Так что ж? На четвёртый выдал-таки! И ведь ждал сват, потому – из моей семьи дурных девок не выходит, всяк за невестку из Силиных бога возблагодарит! Вот и ждали три года! И опять же – слава богу!

– Что ж, я знаю, в крестьянстве всегда было так, – неуверенно сказал Закатов. – Но ведь образованные люди не должны…

– Всё то же самое! – пожал плечами Силин. – Страсти да любови – это всё разговор один, а вот, к примеру, кто из вашего брата согласится бесприданницу взять? То-то и оно! Любовь – она для пустого времени хороша, когда делать нечего – сиди себе с утра до ночи на диване, в ноздре кочергой ройся да думай о пустяках. А для жизни вовсе другое нужно… Гришка, чёртово семя, да чего тебе?!

Внутренне радуясь тому, что этот странный и неожиданный разговор прекратился, Закатов обернулся и увидел Григория, подающего отцу энергичные знаки. В руках у парня был какой-то большой пухлый пакет.

– Ох ты, нечистая, вовсе позабыл! – выругался Прокоп и, взяв из рук сына пакет, передал его Закатову. – Это твоя почта, барин, из уезда. Гришка мой на себя смелость взял, забрал, потому когда она ещё придёт-то. А он как раз ко мне собирался, вот и…

Закатов перебрал почту. Выписанные журналы, письмо от полкового товарища, казённый пакет из военного ведомства… и узкий конверт, помеченный: «Москва, Столешников переулок, дом Иверзневых».

Никита торопливо сломал печать и вытряхнул из конверта письмо, уже узнавая крупный чёткий Мишкин почерк. Бегло пробежав глазами начало, он повернулся к Силину и со странной улыбкой сказал:

– Ну вот… И Устинья наша объявилась. Как я и ждал, в Москве. Ещё на Покров…

– А парни мои?! – хрипло перебил его Прокоп, и Закатов поразился горестной гримасе, исказившей его обычно спокойное, невозмутимое лицо. – Сыны-то мои, Антипка с Ефимом? Нешто не явились?!

– О них ни слова. Хочешь – прочти сам, – Закатов протянул письмо, но Силин медленно отвёл его руку. – Но, я думаю, коли Устинья у Мишки, так и парни недалеко.

– Это да… Это так, – медленно выговорил Прокоп. – Они оба за Устькой, как нитка за иглой… Да и Танька там ещё должна быть… Это ты прав, барин, ежели Устька там, стало быть, и Антип с Ефимкой… А отчего ж друг твой о них не пишет?

– Никак не могу знать. – Закатов действительно ничего не понимал. – Но я завтра же еду туда.

– Дозволь с тобой, барин!

– Не могу, Прокоп Матвеич. На кого же я оставлю имение? Не взыщи, поеду один… Но обещаю, что ты первым обо всём узнаешь. – Никита Закатов помолчал, глядя в тёмное поле, над которым поднималась ущербная луна. – Говоришь, парни за ней, как нитка за иглой? Стало быть, есть страсть и у крестьян?

– Стало быть, есть, – выговорил Прокоп с таким отвращением и горечью, что Закатов невольно вздрогнул и пристально посмотрел на него. – И чего с неё хорошего вышло?!

Ответить на это Никите оказалось нечего.

* * *

– Я, Иверзнев, никак в толк не возьму: прячешь ты её, что ли?

– Ну, вот ещё, вздор какой! Она – человек, а не вещь, чтоб её прятать!

– Это как сказать… Она ведь, кажется, твоего дружка крепостная девка?

– И что из этого?!

– Сомнительные всё же у тебя знакомства! Штабс-капитаны какие-то, крепостники из дремучих уездов…

– Вот уж это, Семирский, тебя никак не касается! – вспылил Михаил. – И если тебе более нечего мне сказать, то, прости, я спешу!

Федька Семирский только захохотал в ответ. Они стояли возле университетских ворот. Мимо пробегали студенты с книгами, слышались обрывки оживлённых разговоров, взрывы смеха: только что закончились лекции. Полуоблетевший клён у ограды ронял на синие фуражки последние листья и холодные капли недавнего дождя. Сырой ветер лез за воротники, и в конце концов стоять стало совсем зябко: друзья, не сговариваясь, засунули замёрзшие ладони под мышки и резво зашагали вниз по Моховой.

– Смерть как есть охота! – сообщил Семирский. – А мне ещё у Щетихиных за уроки не заплатили, всё завтраками кормят! И в редакции за две статьи и перевод должны! Право слово, хоть бросай курс и в гувернёры нанимайся! А тётка ноет, ей денег да сластей подавай! Хуже дитяти малого, а ведь бригадирша!

Михаил молчал. Как всегда в разговорах с Семирским, он чувствовал себя немного виноватым. Ему самому не надо было, по крайней мере, бегать по урокам до поздней ночи, чтобы раз в день пообедать. А Фёдор Семирский происходил из нищей семьи саратовского дворянина, отец его имел всего пару крепостных и тратить деньги на обучение сына в университете не считал нужным. Фёдору, по его собственным рассказам, приходилось в детстве самому и землю пахать, и воду носить, и телят пасти. Говорил он, впрочем, об этом с гордостью и любил повторять, что уж он-то изнанку русского народа видел с пелёнок. В Москве Семирский жил у выжившей из ума старухи тётки, которая, к счастью, не требовала денег за квартиру, но постоянно просила сладостей и пряников. Если же племянник пряников купить не мог, Анисья Фёдоровна страшно обижалась, поджимала сухие губки и принималась рассуждать о том, что великовозрастный балбес сидит у неё, несчастной вдовы, на шее, ничего не делает, не служит, не верует в Христа, а только учится в университете богопротивным глупостям. Нытьё тётушки Федьку раздражало, и он старался пореже появляться в её доме на Сретенке, болтаясь по приятелям. Денег у него отродясь не водилось, и даже в скромных складчинах Семирский не всегда мог участвовать, но в студенческих компаниях неизменно имел большой успех. Он мог подолгу и самоуверенно рассуждать обо всём: о минувшей войне, о положении крестьянства, о еврейском вопросе, о медицине, о славянской политике, о литературе. Не было, пожалуй, предмета, о котором у студента Семирского не имелось бы собственного мнения. Мнение это Фёдор доказывал с таким жаром и апломбом, что оппонент иногда складывал оружие лишь для того, чтобы не слушать лишнего крику. Друзья Семирского уважали, называли его «Федькой-трибуном» и «Гласом народным» и заключали пари: удастся ли хоть кому-нибудь переспорить этого пламенного оратора. Пока что ни одно подобное пари выиграно не было. Дамского общества Семирский не выносил, заявлял, что все эти благовоспитанные барышни бесполезны, необразованны и скучны и что женится он исключительно на крестьянке – или, в крайнем случае, на кухарке, – с которой хоть поговорить будет о чём. Студенты внимали ему с благоговением – и на вечеринки «с дамами» Семирского благоразумно не приглашали.

Хотя студентов-«белоподкладочников» Семирский всячески презирал, с Иверзневым они были дружны. «Федька-трибун» уважал Михаила за участие того в Крымской войне – но при этом любил поддеть друга за то, что тот живёт на всём готовом, в то время как «дельные люди» должны носиться по урокам и перебиваться с хлеба на воду – «а народ российский и вовсе бедствует немыслимо!» Михаил чувствовал, что Семирский прав, и старался почаще приглашать его обедать. Вот и сейчас он предложил:

– Пойдём ко мне! Федосья с утра щи варила… Заодно и готовые списки тебе отдам.

– Вот это дело! – оживился Семирский. – У меня, брат, четверо человек этих списков дожидаются! Я сам вчера до ночи сидел переписывал, покуда свеча не догорела! Тётка с утра увидала, раззуделась – ужас! И зачем это убытков столько, и на что свечи палить, и для чего надобно всю ночь бумажками шуршать, неблагонадёжное это занятие… Я ей на это и отвечаю: дремучее вы существо, Анисья Фёдоровна, вам всё, что не пряник медовый – то и неблагонадёжно…

– А она что? – полюбопытствовал Михаил.

– А, всё одно… – сморщился Семирский. – И неблагодарный, и бездельник, и даром хлеб отцовский ешь… А мне папенька с позапрошлого Рождества ни копейки не прислал, да я и не жду! Трудовой человек, Мишка, должен сам о себе позаботиться да ещё и тётке пряника купить… Чтоб не слишком житьё отравляла. Так скажи мне, эта девица, которая тебе бумаги-то принесла, всё ещё у тебя? Покажешь мне её? Или она уже назад в свою деревню отбыла?

Михаил немедленно пожалел о том, что пригласил Федьку в гости. Но отступать уже было поздно, и он нехотя сказал:

– Нет, она у меня. Дожидается, пока приедет Никита и…

– А-а, барина-благодетеля ждёт! – фыркнул Семирский. – Когда тот явится за своим добром и в острог её сдаст? Слушай, может, лучше спрячем её куда-нибудь?

– Куда же? – пожал плечами Михаил. – Она – беглая, в розыске… Ты же сам всё знаешь!

– Поня-атно… – протянул Федька. – По-твоему, лучше будет вручить её барину, который над ними издевался столько лет?

– Положим! – возразил Михаил. – Ни над кем Никита не издевался, он вовсе ничего этого не знал!

– Вот уж, брат, не поверю никогда! – расхохотался Семирский так, что с забора сорвалась ошалевшая ворона. – Они, друг Мишка, всё знают… Только невыгодно им это обнаруживать! Денежки свои твой Никита получал – и был весьма доволен! Что ж ему о своих рабах думать?

– Никита – порядочный человек, – сухо возразил Михаил. – Я попросил бы тебя не высказываться о нём в таком духе.

– О его порядочности можно смело судить, прочитав рукопись! – хмыкнул Семирский, натягивая на уши фуражку. – Из каждой строки эта самая барская порядочность так и прёт! А ты, брат, сам себе противоречишь! Коль уж твой дружок такой замечательный и кругом прав – отчего ты эту Устинью в полицию не сдал? Вместе с поповской рукописью? Отчего мы списки делаем и уже в Петербург послали? Отчего ты сам кричишь, что нужно знать о том, что творится в деревнях? И правильно кричишь! Если мы не закричим, то кто это стоячее болото взбутетенит?! Твой Закатов, что ли? Да он, как свинья супоросая, с места не тронется, покуда у него кормушка полна!

– Оставь его в покое, – устало попросил Михаил и, чтобы отвлечь приятеля от скользкой темы, заговорил об Устинье: – Ты не поверишь – она у меня «Ботанику» Якобсона взяла – и уже неделю из рук не выпускает! При том, что неграмотна! Знает все до единого растения – и о каждом у неё своё суждение, и знает, когда брать, и во что употреблять, и с чем сочетать… Уму непостижимо! Вот тебе и тёмный народ… Представляешь, если её грамоте обучить?! Да дать настоящие книги по медицине, да прочесть пару лекций из фармацевтики… Будет готовый фельдшер!

– Так за чем же дело стало, давай обучим! – азартно предложил Семирский. – Я, брат, эти дела знаю! Уж коль у меня купца Щетихина мальчишки грамоте выучились – так уж Устинью твою образую как-нибудь! Вот что, ты меня нынче с ней познакомишь – а далее я уж сам её уговорю! Не беспокойся, я с простым народом обращаться умею!

– По-моему, слишком ты спешишь… Да и не успеем. – Михаилу всё меньше и меньше нравилась эта затея. – Никита со дня на день будет здесь и заберёт её. Кроме того…

Он вдруг умолк, не замечая насмешливого взгляда приятеля. Мысль о том, что Устиньи вскоре не будет в его доме, что разноглазая девчонка с пытливым недоверчивым взглядом уйдёт из его жизни, скорее всего навсегда, неожиданно вызвала острую боль под сердцем. Михаил сам удивился этому. Уже сворачивая в Столешников с Петровки, он медленно сказал:

– Знаешь, она ещё рассказывает такие сказки… У нас каждый вечер полная кухня людей набивается! И все ребятишки соседские, и Федосьины подруги, и дворниковы, и сам Митрий… Право, хоть записывай за ней! Какие-то деревенские россказни про домовых и про мертвецов, – а удивительно складно выходит! По-моему, не хуже, чем у Гоголя!

– Как хочешь, Иверзнев, мне на неё взглянуть надо! – решительно заявил Семирский. – Покуда она ещё здесь, а не у твоего дружка-барина. И записать кое-что с её слов, между прочим, не помешало бы! И не сказки, а дело настоящее! Поповская рукопись – вещь, безусловно, стоящая, но поп – он и есть поп… А коли сама крепостная крестьянка о том же самом расскажет во всех подробностях… Да из неё такое вытянуть можно, о чём тот отец Никодим и знать не знал, слово даю! При случае и напечатать умудримся! Да, вот прямо сейчас и побеседуем с твоей Устиньей обо всём! И не делай кислой физиономии! Она ещё сама рада будет с понимающим человеком о своих бедах поговорить!

Михаил не нашёлся что возразить. Они вошли через калитку в прозрачный, облетевший сад, зашагали по усыпанной листьями дорожке к дому.

Со стороны дровяного сарая слышались лихие удары топора и воркотня Федосьи:

– А я тебе, девка, говорю – в дом ступай, выстудишься по новой! Стоило барину с тобою возиться столько времени! Брось дрова, я сейчас Митрия кликну!

– Пьян опять, тётя Федосья, куда ж ему! – ответствовал голос Устиньи.

Хлопнула дверь, и стук топора возобновился. Студенты переглянулись и одновременно ускорили шаг.

Устинья в распахнутом мужском зипуне ловко рубила дрова, устанавливая полешки одно за другим на выщербленной колоде. У дверей сарая уже сложена была изрядных размеров куча. Платок Устиньи сбился на затылок, волосы растрепались, щёки горели смуглым сухим румянцем, и она показалась Михаилу очень красивой. Восхитился и Семирский:

– Ты смотри, какова царевна! Говоришь, едва живая к тебе пришла? А ты её уже вовсю в хозяйстве используешь?

– Глупости, кто её использует?! – возмутился Михаил. – Устинья! Устя! С какой стати ты тут машешь топором?! Было же сказано – сидеть дома! А лучше – лежать! Ноги едва-едва зажили, а ты…

– Не «едва», а вовсе зажили! Как на Жучке! – возразила Устя, с размаху вгоняя топор в колоду и широко улыбаясь. – Пошто же мне в дому сидеть, скучно без дела-то! Да к тому ж…

Тут она заметила, что Михаил не один, и улыбка разом пропала с её лица. Устинья неловко поправила платок, надвинув его на лоб, запахнула зипун и поклонилась.

– Доброго здоровья, барин…

– Я, Устинья, не барин, а Фёдор Андреев Семирский, – деловито представился тот, двигаясь вперёд с протянутой рукой. – Мне про тебя Иверзнев многое рассказывал! Познакомимся?

Устинья посмотрела на него с недоверием, руки в ответ не протянула и вопросительно взглянула через плечо Семирского на Михаила.

– Устя, не бойся, это мой добрый знакомый, который ничего худого тебе не сделает, – поспешно сказал тот. – Он немного осведомлён о твоих бедствиях и… – Михаил умолк, заметив, что Устя разом потемнела.

– Это какие же мои бедствия? – хмуро спросила она. – И вовсе ничего такого… Михаил Николаевич меня вылечили, и я ему много благодарна! Вскорости мой барин, господин Закатов, за мной приедут…

– Да ты меня не бойся, Устя! – бодро перебил её Семирский. – Я сам, можно сказать, в борозде родился, в луже крестился и о народных горестях не понаслышке знаю!

– Грех эдак-то говорить, ваша милость, – угрюмо возразила Устинья. – В луже-то и цыгане не крестятся. И какие такие наши горести? Слава богу, всем довольны…

– У-устя! – поморщился, как от уксуса, Семирский. – Что ж ты меня за полного-то дурня держишь? Знаю я, чем вы довольны, читал писульки попа-то вашего…

Устинья вскинула глаза на Михаила. Ни кровинки не было в её лице. С запоздалым испугом тот вспомнил: она ничего не знает о том, что рукопись отца Никодима уже вовсю гуляет по студентам.

– Господи… барин… Михаил Николаевич… Пошто ж вы?.. Ох, беда-то экая… – Устя закрыла глаза и тяжело привалилась к стене сарая.

– Устинья, да чего ты испугалась? – Михаил торопливо шагнул к ней. – Никто не желает тебе дурного… И Федя Семирский ничего лишнего никогда не сболтнёт… Он хотел лишь познакомиться с тобой! И поговорить о ваших болотеевских делах!

– А зачем мне с чужим человеком об наших делах говорить? – уже с неприкрытой враждебностью спросила Устинья, открывая глаза. – Те дела до нас касаемы… И до барина Никиты Владимирыча. А господин Семирский с какого боку тут пришёлся?

– Видишь ли, ему интересно… – беспомощно начал Михаил… И умолк.

Семирский, внимательно наблюдавший за ними, нахмурился.

– Понимаешь ли, Устя… То, что в вашем селе творилось, – это же чудовищно! И чем более людей об этом будет знать – тем лучше! От знаний разговоры идут, от разговоров – дела, понимаешь? Со временем мы всю Россию перекроим и всё это зверство крепостническое отменим навсегда! Разве тебе не хочется, чтобы никаких издевательств над народом более не творилось?

– Бог знает что вы такое говорите, барин… И слушать не хочу… Перепутали вы что-то, воля ваша… Разговоры какие-то… За такие речи ещё и в каторгу пойдёте! Михаил Николаевич, дозвольте мне, Христа ради, уйти, меня тётя Федосья звала… – тупым, монотонным голосом попросила Устинья, глядя через головы друзей в пустой сад.

– Устя, может, ты думаешь, что я фискал какой-то? – пожал плечами сбитый с толку Семирский. – Тебе, право же, нечего бояться! Я к начальству доносить не кинусь и вовсе о других вещах помышляю! Разве ты не хочешь поговорить о том, как живут ваши мужики? А я бы записал с твоих слов… Мне уже приходилось этим заниматься, я…

– И боже сохрани! – вскинулась, не дослушав, Устинья. – Никаких-таких слов я говорить не стану! И знать не знаю ничего! Михаил Николаевич, дозвольте уйти!

– Да бог с тобой, я и сам уйду, – сердито сказал Семирский и, не попрощавшись, широко зашагал к калитке. Михаил побежал за ним.

– Семирский, постой… Ну, что ты взбесился? Сам виноват, зачем напугал её? Эх ты, а ещё говоришь, что с народом говорить умеешь… Взгляни, она чуть не плачет с перепугу!

– Дура твоя Устинья, потому и плачет! – сквозь зубы процедил раздосадованный Семирский. – И ты дурак выходишь, что врёшь про неё с три короба! Где она у тебя с «Ботаникой» сидит? Вон – дрова колет на дворе вместо Митрия! Двух слов связать не может! И «всем оченно довольна»! Обычная дура набитая и трусиха! Погоди, приедет барин – она ему ещё и ручки целовать будет!

– Это ты дурак! – вспыхнул Михаил. – Полагаешь, у неё нет причин бояться чужих господ?! Она меня-то опасается до сих пор! И ни к каким разговорам не приучена! Она ведь даже не из дворни – в деревне жила! Зачем тебе понадобилось болтать про поповскую рукопись?! Она же её в великой тайне несла к своему барину! Я её вам, как друзьям, дал прочесть, а ты…

– Зачем же дал? – с издёвкой перебил Семирский. – Мог бы в стол спрятать и беречь до приезда твоего рабовладетельного дружка! И Устинью эту заодно сдать в острог как беглую!

– Послушай, кто дал тебе право… – начал было оскорблённый Михаил – но Семирский уже вылетел за калитку, что-то мрачно бурча.

– …и нутро ваше всё барское, гнилое! – донеслось до Иверзнева уже от угла Петровки.

– Болван! – крикнул ему вслед Михаил, что было силы стукнул калиткой и зашагал обратно.

Он был уверен, что Устинья уже убежала в дом. Но та собирала у сарая наколотые дрова. Движения у неё были медленными, неловкими, как у старухи, поленья то и дело вываливались из рук. Михаил подошёл, молча начал помогать. Устинья не останавливала его. Вдвоём они собрали берёзовые полешки, сложили их в кучу у стены, и Устинья тяжело опустилась на неё. Только сейчас Михаил заметил, что всё лицо девушки мокро от слёз.

– Устя! – Он сел рядом с ней на дрова, попытался заглянуть в глаза. – Что ты плачешь, что с тобой? Впрочем, что же спрашивать… Это я виноват, да? Прости… Поверь, Фёдор вовсе не плохой. Несколько бесцеремонный, это да, но вреда никому не хочет! Глупо, конечно, было вот так наскакивать на тебя, я ему говорил… Устя, ну не плачь же! У тебя ещё жар к ночи подымется от этих слёз!

– Ничего у меня не подымется, барин… Глупости… Это я так… – бормотала Устинья, отворачиваясь и вытирая рукавом бегущие слёзы. – Только напрасно вы про меня друзьям своим говорите… И впрямь неприятности могут случиться всякие… Мне-то уж терять нечего, конец один, а вам…

– Что значит «конец один»? – испугался Михаил. Но Устинья молча, упорно отворачивалась от него, и он, опустившись на колени прямо в мокрые коричневые листья, взял её за руки. – Устя! Посмотри на меня! Прошу тебя, посмотри! Чего ты боишься, какого конца ждёшь? Это как-то связано с Никитой, он знает? Да?! Устя, ты мне можешь всё сказать, я готов поклясться на кресте…

– Барин! Господь с вами! Руку пустите! – шёпотом вскричала Устинья, вырываясь от него. – Ничего вам знать не надобно! И… И отпустите меня лучше, я в Болотеево вернусь, пешком пойду… Сама там барина сыщу… Всё едино уж ждать нечего…

– Никуда я тебя не отпущу! – таким же шёпотом заорал Михаил, стискивая в руках её холодные дрожащие пальцы. – И не допущу для тебя никакого «конца»! Я не знаю, чего ты боишься, но я никому не позволю… Если хочешь, я спрячу тебя от всех, и тогда…

– Барин, пустите! – глухо, с угрозой сказала Устинья, поднимая взгляд…

И Михаил опомнился. Глубоко вздохнув, он выпустил её руку. Глядя через Устиньино плечо в сырую, тёмную стену сарая, сказал:

– Прости меня. Ты кругом права. Федька Семирский – дурак, спору нет… Но я оказался ещё глупее его. Ни он, ни я не имеем права тебя допрашивать. Я хочу только, чтоб ты знала… Я готов во всём тебе помогать. Я могу спрятать тебя, укрыть от чего угодно. Никто и никогда тебя не найдёт. И никакого «конца» не будет, даю в том слово. И… И даже Никита ничего не узнает, если ты этого не захочешь!

Устинья молчала. Затем, когда Михаил уже и не надеялся на ответ, криво, углом губ усмехнулась:

– И что вы такое говорите-то… Что вы про меня знаете?

– Я знаю, что ты – удивительная! Что у тебя ясная, светлая голова, что ты смелая и сильная! Что ты, придя сюда, сделала такое, что и не всякому мужчине под силу! Ты достойна восхищения! И я никогда не видел девушки лучше! – Слова неслись сами собой, и остановиться Михаил уже не мог. – Я дурак, что приволок сюда Семирского… Но кто же мог подумать, что он так поведёт себя? Устя! Поверь, я всё готов сделать для твоего счастья! И спасения! И, если ты хочешь…

– Ба-а-арин… – простонала Устинья, зажмуриваясь. – Господь с вами, ничего я не хочу…

– Да какой я тебе «барин», сколько можно?! – Михаил, снова опустившись на колени в прелую кучу листьев, взял её за руки. – Устя, я… я, кажется, люблю тебя.

Он сам испугался сказанного. И тут же осознал, что это – правда и что говорить ему больше нечего.

Устинья странно поморщилась, усмехнулась. Глубоко, словно перед прыжком в воду, вздохнула. Не глядя на Михаила, медленно сказала:

– Вон до чего договорились… И охота вам болтать пустое!

– Устинья, я сказал правду! Готов поклясться тебе чем угодно!

Она покачала головой. Затем решительно высвободила руки из ладоней Михаила, встала и, взяв охапку дров, пошла к дому. Михаил догнал её уже у крыльца.

– Устя, ты так и не сказала…

– Что сказать-то? – перебила она, оборачиваясь с верхней ступеньки. – Мужняя я, Михайла Николаевич, вот и весь мой разговор. Мужняя жена.

– Но постой, как же это?.. – опешил он. Устинья отвернулась и молча вошла в дом. Михаил, растерянный, ошеломлённый, остался стоять у крыльца.

* * *

Как и опасалась Вера, из авантюры с племянником Протвиной ничего не вышло. Правда, поручик Гардин был в этом нимало не виноват и со своей стороны сделал всё, что мог: видимо, тётка обстоятельно описала ему радужные перспективы возможного брака и огромное приданое невесты. Был чинный визит вместе с тётушкой в дом Тоневицких; был вечер с чаем, пианино и танцами, была мазурка, в которой Александрин оказалась необыкновенно хороша. Аннет, чтобы не отвлекать на себя внимание гостя, натянула нелепое серо-лиловое платье, стянула своевольные кудряшки в старушечий пук на затылке, полвечера просидела в дальнем углу, не участвуя в танцах, а потом и вовсе, сославшись на головную боль, ушла к себе. Таким образом, занимать гостя пришлось Александрин, и она, к её чести, делала это мастерски. «Хоть чему-то учат их в Смольном…» – подумала Вера, сидя у самовара с мадам Протвиной и глядя на то, как Александрин в новом атласном туалете, неожиданно похорошев от внимания молодого человека с роскошными усами, весело щебечет по-французски и хихикает.

На другой день условились встретиться уже у Протвиных. Затеяли было охоту, но отменили, вспомнив, что Александрин не умеет ездить верхом, и вместо охоты назначили гулянье в лесу. К счастью, стояли последние солнечные деньки. Крестьянские девки, слегка отдохнувшие после страды, устроили игры и хоровод, в который удалось даже затянуть Александрин. Поручик Гардин воодушевлённо плясал камаринского с хохочущей Аннет и произвёл фурор.

«Видит бог, со дня на день предложение сделают! – возвещала бобовинская пифия – горничная Домна, раскидывая вечером в комнате барыни засаленные карты. – Вскорости вздохнёте спокойно, Вера Николавна, моё вам нерушимое слово!»

Вера, впрочем, в успех предприятия верила слабо. Никакие меры предосторожности, принятые Аннет, не сработали: взгляды поручика Гардина всё чаще устремлялись на младшую барышню. Аннет и сама чувствовала, что всё идёт не по-задуманному, тысячу раз прокляла камаринскую, во время которой «так непозволительно увлеклась», и поняла, что пора действовать решительно. Придумав поехать покататься в коляске по окрестностям вместе с кузиной и гостем, она в последний момент прямо на крыльце изобразила внезапный приступ мигрени. Вера, стараясь не рассмеяться, увела охающую Аннет обратно в дом. Гардин был вынужден отправиться кататься с одной Александрин, – и ничего хорошего из этого не вышло. По недосмотру конюшего в коляску вместо смирной опытной Савраски оказался запряжён молодой и бестолковый жеребец Ворон, совсем недавно ходящий в оглоблях. Поначалу он вёл себя прилично и честно вёз лёгкую коляску по подмёрзшей лесной дороге, позволяя Александрин вздыхать об ушедшем лете и восхищаться меланхолическим видом лысых осин. Однако, когда экипаж катил через косогор, со стороны ельника неожиданно донёсся пронзительный волчий вой. Ворон испуганно заржал, вскинулся в оглоблях, опрометью помчался вниз по косогору, ломая кусты, ворвался в реку по самый недоуздок и встал, весь дрожа, в стылой воде. Коляска опрокинулась, седоки полетели в воду. К чести Гардина, он опомнился быстро и на руках вынес из реки свою бесчувственную спутницу.

Для здорового как бык двадцатипятилетнего поручика купание в ледяной реке осталось безо всяких последствий. Но слабенькая Александрин расхворалась всерьёз. Уже к вечеру у неё поднялся страшный жар, начался бред. Перепугавшаяся Вера послала в уездный город за доктором. Доктор прибыл к вечеру второго дня и нашёл больную почти безнадёжной. Десять дней Александрин находилась между жизнью и смертью. Жар не спадал, дыхание было хриплым, отрывистым. Больная то бредила по-французски, полагая, что она до сих пор в стенах института, то просила воды, то священника, то снова проваливалась в забытьё. Сбившиеся с ног Вера и Аннет едва успевали вливать ей в рот прописанные врачом микстуры – которые, впрочем, ничуть не помогали. Горничная Домна на свой страх и риск отправилась в дальнее село к бабке-знахарке Чудовке и принесла от неё чугунок отвратительно пахнущего варева. Вера, едва взглянув на Чудовкино снадобье, приказала немедленно его вылить. Но Домна, здраво рассудив, что вылить средство она успеет всегда, чугунок припрятала.

На третью ночь разразился кризис. Александрин уже не приходила в себя. С ней начались судороги, она никого не узнавала. Вера и Аннет, обнявшись, плакали. Конец, казалось, был неизбежен, было послано за священником. В сенях уже толклись дворовые, пришедшие проститься с барышней. Но Домна с Чудовкиным чугунком в руках и диким воплем «да хоть насмерть опосля засечь прикажите, барыня!!!» прорвалась к изголовью больной. Разжав ножом стиснутые зубы Александрин, горничная с размаху влила ей в рот полный стакан Чудовкиного напитка.

То ли помогло ведуньино средство, то ли кризис, который должен был убить Александрин, обернулся против болезни – но к рассвету дыхание больной выровнялось, а на лбу и висках выступил крупный пот. Всхлипывающая Домна сменила на ней сорочку, бережно обтёрла барышню и укрыла новым одеялом. Священник произнёс короткую проповедь о неисповедимости путей господних и отправился восвояси. Разошлась и дворня. Домна прикорнула на половике у кровати барышни, прижимая к себе драгоценный чугунок с лекарством. Измученная Аннет ушла к себе. А Вера уснула прямо за столом, уронив голову на руки и не слыша настоятельных просьб Малашки дойти до постели.

Её разбудила всё та же Малашка, драматическим шёпотом доложившая о приходе поручика Гардина.

– Господи, зачем же в такую рань?.. – простонала Вера, поднимая гудящую голову и обнаружив, к своему изумлению, что за окном уже серое утро и по стеклу бегут дождевые капли. – Малашка, гребень… Умыться… Боже мой, платье сменить, оно всё в этой микстуре… Что же ему нужно наконец?

Гардин в парадной форме расхаживал взад-вперёд по зале. Когда бледная, наспех причёсанная княгиня Тоневицкая появилась в дверях, он подошёл, поцеловал ей руку, церемонно осведомился о здоровье мадемуазель Александрин. Услышав, что, кажется, опасность миновала, попросил разрешения переговорить с княгиней о крайне важном для него деле. Вера предложила поручику сесть, опустилась в кресло сама и приготовилась слушать. К её ужасу, слова поручика пробивались к ней словно сквозь войлочную завесу, то пропадая, то теряя смысл. Лишь через несколько минут Вера с грехом пополам уяснила, что Гардин просит руки её приёмной дочери.

Сначала Вере показалось, что она ослышалась.

– Что?.. Простите меня, поручик, я очень дурно спала нынче и, вероятно, не так поняла вас… Мы говорим об Аннет? О моей Аннет?!

– Я надеюсь, вы позволите мне истратить жизнь на счастье мадемуазель Тоневицкой.

– Но… – у Веры голова пошла кругом. – Поручик, не разыгрываете ли вы меня? Аннет ещё слишком молода! Я не собиралась в ближайшее время выдавать её замуж! И мой покойный супруг, я уверена, не одобрил бы такого раннего её супружества!

– Я готов ждать столько, сколько вы сочтёте нужным, – решительно заявил Гардин. – Два, три года, пять лет… сколько прикажете, княгиня.

– Но говорили ли вы с самой Аннет?

Поручик покраснел, смешался и жалобно признался, что он предпринял, разумеется, попытку. Но мадемуазель Аннет была в эти дни так занята, так обеспокоена здоровьем своей кузины…

– Так чего же вы хотите от меня? – проснувшись окончательно, вознегодовала Вера. – Если Аннет отказала вам, то на что же вы рассчитывали?! Вы полагали, что я выдам её замуж против её воли? Такому не бывать, и кончим на этом разговор!

Гардин совсем смутился и забормотал, что для него весьма тяжко будет утратить расположение княгини, что он не мыслил взять за себя княжну насильно, что он просто счёл, что княжна настолько молода, что уместней будет вначале переговорить с её матерью… Вера смягчилась.

– Что ж, поговорите с Аннет ещё раз. Если она согласится и вы готовы подождать ещё хотя бы два года, – я не буду возражать.

Говоря так, она чувствовала некоторые угрызения совести: было очевидно, что Аннет согласия не даст. Так и вышло. Через пять минут на весь дом раздался звонкий и сердитый голос княжны Тоневицкой. Она и не предполагала в господине Гардине такой чёрствости, такого жестокосердия! Она была уверена, что, оказывая столько внимания её бедной кузине, он, несомненно, сделает Александрин предложение! Это было бы и порядочно, и достойно звания гвардии поручика! Кузина была уверена в чувствах господина Гардина, она ждала лишь объяснения, бедняжка! Она две недели была на грани гибели – и вот теперь новый удар?! О, как это несправедливо, как жестоко по отношению к несчастной, чудом оставшейся в живых Александрин! Что до неё, Аннет Тоневицкой, то она не намерена выходить замуж ни сейчас, ни через пять лет, ни через двадцать пять, поскольку не чувствует в себе ни малейших способностей к семейной жизни, и basta, basta, basta на этом! Вера не знала, смеяться ей или плакать, когда дрожки с совершенно убитым поручиком Гардиным выкатились со двора, а в комнату вбежала растерянная Домна:

– Да что же это за наказанье господне, барыня! Снова у нас Александра Григорьевна без жениха остались! И где теперь нового-то сыщешь? Хоть вовсе Анну Станиславовну из дому отсылай…

Смех смехом, но Домна была права: надежда удачно пристроить Александрин с треском рухнула. И сейчас, сидя на пустой веранде перед чашкой остывшего кофе, Вера думала о том, что всё надо начинать сначала. «Протвина теперь обидится насмерть… А за что, спрашивается? – мрачно размышляла она, глядя в залитое дождём окно. – И Александрин может снова расхвораться… И дела запущены совсем, пшеница не продана, льны не сочтены… Господи, да когда же, когда всё это закончится?!»

Снаружи прочавкали по грязи лошадиные копыта, со скрипом остановился экипаж. «Господи, кто же там ещё?..» – с тоской подумала Вера. За спиной открылась дверь, и Домнин шёпот возвестил:

– Барыня, пан Команский приехали!

– Андрей Львович? – Вера вздохнула. – Что ж… Проси.

Минуту спустя Команский вошёл на веранду и сразу же спросил:

– Пани Вера, я не вовремя? Вы не расположены принимать гостей?

– Ничуть не расположена, – честно ответила Вера, вставая и подавая ему руку. – Но вы – не гость, и вы очень вовремя.

– В самом деле? – Команский, казалось, был смущён и даже на стул напротив Веры опустился неловко. – Все соседи очень обеспокоены здоровьем мадемуазель Александрин…

– Бог миловал, – устало сказала Вера. – Ей уже много лучше, сегодня даже съела полтарелки бульону. Правда, отъезд господина Гардина мы от неё скрываем. Она ведь вообразила себе, что после того, как они вместе бултыхнулись в реку, он просто обязан будет на ней жениться! А вместо этого… Ну, чему же вы улыбаетесь? А всё институт, всё это нервически-жеманное воспитание! До сих пор содрогаюсь при воспоминании о том, что покойный Станислав Георгиевич был готов отправить туда Аннет!

– Это ведь вы его отговорили?

– Да, к счастью, мне удалось. Зато Александрин спасти было некому – и вот, благоволите видеть результат! Где теперь добывать нового жениха – ума не приложу…

– Вы совсем измучились, Вера Николаевна, – серьёзно сказал Команский, глядя на неё светлыми спокойными глазами. – Вам бы не жениха падчерице искать, а уехать в Италию или в Виши, отдохнуть зиму…

– Шутите? Куда же мне ехать, когда ещё никакие дела не улажены? Я была так занята Александрин, что напрочь забыла обо всём остальном и…

– Я взял на себя смелость договориться в уезде о продаже вашей пшеницы, – перебил Команский. – Долгополов согласен взять по моей цене, хотя, подлец, ещё наварит: у вас пшеница лучше.

– Ну уж и скажете… – машинально пробормотала Вера.

– Лучше, лучше, не спорьте. Менее засорена, и от сурепки вас Бог избавил. Так что этот выжига ещё и в барыше окажется. У вас ведь уже всё просушено как следует?

– Давно, сразу после Воздвиженья…

– Ну, и отсылайте с божьей помощью! Если завтра дождь прекратится – грузите возы и трогайте в Гжатск. Если хотите, пришлю вам моего Савельича. Он и проводит куда следует, и с купцом сам переговорит.

– Андрей Львович, вы не поверите, как я вам благодарна! – горячо сказала Вера. – Вы правы, я совсем сбилась с ног в эти дни, и ваша помощь просто неоценима…

– Бросьте, пани Вера. Я ведь уже говорил, что вы всегда можете на меня рассчитывать. Кстати, и насчёт ваших льнов тоже уже всё решено, так что можете отправлять.

– И льны!.. Право, у меня даже слов нет… – Вера глубоко, счастливо вздохнула. – Пан Команский, вы меня от такой ноши избавили! Мне теперь осталось только жито сбыть, но это нетрудно, и… И всё, боже мой, всё! Только что Александрин пристроить – и…

– Вам бы на зиму ехать в Петербург, – посоветовал Команский. – Там больше молодых людей, фамилия Тоневицких очень известна… равно как и состояние. Думаю, мадемуазель Александрин не засидится.

– Это ещё если доходов хватит, – со вздохом сказала Вера.

– «Довольно для одной зимы, не то уж дам хоть я взаймы», – с улыбкой процитировал Команский, и Вера невольно рассмеялась.

– Ну вот, вы хоть улыбнулись. А то я, когда вошёл, уж подумал, что больны вы, а не Александрин! В самом деле поезжайте! И сами развеетесь от этих хозяйственных дел. Между нами говоря, вы к ним совершенно не приспособлены.

– Это так, – грустно подтвердила Вера. – Я же и в деревне до замужества не жила никогда. То, что мне удалось не разорить детей за эти три года, – уже счастье несказанное!

– Вы совсем измучились, – повторил Команский. Поднялся и, заложив руки за спину, принялся ходить по веранде. Слегка удивлённая Вера следила за ним взглядом.

– А я, собственно, к вам по важному делу, Вера Николаевна, – медленно сказал Команский.

– Важному? О-о, если вы узнали, как мне сбыть жито…

– Жито сбудем, пусть пани даже не сомневается, – без улыбки заверил он. – Но я имел в виду несколько другое.

Наступило молчание, нарушаемое лишь шелестом капель за окном. Команский, задумчиво глядя в пол, продолжал мерно ходить по веранде. Встревоженная Вера не сводила с него глаз.

– Да не мучьте же меня, Андрей Львович, что ещё стряслось?

– Вера Николаевна… Как вы смотрите на то, чтобы выйти за меня замуж?

Команский остановился, в упор посмотрел на молодую женщину. Долго ждал, но ответа не было. Наконец Вера с коротким стоном уронила голову на руки.

– Понимаю… Только этого вам сейчас не хватало, – усмехнулся Команский. Несмотря на поднявшийся в голове ураган, Вера подумала: как точно этот человек в очередной раз прочёл её мысли…

– Прежде всего позвольте вас заверить, что никакое ваше решение не изменит моего отношения к вам, – медленно заговорил Команский. – Я никогда не откажу вам ни в своей помощи, ни в поддержке, поскольку глубоко уважаю вас и выполняю волю своего покойного друга.

– Я… я благодарна вам… но… Андрей Львович, вы же сами знаете… Вы помните, что я связана словом…

– Только в этом дело? – усмехнулся Команский. – Я, кажется, уже не раз вам говорил, что Стась не должен был брать с вас подобную клятву. В жизни не думал, что ему взбредёт такое в голову! Фактически вы же остались гувернанткой при его детях, не имея права даже решить собственную судьбу!

– Так уж вышло, – как можно твёрже сказала Вера. – Я, со своей стороны, вольна была никакого слова не давать. Но я его дала и связана им.

– Думаю, вы не будете долго связаны, – заметил Команский. – Судя по успеху мадемуазель Аннет у молодых людей… Ей ведь ещё и пятнадцати нет, а она уже отбила женихов у всех окрестных барышень! Причём ничуть того не желая! Аннет выйдет замуж в тот же год, когда начнёт появляться в свете, это очевидно.

– Боюсь, что нет. Аннет совершенно не интересуется молодыми людьми. Настолько, что меня это даже пугает. Для неё музыка, пение – всё. В четырнадцать лет часами сидеть за инструментом и выполнять вокальные упражнения – это, согласитесь, необычно. Так что, может статься, девочка моя вовсе не захочет уродовать свою жизнь замужеством и… – Вера осеклась, сообразив, что её последняя фраза может обидеть Команского. Но тот уже тихо смеялся.

– Вот как? Уродовать? Пани Вера, неужели жизнь с нашим Стасем создала вам такое понятие о замужестве? Согласен, характер у него был не медовый, но тиранить женщину… И, главное, когда он успел?!

– Ничего подобного! – торопливо возразила Вера. – Вы меня не так поняли! Вернее, это я неверно выразилась. Но я полагаю, что если девушка не хочет выходить замуж, не стоит злоупотреблять родительской волей и выпихивать её из отчего дома любой ценой.

– Мнение ваше спорно, но… положим, вы имеете на него право. Смею думать, у вас есть даже все основания считать так. – Команский опустился на стул напротив Веры, внимательно посмотрел на неё. – Так уж вышло, что мне известны все подробности ваших отношений с покойным Стасем. Мы с ним были близкими друзьями и, думаю, ничего друг от друга не скрывали. Я знал о его любви к вам ещё тогда, когда вы сами о ней даже не догадывались.

– Охотно верю, – холодно отозвалась Вера. – Я, кажется, обо всём тогда узнала последняя. Но я, простите, не считаю нужным сейчас обсуждать…

– А я и не намерен. Я хотел лишь сказать, что понимаю ваше положение… И хотел бы его в меру своих сил облегчить.

– Андрей Львович, – с глубоким вздохом сказала Вера. – Возможно, я действительно мало смыслю в хозяйстве и без вашей помощи попросту пропала бы. Вы в самом деле много делаете для меня и детей. Я не устаю благодарить вас за это. Положение моё сейчас не из лёгких, не спорю. Но я и не рассчитывала никогда на лёгкую жизнь. И, выходя замуж за Станислава Георгиевича, никаких иллюзий себе не строила. Так что и сейчас, я думаю, мне нет нужды сломя голову выскакивать замуж, дабы наладить своё счастье. Люди всему учатся, выучусь и я понемногу. В следующем году, бог даст, будет уже получше, и…

– Вера Николаевна, я всегда восхищался вашей волей и вашим характером. – Команский встал и снова начал ходить по веранде, не глядя на Веру. – И я убеждён, что вы в самом деле превосходно со всем справитесь. Но так ли уж это необходимо – биться всю жизнь как рыба об лёд ради чужих детей, напрочь забыв о своих удовольствиях, о своих радостях? Вы ведь совсем молоды! Вы умны, с вами интересно беседовать – в отличие от всех знакомых мне дам. Вы много читали, и я был просто счастлив обнаружить в нашей глуши достойного собеседника. Вы обладаете здравым мышлением, не заражённым чрезмерной чувствительностью. Так подумайте! Выйдя за меня, вы сбросите с плеч тяжесть хозяйства – непомерную для женщины! Вы сможете заняться тем, что вам нравится. Сможете читать, сможете общаться с привычным вам кругом людей – я ведь не собираюсь держать вас в деревне зимой и летом! У меня в Петербурге достаточно знакомых, многие из них – интересные люди. Вы беспокоитесь о будущем Аннет – что ж. Её можно будет отправить учиться музыке в Италию. Я уверен, она будет в восторге. Кроме того, Аннет знает меня с детства. Вряд ли ей будет противно ваше новое замужество. Кроме того – неужели вам никогда не хотелось завести собственных детей?

Вера вспыхнула, ничего не ответив. Помедлив, сдержанно спросила:

– Андрей Львович, для чего МНЕ нужно новое замужество, я, кажется, уже уяснила. Но к чему это ВАМ, простите, пока не поняла.

– Вера Николаевна! – Команский остановился, растерянно взглянул на неё. – Я обидел вас? Право, я вовсе не хотел…

– Я уверена, что не хотели. Но объясните, в чём цель вашего предложения? Вы много лет живёте один и, кажется, до сих пор превосходно справлялись. К чему вам молодая супруга? В жизни не поверю, что вы жертвуете своей свободой и спокойной жизнью ради того, чтобы спасти меня от тягот хозяйствования! К чему вы собираетесь повесить меня с детьми себе на шею?

Команский расхохотался:

– Право, пани Вера, вы великолепны! Ваше здравомыслие ещё лучше, чем я полагал! Кто бы мог подумать, в ваши-то годы… Ну, а если я скажу, что люблю вас, вы мне не поверите?

– Не поверю.

– Гм-м… А почему, собственно? – пожал плечами Команский. Весёлые огоньки в его глазах окончательно сбили Веру с толку. – А если б я рухнул на колени и завыл, что часу без вас не проживу и в случае вашего отказа немедля застрелюсь в сенном сарае – тогда бы помогло? Могу попробовать, если желаете!

– Не стоит, – мрачно сказала Вера. – Шутовство в духе пана Самойленко вам не к лицу.

– Ах, так он и вас уже замучил?! А я-то думал, его пламенное сердце отдано мадемуазель Аннет…

Вера не выдержала и рассмеялась. Улыбнулся и Команский.

– Ну, вот и слава богу… Кстати, я действительно люблю вас… Насколько к этому способен. Но для вас, думаю, сей факт столь малозначащ, что не стоит останавливать на нём внимание. Вам нужны причины, побудившие меня сделать вам предложение? Отвечу так: мне очень хочется каждый день иметь вас перед глазами. Говорить с вами, выезжать с вами в свет и пыхтеть там от гордости. Оставаться с вами наедине, качать на коленях наших детей и спорить с вами об их воспитании… Если это всё не любовь – тогда я, право, теряюсь.

– Благодарю вас, пан Команский. – Вера окончательно взяла себя в руки. – Но хочу вам напомнить, что всё это может быть возможно лишь после того, как Аннет выйдет замуж, и…

– То есть вы мне не отказываете?!

– Боже мой, отказываю, конечно! Ещё как отказываю! Пан Команский, я не собираюсь выходить замуж ни за вас, ни за кого-либо ещё! Сколько раз повторять?!

– Ну хорошо. – Команский снова сел напротив рассерженной Веры и спокойно улыбнулся. – Давайте условимся так: этого разговора между нами вовсе не было. Я ничего не говорил, вы ничего не слышали, останемся в добрососедских отношениях. Мне слишком дорого ваше расположение, чтобы я решился его утратить из-за собственного упрямства. Но после замужества мадемуазель Аннет, которое, я уверен, не за горами, мы вернёмся к этой беседе. И, надеюсь, я буду не самой бросовой партией для вас.

– Я не хотела бы вас обнадёживать…

– Пани Вера, я ведь не мальчик… Вроде этого навернувшегося в реку Гардина, – усмехнулся Команский. – Стреляться от любовной неудачи в мои годы смешно… К тому ж это и не поможет. Мне сорок три года, и женщину лучше вас я навряд ли встречу. Тем более что и поисками не утруждаюсь. А вам двадцать шесть, вы можете отыскать себе что-то лучше, моложе и ближе к вашему вкусу… Так что ни о каких обязательствах не может быть и речи! Вы вольны устраивать свою жизнь как считаете нужным. Я, со своей стороны, буду ждать – и ничуть этим не тяготиться. Кстати, насчёт жита вашего у меня кое-какие мысли имеются. Я к вам заеду на той неделе. Позволите?

– Конечно. – Вера кое-как выжала из себя улыбку, поднялась. – Позвольте поблагодарить вас за оказанную честь…

– Да бросьте, пани Вера… – невесело улыбнулся Команский. – Засим откланяюсь, а вам вот лучше лечь поспать. Не забудьте, к вечеру пришлю Савельича, готовьте возы. Дождь ещё этот некстати! Но тут уж не поделаешь ничего – унылая пора, очей очарованье… Ненавижу осень, а вы?

У Веры недостало было сил даже пошутить в ответ. Команский уехал, а она всё сидела за столом, опустив голову на руки и чувствуя звенящую пустоту в мыслях. На веранду заглянула Домна, с минуту смотрела на барыню. Затем тихо, на цыпочках отступила и прикрыла за собой дверь.

Полчаса спустя шорох за окном стих: дождь прекратился. Вера некоторое время смотрела на унизанные бисером капель кусты за окном. Затем поднялась и, взяв со спинки стула накидку, спустилась с веранды в сад.

В саду было серо и неприютно. С голых веток срывались холодные капли. Единственный жёлтый лист на макушке клёна зябко трепетал на ветру. Кутаясь в накидку, Вера пробралась по сырой траве в беседку за малинником, всю затянутую пожухшим плющом. Там, на деревянной неструганной лавке, лежали несколько забытых яблок – крепких, жёлтых. Вера машинально взяла одно из них, надкусила, сморщилась, ощутив кислую терпкость на языке. И эта кислота во рту оказалась последней каплей: к горлу подкатил комок, и Вера, уронив руки на голову, расплакалась навзрыд. От отчаяния и смертной тоски сжималось сердце. Сейчас её никто не видел, ни перед кем не надо было сохранять спокойствие. Вера почувствовала себя страшно одинокой, слабой и беспомощной, как котёнок, брошенный в реку под мост.

– Бесполезно… Бесполезно… – бормотала она, давясь рыданиями. – Что ни делай – всё бессмысленно, ненужно… Никому не нужно… Зачем, боже мой, зачем только… И ничего теперь не поделать, Никита, милый, ничего… Никита, боже мой, Никита, единственный мой, никогда, никогда, никогда…

Порыв ветра, пробежав по саду, швырнул в беседку горсть дождевых капель. Холодные шарики хлестнули Веру по щеке, и молодая женщина, всхлипнув, выпрямилась. Шумно вздохнув, собрала ладонью влагу с потемневших сырых перил, протёрла лицо. Некоторое время сидела не двигаясь, с закрытыми глазами, изредка судорожно вздыхая. Но вскоре успокоилось и дыхание. Княгиня Тоневицкая откинулась на прогнившую спинку скамьи, в последний раз вытерла слёзы и задумалась.

Выйти замуж и уехать в Петербург. Казалось бы – что проще? Опыт замужества без любви у тебя, моя милая, уже есть, с горечью напомнила себе Вера. Как и говорила маменька, – ничего смертельного. Муж – он и есть муж, не тиран – и слава богу. Сотни женщин живут так же, чего же тебе надобно? В шестнадцать лет ещё простительно мечтать о неземной страсти, начитавшись Пушкина с Вальтером Скоттом… А десять лет спустя – не смешно ли это всё? Десять лет спустя – после короткого несчастливого брака, вдовства, измотавшего её деревенского хозяйства, вечных мыслей о том, что всё не так, всё неправильно, всё ведёт к ошибкам… Как хорошо было бы сбросить этот камень с плеч… Уехать – нет, не в Петербург… В милую Москву, где знаком каждый переулочек, каждый поворот бульваров. Оказаться в Столешниковом, в родном доме с потрёпанными портьерами, со штофными обоями в большой зале, с портретом отца на стене, с печью в синих и зелёных изразцах, из которых один, у стены, слегка отколот, и трещины похожи на собачью улыбающуюся морду… Как давно, как давно она там не была! И – не думать больше ни об озимых, ни о льнах, ни о продажах, ни об истериках Александрин, ни о карточных проигрышах Сержа… Хотя бы неделю, хотя бы один день – не думать…

«Глупости! – сразу же одёрнула себя Вера. – Совсем распустилась! Ишь, чего вздумала – опять девочкой оказаться! Не думать ни о чём ей захотелось! Не думать о детях, у которых, кроме тебя, никого больше нет? Не думать об их будущем, за которое ты в ответе?! Да, в ответе, моя дорогая! И нечего теперь искать виноватых, их нет! Не виновата ни ты, ни покойный князь… Так уж вышло. У каждого свой крест, и у тебя он ещё не настолько тяжёл! Знала бы Аннет, как ты здесь сидишь, пережёвываешь свои страдания и мечтаешь поскорее от неё избавиться!»

Ничего подобного, устало возразила сама себе Вера и потянулась через стол за вторым яблоком. Она всегда любила этих детей. Любила ещё тогда, когда была их гувернанткой и отчаянно жалела своих воспитанников, слишком рано оставшихся без матери. Но господи милосердный, если бы просто отдохнуть… Переложить эту нестерпимую ношу на чужие плечи, передать всё в руки человека, который сам попросил об этом, для которого это не будет стоить никакого труда… Вздохнуть спокойно, перевести дух, господи! Уехать на зиму в город, мгновенно сбыть с рук Александрин, хоть немного развеяться самой! Увидеться с братьями, с их знакомыми, вспомнить давние разговоры в московских гостиных о музыке, о литературе, об истории… А не только о сене и псарне. Невозможно? Почему?!

– Барыня! Барыня-а-а! Ос-споди, да куды ж вы подевались-то? Александра Григорьевна покушать просют, чего подать-то им? Барыня, Вера Николаевна-а!

Вера горько усмехнулась. Встала со скамейки, бросила недоеденное яблоко в заросли мокрого жасмина, крикнула: «Я здесь, Домна, я иду!» – и, выйдя из беседки, быстро зашагала к дому.

В течение всей следующей недели Вера, как ни старалась выбросить из головы мысли о Команском, всё же постоянно вспоминала о нём. Дела навалились с новой силой. Вере приходилось снаряжать в Гжатск возы с пшеницей, договариваться насчёт холстов, спорить со старостой по поводу новой нарезки земли, отбиваться от Самойленко, которому опять приспичило покупать у неё рощу… Разрываясь между хлопотами, Вера то и дело думала о том, что вот если бы она была замужем… Если бы пан Команский был здесь и сам ругался бы с Акимом, а Самойленко дал от ворот поворот раз и навсегда… Она вспоминала лицо Команского – всегда спокойное, с насмешливой и тёплой искоркой в сощуренных глазах, его неторопливый уверенный голос. Вера не могла удержаться от улыбки, представив себе физиономии всех окрестных дам, когда те узнают, что безвестная московская гувернантка отхватила себе уже второго уездного предводителя дворянства. Напоминая себе, что до замужества Аннет она всё равно не сумеет выйти замуж, Вера тем не менее понимала, что её «добрососедские» отношения с Команским всё равно уже не будут прежними. Лучше будет в ближайшие дни дать ему определённый ответ. Но какой же, мучилась она. Что ответить человеку, которого не любишь? Пан Команский, я принимаю ваше предложение, потому что мне так будет удобнее жить, а я в последнее время слишком устала? Какая пошлость… Кто бы мог предположить, что придётся задумываться о подобных вещах, а вот поди ж ты… Но боже правый, она и в самом деле устала, так устала за эти годы… Что ж, пройдёт, быть может, утешила Вера саму себя, глядя в окно кабинета на клумбу с уже мёртвыми, засохшими георгинами. Скоро зима, вот-вот пойдёт снег. Будет валить днём и ночью, ляжет санный путь… Делать станет нечего, разве что шить да читать целыми днями, заниматься с Аннет, принимать редких гостей. А весною, возможно, стоит попросту нанять толкового управляющего, и половина забот – побоку. Можно будет и в самом деле уехать в Москву, в их старый дом, почему бы и нет? Места всем хватит, а Мишка будет только рад. В последнем письме он пишет, что Никита уехал в своё Болотеево: какие-то ужасы среди крестьян, чуть ли не бунт… Стало быть, и встретиться им, слава богу, не придётся. При мысли о Никите давняя острая боль стиснула сердце. Вера зажмурилась. С минуту стояла неподвижно, взявшись за виски. Затем отошла от окна, села за стол и, придвинув к себе чистый лист бумаги, задумалась.

Так случилось, что близких подруг у Веры не было. В институтах мадемуазель Иверзнева раздражала других девиц вечной книжкой в руках и полным нежеланием рассуждать о духах и украшениях. Вере же казалось нелепым и пошлым часами болтать по-французски о преимуществах корсета на китовом усе перед казённым, с вульгарными деревянными пластинками. Лучшим её другом всегда был брат Мишка, с которым они были погодками и привыкли с детства делиться самым сокровенным. И сейчас, сидя в плохо освещённом кабинете, слушая, как свистит за окном ветер, Вера думала о том, что не в силах принять этого решения одна, а решать-то всё же надо, и скорее всего… Глядя в чёрное, залитое дождём окно, Вера вдруг спокойно поняла, что выйдет замуж за Команского. У неё нет больше сил одной тащить непосильную ношу чужой семьи, чужого хозяйства… А впереди – пустота. Никита забыл о ней, и как могло быть иначе? Вероятно, он, как и все здешние соседи, счёл, что она попросту сделала блестящую партию, окрутив вдового князя Тоневицкого. И Вера понимала: у него было право так думать.

«Миша, я ждала три года, – ложились на шероховатую бумагу неровные чернильные строчки. – Три года я ждала, что он вспомнит обо мне, напишет, приедет, хоть как-то напомнит про себя… Тщетно. Ты всё время упрекал меня, что я не делаю к нему первого шага – но с какой же стати? Разве не он мужчина? Разве не от него я вправе была ждать этого шага и в эти три года, и много раньше? Но нет, ничего не было. Так кто же и в чём же упрекнёт меня? Наверное, есть где-то на свете решительные особы, готовые взять судьбу в свои руки и преследовать мужчину криками о своей любви… Но я себя в такой роли не представляю. У моей Аннет действительно большие способности, ей надобно всерьёз учиться музыке, а кто здесь сможет её учить? Везти её в Италию на собственные доходы невозможно: содержание Сергея в полку слишком дорого обходится, а скоро и Коле поступать в университет… Александрин надо выдавать замуж, а в нашей глухомани сделать это немыслимо… Миша, я снова выхожу замуж. Возможно, это слишком поспешно и глупо. Но никак уж не глупее моего нынешнего положения, когда я каждый день рискую разорить пасынков и падчерицу своим неумелым хозяйствованием. Не знаю, стоят ли такой жертвы чувства господина Закатова. Я наперёд знаю всё, что ты можешь возразить мне. Всё это за свою жизнь я слышала уже тысячу раз. Я знаю, что существуют особые женские уловки, тонкое кокетство, способное подвигнуть мужчину на немыслимые подвиги во имя любви… И уж, во всяком случае, умная женщина всегда заставит мужчину сделать предложение, – так, кажется, говорила маменька? Верно, она была права, но что мне делать с собой, неспособной вовсе ни на какое кокетство? Да и что толку теперь говорить об этом – в мои годы, в моём положении? Вот сейчас пишу тебе это всё – и не могу понять: чего же стоит мужчина, которого нужно обхаживать и улещивать подобным способом, ведя к женитьбе, как телёнка на верёвочке? Противно… А ведь так веками устраиваются браки! Мишка, отчего же мне не пришлось кокетничать и кривляться с моим покойным супругом? А сейчас – с паном Команским? Неужто сей господин в его сорок три года влюблён в меня больше – больше и крепче, чем Никита, который, по твоим словам, всю жизнь никого, кроме меня, не любил? Ты будешь говорить, что я постоянно стращала Никиту своей холодностью, своей насмешливостью, своей учёностью – бог знает чем ещё, чего не должно быть в благонравной девице… Но отчего же других эти мои ужасные качества не пугали? Чего-то я, право, не понимаю в жизни… И, боюсь, никогда уже не пойму. Но такова уж твоя единственная сестра: безнадёжный сухарь и синий чулок. И ждать у моря погоды мне, боюсь, некогда и незачем. Обстоятельства требуют моего быстрого решения. Я выхожу замуж, Миша. И поверь, от этого хуже, чем есть, не станет».

Вера закончила письмо просьбой не сообщать пока о её решении старшим братьям, пообещав, что напишет им сама, когда дело будет решено официально. Запечатав конверт, она положила его на стол вместе с прочими письмами, которые завтра надлежало отправить на почтовую станцию, погасила свечи и ушла в спальню.

А ночью ей приснился Никита – там, в Москве, в их старом доме в Столешниковом переулке. Они были совсем молоды, чему-то безудержно смеялись, и Вера была крайне удивлена, проснувшись и заметив, что лицо её и подушка – в слезах. Письмо брату дожидалось её в кабинете, и она тем же утром отправила его.

Всю следующую неделю от Команского не было ни слуху ни духу – чему Вера, впрочем, была только рада. Холсты благополучно отбыли в уезд, по поводу жита пока ещё ничего слышно не было, и холодным вечером, привычно прогуливаясь по пустой дубовой аллее, Вера размышляла: может быть, не рассчитывать на помощь Команского, а продать всё прежнему покупщику, пусть и не по такой выгодной цене? Размышлялось, впрочем, плохо. Вечер был сырым и промозглым, голые ветви дубов стучали над головой Веры, сбивая с мыслей, под ногами то и дело попадались твёрдые катышки желудей, на которых легко было поскользнуться. Разумнее всего, конечно, было отправиться домой ужинать, и Вера уже собиралась это сделать, когда из-за поворота аллеи её окликнул незнакомый, очень тихий голос:

– Барыня… Доброго вам вечера.

– Здравствуйте, – машинально ответила Вера, открывая глаза и недоумённо глядя на женскую фигуру, робко стоящую под огромным дубом. Поймав взгляд Веры, женщина низко поклонилась, и княгиня убедилась в том, что не знает её.

– Вы ко мне? Вас кто-то послал? – осведомилась она. – Давайте в таком случае пройдём в дом, и там…

– Ой, нет, барыня, милая, ни в коем разе! – Женщина испуганно всплеснула руками. – Я и так какой день сюда прихожу, чтоб вас одну застать… Всё не случается! Только вот сегодня повезло, и вокруг никого…

– Но кто же вы? – уже с лёгкой тревогой спросила Вера, подходя ближе… И чудом сдержала вздох восхищения. Стоявшая перед ней женщина была очень хороша собой. Ей было явно за тридцать, и кожа её, смуглая, почти оливковая, как у итальянки, уже начала увядать. Но морщин ещё не было видно на этом мягком, тонком, удивительно правильном лице, точёные черты которого заставили Веру вспомнить Рафаэлеву мадонну. Чёрные, очень большие глаза смотрели из-под густого ворса ресниц испуганно – словно красавица вот-вот готова была развернуться и бежать прочь. Тёмно-рыжие, с бронзовым блеском косы лежали на затылке тяжёлым узлом. Простое холстинковое платье было чисто и аккуратно, чёрная шерстяная шаль без рисунка не скрывала великолепной линии плеч. Было очевидно, что это не простая крестьянка, а горничная или управляющая из богатого дома.

– Кто вы? – повторила Вера, сама не замечая, что любуется этим прекрасным, словно вышедшим из-под резца античного мастера лицом. Женщина опустила взгляд.

– Я, изволите видеть, господина Андрея Львовича Команского дворовая… Кухарка его, Глафира.

– Так вас послал пан Команский?

– Боже сохрани! – С лица Глафиры сбежала краска. – Да если Андрей… Господин Команский узнает только… Христом Богом молю, барыня драгоценная, не говорите ему, что я к вам приходила, не то…

– Не беспокойтесь, я ни слова ему не скажу, – поспешно заверила Вера. – И называйте меня, пожалуйста, Верою Николаевной, мне так привычнее.

– Благодарствую… Да и вы уж мне тогда «ты» говорите, мне тоже привычней станет, – вымученно улыбнулась Глафира, и Вера только сейчас заметила, что совсем недавно она плакала.

– Я постараюсь, – согласилась Вера. – Отчего же вы… Ты хотела меня видеть? И почему такие предосторожности? Может быть, всё же пройдём в дом?

– Ой нет, ради Матери Божьей… Меня-то у вас в доме знают, не дай бог, господину Команскому донесут…

– И что же? В чём несчастье? Пан Команский не позволяет своим людям разговаривать с чужими господами? – улыбнулась Вера.

Глафира только покачала головой, и её тёмные глаза снова наполнились слезами.

– Барыня… Вера Николаевна, вы прежде всего меня простите. Не в своё я дело лезу, ещё как не в своё… И коли Андрей узнает, мне вовсе худо может быть, ведь кто я-то такая? Простая баба крепостная, кухарка… А он ведь мне волю давал! Давал, да я-то не взяла! – с неожиданной гордостью сказала она… И тут Вера всё вспомнила.

– Так ты – та самая Глафира? Жена пана Команского? Это правда?

– Кто?! – одними губами переспросила женщина, и в её расширившихся, мокрых от слёз глазах мелькнул ужас. – Я – жена?! Отродясь не было этого, Вера Николаевна! Да как я и помыслить могу… Как и в голову только взять… Наболтали вам, а николи такого не было! Жила с ним, истинно вам говорю, двенадцать лет жила и сейчас живу, но о дерзости этакой и не помышляла отродясь! В том и крест поцеловать могу! Бабы, змеюки, всякое болтают, а я перед всеми честная! Да сохрани меня господь барину в супруги набиваться! Нешто места своего не знаем?!

– У вас ведь есть дети… – медленно сказала Вера, слово за словом вспоминая последний разговор с Протвиной. – Это правда или тоже сплетни?

– Истинная правда! Двое детишек, Григорий и Савушка, обоих Андрей Львович в частный пансион в Смоленске устроил. И они-то не в крепости, нет! Я до конца дней своих Богу благодарна, что всё для них этак хорошо устроилось…

– Но чего же вы хотите от меня? – Вера с тревогой заметила, что её собеседница едва держится на ногах от волнения.

Вдвоём, оглядываясь, как разбойники, они вошли в беседку в глубине аллеи.

Едва оказавшись на почерневшей скамье, Глафира не выдержала и расплакалась. Она плакала тихо, сдавленно, смахивая слёзы углом шали и беспрестанно повторяя: «Ох, грех какой… Ох, сейчас, сейчас, простите, барыня…» Вера не старалась успокоить её, по опыту зная, что от утешений может быть только хуже. Она смотрела через плечо Глафиры на темнеющий сад, на ветви дубов, раскачивающихся над едва заметной в сумерках дорожкой, и машинально стягивала на плечах накидку.

– Вы меня, Христа ради, простите, барыня, что я к вам явиться насмелилась… – Глафира наконец слегка успокоилась и подняла на Веру мокрые глаза. – Видит Бог, я вторую неделю храбрости набираюсь. Да вас ещё одну и не застать… Спасибо, люди добрые рассказали, что вы в этой аллее по вечерам моциён совершаете, так я и решилась… Барыня, голубушка, Андрей Львович ведь вам предложение сделал? Замуж вы за него выходите?

Было заметно, как она старается держаться спокойно. Но в чёрных глазах женщины стояло такое отчаяние, столько смятения было в её стиснутых у груди, перевитых некрасивыми сизыми жилами, растрескавшихся руках, что Вера почувствовала, что у неё самой тоже сжимается сердце.

– Глафира, я не знаю, что тебе сказал Андрей Львович о своих намерениях… Но я не приняла никакого решения. И уж, во всяком случае, не давала своего согласия.

По впалым, смуглым щекам Глафиры снова побежали слёзы.

– Барыня, я ведь николи в жизни к вам бы не пришла, – сорвавшимся на шёпот голосом призналась она. – Потому – кто я есть, чтобы промеж господ встромляться? Я – дело обычное, житейское, у кого из бар этакого-то нету?.. Только люди говорят, что бобовинская барыня молодая – хорошая, добрая… И с людьми всегда милостива, и за три года ни один ейный человек на конюшне дран не был, а при покойном князе-то – ух!.. И Трофиму Зосимову с дочкой вы волю дали, а какая другая бы озаботилась? Я потому лишь и смелости набралась…

– Глафира, ты очень любишь Андрея Львовича? – напрямик, перебив эти бессвязные речи, спросила Вера. – Ты не хочешь, чтобы он женился на мне?

Мгновение Глафира потрясённо молчала: её лицо сделалось из смуглого бледно-серым. Затем шёпотом сказала:

– Да моё ли дело, барыня, хотеть или не хотеть? Андрей Львович и так мне много милостей делал. Хватит с меня и того, что он детей наших с ним своими признал, учиться отправил… Другие-то разве этак сделают? Вы погляньте, у всех соседей незаконные детишки так по двору и шныряют, и кто о них думает? Дворня – она дворня и есть, дело обычное…

Как ни старалась Вера держаться спокойно, гримаса брезгливости скользнула по её лицу, и Глафира испуганно умолкла. Чуть погодя робко заговорила вновь:

– Вы меня, барыня, ради Христа, простите, дуру, ежели я что не так говорю. Но ведь это истинно так, при дедах наших и отцах такое же было, и мы роптать не приучены. Андрей Львович и мне собрался вольную дать да денег… Да письмо какому-то приятелю своему в Бельск, кухарка-то я хорошая…

– Вот как, он уже сказал тебе, что женится?! – поразилась Вера. Глафира собралась ответить, но не смогла: слёзы снова хлынули у неё из глаз.

– Кабы вы, барыня, знали… Кабы только знали… – сбивчивым шёпотом говорила она, силясь унять рыдания и не в силах справиться с собой. – Я ведь и впрямь их любила, Андрея Львовича-то… Истинно любила, а не потому, что они – барин и его воле покоряться должно… Мне и семнадцати не было, когда он меня в девичьей приметил… И сразу же к себе в горницу взял… Молодые они тогда были, озорные… Всё мне стихи читали, про печальную свечу какую-то да про ручьи… Да ещё что-то смешное да этакое срамное, что и не выговорить… Про царя Никиту… Я уж чуть не плачу, говорю ему: Андрюша, да что ж ты, греховодник, мне толкуешь, срам-то какой! Нешто господа этакое сочиняют, нипочём не поверю! А он хохочет, заливается… Вечерами мы с ним на речку ходили, да Андрей Львович меня до самой воды на руках нёс. А в саду-то сколько сиживали, а яблоки собирали… Да что тут… Ведь и грамоте выучил меня, терпенья хватило! Я-то, дура, счастливая бегала, а уж как меня стращали девки-то! Вот, говорили, погоди, остынет к тебе барин, наплачешься! А он не остывает да не остывает… Вот истинный вам крест – чуть не женился на мне!

– Отчего ж не женился? – Вера произвела в уме нехитрый подсчёт. – Ведь в то время отец пана Команского уже умер… Некому было воспротивиться…

– А я-то?! – всплеснула руками Глафира. – Я же и воспротивилась! Да где ж это, барыня, миленькая, видно, чтобы паны на своих кухарках женились? Я и вольную не приняла, а как уж он хотел! Кричал на меня даже, что я дура бестолковая и ничуть его не люблю. Только как же бы я за него пошла, даже если б вольная стала? Что бы прочие господа сказали – здесь, в уезде? Да к нему бы сразу все ездить перестали! Ни в одном дому приличном с этакой женой не приняли бы! А каждый человек – он со своими должен быть, как, не в обиду будь сказано, и прочая живность. Лисы-то с волками не живут и козы с быками… Да я бы ему через месяц наскучила, сослал бы он меня в дальнюю деревню, я там сдуру ещё бы и повесилась – и чего бы путного вышло? Что бы с дитями нашими сталось бы тогда? Нет уж, ни на вольную, ни на свадьбу я согласья не дала. Слишком уж сильно любила его, грешная…

Вера молча, пристально смотрела на неё. Она не улыбалась, но в её молчании Глафира почувствовала какое-то одобрение и поспешно продолжала:

– И николи в жизни я с него никаких слов не брала! Внутри себя всегда знала и готова была, что не навек у нас с ним это… Что рано иль поздно женится на ровне своей… Так что, не подумайте, я не отговаривать вас пришла! Спаси Господь! Кабы вы его любили, как я, – я бы смирилась, бог свидетель, успокоилась бы… И в Бельск бы уехала, в услуженье б поступила и в жизни боле вам на глаза бы не попалась! Да только ж…

– Что – только? – одними губами спросила Вера, поняв по изменившемуся лицу Глафиры, что сейчас будет сказано самое главное. – Ты права, я не люблю пана Команского. Ты пришла, чтоб узнать это? Но…

– Коли не любите – вам с ним житья не будет, – твёрдо и спокойно сказала Глафира. – В том на кресте забожиться могу.

– Отчего? – помедлив, поинтересовалась Вера. – Ведь прочие живут и…

– Знамо дело, живут! Так ведь не с ним же… – Глафира умолкла, явно колеблясь и отчаянно теребя уже вконец перепутавшиеся кисти своей шали. Вера прекратила это бессмысленное занятие, положив руку на её пальцы.

– Глафира, милая, скажи мне всё как есть. Я ведь имею право знать, не так ли? Если ты боишься, я готова дать тебе слово, что пан Команский никогда не узнает ни о нашем разговоре, ни о том, что ты мне рассказала.

– На кресте поклянитесь мне, барыня, – шёпотом сказала Глафира, и в её глазах загорелся странный сухой огонь. – Богородицу в свидетели возьмите, тогда…

Она ещё не успела договорить, а Вера уже вынула из-за ворота платья золотой крестик на цепочке и приложила его к губам.

– Изволь, я клянусь тебе в том, что никогда и никому не расскажу. Такой клятвы достаточно? Если же ты недовольна, то я…

– Запойный грех у него, барыня! – не дослушав, выпалила Глафира, и с её лица снова сбежала вся кровь. – Вот как есть, истинно говорю вам! Никто про то не знает, во всём уезде – ни одна душа живая! Только я да кучер наш, Евстафьич!

– Как?! – растерянно переспросила Вера, готовая услышать что угодно, только не это. – Глафира, полно, что ты такое…

– Истинный крест, барыня! – кухарка страстно, широко перекрестилась. Этого ей показалась мало, и она торопливо, дёргая ветхий шнурок, вытащила из-за ворота медный крестик. – Вот, крест вам в том тоже целую! Пьёт запоями, раз в месяц-два – беспременно… Никто не знает, потому у нас с Евстафьичем уже порядок налажен, оба знаем, что делать. Главное – его на люди не выпустить, потому – слух дурной пройдёт, а Андрей Львович же – предводитель, и вся округа его уважает… И ни в чём он вовсе не виноват, потому семейное у них это! И старый барин этаким же грехом страдал, и дед евонный…

– Погоди… – Вера в полной растерянности поднесла руки к вискам. – Так что же это… Эти его уединения раз в месяц, про которые мне рассказывали…

– Рассказывали всё-таки?! – всполошилась Глафира. – А что говорили-то? Не Капитолина Аркадьевна ли, случаем?

– Почти что. Так, стало быть…

– Спасением души вам клянусь: не виноват он! – перекрестилась Глафира. – Запой – это ведь болесть, и снадобья от него допрежь не придумано! Мне так и доктор говорили, когда однова приезжали… Андрей Львович и сам мучается, когда в сознание приходит, и избавиться бы рад, да вот никак… И нипочём я бы вам не сказала, коли бы мне про вашу добрость не рассказывали! Не справиться вам с ним, барыня моя миленькая, нипочём не справиться… Я пятнадцать лет с этим живу, всё знаю, за три дня чую, когда на Андрея накатить должно, ни на что не обижусь, хоть, бывает, синяки после неделями не сходят… Потому знаю – не он это, а бес запойный, который в него вселяется! А вы-то, вы-то как будете?! И сами горя хлебнёте, и он при вас через год вовсе сопьётся, потому с запойным бесом умеючи надо! Тут терпёж да сноровка нужна, а вам до того ли, у вас ведь детки на руках, да к тому ж…

– Но… как же он решился?.. – пробормотала Вера. – Как он мог делать предложение, зная, что… Зная за собой такое?! Он же должен был, боже мой, понимать…

– Ох, ба-арыня… – горестно протянула Глафира. – Вот сразу видно, что вы допрежь с таким отродясь не мучились! Он же себе в голову вбил, что как только на вас женится – враз всё с него схлынет! Бросит – и всё! И с бесом запойным справится! Только не справиться ему, душой клянусь! Нет от этого спасенья… И ежели вы для себя и для него погибели не хотите, то…

– Довольно, я поняла тебя, – отрывисто, резче, чем сама хотела, перебила её Вера. – Я благодарна тебе за откровенность и… И клянусь, я не выйду замуж за твоего… барина. Глафира, боже, Глафира, что ты делаешь, немедленно перестань!!!

Поздно: кухарка повалилась на колени и, зайдясь в беззвучном рыдании, прижала к лицу мокрый, испачканный подол Вериного платья. После нескольких бесполезных попыток вырвать подол Вера сама неловко опустилась на пол беседки.

– Глафира… Ну, пожалуйста… Ну, что же это такое… Господи, да успокойся же!

– Храни вас Господь, барыня… – глухо доносилось до неё. – Век бога молить буду за вас… и за детишек… Спаси вас Богородица, я и думать не думала… Спасибо, барыня, милая, Вера Николаевна, спасибо…

В это время со стороны дома послышался зычный клич Домны: «Барыня-а-а!» Обе женщины вскочили на ноги. Крик повторился – и через мгновение Глафиры уже не было в беседке. Вера успела лишь заметить, как в конце аллеи качнулись и вновь сомкнулись мокрые кусты. На влажной скамье осталась лежать чёрная шаль с перепутанными кистями. А к беседке уже спешила озабоченная горничная.

– Барыня, там человек от госпожи Протвиной прибыл, грибы сушёные привёз, так что прикажете…

Домна умолкла на полуслове, застыв с открытым ртом на пороге беседки. Её барыня сидела на скамье, уронив лицо в ладони. Плечи её тряслись, и непонятно было, смеётся она или плачет.

* * *

Когда Никита Закатов прибыл в Москву, октябрь уже подходил к концу. В последние дни резко похолодало, белёсая позёмка змеилась вдоль улиц, лужи на тротуарах стянуло льдом. Прохожие поднимали воротники и убыстряли шаг. Сидя в глубине допотопного возка, обшитого потёртой кожей, в котором ещё его отец наносил визиты соседям, Никита отчаянно мёрз и был очень рад, когда кучер Авдеич сипло прогудел:

– Застава, барин… Москва!

Как раз в этот миг в церквях ударили к обедне. Густой, унылый звон поднял с куполов стаи галок, раскатился над заставой, завис в ветвях голых лип на бульварах. Возок мягко вкатился в город, заскрипел колёсами по Тверской, свернул в один переулок, в другой, пересёк Петровку – и вот впереди уже знакомые зелёные ворота с облупленной краской и свешивающиеся через старый забор, тревожно горящие кисти рябин.

– Прибыли, Никита Владимирыч!

Ворота открыл дворник. Сразу же примчалась и Федосья, кинувшаяся Никите на шею, как родному сыну. Авдеич с дворником принялись распрягать усталых лошадей, а Никита торопливо взбежал по крыльцу в сени, на ходу отмахиваясь от кухарки:

– Федосья, отстань, не пойду я в баню… И обедать не хочу… Мишка дома?

– Дома, а как же, гости у него, уже уходить собирались… Михаил Николаевич, да где ж вы там?!

Но Михаил уже и сам спускался по лестнице в сопровождении молодых людей в синих студенческих тужурках. Произошло сбивчивое и несколько неловкое знакомство, после чего Мишкины гости поспешно откланялись, и Никита наконец обнялся с другом.

– Ну, здравствуй, брат, здравствуй… Как добрался по дорогам нашим? Подмёрзло уже, надеюсь?

– Слава богу. А здесь всё по-старому, гляжу. – Никита сбросил шинель, передёрнул плечами, зашагал вслед за другом в знакомую гостиную с зелёными бархатными портьерами. – Надо же, а я уж отвык… У меня в деревне теснее, темнее как-то… Не поверишь, в детстве дом казался просторным, как собор… А теперь видишь эти клетушки и чувствуешь себя пчелой в улье. Как вы тут?

– Понемногу… Сейчас пообедаешь с дороги, у Федосьи как раз щи доспели, а после уж…

– Устинья моя у тебя? – напрямую спросил Никита. – Ничего с ней за это время не сделалось, цела?

По лицу Михаила пробежала странная улыбка.

– Не беспокойся. Сейчас я её позову. Или всё же пообедаешь сперва?

– Мишка, какой обед, зови сюда Устинью! – нетерпеливо перебил Закатов. – Я из-за этой деревенской ведьмы десять дней трясся в тарантасе, чуть не умер на колдобинах!

– Что ж, изволь, – всё так же непонятно улыбаясь, согласился Михаил и вышел.

Закатов сел было на потёртый диван, но сразу же, движимый растущим волнением, поднялся и принялся ходить по комнате. Старый паркет привычно скрипел под ногами. За окном вилась позёмка, метя стекло белыми полосами. Закатов сам не знал, отчего так волнуется, но сердце бухало в груди тяжело и гулко, словно полковой барабан.

В сенях послышались шаги друга, его успокаивающий голос:

– Да входи же, Устя, входи… Ну что ж ты, сама ведь этого хотела! Твой барин здесь, приехал за тобой… Проходи в залу. Ну вот, Никита Владимирович, получи свою беглянку! – провозгласил Михаил, входя в комнату первым. Тон его был насмешливым, но улыбки не было на побледневшем лице, а выражение тёмных глаз было непривычно жёстким, почти чужим. Вслед за ним в комнату, осторожно ступая по паркету босыми ногами, вошла высокая девушка в старой, местами заштопанной рубахе и потрёпанной коричневой юбке. Аккуратно заплетённая коса лежала на спине. Никита сразу же подошёл ближе, уверенный, что ему сейчас в очередной раз бухнутся в ноги. Но Устинья лишь низко, в землю, поклонилась и, выпрямившись, в упор посмотрела на своего барина. Закатов увидел худое, строгое, дочерна загорелое лицо. Она не была красива, но Закатов с минуту, не отрываясь, смотрел в эти серые холодноватые глаза. Устинья тоже глядела прямо, без улыбки.

– Ну, вот она, любуйся, – медленно сказал Михаил, стоя рядом.

– Устинья, а где же остальные? – спросил Никита, очнувшийся наконец от непонятного оцепенения. – Где Татьяна Фролова, где Силины? Не бойся, говори правду, я и так уже всё знаю. Я только что из села, мне рассказали…

– Не могу знать, барин, – послышался глуховатый ровный голос. – Растерялись мы по дороге.

– Как это?

– В лесу заблудились. Я-то лес знаю, выбралась, а где они – не ведаю. Сама жду не дождусь… – Голос Устиньи вдруг сорвался. Но она тут же взяла себя в руки и, глубоко вздохнув, снова в упор посмотрела на Закатова. – Прикажете, барин, дожидаться их аль нынче же меня в острог сдадите?

– Как ты одна добиралась сюда? – не ответив, спросил Закатов.

– Господь хранил, – коротко сказала Устя. Помолчав, спросила: – Дозволите идти покуда?

– Ступай.

Она снова поклонилась и вышла.

Ночью в библиотеке горела лампа. Зелёный абажур отражался в тёмном окне. Закатов, опустив голову, медленно ходил по комнате. Михаил сидел за столом, и огонёк лампы бился в его взволнованных глазах.

– …и ведь сто раз я тебе это всё говорил! И предупреждал! Ещё чёрт знает когда, ещё летом! И всё как об стенку горох – пока не дошло до несчастья… Никита! Ну, что ты всё молчишь?! Полчаса ходит как маятник и сопит! Тьфу, что в лоб ему, что по лбу…

– Мишка, отвяжись, сколько можно?.. – хмуро процедил Закатов, останавливаясь у окна. – Я сам знаю, что виноват, и по мере сил стараюсь всё поправить, но…

– Никита! Эта Устинья шла к тебе пешком, босая – прячась по холодным лесам! Два месяца! Шла с этой несчастной рукописью, одна! Она явилась сюда совсем больная, доктор Боровкин гроша не давал за её жизнь! И между прочим, она знает, что её ожидает суд, кнут и каторга! И тем не менее она пришла, потому что, видите ли, «мир пропадает, к барину весть принести надо было!». А остальные просто сгинули где-то по дороге! Между прочим, молодые, здоровые парни, должны были явиться раньше неё! И если их до сих пор нет – значит…

– У них там, как ты знаешь, ещё одна девица. Стало быть, быстро прийти не могли никак, – напомнил Закатов. – Впрочем, ты, наверное, прав. Что угодно могло случиться… Кстати, они вполне могли не захотеть каторги и сбежать куда-нибудь подальше – на Дон, за Волгу… Ведь они и убивали – стало быть, с них спроса больше, чем с этой девки…

– «Девки»… Не называй её так, сделай одолжение! – взорвался вдруг Михаил, и Закатов, остановившись, изумлённо посмотрел на него. – Противно слушать, как ты говоришь о своих рабских душах, и…

– Мишка, ты мне надоел! – вышел из себя и Закатов. – «Рабские души»! Насколько мне помнится, у Иверзневых в Хмелевке таких рабских душ около сотни, и вам это никто не ставит в упрёк! И твоя кузина превосходно ими распоряжается, ничуть не мучаясь своим положением рабовладелицы! Ты не пытался ей рекомендовать выписать всем рабам вольные и разделить между ними имение?! Нет?! Ну вот и заткнись, сделай милость! Что в России на самом деле хорошо поставлено – это говорильное дело! Всяк владеет – лучше некуда! Я в своём имении убавил три дня барщины и раздал по домам барскую скотину, чтоб дети молоко пили! Так ко мне в тот же вечер явился полоумный сосед – который меня до этого, между прочим, в глаза не видывал! – и битый час мне толковал, что эти действия есть подрывание имперских законов и помещичьего благополучия! А ты мне тут изволишь рассуждать про «рабские души»… Всерьёз делать дело – это тебе, братец, не где-то на вечеринке языком чесать! К тому же… – он остановился, заметив, что друг не слушает его. Михаил сидел, отвернувшись к окну, и смотрел в темноту.

– Что ты там, во дворе, углядел?

– Ничего. Послушай… Не мог бы ты мне продать эту Устинью?

В библиотеке повисла тишина. Наконец Закатов недоверчиво спросил:

– Мишка, ты чего, рехнулся? Продать Устинью?! Да я бы её тебе и так подарил, если бы можно было! Но ты же должен понимать… Она числится в беглых, под следствием! Нам просто не позволят оформить купчую на неё!

– Тогда отдай просто так, – Михаил торопливо, словно боясь немедленного отказа, заговорил. – Подумай сам, как можно отдавать её под суд?! Отправлять на каторгу, в Сибирь?! Ты же знаешь наши законы проклятые! А она ведь вовсе ни в чём не повинна! Я уже обо всём подумал, Никита! Я мог бы отправить её в имение Сашиной жены! Это в Калужской губернии, такая глухомань, что медведи по деревням свободно ходят! Там никому ни до кого нет дела! Она будет при доме, запишем её в дворню… Ну делаются ведь как-то такие дела, ты лучше меня должен всё это знать! При первой же возможности я сам приеду туда и…

– И что? – со странной усмешкой спросил Закатов. – Обвенчаться с ней ты, случаем, ещё не надумал?

– Закатов, я тебе сейчас морду набью, – тяжело пообещал Михаил, поднимаясь из-за стола. – Хоть раз в жизни стоит это сделать, право!

– Неужто рискнёшь? – удивился Никита. – Ну-ну… Что ж, бей. Хуже она, думаю, не станет. Только не надейся, что я тебе отвечу. Мне слишком грустно будет наблюдать слёзы княгини Веры на твоих похоронах.

– Да как у тебя совести хватает даже имя Веркино поминать! – взорвался Михаил, опрокидывая стул и вылетая из-за стола. Пухлые тома «Естественной истории» с грохотом посыпались на паркет, но никто не обратил на них внимания. Закатов и Михаил стояли друг против друга, тяжело дыша.

За дверью послышались семенящие шаги. Тихий, испуганный голос спросил:

– Михайла Николаевич, Никита Владимирович, что это вы там расшумелись?

Михаил вздрогнул, отошёл от Закатова. Нарочито спокойным голосом бросил в сторону двери:

– Ступай спать, Федосья. Это у меня книги попадали.

– Эко громко-то! Шли бы спать, господа, второй час ночи, чай… – раздалось успокоенное бурчание. Шаги стихли: кухарка ушла. Михаил поднял стул, собрал с пола книги, начал ставить их на полку. Никита извлёк из-под стола и подал другу последний том. Вполголоса сказал:

– Если тебе нужна Устинья, – забирай. Но согласится ли она сама? Мне говорили, что этот Ефим Силин… Он ведь из-за неё всё это смертоубийство и устроил. Кажется, он её жених.

Михаил молчал, по-прежнему стоя спиной к другу и старательно устанавливая на полке увесистые тома. Чуть погодя глухо сказал:

– Этот «жених» бросил её одну в лесу и предпочёл вместе с братом сбежать подальше.

– А это ещё неизвестно, – парировал Никита. – Впрочем, поступай как знаешь, я мешать не стану. Если Устинья согласится, – бери её. Только прошу тебя, не наделай глупостей.

– Уж кто бы, ей-богу, говорил! – огрызнулся друг. Закатов ничего не ответил.

С минуту Михаил молчал, тщательно закрывая створку книжного шкафа. Затем вновь уселся за стол, зачем-то начал передвигать по столешнице пресс-папье с перламутровой рукояткой. Никита следил за его действиями так внимательно, словно отродясь не видал сего канцелярского предмета. Затем негромко спросил:

– Что-то произошло с княгиней Верой?

– С Верой?.. Нет, ничего страшного. Она, видишь ли, снова собралась замуж.

– Замуж?.. – машинально переспросил Закатов. – Зачем?

– Ну-у, не мне судить, в каких целях женщины это делают! – съязвил Михаил. – Надо полагать, такова их природа!

– Перестань язвить! – сквозь зубы попросил Никита. Он казался совершенно спокойным, но в тусклом свете лампы виден был напрягшийся на его виске желвак. Михаил долго смотрел на него.

– Третьего дня пришло письмо. Я не вправе пересказать тебе всего его содержания, но… Никита, она просто смертельно устала. Я и прежде говорил, что воз, который Верка принялась тягать, непомерен. И Саша с Петькой говорили то же самое… Но когда же она кого слушала? Вбила себе в голову, что должна, обязана, что, кроме неё, некому…

– Но позволь, ты же утверждал, что она не может выйти замуж, потому что этот сукин сын Тоневицкий связал её словом?! Что она должна прежде выдать падчерицу и лишь после этого…

– Всё верно, всё так, – мрачно согласился Михаил. – Но тут, как я понял из её письма, особый случай. Жених – старый друг её покойного мужа, который эту падчерицу на руках носил и пряниками кормил во младенчестве. Так что навряд ли юная девица будет сильно страдать от брака мачехи. К тому же это весьма богатый человек, сведущий в хозяйстве… Ну и великолепно, как я сам видел, танцует мазурку.

– Поляк?

– Да, из очень древнего рода. Впрочем, всё это вздор. – Михаил оставил наконец в покое пресс-папье, порывисто встал из-за стола. – Никита, я голову готов прозакладывать, что сестре этот магнат даром не нужен! Там ни о какой любви и речи нет, но… В последний раз, когда я туда ездил, на Верку было страшно смотреть. Ты ведь её знаешь, она человек слова и долга, любой мужчина позавидует! Но все эти сельские заботы её довели до черноты в лице! Ты вот жалуешься, что со своей сотней душ не знаешь как управиться, а там их все шестьсот! И это только в бобовинском имении! Четыреста десятин запашки, три мельницы собственных!

– Почему бы Вере Николаевне не взять управляющего?

– Ты вот взял, и что путного вышло?!

Никита не нашёлся что ответить. Сел на жёсткий кожаный диван и принялся следить за тем, как друг мерит перед ним шагами паркет. В голове было пусто и звонко. И лишь в висках отстукивало, как серебряными молоточками: «Замуж… Замуж… Выходит замуж…»

– Ты сам знаешь Верку. Она никому не перепоручит то, что доверено ей в руки. Тем более благополучие детей, за которых она в ответе, – жёстко, отрывисто говорил Михаил. – Она четвёртый год выбивается из сил, но человек не может прыгнуть выше собственной головы! Она там одна, без помощи, без поддержки, без близких людей! Единственным, кто помогал ей, был как раз этот пан Команский!

– Как трогательно, однако, с его стороны…

– Ты, паршивец, и этого не делал! – заорал Михаил так, что язычок огня в лампе, вздрогнув, забился. – Ты палец о палец не ударил ради её счастья! При том, что всю жизнь в лице менялся, глядя на неё! Ты целый год после войны потратил на карточные притоны и водку! А сколько раз я звал тебя с собой в эти распроклятые Бобовины, сколько уговаривал!

– И чего ради я поехал бы?.. – ровным голосом поинтересовался Закатов. – Наблюдать, как княгиня Вера танцует мазурку с паном… как его там… Команским? У него, надо полагать, морда не разворочена осколками и он не похож на макаку?

– Закатов, ты идиот, – устало сказал Михаил. – И не макака, а безнадёжная свинья. Сколько раз тебе говорить, что Веру ничуть не отпугнуло бы…

– Ты не можешь этого знать.

– Могу! Я всё про Верку знаю, я её всеми кишками чую! И она всегда любила тебя!

– Перестань свистеть, ты обчитался романов.

– Да напиши ты ей хотя бы, скотина! Что от тебя убудет, что ты потеряешь при этом?! Пари держу, она бросит все расчёты, отменит свадьбу и…

– И – что? – Закатов невесело усмехнулся, подняв наконец на взъерошенного друга глаза. – Я ведь не магнат, Мишка. Что я могу предложить княгине Тоневицкой? Свою сотню душ да сорок две в бегах? Убыточное имение? Родовой дом, в котором из щели в щель ветер гуляет?

– Дурак, я убеждён, что ей всё равно…

– Да мне-то не всё равно, сам ты дурак! – рявкнул Закатов. – А там ещё эти дети! Я ведь не старый друг князя Тоневицкого, меня падчерица вряд ли одобрит! Едва ли мадемуазель Тоневицкая захочет уехать из своих блистательных Бобовин в моё захолустье – гонять поросят по улице! Там ведь, кажется, итальянское бельканто, вокал, экзерсисы за инструментом по три часа?! Ты ведь сам сказал, что Вера Николаевна – человек долга!

– Ч-черти бы взяли вас обоих! – выругался Михаил. – Ну, что я могу с вами, ослами валаамовыми, поделать?!

– Не делай ничего, мой милый, – странно, коротко рассмеявшись, посоветовал Никита. – Вера Николаевна трижды права, собираясь за этого Команского. Ей сразу станет легче, и она вполне заслуживает безмятежной жизни. Могу ли я, при всех её заботах, взваливать на неё ещё и моё заморённое Болотеево? А сам я к ней в Бобовины, уж прости, не поеду ни за что. Не хватало ещё быть муженьком-приживалом при богатой особе.

– Никита, ты ломаешь ей жизнь, – Михаил остановился, посмотрел в бледное, изрезанное шрамами, неестественно спокойное лицо друга. – Она любит тебя, и я это знаю наверное. Ты по ней сходишь с ума с двенадцати лет. Так к чему же, зачем нужно это всё?!

– Это рок, – пожал плечами Никита. Встал, потянулся и выглянул в окно. – Кажется, ветер успокоился. Пожалуй, я пойду пройдусь…

– Только посмей, сукин сын! – свирепо сказал Михаил. – Я у тебя на пороге лягу! Если вздумалось напиться – у меня тут есть немного… Да и мне плесни, чёрт с тобой! Всю душу вы мне с Веркой вымотали!

– А что у тебя там? – Никита без особого интереса посмотрел на запылённую бутылку, извлекаемую другом из ящика стола.

– Понятия не имею, ещё от Сашки осталось… Написано – мадера «Восторг принцессы»…

– Пойло. Впрочем, давай. Но за стаканами не ходи! Проснётся Федосья – завтра будет зудеть до вечера.

– Что ж – прямо из бутылки?.. Ф-фуй, свинтус…

– Ничего смертельного. А коли брезгаешь, – так я один. – Закатов открыл бутылку тёмного стекла и, отсалютовав ею, без улыбки провозгласил: – За счастье княгини Веры!

Михаил молча отвернулся к окну. Никита сделал несколько больших глотков из горлышка и передал бутылку другу.

* * *

– Никита! Никита, чёрт тебя возьми, просыпайся! Вставай, пропойца проклятый, ну?! Сколь-ко мож-жно…

– Мишка, чёр-р-рт… Что случилось? Да не тряси ты меня, изверг… – Никита с трудом разлепил глаза и, ругаясь, сел. – Ты что – ошалел?

– Фу, как же от тебя разит! Я битый час стараюсь до тебя дотолкаться! Вставай, идолище, там наши пришли! То есть твои мужики беглые! Внизу, в кухне у Федосьи!

За окном чуть брезжило серое утро. С трудом поднявшись и проклиная «Восторг принцессы», от которого ломило затылок и виски, Закатов кое-как выбрался в сени, сунул голову под умывальник с ледяной водой и долго плескался, ругаясь сквозь зубы. Михаил стоял рядом с полотенцем на плече.

– Да живее ты, дьявол! Вытирайся! Идём! Твои парни весь дом перебудили! С виду – сущие разбойники, Митрий и впускать не хотел, да Устинья вылетела, заголосила…

Войдя в кухню, Закатов сразу же увидел стоящих у дверей Силиных. В том, что это именно они, усомниться было невозможно. У старшего из них, огромного плечистого парня с растрёпанной и грязной копной волос, были такие же сощуренные, небольшие тёмные глаза и широкий загорелый лоб с продольной морщиной, как у болотеевского старосты. Лица второго парня Никита увидеть не мог: тот стоял вполоборота к нему, неловко прислонившись спиной к углу печи, и обнимал Устинью. Руки девушки намертво захлестнулись на его шее, Ефим Силин сжимал Устю в охапке, скомкав в руке её косу. Оба стояли совершенно молча, но откуда-то явно слышались невнятные причитания. С недоумением осмотрев кухню, Закатов понял, что это Федосья, вытирая глаза уголком платка, вполголоса, горестно приговаривает:

– Охти, Господи, Богородица всемилостивая… Вот как случается-то… Чудны дела-то господни… Ох, детушки, вот ведь как бывает-то…

У Никиты возникло непоколебимое ощущение того, что он тут некстати и невовремя, и лучше всего будет потихоньку отойти. Однако старший из Силиных взглянул на него и негромко сказал:

– Здоров будь, барин.

Устинья и второй парень одновременно обернулись, забыв выпустить друг друга из объятий. Из мокрых, ставших ярко-синими глаз девушки било такое нестерпимое счастье, что всё лицо Усти – худое, измождённое, залитое слезами – казалось светящимся и прекрасным, как чудотворная икона. Никогда в жизни Никита не видел, чтобы человеческое лицо так менялось: ещё вчера он видел Устинью замкнутой, тёмной, безразличной ко всему… А сегодня она вся сияла, и, глядя в эти синие, источающие счастье глаза, Никита хотел перекреститься, словно при входе в храм. Он даже не сразу смог перевести взгляд на парня, который так и не счёл нужным выпустить из рук Устинью.

Ефим смотрел на своего барина спокойно, почти вызывающе, одним сощуренным зелёным глазом. Второй глаз был закрыт из-за пересекающего его шрама. Несколько таких полос, – неровных, страшных, едва заживших, – тянулись через лицо младшего Силина, придавая ему совершенно каторжный вид. Волосы его, как и у брата, были спутаны и взлохмачены, грязная рубаха изодрана в клочья.

– Вы так и шли через всю Москву?! – невольно вырвалось у Закатова.

– Знамо дело, а как ещё-то? – пожал плечами Ефим и с явной неохотой отстранил от себя Устинью. – До сих пор дивимся, как ни один будочник не остановил… Устька, ну, будет тебе, что ль… Дай с барином поздороваться. Здоров будь, Никита Владимирыч!

Они с братом поклонились: низко, но без подобострастия.

– Здравствуйте и вы, – чувствуя, что надо бы что-то ответить, сказал Закатов. – Что ж… слава богу, что всё же добрались.

– Выходит, барин, что зря добирались, – с лёгким сожалением сказал Ефим. – Устька говорит, что ты и без нас всё знаешь. Вроде как начальство тебе отписало… Даже и бумаги-то отца Никодима не сгодились.

– Бумаги пригодились очень, – соврал Никита. – Мне надо было знать… Знать доподлинно, что делалось без меня в имении. Думаю, дела теперь понемногу наладятся. Мы с вашим отцом уже о многом переговорили.

– А, так тятя на воле, стало быть? – вмешался и Антип, который до этого молчал, с интересом разглядывая барина. – Мы-то тряслись, что засудят его за нас…

– Подержали, конечно, – подтвердил Закатов. – Но в конце концов… Он очень хотел поехать со мной сюда, но в хозяйстве столько дел…

– Значит, не свидимся уже с тятей-то? – нахмурился Антип. – Эх-х… Нам-то как теперь, барин… Прямо отсюда в острог отправляться аль из нашего уезда слать положено?

Наступила тяжкая тишина. Силины и Устинья обратились, казалось, в статуи. Закатов обернулся к Михаилу, наблюдавшему эту сцену от дверей.

– Мишка, мне бы с ними поговорить без свидетелей.

– Как прикажешь, – слегка обиженно отозвался тот и вышел, сделав повелительный жест Федосье. Та суетливо заторопилась к дверям.

– Парни, а где Татьяна? – спросил Никита, когда они остались в кухне одни. – С вами ещё должна быть Татьяна Фролова – если мне правильно объяснили…

– Всё верно тебе сказали, барин, – мрачно отозвался Антип. – Была с нами Танька. Померла только. Она, изволишь видеть, в волчью яму провалилась да ногу себе колом до костей разодрала. Мучилась, бедная, мучилась… Да видать, вовсе худая рана была, ничем было не залечить.

На этих словах Устинья заплакала: тихо, без рыданий, почти без слёз. Лишь две влажные дорожки пробежали по скулам.

– Вот она – доля-то… – чуть слышно, сквозь зубы выговорила она. – Танька, Танюшка, глупая головушка… Вот уж кто вовсе ни в чём не повинен был… Даст бог, сейчас-то лучше ей… легче… у престола небесного…

Антип суровым кивком подтвердил её правоту. А Закатов снова почувствовал подступивший к сердцу холод.

– Что у тебя с лицом? – стараясь скрыть смятение, обратился он к Ефиму.

Тот провёл ладонью по шрамам, криво усмехнулся:

– На медведя в лесу напоролись.

– И… как же?

– Господь миловал, – глядя прямо на барина наглым зелёным глазом, почти весело пояснил Ефим. И больше ничего не сказал. И только сейчас Закатов вспомнил, кого ему напомнила эта пронзительная зелень глаз, этот бесстрашный, нахальный взгляд, эти бронзовые, в рыжину, совсем не силинские волосы. Давние, полузабытые болотеевские дела вскинулись вдруг в памяти, как вихрь снега, поднятый метелью. Настя… Горничная Настя, весёлая, смешливая, с глазами, как крыжовник, с рыжей растрёпанной косой… Брат Аркадий, приехавший в отпуск из полка… Горячий шёпот за стеной, Настин приглушённый смех, горькие её слёзы… «Так, выходит, этот Ефим – мой племянник? Кто бы мог подумать, что так всё завяжется… Интересно, знает ли он?» А Ефим, словно прочитав эти его мысли, усмехнулся:

– Мы с тобой, Никита Владимирыч, с лица-то теперь вовсе одинакие… Ровно братья родные!

– Ефимка… – тихо, предостерегающе буркнул Антип, но Закатов усмехнулся тоже.

Недоверчиво покосившись на него, старший Силин продолжал:

– Кабы не Танька, много раньше мы бы до тебя добрались. С ней уйму времени стратили.

– Ну слава богу, что вы все здесь, – торопливо сказал Закатов. – Теперь надо как-то думать, что нам делать… Да сядете вы наконец или нет?

Братья переглянулись.

– Нет уж, барин, ты сиди, а наше дело мужицкое, – ровно сказал Антип. – Не полагается так-то…

– Можно подумать, всё, что вы творили до сих пор, вполне «полагалось»! – съязвил Закатов.

Силины усмехнулись, но упрямо остались на ногах. Пожав плечами, Закатов встал и принялся медленно ходить по кухне. Ему смертельно хотелось курить, во рту было сухо и горько.

– В уезде вы числитесь как беглые, – наконец сказал он. – Вас ищут как убийц.

– Барин… – горестно перебила было его Устинья, но он, не глядя, жестом остановил её:

– Помолчи. Я был в Болотееве. Я уже знаю, что там творилось под началом Упыр… Амалии Казимировны. Какого дьявола, где вы все были раньше?! Ефим! Ты же ни чёрта не боишься, почему же ты?! – взорвался, не выдержав, он.

Мёртвое молчание было ему ответом. Помолчав, Закатов тяжело продолжил:

– Разумеется, что в случившемся более всего виноват я сам. Но остановить ход следствия я не в силах. И даже на суде моё слово в вашу защиту мало что будет значить. Убийство есть убийство, тут ничего не попишешь. И поэтому поступить мы можем так… – он умолк, чувствуя на себе внимательные взгляды всех троих. – Я могу дать вам денег. Денег, одежды, еды, всего, что на первое время требуется. И – уходите. Уходите прочь, куда угодно. За Волгу, в скиты, к разбойникам… А про эту нашу встречу никто не будет знать. Кроме ваших родителей, разумеется, им я всё расскажу. Ну, что скажете?

Силины переглянулись.

– Ну, братка, говорил я тебе? – вполголоса спросил Ефим. – Вон – даже до барина, и то дошло! На Волгу нам уходить надобно, всем вместе уходить!

– А как пойдём-то? – сразу же возразил Антип. – Бумаг-то нету, и вольных у нас нету! И выписать барин не могёт, потому – беглые мы! Без бумаг нас в первом же городе словят, и… Да и вовсе, не хочу я так! – вдруг, перебив самого себя, мрачно заявил он. – Что я – бродяга какой? Босота придорожная? Отродясь Христа ради не кормился, всю жисть своим горбом на земле бился! А теперь что? Нет уж, Ефимка, ты делай как знаешь, а я в бродяги не пойду! Три месяца по лесам прохоронился, будет с меня!

– Да что ж за стоеросина, господи?! – зажмурился от бешенства Ефим. – Что ж тебе, дурная башка, – под кнут да в Сибирь легше будет?

– Стало быть, легше! – отрезал Антип. – И в Сибири люди живут! И то ещё в башку возьми, что Устьку-то на Волгу не больно поволокёшь!

– А в кандалах до Сибири лучше ей будет скакать?! – заорал, сорвавшись, Ефим. – А после кнутовья что с ней станется?!

– Уходите с ней вместе, – посоветовал Антип. – А я останусь.

– Дожидайся, оставлю я тебя! – процедил сквозь зубы Ефим и, отвернувшись, уставился застывшими, злыми глазами в стену.

Закатов, остановившись у окна и глядя в мокрый палисадник, снова заговорил в полной тишине:

– Если вы согласитесь, то Устинью можно оставить здесь. Мой друг согласен скрыть её в своём имении. Это Калужская губерния, самая глушь, там никто не станет её разыскивать. Может быть…

Договорить он не сумел, потому что все завопили одновременно.

– Устинья Даниловна, барин дело говорит! – басил Антип. – Оно лучше тебе будет, остаться-то!

– Устька, дура, соглашайся! – орал Ефим. – Никакой тебе Сибири, никакой каторги! Как у Христа за пазухой будешь там!

– Не пойду! Не пойду! Никуда я не пойду! – кричала Устинья, подавшись вперёд и чуть не с ненавистью оскалившись в лицо Ефиму. – Не дождёшься, проклятый, чтоб я тебя бросила! Никуда я без тебя не пойду, я тебе жена – забыл?! Куда ты – туда и я!

– Ничего ты мне не жена! Не венчались!

– Ах так?! Ах вот ты, стало быть, как?! Ну и леший с тобой, анафема! И без тебя преспокойно на каторгу доберусь! А там и близко ко мне не подходь, сатана бесстыжая! У-у, разбойничья душа, как совести только достало молвить такое… Не жена я ему, вишь ты!

– А коль жена, так слушайся мужа-то! Поедешь куда велено, не то…

– Сейчас! Жди, доколь терпежу хватит! Шагу от тебя не сделаю! И не больно-то я тебя боюсь, окаянный!

– Устя Даниловна, Ефимка, да не голосите вы, ей-богу… – взмолился Антип. – Вся Москва на вас сбежится!

– И то правда, помолчите! – повысил голос Закатов, и сразу две обозлённые физиономии повернулись к нему. – Коли Устинья не хочет – её право, но… На твоём месте, Устя, я бы ещё подумал.

– Незачем, барин! – решительно сказала Устинья. – Кабы я без этого чёрта жить могла – тогда б и думать можно было. А так… – она пожала плечами.

– Дура… – пробормотал Ефим, опуская лохматую голову.

Устинья даже не повернулась к нему.

– Выходит, и это не годится, – подытожил Закатов. – Что ж, тогда, выходит…

– Уходи один, Ефим, – вдруг задумчиво сказал Антип. – Тебе-то по суду больше всех придётся: ты Упыриху-то покончил. Тебе, стало быть, и ноги уносить. Иди один на Волгу, а мы с Устиньей…

– Чего?.. – белея скулами, медленно переспросил Ефим. – Чего захотел, братка? Чтоб я ушёл, а Устьку тебе оставил?! Оно понятно, тебе с ней и каторга за рай станет, а мне…

– Дурак! – в один голос сказали Устинья и Антип.

И Закатов, несмотря на серьёзность момента, криво улыбнулся.

– Вы, право, как лебедь, рак и щука – сговориться не можете. Ну что же тогда делать-то будем?

После недолгого молчания Антип ответил за всех:

– Остаёмся мы, барин. Все трое остаёмся. Коль уж так Бог велит, так чего поделать-то? Жаль вот только, что Устя Даниловна упёрлась. Не надобно бы ей никакой Сибири…

– Значит, судьба, Антип Прокопьич, – едва разжимая губы, ответила Устинья. – Куда уж тут деться?

– Да как же она кнутобойство-то выдержит, барин?! – взорвался Ефим. – Мужики здоровенные – и те дохнут опосля, а с ней что станется?!

– Она не убийца, суд должен принять это во внимание, – медленно проговорил Закатов. – Вы ведь сможете подтвердить, что она не принимала участия?.. И я, со своей стороны, постараюсь договориться. Думаю, Устинью мы от кнута избавим. Возможно, даже удастся просто вернуть её в имение как беглую. А вот вас, парни, – вряд ли… Право, и не знаю, что тут можно сделать.

– Палачу заплати, коль не жаль, – деловито посоветовал Ефим. – Знающие люди говорят, – палачи такие умельцы бывают, что с первого удара сознанье из человека вышибают. И после нутро не отшибут, шкуру обдерут только. Только такое мастерство больших денег стоит…

– Заплачу сколько понадобится, – глядя в стену, пообещал Закатов. – Что ж… если вы всё решили, то завтра мы возвращаемся домой. И я сдам вас в уезде становому.

– С тятей бы перевидаться… – протянул Антип.

– Перевидаетесь, это я устрою. А сейчас вам надо поесть и в баню.

– И – спать! – блаженно потянувшись, закончил Ефим. – Господи всемилостивый… Нешто штей наконец в себя залью? Почитай, три месяца на поганках одних… В жизни больше гриба в рот не возьму… Устька! Ну, что ж ты, дурная, воешь-то сызнова? Эх ты… игоша разноглазая, погибель моя…

И в его дрогнувшем голосе послышалось вдруг что-то такое, что Закатов, стоящий у двери, сделал два шага назад, к порогу, и неслышно вышел.

…– Она не поедет с тобой, – говорил он десятью минутами позже Михаилу, сидя верхом на стуле в библиотеке, где накануне вечером они ругались и пили скверную мадеру. – Она даже не хочет слышать никаких доводов. Ефим ей муж, пусть и невенчанный, и ей дорога с ним, – вот и всё. Поверь, я уговаривал, убеждал как мог. А Ефим без брата не желает уходить в бега. А Антип нипочём не хочет становиться бродягой. Вот и поди тут с ними!

– Да, я тоже слышал, как Устя кричала. – Михаил сидел на подоконнике, бездумно следя за тем, как голый сук липы стучит в залитое дождём стекло. – Ну… Выходит, есть на свете настоящая любовь. Кстати, ты обратил внимание – ей нет никакого дела до его шрамов! Ей наплевать, что он теперь изуродован! Она, кажется, этого даже не заметила!

– И что это, по-твоему, значит?

– Это значит, что ты идиот, – тяжело вздохнул Михаил. – Последний раз прошу тебя, болван, – поезжай к Верке! Ты ещё можешь удержать её… – он осёкся, наткнувшись на застывший взгляд друга.

– Мишка… Даже если бы ты имел право вмешиваться в мою жизнь и жизнь Веры Николаевны… Даже если бы я обнаглел настолько, что кинулся бы очертя голову отговаривать её от блестящей партии… Даже если бы каким-то чудом Болотеево стало приносить доходу больше, чем владения покойного князя Тоневицкого… Всё равно я, чёрт возьми, не могу никуда ехать! Потому что завтра возвращаюсь со своими каторжанами в уезд, и… Надо как-то заканчивать эту комиссию! Кстати, верни мне рукопись моего попа. Он, я чувствую, не успокоится, покуда я не привезу и не отдам её ему лично в руки. А если учесть, что… Мишка, ты чего это?!

Лицо Михаила выражало крайнее смущение.

– Никита, видишь ли… Рукопись отца Никодима… Ты, конечно, имеешь право требовать, но… Даже если бы я и хотел, я не могу сейчас её вернуть!

– Как это? – оторопело спросил Закатов. – Ты её потерял?!

– Понимаешь ли… Я давал её почитать, потом – переписать, и ещё…

– ТЫ С УМА СОШЁЛ, ДУРАК?! Разве можно было давать это читать?!

– Отчего же нет? – осмелел Михаил. – Твой отец Никодим, между прочим, имеет огромный успех в университете! Списки буквально рвутся из рук в руки, и… И я теперь, по чести сказать, даже не знаю, у кого находится оригинал. Боюсь, что уже в Петербурге, в «Отечественных записках».

– Что?!.

– Не беспокойся, никто не знает, что это ты… твоё… И про отца Никодима никто ничего не знает! Все имена, все названия изменены! Мы тоже понимаем, что можно, что нельзя, но люди должны знать, и…

– Боюсь, что ты ничего не понимаешь, – устало сказал Никита, падая на диван и роняя голову на руки. – В журналы даже статьи по земельному и крестьянскому вопросам не принимаются! А ты хочешь протолкнуть… мм… что-то вовсе не благонадёжное! Дело Петрашевского помнишь? Достоевского твоего обожаемого помнишь?! Эти господа всего-навсего Белинского читали и болтали языками на каждом углу вроде тебя! И что из этого вышло?! Мишка, ты рехнулся, воля твоя. Или настолько влюбился в Устинью, что намерен последовать за ней на каторгу?

– Оставь, ради бога, Устинью в покое! – вспылил Михаил. – И поезжай в своё протухшее Болотеево! Налаживай хозяйство, устраивай как можешь жизнь своих рабов! Ты просто инертная масса, Закатов! Никому не нужное животное! Ни на что не способный микроб! Жизнь своей сотни крепостных – и то превратил в ад лишь тем, что ни капли не интересовался ими! Теперь три человека из-за тебя – да-да, из-за тебя! – безвинно пойдут на каторгу! И одна из них – женщина!

– Ну, знаешь, не вовсе безвинно! Упыриху этот Ефим всё-таки придушил!

– …а у нас тут другое дело! Важное, нужное, святое дело! России не нужны никакие рабы, никакие каторжники, и мы делаем всё, чтобы…

– Ах, во-он куда тебя понесло… – задумчиво протянул Никита. – Гляди, Мишка, доиграешься. Это я как разумный микроб тебе говорю.

– Я знаю, что и зачем делаю, – спокойно сказал Михаил. – А вот ты, боюсь, не знал этого никогда. И поэтому все вокруг тебя несчастны.

Закатов повернулся от окна. Его некрасивое, изрезанное шрамами лицо было спокойно, в серых глазах застыл холод. Казалось, он готов был что-то ответить. Но так и не сказал ни слова. Молча пересёк тёмную библиотеку, вышел и прикрыл за собой дверь.

* * *

В середине ноября по замёрзшей дороге из Бельска катился, подпрыгивая на ухабах, разбитый тарантас. Стоял тусклый холодный день. Набрякшее небо грозило вот-вот разродиться снежным валом, и редкие снежинки уже кружились в воздухе. На полях, чередуясь с блёклой зеленью озимых, уже лежали белесые полосы. На голых деревьях сидели нахохлившиеся галки. Со стороны деревень доносились пьяные вопли и песнопения: там игрались свадьбы. Никита Закатов, кутаясь в свою старую зимнюю шинель, сидел в глубине тарантаса и смотрел в серое небо. Он возвращался из уезда. На душе было отвратительно.

Несколько часов назад он распрощался со своими «каторжниками», которые сразу по прибытии были закованы по рукам и ногам в кузне Бельского острога. Всю неделю, пока шли допросы, Закатов оставался в Бельске, в дешёвой гостинице с клопами. Каждое утро он являлся к становому как на службу, осведомляясь, как продвигается следствие. Становой уже устал удивляться происходящему и лишь исправно прятал в треснувший ящик стола ассигнации.

Братья Силины на допросах были сосредоточенны и спокойны. Ефим подробно рассказал, как задушил управляющую Веневицкую и зарубил топором её полюбовника Афанасия Бугаева. Долго и с жаром настаивал на том, что брат его ничего об этом не знал и тем более не знала Устинья. Успокоился Ефим лишь после того, как секретарь записал всё сказанное слово в слово и позволил ему это прочесть. Антип подтвердил слова брата – заметив, однако, что о готовящемся убийстве он, Антип Прокопов Силин, прекрасно знал и отговаривать брата не стал: «Потому дело святое было».

И Силины, и Закатов отчаянно надеялись на то, что Устинье поставят в вину лишь побег из имения. Но первый же допрос опрокинул все их помыслы. Устинья страстно доказывала, что обо всём знала заранее. Более того – шла по барскому дому впереди Ефима, показывая ему дорогу. Озадаченный следователь дал ей очную ставку с Силиными. Ставка превратилась в сущий семейный скандал: все подследственные орали благим матом, гневно лязгали цепями и обвиняли друг друга в безбожной лжи. Следователь был совсем сбит с толку. Но поразмыслив, всё же решил, что парни просто выгораживают сообщницу. Если девка невиновна, то к чему ей возводить на себя напраслину? Закатову последней взяткой удалось лишь избавить Устинью от наказания кнутом.

Следствие было закончено, дела переданы в суд. Напоследок Закатов переговорил с палачом, как советовал Ефим. Сторговались они быстро: было очевидно, что для того подобные дела привычны. Накануне исполнения приговора Закатов велел заложить тарантас и ещё потемну уехал домой, в Болотеево.

Тарантас уже миновал деревеньку Калиновку, когда снег пошёл чаще, крупными хлопьями. Высунувшись из-под кожаного полога, Закатов озабоченно взглянул в небо. До Болотеева оставалось около шести вёрст. Попасть в двух шагах от дома в первый в этом году буран Никите вовсе не хотелось. Дорога уже была покрыта белыми пятнами, а на обочине впереди темнело что-то бесформенное. Подкатив ближе, Закатов увидел, что это опрокинутые набок домашние дрожки. Рядом бродили выпряженные лошади. Кучер в распахнутом армяке ходил вокруг экипажа и глубокомысленно бормотал что-то себе под нос: до Закатова доносились слова «ось», «спицы» и «Богородица тебя разбей».

– Останови! – крикнул он Авдеичу.

Тот, недовольно бурча, натянул вожжи. Тарантас со скрипом замедлил ход. Закатов выпрыгнул на дорогу, невольно радуясь возможности размять затёкшие ноги.

– Что, любезный, за несчастье у тебя?

– Несчастье в том, что Ермолай болваном родился и умрёт без перемен! – ответил ему звонкий и сердитый женский голос.

Это было так неожиданно, что Закатов вздрогнул, а спрыгнувший с передка Авдеич перекрестился. Ермолай же только уныло махнул рукой и для чего-то запахнул на себе армяк. А из-за опрокинутых дрожек появилась высокая женская фигура в дорожном плаще и капоре.

– Вообразите, Никита Владимирович… Ах, извините, здравствуйте, я от волнения всякие приличия забыла… Но вы представьте себе только, с кем мне приходится ездить! Напился вчера пьяным, наутро с похмелья запряг… Ну и вывалил, подлец, на дорогу! В версте от Требинки!

– Вот и неправда ваша, барышня… И вовсе не пил ни капельки…

– Не ври, мерзавец! – вознегодовала Анастасия Остужина, гневно надвигаясь на кучера. – Вернёмся – высечь прикажу! Надрался свиноподобно на свадьбе у кума в Калиновке, сам же и орал про это на всё имение! И я, конечно, тоже дура, что уселась с ним в дрожки! Но помилуйте, что же делать-то? Будто есть кого послать к Браницким разбираться с этими проклятыми векселями! В жизни не могла подумать, что от папеньки останется столько долгов, а ещё и…

– Анастасия Дмитриевна, вы хотите сказать?.. – изумился Закатов.

– Ох, да вы же ничего не знаете ещё! – спохватилась Остужина, досадливо смахивая с ресниц снежинки. – Папенька-то мой на Покров штуку отколол! Взял да и помер!

– Господи…

– Ну да! Представьте себе! И без всякого предупрежденья, хоть бы намекнул! Накануне вечером ещё ругались с Козихиным из-за дубовой рощи, потом выпили портеру, легли спать, храпели на всё именье… А с утра – благоволите получить! Лежит в постели, не шевелится и уж остыл!

– Мне, право, жаль… – с запинкой сказал Закатов, судорожно припоминая, что надобно говорить в подобных случаях. – Покойный майор был достойным человеком и…

– Бросьте, ничего в нём достойного не было! – отмахнулась Остужина. – Слава богу, что хотя бы помер после страды, хлопот меньше! Теперь мне худо-бедно надо платить его долги, заимодавцы со всего уезда сбежались… А чем прикажете платить?! Им волю дай – они всё имение по брёвнышку растащат, а с чем я останусь? Так что я попросила бы вас, если вам это будет не в тягость, заплатить за пустошь как можно скорее. Я помню, что мы сговорились по весне, но…

– Разумеется, я заплачу, – перебил Закатов. – И к чему нам разговаривать посреди дороги? Не угодно ли вам будет сесть в мой тарантас? Я вас довезу до Требинки, и вы отправите кого-нибудь в помощь Ермолаю. Сам ведь он это не починит, я полагаю?

– Благодарю вас, Никита Владимирович, – помолчав, сказала Остужина. – Воистину, вас мне Господь послал. Я уже собиралась пуститься маршем до Требинки на своих двоих. Недалеко, но вот снег, боюсь, усиливается. Что ж, пора, как раз озимые покроет!

– Прошу вас, – Закатов протянул руку, помогая соседке взобраться в угрожающе накренившийся тарантас. – Он ещё деду моему принадлежал и не особенно удобен, но…

– А, оставьте! В моих дрожках всё дно на поленницу похоже. Так что у вас, думаю, ещё лучше будет, – Анастасия Дмитриевна ловко уселась на тюфяк с сеном на дне тарантаса, подтянула завязки капора и хмуро улыбнулась Закатову. – Что ж… Поедемте с божьей помощью!

Ехали молча. Остужина смотрела сквозь прореху в кожаном пологе на мелькающий снег, напряжённо думала о чём-то. Её лоб то и дело пересекала резкая морщинка. Сидя рядом с ней, Никита невольно заметил, как стара и потёрта её дорожная накидка, как неумело подшита бахрома на полах и сколько заплаток украшают вылезший бархат.

Воцарившаяся тишина, казалось, ничуть не тяготила девушку. Закатов, со своей стороны, был крайне благодарен соседке за это молчание: казалось немыслимым под видом светской болтовни рассказывать о времени, проведённом в Москве и в уездном присутствии. Перед глазами ещё стояли его крестьяне: Устинья – суровая, замкнутая, Ефим с застывшей улыбкой и отчаянным взглядом, спокойный, невозмутимый Антип… «Прав Мишка… – с горечью думал Закатов, глядя на подпрыгивающее на дне тарантаса сено. – Прав, как всегда, сукин сын… Я всем приношу несчастье, даже не думая об этом, не желая ничего дурного… Так было всегда. Видимо, это какое-то проклятье, насланное при рождении. Мать умерла, рожая меня; отец из-за этого всю жизнь меня терпеть не мог… Вера… Мишка, дурак, насмерть стоит, утверждая, что она меня любила… Да полно, с чего он мог взять это?..» При воспоминании о Вере знакомая боль с новою силой шевельнулась под сердцем, и Закатов привычно отогнал эти мысли. «Незачем… ни к чему и думать. Не изменить, не исправить. Теперь надо жить как-то здесь… дальше, одному». Подняв глаза, он взглянул на Остужину – и удивился тому, что её тёмные ногайские глаза в упор, пристально рассматривают его. Но это длилось мгновение; в следующую минуту Анастасия Дмитриевна слабо улыбнулась и отвела взгляд.

Впереди, едва заметные сквозь снежную завесу, показались серые крыши Требинки. Скрипя и раскачиваясь, тарантас вкатился в распахнутые ворота барского дома. Уже знакомая Закатову Жучка выкатилась из-под крыльца и зашлась визгливым брёхом при виде чужих лошадей. Остужина выскочила наружу первая, и её звонкий, недовольный голос через мгновение уже разносился по двору:

– Власьевна! Власьевна, найди мужиков, пусть на дорогу к Калиновке едут! Там Ермолай, этот болван, с нашими дрожками вверх ногами валяется! Да не пьян, не пьян! Это не он, а дрожки вверх ногами, ось полетела! Пусть поторопятся, пока его не занесло напрочь! Потеря невелика, а всё-таки христианская душа, пьяница несчастный… Да замолчи ты, псина бестолковая, пошла прочь! Дунька, где тебя носит? Ты половики просушила или нет? Тьфу, дура, нарочно снега дожидалась! Но обед-то хотя бы есть? Я с гостем, так что поспеши! Никита Владимирович, прошу в дом сердечно! Помянем папеньку чем бог послал…

Через несколько минут Закатов вновь очутился в зале со старой мебелью и траченными молью портьерами. Портрет дамы в голубом всё так же висел на стене; сейчас за него были заткнуты несколько увядших кистей рябины и свёрток бумаги. Диван был покрыт траурной материей, на древнем комоде тоже висели небрежно накинутые чёрные ленты.

– Вчера отметили девять дней, – пояснила Остужина, сгоняя со стула полосатого котёнка и предлагая Закатову присесть. – Вся округа съехалась, сидели до ночи, я еле-еле после всех спровадила… Надоели, спасу нет! А прежде-то, едва папенька к ним подъезжал – они через задние ворота дёру давали в дрожках, лишь бы с ним играть не садиться! Он ведь кого угодно замучить мог, папенька-то… Это ничего, что я с вами так откровенна? Вас это не фраппирует?

Закатов улыбнулся.

– Откровенностью меня вряд ли напугаешь, Анастасия Дмитриевна.

– Вот и я так думаю. Что ж, будем обедать. Дунька! Ну, что там у вас? Неужто за полдня управиться нельзя было?!

Принесли обед: наваристые щи со снетками, рубленые котлеты, исходящий паром картофель. Закатов, у которого со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было, с жадностью накинулся на еду. Не отставала от него и хозяйка. Светский разговор на несколько минут был напрочь забыт, оба с увлечением жевали.

– Вы меня простите, что я вас беседой не развлекаю, – первой опомнилась Остужина. – Но право же, я, кажется, впервые за месяц ем по-человечески! То попы, то гости, то соседи с соболезнованиями, то кредиторы с векселями… Будь они неладны все! И где я только денег возьму, чтобы со всеми рассчитаться?! Да вы кушайте котлеты, сделайте милость! Уж что-что, а котлетами Власьевна наша всегда горда была!

– У вас имеются родственники? – поинтересовался Закатов. – Вы, вероятно, теперь уедете отсюда?

– Куда?! – изумилась Остужина, мрачно блеснув узкими глазами. – Ну да, есть папенькины сёстры в Витебске, и в Смоленске тётка… Но зачем же они мне надобны? Я, слава богу, не нищая, имение мне осталось! Сейчас с божьей помощью разберусь с долгами и останусь здесь.

– Но вам, вероятно, будет скучно здесь? Одна, в пустом доме…

– Ну, во-первых, вовсе не одна, – пожала плечами Остужина. – И Дунька с Ермолаем заскучать, хоть убейте, не дадут: каждый день новый подвиг благоволите получить! А во-вторых… Полагаете, при отце здесь много интересней было? Теперь, по крайней мере, никто не будет мучить меня уверениями, что я круглая дура и неспособна даже пульку расписать… Ничего. Думаю, проживу как-нибудь. Может, будет даже спокойней, чем при папеньке… Да вы кушайте, сейчас Власьевна пирог с ежевикой принесёт! И варенье! Вы не поверите, какая в этом году малина была! Дунька вёдрами из леса таскала, и каждая ягода – чуть не в яйцо величиной!

Глядя на то, как улыбающаяся Власьевна вносит на чистом полотенце пирог размером с тележное колесо, Закатов вдруг подумал о том, что его собственное будущее окажется, пожалуй, ещё тяжелее, чем у этой решительной девицы. Он посмотрел на сосредоточенную Власьевну, ловко разрезающую пирог, на Дуньку, поблёскивающую с порога хитрыми и очень умными глазами, на незаконченную вышивку в пяльцах у окна… Нет, Остужина вовсе не одна. И она тысячу раз права, что не хочет ехать к каким-то старым тёткам в Витебск. Они с кухаркой и девкой будут втроём коротать длинные вечера – за прялкой, за вязанием, за вышивкой. Будут вестись бесконечные разговоры о скором лете, о пахоте, о соседях, об урожае, который был в прошлом году и который ожидается в будущем. Будут пить чай с вареньем, ругаться и ссориться, и Анастасия Дмитриевна будет бегать за улепётывающей Дунькой с веником, а после они вдвоём будут играть в преферанс. Глупо, пусто, скучно? Возможно… Но в тысячу раз лучше, чем то, что ожидает его. Внезапно с холодным ужасом, от которого чуть не остановилось сердце, Закатов вспомнил нелюбимый, тёмный и тесный отцовский дом. Коридоры, сырые сени, пахнущие мышами каморы, кухня с низкой дверью, откуда вечно несёт перекисшими щами… Выживший из ума Кузьма, дура-кухарка, запуганные некрасивые девки. Одиночество. Вечное одиночество, долгие вечерние часы – и слава богу, если есть книга. Редкая радость, когда с почтой из уезда привезут письмо или запечатанный толстый журнал. Занесённые снегом окна, вой метели в трубе, шуршание тараканов за печью. И – более ничего. «Вот твоя судьба, твоя доля, – подумал он, выпуская из пальцев вилку. – И ничего другого, много-много дней. И даже Мишка не напишет теперь. И Вера…»

– Что с вами, Никита Владимирович? – громко и встревоженно спросила Остужина, глядя на Никиту через стол. – На вас лица нет! Власьевна! Опять у тебя таракан во щах или капусты скислой наложила?!

– Нет… Право, нет, щи были великолепные! – опомнился Закатов. Наваждение схлынуло так же внезапно, как и подступило, и он почувствовал себя крайне неловко. – Я просто задумался некстати… Прошу меня простить.

– О чём же вы этаком думали? – недоверчиво нахмурилась она. – Ей-богу, будто вас пророк Азраил посетил нежданно! Впрочем, дела ваши, расспрашивать не стану. Власьевна, ну что же там самовар-то? Надо же, как снег повалил…

– Думаю, мне пора ехать, Анастасия Дмитриевна. – Закатов тоже взглянул за окно, на мелькающие полосы снега, уже скрывшего и забор, и палисадник. Вновь подумал о тёмном пустом доме, пропахшем мышами… И внезапно сказал:

– Признаться, я хотел поговорить с вами об очень важном деле.

– Со мной? – поразилась Остужина, резко повернувшись от окна. – Господи Иисусе… так папенька и вам должен оказался?!

– Нет… Вовсе нет, – поспешил Никита успокоить её. – Но дело это должно быть выгодно нам обоим… и оно несколько деликатно.

– Власьевна, Дунька, пошли вон, – коротко приказала Остужина, и кухарку с девкой сдуло из комнаты. – Итак, я вас слушаю, Никита Владимирович. Но хочу сразу предупредить – денег у меня сейчас крайне мало. И купить у вас вашу рощу возле Рассохина я не смогу, хотя, разумеется, она очень хороша. Если вы согласитесь подождать с продажей до будущего года и немного сбавить цену…

– Рощу я вовсе не намерен продавать, и дело моё к вам иного рода, – продолжал Закатов странным, чужим голосом, в то время как его собственный голос истошно вопил у него в голове: «Остановись, болван, хватит, ещё слово-другое – и будет поздно!» – Разумеется, я должен был прежде переговорить с вашим папенькой… Но поскольку это теперь невозможно, я обращаюсь к вам самой. Анастасия Дмитриевна, не угодно ли вам будет выйти за меня замуж?

Остужина молча смотрела на него чёрными, раскосыми, ничего не выражающими глазами. Смотрела так долго, что Никита наконец засомневался: услышала ли она его.

– Анастасия Дмитриевна, я…

– Я поняла вас, Никита Владимирович, – не меняясь в лице, заверила она. – Вы, надо думать, шутите?

– Я полагаю, такими вещами разумные люди не шутят, – мосты уже были сожжены, Рубикон перейдён, и Никита больше не чувствовал ни страха, ни непоправимости случившегося. Лишь странную пустоту и жжение под сердцем.

– Тогда потрудитесь объяснить, зачем вам это надо, – без капли раздражения или насмешки сказала Остужина, скрестив на груди руки и откинувшись на спинку заскрипевшего стула. – Приданого за мной, как вы знаете, никакого нет – кроме моей дохлой Требинки и двадцати двух душ. Да и векселя папенькины вам тогда придётся взять на себя – тоже счастье невеликое. Вы гораздо, по местным меркам, богаче и можете взять себе жену получше. Вы меня знать не знаете и любить, конечно же, не можете. В чём же причина? Может быть, у меня в огороде давным-давно ваш прадедушка зарыл клад, а я об этом не знаю?

– Отчего же… прадедушка? И в вашем огороде? – растерялся Никита.

– А вы не знаете, что Требинка раньше графам Закатовым принадлежала? – улыбнулась она, хотя в её нерусских глазах по-прежнему стоял холод. – Так, значит, клада нет? Так отчего же вы ко мне так воспылали внезапно?

Закатов вздохнул, удивляясь собственной наглости. Прежде ему и во сне присниться не мог подобный разговор.

– Анастасия Дмитриевна, вы очень умны и, полагаю, поймёте меня правильно, – снова заговорил за него кто-то другой и чужой, со спокойным, размеренным голосом. – Я сейчас нахожусь в весьма затруднительном положении со свалившимся на меня хозяйством. Прежде мне никогда не приходилось заниматься всем этим. Вы же особа опытная… И в любом случае мне в дом нужна хозяйка.

Каким-то чудом выговорив эту ужасающую цинизмом фразу, он осторожно взглянул на Остужину, ожидая взрыва негодования. Но та лишь спокойно, заинтересованно кивнула в ответ, не сводя с него взгляда. Помолчав, Закатов продолжал:

– Вы говорите, что я могу посвататься к Браницким или Волнухиным. Возможно, но капризные девицы из богатых семей меня не прельщают… Да и им со мной будет, боюсь, тяжело. А наши с вами имения рядом, не придётся что-то продавать или покупать, тратить время на писанину…

– … и пустошь ваша будет… – задумчиво продолжила Остужина.

– Разумеется. Вы умеете вести дом, вы отличная хозяйка, я смогу положиться на вас во всём… И вы очень хороши собой. Чего же ещё можно желать?

Выговорив это, Закатов спохватился, что, вероятно, с этого и надо было начинать, – но Остужину, казалось, не смутила запоздалость комплимента. Она слегка улыбнулась и кивком попросила его продолжать.

– Надеюсь, Анастасия Дмитриевна, что и вы найдёте в моём предложении выгоду для себя. Если же вас оно обидело или не заинтересовало…

– Отчего же? Оно, возможно, даже кстати… – медленно произнесла Остужина, отворачиваясь к окну. Свет свечи тронул слева её скуластое лицо. – Что ж, Никита Владимирович… Предложение ваше неожиданно, надо сказать… И мне нужно подумать. Хотя бы несколько дней. Если вы готовы ждать…

– Столько, сколько вам понадобится. Могу ли я приехать к вам на той неделе за окончательным ответом?

– Нет… нет. Я, с вашего позволения, пошлю за вами, когда приму решение.

– Как будет угодно. – Закатов встал и коротко поклонился. Поднялась и Остужина, протягивая ему узкую руку без перчатки. Он слегка сжал её холодные пальцы, повернулся и вышел – всё с той же пугающей, жгучей пустотой в душе.

Оставшись одна, хозяйка дома некоторое время сидела не двигаясь, глядя в щель между портьерами, за которыми уже вовсю мело. В доме было тихо, лишь постукивали ходики на стене, да из кухни доносилось кряхтение Власьевны. Вскоре со двора донёсся скрип ворот, унылая брань, чавканье копыт по раскисшей грязи. В дверь, хлопнув ею во всю мочь, ворвалась взбудораженная Дунька.

– Барышня! Барышня, Ермолая доставили вместе с дрожками! Уж и ругается, совестно даже слушать! Ось, говорит, впополам прямо, и ежели вы не распорядитесь железные другим разом ставить… А куда это барин болотеевский делся? Только что тут сидел, шти трескал – и в одночасье прочь снесло!

– Ох, да замолчи ты, дура… – вздрогнув, будто её только что разбудили, с досадой выговорила Остужина. – Поди прочь. Хотя нет… постой. Погоди. Дунька, он ведь мне предложение сделал…

– Цари-и-ица небесная! – всплеснула руками Дунька, неловко бухаясь на порог. Остужина, подперев щеку рукой, смотрела на неё с горькой улыбкой.

Опомнившись, Дунька пронзительно завопила в сторону кухни:

– Власьевна! Власьевна-а! Глушня старая, иди сюда! Ты послушай, что сотворилось-то! Покуда ты там горшками гремела, мы с барышней замуж собрались, вот!

– Полно те! – встревоженно прогудела кухарка, появляясь на пороге и наспех вытирая руки скомканной тряпицей. – Звонишь, как колокол дурной! Обожди, будет тебе от барышни-то на орехи!

– Истинная правда! – подбоченилась Дунька. – Настасья Дмитриевна, душенька, скажите этой фоме неверующей! Нам болотеевский барин руку с сердцем предложили!

– Тьфу, Дунька, какая же ты дура… – пробормотала Остужина, закрывая лицо руками. – Господи, что же мне теперь делать…

– Как – что?! – Дунька даже зажмурилась. А потом повернулась к озадаченной Власьевне, ища поддержки. – Как – что, барышня, миленькая?! Хватать его, хватать надо да в церкву волочить, покуда не опамятовался! Будто другой случай нам с вами представится! Будто тут на кажном кусту по жениху для нас висит! Господи, Параскева-Пятница, да как же мы с вами теперь хорошо заживём-то! Защита у вас будет какая-никакая, заступа! Ребёночка родите, да второго, да третьего… Да и с долгами легче расплатиться будет!

– Дунька! Угомонись! – простонала Остужина, хватаясь за голову. – Вот ведь не было напасти… Мало мне было с папенькой мороки… Да как же это, господи?! Я ведь про него не знаю ничего… Три раза виделись…

– Люди про болотеевского барина хорошо говорят, – глубокомысленно изрекла Власьевна. – Говорят – приехал, порядок навёл, мужикам три дня барщины постановил, а было-то при евонной Упырихе – аж шесть дён на неделе! Шашнадцать коров по дворам раздал, да чуть не весь господский хлеб!

– Хорош хозяин, нечего сказать… – пробормотала Остужина. – Этак он и меня с детьми по миру пустит… Может быть, он ещё и пьяница какой-нибудь или что похуже…

– А вам, Настасья Дмитриевна, вовсе и не обязательно свою деревню на него переписывать! – нахмурилась кухарка. – Мало ль как ещё получится… А насчёт того, пьяница он аль нет, – это мы скоренько разузнаем. У меня кума – кровная сестра кухарки болотеевской! Завтра сбегаю к Ефросинье да навострю её – она для вас всё в самом лучшем виде выспросит! Полный отчётец предоставит! А там и подумаем – выходить нам замуж аль погодить! Коли впрямь человек хороший – чего ж дожидаться-то?

– Как – чего? – деловито встряла Дунька. – Нам надобно спервоначала хотя бы сорока дён по папеньке дождаться! Чтобы люди не сказали, что мы траура не выдержали, будто бесстыжие какие! По-доброму-то, надо бы и год ждать… Да только как бы барина за этот год в другое стойло не уволокли! Нет уж, пусть лучше по углам шипят, а жених наш будет! Волнухины обойдутся, у них приданого на шестерых женихов хватит, а у нас – сами понимаете… Тётушкам отписать… А может, и не надо! Вон с поминками сколько убытков было! Свадьба-то, поди, ещё больше сожрёт! Барышня, вы как хотите – с настоящей свадьбой аль чтоб убытку не было?

– А приданое у нас имеется! Тоже не из-под колоды вылезли! – уверила Власьевна. – И бельишко, и полотно тонкое, и полторы дюжины скатертей вышитых, и салоп на лисе, да второй на бобре… Ежели моль не сгрызла… И сервиз маменьки покойной на двадцать пять гостей с вензелями!

– Сдурела?! – замахала на неё руками Дунька. – Тот сервиз барин покойный ещё когда соседу Куницыну в карты продули!

– Хо! – подбоченилась Власьевна. – Они-то продули, да найти, чтоб отдать, не сумели! Я его на чердаке так запрятала, что теперь, поди, и сама не враз сыщу… Ещё чего, барынин сервиз, в приданое барышне завещанный, этому чурбану Куницыну отдавать! Так что найти надобно да почистить – Волнухины ещё от зависти удавятся! Да с этаким сервизом за царя выходить не стыдно – не то что за барина болотеевского!

Остужина не принимала участия в деловом споре. Её раскосые глаза по-прежнему смотрели в щель между портьерами, полуоткрытые губы что-то беззвучно шептали. Горькая, недоумённая улыбка так и не сошла с её лица.

* * *

Венчание графа Никиты Закатова и девицы Анастасии Остужиной состоялось в первый день зимы, в церкви Воздвиженья села Заморина. Село стояло на столбовой дороге, ведущей в Москву, имело, кроме церкви, кабак и постоялый двор и находилось в десяти верстах от имения жениха и в шестнадцати – от деревни невесты. Это место было выбрано молодыми лишь затем, чтобы сыграть свадьбу тайно, без приглашённых гостей и праздника. Шаферы были найдены в квартировавшем в Заморине гусарском полку. Со стороны невесты в церкви присутствовали лишь крепостная девка да толстая кухарка, со стороны жениха – и вовсе никого. Если священник и был удивлён, то удивления своего ничем не выказал и за предложенную сумму провёл обряд венчания так, как полагается. Девица Остужина стала графиней Закатовой, граф обзавёлся супругой, что было засвидетельствовано в церковной книге и подписано четырьмя свидетелями.

После венчания все вышли из церкви, чтоб ехать в дом жениха. Две тройки, запряжённые в сани, ждали у церковной ограды. Серое небо низко нависло над полями, в воздухе вились снежные хлопья. Свидетели, усатые гусарские офицеры, смеялись и вспоминали похожие случаи. Власьевна прочувствованно сморкалась в край платка. Дунька, наряженная в подаренное невестой платье и вышитую душегрейку, попискивала от возбуждения и постреливала глазами в сторону гусарского поручика.

– Что ж, Анастасия Дмитриевна, вот и всё, позвольте вас поздравить. – Закатов накинул на плечи молодой жены лисий салоп, запутался в кружевной фате и довольно неловко освободил руку. – Едем домой?

– Разумеется. Я едва на ногах держусь, – согласилась супруга, поправляя фату и глядя за церковную ограду. – Посмотрите, сани подъезжают! Вы ещё кого-то приглашали?

– Нет. Это, верно, на постоялый двор, едут в Москву. – Закатов всмотрелся в красивые глубокие сани с медвежьей полостью, которые подвезла к церкви великолепная тройка гнедых лошадей.

– Останови, Сидор! – послышался женский голос из саней, и Закатов внезапно перестал оправлять на плечах жены салоп. Рука разом окаменела, за воротник шинели словно сыпанули горсть снега. «Нет… не может быть, почудилось…» Медленно, очень медленно Никита обернулся.

В церковную ограду входила молодая женщина в длинном собольем полушубке. Следом, весело перешёптываясь, спешили две барышни в шубках и тёплых капорах. Женщина устало опёрлась о перила крыльца, стряхнула снежинки с рукава, перекрестилась… И, вздрогнув, обернулась на изумлённое, чуть слышное:

– Вера… Вера Николаевна, это вы?

– Никита?! Никита Владимирович? – Страшно знакомые, чёрные, слегка усталые глаза Веры Иверзневой, которой он не видел четыре года, смотрели на него в упор. – Боже мой… Сколько лет, сколько зим… И кто бы подумать мог! Я напрочь забыла, что ваше имение тут, недалеко… Как же я рада вас видеть!

– И я… я тоже весьма рад… Куда же вы направляетесь?

– Я с дочерьми еду в Москву, у нас случилось большое… Господи!

Лишь на мгновение её голос изменился, и что-то странное метнулось в глазах. И вновь Никита почувствовал, что это не он, а кто-то другой, с чужим и невнятным голосом, говорит:

– Позвольте, княгиня, представить вам мою жену, Закатову Анастасию Дмитриевну, урождённую Остужину. Друг мой, познакомьтесь с княгиней Верой Николаевной Тоневицкой, моей доброй знакомой.

– Я счастлива, графиня! – вежливо сказала Вера, глядя в заинтересованное и слегка встревоженное лицо молодой жены Закатова. – Вы из каких же Остужиных будете? Кажется, ваш папенька при Багратионе воевал во французскую кампанию? В таком случае отцы наши были хорошо знакомы!

– Я очень рада, княгиня, – улыбаясь, ответила Анастасия Дмитриевна. – Да, папенька как раз с Петром Ивановичем всю войну прошёл! Так вы дочь генерала Иверзнева? Может быть, вы захотите быть гостьей на нашей свадьбе? Прямо отсюда мы едем в имение и…

– О, я была бы, право, счастлива, но это никак невозможно, – отказалась Вера. – Мы с дочерьми очень спешим. Сейчас нам переменят лошадей, и мы – сразу же в путь! Нам необходимо через два дня быть в Москве! Я желаю вам счастья. Никита Владимирович – очень достойный человек, лучший друг моего брата, я знаю его с детства. Я убеждена, с ним у вас не будет ни одного печального дня. Если будете в Гжатском уезде, милости прошу в наши Бобовины, отлично проведём время!

– Буду рада, княгиня, благодарю вас… Никита Владимирович, у меня немного кружится голова, всё эти свечи… Я подожду вас в санях.

Анастасия Дмитриевна с улыбкой поклонилась княгине и, окружённая заинтересованными свидетелями, отошла к лошадям. Вера задумчиво проводила её взглядом.

– Как хороша… Ещё раз поздравляю вас, Никита. Не заставляйте свою супругу ожидать вас. Ступайте. И мы тоже сейчас едем.

– Что произошло в Москве, Вера Николаевна? – словно не услышав её слов, настойчиво спросил Закатов. – Отчего вы оставили своё имение?

Вера, повернувшись, прямо посмотрела на него. На её тёмные ресницы падали снежинки, и Никита едва справлялся с желанием коснуться их рукой.

– Вы не получили письма? Саша говорил, что писал вам. Впрочем, вы и прежде всегда жаловались на почтовую службу Бельского уезда…

– Да что стряслось?!

– Мишу забрали жандармы, – помолчав, сказала она. – Слава богу, Федосья сразу же написала Саше, и он примчался, а потом уж написал мне и Пете…

– Мишку забрали?! Чёрт… простите… но за что?!

– Какие-то недозволенные бумаги по крестьянскому вопросу. То ли чей-то дневник, то ли рукопись… – с горечью сказала Вера, машинально сжимая в руке без перчатки комок снега. – Миша с друзьями их переписывали и распространяли в университете, эти записи бурно обсуждались. Несколько глав даже, кажется, где-то напечатали, и вот… Уж не знаю, что там могло быть против правительства, но…

– Б-бог ты мой… – пробормотал Закатов. – Но… отчего же Мишку?.. Почему именно он?!

– Саша пишет, что кто-то донёс и прямо указал на него. В доме был обыск, что-то нашли…

– «Он верил, что друзья готовы за честь его приять оковы»… – угрюмо процитировал Закатов. – Вера, поверьте, я его предупреждал. Я пытался удержать его от этой… мм… деятельности, я знал, что это ничем хорошим не кончится! Вся эта пылкая болтовня о воле, свободе и гражданских правах! Это в Европе болтовня так болтовнёй и остаётся, а у нас всё обычно кончается острогом!

– Ну, разве бы он стал вас слушать? – отмахнулась Вера. – Вы же всю жизнь знаете Мишу… Ох, не знаю, что теперь будет, чем всё закончится…

– Я завтра же выезжаю в Москву, – твёрдо сказал Закатов. – Все вместе мы что-нибудь придумаем, и уж тогда…

– Никита, вы сошли с ума, – слабо улыбнулась Вера. Одинокая непрошенная слезинка скатилась по её щеке. – Не начинайте семейную жизнь с такого кунштюка. Ваша супруга очень мила… И я уверена, у неё много добродетелей. Оставайтесь с ней, а мы, я думаю, как-нибудь справимся сами. У Саши достаточно влиятельных знакомых в Москве, надеюсь, что… Аннет! Александрин! Что вы там делаете? Возвращайтесь немедленно, скоро уже стемнеет, мы едем дальше! Никита, проводите меня до саней, и простимся. Я и так боюсь метели.

– Вера Николаевна, правильно ли я представил вас моей жене? – спросил Никита, наблюдая за двумя девушками, которые, подхватив подолы тяжёлых шуб, со смехом взбирались в сани. – Вы – по-прежнему княгиня Тоневицкая?

– Разумеется, как же иначе? – ровным голосом ответила Вера.

– Я слыхал, вы… вы снова вышли замуж?

– Боже, какой вздор… – пожала она плечами. – Вам, Никита, не ту сплетню передали. Вот ей-богу, только ещё раз мне этой глупости не хватало! Пожалуйста, подержите мне полость.

Она села в сани, натянула на колени тёмный медвежий мех. Из глубины капора на Никиту взглянули тёмные, спокойные, с мягким блеском глаза. Знакомая улыбка чуть тронула губы.

– Прощайте, Никита Владимирович. Прощайте… И будьте наконец счастливы.

Ямщик свистнул, тройка взяла с места. Закатов стоял неподвижно, не замечая, как летит в лицо снег, и смотрел на уносящиеся сани до тех пор, пока их лёгкий силуэт не скрылся в серебристой мгле.

Примечания

1

Прочитать об этом можно в романе А. Тумановой «Убежим с тобой, желанная!».

2

Романс П. Булахова на стихи В. Жуковского.

Content

Анастасия Туманова
Венчание с бесприданницей

Примечания