Хэллоуин (сборник)

© Авторы, текст, 2015

© М. С. Парфенов, составление, 2015

© В. Гусаков, обложка, 2015

© И. Авильченко, иллюстрации, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Праздник нечисти

Слушайте, я люблю пугать людей. Это забавно.

В детстве я мог спрятаться в темной прихожей среди одежды у вешалки, чтобы в самый неожиданный момент выскочить оттуда с громким криком «бу!», когда моя бедная ничего не подозревающая мама направлялась на кухню либо в уборную.

Конечно, маме это нравилось куда меньше, чем мне.

Если быть точным, ей это совсем не нравилось.

С годами я начал лучше понимать маму… К тому же, когда ты взрослеешь, скрываться в узком углу за вешалками становится гораздо сложнее. По счастью, к тому времени я уже давно нашел способ пугать людей так, чтобы от этого все получали удовольствие. Ну или не все, но как минимум сами «участники процесса».

Когда мне было девять лет, я написал маленький рассказ под довольно претенциозным названием «Человек без стыда». Сюжет его был навеян… чего уж там, в какой-то мере он был просто стибрен (ведь в девять лет я не знал, что такое «параллели» и «аллюзии») у зарубежных и отечественных писателей, в рассказах которых люди сталкивались с дьяволом. В девять лет я зачитывался такими историями.

В моей миниатюре посланец ада являлся ночью к очень большому грешнику, чтобы забрать его мерзопакостную душонку туда, где ей самое место. Однако хитрый парень не растерялся и сумел объегорить самого Сатану: заболтал, выиграл время, а когда пропели петухи, послал чертяку куда подальше и объявил, что намерен в сей же день явиться в церковь за отпущением грехов. Растворяясь в утреннем тумане, обманутый дьявол страдальчески стонал: «Стыда у тебя нет!..»

Подобно грешнику из моего детского рассказа, нам всем, авторам и любителям хоррора, частенько приходится выслушивать в свой адрес обвинения в отсутствии совести, морали, в извращениях, вредительстве и бог весть в чем еще. Проблема в том, что, в отличие от коварного Человека без стыда, который мог рассчитывать на милость церковников, никто никогда не простит нам наш на самом деле единственный грех – то, что мы любим пугать. Кроме доброй мамы, конечно.

Такие авторы, как Стивен Кинг, добиваются огромного успеха, рассказывая людям страшные истории. Но даже Кингу приходится терпеть критику только за то, что он любит (и умеет) пугать.

Причем, как правило, обструкции авторов хоррор-литературы подвергают вовсе не те, кого они пугают. Лично мне никогда не доводилось слышать от поклонников ужасов и мистики что-нибудь вроде «эй, мужик, да ты просто болен, ты пишешь отвратительное дерьмо». Скорее они могут сказать: «Чувак, ты меня здорово напугал! Хочу еще!» Зато в университете одна преподавательница, узнав, что темой моей дипломной работы будет «Трансформация готической жанровой традиции в современном романе на примере романа С. Кинга „Сияние“», нашла возможность сообщить мне, что, на ее взгляд, я «слишком далеко зашел на темную сторону», и что это может сказаться на моей психике. Разумеется, она, эта дама-преподаватель, не любила читать ужасы. Она интересовалась каббалой.

Даже не знаю, что хуже – когда тебя обзывают психом или когда твои книги «от греха подальше» прячут на самый низ стендов в книжных, а то и вовсе изымают из продажи, как поступили в паре не самых маленьких московских магазинов с предыдущим томом серии «Самая страшная книга», антологией «13 маньяков».

Кстати, надеюсь, что вам не пришлось слишком долго искать ту книгу, которую вы сейчас держите в руках.

Но, раз уж вы ее нашли, позвольте вас поздравить.

Если вы любите ужасы и мистику, поздравляю еще раз.

Потому что, знаете, несмотря на всю критику, несмотря на зачастую предвзятое отношение к авторам и ценителям хоррора, нам с вами здорово повезло.

Во-первых, мы – каждый из нас – занимаемся тем, что мы любим делать. Пугаем и пугаемся. По-моему, это здорово. А во-вторых, у нас с вами в году больше праздников, чем у всех остальных. Помимо Нового года, дня рождения, 8 Марта или 23 Февраля, мы можем, например, праздновать любую пятницу 13-го числа. Кроме шуток – лично для меня это всегда праздник. А Хеллоуин, ночь, когда, согласно поверьям, открываются врата между мирами живых и мертвых, для нас вообще сродни профессиональному празднику.

Создатели данной антологии хотели сделать ее настоящим подарком для таких же, как и они, неравнодушных к мистике и ужасам людей. На страницах этой книги собраны истории о самых разнообразных потусторонних существах: бесах, демонах, троллях, ведьмах, мстительных призраках, живых мертвецах, вампирах, оборотнях и таинственных двойниках из зазеркалья. Некоторые из этих историй вас повеселят, другие заставят задуматься о чем-то серьезном, третьи нагонят грусть. И, конечно же, эти рассказы будут пугать. Ведь, в конце концов, именно этого читатель и ждет от подобных коллекций.

И пусть в очередной раз кто-то будет говорить о «вреде» литературы ужасов, о «маргинальности» ее адептов.

Ночь – наше время. Хеллоуин – наш праздник.

Так давайте же праздновать, друзья! Покончим уже с этим многословным вступлением и перейдем к волнующим историям, от которых, как любили когда-то писать в аннотациях к переводному хоррору, «стынет в жилах кровь».

Мы ведь лучше, чем кто-либо еще, понимаем, что пугать и пугаться – это забавно…

Парфенов М. С., составитель

Максим Кабир

Классные рога, чувак!

Захару Кривцу нравилась его работа. Чувствовать чужую боль кончиками затянутых в резину пальцев. Соединяться с человеком с помощью острой стали. Он поменял множество специальностей, но лишь здесь, в полуподвальном помещении, именуемом «пыточная», он по-настоящему обрел себя. Что бы отец ни думал по этому поводу. У отца было кем гордиться и без него. Пусть братья Захара оправдывают родительские чаяния: один – на поприще юриспруденции, другой – в рясе, перед иконами. У Захара был свой путь боли.

Скальпель неспешно вонзался в женскую плоть. Струйки крови стекали по резиновым перчаткам.

Девушка смотрела в потолок с немой мольбой. Мышцы были напряжены, зубы сжаты. Лишь мычание вырывалось из ее груди, когда он резал. Но, если бы она попыталась кричать, звукоизоляция и ревущий из колонок грайндкор обнулили бы бессмысленные вопли.

Она лежала на койке – красивая, истекающая кровью брюнетка.

Скальпель терзал ее тело. Кожа расползалась. Бедро расцветало пурпуром. Оно больше никогда не будет таким гладким и шелковистым.

Захар улыбался белоснежными зубами. Хирургический инструмент порхал в его руках кисточкой художника.

Крошечная слезинка спускалась по щеке девушки, как паучок на паутине.

Захар Кривец сделал последний надрез и вытер рану полотенцем.

– Живая?

– Черт, даже не знаю, – ответила девушка.

Он помог ей встать и подвел к зеркалу. Девушка посмотрела на себя изумленно. Кровоточащая рана покрывала треть бедра. Свежие лоснящиеся линии соединялись, образуя цветок. Уродливый и прекрасный одновременно бутон.

– Это потрясающе, – произнесла брюнетка искренне.

Захар Кривец занимался татуировками и шрами-рованием несколько лет. Через его иглы и скальпели прошли сотни парней и девушек. Но удовольствие от процесса не притупилось до сих пор.

Отец пришел в ярость, увидев, как изменился младший сын, покинув дом. Худой, длинноволосый, с ног до головы покрытый татуировками, Захар был абсолютной противоположностью респектабельным братьям. Словно насмехаясь над отцом, он наколол себе на животе адское пламя и грешников. Страдания были переданы так искусно, что сам Босх позавидовал бы мастерству. Уродливый дьявол разместился на солнечном сплетении парня. Раздвоенными копытами он топтал грешников, но одновременно опасливо косился вверх – туда, где в облаках парил Бог, занимая всю грудь Захара. Стилизованный под живопись Микеланджело, выписанный с изяществом Ватто, Бог оскорбил отца не меньше, чем карикатурный дьявол.

Дверь захлопнулась за Захаром.

Он усмехнулся и вставил себе в лоб два маленьких стальных рога. Женщинам рожки особенно нравились.

Брюнетка со свежей розой на бедре и двумя десятками сережек в смазливом личике разглядывала Кривца, пока тот обрабатывал и забинтовывал рану.

– А что ты делаешь после работы? – спросила она, кокетливо касаясь Бога на его груди.

– Читаю книги, – спокойно сказал он.

Разочарованная девушка покинула комнату.

– А знаешь, – сказала ему Соня, наматывая на пальчик рыжий локон, – твоя неприступность возбуждает.

Тату-студия находилась в одном помещении с салоном красоты, и Соня работала там парикмахером.

– Если бы мужчины меня интересовали, я бы, наверное, запала на тебя.

– Давай оставим все как есть. Ты будешь самой красивой в городе лесбиянкой, а я – парнем, который не спит с клиентами.

– Заметано. Но ты все-таки странный.

Соня не без оснований полагала, что любить «Napalm Death» и Данте одновременно – странно. Но именно за чтением второй главы бессмертной классики застал Захара очередной клиент.

Он вошел без стука – приземистый мужчина лет сорока пяти. Даже сквозь зимнюю дубленку были заметны внушительные мускулы и широкие плечи. Лицо грубое, наспех слепленное, выделялось разве что крупным носом. Маленькие тусклые глаза прятались в тени растрепанных бровей. Щеки покрывала серебристая щетина. Типичный работяга. Ни тебе туннелей в ушах, ни пирсинга, ни модной подкрашенной бородки.

Мужчина стянул с себя лыжную шапку, показывая, что и ирокеза он не носит. Шишковатый череп был обрит до седой щетины.

Гость уставился на мастера. Этот взгляд Захар ощущал на себе каждый день, когда ехал в метро, когда обедал в закусочных. Взгляд обывателя, столкнувшегося с неведомой зверушкой. С рогатым жителем ада.

Захар ждал, пока мужчина спросит. Мужчина спросил:

– Это что, рога?

– Рога, – спокойно сказал Кривец.

– Они снимаются?

– Да. Отвинчиваются.

Рот мужчины растянулся в улыбке:

– Ну ничего себе. Ну ты даешь, парень.

Продолжая простодушно ухмыляться, он затопал по студии, мимо экспозиции фотографий и эскизов. Ботинки сорок шестого размера оставляли на линолеуме лужи талого снега.

Захар почувствовал раздражение. Ему не нравилось, когда люди в пыточной начинали вести себя как дома. Ухмылка гостя показалась ему непочтительной по отношению к его искусству.

– Простите, чем я могу вам помочь? – нетерпеливо спросил Захар.

– Ах, да. Помочь. Я хотел бы татуировку. Это возможно, гм, молодой человек?

Слова «молодой человек» он произнес язвительно.

Захару захотелось выставить клиента, но он вспомнил, что скоро Рождество, и ему нужны деньги, чтобы провести уик-энд вне города.

– У вас есть эскиз?

Работяга сунул руку в карман и вытащил оттуда сложенный лист бумаги.

– Надо же, рога, – хмыкнул он, расправляя лист и передавая его мастеру.

Захар ставил сотню на то, что это будет рисунок тигра или дракона, на худой конец, узоры «как-у-Клуни», – короче, то, что делают себе самцы, чтобы привлекать самок. Он удивился, увидев фотографию, напечатанную на газетной бумаге. Точнее, вырезанную из газеты. Фотография запечатлела милую девочку лет семи. Девочка заразительно улыбалась, демонстрируя ямочки на пухлых щеках.

Пролетарии вроде лысого здоровяка редко делали себе портреты. Но даже не это озадачило Захара.

Лицо девочки казалось смутно знакомым. Оно уже улыбалось ему раньше – ангельское личико в темном углу памяти. Но где именно он мог его видеть?

– Что-то не так? – спросил клиент.

– Нет-нет. Я готов взяться за работу.

– Вот и отлично, – обрадовался мужчина и протянул мастеру свою мозолистую лапу с колбасками коротких пальцев. На среднем пальце сверкал золотой перстень. Утонченная кисть Кривца утонула в огромной шершавой ладони. Мужчина сжал ее, пожалуй, слишком крепко. Демонстрация силы оставила мастера равнодушным.

– Я – Эдик. Эдуард Петрович.

– Захар.

Эдик резко хохотнул.

– Что вас насмешило?

– Простое такое имя у вас, наше. Забавное имя для человека с рогами. И с этими вашими татуировками. Не многовато ли, парень?

Он кивнул на разукрашенный торс мастера, всем видом показывая, что не понимает такого издевательства над собственным телом. Точно так же смотрел на Захара отец.

– Раздевайтесь, – проигнорировал татуировщик замечание клиента.

Даже без дубленки Эдуард Петрович был в три раза шире худенького Кривца. Рельефные мышцы бугрились под его рубашкой, из воротника торчала короткая толстая шея. Ничего общего с панками и готами, обычными клиентами татуировщика.

«Если девочка на фотографии – дочь Петровича, ей повезло, что она пошла в мать», – подумал Захар.

Он справился насчет размера и цвета татуировки. Мужчина хотел черно-серый рисунок на внутренней стороне предплечья, масштабами – один к одному.

При помощи гелиевой ручки Захар перенес портрет девочки на бумагу, затем – на кожу Эдика.

– Ваша дочь? – поинтересовался он между делом.

– Ага, – осклабился клиент. – Мой сахарок.

При усиливающейся неприязни к здоровяку, Захару хотелось поработать над портретом. Очень уж хорошенькой была малышка. Невероятно, что у этого буйвола родилась такая дочь. Клиенты не обязаны нравиться. Но портрет вдохновлял и просил скорейшего воплощения в чернилах.

Собирая машинку, Кривец думал только об ангельской девочке, о том, как он положит тени и как изобразит ямочки на щеках.

– Будет немного больно, – сказал он, смазывая кожу клиента вазелином.

– Больно? – повторил мужчина насмешливо. – Считаешь, что разбираешься в боли?

– Простите?

– Ты думаешь, что, если вставил эти рога, набил на себе демонов, значит, можешь судить о боли? Сынок, я видел такую боль, какая не приснится в страшных кошмарах ни тебе, ни этим уродцам.

Он бросил взгляд на фотографии с разукрашенными и шрамированными людьми.

Обращение «сынок» наполнило рот Захара кислой слюной. Ему понадобилось усилие, чтобы сохранить спокойное выражение лица.

И еще он заметил, что Эдик сказал «я видел боль», вместо «я испытал».

– У каждого свое понимание боли.

– Ерунда, – фыркнул Эдик. – Боль есть боль. Это страна, куда ты попадаешь по особенному билету.

Один из многочисленных братьев Кривца был военным. Подобным снисходительным тоном он учил Захара жить.

«Ты знаешь, как это – получить заряд шрапнели в ногу?» – спрашивал брат.

Захар парировал:

«А ты знаешь, как это – разрезать себе язык на две части?»

Но с клиентом он спорить не стал.

– Как скажете, – произнес он и включил стереосистему на полную громкость.

Эдик вздрогнул.

– А нельзя ли? – прокричал он.

– Нельзя, – сказал Захар с улыбкой. И добавил, зная, что Эдик не слышит его сквозь рев музыки: – Уважай мои правила, мудак.

Игла коснулась предплечья клиента. Раздражение мигом исчезло. Художнику было больше неважно, кто является холстом. Он сосредоточился на рисунке.

Сеанс длился два часа, без перерывов. Клиент ждал, притихший, смирившийся с шумовой атакой. Кажется, он засидел ногу и однажды попросил разрешения поменять позу. Татуировщик не отреагировал, и мужчине пришлось терпеть.

Наконец Захар откинулся на стуле и со стороны поглядел на завершенную работу.

Портрет получился замечательным. Несмотря на то что художник использовал только черную краску, создавалась иллюзия, что кожа девочки нежно-розовая, волосы – пшеничные, а глаза – фиалковые. Густые тени, которые он положил фоном вокруг лица, подчеркивали легкость самого портрета. Одновременно казалось, что девочка находится во тьме, в ночи. И, хотя это не входило в задумку, заказчик был доволен.

– Ну и ну, – выдохнул он, рассматривая татуировку с разных сторон. – Ну и ну, парень.

Захар взирал на пролетария, как победитель на поверженного врага. Ему пришлось вновь пожимать мозолистую лапу.

– Ты гений, черт подери. Я не силен в живописи, но ты Леонардо да Винчи! Мой сахарок, как вылитый. Один в один!

Эдуард Петрович поцеловал собственное предплечье, коснулся губами свежей татуировки. И лизнул языком чернила и сукровицу, лицо своей дочери.

– Надеюсь, малышке рисунок тоже понравится, – вежливо сказал Захар.

Ему в голову пришла нелепая мысль: он жалел, что этот тип будет носить на себе такую искусную работу.

«Что за глупости, – одернул он себя. – Это же его дочь».

Сияющий от счастья Эдик расплатился с татуировщиком.

– Ты хороший парень, – сказал он. – Несмотря на это…

Он, конечно, имел в виду рога.

– До свидания, – отрезал Захар, не желая жать Эдику руку еще раз.

Клиент подхватил со стола газетную вырезку и быстро ушел.

Захар вспомнил, что вопреки обыкновению не сфотографировал свою работу.

– Хрен с ним, – пробормотал он.

Прекрасно сделанная татуировка, возможно одна из лучших его работ, впервые не принесла ему удовольствия. Клиент оставил после себя грязные следы и неприятный осадок. Захар попытался читать, но путешествия Данте по кругам ада вдруг показались ему глупыми и надуманными.

Он захлопнул книгу и вышел из студии. В салоне красоты не было посетителей. Соня сидела в кресле, забросив длинные ноги на стеклянный столик. Она ела чипсы и смотрела телевизор.

– Что такой кислый?

– Не знаю. Обычная депрессия перед Новым годом.

– Тебе надо крепко забухать. И покурить. Мы собираемся праздновать у Вики. Можешь присоединиться к нам. Будет много девчонок. Ну и парней, если ты вдруг все-таки педик.

– Спасибо, но я уезжаю на Рождество.

– Как знаешь.

Захар посмотрел на экран. Заплаканная женщина говорила что-то в камеру.

– Сделай погромче.

Соня включила звук.

– Я прошу вас вернуть мне мою Сашеньку. Я взываю к вашему сердцу. Она – моя единственная доченька, она никому не причинила зла. Верните ее, не делайте ей больно.

Картинка сменилась. Теперь на экране появилась фотография девочки лет семи. Светлые волосы, ямочки на щеках. Это была та девочка, которую Захар вытатуировал полчаса назад на предплечье Эдуарда Петровича. Это была та же самая фотография.

Зазвучал голос диктора:

– Если у вас имеется какая-то информация о местонахождении ребенка, просим сообщить в милицию или по телефонам…

– Ты домой собираешься? – зевнула Соня. – Я буду закрывать салон.

– Ага, – отстраненно сказал Захар.

Нахмуренный, задумчивый, он вернулся в свой кабинет и оделся. Часы показывали половину десятого. В студию заглянула Соня:

– Тебя к телефону.

В трубке стационарного телефона отчаянно хрипели помехи, и он уже хотел отключиться, когда из шума пробился далекий голос:

– Не смей! Я знаю, что ты задумал! Не смей!

– Пап, я ничего не слышу, – сказал он и повесил трубку. – До завтра, Соня.

– Не отморозь яйца, Кривец.

На улице бушевала метель. Мир обрывался в двух шагах стеной движущегося снега. Во мраке скользили лучи фар.

Захар поднял воротник и посмотрел себе под ноги. На снегу чернела едва заметная точка. Он наступил на нее и пошел, сутулясь, в метель.

Снежный саван накрыл город, заглушил его привычный шум, затер рекламные огни. Вой ветра шугал пьяных Дедов Морозов.

Захар спустился в метро, протиснулся сквозь коченеющую толпу. В зимней одежде он не привлекал внимания. То, что ему нужно сейчас.

Сосредоточенный, он сел в поезд. Пассажиры вдавили его в двери. Прямо на уровне его глаз по поручню стекала черная капля.

Он пропустил свою станцию и доехал до конечной. Пересел на другую ветку. В вагоне на этот раз было не так тесно. Черный мазок на стекле рассказал ему, что делать дальше.

Захар вышел из метро на окраине города. Побрел, сражаясь с ветром, направо, налево, через переход и прямо во тьму. Дома закончились. Перед ним лежала закованная в лед река.

Ветер на набережной резал кожу не хуже скальпеля. Кривец присел на корточки и снял перчатку. Он коснулся черной точки на снегу, поднес палец к глазам. Капля свежих чернил осталась на подушечке. Выпрямившись, он зашагал к нависшему над водой зданию.

Надпись на табличке гласила: «Спасательный пункт, прокат лодок». Калитка отворилась сама по себе.

Стрелки часов сошлись на двенадцати, когда он остановился у запертого ангара. Замок требовал кода. Он нажал те кнопки, на которых застыла черная краска, и ворота поплыли вверх. Огромное пустое помещение открылось перед татуировщиком. Он подождал, пока ворота опустятся на место, и пошел в темноте, держась стены. Шаги отзывались гулким эхом, и было почти так же холодно, как на улице.

В конце склада находились три двери. За третьей скрывался гараж с лестницей в подвал.

Двигаясь в абсолютном мраке, Захар спустился по каменным ступенькам. Рука уткнулась в выключатель. Лампочка прыснула желтым светом.

Подвал напоминал склеп, жуткий и тоскливый. Здесь не было ничего, кроме крошечного, не справляющегося со своей задачей, обогревателя и голой панцирной кровати. И еще здесь была Сашенька. Абсолютно голая, прикованная к спинке кровати цепью.

Захар подошел к девочке. Она не отреагировала. Глаза закрыты, худенькая грудь не вздымается. Захар взял ее за руку. Сердце его кольнуло, когда он ощутил ледяной холод плоти. Но через миг он вздохнул с облегчением. Пульс прощупывался. Девочка просто спала.

Захар осмотрел Сашу. Опасных для жизни повреждений он не обнаружил. Только многочисленные ссадины, царапины и рана на кисти, там, куда впилось кольцо наручника. Он погладил девочку по щеке, не такой мягкой, как на фото, впавшей и грязной, но все равно воплощающей невинность.

Опомнившись, он быстро снял с себя пальто и укутал ребенка.

Сзади послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице.

Захар повернулся.

Человек, вошедший в подвал, застыл, словно врезался в невидимую преграду. Ошарашенное лицо открылось мычащим ртом. Хозяин подвала не верил своим глазам:

– Т-ты? – заикаясь, спросил он.

Наверное, появись в подвале Иисус Христос, Эдуард Петрович удивился бы меньше.

– Как ты нашел меня? Какого хрена ты здесь делаешь?

– Я пришел за девочкой, – отчеканил Захар.

Эдик решил отложить удивление на потом. Он отбросил в сторону ужин, который нес для пленницы: тарелку картошки в мундире и железную чашку с кипятком.

– Она моя.

– Я так не думаю, – спокойно возразил Захар.

Эдик посмотрел на татуировщика, как посмотрел бы на пекинеса, решившего его атаковать.

– Сейчас поглядим, – хмыкнул он, вытаскивая из-за пояса охотничий нож. Он пошел вперед – пуленепробиваемая махина с клинком наперевес. – Зря ты это, сынок. Зря.

Ручища взметнулась вверх. Свет лампочки отразился в лезвии. В нем отразилось лицо Захара. Настоящее лицо.

И в это мгновение кровь хлынула из-под бинтов на предплечье Эдика: так много крови, будто невидимая дрель впилась в мясо. Нож упал на пол. Кровь, смешанная с чернилам, хлестала из руки, но Эдик не замечал этого. Он видел лишь одно: Захара Кривца, возвышающегося над ним, нового, настоящего Захара.

Эдик упал на колени.

Его глаза вылезли из орбит.

– Ты… ты… твои рога… они…

– Настоящие, – закончил мысль Захар и протянул руку навстречу Эдику. В руке поблескивала роторная татуировочная машинка. Ни к чему не подключенная, она зажужжала. Чернила закапали с острого конца.

Эдик стоял на коленях посреди подвала, как преклоняющийся перед божеством адепт.

– Кто ты? – спросил он хрипло.

– Принц из страны боли. – Захар положил левую руку на бритый затылок здоровяка. – Наследник ее престола.

Игла дергалась у обезумевшего лица Эдуарда Петровича. Он не сопротивлялся. Он только и мог, что смотреть на Захара, на его новый облик, на его…

– Сейчас будет больно, – предупредил татуировщик и воткнул машинку в глаз Эдика. Не только иглу: всю машинку до корпуса. Каким-то образом она продолжила жужжать внутри, перерабатывая мозг, смешивая его с чернилами.

Захар подошел к спящей Сашеньке. Он снова был самим собой, худым татуированным парнем с маленькими рожками. Одного взгляда на цепь хватило, чтоб та рассыпалась звеньями. Захар взял девочку на руки и вынес из подвала.

Боль началась сразу. Острая боль в кистях и шее. Он осмотрел ладони и увидел, что они ужасно обожжены. На горле, там, куда прижималась безвольная голова девочки, набухал волдырь. Он продолжил путь. Кожа на руках стала плавиться. Девочка обжигала его даже сквозь пальто, в которое она была укутана. Словно он нес тлеющую головешку. Он сплюнул и крепче прижал к себе ношу.

Когда он вышел на улицу, его плоть уже дымилась.

Сквозь сизый дымок собственного производства он увидел карету скорой помощи, припаркованную у ангара. Свет мигалки скользил в снегопаде.

«Как обычно, вовремя», – скептически подумал Захар.

Из машины выпрыгнул светловолосый парень в форме фельдшера. У него было самое красивое лицо из всех, что Захар когда-либо видел. На груди было написано имя: «Михаил». За спиной развивались огромные белоснежные крылья.

– Убери руки от ребенка, демон! – крикнул фельдшер, подбегая к складу.

«Неблагодарный ублюдок», – подумал Захар беззлобно.

Он облегченно вздохнул, передавая девочку блондину. Михаил отнес Сашу в карету скорой и вернулся с пальто Кривца в руках.

– Эй, ты дымишься.

– Есть немного. Не выношу невинные души. Они обжигают нас.

– Дай посмотреть, – потянулся Михаил, уже не такой сердитый, как в начале встречи.

– Обойдусь, – отшатнулся Захар. – Чепуха, уже заживает. А вы-то не больно спешили спасать девчонку.

Михаил потупился:

– Мы не могли ее спасать. Это не в нашей компетенции, понимаешь? Мой отец даровал людям волю. То, что случилось с Сашей, – воля раба Божьего Эдуарда. Я думал, что еду забирать ее душу, и не надеялся, что она окажется живой…

– Благодаря мне, – закончил фразу Захар.

«Эти ангелы не щедры на комплименты», – подумал он.

– Но почему ты спас ее? – спросил Михаил, щурясь.

– Я непредсказуем, в отличие от вас.

– А серьезно?

– Серьезно? – Захар задумался и честно ответил: – Даже не знаю. Наверное, у меня слишком обострено чувство прекрасного, а Петрович его нарушил.

Михаил улыбнулся, став совсем уж нестерпимо прекрасным.

Метель вокруг них усиливалась. Крылья Михаила трепетали на ветру.

– Но, если бы он убил девочку, у него стало бы на один смертный грех больше. Разве дьяволу не нравится мучить многогрешных?

– Петрович больше не принадлежит дьяволу, – проговорил Захар. – Он только мой. Все, кого я пометил, попадают в мой личный ад.

– Открыл свой филиал?

– Можно и так сказать.

– А папаша?

Захар развел руками:

– Конфликт отцов и детей.

– Слушай, Кривец, – взмахнул левым крылом Михаил, – ты что, работаешь татуировщиком?

– А что, – хмыкнул Захар, – хочешь себе узорчик?

– Нет, я просто… просто, что это за работа такая для демона?

– Работа как работа, не хуже прочих. Я легально мучаю людей. И потом, наш брат всегда был близок к искусству.

Михаил покивал, изучающе разглядывая Кривца, и сказал наконец:

– Ты, это, без обид. Скоро Рождество, а на Рождество демонам запрещено быть среди нормальных людей. Уезжай куда-нибудь, иначе тебя депортируют.

– Куда же мне уезжать? – весело спросил Захар. – Я везде чужой.

Михаил уже шел к своей машине.

– Куда угодно. В Подмосковье, например.

– Я подумаю, – пообещал Захар.

Ангел сел в скорую и крикнул:

– Тебя подвезти?

– Нет. У меня еще здесь дела.

Захар указал на склад.

Безупречное лицо Михаила удивленно вытянулось:

– Он еще жив?

– Да. И он будет жить столько, сколько понадобится, чтобы втолковать ему про боль. Потом он окажется здесь.

Захар коснулся своего живота, имея в виду нарисованное на коже адское пламя и грешников, к которым скоро присоединится татуировка с физиономией Эдуарда Петровича. Или не скоро, кто знает.

– Больной ублюдок, – без особого осуждения в голосе сказал Михаил.

Скорая завелась, тронулась с места, расшвыривая снег. Михаил высунулся из окна и крикнул на прощание:

– Эй! Классные рога, чувак!

Захар показал ему средний палец. Автомобиль скрылся в метели, и Захар побрел назад на склад. Делать больно.

Парфенов М. С.

Мост

Старый мост по-прежнему висел над пересохшим руслом реки. Ржавые балки угрюмо выглядывали из-за чахлой растительности на берегах, и слабый солнечный свет безнадежно тонул в глубоких тенях между ними. Перекрестия стальных ферм напоминали глазки мертвецов из детского комикса. У моста было много таких глаз.

– Чертов старик, – пробормотал Савельев. – Тебя уже давно пора разобрать и захоронить по кускам на свалках.

«Я еще всех вас переживу», – отвечал мост безмолвно.

Несколько жирных черных ворон одна за другой сорвались с насиженных мест и начали рисовать уродливые кружева в вечернем небе. Словно кто-то, укрывшись в железобетонных сочленениях, подал сигнал, громко хлопнув в ладоши.

«С возвращением», – прокаркал мост голосами воронья.

– И тебе привет, дохлая развалина, – усмехнулся Савельев и стал подниматься по насыпи. В голове, как вороны над мостом, кружились обрывки воспоминаний.

Ее так и не нашли, ни тогда, ни после. Вот странно. Бывший сосед, с которым он, прогуливаясь возле старого дома, случайно встретился пару дней назад, рассказал Савельеву, что ее тело так и не нашли. Волосы у дяди Коли поредели и стали белыми, но в остальном он ничуть не изменился. Ничего здесь не менялось. Время в этих краях застыло, не иначе: двадцать лет прошло, а проклятый мост все так же скалит железные зубы всем, кому только попадается на глаза… и труп до сих пор не нашли.

Он взобрался по осыпающемуся щебню наверх и встал на разбитых шпалах, чтобы отряхнуть брюки. Увидел носки своих черных туфель, которые пыль окрасила в цвет плешивой шевелюры постаревшего дяди Коли. Потянулся было в задний карман за платком, но махнул рукой: бесполезно. Шпалы, рельсы, камни и сорняк меж ними – заброшенная железнодорожная ветка вся была серая и тусклая. От земли поднимался запах древности, пыль залетала в нос и глаза. Савельев поднял взгляд.

Мост теперь был прямо перед ним, в паре сотен шагов по шпалам. Покатые полосы боковых перекрытий уходили с двух сторон в небо, где их соединяла толстая стальная перекладина. В образуемую арку тянулась железная дорога, дальний конец тоннеля тонул в сизом тумане. По правую руку от арки из насыпи торчал почерневший остов сторожевой будки.

Родители запрещали детям гулять в этих местах. В те времена, раз в неделю или раз в месяц, дорога еще оживала, и по ней мог пройти, гремя колесами и вагонами, грузовой состав. Савельев помнил рассказы матери, которыми та пыталась удержать их с сестрой подальше от железной дороги и моста.

Один мальчик не слушался родителей и полез на мост, там он случайно коснулся электрического кабеля, и его убило. Одна девочка скакала по шпалам и слишком поздно заметила, что рядом оказался поезд; девочка испугалась, споткнулась, и ее разрезало на две части. Ирка слушала эти страшилки, раскрыв рот, с широко распахнутыми глазами. А Паша Савельев к тому времени уже был большой, и подобные истории не производили на него впечатления. Даже если – он допускал – в них и была доля правды. Подумаешь, какой-то дурак хватанул десять тыщ вольт. Надо ж думать, куда руки суешь.

Мальчишки много раз бывали и на самом мосту, и рядом. Курили папиросы, разводили по вечерам костры в сторожке, малевали сажей на стенах пошлые слова и картинки. И в итоге сожгли будку.

Щебень хрустел, плевал мелкой крошкой из-под ног, пока Савельев неторопливо приближался к арке и закопченному скелету справа от нее. В груди зацвела теплая сладость – тень детского восторга при виде высоких языков пламени на фоне черного неба и тающих среди звезд оранжевых искр. Господи, он и забыл, как ему нравилось смотреть на огонь!..

Арка моста становилась все ближе, конструкции ее росли на глазах. Уже можно различить полустертые трафаретные надписи «Опасно» и «Вход запрещен». Даже пацаном Савельев этих, тогда еще оранжевых, а теперь уже выцветших бледно-желтых, букв не боялся. Другое дело – Ирка. Когда Паша первый раз ее сюда завел, она прочитала каждое слово вслух, по слогам, и, нахмурившись, сказала брату: «Сюда низя! Низя же!»

«Можно, ведь ты со мной».

Савельев невольно глянул вниз, на правую руку. Воспоминание было таким ярким, что он на мгновение ощутил в ладони тепло ее потных от страха пальчиков.

В тот, первый, раз Ирка боялась нарушить запрет матери. Предупреждающие надписи нагоняли на нее ужас, она трепетала перед большим старым железнодорожным мостом и стискивала руку старшего брата изо всех своих детских силенок.

«Ничего не бойся, глупая. Там интересно. Там живет тролль», – сказал он тогда. Ирка поверила и заулыбалась.

На миг он увидел фигурку в коротком белом платьице с цветочками, облако светлых кудряшек… В глазах защипало.

Торчащий из насыпи черный зуб спаленной сторожки медленно, как во сне, проплыл мимо. На его округлой верхушке дремала, спрятав голову под крыло, крупная ворона. Туман клубился посреди распахнувшегося впереди коридора. Савельев шагнул внутрь, и ржавая металлическая сетка, прибитая поверх шпал, скрипнула, упруго прогибаясь под тяжестью его тела.

«Добро пожаловать домой», – прошелестел мост. В шепоте ветра улавливалась угроза. И холодная насмешка.

Ирку так и не нашли. За двадцать лет – как такое возможно? Маленькая девочка в белом платьице до сих пор прячется где-то тут, вместе с громадным старым троллем, сказка про которого ей так нравилась.

Паша больше верил в запах гари и языки алого пламени, пожирающие дерево в ночи, чем в истории про рыцарей и принцесс. А вот сестренка любила слушать рассказы о драконах, царевичах и умных животных, разговаривающих, как люди. Про косматого тролля, обитающего под мостом, Паша сочинил, чтобы порадовать ее. Вернее, не сочинил, а вспомнил историю из книги про викингов, которую брал в школьной библиотеке. «Переложил на новый лад», как сказали бы коллеги Савельева. Впрочем, что эти люди, жители большого города, могли знать о сказках его родного захолустья? Ровным счетом ничего. Пропавшей два десятилетия тому назад девочке было известно о троллях куда больше, чем профессорам с кафедры.

Тролля звали… Какое-то имя они для него придумали, точнее, Ирка придумала, но сейчас Савельев уже не мог вспомнить.

В свое время Пашу изрядно повеселила та твердая убежденность, с какой сестрица заявила, что у чудища обязательно должно быть имя. Ему тогда казалось, что выдуманные существа – все эти болтливые волки, крылатые эльфы, скатерти-самобранки и живые избушки на курьих ножках – вполне могут обойтись и без кличек. Фантазии, они и есть фантазии, пустое место. Глупо обращаться к воздуху по имени-отчеству. Но сестренка смотрела на мир иначе. У каждой куклы в доме было свое имя – Маша-Глаша-потеряша… Дворовым псам и кошкам Ирка тоже давала клички, каждому свою, а однажды Паша услышал, как сестренка обращается к росшей возле дома березе, о чем-то спрашивает дерево и гладит пятнистую кору ласково, как плечо человека. Маленькая глупышка. Возможно – Паша не хотел уточнять, – она спрашивала у березки, где их папа, когда он вернется домой.

Белесый туман обволок Савельева, лизнул влажным языком лицо. Кожа на шее покрылась мурашками.

«Странно, – подумал он, нащупывая взглядом конец уходящей вперед дороги. – В детстве мост казался меньше и короче, а сейчас стал большим и длинным. Разве не должно быть наоборот?..»

Как Алиса, напившаяся из волшебного пузырька, он будто бы рос обратно, вниз, становясь меньше с каждым шагом. Нет, конечно, на самом деле ничего не менялось ни в нем самом, ни вокруг. Просто косые стальные колонны обступали уже и спереди, и сзади, толстые железные трубы чертили воздух сверху и по сторонам, от чего Савельев начинал чувствовать себя зверьком, попавшим в клетку.

Громко хлопая черными крыльями, в нескольких метрах впереди расчертила стылую мглу ворона. Хриплое злое карканье разорвало тишину, и он вспомнил, как сестра называла придуманного им тролля.

Хрясь. «Хияс-сь» – так она произносила это, смешно пришепетывая, потому что всегда плохо выговаривала букву «р», а еще потому, что у нее выпадали молочные зубы и во рту хватало прорех.

Тролль Хрясь – Хияс-сь – обитал под мостом и был людоедом. Он ел человечину, да и маленьких девочек тоже кушал.

Паша сообщил об этом Ирке, когда они вдвоем как раз сидели на широком полукружии одной из бетонных опор. Над головами тянулись толстый грязный кабель и пупырчатые листы металла – дно моста. Чтоб сестра не запачкала платьице, Паша усадил ее себе на колени. И рассказывал сказку про тролля.

В детских глазах застыли изумление и испуг.

«Не бойся. Я же с тобой. А еще у меня есть вот что, – перед глазами девочки блеснула, а затем со звоном полетела вниз монетка. – Это для тролля…»

«Дья Хияс-ся?!»

«Да, для Хряся-хренася, хе-хе. Видишь, мы ему заплатили, чтобы он нас с тобой не скушал, милая».

Ирка смеялась и просила, чтобы в другой раз он дал монетку ей. Хотела сама бросить ее в широкое полукруглое отверстие торчащей из бетона трубы, на дне которой плескалась темнота. В этой тьме ждал подарков ее любимый тролль.

Двадцать лет. Тело так и не найдено. Кто-то забрал его, спрятал вместе с давешней карманной мелочью.

Сквозящий в перекрытиях ветер тихо гудел в щелях и пустотах вокруг Савельева. Сверху доносился вороний грай, приглушенный металлом громадных ферм. Ему показалось, что он слышит что-то еще – шорох и скрежет сзади… и снизу, под ногами. Будто какое-то большое животное ползет по другой стороне моста, цепляясь за крепления кривыми когтями. Он оглянулся на уже далекий, исчезающий в тумане вход. Присмотрелся – почудилось, будто справа из-за трубы показалось и немедля скрылось блестящее чешуйчатое кольцо, упругое и живое, как…

Как часть длинного гибкого хвоста.

Савельев замер.

Брось, не дури. Просто ветер качнул чертов кабель. Блестящий, мокрый из-за тумана кабель.

«Хи-яс-с-сь…» – проскрипел мост.

– Пошел в задницу, – ответил Савельев.

Надо добраться до конца моста, спуститься по металлической лесенке сбоку на вторую опору, чтобы проверить. За два десятка лет никто не додумался осмотреть это место. Никому и в голову не пришло искать маленькую девочку там, куда и взрослому человеку пробраться было непросто. Паша всегда сначала сползал первый, а затем помогал сестренке.

Позади все было спокойно. Никаких посторонних шумов, змеиные хвосты нигде не мелькали. Савельев облегченно выдохнул, и облако пара растаяло в тумане у его лица.

Как же тут холодно.

Он зашагал дальше, высматривая по левую руку малозаметный спуск к опоре. Их с сестрицей тайный уголок для игр и страшных сказок.

Это местечко Паша нашел и облюбовал спустя пару месяцев после того, как они с друзьями спалили брошенную сторожку. Другим мальчишкам на пепелище стало неинтересно, а его тянуло. Нравилось там бывать одному, вечерами. Вдыхать сладкий запах паленого дерева, пока тот не выветрился. Вспоминать магический танец огненных лепестков. Все-таки и правда было что-то волшебное в пересохшем русле реки, в старом мосту над ней, в пробивающихся среди шпал ростках ковыля и погорелых развалинах рядом. Паша возвращался сюда снова и снова, но никому о своих походах не рассказывал. Только сестренке, которая была слишком маленькая, чтобы что-то понимать про это. Впрочем, он и сам ничего не понимал. Мост словно звал его, манил, обещал что-то смутное, таинственное, запретное. Что-то, чем Паша хотел поделиться с сестрой.

В один из дней по пути к насыпи ему на обочине попалась сбитая каким-то лихачом кошка. У нее оказались переломаны задние лапы, на мордочке засохла кровь, но она еще дышала и даже тихо, еле слышно не то скулила, не то мяукала. Уже смеркалось, а мост был близко, поэтому никто не видел, как Паша отнес кошку к останкам сторожки, как он сжег ее там живьем. Потом ему стало стыдно. Он представил, как залилась бы слезами сестренка, как выговаривала бы мать, как, выглянув из мамкиной спальни, плюнул бы в сердцах дядя Коля. Паша решил спрятать обгоревший трупик, чтобы избежать всего этого. И нашел узкую лестницу, спускавшуюся с края моста на одну из опор.

«Та к ты впервые покормил тролля», – вкрадчиво шепнул туман. Дурацкий сленг, которым пользовались студенты Савельева, сейчас почему-то не казался ему ни смешным, ни глупым.

Он удивленно моргнул, увидев очередную ворону, что сидела над узким отверстием у бокового парапета… прямо над вертикальной линией из коротких перекладин-ступенек, уходящих в эту дыру. Блестящий черный глаз внимательно следил за Савельевым. Ворона открыла клюв и издала пронзительный крик.

– Да вижу я, вижу… Спасибо, – поблагодарил он ворону, сдержав зародившийся в горле смешок.

Без истерик. Просто мерзкая птица на мерзкой железке мерзкого моста.

Савельев сошел с рельс. Остановился у отверстия. Внизу плыл туман. Савельева трясло от холода, но на лбу все равно выступил пот. Он утерся рукавом и начал спускаться.

Неожиданно сизую хмарь разорвало порывом ветра, и, глянув под ноги в поисках очередной ступеньки, Савельев увидел далеко-далеко внизу темное дно реки, покрытое камнями и мусором. Голова закружилась, ослабшие пальцы предательски дрогнули на скользкой перекладине. В последний момент он успел схватить другой рукой боковую стойку, рывком подтянул тело и прижался к хлипкой, раскачивающейся решетке. Савельева мутило, и он зажмурился, чтобы мир вокруг перестал скакать в бешеном вальсе.

В темноте холод сжимал его, давил ребра. Воняло сыростью, хлопали крылья, каркали вороны. Старое ржавое железо тоскливо мяукало, как та искалеченная кошка. Скрипом и шорохом этому стону вторили трубы, балки, спайки и заклепки над головой. Снизу подвывал ветер.

«Покорми своего тролля», – проскрежетал мост злым, ехидным голосом. Не открывая глаз, Савельев в страхе потянулся обратно, наверх.

Что ты делаешь?

Двадцать лет. Два-дцать-лет.

Здесь ли она еще?..

Тяжело выдохнув, он замер. Рискнул посмотреть вниз еще раз и – продолжил прерванный спуск.

За многие годы ветра и ненастья как следует поработали над хлипкой лестницей, ослабили крепления так, что нижняя ее часть оказалась отогнута в сторону. Бетонная плашка опоры все еще была рядом – достаточно протянуть ногу над бездной и сделать шаг.

– Ирка… – прохрипел через зубы Савельев, подбираясь для короткого прыжка. – Заплатила ли ты троллю свою копеечку?

В прежние времена здесь было не так опасно. Паша водил сюда сестру несколько раз. Он курил сигареты без фильтра, которые воровал у дяди Коли, она играла со своими куклами или рисовала в альбоме, елозя коленками и локтями по бетону. Паша смотрел на нее неотрывно. Однажды Ирка так увлеклась рисованием, что не заметила, как платьице задралось, оголив тощие детские бедра и краешек трусиков.

А Паша заметил.

«Хочешь монетку кинуть?»

«Хияс-сю?!»

«Хренасю, ага. На вот, держи… Садись сюда, ко мне. Давай я тебя обниму, чтоб ты не улетела вслед за монеткой».

Верхушка опоры была широкой и плоской, по центру в ней тонули основания стальных перекрытий, образуя нижнюю часть буквы V. Толстенные железные полосы тут превращались в скрещивающиеся полые желоба, которые, соединяясь в трубу, утопали на два-три метра в бетон. В эту дыру они кидали мелочь для тролля. В этой темной искусственной пещере Паша хоронил убитых им кошек. Ирку он засунул туда же. Двадцать лет миновало, но Савельев и сейчас отчетливо помнил, как это было.

Он достал из кармана монетку и отдал сестре. Та устроилась у него на коленях. Паша прижал хрупкое тельце к себе. Подол задрался Ирке выше пояса. Возможно, она почувствовала, как что-то упругое и горячее ткнулось сзади в бедро, но, увлеченная фантазиями о своем Хияссе, не обратила внимания. А потом стало слишком поздно. Потом Паша уже не мог остановиться.

После он, конечно, запаниковал. Сестра хныкала и звала несуществующего тролля. Изодранные детские трусики валялись на бетоне бесполезной грязной тряпицей. Паша видел бурые пятна на светлой ткани и понимал, что копеечкой здесь уже не откупишься. Ирка ползла к лестнице. Если бы она выбралась, дохромала до дома и рассказала матери о том, что он с ней сделал…

Паша ударил ее головой о бетон, а потом задушил. И затолкал в трубу.

Когда позже, дома, мать стала спрашивать его об Ирке, он ответил, что не видел сестру с обеда. Несколько месяцев вся округа искала девочку, но безрезультатно. Дядя Коля запил. Мать сникла, заболела и умерла на следующий год, а Пашу забрали к себе в большой город дальние родственники.

Людоедом был не тролль под мостом. Людоедом оказался он сам. Пусть подобное случилось с ним лишь однажды. Пусть после этого Паша с головой окунулся в учебу, закончил школу с золотой медалью, поступил на филфак и, выйдя оттуда с красным дипломом, продолжил карьеру ученого и преподавателя. Пусть он уже дважды был женат – ему все равно нравились молоденькие студентки, и людоед внутри него облизывался, когда те проходили мимо.

С годами Савельев все чаще задавал себе вопрос, на который до сего дня не мог найти ответа.

Заплатила ли Ирка троллю свою копеечку?

Он помнил, как сбрасывал в трубу трупы убитых кошек. Их было три… четыре, если считать самую первую, обгоревшую. Помнил, как запихивал в узкое отверстие еще теплое тельце сестры. Затолкав ее туда, бросил последний взгляд в темноту. Увидел помятое платье, светлые кудри, изломанные тонкие ручки и ножки.

А кошачьих скелетов не увидел.

– Заплатила ли ты троллю свою копеечку?

Шатаясь под порывами усилившегося ветра, разгребая руками загустевший туман, Савельев подошел к железному желобу. Ухватил рукой за край, уперся в другой желоб. Старая краска шелушилась под одеревенелыми пальцами, крупицы ее отслаивались и улетали серым пеплом.

Ирка верила в то, что Хрясь настоящий.

Кошки пропали. Тело Ирки до сих пор не нашли.

И та девчонка, про которую рассказывала мать, ее разрезало поездом на две половины, но, говорят, отыскать смогли лишь переднюю часть. И тот глупец, схвативший электрический кабель, – его руки сгорели до локтей, а кистей не осталось вовсе.

Скорее всего, кошачьи останки он тогда не заметил. Не до того ведь было. А Ирку просто не нашли – так тоже бывает. И верила она всему, а особенно тому, что ей старший брат говорил.

Но что, если?..

Дрожа всем телом, Савельев опустил голову и заглянул в дыру.

Поначалу ничего рассмотреть не удавалось. Но постепенно глаза привыкли к темноте, и вот уже стали проступать смутные очертания: одна косточка, другая, кругляш детского черепа – похож на резиновый мячик. Кусок истлевшего белого платьица… с цветочками.

«Здравствуй, сестренка», – подумал Савельев.

Сердце сжалось в груди. Глаза обожгло, и по замерзшей щеке потекла горячая капля.

– Я ведь не хотел, чтобы так вышло, Ирка, – прошептал он в дыру. – Правда не хотел…

Прислонившись лбом к ледяному железу, Савельев закрыл глаза и разрыдался. Дал выход горечи, что копилась в его душе все эти годы. Ревел, как мальчишка, стоя на пятачке бетонной опоры, и вороны кружили над ним, потревоженные громкими, надрывными всхлипами.

Наконец он успокоился. Вспомнил о платке в заднем кармане брюк, достал, утер слезы с лица. Запустил пальцы в другой карман и выудил оттуда круглый, серебристо поблескивающий пятак.

– Последняя плата твоему троллю, Ирка. – Монета, сверкнув, полетела в трубу, ударилась о стену с внутренней стороны и отскочила в сторону. Проследив ее короткий путь, Савельев увидел мелкие кошачьи кости, белеющие кучкой неподалеку от останков его сестры.

Что ж, так оно и должно было быть.

Фантазии остались в мире детства. Деревья и животные не разговаривают. Людоеды прячутся не под сенью сказочных переправ, а в черством человеческом сердце. И у всякой сказки есть свой конец, даже у страшной. Выплакавшись, Савельев почувствовал спокойствие. Настоящий покой, какого не знал все эти годы.

Ответы найдены. Прощание состоялось. Ритуал соблюден. Перекреститься, что ли?..

Да нет, наверное, не стоит. Глупо как-то.

– Ма-аль-т-чик… – проворчала дыра.

Савельев окаменел.

– Ты ми-няу хорош-шо кормил, ма-аль-т-чик, – голос раздался уже сзади и одновременно – со всех сторон.

С протяжным злым свистом дыра выплюнула пятак обратно. Монета, срикошетив о ржавое железо, больно ударила Савельева в лоб. Выйдя из ступора, он метнулся в сторону лестницы. Но по бетону под ногой скользнул толстый, покрытый зелеными чешуйками хвост, и Савельев, зацепив его, с беспомощным криком растянулся на холодной шершавой поверхности.

Волна удушающего теплого смрада накатила на него сзади и сверху. Савельев подтянул колени к груди, сжался в тугой комок, толкнулся от камня и прыгнул к лестнице. Из разбитого носа хлестала кровь вперемешку с соплями. Краем глаза он увидел проступающие за пеленой тумана смутные очертания чего-то большого, невероятно большого… Громадная тень, выросшая из другой тени – моста. Она двигалась.

По ляжкам потекли теплые струйки, но Савельев не заметил, что обмочился. Пулей он взлетел, цепляясь за трясущиеся жерди расцарапанными в кровь пальцами, – наверх, наверх! Отчаянно брыкая ногами, кинул свое тело на шпалы, больно, до треска в ребрах ударившись грудью о рельс. Подняться на ноги сил уже не было.

И тогда Савельев, ломая ногти о металлическую сеть, скользя в собственной крови, слезах и моче, пополз. Над ним, хрипло хохоча, закружили проклятые птицы.

– Покор-рми мен-няу еш-ще, ма-аль-т-чик, – пророкотал мост.

Позади из тумана выпрасталась, разогнав воронье, гигантская, покрытая шерстью и чешуей ладонь. Она накрыла истошно вопящего человечка целиком. Огромные пальцы, заканчивающиеся черными когтями, сжались в кулак, оборвав жалкий писк влажным, чавкающим хрустом:

– Хияс-сь.

Забрав свое, громадная длань бесшумно растворилась в тумане, словно была соткана из него. Ветер развеял смутные очертания и подул ниже, чтобы слизать капли крови со шпал. Одинокий ворон, жалобно каркнув, взмыл наверх и присоединился к кружащей над переправой стае.

Вечер набросил на округу покрывало сумерек. Бледный серп неполной луны выкатил из закатных туч, разливая серебро в стылой дымке над пересохшей рекой. Старый мост смотрел во тьму холодными мертвыми глазами.

У него было много таких глаз.

Андрей Сенников

«А за окном снежинки тают…»

Вариантов всегда полно, главное – правильно их оценить. Когда Кит усвоил эту нехитрую истину, он перестал беспокоиться и начал жить. Потихоньку все наладилось.

Город, который жрал его заживо до тринадцати лет, перетирая гнилыми зубами бетонных коробок. Улицы, что раньше казались нитями прочной паутины, в которой он запутался, словно жалкая муха. Люди, которые всегда были чужими, черствыми и злыми, как пара законченных алкоголиков, что перестали притворяться родителями года три назад. Все изменилось и стало его личным карманом, а полное не может быть пустым. Верно? Стоило запустить туда пятерню, немного подождать, полуприкрыв глаза, и – оп-ля! – получить желаемое. И конечно, не забыть загодя произнести про себя волшебные слова: «Горшочек, вари!»

Кит усмехнулся в залепленное мокрым снегом окно старой маршрутки. На улице мело, раздолбанный «пазик» понуро тащил короткое тело по нечищеной мостовой, взметая колесами буруны грязной шуги. Он подпрыгивал перед светофорами на буграх снежного наката и вихлял задом на остановках, словно бульварная девка, вышедшая на съем. Кит ерзал вместе с сиденьем, не прикрепленным к трубчатому каркасу, вцепившись в поручень спинки перед собой. В салоне воняло дизельным выхлопом, мокрыми шубами и шерстью. Водитель вяло переругивался по сотовому с таким же, как он, рыцарем рубля и баранки, который промешкал у диспетчерской и теперь нагло сгребал пассажиров с остановок в паре светофоров впереди, как снегоуборочная машина.

«За бабки рубится, – подумал Кит. – Час пик. Новый год через два дня. Красота…»

Он оглядел полупустой салон. Парочка ярких девчонок, три бабуси, две тетки с объемистыми пакетами, безуспешно пытающиеся пристроить их на коленях, словно шкодливых щенков. Снулый мужичок лет пятидесяти клевал носом на заднем сиденье, и мотало его хорошо – не иначе с новогоднего корпоратива: дорогое черное пальто распахнуто, галстук с булавкой, шелковый шарфик, которые Кит называл бизнесменскими, остроносые полуботинки с солевыми разводами. Потоптал снежок, видно. Кит почти любил своих случайных попутчиков. И тех, кто носился сейчас по магазинам, выбирая подарки, затариваясь шампанским и апельсинами, вареной колбасой для оливье и петардами для безпятиминутдвенадцатого салюта во дворе.

Все они были для него.

Они носили его норковые шапки и телефоны, кошелки с продуктами и дорогие блестящие сумочки, шубки, купленные в кредит, и сережки, подаренные на день рождения или Восьмое марта. Для него они таскали в кошельках кредитные карточки вместе с паролями прямо на банковских бланках, испещренных предупредительными надписями, полтинники для школьных завтраков, и пили они исключительно для него, размягчаясь и добрея до умопомрачения. Разве можно было их не любить? Не обожать тайно?

За свою не слишком длинную жизнь Кит прочитал полкниги, когда валялся в инфекционке с желтухой: первый том «Виконта де Бражелона» Александра Дюма. То ли из-за синюшной больничной овсянки, то ли из-за того, что и дома его не слишком баловали разнообразной едой, но самое большое и неизгладимое впечатление из прочитанного осталось от потрясающей трапезы д’Артаньяна и господина дю Валлона де Брасье де Пьерфона. Много позже он сообразил, что рассматривает людей, как гурман любовно разглядывает перепелиное крылышко в соусе из белого французского вина, причмокивая повлажневшими от предвкушения губами. И ему это нравилось…

Главное – правильно оценить варианты.

А еще у него были волшебные слова.

На улице Кит жил одиночкой. Шестнадцатилетним волчонком с обветренными скулами, взглядом исподлобья, широкой улыбкой и карманами, в которых помимо полутора-двух тысяч всегда лежали несколько дешевых авторучек: шариковых, гелевых – все равно. «Кит-авторучка» – так его называли. И он знал многих, но держался особняком, не желая сближаться с болтливой и откровенно тупой гопотой.

За «Насыпью» рыцарю на сером в ржавое яблоко павловском скакуне повезло, и он подобрал престарелую принцессу с тремя пятаками в морщинистой ладони. Поджарая бабка в старой цигейковой шубе с вытертым воротником и норковой шапке с проплешинами там, где остевой мех повылазил до подшерстка. Тощая хозяйственная сумка болталась на сгибе локтя, пока она расплачивалась за билет, ворча по поводу двухрублевой сдачи, которую скупой рыцарь выдал десятикопеечными монетками.

Кит вновь отвернулся к окну. Маршрутка катила мимо двадцать первого микрорайона, где дешевые и безликие муниципальные девятиэтажки соседствовали с оригинальными свечками элитных домов и целой улочкой двухэтажных таунхаусов. Повсюду горели огни. По фасадам сверкали вывески бутиков, аптек и мини-маркетов с новогодними гирляндами. По тротуарам сновали люди. Автобус выбирался из района новостроек, чтобы через два километра въехать в частный сектор – «Плесики». Такое вот смешное название, но Кит ехал туда за «травой» по заветному адресочку. К тяжелым наркотикам он так и не пристрастился, не успел подсесть, а вот забить косячок любил, если потом еще и пивком оттянуться – лепота.

Он едва обратил внимание на мелодичную трель телефонного звонка, которую за ревом двигателя было почти не разобрать, но скрипучий голос с визгливыми подвываниями вырвал его из задумчивости. Бабка в шубе с облезлым воротником, устроившаяся впереди него через сиденье, сдвинула набекрень шапку, выпростав неожиданно большое ухо и несколько грязно-седых прядей, прижимала к сморщенной щеке…

Мать твою! Айфон!

Кит подобрался, ощущая знакомый холодок под ложечкой, мигом позабыв про «траву» и прочие удовольствия. Секунду спустя он рассмотрел под желтыми пальцами с разбухшими артритными суставами изображение серебристого надкушенного яблочка.

– А?! Чего?!! В маршрутке я! Слышь, Никитична? А? Еду, говорю… Чего купить?! Обожди, супермаркет, кажись, проехала… Чего?!! Говори громче!..

Не может быть, думал Кит, откуда у старой карги Эппл? Неужели китайцы научились шлепать за Эппл? Все равно, даже китайский, в магазине он весит тыщ двадцать пять, а венгерский – все сорок. Бабка-то – рвань плесиковская наверняка. Вари, горшочек, вари…

Старуха вертела головой, высматривая в окнах что-то, ведомое только ей и собеседнице. Кит заметил, что сухие губы она подмазала розовым блеском, жирно подрисовала брови и наложила на сухие ящеричьи веки голубые тени. Гадость!

Вари, горшочек, вари! Телефончик ей подарили, пожалуй. Кто? Внук, сын, зять… Жест для делового плесиковского пацана нелепый. Кто-то покруче? А чего тогда выпускают в город в таком обсосанном виде, не нашлось пальтишка приличней? Почему на автобусе? Странно это все, странно. На вид и по разговору – русская. Если рвать трубу, то нести потом надо к Ахмеду – его перцы с землячества падки на такие цацки, вещь уйдет в момент, а пересекаться с местной братвой они не любят… Погоди, погоди… Кит даже вспотел. Как это – рвать? Не говори «гоп»… Вари, горшочек, вари!

– Ладно, не стони… Не стони, говорю! Сейчас выйду, вернусь на остановку, есть там аптека…

Может, она бывшая ментовская? Прокурорша какая-нибудь в глубокой и немалой пенсии. Косметикой мажется… С этими ухо держи востро, у нее в кошелке запросто может «оса» лежать, а то и газовик в кармане. Плавали, знаем! Но разговаривает как торговка семками: полотняный мешок, картонная коробка и граненый стакан с угольно-черными зернами. И так лет двадцать. Кстати, могла и подкопить, хе-хе…

Кит смотрел, как бабка идет по проходу, цепко удерживаясь на ногах, словно морская волчица на раскачивающейся палубе. Трубу она сунула в карман шубы. Кит поднялся следом, спокойно и не торопясь, еще не зная, на что решиться. Он встал в шаге за спиной у старухи, но смотрел на другую сторону дороги, приседая и делая вид, что высматривает нужный дом. Поправил вязаный «гондончик» на голове, прикрываясь предплечьем от зыркающего в зеркало водилы, и надвинул плотную шапочку на самые брови.

– Тут останови, – прокричала бабка.

Дверь лязгнула, старуха проворно ссыпалась на обочину по ступеням с ледяными натоптышами. Кит вышел следом, но сразу повернул в другую сторону. Ветер утих, и мягкий снежок опускался на землю тихо-тихо, как парашютики одуванчика, где похрустывал под ногами, словно попкорн в крепких челюстях завзятого киномана. Кит перешел дорогу метрах в ста от заветного айфона и быстро стал нагонять бесформенную фигурку, разгоняя кровь и энергично насыщая ее кислородом, дыша по-особому: часто и неглубоко, сильно сокращая межреберные мышцы, как учили когда-то в лыжной секции. Так сделаю, подумал он, трубу сдам у политеха, мажоров на папиных тачках там хватает. За пять – семь косых яблочко укатится – не догонишь, и слушок на Улицу от известного перекупщика не просочится. И будь она хоть генеральская дочь…

Дальше думать Кит перестал.

А сделал все быстро и чисто. И фарт сидел у него на плече, как обезьянка в цирке у дрессировщика. Он нагнал бабку аккурат между высоток, у крутого спуска во дворы. До длинного дома с магазинами и аптекой, освещенными тротуарами и невнятно бубнившей музыкой оставалось метров двести. Ближайшие пешеходы месили свежий снег немного ближе, но не настолько, чтобы ясно разглядеть Кита в сгущающихся сумерках и снежной карусели.

Старуха вновь разговаривала по телефону, разгоняя скрипучим визгом снежинки. Ай, молодца! Кит наддал, плавным скользящим шагом сократив последние десять метров, и легонько хлопнул драную шубейку по плечу. Рефлекс сработал, как часы: детский сад, ей-богу, – старый да малый. Женщина повернула голову и немного плечи. Правая рука с телефоном осталась сиротливо висеть в воздухе, словно еще прижимала трубку к уху. Кит привычно и нежно выхватил плоскую коробочку из сухой ладони, не останавливаясь, не сбивая шага, и метнулся во дворы.

Кажется, жертва охнула, а потом запричитала что-то – Кит не расслышал. В голове слегка шумело, и дыхание едва заметными на пятиградусном морозце струйками энергично рвалось наружу. Он не ждал, что старушка пустится вдогон (хотя и так бывало), максимум, что она видела несколько секунд, – быстро удаляющуюся фигуру в черной куртке и черной же шапочке. Кит пересек двор наискосок, обежав заброшенную хоккейную коробку, и устремился к арке в углу г-образной пятиэтажки, замыкавшей пространство между домами. Там он остановился, скинул куртку и быстро вывернул ее наизнанку, то же проделал и с шапочкой. Из арки Кит вышел в стеганой квадратами серой куртке с яркой иностранной надписью на спине, вязаной шапочке в тон и шарфом, повязанным на шее поверх воротника.

Он повернул направо и пошел по улочке между домами в сторону ярко освещенного проспекта, на ходу вынимая аккумулятор из трофейного Эппла. Мегафоновскую симку он бросил в урну, трубу сунул в нагрудный карман, бывший внутренний, аккумулятор – в джинсы, с удовольствием закурил. Великая вещь двусторонняя одежка. Такая вот канитель. Кит поймал себя на том, что лыбится во весь рот. Покупку «травы» он решил отложить на денек.

Трофейный телефон зазвонил минут двадцать спустя, когда Кит уже ехал в центр в уютно гудящем новеньком троллейбусе. Кто-то очень близко, словно над ухом, негромко произнес: «Странные праздники. Что-то меня знобит от этого веселья…» Кит выпрямился на сиденье и обернулся, уткнувшись носом в толстое стекло, забрызганное талой грязью: по давней привычке он предпочитал задние места в общественном транспорте. В груди что-то затрепыхалось, и первые такты смутно знакомой мелодии донеслись до слуха.

Кит поперхнулся, в паху возникла тянущая боль, словно его аккуратно прихватили за яйца. Он лапнул за грудь, и под вспотевшей ладонью ощутил, как мелко, с перебоями, дрожит сердце. Глаза полезли из орбит, Кит задыхался и хлопал себя по груди, как будто хотел сбить аритмию и пустить мотор положенным «тук-тук, тук-тук», а тошнотворный дребезг становился все сильнее и музыка – громче. Кит расстегнул молнию на кармане, выломав собачку и не заметив этого. Рука скользнула в темное и теплое нутро, словно между ребрами, и вырвала из груди на бледный свет длинных потолочных плафонов плоскую трепещущую коробочку…

Плотный узел в горле распустился, и хриплый громкий смех вырвался наружу. Тело растеклось по сиденью потной квашней, прядь волос выбилась из-под шапки и прилипла ко лбу. Кондукторша покосилась на Кита из глубины салона, а он смотрел на мерцающий багрово-зеленым экран айфона с двумя надписями: «вызов» и «номер абонента скрыт». Кит ощущал углы аккумулятора в брючном кармане, но недоверчиво пощупал пальцами через плотную ткань. Смех застрял на донышке легких, вызывая слабый щекотный зуд.

Кит перевернул телефон и открыл крышку аккумуляторного отсека. Айфон в очередной раз содрогнулся в пальцах, словно мышь, которую вспороли перочинным ножиком, и продолжал содрогаться, пока Кит рассматривал пустое гнездо для сим-карты, фабричный штамп со штриховым кодом и серийным номером на дне отсека. «Трам-па-рааам, трам-парааам», – надрывалась трубка жестким, повторяющимся ритмом.

«Глюк, – подумал Кит, чувствуя на себе множество взглядов других пассажиров, – просто глюк».

Он закрыл крышку, перевернул трубку и придавил большим пальцем сенсорный экран, где была нарисована кнопка отбоя, как клопа размазал. Эппл пискнул и замер, Кит сунул телефон в карман. В голове у правого виска, но выше и ближе ко лбу вспучился комок боли. Он пульсировал, распространяя жаркие ритмичные волны до самого затылка: трампа-рааам, трам-па-рааам. Рот наполнился кислой слюной, Кит сглотнул, но желудок протестующе дернулся, словно пустой мешок на веревочке.

Парень беззвучно, но матерно шевельнул губами. Есть надо вовремя.

При мысли о еде в голове хрустнуло, словно он разгрыз целый грецкий орех, глазное яблоко заломило, и Кит ослеп на одну сторону. Больно-то как! Он прижал ладонь к лицу. Голова гудела. Комок боли носился по всему черепу, как било в колоколе на звоннице Петровского собора под рукой пьяного служки. Кит понял, что его сейчас вырвет. Он вывалился в центральный проход, слепо нащупывая поручни сидений, тусклый свет салона резал зрячий глаз, как солнце в ясный день, и не успел…

– Что ж такое?! Наркошня поганая, не передохнут никак!..

– Подождите, может, ему плохо?..

– Ага, плохо. Ну бери его тогда – и вперед!..

– Ой-й!..

Его без затей вытолкали из троллейбуса на следующей остановке. Кит немного пришел в себя, сидя на скамье в углу павильона, обильно оклеенного рекламой и афишами. Свежий воздух остудил лицо. Боль в голове утихла. Зрение прояснилось. Кислая горечь вязала рот, но тошнота не проходила. Улица кружилась, мельтешила разноцветными огоньками витрин и освещенных окон. Фары проносились мимо. Колеса разбрызгивали снежно-песчаную жижу. Кит не имел понятия, где находится. Люди на остановке его сторонились – не спросишь, да и он не был уверен, что сможет произнести хоть слово. Скрипя тормозами, остановился автобус, двери призывно прогрохотали, но Кит не двинулся с места, пережидая сильное головокружение. Ватные ноги казались чужими, и он вцепился в сиденье, чтобы не свалиться на заплеванный, усеянный бычками тротуар.

Он закрыл глаза, стало немного легче. Плевать на цветные пятна и круги, главное, улица не переворачивается вверх тормашками, и автобусы не летают. Он поймал себя на мысли, что неплохо было бы купить литр водки и прийти в квартиру, где существуют люди, до сих пор считающие себя его родителями. Водка была паролем, как у шпионов, и здорово повышала шансы отлежаться: без расспросов, приставаний и игры в воспитание…

Нет! Кит резко поднялся. Нет, и хватит здесь сидеть! Он не боялся, что его ищут, но случайные пэпээсники могли принять за пьяного, а он был не в настроении общаться с ментами. Сейчас часика два не курить, походить, воздухом подышать…

Он прошел по Советскому проспекту двести метров и вновь почувствовал себя нехорошо. Ливер мелко затрясся, в пузе закрутило, словно кишки наматывали на половник. Кит свернул во дворы, потом засеменил по обледенелому накату, как прогулочная лодка по речной зыби, и спрятался за здоровенным внедорожником. Выдох рвался из раскрытого рта зловонными облачками. Кит подождал немного, прислушиваясь к шевелениям внутри себя, и его вывернуло кровавым слизистым сгустком прямо в сугроб.

В сумерках, едва-едва разбавленных безжизненным светом фонарей над подъездными козырьками, кровь казалась черной. Капли срывались с губ ягодами черноплодной рябины и кропили снег рядом с неглубокой, словно обугленной, ямкой. Кит закашлялся, рвотные спазмы плющили и мяли желудок…

– Странные праздники, – произнес голос в кармане.

«Да уж», – согласился Кит, отплевываясь, а потом резко выпрямился.

Голова все еще кружилась, он оперся рукой о высокий, припорошенный снежком бампер джипа, оставив четкий подтаявший отпечаток ладони. Ноги ослабли в коленях и подрагивали, пот катился по позвоночнику под пуловером, надетым на голое тело.

«Так не бывает, – подумал Кит заторможенно. – Так просто не бывает!»

В кармане трепыхнулось, словно в насмешку: а ты проверь.

Кит вытащил глючный айфон. Экран светился. Плотный ярко-желтый конвертик с подписью «отправитель не определен» красовался в центре. Кит не собирался открывать сообщение. Выключенные телефоны не принимают сообщений, а выпотрошенные телефоны – без аккумулятора, без сим-карты – тем более. Пока он думал об этом, конвертик лопнул, как гнойник:

«Верни яблочко, верни. Ул. Гоголя, 13, Плесики».

Снежинки таяли на мягкой сенсорной панели, капельки сверкали крохотными радужными звездочками.

«Верни яблочко, верни…»

Неловким отталкивающим жестом Кит бросил айфон в сугроб и побежал по дворам, широко расставляя ноги, пьяной походкой утомленного пловца. Дома с облупившейся штукатуркой раскачивались, словно ржавые речные пароходы, навеки пришвартованные к берегу. Темные арки, провонявшие мочой и метками, безмолвно разевали беззубые пасти и дышали вслед колкими сквозняками. Резкие тени ломались в нагромождениях снега едва замаскированными капканами. Деревья торчали из сугробов черными, обгоревшими в морозном дыхании ветра остовами и тянули к нему скрюченные мертвые пальцы.

«Верни яблочко…»

Кит бежал, не разбирая дороги, чудом огибая припаркованные во дворах машины и ямы, вырубленные в накате до асфальта и канализационных люков. Голова пульсировала. В ушах тонко звенело. Воздух вокруг стремительно густел. Кит толкал его грудью, широко разевал рот, с силой втягивая в легкие прохладную патоку, но все равно задыхался. Несколько раз он сворачивал наугад, ныряя в проходы между гаражами, изрисованными торопливыми граффити. Нелепые крохотные собачки с лаем выкатывались под ноги. Кто-то гоготал и свистел ему вслед из темных углов. Ограды детских садов устраивали ловушки, остроконечными пиками подпирая невидимое небо. Узкие тропинки, словно ручейки, вновь собирались в речки дворовых проездов, по которым вчерашний ветер гнал застывшую мелкую волну. Все мелькало в снежной карусели. Затуманенное сознание едва успевало реагировать на детали. Мысли прыгали в голове, как жабы, и ни одну из них Кит не мог толком осознать, кроме такой: он хотел к маме…

«Ежики… моргают, – привычно одернул себя Кит. Он всегда так делал, когда детские страхи и слабость понуждали желать того, чего на этом свете не было. – Ежики моргают…»

Обычно это помогало, но не сегодня. В следующую секунду ему показалось, что он наглотался этих самых ежиков по самые гланды, и они, рассерженные тряской и бестолковой беготней, растревоженные в своем уютном гнезде, вдруг разом зафыркали, завозились и растопырили иголки во все стороны.

Боль заплела ноги. Сознание выключилось перегоревшей лампочкой. Тело еще пыталось устоять на ногах. Руки болтались, словно сломанные ветви, его потащило-повело вправо, в щель между припаркованными у сугроба автомобилями. Кит боком упал в снег. Ботинки проскребли накат, и тело сползло в густую тень, более густую и плотную, чем окружающие сумерки. Одна из машин мигнула оранжевыми огнями, но сигнал тревоги не подала…

В обмороке Кит пробыл недолго. Он открыл глаза и некоторое время рассматривал темноту под машиной, в которой угадывались трубы, рычаги и шланги. Слабый свет подползал под высоко сидящий кузов на массивных широких колесах, бампер нависал над Китом, как скальный карниз. Снег таял на губах, и Кит облизнул безвкусные пресные капли. Ежики еще ворочались внутри, но уже не топорщили иглы. И на том спасибо…

– Странные праздники, – послышалось неподалеку.

Кит ощутил тошнотворную пустоту у самого горла, как это бывает, когда пропустишь удар по копчику. Челюсти сжались, казалось, зубы вот-вот начнут крошиться.

– Странные праздники, – не унимался голос.

Парень заворочался, подтягивая колени к животу и толкая тело на снежный бруствер, как солдат в окопе. Руки проваливались в снег по локоть, подошвы скользили, но он поднимался выше. Кровь на снегу кажется черной – смазанные капли; отпечаток падения тела, вдавленный в сугроб, смерзшийся черный комок рвоты, словно кусочек угля. Кит ошалело смотрел на распашные двери «крузера»-восьмидесятки и отпечаток ладони на высоком бампере, который еще не успело присыпать свежей порошей. Его ладони…

В голове было ясно и холодно, ежики в животе затаились, осторожно шевеля крохотными ушками. Кит почувствовал их ожидание.

«Верни яблочко, верни…»

Кит выдохнул и полез наверх на четвереньках.

Через десять минут, набрав полные рукава и штанины снега, он съехал на проезжую часть двора, сжимая в покрасневших негнущихся пальцах мокрую коробочку. Сообщений пришло два. «Катись, катись, яблочко, по тарелочке» и «Верни, хуже будет». В этом Кит уже не сомневался. Не повезло так не повезло. Хреново горшочек сварил! Ой, хреново!

На Улице Кит не раз слышал о подобных вещах, хотя никогда особенно не верил.

Наговаривают. Наговаривают на деньги, вещи, еду, воду… Бросают. Если ты нашел под лавкой на бульваре червонец – вполне возможно, ты нашел и что-то еще, необязательно хорошее. Знакомый шкет, который нес всю эту лабуду про порчу и сглазы, «обзывался», что нашел однажды золотую цепочку и заболел. Причем ничего особенного у него не болело, но он стремительно худел. Жрал все подряд, как свинья, и худел. Худел до тех пор, пока не отнес цепочку на то место, где нашел. Хорошо еще, толкнуть не успел, а то бы совсем хана… Кит тогда посмеялся. Костистое, обтянутое серой кожей лицо рассказчика с тонкими бесцветными губами говорило, на его взгляд, только об одном – ширяться надо поменьше. На кой хрен кому-то надо швыряться деньгами и барахлом, как мультяшному злодею, в надежде, что кто-то найдет, подберет и как-то там заболеет, а может быть, даже умрет? В чем кайф-то?! Кит не верил в безадресное зло. Это было глупо… Но на своем мнении он тогда не настаивал. Жаль было портить «хорошо сидим» пьяной склокой из-за всякой херни. Тем более, тощего все равно уже несло, и он болтал без умолку. Основной принцип любого знахарства, колдовства: не лечить болезнь, а забирать хворь, выгонять ее из организма. А потом куда деть? Не себе же оставлять. Вот и помещает знахарь заразу в предметы, еду, деньги, вещи и пускает по ветру – авось кто найдет. Говорят еще, что, если колдун сделает что-то хорошее, потом он обязательно должен сделать что-то плохое, необязательно кому-то конкретно. Нельзя по-другому. Иначе силы, которые дают ему такую сверхъестественную власть и возможности, сделают плохо ему самому. Пурга, короче, но сейчас смеяться не хотелось. Не смешно.

А маршрутка была та же самая.

Кит ерзал вместе с сиденьем, вцепившись в поручень спинки переднего диванчика, истерзанного неведомыми вандалами. В салоне воняло дизельным выхлопом, мокрыми шубами и шерстью. Водила молчал, а Кит думал, что, подобрав золотую цепочку, тощий нашел своих ежиков, которые и жрали его заживо, выедая мясо до костей. А еще он думал, что хитрая бабка не простая плесиковская рвань, раз сумела наговорить на дорогую и заметную вещь охранный заговор. Непривычные мысли едва ворочались в голове. Кит с безмолвной запинкой составлял в предложения малознакомые слова и понятия.

Как, драный стоц, теперь из всего этого говна выбираться – непонятно. Он не верил, что бабка растает, получив назад телефон, и примется кормить заблудшее дитя шанежками, попутно наставляя уму-разуму. Сама ситуация казалась Киту нелепой. Он не чувствовал за собой никакой вины, не умел просить прощения и извиняться. Чего ради-то? М-да, попадалово…

За «Насыпью» Кит протолкался к водиле, плюхнулся на короткое сиденье у дверей за кожухом двигателя и прокричал:

– Ты в Плесиках улицу Гоголя знаешь?

Водила кивнул, по-прежнему глядя на дорогу, осторожно вписывая в поворот брыкающийся автобус.

– Тормознешь поближе? – попросил Кит с надеждой, что улица Гоголя где-то рядышком с маршрутом, и ему не придется черт знает сколько месить снег по нечищеным переулкам. Плесики он знал плохо, а то, что знал, не вызывало желания прогуливаться там перед сном.

Водила еще раз кивнул.

Кит отодвинулся в угол, к окну, и приложил голову к стеклу. Проезжая часть сузилась, вдоль дороги потянулись промбазы и мехколонны. Они перемахнули мосток через речушку со смешным названием на указателе: Кура-Китим. Покосившиеся домишки с нахлобученными снежными шапками жались к асфальту в свете редких фонарей и выглядели так, словно собирались перепрыгнуть щелястые заборы и броситься под колеса, обрывая нищую, постылую и никому не нужную жизнь. А дальше, в глубине улочек, переулков и заснеженных огородов, была только темнота: глазастая, словно паук, – на все стороны. Кит задремал, просыпаясь изредка, когда с лязгом открывалась дверь или машину подбрасывало на колдобинах. Зловредные ежики дремали вместе с ним, свернувшись в тугие клубочки, их присутствие почти не ощущалось, но Кит знал, что они внутри. Прежде чем сесть в маршрутку, он проверял.

– Э, просыпайся, приехали…

Кит разлепил глаза. Автобус стоял, двери были распахнуты, с улицы тянуло холодным влажным воздухом пополам с печным дымком. В окне маячила будка диспетчерской с ярко освещенными окнами, кто-то внутри размахивал руками, и слышалось невнятное «бу-бу-бу» на повышенных тонах. Шофер курил за рулем, с шелестом перебирая в заскорузлых промасленных пальцах мятые червонцы, щелкал остывающий двигатель.

– Это ж конечная, – пробормотал Кит, сглатывая слюну. – Ты чего?

– Конечная, – легко согласился водила, а кончик сигареты выпрыгивал: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. – А Гоголя? Вон она, Гоголя…

Кит посмотрел в треснутое лобовое стекло. Маршрутка стояла мордой в поле. Точнее, с одной стороны прямо по курсу он видел сплошное белое покрывало до смутных, едва видневшихся за косыми росчерками очумелых снежинок, контуров лесопосадки, а с другой – плотную массу домов и домиков с дымящимися печными трубами, самый краешек Кирчановска, от которого до ближайших совхозов и прочих свинячьих хозяйств – рукой подать.

Он перешел через дорогу, которая вела куда-то наверх, в сторону загадочной башни, черным, ожиревшим пальцем указующей в невидимое небо. Улица Гоголя начиналась петляющей тропинкой – где шире, где уже, – но и слепой бы понял, что машины по ней не ездят. Тропинка напоминала ущелье со стенами около полуметра высотой. Окна углового дома были ярко освещены. Плотные занавески скрывали происходящее внутри. Кит закурил, рассматривая на углу дома две таблички. Одна, вполне современная, как тысячи подобных по всему городу, была обращена прямо к нему и площади с диспетчерской. Другая походила на идиотский скворечник без дна и передней стенки, под крышу которого кому-то взбрело в голову присобачить электрическую лампочку. На обеих было написано одно и то же: ул. Гоголя, 1.

Кит пожевал фильтр сигареты, добивая ее длинными затяжками, и сплюнул бычок на обочину с застывшим отпечатком автомобильного протектора. Хер ли стоять? Идти надо, пока ежики не проснулись. Трам-па-раам, трам-па-раам…

Улочка оказалась без единого фонарного столба и короткой – в шесть домов. За заборами бесновались собаки, гремя цепями. Кита до смерти перепугал башкастый «кавказец», в исступлении обгрызающий низ деревянной калитки: сухо хрустело, летела щепа. Перекусит надвое – не хер делать.

Дом номер тринадцать стоял наособицу, в конце тропинки пред плотно утоптанным пятачком метров десяти в поперечнике, среди стройных сосенок, чьи высокие кроны прятали проваленную крышу от тихо падающего снега. Остатки символической ограды указывали на границы участка. Унылый домишко в два тускло освещенных окна.

– Эй, – крикнул Кит в сторону дома, остановившись у приоткрытой калитки.

За спиной, на погруженной во тьму улице, взлаяли коротко, но больше для порядка. Кит обернулся. Диспетчерская казалась далекой и нездешней, как космическая станция на околоземной орбите. По дороге проехала машина, шум работающего двигателя быстро утих. Кит осторожно ступил за ограду. Непохоже, чтобы где-то поблизости притаилась собака, но мало ли… Хотя зачем такой хозяйке собака? Слева от дома громоздилась шаткая на вид постройка, от которой к крылечку была протоптана дорожка. Такая же тропинка вела от калитки к темному крыльцу в три ступени. В остальном дворик был пуст, гол и засыпан ровным слоем непотревоженного снега. Местами виднелись бугры, от которых в сторону дома тянулись густые синие тени, но, что под ними – перевернутое ведро, оставленное с осени, или куча ботвы вперемешку с листьями, – кто бы знал?

Мягкий снег явственно поскрипывал под ногами. Кит морщился на каждом шагу, хотя таиться вроде и не собирался. Окна в доме были освещены слабо (телевизор? настольная лампа?) и задернуты занавесками вполокна. Он пытался уловить малейшее движение, перемещение теней, звуки, но тщетно.

– Эй, – позвал Кит, в горле запершило, и голос дал петуха.

Возглас увяз в ватной тишине без остатка. Кит смотрел на входную дверь. Накидная петля висела вдоль коробки: если и заперто, то изнутри. Воздух стоял неподвижно, как в банке, казалось, Кит слышал ломкий хруст, с которым падающие вертикально снежинки ложились на своих собратьев. Прошелестела ткань куртки, ладонь ухватилась за простую дверную скобу с многолетними наслоениями краски. Кит рывком потянул дверь на себя. Она открылась легко и беззвучно, и Кит чудом не шлепнулся на задницу, повиснув на скобе. Уффф…

Он постоял несколько секунд, вглядываясь внутрь. Прямо напротив входа в дальней стене виднелось пыльное оконце, слабый свет с улицы сочился навстречу распахнутой двери. Кит поднялся по ступеням, перешагнув порог. Сени были холодные, несерьезные, как летняя веранда, и неподвижный воздух, казалось, впитал в себя застарелый смог прошедших морозов, осевший на стенах колючим инеем. В дальних углах угадывалось что-то похожее на ящики, у порога Кит заметил только веник из прутьев, прислоненный к бревенчатой стене. Дверь в дом, обитая дерматином, простроченная шляпками обойных гвоздей, походила на драный ватник, зачем-то распятый на стене. Мощные петли для навесного замка смотрели на вошедшего пустым мертвым глазом.

Далеко на улице просигналила машина. Кит вздрогнул, испытав мгновенное, почти непреодолимое желание опрометью броситься прочь. Ежики тоже что-то такое почувствовали, в животе заворочались тугие комки – шалишь, парниша. Кит выдохнул несколько облачков пара, особенно заметных в косом столбе жиденького света из оконца, и ткнул пару раз кулаком дерматиновую дверь – постучал вроде. «Зачем? – мелькнуло в голове. – Меня здесь и так ждут». Угол рта опустился. Кит не стал ждать приглашения, старуха могла быть глухой, как осиновая колода, зря, что ли, в трубку так орала…

– Эй, хозяйка, – позвал Кит, переступая порог, – можно?

Не было у него никаких ожиданий. Какие, на хрен, ожидания, если тебя попросту поставили раком и дерут несколько часов, прозрачно намекая, мол, будешь трепыхаться – выблюешь собственные кишки? А все же торкнуло.

Кит зажмурился и перестал дышать. Потом вытаращил глаза, рот открылся сам по себе, руки безвольно повисли, словно приставленные к телу посторонние предметы. Легкие запылали, и Кит таки вдохнул теплый, но свежий воздух с ароматом дорогих сигарет. Глаза увлажнились от напряжения, он заморгал часто-часто, как будто надеялся смахнуть наваждение движениями век.

Перегородок внутри дома не было – совсем. В центре комнаты пылал открытый огонь в квадратном поддоне, выложенном облицовочным камнем. Раструб вытяжки жадно нависал над языками оранжевого пламени, труба квадратного сечения врезалась в потолок. Кит «поплыл», словно жестко получил в бубен. В ушах тонко звенело, взгляд не мог задержаться на чем-либо. Череда деталей обстановки никак не складывалась в голове в цельную картинку. Пластины дорогого ламината и угол длинноворсного бежевого ковра. Плазменная панель на стене и музыкальный комплекс, мигающий разноцветными огоньками, как приборная доска в самолете. Угловая тахта в дальнем углу с разбросанными подушками и подушечками и кресла замысловатой формы, напоминающие спеленатые облака. Кухонная зона, отделенная от остального пространства высокой стойкой, нашпигованная техникой, как космический корабль в фантастическом фильме. Большие панорамные окна, в одно из которых виднелась голая, до самого горизонта, холмистая равнина с тремя лунами в дымчатом фиолетовом небе, другое же было плотно зашторено.

Кит сглотнул, в ушах щелкнуло, слуха коснулись тихие заунывные звуки, изредка прерываемые неритмичным бух-бубум, от которого вибрировали зубы и выворачивало суставы, как в горячке.

– Пришел, – знакомый скрипучий голос проткнул Кита насквозь, словно вязальной спицей.

Он завертел головой, но никак не мог определить, откуда донесся звук, и детским жестом потер глаза. Когда черные мухи и цветные круги истончились до прозрачности и разлетелись к периферии зрения, он увидел ее.

Старуха сидела за кухонной стойкой на высоком табурете со сверкающими в отсветах пламени хромированными ножками. В окружающем ее великолепии она казалась не уместнее печного ухвата в роли пульта дистанционного управления плазменной панелью на стене. Грязно-седые космы обрамляли морщинистое лицо с пигментными пятнами, которых раньше Кит не заметил. Губы еще сохранили немного розового блеска в сухих трещинах, а вот голубые тени с век почти осыпались. Глаза с желтоватыми влажными белками были почти черными. Кит не мог различить зрачки.

– Пришел, – повторила бабка и заулыбалась. Большие уши поехали вверх, губы растянулись, как два дождевых червя, обнажая ослепительную белизну искусственных зубов. Редкая щетина топорщилась на подбородке.

Четыре низких светильника роняли свет на стойку. В пепельнице дымилась длинная черная сигарета, перед бабкой стояла бутылка «Гиннесса», а в высоком стакане, над столбом дегтярного цвета шипела мелкая пена. Кит слышал, как лопается каждый крохотный пузырек.

– Ну, – сказала хозяйка и глотнула из стакана. С донышка сорвалась капля, бабка утерла пену с верхней губы, мокрые усы сделались заметнее.

Кит выпрыгнул из ботинок, словно в них насыпали угольев, и подошел к стойке на негнущихся ногах, оставляя на ламинате влажные отпечатки.

– Вот, – пробормотал он, выкладывая на стойку айфон, аккумулятор и новый пакет подключения от «Мегафона». – Я…

– Что?

– Я, – повторил Кит, рассматривая замысловатый узор столешницы, – я больше не буду. Извините…

Его бросило в жар. Бум-бубух стало повторяться чаще, и у Кита появилось ощущение, что его череп стал пластилиновым, а заунывные звуки формуют кости заново. Пот мелкими капельками выступил на верхней губе, во рту пересохло.

– И?

– И, – Кит сунул руки в карманы, правая нащупала одну из шариковых ручек и принялась тискать пластик подрагивающими пальцами, – и ежиков уберите, пожалуйста…

– Ежиков? – Бабка вздернула карандашные брови, а потом захихикала. – А-а-а, ежиков…

– Пожалуйста, – попросил Кит и неожиданно для себя выпалил: – С наступающим вас…

На секунду все звуки замерли, словно сам воздух застыл янтарной жижей, а потом тишина лопнула, разбитая вдребезги утробным кастрюльным звоном. Кит вскинул взгляд. Старая ведьма звонко смеялась, вздрагивая плечами в плюшевой жилетке, сигарета дергалась в артритных пальцах, дымок выплясывал антраша. Черные глаза увлажнились.

Краем глаза Кит заметил неясное движение в окне, что-то изменилось в пейзаже, двинулось, дрогнуло и пошло рябью. Бум-бубух, бум-бубух…

– Уберу, – выкрикнула бабка сквозь смех и слезы. – Ох, уберу, милай! Вона у меня в подполе скляница с красной крышечкой, а в ней – настоечка. Как рукой сымет…

В подполе?! Кита затрясло. Какой, в жопу, подпол?!

– Ты уж сам… Прости старую. Колени не гнутся лезть, а скляница одна такая там – не спутаешь… хи-хи-хи-хи… слева, в углу настоечка…

Кит почувствовал запах ее дыхания: вонь мусорной кучи, пропитанной «Гиннессом». В животе закрутило.

– Пожалуйста, – прошептал он почти беззвучно. – Я же вернул вам те…

Слова застряли в горле, столпившись в панике. Кит забыл обо всем: об окне, старухе, ежиках и своей пульсирующей голове. Зеленая коробочка с сим-картой и инструкциями по подключению все так же лежала там, где он оставил ее минуту назад, а рядом – ржаной заплесневелый сухарь размером с ладонь. Угол сухаря обломан, но осколок лежал рядышком. И никакого айфона.

Он поднял глаза, заметив, что в доме вновь наступила строгая тишина.

– А за окном снежинки тают, – пропела старуха без тени улыбки дребезжащим старческим контральто. Кит мгновенно узнал мотив и все понял. – А и правильно, – осклабилась старуха. – А и верно. На сладенькое вас токмо и приманишь, но откуда бы у меня такому телефону взяться?

Она перестала улыбаться и смотрела на Кита неподвижным взглядом, лицо казалось вылепленным из глины. Таких лиц он видал тысячи. Он был для нее никем. Куском мяса, премудрым пескарем, выуженным на банальную наживку, – не больше.

– Уж ты мне теперь послужишь, – пообещала ведьма. – Послужишь…

Кит кивнул, в голове все пылало. Он представил, как тискал этот сухарь в троллейбусе, ломал его, воображая, что вытаскивает аккумулятор, скребет ногтем неподатливую корку, «вынимая симку», а на деле лишь загоняя под ноготь жесткие, как наждак, крошки. Потом он живо вообразил, как толкается на широком крыльце политеха, между массивных колонн и, тыча сухарем в мажоров, важно произносит: «Эппл надо? Возьми, недорого отдам». Но это было бы лучше, чем заявиться к Ахмеду…

Кит прикрыл глаза, вынул правую руку из кармана, большим пальцем скинул колпачок и воткнул авторучку под тонкое веко с осыпавшимися голубыми тенями.

– Ох, – сказала бабка. Рот ее разом ослаб, распустился в плаксивую гримасу, а целый глаз смешно съехал к переносью. Кит смотрел очень внимательно и даже разглядел зрачок. Сильным толчком ладони он загнал авторучку глубже. Что-то хрупнуло. Тело опрокинулось навзничь, грохнуло об пол, словно с табурета упал промерзший насквозь суповой набор.

Боль в голове усилилась, собираясь в маленький шар над правой бровью, ежики в животе мстительно заворочались. Пипец, подумал Кит, странные праздники. Голова закружилась, Кит плотнее сомкнул веки, а когда открыл, то обнаружил, что стоит, привалившись к огромной и холодной печи. Ну так и должно быть: какие телефоны – такие и избы. На грубо сколоченном столе горела оплывшая свеча. Алюминиевая кружка с темным пойлом соседствовала с неуместной коробочкой. Логотип «Мегафона» смотрелся странно, словно кто-то блевал крошками гнилого сухаря, что лежал тут же, рядышком: «Будущее зависит от тебя». Это верно, решил Кит, рассматривая кучу тряпья на полу: плюшевая жилетка, задранные ситцевые юбки, грубые чулки, раздувшиеся на коленях, колченогий табурет между бесстыдно раскинутых ног, войлочные ботики на резиновом ходу, с замочком, модель «прощай, молодость». Остальное было погружено в густой полумрак. Чернильные углы, заскорузлые от пыли занавески на окнах. Кит еще раз посмотрел на тело. Убил?! Нет?! Плевать, в сущности. С ним-то что будет?

Ага, понятно. Ежики проснулись.

Кит оттолкнулся от печи и побрел к выходу, но через два шага запнулся. Коротко брякнуло железо, большой палец заломило так, что Кит на мгновение позабыл об остальном. Боль была яростно белой, и…

Кольцо.

Металлическое кольцо в полу. Поперек половиц немалая щель.

Мысли ворочались тяжело и больно, пока не столкнулись с оглушительной вспышкой.

Подпол!

«…Вона у меня в подполе скляница с красной крышечкой, а в ей настоечка. Как рукой сымет…»

Кит стоял на крышке люка, покачиваясь, как дряблая водоросль в тихой воде. Брехала все старая, нет там ничего – ни с красной крышечкой, ни с зеленой. Вари, горшочек, вари! Да? А как она, интересно, хотела, чтобы ты ей послужил? С ежиками в пузе, а?! Кит взял со стола кружку со свечой, пламя затрепетало, слабые хлопки звучали, словно щелчки пальцами. Нет, замануха это. Очередной сухарик, как в пакетике с «Кириешками». Нельзя туда. Да?! А че делать?! Сдохнуть?!

Надо посмотреть, решил Кит, хуже не будет. Чтоб ты, горшочек, треснул!

Он потянул за кольцо, превозмогая тошноту и боль. Из черного проема дохнуло сырым холодом.

Кит посветил вниз, разглядывая не слишком пологую лестницу и часть полок с пыльными банками, за которыми смутно проглядывали краснощекие помидоры и пупырчатые огурчики, заплесневелые грибочки и еще какая-то гадость – не разглядеть. Кит немного подумал и надел ботинки, потом присел на край, свесив ноги вниз. Ежики затеяли игривую возню, пришлось немного обождать, Кит сплевывал кисло-горькую слюну вниз между коленей. Пора…

Спускался осторожно, как старик, проверяя каждую перекладину на прочность, прислушиваясь к малейшему треску. Бегло осматривался по пути и, кажется, заприметил на стене электрический выключатель метрах в двух от подножия лестницы. Подпол оказался неожиданно большим, дальние углы и полки не просматривались. Справа или слева? Что карга говорила? Быстрее, некогда уже думать! Кит стоял на предпоследней ступени лестницы, водя свечным огарком из стороны в сторону, воск стекал на пальцы…

Крышка люка с грохотом закрылась.

Кит вскрикнул и выронил импровизированный светильник. Свеча погасла.

– Эй, – сказал Кит громким шепотом. – Эй!..

На большее – не осмелился.

Темнота прильнула к нему холодным телом, коснулась лица. Кит задрожал, лестница под ним опасно зашаталась. Он не знал, на что решиться: лезть наверх или сначала найти и зажечь свечу, попробовать выключатель, и… не двинулся с места, обратившись в слух. Все в нем клокотало: кровь, сердце, дыхание. Воздух с присвистом сочился сквозь зубы, как он ни сдерживался. Ни единого звука над головой. Сама, что ль, свалилась? Крышка откидывалась не полностью, упираясь в угол печи. Вот гадство!

Свет, решил Кит несколько томительных секунд спустя, свет.

Не паникуй…

Он стал нащупывать ногой последнюю перекладину. Куртка шелестела оглушительно. Ага, вот она! Кит встал на земляной пол, одна рука выпустила лестницу и опустилась. Он перевел дыхание. Так, не забыть: справа полки, слева стена – до угла с выключателем не больше полутора метров.

Зажигалка, идиот!

Кит едва не рассмеялся и тут же расслышал в темноте впереди неясный шорох. Е-мое! Некоторое время он не шевелился, да и не смог бы. Горло перехватило спазмом, но ничего не происходило. Темнота по-прежнему нежно целовала в щеки, глаза, губы. Ежики трепыхались.

Показалось тебе, показалось, не бзди!

Шорох повторился, ближе или нет, Кит не понял. Свободная рука медленно – чтобы не шелестела говорливая пропитка – потянулась в карман. Пальцы нащупали зажигалку с почти выкрошенным кремнем. Через секунду, а может быть пять минут, Кит осмелился вытащить руку и даже протянуть ее вперед-вверх. Палец лег на колесико, напрягся…

Слабое частое постукивание, словно сухими деревянными палочками легонько касались стекла, прозвучало как автоматная очередь. Кит крутанул колесико, вспыхнуло пламя, темнота на секунду-две отшатнулась прочь. В двух метрах от себя Кит увидел…

Огонек погас, мозг его еще пытался сложить из затейливого переплетения непонятных палочек и мохрящегося тряпья какой-нибудь знакомый образ, а палец, живущий отдельной жизнью, чиркал и чиркал колесиком, рассыпавшим бесполезные искры. В темноте по-паучьи шевелилось. Теперь ближе…

– А за окном собаки лают, – пропели вдруг над головой и ненадолго подавились скрипучим смешком. – А за окном кого-то… Трам-па-раам! Трам-па-ра-ам! Трам-па-раам!..

Впервые Кит Авторучка пожалел о том, что его никто не будет искать.

Леонид Негуляев

Богохульник

Бойцы, растянувшись в цепь, серо-зелеными призраками бесшумно скользили по лесу, на мгновения замирая за толстыми стволами и настороженно осматриваясь, после чего перемещались вперед, к следующему дереву. В их плавном и вместе с тем стремительном движении прослеживалась какая-то закономерность, которую Глеб никак не мог уловить.

Он неуклюже топал метрах в двадцати сзади, с огорчением рассматривая новые хромовые сапоги с налипшими комьями грязи.

«Все в войну играют, – недовольно думал он, обходя лужи. – Кто-то из местных сегодня утром заметил тут двух подозрительных мужиков, и теперь всю роту подняли по тревоге и отправили прочесывать лес. Человек шестьдесят, и это чтобы двоих изловить. Ну солдаты – ладно. А вот меня какой черт сюда занес? Мог бы спокойно в части остаться.

Это все старлей, Гаврилкин: „Ну что, товарищ политрук, не желаете ли к нам присоединиться? Может, пострелять доведется. А то вы, наверное, разучились автомат в руках держать?“

И все это с такой гаденькой ухмылочкой заявляет, при рядовых и младшем комсоставе».

Почему командир роты сразу, с первого взгляда его невзлюбил, можно было только догадываться, но от этого факта никуда было не деться. Отношения между ними оставляли желать лучшего. Нет, конечно, Гаврилкин вел себя подчеркнуто вежливо и тактично, однако в его серых, глубоко посаженных глазах трудно было не заметить презрение и насмешку.

«И чем я ему не угодил? Тем, что в боевых действиях не участвовал и пороха не нюхал? Так моей вины в том нет, что поздно родился. Конечно, при желании можно было добиться, чтобы еще в сорок четвертом призвали, а там, глядишь, и на фронт попал бы. Рядовым. А так уже успел училище закончить и звездочки получить. Теперь я лейтенант, а он, Гаврилкин этот, хоть и всю войну прошел, только дослужился до старшего. Да я к его возрасту, глядишь, полковником стану. Нет, я правильно поступил. Бандеровцев ловить – это не с фашистами сражаться».

Погруженный в свои мысли, Глеб не заметил, что солдаты застыли за деревьями, а сержант машет ему руками, корча страшные рожи.

От сильного толчка в спину он плашмя упал в липкую грязь. В тот же момент где-то рядом гулко застучал крупнокалиберный пулемет.

По стволу возвышающегося над ним дуба будто ударили большим деревянным молотком. На голову посыпались щепки и кусочки коры. Следующая очередь легла ниже, и пули с чавкающим звуком врезались в землю, взметнув перед лицом фонтанчики воды и грязи.

«Все! Это конец!» – с ужасом подумал Глеб, поняв, что теперь пулеметчик не промахнется. Он представил, как тот слегка приподнимает ствол, совмещая рамку прицела с его так хорошо заметной на фоне опавшей листвы фигурой, и плавно нажимает спусковой крючок.

Сзади сухо затрещали автоматы, и в уши ударил грохот взрыва. Затем еще одного. Всем телом вжимаясь в мокрую, податливую землю, Глеб думал только об одном: как зарыться в нее полностью, с головой, чтобы не видеть и не слышать этого кошмара.

* * *

– Ну что, герой! – вернул его к действительности раздавшийся над головой насмешливый голос командира роты. – Вставай, самое страшное уже позади. Если ты такой смелый, что в одиночку на пулемет пошел, чего же это дело до конца не довел? Скажи спасибо Поликарпычу. Он тебя от смерти спас и схорон гранатами закидал. Если бы не он, тут, наверное, много парней полегло бы. Ты ему бутылку поставь, когда домой вернемся!

Глеб поднялся, едва удержавшись на подкашивающихся ногах, и ошалело огляделся.

– Ты, Серега, отстань от парня! – Подошедший особист достал из кармана смятую пачку папирос, протянул ее старшему лейтенанту и чиркнул зажигалкой. – Не видишь, что ли, он еще не пришел в себя. Что мы там имеем?

– Что имеем? – Гаврилкин глубоко затянулся, посмотрев на вывороченные из земли бревна наката полузасыпанной землянки, возле которой лежало несколько трупов, прикрытых плащ-палатками. – Четверых дохлых бандеровцев имеем. И один из моих парней погиб. Рядовой Котов. Две пули в грудь. Если бы не этот деятель, мы бы их тепленькими взяли.

– Ты мне всегда обещаешь хоть одного захватить живьем, – улыбнулся особист. – Да вот только у тебя это почему-то почти никогда не получается. Начальству это не нравится, Серега!

– Да пошел ты, Федя, подальше вместе со своим начальством! – Гаврилкин со злостью выбросил окурок и плюнул под ноги. – Вам легко приказы отдавать. А я своими парнями рисковать не собираюсь. Получится – значит, получится. А нет – так и хрен с ними, с этими бандитами. Все равно их расстреляют!

– Ну ладно, ты только не кипятись. Лучше прикажи солдатам землянку обыскать и трупы в машины отнести.

– Это еще зачем? Мы сейчас их в схорон скинем, землицей присыплем и даже крестик соорудим, чтобы все было по-христиански.

– Нельзя! – Особист посмотрел на своего собеседника, как на несмышленого ребенка. – Ты разве забыл, что эти трупы мы должны на центральной площади вашего городка на сутки на опознание выставить? Чтобы попытаться установить личности.

– Ох и мерзопакостная у тебя служба!

– Не говори! – легко согласился Федор. – Уже давно подал рапорт, однако комбат и слушать о переводе не желает, пока мы тут порядок не наведем.

Закурив, офицеры направились вслед за уныло бредущими к машинам солдатами.

Глеб, с сожалением взглянув на свою новенькую, насквозь мокрую и измазанную в грязи шинель, поплелся следом.

* * *

– Вы не обидитесь, товарищ лейтенант? – спросил старшина роты, невысокий кряжистый мужчина лет сорока пяти, отставляя в сторону купленную Глебом бутылку коньяка и разливая по стаканам разбавленный спирт. – Помянем раба Божьего Павла Котова, пусть земля ему будет пухом!

Все молча выпили. Разговор не клеился. Сотрудник особого отдела, капитан Нестеренко, сославшись на неотложные дела, поднялся из-за стола и попрощался.

– А погода так и шепчет: займи, но выпей! – делано бодрым голосом заявил Гаврилкин, выходивший проводить особиста до машины. – Ветер такой холодный, и все небо в тучах. Не иначе к утру снег пойдет. – Зябко потирая руки, он присел к столу, потянувшись за папиросой. – Да и пора уже. Ноябрь на исходе. Ну что, мужики, давайте еще по одной накатим? – без всякого перехода добавил он, разливая спирт по стаканам. – За тебя, Поликарпыч! За то, что ты политрука нашего спас.

– Да это не я. Это его Бог спас, – смутился старшина, поднимая стакан. – Возьми этот бандит прицел немного повыше…

– А ты что, в Бога веришь? – перебил его младший лейтенант Панин, командир первого взвода.

– Верю, Вася! С сорок третьего года. Когда на Малую землю высаживались, в наш сейнер снаряд угодил. Да так удачно, что эта посудина в момент ко дну пошла. А нас в трюме – как селедок в бочке. Я к люку кинулся, а его взрывом заклинило. Что я только ни делал, не могу открыть, и все тут. А вода прибывает. Уже захлебываться начал. И тогда я вспомнил, что крещеный, и крестик на груди нащупал. Начал молиться. Шептать молитвы, которые знал. А точнее – не знал. Так, вспоминал только отдельные фразы.

Потом сознание потерял, а когда в себя пришел – плаваю на поверхности, намертво вцепившись в какую-то доску. Вода ледяная. Дело это было в феврале. И тут опять Всевышний помог. С катера, который рядом проходил, меня заметили и на борт подняли. Хотя тьма вокруг стояла кромешная. Как выжил, до сих пор не пойму. Одно сказать могу – тут без Божьей помощи не обошлось.

Старшина рассеянно посмотрел на зажатый в руке стакан и опрокинул его в рот.

– Не знаю, как вам тогда удалось спастись, товарищ старшина, – вклинился в разговор Глеб, – да только Бог тут ни при чем. Потому как нет его! А вам, товарищи, стыдно должно быть! Ведь вы все командиры. Вам партия воспитание солдат доверила. А вы сидите, уши развесили и слушаете такую чушь.

– Заткнись, политрук! – резко оборвал его командир роты. – Мы на поминки собрались, а не на политинформацию!

– А почему это вы мне рот затыкаете, товарищ старший лейтенант?! – Глеб почувствовал, что уже не может сдержаться, и сейчас выскажет этому человеку все, что о нем думает. – Вы как коммунист должны поддержать меня в этом вопросе и помочь бороться с мракобесием.

– Кто тебе сказал, что я коммунист? – На лице командира появилась мрачная ухмылка.

– А как же иначе? Как вам тогда роту доверили? – растерялся Глеб.

– Сам не пойму.

В голосе Гаврилкина политрук уловил знакомые насмешливые нотки.

– В сорок первом полк доверяли – и ничего, справлялся. А потом в плен попал. Правда, через неделю сбежал и около трех лет партизанил, однако этот факт никого не интересовал. Разжаловали в рядовые и отправили на передовую. А ты, лейтенант, не смей со старшими таким тоном разговаривать! Надо же, задумал Поликарпыча, который тебе в отцы годится, жизни учить!

– Должность у меня такая, товарищ старший лейтенант – политрук! – Глеб почувствовал, что начинает успокаиваться. – Я воинствующий атеист и должен нести это учение в массы.

– Я одного не понимаю, – старшина задумчиво посмотрел на тлеющий огонек папиросы. – Вот вы, лейтенант, в Бога не верите. Ну и что? Ведь это ваше личное дело. Зачем же другим свои убеждения насильно навязывать? Политзанятия проводить, зачеты по работам Ленина и Сталина устраивать?

– Вот вы как заговорили! – насупился Глеб. – А ведь вы должны населению освобожденных территорий преимущества социалистического строя разъяснять.

– А они есть, преимущества эти? – с иронией поинтересовался Гаврилкин. – Ты вот побеседуй с жителями этого городка, когда им лучше жилось – до войны, при поляках, или теперь, когда эти территории отошли к нам? Что-то им не очень нравится наш строй, если они поднимаются против нас.

– Как вы можете так говорить про наш строй, если сами сражались за него с оружием в руках?!

– Да я не за строй сражался, а за Родину! – Почувствовав, что сказал лишнее, старший лейтенант осекся и замолчал.

– Где хоть его похоронят? – спросил Панин, чтобы разрядить обстановку.

– Место хорошее подыскали, почти в центре кладбища, – оживился Гаврилкин, – ребята уже и могилку выкопали. Это Воронова, как собаку, зарыли за оградой.

– Почему? – Панин удивленно посмотрел на командира.

– Большая часть населения тут верующие, а у них отношение к самоубийцам особое.

– А что случилось с этим Вороновым? Я фамилию слышал, а подробности о его смерти почему-то никто не рассказывает.

– Слушай, раз такой любопытный. Андрюша был у нас интеллигентом. Учился в институте. А потом бросил и подал заявление в военкомат. Это произошло в начале сорок пятого. На фронт, как хотел, не попал. Закончил курсы «Выстрел», вышел оттуда младшим лейтенантом и получил назначение ко мне в роту. Парень был умный. Умный и серьезный. Я сделал его своим заместителем.

А тут – это пару месяцев назад случилось – ночью местные донесли, что видели, как подозрительный мужик зашел в один из домишек на окраине. Взял Андрей солдат и бросился туда. Бандит успел скрыться, однако при обыске нашли и оружие, и прокламации с призывами против советской власти. Хозяйку этой халупы задержали. Андрей побеседовал с ней в штабе и отпустил на все четыре стороны. Как потом объяснил, не привык, мол, воевать с женщинами. К тому же она беременной оказалась, на пятом месяце. А мужик, что ночью приходил, – ее муж. Неужели она могла выставить за дверь законного супруга?

К обеду подкатили особисты. Как узнали, что Андрей отпустил эту бабу, выматерили его по первое число, а затем помчались к ней домой. Ее, конечно, к тому времени и след простыл, что, впрочем, их не очень расстроило. Собак пустили и к вечеру вышли к землянке, в которой скрывались бандиты. Те отстреливаться начали, ну мои ребята их и положили. И бабу эту беременную в том числе. В общем, все как обычно.

Про этот случай все уже начали забывать, а тут приехал Федор со своими орлами. Он, оказывается, получил приказ о задержании пособника бандеровцев гражданина Воронова. Причем клятвенно меня заверил, что приказ этот поступил из штаба дивизии, куда кто-то из наших настучал. А Андрей, как увидел в окошко, что за ним пришли, пустил пулю себе в висок. Вот и вся история.

– Трусом он оказался, – авторитетно заявил Глеб, доставая из лежащей посреди стола пачки последнюю папиросу. – Ответственности испугался.

– Трусом? – переспросил Гаврилкин, скручивая козью ножку. – Нет, трусом он не был. А тебе, политрук, прежде чем в адрес других такие обвинения выдвигать, я бы рекомендовал на себя посмотреть. Небось сдрейфил, когда лежал под пулеметом?

– Я?! Сдрейфил?! – запальчиво воскликнул Глеб. – С чего вы взяли? Просто растерялся немного.

– Ясное дело, испугался, – поддержал командира Поликарпыч. – Да и как тут не испугаться, когда по тебе с двадцати метров из пулемета лупят? И мне было страшно. Кому же хочется умирать? Однако в тот момент, когда он прекратил стрелять, я почему-то подумал, что у него кончилась лента или перекосило патрон, значит, успею вскочить и бросить гранату.

– Так! Теперь мне все понятно! – Глеб плеснул себе полстакана спирта и опрокинул в рот, даже не почувствовав вкуса. – Выходит, вы все считаете меня трусом? Но ничего, я вам докажу, что вы ошибаетесь. Я предоставлю вам возможность убедиться и в моей храбрости, и в том, что Бога нет. Возьму десяток гранат, пойду на кладбище, разнесу по камням часовенку, а потом могилы бандеровцев с землей сровняю. Если Бог есть – он меня накажет, но, если я вернусь целым и невредимым, вы в потусторонний мир верить перестанете. Ну что, по рукам?

– Ты, политрук, видимо, перебрал. Да за такое богохульство против нас ополчится все местное население. Командованию пожалуются, и у тебя будут такие неприятности, что на своей карьере можешь сразу поставить крест, – усмехнулся Гаврилкин, считая высказывание Глеба глупой шуткой. – С мертвыми воевать легко. А ты вот с живыми попробуй!

– А что, товарищ старший лейтенант, – внезапно подал голос Панин, – пусть сходит. Конечно, часовенку трогать не нужно, а вот могилу Вурдалака с землей сровнять не помешало бы.

– Вурдалак? – слегка заплетающимся языком переспросил Глеб. – Это еще кто такой?

– Да был тут полицай один. Садист, каких свет не видывал. Все местное население его ненавидело. И когда мы его взяли полгода назад, то по просьбе общественности принародно повесили на площади, а потом прикопали в дальнем углу кладбища. Даже креста на могилу не поставили. – Поликарпыч, привстав, разлил остатки спирта.

С трудом проглотив обжигающую жидкость с мерзким запахом резины, Глеб понял, что этот стакан был явно лишним.

– Вурдалакам положено на могилы не кресты ставить, а забивать осиновые колья, – с видом знатока заметил он, с трудом проглатывая подступивший к горлу ком. – И я это сделаю. Где могила?

– А может, не стоит? – попытался образумить его Поликарпыч. – Выпили вы прилично. Да и поздно уже. Первый час ночи.

– Ничего, пусть сходит, – неожиданно поддержал Глеба Гаврилкин. – Только гранаты с собой брать не смей! Кол сейчас подыщем. А поутру, когда Котова похороним, мы на могилку к Вурдалаку наведаемся и посмотрим, стоит там кол или ты перепугался и с полпути вернулся.

– Тогда я пошел. – Глеб встал и направился к выходу, но неожиданно остановился около двери. – Не знаю, что надеть. Шинель свою я застирал, она еще не высохла, а на улице холодно. И не могли бы вы мне дать несколько папиросок на дорожку? – Он покосился на лежащий посреди стола кисет и клочки газеты. – Я махорку не курю.

– Насчет шинели вы, товарищ лейтенант, не волнуйтесь. Я вам сейчас что-нибудь подходящее подберу в каптерке. – Старшина поднялся, доставая из кармана связку ключей. – А вот с папиросами сложнее. У нас все припасы кончились, а магазины, сами понимаете, закрыты.

– Этот вопрос мы сейчас решим, – Гаврилкин запустил руку в карман кителя. – Ты, политрук, узбекские папиросы никогда не пробовал? Меня угостил Амирханов. Ему на днях прислали посылку из дому. Да ты все забирай. Всю пачку. Я лучше покурю самосад, чем эту дрянь.

* * *

Слегка пошатываясь, Глеб шагал по улице, путаясь в длинных полах. Шинель была старой и мятой, с несколькими аккуратно заштопанными дырочками, тянущимися наискосок от левого плеча к нижнему углу правой лопатки, и немного великовата, однако ничего более подходящего на складе не оказалось. Кол он держал в руках, опираясь на него, как на посох, а вот топор пришлось сунуть за ремень, и теперь при каждом вдохе обух немилосердно давил на ребра.

«И какой черт меня за язык тянул, – успев немного протрезветь, думал Глеб, сворачивая за угол. – Теперь придется переться через половину городка на это чертово кладбище. Зато, когда завтра, а точнее, уже сегодня утром Гаврилкин увидит на могиле Вурдалака вбитый кол, убедится, что я не трус! Нет, не зря я согласился на эту авантюру. Я ему, гаду, докажу!»

Выйдя на площадь, он остановился и достал папиросу.

– Действительно дерьмо! – Глеб выдохнул густую струю дыма со странным запахом сосновой хвои. – Трава, она и есть трава. Как только узбеки такую дрянь курят?

Он глубоко затянулся. Перед глазами все поплыло, и, чтобы не упасть, он ухватился рукой за забор. Головокружение стало проходить, и Глеб направился в сторону костела, темной громадой возвышающегося в противоположном конце площади.

– Эй, служивый! Выпить не желаешь? – Хриплый голос заставил его повернуть голову. На невысоком помосте в центре площади сидели четыре человека, один из которых держал в руках бутылку.

– Вы что тут делаете? – сурово спросил Глеб, подойдя поближе.

– Сам видишь, пьем, – улыбнулся щербатым ртом один из них, у которого вместо ног болтались короткие обрубки с торчащими из-под струпьев обломками костей. – И тебя можем угостить.

– Так, мужики! Валите по домам, покуда вас патруль не задержал!

– А у нас дома нет, служивый, – оскалился его сосед в глубоко натянутой вязаной шапочке с помпоном, под которой угадывались очертания странно деформированного черепа.

– Мы бродяги. Здесь переночуем, а поутру дальше тронемся, к своему последнему пристанищу, – добавил парень в телогрейке с торчащими отовсюду клочьями ваты, будто ее долго и старательно рвали собаки. – Выпей с нами, чего стесняешься? – Он протянул Глебу наполовину пустую бутылку, неловко зажав ее двумя сохранившимися на кисти пальцами.

– Да пошли вы… – Едва сдержав готовое сорваться с губ ругательство, Глеб повернулся и, пошатываясь, направился к костелу.

«Куда Гаврилкин смотрит? – раздраженно думал он, с трудом подавляя подступившую к горлу тошноту. – Ведь комендантский час никто не отменял, а тут в самом центре, на виду у всех пьянствуют какие-то уроды. И ни одного патруля поблизости нет».

– Стой! Руки вверх! – От резкого окрика Глеб вздрогнул и выронил кол.

От стены костела отделились три темные фигуры. В глаза ударил луч мощного фонаря.

– Это вы, товарищ политрук? Что с вами? Вам плохо? Это я, сержант Лисичкин. Узнали? – Сержант направил фонарь себе на лицо. – Может, проводить вас домой?

– Сам как-нибудь доберусь. А ты, сержант, лучше займись своим делом. Вон на площади какие-то забулдыги пьянствуют, а вы тут прохлаждаетесь.

– На площади? – удивился сержант, коротко кивнув стоящим за спиной Глеба солдатам, бросившимся выполнять приказание. – Да ведь мы проходили там только что. И не заметили ничего подозрительного.

– Ты что, Лисичкин, принимаешь меня за сумасшедшего?

– Никак нет, товарищ лейтенант, – вытянувшись по стойке смирно, отчеканил сержант. – Сейчас мои парни задержат этих алкашей. Пойдемте, посмотрим, кого там черти принесли.

Повернув за угол, они лицом к лицу столкнулись с возвращающимися солдатами.

– Товарищ лейтенант! – вскинул руку к ушанке тот, что был повыше ростом. – По вашему приказанию…

– Короче, рядовой! – недовольно поморщился Глеб.

– Мы осмотрели площадь, – несколько смутившись, произнес парень, – и не обнаружили ничего подозрительного. Только трупы бандеровцев, которые вчера для опознания выложили. А больше никого. И следов никаких, кроме ваших, там нет.

С некоторым удивлением Глеб огляделся. С неба, затянутого низкими светло-серыми тучами, срывались редкие снежинки, успевшие тонким слоем покрыть мерзлую землю, на которой темнели следы сапог.

«Может, действительно померещилось?» – подумал он, поднимая кол.

– Товарищ политрук, – неуверенно произнес сержант, – разрешите, мы вас проводим до дома? Время позднее, а в окрестных лесах полно бандитов.

«И этот меня тоже трусом считает, – с огорчением понял Глеб и, попытавшись придать голосу уверенность, отрубил: – Выполняйте свою задачу! Я советский офицер, и мне не пристало ходить по своей земле с охраной!»

Резко повернувшись через левое плечо, он решительно шагнул вперед, чувствуя спиной удивленные взгляды красноармейцев.

* * *

«Ну вот, почти добрался. – Политрук остановился посреди гравийной дороги, пересекающей заметенное снегом поле, в конце которого темнела дубовая роща. – До кладбища отсюда не более километра. – Он полной грудью вдохнул свежий морозный воздух, чувствуя себя почти трезвым. – Сейчас перекурю, сделаю свое дело – и быстренько домой. Может, еще удастся покемарить часок-другой».

Зажав кол под мышкой, Глеб достал из кармана папиросу. Сделав несколько глубоких затяжек, он чертыхнулся, возмущаясь дерьмовым качеством табака, и с удивлением огляделся вокруг. Ему неожиданно показалось, что стало светлее. Все окружающее выглядело теперь четче и контрастнее, как будто исчезла пелена перед глазами. Он тряхнул головой и бодрым шагом двинулся вперед.

«Это еще что такое? – удивился Глеб, неожиданно заметив уныло бредущую навстречу фигуру. – Похоже, кто-то из наших. И к тому же изрядно навеселе. Наверное, возвращается от бабы после весело проведенной ночки. Однако в той стороне нет никаких населенных пунктов. Только кладбище».

Внезапно Глеб почувствовал холод под ложечкой.

– Чушь какая! – усмехнулся он, пытаясь побороть страх. – Покойники по дорогам ночами не разгуливают!

Собрав в кулак всю свою волю, он сделал шаг вперед, оказавшись лицом к лицу с солдатом, одетым в старенькую полевую форму.

– Стой! Ты что, так наклюкался, что ничего не видишь дальше своего носа? Или забыл, как нужно отвечать, когда к тебе обращается старший по званию?!

– А… это вы, товарищ политрук, – тихо произнес солдат, и в его лишенном интонаций голосе Глеб не уловил ни удивления, ни испуга.

– Какого лешего ты тут шляешься?

– Да вот, ходил на кладбище, посмотреть на свою могилку.

– Ты что мне голову морочишь! Как фамилия?

– Котов. Рядовой Котов из третьего взвода.

– Ты что, издеваешься?! Котов вчера погиб!

– Ну да, конечно, погиб. А если бы я был живым, зачем мне могилка?

– Да ты пьян в дымину! – Глеб едва не задохнулся от возмущения. – Иди в казарму, проспись, а утром ты у меня за свои глупые шутки получишь на всю катушку!

Ничего не ответив, солдат медленно побрел в сторону города.

Выбросив окурок, Глеб оглянулся. Дорога была пуста.

– Господи! – прошептал политрук, холодея от ужаса. – Я схожу с ума. Или уже сошел. Сначала принял мертвых бандеровцев за пьяных, теперь вот померещился Котов. А померещился ли? Ведь вот он только что тут стоял, рядышком. Неужели привиделось? А может, и правда вернуться, пока не поздно?

Схватив кол, как копье, он быстрым шагом пошел назад.

«Что я делаю? Ведь мне нужно на кладбище, – с удивлением подумал политрук, внезапно остановившись возле крайних домов. – Ах ну да, я хотел догнать этого солдата. Зачем? А может, это был и не солдат? Тогда кто – покойник, что ли? Куда же он запропастился? Ведь едва волочил ноги».

Глеб прислушался. Вокруг стояла мертвая тишина, которую время от времени нарушал доносящийся издалека тоскливый собачий вой.

«Наверное, действительно мне все это почудилось с пьяных глаз», – подумал он, решительно направляясь к конечной цели своего маршрута.

* * *

– Куда торопишься? – остановил Глеба знакомый голос, донесшийся от распахнутых ржавых ворот. – Присядь, расскажи, что там у вас новенького? А то мне тут одному так скучно.

От неожиданности Глеб вздрогнул и замер.

– А, это ты, Андрей? – спросил он внезапно охрипшим голосом, разглядев на скамейке возле сложенной из позеленевших от времени камней кладбищенской ограды сгорбленную фигуру.

– Я. Кому же еще? Да ты меня, Глеб, не бойся, я не кусаюсь. Присядь на минутку, отдохни. – Воронов смел снег с лавочки. – Тебе спешить не стоит.

– Это тебе уже торопиться некуда! – окрысился Глеб. – А я собираюсь домой вернуться пораньше, чтобы успеть поспать.

– Эх, политрук! – тяжело вздохнул его собеседник. – А ты совсем не изменился со времени нашей последней встречи. Такой же самоуверенный. И даже не пытаешься проанализировать происходящее.

– А что происходит? – Глеб с некоторым интересом взглянул на бывшего сослуживца.

– Скажи, а почему ты считаешь, что вернешься?

– А как же иначе? Что со мною может случиться? Мертвяки съедят, что ли? – улыбнулся Глеб, чувствуя, что начинает успокаиваться. – Или Вурдалак кровь высосет? Так у меня для него припасен осиновый кол, а если даже он не поможет, есть еще топор и табельное оружие. Полагаю, справлюсь как-нибудь. Почему это ты думаешь, что я тут останусь навсегда?

– Я не думаю, я знаю, – грустно улыбнулся Андрей. – А кол твой, кстати, не осиновый, а дубовый. Впрочем, это не имеет никакого значения. Этого выродка Вурдалаком народ прозвал не за то, что он пил человеческую кровь, а за его изощренную жестокость. Нет, политрук, тебя ни он, ни другие покойники не тронут. Они зла причинить уже никому не могут.

Ты сам себя погубишь. Умрешь от страха. Ведь ты, Глеб, в душе трус и боишься в этом признаться даже самому себе. А трусам на кладбище по ночам ходить не рекомендуется. К тому же ты в Бога не веришь, следовательно, тебе вроде и не пристало к нему за помощью обращаться. А тебе здесь никто не поможет, кроме него.

– Злорадствуешь? Собираешься отомстить за тот случай? Так вот знай, ничего со мной не произойдет! Назло тебе вернусь целым и невредимым, именно потому, что не верю ни в Бога, ни во всякую нечисть вроде тебя! – Политрук закурил, без особого удивления взглянул на пустую, заметенную снегом скамейку и уверенно направился к воротам.

* * *

«Где мне теперь искать эту чертову могилу? – с раздражением думал Глеб, шагая по центральной аллее. – Старшина говорил, что в конце нужно повернуть направо и пройти по дорожке метров тридцать. Слева будет могильный холмик без креста».

Он шел, стараясь не обращать внимания на встающие поодаль закутанные в саван фигуры, доносившиеся со всех сторон поскрипывания, шорохи, вздохи и стоны, на сиреневый флюоресцирующий туман, сгущающийся вокруг темного здания часовни.

«Все это мне кажется. Только кажется. Ничего этого на самом деле нет и быть не может», – убеждал он себя, чувствуя, как начинает чаще колотиться сердце и на лбу выступает холодный пот.

– Здравствуйте, пан офицер!

Удивленно подняв голову, Глеб взглянул на молодую женщину с заметно округлившимся животом.

– Хотите, я вас провожу? Я знаю это кладбище, как свои пять пальцев.

– Пойдем, Мария! – Вышедший из-за дерева мужчина взял женщину под руку. – Пан офицер и сам отыщет дорогу. Тут заблудиться невозможно.

Глеб поймал себя на мысли, что хочет перекреститься. С трудом поборов это внезапно возникшее желание, он тряхнул головой. Аллея была пуста.

– Чертовщина какая-то: призраки, голоса, видения! Кому об этом расскажу – не поверят. Неужели я напился до такой степени, что всякая хренотень мерещится? – тихо бормотал Глеб, крепко сжимая в потной ладони кол. – Фу, кажется, уже близко! Вон и конец аллеи, а там, как говорил старшина, повернуть направо. Теперь надо смотреть внимательно, чтобы не пропустить нужную могилу.

Внезапно Глеб почувствовал, что за ним наблюдают. Он огляделся и неожиданно метрах в десяти, возле стены, увидел средних лет мужчину, одетого в ненавистный мундир мышиного цвета с повязкой полицая на рукаве. Незнакомец злорадно ухмыльнулся, оскалив длинные клыки, с которых срывались крупные капли крови. Его взгляд излучал ненависть. Дикую, холодную ненависть, тяжелыми волнами растекающуюся в морозном воздухе. Глеб выронил кол и трясущейся рукой потянулся к кобуре. Видение исчезло.

«Господи! Да что же это такое? – Политрук тяжело дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце. – Может, действительно уйти от греха подальше? Нет, уже, наверное, поздно. Ведь этот мерзавец скрывается где-то рядом. И если я к нему повернусь спиной – набросится сзади. Теперь у меня один путь – вперед. А чего это я, собственно говоря, испугался? Ведь он безоружен. А у меня и кол, и топор, и пистолет. Целый арсенал. Да неужели я не разделаюсь с этой сволочью?»

Почувствовав, как уходит страх, Глеб наклонился и поднял кол, а затем, подумав, достал из-за пояса топор.

– Ну где ты там прячешься, дерьмо собачье! – крикнул он. – Выходи, поговорим! Что, испугался? Притаился в своей могиле и дрожишь там, под землей, как заячий хвост? И правильно делаешь! Сейчас тебе наступит конец!

С колом наперевес политрук ринулся вперед.

– Спасите меня, товарищ лейтенант! – Тихий женский шепот раздался, как ему показалось, прямо под ногами. – О, как мне страшно и больно! Очень больно! Спасите меня, пожалуйста!

Глеб остановился и посмотрел вниз. Голос доносился из могилы, на которую он едва не наступил. Он присел на корточки и чиркнул спичкой, вчитываясь в расплывчатый текст таблички, прибитой к маленькому крестику.

«Федорчук Оксана. 1922–1943», – с трудом разобрал он полустертую корявую надпись, сделанную химическим карандашом.

Внезапно все вокруг заволокла серая пелена, и Глеб оказался в подвале, тяжелый, затхлый воздух которого, казалось, был пропитан ужасом и болью. Тусклый свет запыленной лампочки, на длинном шнуре свисающей с потолка, отбрасывал на стены с местами облупившейся штукатуркой причудливые тени, напоминающие кровожадных монстров.

Камера пыток, внезапно понял он, содрогаясь от омерзения.

В углу мрачного помещения, развалившись в кресле, сидел гестаповец, пожирающий похотливым взглядом обнаженное тело девушки, подвешенной за руки к вмурованному в потолок кольцу. Веревочная петля глубоко впилась в запястья, и кисти рук со слегка согнутыми пальцами посинели.

Фашист встал и подошел к столу, на одной половине которого были аккуратно разложены зловеще поблескивающие хирургические инструменты, а на другом стояла бутылка коньяка и пузатый бокал на длинной ножке. Наполнив бокал до краев, он сделал несколько маленьких глотков, затем закурил, с явным интересом рассматривая пленницу. Его взгляд на мгновение задержался на небольшой груди, ребрах, выступающих из-под тонкой кожи, втянутом животе, темном треугольнике волос, длинных стройных ногах, изящных стопах, всего несколько сантиметров не достающих до пола.

Подойдя вплотную, он глубоко затянулся и выдохнул густую струю дыма в лицо своей жертве. Девушка встрепенулась и открыла глаза, с ненавистью взглянув на своего мучителя.

– Все готово, герр офицер.

Мужчина в форме полицая поднялся с корточек, держа в руках гудящую паяльную лампу.

– Можно начинать.

Гестаповец вернулся на свое место и уселся, поставив бокал на подлокотник, как зритель театра в предвкушении захватывающего зрелища.

– Скажи, для какой цели предназначалась взрывчатка, найденная у тебя в сарае?

Девушка молчала, широко раскрытыми от ужаса глазами взирая на стоящего возле стола полицая.

– Приступай! – махнул рукой офицер, не в силах оторвать взгляда от беспомощной пленницы, которая, покрываясь потом, забилась, словно пойманная на крючок рыба.

На лице Вурдалака появилась зловещая ухмылка. Он не спешил, с наслаждением наблюдая, как извивается его жертва, пытаясь хотя бы на несколько мгновений отсрочить начало пытки. Наконец она затихла, и обмякшее тело вытянулось.

Палач сделал шаг вперед и поднял паяльную лампу. Короткий конус голубого гудящего пламени коснулся тугой груди. Девушка вздрогнула, по перепонкам ударил дикий, нечеловеческий крик.

Ухмыльнувшись, Вурдалак медленно, с наслаждением взирая на мучения своей жертвы, опустил лампу несколько ниже, и яростное пламя лизнуло нежную кожу грудной клетки, которая прямо на глазах чернела и лопалась, обнажая ребра. Крик оборвался. Голова упала на грудь, и загорелись длинные волосы, которых коснулся огонь. По комнате поплыл удушливый запах горелого мяса. Содрогаясь от рвотных позывов, немец вскочил, выронив бокал, зажал обеими руками рот и бросился к двери.

– Что, не нравится, герр офицер? – прошептал ему вслед полицай, ставя паяльную лампу на стол. – Чистоплюй хренов! Привык командовать, а я должен выполнять всю грязную работу. – Схватив со стола бутылку, он сделал несколько жадных глотков и взял длинный, острый как бритва ампутационный нож. – Сейчас ты мне все расскажешь! Соловьем запоешь! – Узкое блестящее лезвие легко вошло между ребер. – Молчишь, сука?!

Точно выверенным молниеносным движением он вспорол крест-накрест переднюю брюшную стенку, с наслаждением наблюдая, как выползают из зияющей раны розовые петли кишечника.

– И не таким языки развязывали! – Он кромсал покачивающееся на веревке тело, на глазах превращающееся в бесформенный кусок мяса, все больше возбуждаясь от этого зрелища и не замечая тонких струек крови, брызжущих в лицо из пересеченных артерий – Что, так и не хочешь со мной побеседовать?

Запустив окровавленную лапу в остатки волос, Вурдалак запрокинул голову девушки назад, внимательно вглядываясь в искаженное гримасой боли и ужаса лицо с неестественно широкими зрачками. Затем, взяв со стола небольшой топорик, которым хозяйки разделывают мясо, обезглавил мертвое тело.

* * *

– Садист! Изверг! Нелюдь! – вскричал Глеб, полностью утратив чувство реальности. – Сейчас ты у меня получишь, сволочь!

– Спаси нас, солдат! – тихо шептали столпившиеся у него за спиной призрачные белые фигуры.

«И у кого хватило ума похоронить палача в окружении его жертв?» – думал политрук, останавливаясь возле едва приметного холмика, припорошенного снегом.

Склонившись над могилой, придерживая кол левой рукой, он принялся бить по нему обухом топора, с удовлетворением отмечая, как после каждого удара кол на несколько сантиметров уходит в замерзший грунт.

– Ну вот и все! – Политрук вытер пот со лба и распрямился, любуясь проделанной работой.

Над кладбищем повисла тишина. Гнетущая, зловещая тишина, не предвещающая ничего хорошего.

– Чего замолчали? – Пытаясь побороть холодящее чувство ужаса, Глеб шагнул назад, оборачиваясь к безмолвно застывшим за спиной призракам.

Тотчас холмик бесшумно взорвался, разбросав в стороны мерзлые комья, и из разверзшейся под ногами черной дыры появился Вурдалак, костлявой рукой схватив Глеба за полу шинели.

– Теперь не уйдешь! Я утащу тебя с собой! – хрипел полицай с выпученными глазами, вывалившимся языком и пересекающей шею странгуляционной бороздой, второй рукой пытаясь дотянуться до горла Глеба.

Вздрогнув от страха, политрук взмахнул топором. Не встретив сопротивления, топор со свистом рассек стылый воздух и, выскользнув из потных ладоней, отлетел далеко в сторону, тихо звякнув о мерзлую землю.

– Что, не получилось? – злорадно шептал Вурдалак, смыкая пальцы с длинными загнутыми ногтями на шее своего врага.

Дрожащей рукой Глеб потянулся к кобуре, но в этот момент дыхание перехватило, и он, судорожно ловя широко раскрытым ртом воздух, лицом вниз повалился на восставшего из могилы мертвеца.

* * *

Не успело смолкнуть испуганно заметавшееся среди деревьев эхо нестройного залпа, спугнувшего стаи ворон, как над кладбищем поплыла торжественная мелодия государственного гимна.

Опустив гроб в могилу, солдаты взялись за лопаты. Гаврилкин, первым бросивший в яму комок мерзлой земли, отошел в сторону и, натянув на голову шапку-ушанку, закурил, мрачно осматриваясь вокруг.

– Что, командир, политрука ищешь? – спросил старшина, останавливаясь рядом. – Его здесь нет. И никто его с утра не видел. Как бы с ним не произошло чего.

– А что с ним может произойти? Выпил вчера лишнего и спит теперь сном праведника.

– Дай Бог, чтобы все именно так и было. Вот только мне почему-то в это не верится, – тяжело вздохнул старшина.

– А ты знаешь, командир, что мне сегодня утром доложил Лисичкин? Они повстречали политрука ночью возле костела. И, как сержанту показалось, у того что-то случилось с головой. Начал буровить, что мертвые бандеровцы на площади распивают водку, а потом схватил кол и направился в сторону кладбища.

– И что из того? Ты серьезно, Поликарпыч, думаешь, что он дошел? Трус ведь политрук наш, и я уверен, что он вернулся с полпути.

– А если не вернулся? Ты, Сергей, как хочешь, а я схожу, проверю. Тут недалеко.

Старшина решительно направился в сторону центральной аллеи.

– Погоди, я с тобой, – выбросив окурок, Гаврилкин пошел следом. – Ведь это я его подбил на эту авантюру.

– Да-а… Ну и дела… – растерянно протянул он, разглядывая лежащий навзничь рядом с глубоко вбитым в землю колом слегка припорошенный снегом труп. – Ты, Поликарпыч, вот чего… Быстренько дуй назад и пришли солдат, пока они не успели уехать. И пусть захватят плащ-палатку.

– Выходит, он, политрук наш, к этому делу отнесся на полном серъезе. Шутки не понял, – вслух рассуждал Гаврилкин, снимая головной убор.

– А я-то, козел, ему еще подсеял эти дурацкие папироски с маковой соломкой. После этого, видать, у него ум за разум и зашел окончательно. Кстати, а где они?

Засунув руку в карман шинели покойника, он достал измятую, наполовину пустую пачку и, скомкав, закинул ее далеко за ограду.

– Так будет лучше. А то особисты, которые будут расследовать этот случай, начнут задавать ненужные вопросы. Я выкручусь, а вот Амирханову за такие вещи точно оторвут голову. Как же тебя, политрук, угораздило здесь окочуриться? Покойничков испугался? А почему назад не вернулся? Неужели это Божья кара?! – Гаврилкин невольно вздрогнул, вспоминая вчерашний разговор. – Так что, выходит, Бог все же есть, раз он тебя так сурово наказал?

– Разрешите, товарищ старший лейтенант?

Раздавшийся за спиной голос заставил его резко обернуться.

– Да, конечно. – Погруженный в свои мысли, он не заметил подбежавших солдат и, стыдясь этого, поспешно отступил в сторону.

– Давайте, братцы! – скомандовал не успевший отдышаться от быстрого бега сержант, переворачивая труп на спину. – Вот те раз! И как это он умудрился?

Гаврилкин перевел взгляд с растерянно склонившихся над покойником солдат на полу шинели, намертво пригвожденную к могильному холмику глубоко забитым колом.

Мария Артемьева

Маршрут выходного дня

Ни одного автобуса за сорок минут… Отлично! Провалились они все в одночасье в какую-то чертову дыру.

Засовываю руки поглубже в карманы плаща, втягиваю голову под защиту воротника, прячу холодный нос в шелковый шарфик легкомысленной расцветки, дышу на ладони, приплясываю, стараясь согреться… Ничего не помогает.

Повисший над трассой густой туман сочится дождем. От сырости не спасают ни плащ, ни зонт: меня как будто завернули в мокрую вату. Холодно. Торчать на остановке в такую погоду, да еще в полном одиночестве – какой-то тоскливый апокалипсис. Целые стада ледяных мурашек бегают по спине.

Черт с ним, с автобусом!

Отчаявшись, поднимаю руку и голосую, но… Туман. Сплошной туман. Из-за него водители не успевают меня заметить.

Не снижая скорости, проносятся мимо. Мне достаются ледяные брызги из-под колес.

В ближайшей выбоине на асфальте скапливается дождевая вода. Кофейного цвета лужа угрожающе набухает, подбираясь к остановке, где я прыгаю, пытаясь привлечь внимание тех, кто за рулем.

Десятый час пасмурного октябрьского дня. Темнеет.

Желтые блики от света фар размазываются вдоль дороги жирными кругами.

И вдруг из облака тумана выныривает прямо на меня лобастая морда старого, проржавевшего ЛИАЗа. Я думала, такие уже не ездят. Откуда этот анахронизм в десяти километрах от столицы? А впрочем, хоть кладбищенский катафалк – лишь бы подбросил до города, до конечной метро. Сейчас капризничать не приходится.

Подбежав к самому краю: еще чуть – и вскочила бы в лужу обеими ногами, – я закричала и замахала рукой.

Водителя не увидела – только смутную тень за стеклом, запотевшим изнутри и грязным снаружи. Зато он меня разглядел: ударил по тормозам, и автобус, взревев двигателем, замер, распахнув передо мной двери.

Наконец-то.

Сложив зонт, нырнула в теплое автобусное нутро. Меня обожгло горячей волной воздуха, идущей из-под колес от выхлопной трубы, наверняка ржавой и прогоревшей.

В салоне сильно воняло. И не только бензином, а еще чем-то – затхлым, гнилым. Навязчивый, смутно знакомый душок…

Шла Саша по шоссе…

Глупая скороговорка из детства прозвучала в голове так неожиданно и не к месту, что я вздрогнула. Померещилось, будто ее произнес чужой голос.

– Маршрут выходного дня! – сказал из своей кабины водитель. – Едем, девушка?

Он смотрит на меня из тени кабины в зеркало заднего вида. В отражении его глаза кажутся двумя черными провалами.

Я пожала плечами и кивнула: каким бы маршрутом ни следовал этот дряхлый автобус, дожидаться чего-то другого в наступающей ночи, на холоде и под дождем – увольте! С меня хватит.

Я сунула в приоткрытое окошко плату за проезд, прошла в салон и плюхнулась на единственное свободное место прямо за кабиной водителя – раньше такие места предназначались кондуктору – и закрыла глаза.

Шумно вздохнули двери, закрываясь; мотор зарычал, автобус дернулся и начал набирать скорость.

Хорошо.

Куда может ехать загородный автобус с этой стороны шоссе? Только в город. К метро. К людям.

Если б не этот запах… Кислый ком тошноты подкатил к горлу. Запретив себе думать, я сильнее зажмурила глаза и уткнулась носом в шелковый шарфик, вдыхая аромат своих духов. Странно – раньше я не замечала, какой у них сладковатый, приторный привкус…

Взмахнув руками, она взлетела вверх, будто скомканная упаковка фастфуда, которые вышвыривают в окна грузовиков дальнобойщики. Что-то красное – нет, белое – порхнуло перед глазами: маленькое, легкое, вроде мотыльков, когда их несет ветер. Слева сочно хрустнуло, и на лобовом стекле распустила тысячи лепестков мохнатая красная – нет, желтая – хризантема.

Шла Саша по шоссе…

Автобус подпрыгнул на выбоине: я дернулась и открыла глаза. Или мне показалось, что я их открыла.

Возможно, я все-таки сплю. Ведь не может такого быть, чтобы в автобусе сидели… покойники? Мужчины, женщины, дети, перемазанные жирной могильной землей.

А этот лысый, который, наклонившись, смотрит прямо мне в лицо, – у него же вместо носа мясистая дырка. И в ней копошатся, извиваясь, толстые белые личинки. Они дергаются, и одна-две сейчас свалятся прямо на меня…

Взвизгнув, я отшатываюсь в сторону. И… влетаю лбом в стекло. Нет, я все-таки заснула.

Мотор надрывно гудит, автобус несется в кромешной тьме, словно проваливаясь все ниже в бездну, но в салоне горит тускловатый свет, тепло и уютно. Пассажиры сидят, тихо переговариваясь между собой, как старые друзья.

Если б не запах…

Чтобы не думать о запахе, я прислушиваюсь к разговорам людей в салоне. Но они до ужаса обывательские, скучные. Ничего интересного.

– Рано. Потерпи. Надо дождаться остановки, – бубнит какой-то парень.

– Слушайте, но ведь отпуск! Что, даже в отпуске нельзя как-то… по-человечески? Мы же заплатили, – жалуется девушка.

Шла Саша по шоссе…

«Мотыльки» шлепнулись на дорогу, завизжали тормоза. Огромная фура чуть не завалилась набок, объезжая их. А они еще дергались, будто рассчитывали взлететь снова, вырвавшись из влажных ладоней дождя. Но это невозможно: вода слишком тяжела для легких крыльев. Рядом с ярким пятном на сером асфальте стоит женщина в красной – нет, оранжевой – куртке и смотрит на меня. Сквозь меня. Шла Саша по шоссе…

– Лапуля! Здесь не пять звезд, как в Хургаде! Здесь у нас вживую. Натуралочка, – вмешался прокуренный мужской голос. – Видишь ли, каждый год, тридцать первого октября, мы с друзьями…

Он не договорил, но люди вокруг и без того поняли шутку. И засмеялись. Сразу много голосов. Может быть, смеялись все, кто ехал в автобусе. Это было странно.

Я открыла глаза: в жидком свете лампочек под потолком лица пассажиров – изжелта-серые. Как у трупов, не больше двух суток пробывших в земле. Когда еще не осела земля над могильным холмиком…

– Спите, спите, девушка! – заметив, что я подняла голову, сказал лысый дядька в черном плаще. – Время еще есть.

– А когда будет метро? – спросила я, подавляя нервный зевок. Слишком душно. Хочется на свежий воздух.

– Метро? Никогда. Да вы спите, спите. Не волнуйтесь. Это ведь маршрут выходного дня! – ласково говорит лысый, махая рукой.

В его словах нет никакой логики, но спорить или возражать не тянет: пассажиры автобуса уставились на меня. На физиономиях, скрытых тенями, глаза кажутся черными дырками: я их не вижу. Но чувствую: лицо горит под их острыми взглядами. Они будто выжигают на мне тавро, черные метки.

Отвернуться бы. Но как?

Я пожалела, что легкомысленно плюхнулась на кондукторское место. Высоко сижу, далеко гляжу… Не столько я гляжу, сколько на меня глядят. Ведь это единственное кресло в салоне, развернутое спиной к водителю и дороге и лицом – к остальным пассажирам.

Может, лучше встать? Развернуться спиной к их настырным взглядам?

Шла Саша по шоссе…

Она шла спиной к трассе, нарушая все правила. Вылезла на обочину, потому что пешеходную тропинку залило дождем, и на ее пути разлеглась бурая и топкая непролазная лужа. Девчонка со своими сушками и чупа-чупсом растерялась…

Черт! Нет, мысль повернуться спиной к… к… к НИМ – она мне не понравилась. Если бы остановка… И вообще – когда уже все-таки метро?

Автобус ведь давно едет. Пора бы ему достичь границы города. Натужно ревя, он мчится, все ускоряя ход. Как-то слишком быстро для затерханного старого ЛИАЗа.

Повернув голову и скосив глаза, я поглядела через плечо на дорогу впереди: нет, там все еще не зажглись фонари городских окраин, не засияли огни реклам и многоглазые силуэты высотных домов не замигали разноцветными глазами. Но темнота впереди заметно налилась красным – словно где-то на дороге полыхает костер или страшное огненное око пялится на маленький автобус из тьмы.

Пока я смотрела вперед, кто-то толкнул мой локоть. Вокруг смешки. Оборачиваюсь. Рядом стоит черноволосый коротышка – мокрые грязные сосульки волос обрамляют узкое дегенеративное лицо. Кинув на меня тоскливый туманный взгляд, он опустил глаза и забормотал:

– Простите. Я ничего. Я так, для памяти.

Я отвернулась от него. Но меня снова толкают.

– Шла Саша по шоссе! И сосала сушку! Шла Саша по шоссе…

Мягкие толчки сопровождаются словами, словно выдернутыми из моей собственной головы. Обернувшись, я вздрагиваю: все пассажиры салона столпились вокруг меня и смотрят. А коротышка, пыхтя и гнусаво пришепетывая, низко нагнув голову, возится, что-то держа перед собой обеими руками, дергает этим, тычет мне в бедро, в локоть и сладострастно постанывает:

– Шла Ссссаша… и ссссосссала-ааа… уааа!

Он замер, согнувшись, – и все вокруг замерли. Шумно выдохнул. Вытер ладони о свою замызганную войлочную курточку, кивнул мне и юрким ужом ввинтился в толпу.

Удивленная, я осмотрела свой плащ: он оказался в чем-то измазан. Я полезла в карман за платком и перепачкала пальцы в клейкой матово-белой жидкости.

Вокруг засмеялись, зааплодировали.

– Ай-ай-ай! Да ведь это некрофилия! – воскликнул кто-то в толпе. И они опять рассмеялись. Все.

Кровь бросилась мне в лицо, щеки загорелись, будто их крепко натерли варежками на морозе. Я вскочила, схватившись за поручень.

Почему они смеются? Почему за все время поездки не было ни одной остановки? Ни один пассажир не вышел. Что это за маршрут? Куда идет автобус?!

Все это я, кажется, крикнула вслух.

Но мне никто не ответил.

Они – ОНИ – все так же стоят с ухмылками на серых лицах и таращатся пустыми черными провалами глаз. И все молчат. Мои нервы не выдержали:

– Пожалуйста, ради всего святого! Куда идет этот автобус?! Прошу вас!

– Шла Саша по шоссе, – объявил водитель в микрофон. – Приготовься: сейчас будет остановка.

И тут в голове у меня что-то щелкнуло. Я поняла. Узнала запах кладбищенской земли. И вспомнила все, что так долго и старательно забывала.

– Нет, пожалуйста!

Завыв, бросилась к дверям, к выходу из автобуса.

– Остановите, я не хочу!

Рыдая, стучу в двери. Больше нет сил притворяться, что ничего не помню. Раскрашивать кровавые картинки в голове в какие-то другие цвета. Делать вид, что старая детская скороговорка прицепилась ко мне случайно.

– Это ошибка. Я не виновата. Я была слишком расстроена. Пустите! Разве вас никогда не бросали любимые?! – кричу я. Плача, царапаю двери, стараюсь отодрать их друг от друга, расцепить слитые воедино железные половины – все напрасно. Только зря обломала ногти и ободрала кожу на руках.

Автобус с ревом мчится сквозь багровую мглу, его трясет и подбрасывает, из бушующего пространства вокруг несутся вопли, стоны и смех, и грязным дождем сочится кровь и боль…

– Откройте!

Автобус дернулся и, наконец, притормозил.

– Шла Саша по шоссе… Желтая куртка, розовый рюкзачок. Жизнь кончена… Потому что Олег ушел от меня. Таня утешает как может. С Нового года у нее осталась бутылка шампанского. Я и выпила-то всего пару бокалов. Вечером дороги всегда пустые. К тому же дождь. Кто ходит по вечерней дороге в дождь?!

Саша. Она шла по шоссе… И ее мама. Они опоздали на автобус, ездили в больницу навещать деда. У девчонки нет отца. От шампанского всегда голова кружится и слегка клонит в сон. Поздно. Я не заметила ее…

Она взлетела над дорогой, как скомканная упаковка фастфуда. Которые вышвыривают из окон грузовиков дальнобойщики. Раздался сочный хруст. Жирное красное пятно растеклось по стеклу; струи крови безобразно растопырились во все стороны пятернями утопающего, щупальцами раздавленного осьминога. Школьная сумка и державшая ее рука отлетели в разные стороны. У ее матери такое глупое лицо. Она удивленно открыла рот. Тетка ничего не поняла, не успела испугаться. Да. Шла Саша по шоссе. Но больше идти не будет.

Водитель остановил автобус.

Все стихло. Двери распахнулись. Снаружи, в черной пустоте, где все еще идет дождь, стоит на залитом кровью асфальте девочка Саша.

Маленькое лицо, разорванное пополам, застенчиво улыбается. Левый глаз со странным бордовым белком, словно гигантская ягода брусники, доброжелательно смотрит в мою сторону растекшейся кляксой зрачка. Другой глаз вытек, и лаковая корочка закрывает ямку в том месте, где он должен быть. Одной рукой Саша держит забрызганный кровью рюкзачок, другой – сиротски придерживает влажный комочек кишок, выпирающих из распоротого живота.

– Хочешь знать, куда я шла? – спросила Саша.

Со светлых волос на лоб капает кровь.

– Нет! – Я зажмуриваю глаза, чтобы не смотреть на чудовище, которое сама сотворила из семилетнего ребенка. – Нет. Я только хочу знать… куда идет этот автобус.

– Маршрут выходного дня, – вмешался в разговор водитель.

– Не понимаю.

Хочется упасть и потерять сознание. Но что-то подсказывает: не получится. Память создает самые жуткие кошмары – от которых нельзя проснуться.

– А что тут понимать, девушка? – тусклым голосом говорит водитель. – Каждый год тридцать первого октября мы с друзьями получаем свободу. Ненадолго. Выходим из могил. Надо же восстановить справедливость. Даже самые ужасные грешники имеют право заслужить прощение. Месть – работенка грязная, но что поделаешь? Надо! Правда, среди нас, в основном, одни отморозки. Так что многие даже получают удовольствие.

Водитель оглядывается и подмигивает мне. При этом часть лица съезжает с его головы и расползается – как нейлоновые чулки, которые дают стрелки, если зацепить их чем-то острым.

– Да, в выходной день можно и повеселиться! – Давешний черноволосый коротышка выбрался из толпы пассажиров и с вызовом уставился на меня: – Правилами не возбраняется. – Он ткнул меня в плечо, и его короткие толстые пальцы с острыми птичьими коготками разорвали мне рукав плаща. – Давайте уже начнем!

– Да, пора. Чего тянуть? – отозвались серые, труполицые пассажиры автобуса. Отпихивая друг друга локтями, они полезли вперед, толкаясь, шипя и распространяя вокруг тяжелый, душный запах могилы.

– Эй! – крикнул водитель. – Дайте-ка ребенку самому разобраться.

Дерущиеся неохотно расступились. Саша, прихрамывая и придерживая рукой живот, подковыляла ко мне:

– Пойдем.

И стиснула мою руку твердой, холодной ладошкой.

– Да, маленькая, – откликнулась я, лихорадочно пытаясь сообразить, есть ли способ скрыться от мертвецов. – Конечно, пойдем. Далеко?

Мы шагнули в раскрытые двери автобуса и оказались под дождем. На том самом месте, с которого я так неудачно уехала. Вернее, думала, что уехала.

Все случилось именно здесь.

Год назад, возвращаясь от подруги на машине, я сбила насмерть девочку семи лет на глазах у ее матери. Моему адвокату удалось скрыть от следствия, что я пила, прежде чем сесть за руль. Зато матери Саши не поздоровилось: суду представили доказательства, что она вела распущенный образ жизни и плохо следила за дочерью. Почти год мне удавалось не вспоминать этих двоих.

Проклятый автобус, проклятый маршрут выходного дня!

Над дорогой сеется холодная морось, грязная и липкая.

– Куда мы идем? – спрашиваю я Сашу. – Я чертовски устала, знаешь ли…

– Уже пришли. – Девчонка махнула рукой, и в ее плече скрипнула сломанная кость. Прямо перед нами возникли из тумана черные железные ворота. Они гулко запели, распахиваясь. За ними – глубокая, беспросветная чернота, могильный мрак. Бездна.

– Что это? – Сердце у меня подпрыгнуло, ударило в ребро не в такт. – Что там?

– Дом, – сказала Саша и, отпустив мою руку, припустила бежать. – Айда за мной!

– Стой, подожди! – Как не ужасен этот изуродованный ребенок, остаться в черной пустоте в полном одиночестве еще хуже. Я кинулась за Сашей. – Постой!

В лицо ударил свет. Визг. Вопли. Гул мотора. Все вместе, слипшись в комок, несется на меня, разрезая глаза.

– Подожди! – Я выставляю вперед руку, и ее отрывает резкой волной воздуха. Она улетает в сторону. В лицо хлестнуло кровью из плеча. Удар – и что-то липкое выдралось из живота, сделав мое тело как никогда в жизни легким. А потом болевой шок взрывается и оглушает. Как граната.

– Конец…

Грудная клетка с треском разошлась, сердце лопнуло, а мозг, медленно затухая, затрясся, агонизируя во вскрытой черепной коробке.

– Теперь хорошо, – сказала Саша, наклонившись надо мной. Лизнула чупа-чупс в левой руке, сунула его за щеку и, повернувшись спиной, пошла себе дальше по шоссе.

Мои глаза заливает тьма: постепенно разбухая, она вытесняет зрение и окружающий мир.

Картинка, которую последней запечатлевает угасающее сознание, – дряхлый ЛИАЗ в воротах кладбища. Мертвецы, сидя в автобусе, улыбаются, машут руками, приветствуют друзей и близких, которые ожидают их на порогах распахнутых могил.

– Ну как, повеселились?

– А как же! Как всегда.

Но Саша не с ними. Она идет по шоссе совсем в другую сторону. Идет, задумчиво сосет леденец и что-то счастливо мурлычет себе под нос.

Автомобили, не снижая скорости, мчатся сквозь нее, не причиняя девчонке никаких неприятностей.

– Шла Саша по шоссе… Шласс сссаша по шоссе, – поет ветер, и где-то вдалеке, фырча, ему подпевает мотор старого ЛИАЗа. Он готовится ехать по новому маршруту.

Маршруту выходного дня.

Борис Левандовский

Сгоревший

1

Телефонный звонок раздался, когда Жанна вернулась из вынужденного турне по магазинам, – не самое приятное занятие в слякоть, но последние запасы кончились еще вчера. Она отнесла пакеты в кухню, там же пристроила сушиться мокрый плащ и лишь затем, пройдя в комнату, сняла трубку. Телефон успел дважды умолкнуть и начать звонить снова.

В последнее время ей звонили нечасто, и то больше ошибались номером. А сейчас, скорее всего, с ней пытались связаться из рекрутингового агентства – ничего, никуда она от них не денется.

– Алло?

– Наконец-то, – женским тембром ответила трубка. – Ты уже дома?

Глупый вопрос.

«Нет, в дом забрался вор и говорит моим голосом».

– Кто это?

– Ах ты маленькая склеротичная сучонка…

– Марта?! – воскликнула Жанна, едва сдержавшись, чтобы не разрыдаться в трубку. Ну конечно, это в манере Марты – названивать, словно она погорелец, впопыхах забытый спасательной командой на крыше пылающего дома. – Когда ты вернулась?

– Час назад. И сразу вспомнила о своей лучшей коллежанке. Знаешь, о ком это я?

– Догадываюсь, – сказала Жанна, видя расплывшуюся, будто через стенку аквариума, комнату. – Молодец, что сразу позвонила.

– Ну? – многозначительно произнесла Марта.

– Ты о чем?

– Не о чем, а о ком – как его зовут?

– Никак.

– То есть, – протянула Марта, – хочешь сказать, что ты по-прежнему одна?

– И что тут странного? Или, может, на меня это непохоже?

– Откуда мне знать, за полгода многое меняется.

– Ты надолго? – спросила Жанна, переводя стрелку разговора на другие рельсы.

– Недели на две, может быть, на три. Пока Роберта не направят в новый филиал. А все это время я намерена провести во Львове, так что времени у нас будет навалом… Господи, ты даже не представляешь, как я рада тебя снова услышать, так близко.

– Тогда приезжай как можно скорее.

Марта долго молчала, как бы взвешивая их короткий разговор и прокручивая в уме фразу за фразой. Затем сказала:

– Выкладывай, что случилось?

Что она могла ответить?

Кошмар вернулся в ее жизнь после трех лет забвения и надежды, что все давно позади – надежно заперто в прошлом, разложилось на безопасные частицы, как и следует погребенному мертвецу. Вернулся целиком и внезапно, будто никуда не исчезал, а годы относительного спокойствия были всего лишь обманчивым сном.

Она точно помнила мгновение, когда этот погребенный труп вновь обрел плоть. Одиннадцатого сентября – день, когда в Нью-Йорке падали небоскребы Всемирного торгового центра, а Усама бен Ладен, усмехаясь в бороду, объявил войну всему миру. Придя с работы, она включила телевизор и увидела, как в набитое людьми огромное здание врезается пассажирский авиалайнер…

Несколько минут она в шоке следила за происходящим на экране (тем временем соседнее здание протаранил второй самолет), не понимая, то ли это какой-то жуткий розыгрыш, то ли правда, которую отказывался принимать рассудок. И вдруг голос диктора ушел куда-то на задний план, и вместо огромных клубов черного дыма над Манхэттеном, словно попавших в хронику из фильма о вторжении инопланетян, и мечущихся в панике людей… она увидела лицо Анджея, кричащее ей из горящей машины.

С той ночи это лицо вновь стало преследовать ее в кошмарных снах, от которых, как ей еще недавно казалось, она избавилась навсегда, – каждую ночь в течение последних восьми недель. Днем оно выжидало в темной глубине, чтобы тут же проявиться, как фотоснимок на бумаге, стоило ей только закрыть глаза или оказаться в плохо освещенном месте. Оно преследовало ее повсюду.

Но она не могла и не желала говорить об этом по телефону, потому что наверняка разревелась бы, даже не начав, а если бы и смогла… слова, доносящиеся из телефонной трубки, звучат так натянуто и глупо – невозможно донести до другого то, что творится у тебя внутри, то, что не может увидеть никто посторонний, даже если это твоя лучшая подруга.

– Приезжай.

После разговора с Мартой хватка невидимых тисков чуть ослабла, но по горькому опыту Жанна знала, что это ненадолго – к ночи они вновь, гораздо сильнее, чем днем, сдавят ее в вязких объятиях.

В десять вечера она приняла сразу три дозы снотворного, чтобы избавить себя от сновидений хотя бы на несколько часов, и отогнала мысль, что, возможно, уже в следующий раз этого количества ее организму, быстро привыкающему к маленьким добрым пилюлям, окажется недостаточно.

2

…Их машина неслась по проселочной дороге, подскакивая на ухабах и ревя мотором – глушитель отвалился и остался лежать поперек колеи, – но Анджея это только раззадорило. Он по-идиотски хихикал, вдавливая акселератор до предела и оглядываясь на нее с пьяным злорадством. Жанна проклинала себя за то, что опять позволила ему приложиться к бутылке перед возвращением в город.

Ничего особенного не произошло – всего лишь мелкая ссора. Но дополнительные градусы одержали верх над здравым рассудком, и Анджея понесло. Теперь он хотел одного: напугать ее до смерти.

И, надо сказать, у него это получилось.

Они каким-то чудом избежали столкновения с встречной машиной, едва успевшей увильнуть с их пути, и Жанна закричала, чтобы он немедленно остановился. Он не реагировал. Тогда она завопила что было сил, почти перекрывая оглушительный рев двигателя и срывая голос. Анджей, продолжая хихикать как ярмарочный идиот, наотмашь ударил ее по лицу и велел заткнуться.

Жанна ткнулась затылком в подголовник сиденья и вдруг с каким-то внутренним опустошением поняла, что беды не избежать. Это был первый и единственный раз, когда он ее ударил.

Ощущение обиды и крови на языке стало последним, что она запомнила, перед тем как на одном из виражей машину вынесло с дороги, и правое переднее крыло зацепило ствол толстого дерева. Потом все слилось перед глазами в размазанный пестрый хаос…

Автомобиль перевернулся и замер в поросшем высокой травой и редким кустарником овраге. Снаружи доносился шелест вращавшихся по инерции колес, вздыбленных в небо с застывшими, как на картинке, облаками.

Ей наконец удалось вывернуть голову так, чтобы увидеть Анджея. Его глаза были закрыты, лицо залито кровью. Дыхание было частым и хриплым. Она позвала его. Через несколько секунд его глаза медленно открылись.

– Мы… разбились?

– Да. – Теперь, глядя на Анджея, почти уже протрезвевшего и залитого кровью, она испытывала жалость и страх за него – в большей степени, чем за себя. – Это было дерево. Нас перевернуло, видишь?

– О Йезус… Ты цела?

Она пошевелилась.

– Кажется, да. Только… немного нога болит – ничего страшного. Как ты?

Анджей попытался повернуться к ней и завопил от боли.

– Что? Что? – Она сама почти кричала.

– Кажется, у меня все сломано! Грудь… Мне тяжело дышать. И руки…

– Сейчас. – Она кое-как умудрилась открыть дверцу со своей стороны и выбралась наружу. Прихрамывая из-за боли в правом колене, обошла машину и попробовала открыть дверцу с его стороны.

Стекло уцелело, но замок заклинило.

– Я не могу! – Жанне вдруг показалось, что, пока она обходила их перевернутый «фиат», Анджей умер. Но потом она с облегчением заметила, как тот слабо шевельнул рукой.

– Нужно позвать на помощь. Я быстро.

Она похромала к дороге, обходя крутой спуск, где забираться наверх было бы труднее. Ушибленное колено отдавало резкими всплесками боли при каждом шаге.

На полпути она услышала, как Анджей зовет ее. Это был не просто стон – в его голосе звучало что-то такое, что заставило ее оглянуться с чувством новой беды.

Лишние объяснения не требовались. Из-под открывшегося при ударе капота вились темные струйки дыма. Жанна поспешила обратно к машине, изо всех сил борясь с подступающей истерикой. Через несколько секунд в сгущающемся дыму блеснули первые язычки зеленовато-желтого огня.

– Ты ничего не можешь для него сделать, – сказал вдруг кто-то за ее спиной.

Жанна повернула голову и замерла на месте. В трех шагах от нее в воздухе висело тело ее отца, раскачиваясь, будто погруженное в морскую пучину.

– С ним покончено, – сказал отец, вернее, изъеденное рыбами и крабами подобие человека, в котором она инстинктивно узнала своего отца. В его колышущихся вокруг головы волосах запутались длинные буро-зеленые водоросли, свисавшие до голых ступней и исчезавшие где-то в траве.

Отец погиб, когда ей было шесть лет, выпав ночью в открытом море за борт торгового судна, на котором служил матросом. По словам одного из членов команды, что приезжал к ним домой на поминки и представился папиным близким другом, здесь не обошлось без помощи зеленого змия. Все, что Жанна помнила об отце, могло уместиться в спичечном коробке, где еще осталось бы много свободного места. Крепкая загорелая шея с шелушащейся кожей над самым воротником рубашки, смешанный запах табака и одеколона, наполнявший квартиру, когда отец приезжал домой в недолгие отпуска, – большую часть времени он находился в рейсах, а они с матерью восемь-девять месяцев в году ожидали его возвращения. И еще ей запомнился вечер перед последним, как оказалось, отъездом отца. «Ты опять будешь плавать на большом корабле, папа?» Он улыбнулся и усадил ее к себе на колени. «Нет, плавают известные вещи, а моряки – ходят в море», – ответил отец. Она хотела спросить, что такое «известные вещи», но забыла и потом долгое время, если слышала это выражение, думала, что речь идет о чем-то, связанном с морем.

И вот теперь, спустя много лет, когда в десятке шагов от нее в разбитой машине умирал ее будущий муж, ей среди бела дня явился этот морок.

Она услышала, как Анджей вновь позвал ее, и только тогда сдвинулась с места. Но по дороге не смогла удержаться и оглянулась назад. Если там, над травой, и было что-то, говорившее с ней голосом ее отца, то теперь оно исчезло.

Жанна, хромая, поспешила к машине. Этот эпизод был надолго вытеснен из ее памяти тем, что последовало вскоре.

Рядом с «фиатом» она ощутила сильный запах бензина, языки пламени из-под капота уже облизывали задранные кверху передние колеса; левое еще продолжало медленно вращаться. Жанне казалось, что время невероятно растянулось, будто внутри него раскрылись тайные ниши, глубокие, как артезианские скважины. На самом деле с момента аварии прошло меньше трех минут.

Она наполовину пролезла в салон через открытую дверь и потянула Анджея за руку:

– Давай с этой стороны!

Он завопил от боли.

– Другого выхода нет! – Жанна потянула снова. – Помоги мне!

– ОТПУСТИ!

Она знала, что причиняет ему невыносимую боль, однако едкий дым уже просачивался внутрь салона через смятый триплекс ветрового стекла.

– Ты должен мне помочь, я не смогу сама!

– НЕЕЕЕТ!.. – заорал он, когда Жанна решительно вцепилась в него обеими руками, и взглядом указал на дверь с его стороны.

– Ее заклинило! У нас нет времени! Мы…

– Еще раз!

– …взорвемся!

Спорить дальше было невозможно. Задыхаясь и кашляя от дыма, Жанна выбралась из машины: огонь успел опалить ей волосы.

– Куда?! Вернись, курва! ВЫТАЩИ МЕНЯ! – заорал Анджей.

Она снова обежала «фиат» и стала дергать дверцу водителя. Искаженное лицо Анджея все время было обращено прямо к ней; огонь уже добрался до его тела, начав жуткую трапезу, о которой Жанну оповестил запах горящей плоти.

Дверь не поддавалась.

Возможно, она продолжала бы это безнадежное сражение с намертво заклинившим замком, пока на ней самой не вспыхнула бы одежда – и тогда, может быть, она все равно продолжала бы дергать и дергать, – но, когда Анджей вдруг крикнул, что все случилось из-за нее, Жанну это внезапно сломало.

Она стала отползать от машины; высохшая, скрученная жаром трава хрустела под ее коленями. Почти теряя сознание, Жанна посмотрела туда, откуда неслись страшные звуки, издаваемые человеком, за которого через месяц она собиралась выйти замуж. И навсегда пожалела об этом.

Сквозь пламя она увидела, что волосы у Анджея уже исчезли, кожа на лице вздулась огромными волдырями и, будто оплавляясь, пластами сползала вниз. Только его глаза выглядели не тронутыми огнем, они были переполнены исступленной ненавистью, и… Они были жадными.

Он что-то продолжал кричать сквозь гул огня, что-то по-польски, и Жанна, к счастью для себя, уже почти ничего не понимала. Этот кошмар, казалось, тянулся недели и месяцы… Она желала только одного: чтобы Анджей наконец…

3

– Умри же… умри! – В тот раз конец его крикам положил взрыв, в этот – и в сотнях других – пробуждение от кошмара.

Жанна подобрала с пола упавшее одеяло, укрылась с головой, вновь переживая события того дня, когда жизнь поделилась на «до» и «после», события, что возвращались в ее снах с фотографической точностью каждой детали.

Родственники Анджея, приехавшие из Польши, чтобы увезти его останки домой, ни разу не навестили ее в больнице; впрочем, Жанну это не слишком удивило. Даже сам Анджей никогда не скрывал, что мать и прочие члены его многочисленной семьи с самого начала не одобряли его выбора.

Через несколько недель после катастрофы она стала постепенно приходить в себя, через два месяца он перестал сниться ей каждую ночь и звать из охваченной огнем машины, через полгода – она уже могла подолгу не вспоминать о нем вообще.

Как странно, на ее теле не осталось никаких напоминаний о той аварии – ни шрамов, ни даже следов от десятков мелких ожогов. Ничего.

И вот что-то вдруг сдвинулось не в том направлении в огромных вселенских часах.

Она провалялась в постели до половины пятого утра, хотя еще раньше знала наверняка, что больше не сможет заснуть. Затем поднялась, сварила кофе и занялась уборкой квартиры. Последний раз она мыла полы вчера, незадолго до того, как легла спать, – ну и что с того?

Когда-то, до тринадцати лет, Жанне очень хотелось научиться писать стоя – привилегия, которой Бог обделил половину человечества. Теперь она не стала бы жаловаться на то, что родилась женщиной, потому что всегда могла отыскать себе какое-нибудь бесполезное занятие по дому и не сожалеть о напрасно потраченном времени.

Когда-то она думала иначе.

4

– Но зачем было бросать работу – вот чего я не могу понять. Ведь тебе уже не двадцать, чтобы…

– Ладно, поздно слезы лить. – Жанна выбила ногтями мелодичную дробь о край бокала с шампанским, которое принесла Марта и которое, подобно джинну, было выпущено из бутылки по случаю их встречи, сразу, после того как они обнялись в коридоре и минуту разглядывали друг друга в поисках примет, оставленных временем за те шесть месяцев, что они не виделись. – Вообще-то, меня оттуда попросили, но позволили сохранить лицо, – добавила Жанна, вставая с кресла перед журнальным столиком, чтобы вновь наполнить бокалы.

– Даже так? – изумилась Марта. – И ты не стала бороться после тех лет, что им отдала? К тому же такие референты, как ты, по-моему, на дороге не валяются. Они еще будут жалеть.

– Честно сказать, я даже рада, – Жанна грустно улыбнулась. – Удивительно, что меня вообще так долго терпели… последнее время все буквально валилось из рук.

– Неужели все так серьезно?

Жанна не ответила, только подумала, что ей уже и не двадцать восемь – и очень скоро первая цифра ее возраста одним щелчком сменится более солидной «тройкой», будто в маленьком окошке счетчика такси: щелк! – и что-то в тебе меняется – незримо, но что-то важное, что понимаешь, лишь оглянувшись назад. Поэтому боишься. Только ее такси снова несется в полосе непроглядного тумана, из окна не разглядеть дороги впереди… И от этого страх становится еще сильнее.

– Ты меня слушаешь? Ау, я где-то здесь, – Марта была вынуждена подать знак, чтобы привлечь ее внимание, словно стояла на другом конце лесной поляны и встречала заблудившуюся подругу.

– Что? Да, конечно… Извини.

– Да что с тобой такое?

– Я просто подумала, что, когда тебе двадцать, кажется, жизнь только начинается, а к тридцати считаешь, что все лучшее уже в прошлом.

– Осень, – сказала Марта. – Это все долгая осень. Сколько помню этот город: немного зимы, немного лета, остальное – осень. Если бы стали выбирать столицы для времен года, я бы голосовала за Львов как за столицу с сентября по ноябрь. Наверное, так оно и есть на самом деле – тут ее главная резиденция. Ответ – осень. И еще нерегулярная половая жизнь. Все, что нужно для черной депрессии.

Если Марта хотела заставить подругу улыбнуться, то ей это удалось. Как почти всегда удавалось (слава Богу, ей хватило такта не завести речь о психиатре, как героине второго плана в какой-нибудь дурацкой мыльной опере).

– Представь себе, первая новость, которую я услышала, вернувшись в этот город, была о парне, перестрелявшем своих бывших одноклассников на похоронах в Брюховичах. А последнюю пулю он выпустил себе в рот.

– Я тоже слышала, – кивнула Жанна. – Кажется, он убил пятерых или шестерых, если не считать родителей, которых позже нашли дома.

Марта передернула плечами.

– Не могу даже представить, что может заставить человека перерезать глотку собственной матери. Но знаешь, что самое странное? – Она с некоторым замешательством посмотрела на Жанну. – Он приснился мне в самолете, когда мы с Робертом летели из Брюсселя в Киев. Я хочу сказать… я ведь тогда еще ничего не знала, понимаешь? Во Львове мы оказались только через два дня, пока Роберт не решил кое-какие дела в Киеве, да и у меня не было времени смотреть телевизор. В том сне я увидела, как этот парень стрелял, и они падали, один за другим… А до того, как пустить пулю в себя, он встал над вырытой могилой, куда едва успели опустить гроб, и начал кричать: «Мы выиграли? Мы выиграли?» – словно обращался к кому-то. Это было так жутко. А потом выстрелил последний раз. Многое из того, что я слышала позже, совпало. Веришь?

– Зачем тебе выдумывать, – уклончиво сказала Жанна.

Ведь с ней самой однажды произошло нечто, о чем она не решилась бы заговорить даже с Мартой. Она никогда не сомневалась, что действительно видела что-то или кого-то, выглядевшего как ее погибший отец и говорившего с ней так, словно его рот был набит морской капустой. Это висело над сочной травой, когда рядом в машине заживо сгорал Анджей.

Жанна неожиданно испытала сильное искушение рассказать обо всем Марте, но вместо этого спросила:

– Так что за женщина, про которую ты говорила?

– Ну, видишь ли, я сама в такие вещи не особенно верю, – Марта сделала волнообразный жест рукой и отпила из бокала. – Но, может, она сумеет чем-то помочь тебе. Помнишь, я как-то долго искала серьги, которые мне подарил Роберт незадолго до нашей свадьбы, просто сходила с ума. И одна знакомая посоветовала мне обратиться к этой вот… ну, ворожее или что-то вроде того. А чертовы серьги, оказывается, все это время лежали на видном месте, как письмо из рассказа Эдгара По. Короче, я справилась сама. Но ее адрес остался у меня в записной книжке.

– Ладно, я возьму, – согласилась Жанна, хотя вовсе не думала воспользоваться дурацким предложением Марты, просто боялась нечаянно обидеть ее своим отказом.

Позднее, вспоминая этот разговор о женщине, которая «умеет снять порчу и указать местонахождение пропавших вещей», Жанна пыталась понять, не возникло ли у нее еще тогда каких-нибудь дурных предчувствий.

Но нет, похоже, их действительно не было.

Чего ей не забыть, так это осознания своего полнейшего одиночества, которое захлестнуло ее после слов Марты «Неужели все так серьезно?». Она, по правде говоря, надеялась, что их разговор сложится совсем иначе, и это несколько ослабило радость встречи. Наверное, она желала получить слишком многое – в какой-то момент Жанне показалось, что она несет бессвязный вздор, сплетенный из воспоминаний о трагической смерти Анджея и ночных кошмаров, посещающих ее с регулярностью вампира… и ей вдруг стало стыдно. Она пыталась сказать то, что всегда ложится бременем на других и ставит всех в одинаково неловкое положение: потому что есть вещи, которые человек заведомо обречен проживать в одиночестве, вот и все. Заговорив об этом вслух, она сразу ощутила свое поражение. Такие дела, подруга.

– Ты права, все дело в осени. А во Львове представлен ее худший вариант – тот, что сводит людей с ума. Как того парня с пистолетом, – сказала Жанна, проводя черту под темой.

И сама отчасти поверила, что за все в ответе мерзкая старуха, сбивающая кривой клюкой листья с деревьев и поливающая город дождем. Кончится этот проклятый длинный сезон, и снег заметет ее депрессию вместе с грязной землей.

Жанна в глубине души испытала внезапную уверенность, что все именно так и произойдет, – чувство было невероятно сильным и глубоким, как озарение, и в то же время чистым и простым, как первый снег.

Но только всему этому что-то должно было предшествовать, – но, что именно, Жанна не знала.

– Наверное, тебе сейчас нужны деньги, – спохватилась Марта, когда они вышли в коридор. – Я бы могла одолжить до лучших времен.

– Нет, все в порядке, – сказала Жанна, надевая плащ, чтобы проводить подругу до остановки автобуса. – Решив от меня избавиться, начальство вдруг расщедрилось, и мне выплатили трехмесячное выходное жалованье. Но все равно спасибо.

– Да! – Марта хлопнула себя по лбу. – Ведь чуть не забыла.

Она извлекла из сумочки записную книжку, полистала и вырвала один листок:

– Думаю, мне он уже не пригодится.

– Что это?

– Адрес женщины. Живет она, правда, далековато – пара часов от города электричкой, в Судовой Вишне. Ну, в общем, если надумаешь повидаться с ней, разберешься.

– Угу, – Жанна машинально сунула листок в карман плаща и сразу же о нем забыла.

Взяв зонты, подруги вышли на улицу. Дождь прекратился, но воздух заметно похолодел, выдавая зиму, что подкрадывалась к городу.

– Заезжай к нам, как только сможешь, – сказала Марта перед тем, как сесть в автобус. – Роберт тоже будет рад тебя видеть. Кстати, он передавал тебе привет.

– Спасибо, передай и ему от меня.

И они расстались.

В следующий раз Жанна встретилась с Мартой лишь через пять лет – и то случайно. Они разошлись, сделав вид, что не узнали друг друга.

Поворачивая назад к дому, Жанна увидела прикрепленный к стеклянной стене остановки большой религиозный плакат, в верхней части которого доводилось до ее ведома крупными заглавными буквами:

ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ

а в нижней, под изображением распятия с агонизирующим телом, вопрошалось:

ОТКРОЕШЬ ЛИ ТЫ ДВЕРЬ ИИСУСУ?

Вернувшись домой, Жанна выпила чашку чая и пораньше отправилась в постель. Впервые за много ночей ей приснился не Анджей, а любвеобильный Христос, обгорелый, как головешка, который скребся в дверь ее квартиры и дурным голосом умолял его впустить.

5

О чем знала Эмма

Эмма Гительсон похоронила мужа в день своего сорокалетия. Следующие восемь лет она провела за разучиванием рекламных роликов по ТВ и составлением биографий героев мыльных опер, получая пенсию по инвалидности и стряпая курсовые для студентов. А потом, в конце девяносто восьмого, загнулась ее тетка, последняя из живых родственников, оставив ей дом и небольшое хозяйство в местечке, находившемся в полутора часах езды электричкой от Львова.

Эмма продала свою квартиру в городе и сменила обстановку – тетка при жизни никогда ее не жаловала, презирая еврейскую половину крови, что досталась племяннице от отца. Но Эмма утешилась наследством. Благослови Господь дыру в земле, что приютила старую суку.

В последнюю ночь на львовской квартире Эмма открыла глаза и поняла, что не одна. Кто-то смотрел на нее. Она не видела, кто, и это присутствие ничем себя не выдавало. Эмма просто знала: он там, в темноте. Ждет и смотрит на нее.

«Ты теперь всегда будешь со мной?» – прошептала она.

Ждущий Впотьмах ничего не сказал. Но Эмма все равно узнала, что он ответил «да».

«Даже если я уеду в другое место?»

И он опять ответил «да».

Эмма знала.

За три года, что она прожила в Судовой Вишне, у нее побывало около двухсот визитеров из города. Некоторые появились всего один раз, некоторые приезжали снова и снова. Только люди из города. Впотьмах сказал, что так лучше.

Жители Вишни не интересовались «жидовской полукровкой» – мы не желаем знаться с нею, говорили они себе. Эмма и подавно не хотела иметь с ними дел. Находясь в курсе всего (ей много чего было известно о жителях Вишни), Эмма оставалась довольна: она тоже ненавидела местных, людей земли с их плебейскими замашками. Амхааретс [1]. Но возвращаться обратно в город не хотела.

В тот день с самого утра Эмма знала, что к ней приедет еще один человек из города.

Молодая женщина.

О чем знали вишенские дети

Однажды в конце лета трое мальчишек (пяти, девяти и одиннадцати лет) возвращались домой из лесу, неся корзинку грибов. Они увидели, как Жидовка Гительсонша ходит вокруг своего огорода на заднем дворе и что-то высматривает на земле. Потом Жидовка Гительсонша нагнулась, чтобы поднять какую-то штуку, и долго рассматривала ее, вертя в руке. Дети наконец поняли, что она держит собачью какашку. Жидовка Гительсонша стояла к ним спиной вполоборота и поэтому не знала, что за ней наблюдают.

Сунула какашку в рот и начала жевать.

Младший из детей, которому было пять, хотел засмеяться… но вместо этого расплакался. И всем вдруг стало страшно. Дети бросились бежать и никому не рассказали, что Жидовка Гительсонша ест собачьи говешки.

А корзинку с грибами потом так и не нашли. Наверное, ее забрала себе Жидовка Гительсонша.

О чем не знал никто

Никто не знал о том, что маленький жучок-точильщик случайно заполз Эмме во влагалище и через два дня, когда она спала, благополучно выбрался наружу из ее левой ноздри. Его путь был трудным.

Потом жучок провалился в щель в полу, чтобы спокойно умереть.

6

Жанне редко доводилось бывать в сельской местности, поэтому прошло немало времени, пока ей удалось сориентироваться и отыскать нужное направление среди преимущественно одноэтажных домов с хозяйственными пристройками. И без того уставшая после почти двухчасовой тряски в электричке, она месила ужасающую грязь размытых осенней непогодой улочек Судовой Вишни, всматриваясь в редкие указатели названий улиц и номеров домов.

Непривычный не-городской запах мало рассказал ей о здешней жизни, зато служил постоянным напоминанием, что она тут чужая. Может быть, поэтому Жанна не стремилась никого расспрашивать, как ей отыскать нужный дом, решив положиться на собственные силы. Возможно, поэтому, а возможно, по иной причине – у нее возникла странная уверенность, что расспросы о женщине, с которой она намеревалась встретиться, не вызовут у местных жителей особого воодушевления. У нее были еще кое-какие догадки – Жанна полагала, что причина в ней самой, что выглядит она для здешних людей подозрительно, приезжая ведь.

Жанна подумала, что ни за что на свете не согласилась бы на жизнь вне города.

Затем ей удалось выбраться к дому, что стоял несколько в стороне от дороги с заполненными грязной водой колеями, и Жанна вздохнула, сообразив, что наконец пришла.

Это был ничем не примечательный одноэтажный дом, окруженный штакетным забором высотой метра в полтора. Во дворе размещался серый сарай, к которому тулилась собачья конура (что-то в ней сразу наводило на мысль, что прежний ее хозяин отбыл в страну Телячьей Кости, не оставив преемника), росло несколько яблонь, уже облетевших и похожих на обгорелые трупы многоруких великанов.

Калитка была открыта. Жанна вошла.

По пути ее обогнала стоически худая курица, ощипанная так, словно едва унесла ноги из кастрюли с кипятком; курица забилась в щель под крыльцом, где и затихла.

Жанна поднялась по ступенькам и, не обнаружив звонка, постучала в дверь.

Буквально через секунду ей открыла женщина лет пятидесяти с заколотыми по бокам седыми волосами, совсем не похожая на местную, – так, словно специально ее поджидала. От неожиданности Жанна вздрогнула. Но сразу заставила себя улыбнуться.

– Я Эмма, – сказала женщина, не дав ей даже открыть рта. – Заходи в дом.

Исполненная противоречивых чувств, Жанна последовала за хозяйкой и оказалась в маленькой опрятной прихожей, откуда была видна часть комнаты, похоже единственной в доме.

– Идем, – Жанна сняла плащ, разулась, и Эмма провела ее в комнату. – Тебя прислала подруга, так?

Жанна утвердительно кивнула головой и почти не удивилась, когда хозяйка добавила:

– Ты хочешь поговорить о человеке, который собирался стать твоим мужем, но погиб в аварии. Сгорел. Ты была тогда с ним, – Эмма не спрашивала, она об этом знала.

Сперва Жанна подумала, что до нее тут успела побывать Марта. Но в следующий миг поняла, что это слишком маловероятно: во-первых, та не стала бы скрывать от нее визит; во-вторых, Марта отдала ей адрес, вырвав листок прямо из записной книжки. Да и к тому же, когда бы она успела это сделать? Они виделись только вчера, а Жанна отправилась на пригородный вокзал с самого утра.

И только тут до нее дошла одна вещь: Эмма с первых слов заговорила с ней по-русски. Эмма! – еще одна не менее странная вещь. Неужели она столкнулась с еврейкой в этой глубинке?

Эмма, которая оказалась совсем не похожей на колдунью из народной сказки (зато в ее внешности Жанна теперь определенно находила черты дочери Авраама), усадила ее на мягкую софу и спросила:

– Кофе или чай?

– Мне все равно, – отчасти Жанна была уверена, что ей все это снится.

– Тогда кофе, – Эмма взяла со столика круглый поднос и ушла с ним в кухню, а Жанна смогла перевести дух и осмотреться.

Снаружи этот дом выглядел как обычное сельское жилище, ничем примечательным не выделяясь среди других (разве что несколько запущенным состоянием). Внутри же он слегка шокировал Жанну, потому что, подобно своей хозяйке, выглядел совершенно городским. Казалось, посмотрев в окно, увидишь не усыпанные палой листвой огороды, а одну из центральных улиц Львова. Чтобы добиться такого эффекта, Эмма наверняка потратила целую уйму денег. Даже оконные рамы, выглядевшие обычными снаружи, оказались модными в городе пластиковыми стеклопакетами. В подборе мебели чувствовался вкус. По углам комнаты стояли большие горшки с фикусами.

В проеме между двумя изящными книжными шкафами внимание Жанны привлекла необычная ниша. Она выглядела наподобие арки, узкой и высокой, что никак не указывало Жанне на ее назначение. Внутри, несмотря на яркий дневной свет в комнате, было очень темно, будто за аркой находился глубокий грот, или ее внутренняя поверхность была обита черным бархатом. Присмотревшись, Жанна поняла, что так и есть.

Длительное всматривание в арку вызвало у нее легкое покалывание по всему телу, которое только усилило ощущение нереальности происходящего. Не следовало сюда приходить, сказала себе Жанна. Но осталась на месте. Куда ей было теперь деваться?

Неожиданно что-то серое мелькнуло у нее под ногами, пронеслось через комнату и скрылось за дальним горшком с особенно пышным фикусом. Жанна успела заметить, что это мышь, мгновенно подтянула ноги под себя и едва не заверещала. Глупо, конечно, не такая уж она была и трусиха, но мышей не выносила.

Она просидела так минуты три-четыре, напряженно вслушиваясь, не заскребется ли мышь где-нибудь прямо под софой или за ближайшим горшком, чтобы выскочить снова и… взобраться на нее прямо по толстым стоденовым колготам…

Инцидент с мышью заставил сердце Жанны застучать в два раза быстрее, зато исчезло ощущение, что, переступив порог этого дома, она вошла в сон наяву.

В тот самый миг, когда Жанна решилась вновь опустить ноги на пол, в комнату вошла Эмма, неся поднос с чашками, распространявшими божественный аромат кофе. Жанна отметила, что хозяйка успела переодеться в темно-сиреневый байковый халат, и теперь окончательно уверилась, что видит настоящую горожанку, которую занесло в эту глушь неизвестно каким ветром.

Эмма подкатила маленький столик на колесиках ближе к софе, затем опустила на него поднос.

– Если не возражаешь, – и села рядом с Жанной.

Запах кофе казался просто волшебным, еще бы – после такой-то дороги.

– Я рада, что твоя подруга сумела обойтись без моей помощи. Надеюсь, эти серьги ей очень идут, – сказала Эмма.

Жанне потребовалось напрячься, чтобы понять, что конкретно имеет в виду ее собеседница. Кожу на спине и затылке кольнули сотни крошечных иголочек.

– Да, они ей очень дороги. Ведь это подарок ее жениха. Тогда еще жениха.

– Ну да, конечно, – закивала Эмма, беря чашку и сразу ставя назад – кофе оказался слишком горячим.

Жанна тоже потянулась к столику, но хозяйка упредила ее мягким жестом:

– Осторожно, – пальцы Эммы легонько коснулись руки, совсем чуть-чуть, но Жанне все равно стало неприятно. – Можно обжечься. Давай лучше поговорим о тебе.

– Хорошо, – сказала Жанна, – за этим я сюда и приехала.

– Ты поступила правильно, – проворковала Эмма.

Жанна заметила, что та сидит как-то уж слишком близко к ней, и осторожно, чтобы не было заметно, подалась назад.

– Это все из-за того несчастного случая?

– Да.

– Он никак не идет у тебя из головы, не дает покоя ни днем ни ночью. Особенно ночью.

– Да…

– Эмма тебя утешит, – собеседница мягко опустила руку Жанне на плечо и улыбнулась, глядя ей в глаза. – Эмма знает, как.

– Что вы де… – Жанна хотела развернуться, но у нее ничего не вышло. У хозяйки дома были крепкие объятия.

Затем ее другая рука скользнула Жанне на грудь.

– Давай же, не бойся… – зашептала Эмма, приближаясь лицом к ее волосам. Теперь ее рука уже нырнула Жанне под свитер, нашла вторую грудь, пытаясь пальцами нащупать под блузкой сосок… еще секунда – и они уже расстегивали пуговицы, стремясь добраться до лифчика, продолжавшего держать яростную оборону. Крепкий кофейный аромат захлестывал комнату могучими пульсирующими волнами…

– Ну иди же ко мне!.. – горячо шептала Эмма.

Жанна, застыв на миг от ужаса и изумления, взглянула ей прямо в глаза, которые словно заволокло прозрачной пленкой, вскочила на ноги, одновременно отталкивая от себя Эмму, и бросилась в прихожую к своей одежде. Через секунду она поняла, что опрокинула кофейный столик. В сознании пойманной птицей билась единственная четкая мысль: убраться из этого чертова дома как можно скорее. И главное – подальше от его сексуально неразборчивой хозяйки.

Первые несколько секунд Жанна была уверена, что Эмма последует за ней. Но, к счастью, ей не пришлось отбиваться от новых объятий уже в прихожей. Эмма осталась сидеть на софе, растрепанная, с блестящими от желания глазами, и молча наблюдала за ней через дверной проем. Грудь ее часто вздымалась.

Стремительно собравшись, Жанна выбежала на улицу.

7

– Она милашка, – сказала Эмма, глядя в темную арку между книжными шкафами, когда дверь за Жанной захлопнулась. – Еще какая милашка.

Ждущий Впотьмах был согласен, но чем-то обеспокоен… или заинтересован?

– Может, еще передумает и вернется?

В глубине арки, обитой черным бархатом, Эмма уловила… не движение, просто что-то изменилось. Или ей примерещилось? Такого раньше никогда не бывало. Какой-нибудь случайный блик…

язнаюее

– Правда? – Эмма почувствовала внезапное раздражение, что-то похожее на ревность. На ее экссудативный вариант. – Но ты обещал всегда быть со мной…

тымненадоела

И Впотьмах шагнул на свет.

8

Добравшись до станции, Жанна немного успокоилась, хотя ее продолжала бить крупная дрожь – никто еще не прикасался к ее телу так гадко.

С какой-то стороны она была обязана этим Марте. С другой – та, скорее всего, ни о чем не подозревала, давая ей адрес Эммы: она только хотела помочь. В любом случае Жанна решила позвонить Марте немедленно, как только доберется домой, и рассказать обо всем, что с ней случилось.

Выйдя на платформу, она была вынуждена раскрыть зонт: снова хлынул дождь. Вместе с ней ожидали электричку еще человек десять, растянувшись длинной неровной цепочкой. По расписанию ждать оставалось минут тридцать.

Электричка запоздала почти на четверть часа, и все это время Жанна не могла расстаться с мыслью, что ее бегство было позорным и глупым. Теперь, когда ей удалось отчасти восстановить равновесие духа, казалось, что она была просто обязана врезать этой суке на прощание; ну или хотя бы рассказать той, используя самые смачные термины, кто она такая и чего заслуживает.

Но, только усевшись у окна в полупустом вагоне электрички, Жанна сообразила, насколько же ей в действительности повезло. Ведь Эмме ничего не стоило, к примеру, подсыпать ей какую-нибудь дрянь в кофе или пуститься на какой-нибудь более изощренный трюк; одному Богу ведомо, что могло прийти ей в голову. К тому же ей откуда-то о многом было известно – откуда, Жанна не решалась даже предполагать, – но Эмма знала о таких вещах, о которых знать попросту не могла, и при желании наверняка сумела бы воспользоваться этим знанием. Выходит, Жанна все время была у нее в руках: Эмма играла с ней. А потом, встретив сопротивление, позволила вырваться (она даже не сдвинулась с места, когда птичка упорхнула в коридор, так ведь?), позволила уйти – отпустила. Быть может, у старой развратницы (лесбиянки, тебя пыталась совратить старая еврейская лесбиянка, так и говори) были к тому какие-то другие причины. Так что тебе крупно повезло, милочка, что ты вообще унесла ноги. И даже не пытайся представить, что может находиться у нее в подвале… Но она очень осторожна, старушка Эмма. Потому что много чего знает.

Электричка тронулась, набирая скорость.

«Господи, – мысленно произнесла Жанна, – когда я нуждалась в Тебе больше всего, Ты всегда был занят чем-то другим, я слишком рано осталась без отца, его тоже не было рядом, а теперь я давно взрослая, и даже с мамой у нас разная жизнь, я совсем одна, совсем одна, если Ты слышишь, дай мне пройти через все это…»

За окном проплывало бесконечное унылое полотно пейзажа, написанного ноябрем. Капли дождя бежали вниз по стеклу, сливаясь в кривые дорожки и трепеща от ветра. Прощаясь, желтоглазая дама, Осень, роняла скорбные слезы.

– Жанна…

Она медленно оглянулась. Вдохнула прохладный воздух вагона, пахнущий старыми листьями… выдохнула. Позади нее через ряд сидели двое парней, наверняка братья, коротая время за игрой в карты. На ряд дальше – старик в кепке, забавно клюющий носом, когда вагон подскакивал на рессорах. Места по другую сторону прохода пустовали.

Жанна вновь отвернулась к окну. Что ж, ничего удивительного: всего лишь очередное доказательство того, насколько в действительности расшатались ее нервы за последние недели.

Электричка замедлила ход, подъезжая к какой-то станции. Динамик прохрюкал название, которое Жанна пропустила мимо ушей. Через минуту она оказалась в жизнерадостно шумном окружении ребятни из младших классов, едущих на экскурсию в сопровождении троих взрослых и хмурой девочки-подростка, сидевшей всю дорогу так, будто она дожидалась своей очереди под кабинетом зубника с репутацией садиста.

В этой компании она оставалась до прибытия в город.

9

Желание немедленно броситься к телефону и позвонить Марте иссякло задолго до того, как Жанна переступила порог квартиры. Вместо этого она расстелила постель и легла: пара часов нормального сна – вот что ей сейчас нужно в первую очередь.

Жанна принадлежала к тому числу людей, что скорее предпочтут защемить пальцы в дверях, нежели быть не вовремя выдернутыми из дневного сна. Если такое все же случалось, она долго чувствовала себя будто попавшей в зазеркалье.

Телефон затрезвонил через час двадцать минут, после того как Жанне удалось уснуть. Рассуждая философски, часть ее сознания (та, на дальнем плане, что всегда остается в бодрствующем состоянии) заметила, что иначе и быть попросту не могло. Чертов телефон не мог НЕ зазвонить в самый неподходящий момент, когда ее сон достиг той глубины, из которой нельзя безнаказанно вылететь на поверхность без соответствующей декомпрессии, особенно днем, – когда дела складываются хуже некуда (в том числе когда ты приходишь к ворожее в последней надежде на помощь – да простит Господь в своей великой милости ей этот грех, ибо она уже расплатилась за него сполна, – а та норовит забраться к тебе под юбку), то так происходит во всем: против тебя восстает даже твой собственный телефон.

– Ал… кха!.. алло? – Жанна приложила трубку к уху: благо телефонный столик находился у изголовья кровати, и ей не пришлось вставать. Комната плыла перед глазами.

– Хто то? – отозвался настороженный голос в трубке. Словно тот, кому он принадлежал, спустив штаны, увидел что-то необычное.

– Что значит – «хто то»? Кто вам нужен?

– Хто-хто? – последовал изумленный ответ.

– Я гово… – Тут до Жанны, наконец, дошло, что она пытается объясниться с каким-то непохмелившимся рагулем, у которого вместо головы задница, а вместо мозгов – дерьмо. Она бросила трубку.

Легла обратно на подушку, начала медленно приходить в себя. Слишком медленно, почти не ощущая этого. Стены комнаты вращались, будто края огромной виниловой пластинки (ось проигрывателя, на которую она была насажена, находилась где-то в районе кровати). Обычно после таких пробуждений Жанна с трудом могла разобраться, что было «сегодня», а что «вчера». Нужно было отключить телефон, подумала она.

Но тут он зазвонил опять.

Хто то? Приемная слушает! Хто-хто? Нет, к сожалению, все места в нашем дурдоме сейчас заняты. Обратитесь через год.

Звонок.

– Чтоб. Твою. Маа-ать! – глядя в потолок, заорала Жанна. На людях она никогда не позволяла себе ничего подобного, но жизнь в одиночестве имеет ряд преимуществ; одно из них – возможность выражать вслух свое отношение к чему-нибудь с предельной откровенностью, и плевать на ханжеский свод правил хорошего тона в домашней обстановке.

Следующий звонок.

– Да заткнись ты, мудозвон!

Еще.

– Чтоб у тебя отсохло!

После очередного звонка она не выдержала и схватила трубку.

– Да!

Оказалось, это из рекрутинговой фирмы. Жанна хихикнула. Ей предлагали явиться завтра в офис, чтобы получить направление для собеседования в очередной компании. В первых четырех, где она уже успела побывать, ей ответили отказом (похоже, Марта была права – она больше не девочка, и с каждым днем для нее будет все труднее найти желаемую работу).

Жанна записала время встречи, опустила трубку на рычаг и посмотрела на часы: половина пятого. Что ж, остальное, если повезет, она доспит ночью, а теперь пора вставать – второй телефонный звонок окончательно лишил ее шансов задремать снова.

Комната по-прежнему вращалась перед глазами, но, когда Жанна привела себя в вертикальное положение, это движение существенно замедлилось.

Чашка крепкого кофе быстро привела ее в себя, хотя и вызвала невольные ассоциации (Эмма тебя утешит… Эмма знает, как…).

Около шести она позвонила Марте. Ответила ее свекровь. Она сказала, что молодежь отправилась на премьеру какой-то постановки в оперный театр и вернется поздно.

Когда-то они с Мартой посещали такие мероприятия вместе, но эти времена безвозвратно ушли. Однако Марта по-прежнему оставалась ее лучшей подругой: в определенный момент начинаешь понимать, что нужно научиться поддерживать старую дружбу, закрывая на что-то глаза, не то потеряешь друзей навсегда.

Пожалуй, времена стали меняться, когда замужество превратилось для Марты в навязчивую идею, – кажется, это произошло после того, как Жанна объявила о своей помолвке с Анджеем. Анджей погиб, и все ее планы унес черт, а Марта через год и восемь месяцев вышла замуж за преуспевающего Роберта. Как они сошлись, почему-то так и осталось для Жанны загадкой.

Марта несколько раз хотела свести подругу с кем-нибудь из холостых друзей Роберта, но не слишком настаивала, за что Жанна чувствовала к ней искреннюю благодарность. Просто она была… ну, что ли, идеалистичней своей подруги и все еще верила в Счастливый Случай и Настоящую Любовь, которую невозможно встретить на организованных и утвержденных планом смотринах, – сама мысль об этом была способна повергнуть ее в сардонический хохот. Может, именно поэтому после смерти Анджея в ее жизни так и не появился Он.

А неуловимый пижон Счастливый Случай кадрил мадам Настоящую Любовь, видно, совсем не на ее улице.

10

Зайдя в ванную, чтобы напустить воды, Жанна уловила какой-то странный душок. Присутствие этого запаха – он чем-то напоминал тот, что витает в окрестностях мангала с шашлыками, где хозяйничает беззаботный кулинар, – удивило ее. И в то же время напугало. Почему-то она сразу подумала, что это запах горелого человеческого мяса. Будто кто-то из соседей решил покончить с собой при помощи зажженной спички и бензинового душа, а вентиляция известила окружающих, что одна из квартир срочно нуждается в услугах хорошего маклера.

Секундой позже она с облегчением поняла, что никакого постороннего запаха в ванной нет. А значит, скорее всего, и не было – ей просто показалось. Еще один повод вспомнить о нервах, только и всего. Если так пойдет и дальше, эта проклятая осень доконает ее окончательно. Хто то? У нас появилась одна свободная койка, в самый раз для вас! Хто? Да-да, приезжайте немедленно!

Тут она вспомнила о парне, на днях перестрелявшем, как сусликов, полдюжины своих бывших однокашников (Влад, Влад Грендус, так его звали). Кладбищенский Стрелок – это прозвище дали ему некоторые газетчики. Они же поставили его вторым в печальном рейтинге по числу и жестокости совершенных убийств за последнее десятилетие во Львове, напомнив о событиях двухгодичной давности, когда город потрясла серия жутких убийств от рук так и не пойманного маньяка, прозванного Отрывателем Голов, что исчез так же внезапно, как и появился. В ту памятную ужасами осень погибло сто тридцать семь человек – и это на тот момент был абсолютный рекорд не только во Львове, но и в стране. Однако по разным причинам та история так и не получила широкой огласки, и только львовяне хранили в своих сердцах ужас предпоследней осени столетия. Жанна не слишком бы удивилась, узнав, что перед тем, как навалить кучу трупов, открыв счет собственными родителями и закрыв собой, Влад чувствовал себя в чем-то так же, как она.

Совсем бы не удивилась.

Приняв ванну, Жанна до одиннадцати смотрела телевизор, потом легла спать. Не забыв, конечно же, о маленьких добрых пилюлях.

11

Этой ночью ей снова приснился не Анджей. И даже не Иисус, скребущийся в ее дверь. Она была в доме Эммы. Только самой хозяйки нигде не было видно.

Жанна стоит в центре единственной комнаты и не помнит, как здесь очутилась.

Она слышит, как за одним из больших горшков с фикусом возится мышь. Ее глаза блуждают по комнате, ненадолго задерживаясь то на одном, то на другом… пока что-то наконец повелительно не притягивает ее взгляд.

Темная узкая арка в стене.

Жанна подходит ближе, не в силах отвести глаз, будто заиндевевших в глазницах и стремящихся вопреки ее воле проникнуть в черную бездонную глубину. В этой плоти пустоты, сотканной из множества теней, таится непостижимая для нее жизнь. Она ощущает на своей коже касание чужого взгляда, что приходит оттуда. Ее охватывает ужас, но она делает еще один шаг вперед. Ожидающий в глубине арки будто желает рассмотреть ее получше. Нет, еще недостаточно близко… ближе… ближе…

Глаза ее по-прежнему ничего не видят в этой угольно-вязкой черноте, но Жанна вдруг чувствует, как что-то начинает оттуда двигаться к ней навстречу, и кричит…

12

Именно этот крик и позволил ей вырваться из когтей сна, который вот-вот обещал превратиться в настоящий кошмар. Если судить по двум последним ночам, то злой киномеханик, что обосновался у нее в голове, явно решил сменить репертуар. Только это открытие Жанну не слишком ободрило – ее «ночное кино» по-прежнему оставалось в рамках жанра.

Меньше всего ей хотелось сейчас вылезать из-под одеяла и спускать ноги с кровати, чтобы дойти до выключателя. Недавний кошмар оживил в ней нелепые детские страхи – и сделал это куда успешнее, чем все предыдущие.

Но ей было нужно по-маленькому.

Жанна быстро, чтобы не дать страху накопиться до критической отметки, соскочила на пол и двинулась к выключателю с максимальной скоростью, на которую была способна в темноте, чувствуя, как воздух комнаты обдувает потное тело, заставляя его покрываться гусиной кожей.

Все в порядке, сказала она себе, все в полном порядке. Сейчас загорится свет, и все вернется в норму…

Только выключателя не было. Ладонь шарила по гладкой стене, не обнаруживая знакомые контуры… Господи, выключателя нигде не было! Что происходит? Паника ликующе ухмыльнулась ей из темноты щербатым ртом… Стена была абсолютно гладкой, как поверхность стола.

До того как окончательно потерять над собой контроль, Жанна все же успела подумать, что, двигаясь по комнате не слишком собранно, она могла потерять ориентацию. Она внесла поправку, и – выключатель оказался в полуметре дальше от того места, где она бы искала его хоть до самого рассвета, застенчиво хихикая и пуская слюни.

Пописав, она успокоилась. Вымыла руки горячей водой и глянула на себя в зеркало. Ваши дела плохи, сударыня. Еще полгода назад вот те морщинки можно было увидеть только в компании с хорошей шуткой. Кстати, вы не забыли, что назавтра вам предстоит встреча с новым работодателем? А как вам эти набрякшие сливы под глазами? И что вы скажете о… об этой вони, словно кто-то решил подержать немного руку над горящей конфоркой?

Жанна принюхалась. Снова откуда-то взялся тот запах, что она ощутила днем. Неужели опять… Она продолжала смотреть в зеркало, теперь уже себе за спину, туда, где стоял Анджей. Не такой, каким она его знала всегда, а каким видела последний раз в горящей машине. Лишенная волос голова, закопченное лицо, хранящее прикосновения огня… И все те же жадные глаза. Он стоял в прожженных лохмотьях, небрежно откинувшись назад к стене со скрещенными на груди руками, словно только что вернувшийся из круиза по аду любовник, желающий сделать сюрприз и знающий, что тот удался.

Жанна всхлипнула, будто ей в рот попала смешинка, и ноги сами бросились к открытой двери. Хотя еще до того, как она очутилась в коридоре, боковое зрение убедило ее, что никого там нет.

«Никого там нет, – сказала она себе строгим тоном, – ты сама видела».

«А как насчет зеркала, – парировала Жанна-пессимист сварливым голоском, – разве в него ты не смотрела, подруга?»

«Угу, смотрела. И, может быть, видела там тебя?»

Жанна-пессимист не нашлась с ответом и вернулась к пассивному наблюдению.

Вот и не выпендривайся, подруга.

Однако она продолжала в нерешительности смотреть на дверь ванной. Потом пересилила себя и открыла ее.

– Привет, – ухмыляясь, сказал Анджей. Он стоял на том же месте, только на этот раз Жанна смотрела прямо на него. – Ты мне вроде как не рада?

Она захлопнула дверь и, подумав секунду (если то, что творилось у нее в голове, имело что-то общее с нормальным мыслительным процессом), повернула наружную защелку в положение «закрыто».

13

Когда Жанна стала набирать номер Марты, на часах было без четверти три. Но какое значение могло иметь сейчас время? К тому же это была первая мысль, которая ей пришла в голову.

Последовало четыре долгих длинных гудка. В тот момент, когда сняли трубку на другом конце провода, из ванной донесся звук разбившегося стеклянного предмета и резкий смех (именно так смеялся Анджей незадолго до того, как они разбились на проселочной дороге).

Еще Жанна успела подумать, что хлипкая дверная защелка – не такая уж серьезная преграда для того, кто…

– Какого черта? – пробормотал у нее в ухе глухой бесполый голос.

– Марта, это я! – По счастью, трубка сразу оказалась в нужных руках. Это позволило ей избежать лишних (и наверняка не очень приятных) объяснений с Робертом.

– Господи, ты соображаешь…

– Он здесь!

– Что стряслось?

– Анджей здесь!

– А ты в своем уме?

– Я…

– Подожди секунду.

Жанна услышала, как Марта что-то объясняет мужу. Судя по всему, звонок среди ночи привел Роберта в не то чтобы очень благодушное настроение. Несмотря ни на что, Жанна не смогла удержаться от улыбки, представив его жирную сонную физиономию. Более недовольным мог выглядеть разве что боров, отнятый от свиньи на решающей стадии случки.

Наконец прения, отголоски которых достигали ее слуха, завершились, и Марта вновь вышла на связь:

– Послушай, – начала она тоном практикующего психиатра, – то, что случилось, всего лишь результат чувства ложной вины, которое копилось в тебе эти годы. Часть тебя все еще считает, что ты могла его спасти.

– Но я видела его, ты должна мне верить. Это был Анджей…

Жанна как-то вдруг утратила уверенность, что поступает правильно. Она не должна была звонить Марте среди ночи, чтобы сообщить настолько чумную новость. (На общем фоне мелькнула мысль, что она еще даже не успела рассказать о своем визите к Эмме.) Неудивительно, если теперь единственная подруга станет считать ее тронутой кубитой, лишенной радостей сексуальной жизни, – не так ли?

– Ну и где же он? – спросила Марта, явно стараясь подавить зевок.

Жанна вкратце поведала ей о последних десяти (а может, пятнадцати? или трех?) минутах своей жизни, лишенной маленьких утех.

– Значит, он сейчас заперт у тебя в ванной?

Жанна больше не сомневалась, что совершила чертовски огромную глупость, позвонив Марте. Как же она ненавидела подругу в тот момент! С тем же успехом Марта могла поинтересоваться, не принимает ли она наркотики. Именно это, в сущности, и означал ее вопрос; все остальное – фокусы семантики.

– Марта, неужели ты думаешь, что я лгу? – Какая-то часть мозга все еще верила, что ей удастся убедить Марту в правдивости своих слов (и еще, наверное, в своем здравом рассудке), – ведь они, в конце концов, лучшие подруги. – Помнишь, ты сама говорила, что иногда в жизни происходят очень странные вещи, когда рассказывала о том парне, Кладбищенском Стрелке, что он тебе приснился в…

– Все это ерунда, – с раздражением отрезала та. – Здесь нет никакой связи. Ты заметила, какое тут ключевое слово? Прис-нил-ся. По-моему, то же самое произошло и с тобой. Только тебе еще не хватило времени это сообразить.

– Так что же мне делать? – Жанна ни на минуту не прекращала поглядывать на выход из комнаты, вслушиваясь одним ухом, что творится за ее пределами. – Что мне делать?

– Господи, ну откуда мне знать? – Марта замолчала, потом добавила: – Если боишься оставаться одна… вызови, к примеру, пожарных. Или скорую.

Жанна так никогда и не узнала, издевалась над ней Марта или действительно хотела помочь.

Затем она услышала в трубке свой собственный голос:

– Спасибо за совет, лицемерная сука! А теперь полезай-ка под бок к своему хряку и оторвись чуток, может, тогда мы обе угомонимся… Йии-хо-хо, Йезус-Мария-курва-Христос!

Жанна в ужасе отшвырнула трубку, словно та была вымазана ядом, и уставилась на телефон. Нет, это невозможно… Она этого не говорила, ее губы даже не шевелились, о боже!

– Здесь кто-то, похоже, нуждается в хорошей компании, – донеслось из коридора. – Готов обеспечить веселье на всю ночь. Как в старые времена, ты еще помнишь? Правда, кое-какие важные инструменты сильно пострадали, но думаю, мы как-нибудь обойдемся и такими.

– Какого черта тебе от меня надо? – крикнула Жанна, находясь в считаных миллиметрах от пограничной линии, за которой бились маслянистые волны необратимой истерики.

Вместо ответа она услышала, как опять что-то свалилось в ванной, разбившись вдребезги. И еще завывание осеннего ветра за окном.

Она схватила трубку телефона и набрала номер пожарной службы, потом нажала сброс и ввела другой – скорой помощи.

Возможно, в совете Марты был какой-то резон.

14

Она провела самые напряженные тридцать семь минут в своей жизни, не сводя глаз с порога комнаты, пока в квартиру не позвонили.

Когда-то ей на ум пришла гениальная идея снять комнатные двери, а проем завесить шторкой из бамбуковых палочек, нанизанных на нити. Ей казалось, что это станет оригинальной деталью интерьера. До покупки подходящей бамбуковой шторки дело так и не дошло, и проем совсем не оригинально напоминал по вечерам вход в темную гробницу, а во время готовки из кухни частенько натягивало чад. Теперь эта неоконченная затея снова вылезла ей боком – в комнате не было двери, которую она могла бы закрыть. По крайней мере так ей было бы спокойнее.

Один раз Жанну сильно потянуло позвонить Марте и объяснить, что случилось на самом деле: что голос в трубке был не ее, хоть и очень похожим. Но она почти сразу отвергла эту мысль как нереалистичную.

Из коридора еще некоторое время долетали разные звуки: будто кто-то возится с туалетными принадлежностями, играет дверной защелкой… а потом вдруг все разом смолкло, и наступила тишина. Только капли дождя монотонно барабанили снаружи о жесть подоконника.

Не прошло и пяти минут, как Жанну стали одолевать сомнения. А не приснился ли ей весь этот аттракцион с привидениями, только наяву? Может, как это ни трудно было признать, Марта все-таки оказалась права?

Рациональный опыт настаивал, что, разумеется, именно так и обстоят дела. Марта была права, а значит, парню в ее голове попросту остохренело крутить кино только во сне, он жаждал свободы и ускользал из-под ее контроля. Не началось ли все это еще в тот день, когда она увидела изъеденного крабами отца? Очень может быть, подруга.

Но что такое Рациональный Опыт? Всего лишь близорукий старик, страдающий метеоризмом. Еще китайцы знали, что опыт – это фонарь на спине, что освещает только пройденный путь. Его пасынок – выскочка Рациональный Опыт – и того хуже: признает лишь то, что ему по нраву. Если она начнет прислушиваться к советам Его Рациональности, то куда скорее очутится в психушке (хто то?!), чем если признает, что все это происходит с ней в действительности, даже пускай тому нет никаких объяснений.

15

Вошли врач и медсестра. У обоих поверх белых халатов были накинуты на плечи синие болоньевые куртки членов бригады скорой помощи. Жанна провела их в комнату, усадила на стулья и села сама на краю сбитой постели, стараясь походить на больную (впрочем, это не требовало от нее игры на «Оскар»).

Врач, мужчина средних лет в очках с толстыми стеклами, выслушал ее жалобы на боль в сердце, покивал головой и раскрыл докторский саквояж. Жанна повторила все то, что сообщила при вызове, – это оказалось нетрудно.

– Возможно, вы испытали сильный стресс, – сказал врач после осмотра. – Это так?

– Да, недавно я лишилась работы… и возникли еще кое-какие проблемы. – Тут до Жанны дошло, что в ее нынешнем состоянии этот вызов совсем не является ложным. Ей стало легче – ненамного, но легче. Она не привыкла чувствовать себя в роли обманщицы.

– Вы, к тому же, живете одна? Тем более неудивительно.

Жанна кивнула, что да, у меня не было мужчины уже больше трех лет, я буду жить, доктор?

Врач велел медсестре приготовить инъекцию ношпы и димедрола, а Жанне предписал соблюдать абсолютный покой и велел не забывать, что полноценный сон – для нее сейчас самое верное лекарство.

Когда медсестра сделала ей укол, они поднялись. Их визит оказался куда короче, чем надеялась Жанна.

– Хотите кофе? – спросила она, провожая их к двери.

– Нет, спасибо, много вызовов, – улыбнулись медики, и дверь за ними закрылась.

Вернувшись в комнату, Жанна почувствовала, что недавняя встряска вкупе с уколом гонят ее в постель.

«Но ведь он может быть еще тут, – с дрожью подумала она. – Мне же нельзя сейчас спать, что я наделала!»

Зазвонил телефон.

Это могла быть только Марта. Жанна схватила трубку в надежде услышать ее голос и заранее зная, что так и будет.

– Марта! Я не…

– Жанна…

– Алло? Кто это?

– Дорогая, я так скучал…

Жанна поняла, что вот-вот потеряет сознание. Уронила трубку и рухнула на постель. Последним ее желанием было никогда больше не проснуться.

16

Не вышло.

Она открыла глаза. В объятиях Анджея. Еще было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо, но Жанна была уверена, что он улыбается. Это угадывалось по его дыханию, наклону головы, по тому, как его рука скользит по ее горячей коже внизу живота, спускается к бедру…

Всего этого не могло быть. Он умер три года назад у нее на глазах, в той жизни, которую она знала. Но это было – потому что существовало место, где они могли снова встретиться, место, куда не в силах было дотянуться ничего не прощающее время. Их особое место. И они сумели отыскать здесь свой собственный укромный уголок.

Анджей знал верную дорогу, но она еще немного помогла ему. Ощутив его в себе, Жанна почти мгновенно достигла вершины, чувствуя, что и он тоже. Они слишком долго не были вдвоем.

А потом она увидела, что может различить в предрассветных сумерках его лицо. Он по-прежнему улыбался. Так, словно мечтал о чем-то приятном.

– Мне снился ужасный сон, – сказала Жанна.

– Да? – отозвался Анджей, продолжая улыбаться.

– Будто последние три года я жила совсем иначе. Без тебя.

– Тогда это действительно был очень плохой сон.

– Мне было так страшно… и одиноко.

Они долго лежали без слов, потому что слова казались лишними, а солнце медленно заполняло их мир.

– Я где-то читала, что наша жизнь – это сон, который мы видим в другой жизни. И наоборот. Странно, правда? Я знаю, что сплю, но этот сон мне нравится куда больше. Мне не хочется просыпаться обратно, я не хочу возвращаться туда…

Анджей повернулся и поцеловал ее в висок:

– Оставайся.

– Ты ведь больше не уйдешь от меня? – Жанна увидела маленькое родимое пятно у него на щеке. Странно, но она никогда его раньше не замечала. – Откуда это? – Она легко прикоснулась к нему губами.

Анджей таинственно улыбнулся.

– Какая большая. Почему я… Анджик, она растет! Господи, Андж… – Жанна отстранилась.

– Разве в этом есть что-то странное? – сказал Анджей, все так же улыбаясь. – Посмотри сюда, – и он отбросил одеяло в сторону.

Через мгновение Жанне в нос ударила мощная волна запаха гари. Ей показалось, она задохнется в ней. Взгляду открылись обугленные останки человеческого тела. Жанна медленно подняла глаза выше, на подушку…

Этот сон ей вовсе не снится.

Анджей по-прежнему улыбался.

17

Жанна не думала, что когда-нибудь вернется в этот дом.

Но она снова была здесь и уже во второй раз пересекала неухоженный двор с пустующей собачьей конурой и тянущими к тяжелому небу голые ветви яблонями; а впереди было крыльцо, по которому ей предстояло подняться, чтобы войти в прихожую, откуда видна комната словно из городской квартиры со странной аркой, заполненной вязкими тенями даже днем. И так же, как вчера, ее обогнала гротескно худая грязная курица и забилась под крыльцом.

На стук в дверь ей никто не ответил. Тогда Жанна, сделав над собой усилие, взялась за ручку и толкнула вперед. Страх, который гнал ее сюда, был сильнее того, что она испытывала перед новой встречей с Эммой.

Дверь поддалась, и Жанна вошла. Комната пустовала. Значит, хозяйка была занята какими-то делами вне дома. Жанне вспомнился сон, и ее охватило чувство полнейшего дежавю. Она быстро оторвала взгляд от темной арки в стене и поспешила вернуться в прихожую, размышляя, что делать дальше – оставаться ждать внутри или выйти во двор. Вряд ли бы ей достало решимости приехать сюда в третий раз. Она предпочла остаться в доме.

Идя через коридор в кухню, Жанна думала, что похожа на воровку, и безотчетно старалась ступать как можно тише. Еще она вспомнила о том, что примерно через двадцать минут ей надлежало бы оказаться в совершенно ином месте. Что ж, похоже, рекрутинговой компании придется подыскать своим клиентам другую кандидатуру. Сожалею, господа.

Заходя в кухню, Жанна уловила, как где-то в доме скребется мышь. Маленькая любимая мышка тетушки Эммы. Мышка… На фоне кухонного окна Жанна увидела ее – ровно день назад похотливо тискавшую ее грудь, знавшую то, что знать было невозможно, и почти наверняка имевшую отношение к кошмару, преследовавшему ее всю ночь.

Эмма стояла в сюрреалистической позе, будто начала падать, но была внезапно застигнута моментальным снимком, остановившим время.

После сумрака прихожей оконный свет сперва заслепил Жанне глаза, поэтому она не сразу увидела, что Эмму удерживает тонкая бельевая веревка, петлей накинутая на шею и тянувшаяся к прогнутому карнизу. Руки Эммы безвольно свисали вдоль туловища, слегка отклоняясь вперед, ноги были подогнуты. Веревка глубоко врезалась в распухшую шею, которая приобрела багрово-синюшный оттенок. Глаза были закрыты, но Эмма еще дышала – грудь едва заметно вздымалась.

В следующую секунду Жанна с внезапной ясностью поняла, что здесь произошло: собираясь повеситься, Эмма переоценила прочность карниза и теперь зависла в этом полупридушенном состоянии, медленно умирая от ослабленного притока крови к мозгу и нехватки кислорода. Если бы она сильнее подогнула ноги, то сила натяжения была бы тут же восстановлена гибкостью карниза.

Возможно, Эмма уже не раз пыталась это сделать, но оказалась в препаскуднейшей ловушке, которую создала собственными руками и которая гарантировала ей мучительную тягучую смерть. Похоже, и отступить у нее не оставалось больше сил.

Это понимание вызвало у Жанны одновременно и ужас, и приступ отвратительного утробного смеха.

Эмма шевельнулась и открыла глаза. На короткий миг в них отразилось узнавание. Жанну передернуло. Эмма издала череду тусклых переливистых сипов, будто в горле у нее застряла сломанная губная гармоника, пытаясь что-то сказать.

Только тут Жанна сообразила подхватить ее (испытывая мгновенное отвращение от этого прикосновения), дотянуться одной рукой до кухонного столика, где лежал небольшой нож, и перерезать веревку.

Она опустила Эмму на пол; лицо той моментально покраснело, будто ошпаренное кипятком, – кровь, наконец, устремилась к голове, как вода, заполняющая пересохшие каналы. Жанна увидела, что на лбу и верхней части лица Эммы проступили багровые пятна, ставшие заметными лишь сейчас, – они выделялись даже на красном фоне ее кожи и причудливо складывались в отпечаток большой узкой ладони.

Эмма продолжала шевелить губами, ее дыхание стало несколько свободнее, хотя и резало слух ржавым скрипом дверных навесов. Она вдруг зашлась кашлем, и изо рта полетели огромные сгустки крови, шлепаясь на пол вокруг ее головы.

Лихорадочно соображая, Жанна минуту стояла над ней, пока не услышала снизу:

– Он ушел…

Жанна наклонилась, перебарывая отвращение.

– …ушел… – сказала Эмма. Снова кашлянула и умерла.

Закрыв ей глаза, Жанна вышла во двор.

Уже по дороге в город, сидя в электричке, Жанна попыталась припомнить, видел ли кто-нибудь, как она выходила из дома Эммы (рано или поздно тело обнаружат, а потом кто-то обязательно удивится, как это трупу удалось перерезать веревку и аккуратно улечься на пол: «А если все было немного иначе, ребята?»), но обнаружила, что это ее очень мало занимает.

Она думала о красном отпечатке ладони на лице Эммы.

18

Выйдя на конечной остановке, Жанна за несколько минут преодолела расстояние, отделявшие ее от здания главного вокзала, и купила билет на вечерний поезд в Киев. Уехать к матери и пожить у нее какое-то время казалось единственным разумным выходом. Мать, конечно, вряд ли будет рада ее приезду, если учесть их неровные отношения в последние годы, но на пару недель передышки можно рассчитывать. А дальше – покажет время.

Вернувшись домой, Жанна начала собирать вещи. Это не бегство, говорила она себе, упаковывая дорожную сумку, совсем не бегство, мне просто хочется повидать маму. Последний раз они общались по телефону девять месяцев назад, когда мать сообщила, что собирается снова выйти замуж. Это было бы ее третьим замужеством после смерти отца. Жанна вспылила и услышала в ответ короткие гудки.

Когда вещи были почти уложены, Жанна почувствовала его у себя за спиной. Ощущение, что он все время держится где-то рядом, не покидало ее ни на минуту с того самого момента, когда она очнулась утром в пропитанной гарью постели. А теперь…

– Ты была такой голодной этой ночью.

Жанна вздрогнула и повернулась – так, будто от ее головы шли невидимые ниточки, которые могли оборваться. Сначала она его не увидела.

Он смотрел на нее с полированной поверхности шкафа, будто являлся собственным отражением.

– Хватит, – Жанна отвернулась и принялась застегивать сумку непослушными руками. – Он умер, а ты – не он. Так же, как и не мой отец. Ведь это ты был там… в тот день.

Она закончила сборы и, выйдя из дома, поймала такси. До отправления поезда оставалось еще целых пять часов, но Жанна скорее предпочла бы провести сутки на вокзале, чем задержаться у себя в квартире на несколько лишних минут. Водитель всю дорогу поглядывал на нее через зеркальце заднего вида, но лишь у самого вокзала решился спросить, хорошо ли она себя чувствует. Жанна ответила, что чувствует себя превосходно, и даже улыбнулась.

Только ее улыбка не вызвала у водителя ответной реакции.

19

Первые три с половиной часа Жанна бесцельно слонялась в окрестностях вокзала: заходила в мелкие магазинчики, рассматривая ненужные ей вещи, бродила вдоль крытых лотков, долго изучала ряды книжек в мягких обложках, но так ничего и не выбрала. Затем вошла в маленькое уютное кафе и заказала чашку кофе. Сделав глоток, поморщилась и вспомнила, что не ела толком со вчерашнего вечера.

Она представляла, как мать откроет ей дверь и будет долго смотреть на нее – прохладным взглядом, будто она дальняя родственница, живущая разъездами между членами большой семьи. Пардон, мадам, на нынешней неделе ваша очередь. Или все произойдет совсем иначе. Она не знала. Жанна с большим опозданием сообразила, что нужно было позвонить матери и сообщить о своем приезде. Она безуспешно пыталась отвлечь себя какими-то посторонними мыслями и не думать о том, что гнало ее к человеку, который давно стал ей чужим, но которого она по инерции продолжала считать самым близким. Но не смогла.

«Неужели это я?» – думала она, глядя на свое отражение в темном кафешном окне. У высокой стойки молодая женщина повернула голову и ответила ей таким же долгим молчаливым взглядом. А кто же еще, конечно, я.

Она отпила еще глоток, поставила чашку на столик и за темной поверхностью, в призрачно-коричневом мире по ту сторону кофе, встретила тот же взгляд. Потом вышла из кафе и направилась к зданию вокзала, чтобы забрать вещи из камеры хранения. Некуда ей бежать.

20

Жанна подошла к окну и раздвинула шторы, впуская утренний молочный свет. Повсюду девственно-белой простынею лежал первый снег, укрывая на мгновения своей недолгой жизни темную кожу земли.

Ей было спокойно и легко.

– Ты ведь навсегда останешься со мной? Ведь навсегда?

Ольга Зинченко

Практические занятия

Данила Ефимов, студент Императорского харьковского университета, не был склонен к самоедству, однако сегодняшний вечер, что называется, не задался. Варечка, поначалу благосклонно глядевшая на молодого человека, теперь была с ним подчеркнуто холодна. «Выжидает, каков будет папенькин вердикт», – с досадой подумал Данила. Что же до папеньки – Алексея Гавриловича, профессора того же учебного заведения и практикующего врача, – то, казалось, решение он уже принял. Юноша ему решительно не понравился. Но тут уж винить было некого – сам оплошал.

– Даниил Ефимов, – отрекомендовался студент. Названный матерью в честь библейского пророка, полное имя Данила использовал для солидности.

– Иудей? – Алексей Гаврилович строго сдвинул брови.

– О…отчего же иудей? – растерялся студент, ибо ранее с подобным вопросом не сталкивался.

– Знаю я вас – Даниилов, – профессор грозно воззрился на светловолосого, сероглазого Данилу. Обшарил цепким взглядом его лицо. Даже сбоку взглянул зачем-то, на профиль. Тут Данила и вовсе сплоховал, невольно отступив на шаг. Тяжелый взгляд профессора, казалось, оставлял на щеках борозды.

Но Варечка, нужно отдать ей должное, пришла на выручку молодому человеку.

– Что же вы, папенька, гостя в дверях держите? – с укоризной спросила она. – Пройдемте!

Она подтолкнула Данилу под локоть, и, хотя от ее пальцев руку Данилы отделяли несколько слоев ткани, в месте прикосновения кожа пошла мурашками.

Зала поразила воображение студента Ефимова убранством, от чего он враз почувствовал себя младше и ниже. Тяжелая палисандровая мебель, потолки с золоченой лепниной, портьеры темного бархата, обрамлявшие окна и двери, говорили о том, что врачебная практика Алексея Гавриловича донельзя удачна.

– Прошу к столу, – пригласила Варечка, и Данила осознал, что глазеет на все это великолепие, застыв посреди залы. Он засеменил к столу, задев на ходу жардиньерку с цветами. Под неодобрительным взглядом профессора задвинул за Варечкой стул. «Видимо, и здесь поторопился», – упрекнул он себя. Поглядел на стол – и окончательно растерялся: сервирован на четыре персоны.

– Присаживайтесь вот здесь, напротив меня, – указал Алексей Гаврилович. – С нами должен был ужинать Виктор, Варенькин брат, однако ему нездоровится.

– Желаю ему скорейшего выздоровления. – Данила, конечно, покривил душой. Никакого выздоровления, тем более скорейшего, студент Виктору не желал. Знал он этого щеголя по университету. Напыщенный, задиристый, к тому же недалекого ума, Виктор держал себя, по меньшей мере, как «ваше превосходительство». Особенно раздражало, как он произносил свое имя на французский манер – Виктор. Горше всего было то, что фиглярские эти фокусы словно бы гипнотизировали окружающих. Виктору удалось создать круг почитателей и приближенных особ. Но и на них юноша смотрел свысока. Данила не понимал, как личности эти могли столь по-собачьи обожать своего кумира, и от души надеялся, что постигший Виктора недуг является diarrheo. «Впрочем, для диареи слишком долго, – Данила припомнил, что не имел удовольствия видеть Виктора уже второй семестр. – Хотя ради его превосходительства этот недуг стоило бы сделать хроническим».

– Да-да, мы все ему этого желаем, – рассеянно промолвил профессор. – Так вы, молодой человек, говорите, своекоштный, из купеческого сословия будете? – И, хотя Данила пребывал в уверенности, что ничего подобного не говорил, все существо его сжалось от сознания, что единственно верный ответ был бы ложью. Денег, чтобы послать сына учиться, матушка не имела.

– Нет, казеннокоштные мы… – Юноша почувствовал, что краснеет, и возненавидел себя за это. Нечего сказать – завидный жених! Варечка, сидевшая всего лишь в сажени от него, показалась вдруг неимоверно далекой. – После семинария.

– М-да, я вижу… – протянул Алексей Гаврилович, от чего Данила покраснел еще гуще.

– Довольно, – Варечка нахмурила бровки, показавшись Даниле еще милее. «Сердится, – подумалось ему. – Из-за меня сердится, голубушка».

– У папеньки замечательные ораторские данные, не так ли? – Она смерила отца гневным взглядом, от чего тот вдруг потупился. – Но мы ведь сейчас не в аудитории, верно?

– Конечно, конечно. Я только хотел… Впрочем, это неважно.

«Ах, еще и неважно, – начиная закипать, подумал Данила. – Напыщенный старый индюк, поди, всю ночь после такого ужина изжогой промучаешься».

Тем временем «напыщенный старый индюк», ничего не подозревая о назначенной для него гостем участи, проглотил аперитив, от чего сделался радушнее:

– Что ж вы, друг мой, приступайте к трапезе. Сегодня у нас перепелки по случаю.

Не уловив в голосе профессора ноток сарказма, Данила отдал должное перепелкам, которые и впрямь оказались донельзя хороши. Разговор завязался сам собой, и студент невольно дивился, сколь обманчивым может быть первое впечатление. Алексей Гаврилович оказался увлекательным собеседником.

– Не хотите ли вы сказать, медицина шагнет так далеко, что возможным станет не только изъятие органа, но и содержание оного отдельно от тела? – вопрошал он, потрясая птичьей костью. – Как же, скажите на милость, вам это видится? Живет себе селезеночка в склянке, поживает, горя не ведает… – Тут профессор сочно рассмеялся, потрясая внушительных размеров животом, и с неожиданной для его возраста и комплекции стремительностью перегнулся через стол, сделав выпад костью в сторону собеседника: – А?

– Ну я… – замялся было Данила, но две рюмки выпитой водки приятно согревали, а пышность трапезы располагала к откровению. – Дело в том, что в склянке ей жить вовсе и не обязательно. Ее можно будет привить другому организму, как побег яблони другого сорта прививают взрослому дереву.

Брови Алексея Гавриловича поползли вверх, от чего он стал выглядеть еще комичнее. Медленно профессор перевел взгляд с Данилы на кость в своей руке. Сел. Задумался.

Пользуясь моментом, Данила послал Варечке самую очаровательную улыбку, на какую только был способен. Она улыбнулась в ответ. Теперь его согревало не только выпитое, и Данилу понесло:

– Мне, знаете ли, думается, что человеческий организм в силу совершенства своего со временем упразднит ненужные органы…

Он умолк, физически ощутив, как потяжелел взгляд профессора. Огляделся в поисках поддержки, но Варечка, которую он уже считал союзником, почему-то глядела в сторону. Юноша опустил взгляд в тарелку, но и перепелка к содействию не была расположена. Данила сдержал вздох: «Эх, не зря говорят, молчание – золото».

– Все, о чем вы тут говорите, яхонтовый мой, – голос профессора сделался вкрадчивым и тягучим, как мед, – донельзя любопытно, но, помнится, в Крымскую кампанию я, будучи хирургом, отсек столько конечностей и органов. И вы, голубчик, пожалуй, не поверите, но ни один из них не прирос обратно.

Доедали молча.

У самого порога Варечка, провожая гостя самолично, обронила: «Это ничего».

Данила простился легким кивком, совершил такой же в сторону зала. Вышло весьма манерно, да с ходу лучшего не придумаешь. Ах, не так он надеялся проститься. Вовсе не так…

Особняк профессора стоял на отшибе меж Ветеринарной и университетским садом. Отсюда до Базарной площади, где располагался доходный дом, в котором квартировал Данила, было ходу минут двадцать, да и денег лишних на извозчика студент не имел. Бодрым шагом дошел он до калитки, зачем-то оглянулся на окна, ощетинившиеся коваными решетками, и двинулся дальше.

Прохладный вечерний воздух приятно щекотал ноздри. В университетском саду сверчки затянули трели. Отчего бы и не срезать напрямик, до середины сада, где все освещено редкими газовыми фонарями. И ни души. Все кругом замерло, словно давая юноше возможность остыть да осмыслить.

Не все так плохо выходило, если помозговать. Да, полученным в наследство неслыханным богатством Данила не располагал, но студентом был смекалистым и доктором мог стать вполне пристойным. А там, гляди, и капиталец какой-никакой замаячит. Он же не хлыст неприличный, что деньги родительские в игорных домах просаживает да к девкам гулящим заглядывает. Чем профессорской дочке не жених? К тому же Алексей Гаврилович живо родней его интересовался, а стало быть, кандидатуру всерьез рассматривает.

За сими успокоительными мыслями студент не заметил, как одолел полсада. Дальше было темно. Пришлось остановиться, давая глазам пообвыкнуть. Данила не усмотрел, как от широкого ствола дерева отделилась тень и шмыгнула ему за спину.

Сквозь сень деревьев виднелось чистое, усыпанное звездами небо. На него-то и смотрел студент, когда удар по голове вышиб из его глаз искры. Из этих брызг сформировались новые созвездия, а после они разом погасли, и стало совсем темно.

Сначала явилась боль, после – сознание. Острая вспышка рассекла голову на две части, парализуя конечности. Не иначе – сотрясение.

Дышать!

Данила сосредоточился на дыхании, и боль отступила. Не совсем, конечно: встала поодаль, дабы вернуться по первому зову, словно добрая знакомая.

Юноша осторожно повернул голову. Сначала решил, что затекли мышцы, после смекнул, что и руки недвижимы. Связан. Накрепко связан сыромятными ремнями. Вдобавок ко всему перед глазами маячил сырой потолок каменной кладки, а спину холодил металл. Смущал и хирургический инструментарий, который попадал в поле зрения, если немного изогнуть шею и наклонить голову вперед. В силу избранной профессии молодой человек имел склонность к логическим построениям. Совершенные им наблюдения и порознь вызывавшие душевное смятение, вкупе же давали повод сделать крайне неприятные выводы.

– Эх, что-то рано вы, милок, в сознание пришли, – раздался знакомый елейный голос, и происходящее показалось студенту нереальным. – Обморок мог бы уберечь вашу тонкую натуру от излишних потрясений.

Профессор мелькнул перед глазами студента и тут же исчез в изголовье стола. А это, несомненно, был хирургический стол. Подобные имелись в некоторых аудиториях университета. Данила почувствовал, как ослабли удерживающие голову ремни. Он тут же завертел ею, за что немедля был вознагражден вспышкой боли.

– Но ладно, чего уж таить, – как ни в чем не бывало продолжал профессор. – В какой-то степени я даже рад вашему временному присутствию. По правде говоря, что-то подсказывает мне, молодой человек, что вы надежно будете хранить секреты. Унесете с собой в могилу, если точнее.

Он натянул на нос окуляры с длинными заворачивающимися за уши дужками, в которых глаза стали казаться втрое больше. Это придало облику профессора комичности, неприятным образом оттеняя сказанное ранее.

– Эх, право, жаль вас в расход пускать, – радостно щебетал Алексей Гаврилович. – Вы парень с выдумкой, благородных устремлений, даром что мелкопоместный. Может, и вышло б из вас что путное.

Данила заерзал по столу, да где там – ремни держали крепко, ни в жизнь не справиться. Весьма не понравилось студенту упоминание о собственной персоне в прошедшем времени, а еще руки профессора, точнее, их небрежность и та ловкость, с которой они перебирали хирургический инструмент. Руки эти, без сомнения, до локтей пропитаны чужой кровью. Тут Даниле Ефимову сделалось по-настоящему страшно.

– Вот что… Полагаю, вы имеете полное право знать. Или можете толковать сие откровение как мою прихоть. А что: обоюдовыгодное предприятие для нас обоих. Для меня – возможность излить душу, а для вас пусть и несущественно, но продлить срок собственного бытия.

Тут Данила не мог не согласиться. Студент пришел к выводу, что его собираются лишать жизни, и шанс отдалить сей тягостный момент, бесспорно, был в его интересах. Отвечать юноша не стал, ибо отвлекся на склянки за спиной несостоявшегося тестя. Там уж было на что взглянуть! В прозрачной жидкости плавали искромсанные человеческие тела. Точнее, обрубки – иные были укорочены на треть, иные по торс, а от иных и вовсе лишь головы остались. Таращится голова на Данилу выпученными глазами, словно хочет сказать: «Э, брат, все мы через это прошли, и тебе, соколик, своей участи не миновать». Смотреть становилось невыносимо еще и оттого, что кое-кого студент знал лично, а рыжеволосого юношу к тому же довольно близко. Он звался Степкой Рубаном и был отчислен в минувшем году за прогулы. Загуливал Степка часто и, знать по всему, загулялся.

Стало Даниле вконец дурно, а профессор продолжал говорить без умолку. Видимо, и взаправду хотел душу излить, вот только проку от этого студенту с гулькин нос. Дергаться также не имело смысла: потеряй сейчас Алексей Гаврилович в его лице слушателя, так вместо рассказов приступит к действиям совсем иного рода.

– …И вот в пору Крымской войны были среди нашего медсостава американцы. Имел я удовольствие познакомиться с некоим Милдретом Уайтом из Нового Орлеана. Несмотря на имя свое заковыристое, человеком он был преинтереснейшим. Личность его являла собой любопытную смесь крайне толкового хирурга и, как выяснилось, адепта раздела магии, именуемой вуду. Колдовское это учение в Америку привезли рабы с Черного континента. Я не являюсь историком, но имею подозрения, что жители Африки успешно практиковали вуду столетиями.

«Он умалишенный», – все более ужасаясь, подумал Данила. Смутные надежды стать хотя бы экспонатом, полезным мировой медицине, таяли на глазах. Его выпотрошит ненормальный старик, страдающий одышкой, после чего засунет останки в склянку… Забавы ради?

– Сомнение, читающееся в ваших глазах, мне понятно. Я и сам, по правде сказать, поначалу сомневался, но, как говорят в народе, «утопающий хватается и за соломинку». Ты имел удовольствие быть знакомым с моим сыном Виктором?

«Еще какое», – уныло подумал Данила, но ответил кивком. Чертовщина начинала обретать формы, и следовало слушать внимательнее. Собственно, от этого зависело его ближайшее будущее.

– Виктор серьезно болен… был серьезно болен. Недуг вытягивал из него все силы, истощая и превращая в бледную тень. Я был бессилен и мог лишь наблюдать, как мой сын медленно угасает.

Что-то гулко грохнулось об пол. Алексей Гаврилович воровато оглянулся через плечо, в его глазах промелькнуло нечто новое. «Не иначе страх?» – подивился студент. Разум решительно отказывался вообразить, что же могло напугать этого вурдалака в человечьем обличье. Профессор схватил ланцет, занес его над животом студента, когда звук повторился с удвоенной силой. Ему вторил еще один, совсем иного рода: низкий утробный вой или стон, от которого кровь стыла в жилах.

«Какое же злодейство ты совершил?!» – подумал юноша.

Профессор же замахнулся для удара, противненько взвизгнул, схватился за сердце и осел на пол, словно мешок с требухой, успев вонзить хирургический инструмент Даниле в бедро. Студент и испугаться-то как следует не успел.

Непонятно было, радоваться или скорбеть по, возможно почившему, профессору: ремни продолжали крепко держать, голова из банки таращилась пустым взглядом, ланцет торчал из бедра, а за небольшой дверкой, ведущей из темницы, кто-то скребся и подвывал нечеловеческим голосом – очень уж хотелось ему попасть внутрь.

Спокойно! Студент усилием воли заставил себя расслабиться. Ему отчасти это удалось, хотя инструмент в ноге не способствовал. Данила аккуратно повернул руку до предела, стараясь не вывихнуть запястье, что было бы сейчас весьма некстати. Он потянул ланцет за ручку, пытаясь не думать о том, хватит ли замаха извлечь его полностью. Картинка перед глазами предательски поплыла, но молодой человек ухватил подлое сознание, вперившись глазами в склянку с головой Степки. «Он не смог», – сказал себе студент. Он не смог. Он не смог, оннесмог оннесмог оннесмогоннесмог, – крутилось в голове. Ланцет поддался, плавно пополз вверх, движимый дрожащими пальцами, попутно рассекая близлежащие ткани. Данила сжал зубы так, что они заскрипели. Извлеченный на две трети инструмент застыл – дальше ремни не позволяли.

За дверью бесновалось чудовище, по костяшкам пальцев побелевшей руки, сжимающей ланцет, лениво ползала муха.

– Спокойно, – Данила понял, что говорит вслух, но это даже помогало лучше сосредоточиться. – Ты справишься.

Перебирая пальцами, он спустился от ручки к черенку и, приблизившись к основанию раны, снова потянул. Ланцет выскользнул так непринужденно, словно бы и не держала его бренная плоть. Не ожидавший столь легкой победы Данила едва не выронил инструмент, вскрикнул и сжал кулак, тяжело дыша. На лбу выступила испарина.

Усмирив дыхание, он медленно повернул ланцет в руке, лезвиями к ремню, и надавил. Рассек кожу, поморщился, сместил лезвие ниже.

Со студента уже семь потов сошло, а он и половины не одолел. Рука от неудобства расположения затекла и слушаться отказывалась. Голова Степки глазу примелькалась и должного эффекта уже не оказывала, а стало быть, и стимулом служить более не могла.

За дверью установилась тишина, что настораживало.

Данила решил размять онемевшее запястье. Медленно, без спешки повел рукой вниз и вверх. Тут-то чудовище окаянное и возопило вновь, застав студента врасплох. Он вздрогнул от неожиданности, инструмент дернулся в руке, застыл на мгновение на кончиках пальцев и ухнул вниз, под стол, к своему прежнему хозяину.

«Я погиб, – решил Данила и печально улыбнулся, вспомнив недавние переживания. – Эх, Варечка, не поминай меня лихом».

– Данила? – раздался тонкий девичий голос. Студент поначалу в диво не поверил – галлюцинации! – и потому промолчал.

– Данила? – Голос дрожал и, казалось, был готов вот-вот сорваться на плач.

– Варя, – с замиранием сердца откликнулся Данила, словно спугнуть боялся, и затем повторил громче: – Варя!

Он увидел, как девушка спускалась по каменным ступеням, сосредоточенно глядя себе под ноги. Очевидно, не первый раз тут, мелькнула мысль у студента.

– Папенька… – ахнула девица. Глаза расширились, затем кровь снова прилила к лицу.

«Взяла себя в руки», – не мог не восхититься студент.

Варечка меж тем была уже подле него: наклонилась, коротко запечатлела поцелуй на Данилином лбу. Казалось, после пережитого его сердце не может биться быстрее, но тут студент ошибался.

– Я знала, почти все знала, – шептала она. – Папенька его назад возвратил… а сам душегубом сделался. Людьми его кормил, но тебя обещал не трогать.

Девушка быстро освободила его руки, и студент сел, разминая затекшие мышцы. В этот момент дверные петли не выдержали, и перед молодыми людьми с ревом предстал Виктор собственной персоной.

Выглядел «его превосходительство» неважно. Одежды на нем были чистыми, но висели мешком, будто с чужого плеча. Грудь впала, на месте доброй половины зубов зияли черные дыры. Кожа под левым глазом оказалась сорвана и свисала на скулу бескровным лепестком, оголив лицевые мышцы – не багряные, какие положено иметь живому человеку, а бурые с зеленцой.

Пальцы были сбиты, а иные и вовсе истерты до костей. Глаза глубоко запали в глазницы, и человеческого в них осталось мало. Виктор определенно был мертв.

Кошмарный взгляд скользнул по темнице и, выхватив Варечку, замер на ней. Существо, любившее когда-то зваться на французский манер, хищно оскалилось и бросилось на сестру, стремясь ухватить ее цепкими ручищами. Но не тут-то было: Варя оказалась проворнее и скрылась от нежеланных объятий за тумбой с жуткими склянками. Чудовище ринулось за ней. Явив недюжинную силу, живой покойник опрокинул тумбу. Стекляшки загремели и разлетелись вдребезги, человеческие останки оказались снаружи. Завоняло спиртом. Покойник выпростал руки к сестре, но и Данила не медлил: со всей мочи толкнул тяжелый хирургический стол на мертвеца. Махина сбила чудовище с ног, повалив на пол.

Варечка подбежала к Даниле, обвила руками шею. Зарылась лицом в рубаху, того и гляди задушит в объятиях.

– Бежим!

Данила понял, что воля покинула девушку. Подхватив ее ослабшее тело на плечо, он кинулся к выходу, свободной рукой сорвал со стены керосиновую лампу. Обернулся, помимо воли впечатывая в память каждую деталь ужасной сцены, открывшейся его взору.

Живой труп не преследовал их. Виктор скрючился над телом отца, запустил руки в его живот и, набрав полные горсти внутренностей, удовлетворял адский голод.

Данила прижал Варечку еще крепче – не приведи Господь, оглянуться надумает, и швырнул керосиновую лампу на камни. Языки пламени заплясали по мокрому полу, отражаясь в усыпавших темницу осколках. Вскоре занялась, зачадила скудная мебель, и разглядеть что-либо стало невозможно.

Темница была расположена, как выяснилось, прямо под флигелем в двух шагах от усадьбы. «И впрямь, зачем далеко ходить, когда и на дому людей полосовать можно», – мелькнула мысль у Данилы. Непонятным оставалось лишь одно – зачем он их резал. Студент собственными глазами наблюдал, что Виктор и сам отлично справлялся.

Дым повалил из окон флигеля, поднимаясь в ночное небо, летел себе подальше от страшного места.

– Варя, – не выдержал студент. – Зачем Алексей Гаврилович людей резал? Ведь покойнику все одно было.

Девушка долго молчала, и Данила уже решил, что она и вовсе ему не ответит. Но та ответила, коротко и мрачно:

– Пошести боялся.

Студент решил не переспрашивать.

Глубоко под флигелем, окутанный клубами черного дыма, профессор медленно поднялся на ноги и встал рядом с сыном.

Александр Матюхин

Сияние ее глаз

Мои клиенты – люди чуть за тридцать. Те самые, которые родились в середине восьмидесятых, а в лихие девяностые бегали в коротких штанишках и не успели понюхать пороху.

Про «порох» и «лихие» очень любит рассказывать Пал Палыч. Он мастер продажи страховки. Бог в дорогом костюме, с золотистыми кучерявыми волосами, ухоженный и очаровательно пахнущий. На него приятно смотреть. Был бы я девушкой, влюбился бы без оглядки.

Пал Палыч клал ноги на стол, на американский манер. Спинка кресла скрипела под его телом. Рядышком стояла обязательная чашка кофе, а в пепельнице тлела кубинская сигара. Или не кубинская, но дорогая, даже если он ее покупал на рынке возле офиса.

– Нестреляные воробьи, – говорил он. – Золотая молодежь. Вступили во взрослую жизнь, когда эпоха «малиновых пиджаков», к сожалению, закончилась. Они не дрались насмерть двор на двор, не отстаивали свои права за школой при помощи металлических прутьев, не нюхали клей в пакетах и даже не знают, чем ТТ отличается от ПМ. – Пал Палыч потягивал сигару, пуская густые облака сизого дыма. – В чем-то я им даже завидую. Беззаботная жизнь, смелый взгляд в будущее, стабильность и все такое. Как сыр в масле катаются.

О да. Наши клиенты.

В конце девяносто девятого Пал Палыч основал страховую компанию «Светлое будущее». Вложил в нее сбережения, накопленные в девяностые. Его друг по техникуму, наш второй директор, Игорь Сергеич, блеснул талантом и придумал гениальнейшую акцию.

Слоган акции: «Ваше здоровье – ваш капитал!»

Игорь Сергеич любил креатив. Трепетала в его душе этакая творческая жилка, не дававшая покоя.

До сих пор по Питеру висят старенькие потрепанные растяжки, с которых на прохожих смотрит здоровая и счастливая семья из трех человек. Папа – жизнерадостный мужчина лет тридцати, с аккуратной прической, в синем свитере, из-под которого торчит воротник рубашки. Мама – улыбающаяся блондинка с макияжем в стиле девяностых, одетая во что-то домашнее и уютное. И ребенок – рыжий кучерявый мальчишка с зеленовато-голубыми глазами. Он вообще ангел. Смотришь и умиляешься.

Посыл был прост. Девяностые с их криминальными разборками, перестрелками на Пушкинской и на Невском уходили в прошлое. Наступала эра стабильности, Путина, здорового образа жизни. Главная ценность, как тонко подметил Игорь Сергеич, – человеческая жизнь. Несомненно здоровая и правильная.

– Застрахуйтесь на ближайшие десять лет, – говорил он с экранов телевизоров в купленный прайм-тайм, за десять минут до программы «Поле чудес», – и если за это время с вами ничего не случится, вы ни разу не воспользуетесь страховкой, достойно проживете десятилетие, подтвердите здоровый образ жизни, то мы заплатим вам два миллиона рублей! Мы поддерживаем нацию. Мы поддерживаем русский народ!

Фишка Игоря Сергеича была в том, что он уютно улыбался. Еще у него были красивые глаза, которые хорошо смотрелись по ТВ. Очень хотелось доверять этому человеку. После рекламы в «Светлое будущее» обратились сотни клиентов.

Дальше в дело вступал Пал Палыч.

Он объяснял клиенту суть акции. Необходимо застраховать жизнь на десять лет. Первоначальный взнос небольшой – двадцать пять тысяч рублей. Существует ежемесячный платеж в пятьсот рублей. Сумма каждый год индексировалась (к две тысячи девятому, когда подошло время выплат первым клиентам, сумма ежемесячного платежа выросла до двух с половиной тысяч). По истечении десяти лет с момента заключения договора, если все условия были выполнены, клиенту возвращалась сумма взносов, компенсировались расходы и выплачивалась премия «За здоровый образ жизни» в размере тех самых двух миллионов.

Пал Палыч умел продавать страховку. Ни один клиент за пятнадцать лет работы не ушел от нас. Никто не пожаловался. Были даже те, что уже успели получить назад свои деньги и засветиться по телевизору.

– А все почему? – спрашивал Пал Палыч, докуривая сигару. – Потому что люди перестали бояться. Десять лет – короткий срок. За это время ничего не может случиться, не правда ли? Каждый из этих молодых людей считает, что в наше-то время никто не устроит стрельбу в центре города, а угодить под случайную пулю сложнее, чем заболеть какой-нибудь африканской лихорадкой. Наивные люди. Мне они нравятся.

Каждую пятницу я сдавал Пал Палычу отчет по клиентам.

Я вел в компании так называемых «счастливчиков», тех, кто заключал договора в начале двухтысячных и почти подобрался к порогу своего здорового десятилетия. Как правило, каждый квартал выскакивало два-три «счастливчика».

Я сидел в квадратном аквариуме, где три стены из четырех были из стекла, и прекрасно видел приемное отделение (четыре менеджера с компьютерами, охранник, стойка регистрации). Я очень любил наблюдать за посетителями. Граждане, которые приходят страховать свои жизни на десять лет вперед, как правило, выглядят счастливыми. Они уверены в завтрашнем дне, считают себя бессмертными, здоровыми, умными и умеющими обмануть жизнь. А еще они гонятся за легкими деньгами. Это как сыграть в беспроигрышную лотерею, в которой всего-то нужно не менять образ жизни, смотреть по сторонам, когда переходишь дорогу, и верить в то, что твое сердце достаточно хорошо работает, чтобы протянуть еще три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Милые, наивные люди. Они думают, что на финише получат суперприз. Два миллиона рублей – это не та гигантская сумма, которая позволит решить все проблемы, но достаточно привлекательная, чтобы попробовать.

Мне приятно смотреть на их светлые, наивные лица, следить за движением их губ, считывать их улыбки. Сейчас этим людям двадцать или около того. А через десяток лет они станут моими клиентами.

Мир в стабильности – что может быть лучше?

В отчете по клиентам на этой неделе у меня значилась всего одна строчка.

Женщина, тридцать два года, не замужем, детей нет. Живет в квартире, которую купили родители. Банальное в своей простоте имя – Екатерина. Работает менеджером в какой-то средней фирмочке, продает кексы из Финляндии в торговые сети. Скучная, должно быть, жизнь.

С фотографии в анкете на меня смотрело молодое красивое лицо. Светлые волосы, большие глаза, пухлые губки. И почему одна, интересно?

В феврале две тысячи пятого купила страховку по акции, с тех пор исправно вносила в фонд компании ежемесячные взносы. Образцовый клиент. Через четыре месяца исполнится ровно десять лет с момента заключения договора… я пробежал на калькуляторе по суммам выплат… девочка сможет купить себе однушку где-нибудь на границе с Ленобластью, ни капли не напрягаясь. Молодчина. Десять лет здорового образа жизни. В чем-то я ей даже завидовал.

На машине до ее дома ехать чуть больше полутора часов с учетом зимних питерских пробок. Я оставил автомобиль во дворах за несколько кварталов, а сам прогулялся по тихим заснеженным улочкам спального микрорайона. Чувствуется в питерской зиме какая-то сказка. Хочется вздохнуть полной грудью, загрести рукой снега, смять его в тугой комок и бросить в чье-нибудь облепленное бумажными снежинками окно.

Пал Палыч любил повторять, что для многих людей жизнь – это и есть сказка. А два миллиона рублей – мечта. Сказки всегда должны заканчиваться хорошо, останавливаться на каком-то моменте, когда все счастливы, и никто не думает о том, как будут развиваться события дальше. В сказках необязательно, чтобы мечта сбылась. Главное – ощущение счастья от прикосновения к этой мечте.

– Мы продаем людям сказку, – говорил бог с золотыми волосами. – Они живут в сказке десяток лет, шаг за шагом приближаясь к мечте. За три-четыре месяца до того, как мы должны выплатить им деньги, люди абсолютно и безоговорочно счастливы. Это ключевой момент их жизни. Самое лучшее мгновение. Хочется поставить его на паузу и написать «КОНЕЦ», потому что осталось немного, а потом вряд ли станет лучше.

Он, безусловно, был прав.

Я дошел до нужного подъезда, разблокировал электронный домофон. Дом был старенький, панельный. Внутри классика – мутная лампочка, зеленые батареи, на полу листовки: «Интернет за 0 рублей», «Чиню окна», «Сниму порчу». На коричневых дверцах лифта маркером написано, что Оля с третьего этажа – шлюха.

Я запрыгнул в лифт, поднялся на девятый этаж. Набрал на телефоне номер.

Гудок, еще один, женский голос:

– Да, слушаю?

– Катя? – Я улыбнулся. Люди чувствуют, когда им улыбаются.

– Да, верно. А вы?..

– Артем, Артем. Не узнала, что ли, красавица? Я, это, поднимаюсь. Ты ж ключи от офиса забыла. Кто завтра откроет? – Я остановился напротив ее двери. Сказал в трубку радостно: – Звоню!

Вдавил кнопку звонка. Почти мгновенно щелкнул замок. Дверь приоткрылась.

На вид и не скажешь, что ей за тридцать. Милая девушка, ухоженная, симпатичная. Одета в футболку и джинсы. На ногах розовые – розовые! – тапочки.

Я не дал ей времени сообразить, что не существует никакого Артема. Тяжело навалился на дверь, толкнул, ворвался внутрь. Одной рукой зажал рот, второй ударил кулаком в солнечное сплетение, сбивая дыхание. Ногой закрыл дверь. Екатерина (Катя, Катенька) выпучила глаза, я помог ей сесть на пол, а потом взял ее красивую голову двумя руками и сильно ударил о стену. Брызнула кровь, девушка едва слышно вскрикнула и осела, потеряв сознание.

Пал Палыч прав, когда говорит, что нынешние люди живут, не нюхнув пороху. Они перестали бояться. Они превратились в наивных и доверчивых.

Я оттащил Катеньку в кухню, уложил возле двери на балкон. Потом плюхнул на стол спортивную сумку. Расстегнул молнию.

Внимание – акция. Пал Палыч любит, когда приходит подробный недельный отчет. Это его увлечение – читать то, что пишут сотрудники. Надо закрыть все графы, проставить все галочки и заполнить комментарии. Победителю – приз.

Пал Палыч отобрал меня из сотни рыжих голубоглазых мальчиков. Не знаю, чем я так выделялся, но точно помню тот момент, когда он склонился надо мной, такой большой, добрый, златовласый и приятно пахнущий.

– Как звать? – спросил Пал Палыч.

– Коля, – ответила моя мама. – У него уже есть опыт, он у нас снимался в рекламе, да, Коля?

Мама нагло врала. До этого я снимался один раз, у маминой знакомой. Меня посадили в обнимку со слюнявой собакой и велели улыбаться. Это была реклама собачьих консервов, которая никогда не увидела свет. Но мама взяла у знакомой образцы, распечатала их и говорила всем, что ее сын – звезда рекламы.

Пал Палыч потрепал меня по голове и сказал:

– Отлично, годится!

В двухтысячном, то есть пятнадцать лет назад, я стал официальным лицом страховой компании. Растяжки и плакаты пестрели по всему Петербургу. Кто-то несколько раз даже узнавал меня на улице. В общем, то был пик славы.

Я фотографировался для рекламы «Светлого будущего» четыре года. Потом Пал Палыч решил, что достаточно заявил о себе, и принялся собирать урожай клиентов. Я не устану повторять, что он бог продажи. Даже моя мама купила страховку.

Сниматься я начал в девять, а закончил в тринадцать. Еще через год мама, придя домой, обнаружила, что я выколол глаза нашему коту, крохотному сиаму по кличке Блэк. Я не любил Блэка, он вечно мяукал под дверью моей комнаты, а еще надо было выгуливать его по вечерам. Но глаза я выколол по другой причине. Я хотел хорошенько их разглядеть.

Признаюсь честно, глаза – это моя страсть. Я готов разглядывать их бесконечно. Голубые, коричневые, темно-синие, черные, с крапинками и без, с округлым ободком, с большими или, наоборот, маленькими зрачками. Есть что-то во всем этом многообразии… завораживающее.

Я любил ловить взглядом сияние чьей-нибудь радужной оболочки. В радужке отражался я сам – крохотный и заинтересованный.

Радужка – от слова «радость», верно? Мне хотелось разглядеть эту самую радость, поймать ее, насладиться ею. Можно назвать это увлечением. Хобби.

Да, я псих ненормальный. Мама вдолбила это несложное словосочетание с поркой. Пощечины сыпались рекой. Я помню, как болталась моя голова, готовая вот-вот оторваться, а щеки налились красным и болели так, словно по ним провели наждачной бумагой. Мама была специалистом по порке и пощечинам. Я бы дал ей первое место в каком-нибудь чемпионате, где за порку ребенка можно было бы получить золотой ремень с гравировкой на бляхе.

Псих ненормальный – это про меня. До четырнадцати лет за каждую мало-мальскую провинность, звонкий – шлеп! – удар ладони по щеке. Вопль:

– Ты с ума сошел? Псих! Я из тебя вышибу дурь-то!

Главное, что я усвоил в детстве, – никогда не показывай, что ты чего-то не усвоил. Хорошая пощечина и удар ремня по голой заднице должны убедить маму, что она тебя воспитывает. Тогда следующие пощечины будут слабее, да и штаны можно не спускать.

Именно поэтому я больше не допускал промахов с котами. Я извлекал их глаза в подвале нашего дома. Дверь в подвал под лестницей всегда была открыта. Внутри было тепло и влажно, пар облизывал мое лицо. Я уходил по коридорам вдоль больших труб, обмотанных стекловатой, прятался в укромном уголке, на изломе света желтой лампы и черноты и, только убедившись, что поблизости действительно никого нет, вынимал из рюкзака кота и ножницы.

За год с небольшим я тщательнейшим образом изучил глаза двенадцати котов.

Глаза – это снежинки души. Неповторимые и завораживающие. Встаньте перед зеркалом. Всмотритесь в радужную оболочку. Впитайте ее нежную разноцветную мякоть, искристые линии, влажные изгибы. Насладитесь непревзойденным узором, который пульсирует и дрожит в ответ на любое ваше движение. Этот глаз уникален. Другого такого не будет в мире. Светло-коричневый с голубыми волнистыми жилками. Или, быть может, тускло-оранжевый с треугольными серебристыми изгибами. Синий с зелеными волнами и набухающими желтыми точками? Какой угодно. За ним, за вашим глазом, скрывается душа. Тоже уникальная и неповторимая.

О, как же я хочу в нее заглянуть.

– Катерина, вы прекрасны, – говорил я, склонившись над девушкой.

Ее глаза завораживали. Горчичного цвета, с крохотными, едва уловимыми синеватыми узорами. Кровеносные сосуды, утонувшие в меланине. Смотреть в эти глаза – словно проваливаться в сон.

Я специально отрезал веки, чтобы Катя не могла моргать. Мне хотелось насладиться.

Я пошел к кухонному столу, на котором разложил инструменты.

Катю я привязал к батарее. Ноги крепко затянул скотчем. Голову зафиксировал. Рот заклеил.

Ее глаза наверняка упругие и чуть мягкие, как идеально зрелые виноградины. Очень хотелось подержать их в руках.

Чтобы глаз был идеальным после извлечения, его нужно подготовить. Впрыснуть фиксирующий раствор, дождаться, пока глаз онемеет. Я не жестокий человек и не люблю, чтобы люди мучились. Но, к сожалению, идеальный глаз – глаз живого человека. До извлечения.

Я взял со стола шприц с раствором. Рецепт его в Интернете не найти. Я подобрал раствор методом проб и ошибок. Что-то среднее между формалином и закрепителем для старых фотокарточек. Сохраняет живую гибкость глаза, фиксируя ткани, даже когда они уже повреждены. Просто надо подождать около девяти минут.

Катя глухо замычала. Она обо всем догадалась, конечно. Даже кошки догадывались.

– Просто будет немного жечь, – говорил я, подходя ближе и присаживаясь перед Катей на корточки. – Я бы на твоем месте не дергался и смотрел перед собой. Если что-то пойдет не так, гарантирую адские боли. Раствор должен попасть аккурат в центр. Слышишь меня?

Легонько похлопал ее по влажным от слез щекам. Моя мама никогда так нежно не била.

Я осторожно приблизил тонкую иглу к ее левому глазу. Самый важный момент. Задержал дыхание. Катя попыталась отвернуться. Скотч натянулся. Свободной рукой я крепко схватил девушку за подбородок.

Игла вошла в зрачок примерно наполовину. Я надавил на клапан. Катя выгнулась и начала мычать – мучительно долго, беспрерывно, до истощения.

Я пошел за вторым шприцом.

Через девять минут можно будет воспользоваться медицинскими щипцами и чайной ложкой.

На следующее утро я дописал отчет. Пал Палычу необязательно нужно было знать подробности. Он не очень-то вникал в мои отношения с клиентами страховой компании. Важно, что я делал свою работу и делал ее хорошо. Но я знал, что Пал Палыч обожает читать отчеты. Поэтому добавлял что-нибудь от себя, из фантазий и предрассудков.

Нас было шестеро таких. Внештатные сотрудники: консультанты, фрилансеры, сисадмины. Это по договорам. А на деле – люди, закрывающие неликвиды. Пал Палычу было невыгодно платить два миллиона рублей каждому, кто не успел попасть под автомобиль или удачно сломать себе ноги.

– Если бы каждый человек проживал десять лет без единой царапины, я бы умер нищим, – говорил Пал Палыч.

Клиентов было много, каждый платил страховые взносы и стремился к той самой заветной мечте. Часть из них (процентов двадцать пять) не справлялись с задачей и оформляли страховые случаи. Другая часть (чуть больше тридцати процентов) переставала платить или по каким-то иным соображениям выбывала из гонки. Оставалась третья часть, последние сорок пять процентов. Они держались до победного. Когда подходил срок, приходилось им платить. И вот тут возникал деликатный момент: платить всем Пал Палыч не хотел.

В начале каждого финансового года мы собирались в его кабинете и составляли план по клиентам. «Счастливчики» были на мне – те, у кого подходил срок. Потом еще были «спринтеры» – их устраняли на пятом году страховки – и «неудачники», те, кому просто не повезло оказаться на кончике карандаша Пал Палыча. Все они должны были исчезнуть, согласно годовому плану, и превратиться в еще одну строчку еженедельного отчета.

Это сохраняло баланс компании и приносило каждому из нас неплохой доход.

Каждый отчет я составлял с невероятным удовольствием. Это вам не тыкать по кнопкам, придумывая отговорки или щедро рассыпая по тексту канцеляриты. Тут надо знать, о чем пишешь. Хотя история с глазами оставалась за кадром, радужные оболочки с их бледным сиянием и капельками души стояли перед моим внутренним взором.

Катины глаза я тоже хорошо помнил. Даже когда поставил в отчете последнюю точку.

Через большое стекло мне было отлично видно нашу приемную. Из четырех менеджеров на месте только двое. Время обеда, все дела.

Входная дверь отворилась, вошла девушка в темных очках и пуховой куртке, в брюках, коричневых сапожках. Типичный молодежный стиль. На плече – коричневая же сумка, по привычной женской моде очень большая и явно неудобная. Светлые волосы спадают на лоб, на затылке собраны в хвостик…

…Я сообразил, что пялюсь на нее во все глаза.

Катя, Катя, Катерина, мать ее.

Те же лицо, волосы, прическа. Та же походка и одежда. Сумка эта…

Девушка огляделась (я похолодел, забыв, что со стороны приемной мое стекло – всего лишь большое зеркало), направилась к одному из менеджеров. Спросила у него что-то. Менеджер беззаботно кивнул в мою сторону.

Никогда не чувствовали себя загнанным зверем?

В затылке разлилась тяжелая тупая боль. Кончики пальцев задрожали. Я крепко сжал левой рукой карандаш, поднес его ко рту, погрыз тупой конец, заканчивающийся ластиком.

Если Катя сейчас войдет, я воткну ей этот карандаш в глаз. Прямо сквозь очки. А потом убегу. Буду бежать долго-долго, пока не умру. Есть ли другой выход?

Прошедшую ночь я провел в Катиной квартире, наслаждаясь сиянием ее мертвых глаз. Я все еще искал капельки души. Вглядывался. Рассматривал.

…Катя направилась в мою сторону…

Она не могла выжить. Я лично раскидал шесть мешков для мусора по разным свалкам города. А горчичные глаза теперь лежали в моей коллекции. Я прощался с ними, когда выходил сегодня из дома.

…Шаг, еще один. Катя прошла мимо, остановилась у двери Игоря Сергеича. Постучалась, зашла внутрь…

Выдох.

Всегда имеется разумное объяснение.

Я склонился над ноутбуком. Открыл Катину папку, пробежался по файлам. Поиск – дата – просмотр – Интернет – поиск анализ.

Вариант первый – я перепутал клиента. Убрал кого-то не того – похожего. Какую-нибудь Катину подругу. Ну, предположим, подруга заскочила в гости, держала под рукой телефон с Катиным номером, носила ее вещи, и цвет глаз у них совпадал. Звали ее, например, Вера или что-то вроде того.

Вариант второй – Катя ожила. Бывает же так, что разделанные на множество частей люди оживают. Особенно в каких-нибудь фильмах ужасов. Я ухмыльнулся.

Вариант третий – у Кати есть сестра-близнец. Такая, которая не упоминается ни в одной анкете, ни в одной записи ЗАГСа, нигде и никогда не светилась на фотографии со своей сестрой, не упоминалась в телефонных разговорах, не имеет странички в Фейсбуке или блога в ЖЖ.

Честно говоря, по сравнению с первыми двумя вариантами этот показался правдоподобным. Я потер виски, пытаясь задавить тугую, глухую боль.

Как-то не сходилось.

Спустя несколько минут дверь кабинета Игоря Сергеевича отворилась. Катя прошла по коридору, обратно в приемную, задержалась у менеджера, что-то спросила, кивнула и вышла.

Я рванул следом. Толкнул плечом дверь, вывалился на улицу, огляделся. Коричневые сапожки выделялись на белоснежном покрывале нечищенного зимнего тротуара. Катя подошла к автомобилю – ярко-красному «Рено Сандеро», открыла дверцу.

Вдруг в голове мелькнула мысль: я не увидел ее глаз. Эта мысль зародилась и начала жечь, словно я прислонил палец к нагревающейся конфорке да все никак не хотел его убирать.

Какого цвета ее глаза? Что скрывается за темными очками? Что-то редкое, ценное и красивое? Может быть, там будут те же самые глаза, которые я видел вчера?

Может ли такое случиться?

Я бросился к своему автомобилю, перебежал через дорогу, срезая путь, запрыгнул в салон. Все это время я не сводил взгляда с Кати. Она села в авто, завела мотор.

У меня дрожали руки. Я глубоко вздохнул, стараясь справиться с волнением.

Кем бы там она ни была – Катей, ее двойником, призраком, черт бы его побрал – я разберусь. Мне просто надо будет заглянуть в глаза.

Вообще говоря, я не собирался убивать людей. Мне хватало кошек. Может быть, я бы вообще подавил скрытое желание разглядывать чьи-то радужки, пытаясь откопать в них сакральный смысл бытия. Не знаю. Жизнь не повернуть вспять, а исправить какие-то поступки чрезвычайно сложно.

Я точно помню тот момент, когда совершил свой самый главный поступок: однажды ночью Пал Палыч пришел за моей мамой.

Как я уже говорил, мама тоже купила страховку и исправно платила взносы почти пять лет. Она попала под категорию «спринтеров», стала строчкой в отчете, пустым окошком для комментариев, которое следовало заполнить.

Пал Палыч в то время еще только начинал регулировать доходы компании таким вот способом, поэтому действовал самостоятельно.

Он, конечно, бог в продаже страховки, но убивал людей скверно. Я проснулся от того, что в зале слышались возня, сопение, грохот передвигаемой мебели. Я вышел из спальни, прошел по темному коридору, который разрезало надвое прямоугольное пятно света из зала, и увидел Пал Палыча. Я хорошо знал его. Мы висели с ним бок о бок на многих плакатах вдоль Невского и Обводного, на Фонтанке и даже на здании Мариинского театра.

В центре зала Пал Палыч навалился и подмял под себя мою мать. Мама отчаянно колотила Пал Палыча руками и ногами. Его хватило только на то, чтобы зажать маме рот. Коленкой Пал Палыч пытался надавить ей на грудь. Кучерявые волосы его растрепались, лицо покраснело. В свободной руке он сжимал молоток с большим тупым набалдашником. Следовало ударить маму по голове – делов-то, – но Пал Палыч никак не мог с этим справиться.

И тут мама выгнулась и повернула голову в мою сторону. Кажется, она успела крикнуть. Или попросила о помощи. Я не помню точно. Я увидел ее выпяченные глаза. Впервые я заметил, что у мамы голубые радужки, яркие на фоне молочных белков, с какими-то крапинками и извилистыми линиями. Мне вдруг отчаянно захотелось взять эти глаза в руку. Поднести их ближе. Добавить в свою коллекцию.

Желание было столь острым, что я не удержался. Подбежал, схватил со стола вазу и ударил ею маму по голове. Ваза разлетелась на осколки. Мама сипло вздохнула и обмякла под весом Пал Палыча.

– Бейте, – сказал я спокойным голосом. – Молотком в висок, посильнее. Только глаза не трогайте.

Во взгляде Пал Палыча читался ужас. Я видел это.

Он взмахнул молотком и опустил его – хруст! – поднял и снова опустил. По полу рассыпались капельки крови. На набалдашнике повисло что-то длинное и красное.

Когда Пал Палыч закончил, он отвалился от тела, словно объевшаяся пиявка – весь в крови, большой и толстый. В тот момент он не походил ни на какого бога.

– Пацан, ты в своем уме? – спросил Пал Палыч хрипло.

Он не назвал меня «психом ненормальным», и это было великолепно.

– Она умела пороть, – произнес я. – Если вы сообразите, что сказать милиционерам, я готов спрятать тело. По рукам?..

Тело я спрятал так хорошо, что его до сих пор не нашли. На маминых глазах (вот уж каламбур так каламбур) я провел первый опыт консервации, увы, не успешный. Глаза превратились в лохмотья через неделю.

А через месяц мне позвонил Пал Палыч. Голос у него был уже не хриплым.

– Пацан, – сказал он (я представил чашку кофе на его столе и дорогую сигару в уголке губ), – не хочешь на меня поработать?..

Я ездил за Катей по всему городу.

Она вырулила на Фонтанку, доехала до Невского, свернула в сторону Казанского собора. Припарковала машину в переулке и направилась в «Шоколадницу».

Знакомая походка, движения, грация.

Я зашел с планшета на рабочий стол офисного компьютера, вновь открыл папку с Катиными файлами. В сотый раз пробежал взглядом по анкетам, собранным материалам, по отсканированным страницам агентского соглашения десятилетней давности.

При составлении годового плана мы всегда опирались на объективные факторы. Это важно. Наличие у «счастливчика» слишком близких родственников, друзей – молодых активистов, публичный образ жизни – все это в сумме могло подарить человеку жизнь (а в лучшем случае – и деньги). Так вот у Кати не было подруг. По крайней мере вряд ли бы я не узнал о подруге, прописанной в Катиной квартире и оформившей доверенность на получение ее средств.

Откуда тогда взялась эта девица в темных очках?

Очки, кстати, не давали мне покоя.

Набрал по телефону номер работы Кати, дождался, когда сменится череда гудков, и чей-то женский голос спросил:

– Алло?

– Катерину можно?

– Какую?

– У вас много Катерин?

– Ни одной, – отозвался женский голос. – А вы куда звоните?

– И даже никто с таким именем не работал, ну десять лет назад?

– Нет у нас никаких Кать, – буркнули из трубки и оборвали связь.

Я долго таращился на отчет.

Катя вернулась из «Шоколадницы», уехала с Невского, колесила по городу, непонятно с какой целью. Я упорно следовал за ней, ощущая острое желание подрезать этот красненький, типично женский автомобиль, выскочить, содрать с Кати очки и посмотреть ей в глаза.

Через час блуждания по центру города Катя поехала по направлению к спальным микрорайонам на севере. Я сверился с навигатором. Кажется, мы ехали туда, где я прекрасно провел минувшую ночь.

Еще через двадцать минут мы действительно въехали в микрорайон, в путаницу улочек и узких дорог среди многоэтажек, возведенных здесь в девяностые.

Я срезал на повороте, проехал под аркой, въехал в знакомый уже двор. Если я не ошибаюсь, то сейчас ее автомобиль покажется справа, между двух кирпичных домов…

Так и есть.

Я вышел, неторопливо направился к нужному подъезду. Втянул голову в плечи, убрал руки в карманы. Набрал Катин номер на домофоне и стоял, вслушиваясь в протяжные гудки. Никто ведь не должен поднять трубку с той стороны, верно?

А сердце-то колотилось.

Почувствовал, как сзади подошла Катя, уловил аромат ее духов. Отодвинулся. Увидел красивые тонкие пальчики. Пискнул замок. Я потянул на себя дверь и пропустил девушку вперед.

Ну что может угрожать ей ранним вечером, когда еще солнце не закатилось за горизонт?

Дверь щелкнула, отрезая дневной свет. В старых подъездах всегда слишком много сумрака.

Я ударил Катю по затылку молотком. Подарок Пал Палыча после той первой, памятной ночи. Всегда держу его поблизости, на всякий пожарный.

Девушка вскрикнула, а я схватил ее за плечи, развернул, ударил сначала по носу, ощущая хруст под костяшками пальцев, потом в живот, сделал подсечку и уронил на пол.

Времени не было деликатничать.

Я схватил ее под мышками и протащил по грубому щербатому полу к грузовому лифту. Нажал кнопку девятого этажа. Ключи от квартиры у меня имелись.

Пока поднимались, присел на корточки и содрал, наконец, с окровавленного лица очки.

Коричневые глаза! Коричневые! Это Катя! Каким-то образом возникшая вновь!

На самом деле у нее были зеленые глаза. Болотные. Эти глаза делали лицо немного иным. Искажали его.

– Вы меня убьете? – как-то равнодушно спросила девушка, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Я кивнул. Лифт остановился, дверцы распахнулись.

Мне не нравилось убивать людей. Тем более если делалось это без видимой пользы. Болотные глаза невозможно будет сохранить, и это меня немного расстроило.

Я взмахнул молотком и оборвал зародившийся тонкий вскрик.

Когда выходил из подъезда спустя сорок минут, какая-то мысль продолжала сверлить мозг. Кажется, я что-то упускал. Вот только не мог понять, что именно.

Я вернулся в офис, набрал Игоря Сергеича по внутренней связи, но тот не отозвался.

Тогда я открыл отчет, дополнил и расширил комментарии. Заварил кофе. Прошелся по кабинету, разглядывая корешки папок, проверяя наличие бумаги в принтере, поглядывая на приемную сквозь стекло.

Взял ноутбук, свалился с ним на диван в углу кабинета, задрав ноги на мягкую спинку. Снова порылся в Интернете, пытаясь отыскать информацию в открытых источниках.

Мысли копошились, как муравьи. Проклятые, безумные мыслишки.

Две девушки с разными глазами. Одна квартира. Одна походка. Одни и те же запахи, изгибы тела, грудь, цвет лака. Я знал, о чем говорю. Я видел их обеих.

Псих ненормальный. Что из этого могло тебе померещиться? Может, не было вчера никакого убийства? Может быть, это всего лишь сон?..

Набрал городской номер телефона Катиного отца. Он жил где-то в Ставропольском крае. Долгие гудки с треском и шипением. Я терпеливо ждал. Щелчок.

– Да?

– Петр Евгеньевич?

– Вы ошиблись.

Трубку положили.

Я набрал снова. Во второй раз попал туда же, то есть ошибся. Никакой Петр Евгеньевич, пятидесятишестилетний Катин отец, сварщик, разведен, по данному номеру не значился.

Едва дождался окончания работы. Заехал домой, прихватить инструменты. Долго стоял в темноте коридора, не решаясь войти в квартиру. Мне вдруг стало казаться, что в этой зимней черноте может скрываться странная девушка, глаза которой я успел вырезать уже дважды.

Она смотрит на меня, затаившись, наблюдает. Ждет.

Потом я включил свет, быстро набросал в сумку инструменты. Застыл перед коллекцией сияющих глаз. Баночка к баночке. Одна за другой. Несколько совершенных рядов.

Я увидел Катины глаза, горчичного цвета, свежие и еще не угасшие. Настоящие. Никакого сна. Все наяву.

Подхватил сумку и бросился вон из комнаты. Мне начинало казаться, что кто-то смотрит в спину. Пристально и очень недоброжелательно.

Говорят, убийц всегда тянет на место преступления, но я не хотел возвращаться в Катину квартиру. Если бы не труп девушки в ванной, ноги бы моей там не было.

Всю дорогу я ощущал спиной чей-то взгляд. Среди вороха противоречивых убеждений я откопал одно, которое показалось правдоподобным: случаются странные совпадения – и это один из примеров. Жизнь разнообразна и многогранна, как радужная оболочка глаза.

Я поднялся на лифте на девятый этаж и застыл перед дверью, не решаясь ее открыть.

Все же крутилась в голове какая-то мысль. Не давала покоя. Казалось, я могу ухватить ее за хвост, но никак не получалось.

Открыл замок. Вошел.

Темный коридор и тишина. Я видел комнату, в которую, сквозь окна за прозрачными занавесками, лился желтоватый свет. Неподвижные предметы интерьера. Каждый мой вздох эхом разносится по пустой квартире.

Я включил свет, разгоняя тени. Положил сумку на пол, прошел по коридору, не разуваясь.

Снова чей-то взгляд. Оглянулся – никого.

Зашел в ванную, щелкнув выключателем. В обед я оставил здесь вторую Катю, залив ее обнаженное тело холодной водой.

Вторая Катя – какая смешная фраза…

Тела в ванне не было. Только желтоватая вода, едва покрывающая щербатое эмалированное дно.

Глаза цвета болота.

Я стоял и смотрел на пустую ванну. В голове шевелилась тяжелая просыпающаяся мысль.

Я вспомнил, у кого еще были точно такие же болотные глаза, – у Игоря Сергеича. Я заглядывал в них каждый день и иногда размышлял, что они неплохо бы смотрелись в моей коллекции.

На лице Катерины они тоже выглядели вполне себе гармонично…

Меня ударили чем-то тяжелым. Из глаз брызнули слезы, ослепляя. Свет погас. Я ощутил, как падаю, а потом тяжело, больно ударился челюстью о кафельный пол ванной. Меня ударили еще раз. Что-то хрустнуло. Внутри головы расцвел ослепительно-белый шар. Я потерял сознание.

Каждый из нас был чем-то увлечен.

Пал Палыч составлял планы и читал отчеты, Игорь Сергеич придумывал бизнес-идеи, я коллекционировал глаза.

Люди вокруг тоже увлекаются чем-то.

Любишь подсматривать за обнаженными людьми? Наверное, это хорошо расслабляет после работы.

Пьешь пиво каждый день? С нашей-то жизнью и не так запьешь.

Ходишь от жены к любовнице? Видимо, любовница умеет что-то такое, чего не умеет жена.

Я смотрел на девушку и не мог сообразить – в чем ее увлечение?

Кругловатое лицо, вздернутый нос, светлые локоны спадают на лоб. На глазах – темные очки. Чуть приоткрытые губы обнажают два верхних зуба.

Она беззаботно вытаскивала из моей сумки один предмет за другим, разглядывала его и отбрасывала в сторону. Жгуты. Пила. Мешки для мусора. Сверток клеенки. Упаковка шприцов. Перчатки. Освежитель воздуха.

Упаковка шприцов девушку особенно заинтересовала.

Я подумал о том, что если бы мог пошевелиться, то давно оторвал бы ей голову. Пока я был без сознания, девушка прикрутила мои руки к трубе в ванной моими же пластиковыми стяжками, а ноги крепко связала скотчем. К тому моменту, как я очнулся, ноги сильно затекли и покалывали в бедрах.

Она вскрыла упаковку, достала один шприц. Прикрутила к нему иголку.

– Отличная штука, – сказала девушка, и голос у нее оказался такой же беззаботный, как и внешность. – Ты знаешь, что в человеческом глазу нет болевых нервов? Тех самых штук, которые заставляют людей испытывать боль?..

– Ты кто такая? – сухо спросил я.

– …когда человеку протыкают глаз, ну, скажем, иголкой, то он не чувствует боли. Вернее, он не должен ее чувствовать, – продолжила девушка. Она присела на край стиральной машины, весело болтая ногой в коричневом сапожке. Я видел капли крови на ее белой рубашке и на брюках. Кровь, которая осталась на этой одежде еще со вчерашней ночи. – Фишка в том, что человек способен сам себе нафантазировать боль. Придумать ее. Создать настоящую. Такую, которая заставит орать и корчиться, хотя на самом деле ни один нерв не будет задействован. Забавно, правда?

– Ты близнец какой-нибудь? Шизанутые сестры, которые решили меня проучить?

Голова раскалывалась от боли.

Скверная ситуация.

– Я всего лишь ваша клиентка, – отозвалась девушка. – Ни больше ни меньше.

Она оттянула клапан шприца и резко на него надавила. Воздух вышел из иголки с тонким тихим звуком. Продолжила:

– Вы, конечно, хорошая страховая компания. Платите деньги, поддерживаете здоровый образ жизни и все дела. Но, кроме вас, есть еще и другие компании. Десять лет назад это было очень актуально. Застраховаться от всего. Перестать бояться. Почувствовать стабильность, ага. Некоторые страхуют жизни в прямом смысле этого слова. Так страхуют, что можно быть уверенной в результате… Например, в том, что меня не так-то легко убить…

Я посмотрел на девушку.

– Откуда ты?..

Она легко соскочила со стиральной машины, присела передо мной на корточки.

– Коленька, я же только что рассказывала, ну, – голосок ее звучал мягко и нежно, словно она втолковывала малолетнему ребенку, что нельзя играть со спичками. – Ты вот забрал мои глаза, чтобы найти в них что?.. Капли души? И как, нашел?

– И?..

Я хотел спросить, что она хочет сделать. Зачем пришла. О чем вообще речь.

На самом деле это был сон. Очередной ночной кошмар.

– В моих глазах нет ничего. Душа, знаешь ли, очень ходовой товар. Иногда за нее предлагают немного больше, чем два миллиона рублей.

Она сняла очки, а за очками я увидел сияние. Яркое, бездонное сияние. Оно кружилось миллионом воронок в абсолютной черноте, брызгая искорками в бесконечность.

– Ваша компания меня расстроила, – прошептала девушка. – Шулеры и позеры. Не выполняете обещания. Возьмите пример с ваших коллег по цеху. Вот уж кто знает толк в страховании. Вы им не конкуренты. Одна досада. Иногда приходится кое-что заменять.

Она коротко взмахнула рукой и воткнула иглу мне в глаз. Я почувствовал, как рвутся внутри головы крохотные, невидимые сосуды. Зародилась тупая ноющая боль. Она нарастала и нарастала, пока не стала настолько невыносимой, что я закричал.

Но, даже вопя от боли так, что свело челюсть, я не мог оторвать взгляда от яркого сияния ее глаз.

Сначала было темно.

Мне показалось, что я погрузился в темноту, словно в воду.

Если удастся выбраться живым, первым, кто узнает о случившемся, будет Пал Палыч. Я расскажу ему, что сошел с ума. Я действительно спятил. Псих ненормальный. Меня надо подлечить, в буквальном смысле этого слова. Вставить мозги на место. Как там это сейчас медицина делает? Наверное, напичкают таблетками – и лежи себе в кровати, а медсестра постель и утку меняет. Приду в себя здоровый, нормальный, адекватный. И снова на работу. Пробегусь по отчетам, отработаю премиальные.

Дома ждут глаза. Каждый в отдельной баночке. Голубые, коричневые, зеленые, синие, фиолетовые, серые, горчичные, болотные.

Как у Игоря Сергеича. Он же не придет больше на работу, верно?

Я его убил? Я не удержался, мать-перемать, и искромсал его, забрал глаза, добавил их в коллекцию.

Мне надо отлежаться. Убиваю направо и налево. Совсем с катушек слетел. Проклятая питерская зима.

Свет проник сквозь веки, сделался ярче. Словно пелену с глаз сорвали.

Я увидел вдруг, что нахожусь в кабинете Пал Палыча.

Шеф сидел в кресле, положив ноги на стол. Во рту сигара. В правой руке чашка кофе.

Ему не хватает ковбойской шляпы. Точно.

– Чем могу помочь? – спросил он, улыбаясь.

Я хотел ответить, но не смог. Вместо этого услышал знакомый женский голос, странно отражающийся в ушах:

– Здравствуйте. Вы Павел Павлович? Мне вас посоветовал Игорь Сергеевич, ваш компаньон. Говорит, только вы можете решить мой вопрос.

– Компаньон, – хмыкнул Пал Палыч, пуская облако дыма. – Этого компаньона второй день нет на работе. Шляется где-то, телефон не берет. Наверное, с такими вот симпатичными барышнями зажигает. Ну что вы хотели?

– Дело в том, что моя подруга, знаете, немного увлекается страховкой. Составляет отчеты, следит за балансом клиентов… У нее своя страховая компания в Москве. А я ей вроде как помогаю.

– Понимаю.

– Она так этим увлечена, что словно потеряла голову. Думает, что в отчетах и планах существует некий сакральный смысл. И вот я подумала, что вы, как профессионал, может быть…

Голос звучал изнутри моей головы. Изнутри ее головы!

Так не бывает! Я попытался открыть рот – не получилось. Пошевелить руками – не вышло! Я не чувствовал тела и ничего не контролировал. Все, что мне оставалось, – это видеть.

– Может быть, нам встретиться после работы?

Пал Палыч широко заулыбался:

– Назначайте время.

Он нюхнул пороху в девяностых. Он тот еще стреляный воробей. Выживал в перестрелках, в бандитских разборках, в депутатских склоках. Имел дело с сотней людей, которые хотели убить его.

Но, мне кажется, он слишком долго жил в настоящем. Стал таким же, как его клиенты, забитые в отчеты и графики, внесенные в план и комментарии.

Пал Палыч расслабился. А его конкуренты – нет.

Взгляд сместился. Я увидел отражение в зеркале. Коричневые сапожки, пуховик, большая и неуклюжая сумка через плечо. В правой руке – темные очки. Овальное личико, чуть вздернутый носик, светлые волосы закрывают лоб.

И еще увидел глаза.

Мои голубые, с примесью зеленого, глаза.

Михаил Киоса

Поединок

Григорий Степанович упруго поднялся со скамейки и не спеша зашагал к выходу из любимого парка. Вот и еще один выходной позади. Всего-то осталось – прийти домой, поужинать да лечь спать, почитав на ночь любимого Чехова. И все, и снова рабочая неделя.

Вообще-то Григорий Степанович три года как вышел на пенсию. Но привычный распорядок жизни сохранил, не желая давать себе поблажек. Каждый будний день он вставал рано и до шести вечера занимался делами, список которых педантично составлял накануне вечером. Григорий Степанович не раз видел, что творит с людьми безделье. Многим его ровесникам, таким же одиноким, как и он, уже ничего не было нужно, кроме дивана, телевизора и столика для домино во дворе. Да и тот зачастую только для того, чтобы бутылку со стаканами поставить.

Нет, Григорий Степанович был не из таких и потому выглядел лет на десять моложе, сохранив и блеск в глазах, и живость движений.

Конечно, куда лучше было бы просто работать по-прежнему, как раньше.

Просто работать…

Григорий Степанович вздохнул.

Был бы жив Советский Союз, глядишь, и он работал бы. Ведь не уволили же в девяностом, когда шестьдесят стукнуло. Знало руководство – с его-то опытом да разрядом самое оно молодежь уму-разуму учить. Да и – тут Григорий Степанович усмехнулся – побаивались уволить, чего уж там. Как же, в войну пацаном в партизаны пошел, заслуги имеет. Видать, думали, шум поднимет, в райком жаловаться побежит. Ничего-то они про него не понимали…

А сейчас… На что надеяться пенсионеру, если вокруг толпы выпускников да сокращенных шляются, работу ищут? То-то и оно. Новый начальник, Иван Петрович, и так, сколько мог, держал Григория Степановича после развала Союза. Добрый был, все помочь хотел. Развел руками только осенью девяносто третьего, когда на заводе дела совсем плохи стали.

А этот иуда, продавший родину, просит, чтобы за него проголосовали!

Григорий Степанович огляделся и, заметив поблизости чудом уцелевшую в парке урну, с чувством плюнул в нее.

Да чтоб ему гореть в аду, этому предателю!

Чуть успокоившись, перекрестился, покаянно склонив голову. Вот опять не сдержался. А ведь давал себе слово, что не станет клеймить паскуду, не станет! Бог ему судья, в конце концов…

Но такое со страной сделать, это кем же надо быть!

Григорий Степанович развернулся лицом к солнцу, прикрыл глаза и некоторое время стоял неподвижно, наслаждаясь мягким теплом закатных лучей, потом чуть улыбнулся и шагнул вперед. Пусть противоположный выход из парка дальше от дома – ничего. Не развалится. Зато так светлее.

Придя домой и поужинав, Григорий Степанович сел за письменный стол и раскрыл записную книжку. На чистой странице старательно вывел: «Понедельник, 22 апреля 1996 г.». Помедлил немного и начал аккуратно заполнять строчки. Собственно, список дел был ему давно известен. Он не менялся уже который месяц, если только не случалось чего-то непредвиденного. Да и на память мужчина не жаловался. Но порядок надо соблюдать. К этому Григорий Степанович привык еще тогда, в белорусских лесах.

Закончив, он перечитал написанное и кивнул. Все верно. Завтра напротив каждой строчки появится плюсик и время выполнения. День будет прожит не зря.

Григорий Степанович пересел в кресло, включил торшер и раскрыл томик Чехова. У него было еще сорок минут до отхода ко сну.

Понедельник начался с похода на рынок. Продавцы Григория Степановича знали уже давно и охотно уступали в цене. Немного, конечно, но сэкономленного как раз хватало на кое-какие соленья. В первую очередь он покупал квашеную капусту, которую любил больше всего.

Спустя два часа Григорий Степанович выходил с рынка, везя за собой приятно потяжелевшую тележку. Купленного хватит на неделю – в еде он всегда был умерен.

Сев на автобус, мужчина достал записную книжку, поглядел на часы и приготовился поставить первый плюсик в списке дел. Прикрыв глаза, перебрал в памяти сделанные покупки. Огурцы, лук, четыре головки чеснока, картошка, вилок капусты, консервы, десяток рыженьких, молоко, кефир, масло…

Вроде бы все. Но Григорий Степанович сидел нахмурившись. Откуда взялось это «вроде бы»? Он еще раз мысленно повторил свой путь по рынку. Да нет, ничего не забыл. Все как всегда.

Однако на душе по-прежнему было муторно. И Григорий Степанович, выбранив себя за мнительность, не выдержал и подался к тележке. Поиски оказались недолгими. Поджав губы, мужчина закрыл клапан сумки и выпрямился. Сыр. Он забыл купить сыр.

Но не отсутствие сыра так расстроило Григория Степановича. В конце концов, Бог бы с ним, с этим сыром: можно прожить и так или, в наказание за собственную нерадивость, заставить себя еще раз сходить на рынок.

Он забыл. Вот что главное.

Григорий Степанович сидел очень прямо, невидяще смотря в окно. Надо было непременно разобраться, почему это произошло, чтобы не допускать такого в будущем. Он восстановил в памяти разговор с молочницей. Как всегда, он подошел и с улыбкой поздоровался. Спросил, как здоровье, – в последнее время Ольга часто жаловалась на ноги. Потом перешли к покупкам. Перечень оба знали назубок, а потому Григорий Степанович даже не озвучивал его. Просто стоял и наблюдал за тем, как Ольга взвешивает продукты.

Почему же она не положила сыр? Он напрягся, побуждая память дать, наконец, ответ. Но ничего не получалось. Перед внутренним взором скользили смутные тени. Вроде бы – опять это «вроде бы»! – кто-то подошел и отвлек Ольгу. Она ответила, а затем… затем, кажется, начала подсчитывать на калькуляторе, сколько же взять с Григория Степановича. Или это он сам раньше времени вдруг сказал ей обычное: «Ну вот и все. Сколько с меня?»

Припомнился чуть удивленный взгляд продавщицы и то, как она, секунду помедлив, кивнула.

Григорий Степанович, не сдержав раздражения, хлопнул ладонью по колену. Дожил! Мало того что забыл сделать дело, так еще и не может толком вспомнить, как и почему это допустил.

В затылок резко дохнуло холодом, словно на улице вдруг воцарился самый настоящий январь. Да не московский, с его вечными оттепелями и слякотью, а студеный сибирский, хорошо знакомый Григорию Степановичу по работе в первые послевоенные годы. Он вздрогнул и оглянулся на полуоткрытое окно за спиной. В лицо пахнуло весной и только-только распускающейся зеленью.

Успокоиться удалось, только когда он дошел от остановки до подъезда. Заодно нашлось и решение проблемы. Раз память сплоховала, значит, надо ее тренировать. И контролировать. Если еще вчера Григорий Степанович полагал достаточным просто составить список дел, то теперь будет расписывать все по пунктам. А потом сверять с тем, что получилось. Пока же…

Присев на лавочку возле подъезда, Григорий Степанович вытащил записную книжку и напротив строчки «Рынок» без всяких колебаний поставил минус. Дело или сделано, или нет. Почти сделанных дел не бывает.

Дома пришлось немного задержаться: он сел и на новой странице подробно расписал все остававшиеся на понедельник хлопоты.

Остаток дня прошел без проблем. Память работала как часы, и к вечеру Григорий Степанович повеселел. Да, обмишулился. Но вот взял себя в руки, и все в порядке. Главное теперь – не задирать нос, чтобы снова не ударить в грязь лицом.

На утро вторника у него был запланирован поход в собес. В начале марта Анна Ильинична намекнула, что, может, удастся отправить ветерана куда-нибудь отдохнуть да подлечиться чуток, и предложила заглянуть ближе к концу апреля. Сказать по правде, Григория Степановича здоровье особенно не беспокоило – так, чепуха всякая, но почему не походить на процедуры, если предлагают?

Предстоящий визит был у него спланирован от и до. Конечно же, начать стоит с подарочка. Коробка конфет в нарядной упаковке давно уже ждала своего часа в буфете. Заодно стоит сравнить Анну Ильиничну с весной – мол, все расцветает да расцветает. То же самое он говорил ей и год назад, но это не беда. Им комплименты не надоедают, даже если повторяются. Затем можно и к сути перейти. А если и в самом деле образуется путевочка, то не грех будет отдать и круглую жестяную банку заграничного печенья – подарок школьников на прошлое Девятое мая. Все равно он сладкое не любит. Но до поры до времени пусть лежит себе в пакете. Не в этот, так в следующий раз пригодится.

Разговор прошел как по маслу. На крыльцо собеса Григорий Степанович вышел, зная, что семнадцатого июня едет в подмосковный санаторий. Он улыбнулся: как раз сходит на выборы и поедет отдыхать. Хорошо бы его голос помог стране!

Григорий Степанович опустил взгляд, чтобы сойти с лестницы, и недоуменно уставился на пакет в левой руке. Внутри совершенно явно угадывались очертания коробки с печеньем. Даже рисунок на крышке виднелся сквозь полиэтилен.

Мужчина медленно обернулся, поглядел через плечо на окна кабинета Анны Ильиничны. Нет, поздно. Ерунда получится.

Спустившись со ступенек, Григорий Степанович оперся спиной о перила и полез во внутренний карман за записной книжкой. Пальцы наткнулись на пустоту. Он замер. Этого не может быть. Просто не может! Ветеран прекрасно помнил, как, стоя в прихожей перед зеркалом, клал книжку в карман. Еще проверил, хорошо ли легла.

Или это было вчера, перед походом на рынок?..

Затылок заломило от холода. Легкий весенний ветерок донес до Григория Степановича чей-то смех, показавшийся весьма злорадным – словно некто знал о беде ветерана и потешался от всей души. Отдавая себе отчет в том, что это, конечно же, ерунда, и стыдясь себя самого, мужчина все же внимательно оглядел прохожих. Нахала, посмевшего высмеивать его беду, ясное дело, не нашлось.

До дома Григорий Степанович шел, ссутулившись, тяжело переставляя ноги. Энергичность, которой он так гордился, свысока посматривая на сверстников, расплывшихся по лавочкам, улетучилась без следа. В голове неотступно крутилось: почему?

Ведь он же сосредоточился, он же стал себя контролировать.

Раскрытая на странице «Вторник, 23 апреля 1996 г.» записная книжка ждала дома на комоде, который стоял в коридоре. Григорий Степанович, скрипнув зубами, потянулся было за ручкой, но вместо этого вдруг смял в горсти ни в чем не повинный лист.

Нет!

Это значит – признать поражение.

На то, чтобы взять чувства под контроль и разжать кулак, ушло около минуты. Еще не вполне доверяя себе, Григорий Степанович переоделся и только затем снова взял в руки записную книжку. Помедлил немного и, старательно разгладив страницу, под списком дел на сегодня нарисовал большой вопросительный знак.

С этим надо что-то делать. Вчера вечером он праздновал победу, и, как стало ясно сегодня, сильно поспешил.

Возрастное, промелькнуло в голове, и Григорий Степанович возмущенно хмыкнул. Чушь! Пусть другие в это верят, пусть оправдывают так свое бессилие и безделье.

И поэтому в поликлинику он не пойдет. Ничего полезного ему там не скажут. Был он у этих коновалов года три назад, когда спину крепко прихватило, так они по кабинетам загоняли. Сдайте то, сделайте это… а потом руками развели: мол, что ж вы хотите, в ваши годы? С тех пор ветеран зарекся обращаться к районным врачам. Совсем обленились, ничего делать не хотят, и управы на них никакой. Не то что раньше.

Куда лучше сходить в библиотеку.

– Память улучшить? – Молоденькая библиотекарша призадумалась, затем чуть кивнула и скрылась среди рядов книг.

Григорий Степанович с удовольствием посмотрел ей вслед. Шустрая какая! Порск – и нету ее, поминай как звали.

– Вот, нашла, – девушка положила перед ним стопку томиков. – Есть наши авторы, есть иностранные.

Последнее слово она произнесла с особенным выражением, и симпатия Григория Степановича к библиотекарше тут же растаяла. И эта туда же, перед иностранцами готова спину гнуть!

Он аккуратно разложил книги на стойке, пробежал взглядом названия, посмотрел на даты издания и выбрал две: «Наедине с памятью» Игоря и Натальи Корсаковых и «Маленькую книжку о большой памяти» Александра Лурии. И авторы отечественные, и вышли книги еще во время Союза. Можно доверять. К тому же и объем небольшой.

На чтение у Григория Степановича ушел остаток дня. К вечеру он укрепился в мысли, что уж теперь-то точно сможет побороть недуг. Главное, следовать инструкциям.

В самом деле, ведь в войну он с первого раза запоминал, где стоят немцы, и выводил своих из окружения. А после победы, уже на заводе, сразу точь-в-точь повторял все за мастером.

Не ему склерозу сдаваться.

Перед тем как лечь спать, Григорий Степанович еще раз раскрыл записную книжку, чтобы полюбоваться на дополнения в распорядке дня. Строчка «Тренировка памяти» была подчеркнута двойной линией, пометки о времени выполнения ждал нарисованный красной ручкой квадратик.

Утром Григорий Степанович встал с четким ощущением, что он должен сделать что-то важное. Вспомнить, что именно, не удавалось. Он промучился полдня, пытаясь найти ответ, но не преуспел.

Возрастное, подумалось ему. Слово легло на душу тяжкой ледяной глыбой. Григорий Степанович поежился и стал собираться. Надо было сходить в библиотеку.

– Но вы же были у нас только вчера! – изумилась девушка. – Уже прочитали? А почему тогда не несете?

Григорий Степанович молча смотрел на нее. Услышанное с трудом доходило до сознания. Как так – был вчера?

– Вы взяли Игоря и Наталью Корсаковых, «Наедине с памятью», и еще Александра Лурию, «Маленькую книжку о большой памяти», – терпеливо пояснила библиотекарша. И добавила: – Может, возьмете что посовременнее, раз эти…

Спохватившись, она осеклась и прикусила губу. Но взрыва праведного негодования со стороны Григория Степановича не последовало.

Вместо этого после длительной паузы он медленно, преодолевая себя, произнес:

– Напишите мне на бумажке названия, пожалуйста. За спиной, в читальном зале, засмеялись, громко и весело. Он взглянул на библиотекаршу, ожидая, что та призовет посетителя к порядку, но девушка, никак не отреагировав, продолжала смотреть на него с вежливым вниманием.

Засунув листок в нагрудный карман рубашки, Григорий Степанович вышел из библиотеки. Солнечные лучи впились в глаза. Он сморгнул, по щекам потекли слезы.

Что же это такое происходит? Что с его памятью?

Он был в библиотеке, взял книги – и уже читал их, наверное, – но не помнит об этом ничего. Ни-че-го.

Придя домой, Григорий Степанович хотел было сразу начать поиски библиотечных книг, но, взглянув на часы, решил сначала пообедать. Полчаса ничего не решат, а сосредоточиться как следует на голодный желудок все равно не выйдет, он себя знал.

После обеда ветерану попалась на глаза рубашка, висевшая на стуле в гостиной. По верху воротничка шла отчетливая черная полоса. Григорий Степанович заглянул в таз, куда кидал грязное белье, и полез за стиральным порошком.

Перед тем как загрузить вещи в машинку, он еще раз проверил карманы одежды. Карман рубашки отозвался на прикосновение пальцев шуршанием. Григорий Степанович вытащил на свет аккуратно сложенный пополам листок и прочитал написанное на нем. Две книги, судя по названиям, чьи-то мемуары. Ниже – пометка: «Сдать до восьмого мая». И почему они его заинтересовали?

Григорий Степанович покопался в памяти и не нашел ответа. Это что же, он не помнит?

Подавив в себе недоуменное раздражение, старик сел на край ванны и постарался рассуждать логически. Если кто-то – почерк явно не его – записал для него названия книг, значит, он сам об этом попросил. Но ему никогда не нравились мемуары. В этих что-то особенное есть, что ли?

А если учесть пометку, то можно предположить, что книги эти – библиотечные. Библиотечные. Взятые в библиотеке. Выходит, он ходил в библиотеку, и притом совсем недавно. Он никогда не носит рубашки дольше трех дней.

Старик сцепил пальцы так, что побелели суставы, и замер.

Через несколько минут он встал и пошел в гостиную, где на стене возле окна висели книжные полки. Раз ходил в библиотеку, значит, была в том нужда. Пусть книги дадут ответ на вопрос, почему Григорий Степанович их выбрал.

Но как же так – он не помнит?! И ведь это не мелочь повседневная, не свет в туалете.

Долго искать книги не пришлось. Ветеран обнаружил их на нижней полке и, волнуясь, открыл первую, которой оказалась «Наедине с памятью».

Прочитав аннотацию, Григорий Степанович закрыл книжку, оперся ладонями о подоконник и прислонился лбом к холодному стеклу.

Вот, значит, как.

Никакие это не мемуары. Значит, память начала подводить не сегодня. И даже не вчера, раз накануне он уже пошел в библиотеку.

Господи, когда же это началось, если сейчас он уже не помнит, что было всего день назад?

А что он вообще помнит?

Григорий Степанович содрогнулся и стал лихорадочно рыться в воспоминаниях.

Детство… еще довоенное, беззаботное. Пыль на босых ногах, песня жаворонка в небе, таком ясном, таком ярком… брызги, вспыхивающие на солнце разноцветными искрами, Васькины пятки, торчащие из воды – «Смотри, как я на руках стоять могу!» – костер на берегу и обжигающая ладони картошка, запеченная в углях. Есть невозможно, но ждать не получается.

Война… родное село, в котором почти не осталось мужчин… «Немцы идут!» Лес. Вылазки на разведку в захваченные деревни – ему, пацану, удавалось пролезть там, куда боялись сунуться взрослые… Первая молитва, неумелая, зато от души… Яркой вспышкой – рычащий танк и он, Гришка, скорчившийся перед ним в яме. В руке – связка гранат. Дикий страх наматывает кишки на ледяной кулак, и уже не вспомнить, зачем он здесь, в этой яме. Но вот проползает над макушкой стальное брюхо, и Гришка чуток оживает. В голове по-прежнему пусто, но руки знают свое дело. Скорей бросить, пока немец не ушел далеко. А то тяжеленная связка попросту не долетит.

Завод… Виктор Прохорович, мастер. Улыбается, принимая от Гришки его первую деталь. «А из тебя выйдет толк». Станки, запах масла, визг куска металла, становящегося – изделием. Усталость с отчетливым привкусом гордости после рабочей смены.

Григорий Степанович возвращался из прошлого в настоящее, и на душе постепенно становилось спокойнее. Нет, не все так плохо. Вот же помнит, словно это было только вчера.

Промелькнул перед внутренним взором августовский путч, за ним распад Союза в конце декабря… и Григорий Степанович остановился, с разбегу угодив в серый туман.

Все, что ли? Но за окном явно набирала силу весна, а стало быть, хотя бы несколько месяцев уже должно было пройти.

Чувствуя, как слабеют ноги, старик кое-как добрел до кресла и мешком свалился в него.

Внутренности, как тогда, на войне, кто-то снова медленно наматывал на ледяной кулак. Только не было теперь перед Гришкой врага, не было рычащего стального чудовища, которого можно было бояться, но которое можно было и победить, взорвав к чертовой матери.

Враг оказался внутри самого Григория Степановича и одерживал победу за победой, пожирая память.

Старику почудился тихий смех, будто бы склероз, торжествуя, насмехался над ним…

Месяца три-четыре. Это уж точно. А может, и больше. Еще два года сверху? Пять? Десять? Сколько?

Григорий Степанович повел вокруг себя мутным взглядом. Заметив на стене календарь, привстал было, но тут же опустился обратно. Собраться с духом, чтобы узнать правду, удалось только минуты через две.

Красный квадратик на прозрачной ленте сообщил ему, что сегодня – двадцать четвертое число. С усилием подняв глаза выше, старик прочитал: «Апрель» и «1996».

Между лопаток скатилась холодная капля. Дотронувшись рукой до шеи, Григорий Степанович ощутил под пальцами мокрые завитки волос.

Значит, четыре с лишним года… если он, конечно, не забывал следить за календарем.

Что же делать?

Он покосился через плечо на книжную полку. Нет… это он уже проходил. Не помогло.

Надо идти в поликлинику.

Найдя выход из ситуации, Григорий Степанович чуть приободрился. Наверняка есть лекарства, а может, и еще какие-нибудь способы лечения. Должны быть. Ему помогут.

Если только по пути он не забудет, зачем идет.

Старик замер, а затем яростно затряс головой. Нет! Он будет твердить это всю дорогу, без перерыва, пусть даже вслух, и плевать на то, что о нем подумают, только бы добиться своего!

К поликлинике Григорий Степанович подошел уже через пятнадцать минут, благо до нее было рукой подать – всего-то пройти через парк.

Еще минут двадцать пришлось отстоять в очереди в регистратуру. Все это время старик беззвучно шевелил губами, повторяя про себя, зачем пришел.

– Девушка, у меня память отказывает. К кому обратиться? – понизив голос, спросил он.

– Это вам к неврологу. Сегодня запись уже закончилась, приходите в следующий раз. И постарайтесь пораньше, к открытию.

Григорий Степанович растерянно посмотрел на регистраторшу.

– Но мне сегодня… мне срочно.

Та устало вздохнула:

– Всем срочно. Вас много, а невролог у нас один. Он же не может круглыми сутками работать. Запишитесь и приходите.

Но Григорий Степанович продолжал топтаться у окошечка, и тогда женщина лет сорока пяти – пятидесяти, которая стояла за ним, попросту оттерла старика в сторону.

Заметив стенд с расписанием врачей, он подошел к нему и, прищурившись, стал искать невролога.

Если записаться завтра, то когда же он сможет попасть на прием? Григорий Степанович решил спросить.

– Опять вы? – Девушка поморщилась. – Ну я же вам сказала – записывайтесь и приходите. Или вы уже забыли?

Очередь захихикала.

Кровь бросилась старику в лицо. Он сжал кулаки, открыл рот… а затем, сплюнув, развернулся и вышел из поликлиники. Нет, не стоит ругаться и тратить на это время. Все равно не поймут ничего. У этой фифочки на лице все написано. А у него каждая минута на счету.

И с чего он вообще взял, что здесь ему помогут?

Но что же тогда делать?

Дойдя до парка, Григорий Степанович опустился на первую же скамейку и задумался. Если сам он не справился, а эти… – коновалы! – и браться за дело не хотят, то к кому же обратиться?

Ему припомнились первые послевоенные годы. С врачами было туго, и все село со своими хворями бегало к бабке Марье. Знахаркой она была умелой и не отказывала никогда, даже если приходили ночь-полночь.

Вот!

Народные целители, конечно. Осталось только найти толкового, настоящего. Знать бы еще, где искать… может, в газетах есть что-нибудь? Стоит попробовать – надо же с чего-то начинать.

Григорий Степанович поднялся, похлопал себя по карманам. Кошелька в них не оказалось. Что ж, значит, придется зайти за деньгами домой.

Старик повернулся и зашагал по дорожке. Сейчас, сейчас он возьмет кошелек, дойдет до «Союзпечати» и спросит про народных целителей. А там будет видно.

Интересно, а может, и ходить никуда не надо? Может, у него дома есть вырезки?

Дома…

Григорий Степанович замедлил шаг, а затем остановился.

Господи!

Где его дом?

Он обернулся вокруг себя.

Куда идти? Вперед? А может, надо назад?

Голова закружилась, и старик, не удержавшись на ногах, осел на землю. Привалился спиной к стволу какого-то дерева, задышал глубоко и часто.

Не может быть!

Сейчас, сейчас он обязательно вспомнит, где живет. Конечно, вспомнит, а как же иначе. Ведь он там уже… сколько же лет он там уже?..

Григорий Степанович тихо заплакал, беспомощно оглядываясь по сторонам. По ветвям пронесся порыв ветра, и они отозвались на плач старика злорадным шорохом.

Мысли путались, сталкивались одна с другой. Старик сполз на землю и уставился в небо. Кроны в зеленом пушке недавно лопнувших почек плавно закружились перед глазами.

Он попытался сосредоточиться, но из этого мало что вышло. Из теплого омута, в который все глубже погружалось сознание, вынырнули звуки детского смеха и плеск воды. «Гришка! Гриня! Айда за нами!» – прозвенели мальчишеские голоса.

Гриша? Это он – Гриша?

Кто он?..

* * *

Григорий Степанович, затаившись, наблюдал, как его тело двигается само по себе. Вот, дернувшись, руки легли ладонями на землю и попытались приподнять корпус над землей. Потерпев неудачу, неведомый кукловод согнул руки в локтях и попытался снова. На этот раз удалось. Приняв позу полулежа, тело дернулось и оперлось плечами на ствол дерева.

Короткая передышка – и Григорий Степанович увидел, как он пытается встать. Удалось не сразу. Наконец тело выпрямилось и, оторвавшись от дерева, сделало первый шаг. Опорная нога подломилась в колене, и все пришлось начинать сначала.

Все это время сам Григорий Степанович вел себя очень тихо.

Он помнил, как оказался в парке. Помнил, как над ним смеялась регистраторша. Помнил почти все, что с ним случилось за последние дни, кроме понедельника и первой половины вторника. Эту дыру затягивал уже знакомый ему серый туман.

Но память не помогала понять, почему сейчас он не хозяин своего тела. Едва очнувшись и осознав это, Григорий Степанович поддался на миг панике – и чуть не наломал дров. Слава богу, сработала партизанская выучка: если ты чего-то не понимаешь, сиди тихо и смотри, пока не поймешь. Глядишь, жив останешься.

И Григорий Степанович замер. Прислушался.

Вскоре он услышал тихий голос. Кем бы ни был его хозяин, на ветерана он не обращал никакого внимания. Ему было не до того: непослушное тело требовало всех сил без остатка.

Послушав еще немного – тело тем временем, пьяно пошатываясь и время от времени подергиваясь, словно кукла на веревочках, зашагало к выходу из парка, – Григорий Степанович едва смог удержаться от того, чтоб не выматериться в сорок петель.

Вот, значит, как.

* * *

Тварь была довольна. План сработал как надо. Осталось только занять тело.

Она не торопилась. Скользя вокруг Григория Степановича незримой тенью, тварь наслаждалась беспомощным видом жертвы, распростертой на земле.

Победа далась даже легче и приятней, чем предполагалось. И уж точно новый способ был надежнее тех, которыми пользовались сородичи твари. Это стало ясно еще до вселения.

Оно должно было стать для нее первым. В отличие от сверстников, тварь не спешила. Долгое время она просто следила за тем, как это делают другие. Подмечала ошибки, размышляла над тем, как их избежать.

Ее сородичи, выбрав подходящую жертву, вселялись сразу и боролись с хозяевами тел уже внутри. Бывало, что люди быстро сдавались, и тогда все заканчивалось хорошо. Твари пользовались телами, пока те не отказывали.

Но случалось и по-иному. Порой родственники жертв звали священников, чтобы те изгнали тварей. Тем, кто верил по-настоящему, это время от времени удавалось. А бывало и так, что сами жертвы сражались до конца. За все эти тысячелетия победить смогли единицы. Однако сама борьба привлекала к себе столько внимания, что жертвы зачастую отправлялись на костер или – позже – в сумасшедшие дома. Последнее для тварей было даже хуже сжигания, так как, вселившись, они могли покинуть тело жертвы только после ее смерти. Муки гибели в огне, разделенные с жертвой, ничего не стоили по сравнению с годами заключения в больнице.

Тварь не хотела для себя такой участи. Терять так много времени зря? Пусть рискуют другие, если им нравится.

Однажды она поняла: надо съесть человека заранее. Надо отнять у него то, что дает ему силы жить, – память.

Сначала тварь примеривалась, пробовала силы на разных людях. А когда убедилась, что новый способ работает, выбрала подходящую жертву.

Она не стала зариться на молодых особей. Успеется, потом придет и их черед. А пока стоило удовольствоваться теми, кто слабее. К тому же никто не удивится, если у какого-нибудь старика станет пропадать память.

И вот жертва распростерлась перед ней: пустая, готовая принять в себя новую хозяйку.

Тварь и не представляла, что это за наслаждение: есть память кусок за куском. Еще недавно она думала, что будет глотать воспоминания медленно, давая им раствориться в ней без остатка, – как знать, вдруг иначе они вернутся к жертве после вселения? Но, едва начав, тварь так вошла во вкус, что уже не смогла остановиться, и пиршество закончилось куда быстрее, чем должно было бы.

Это, конечно, было ошибкой, и, вселившись, тварь поначалу ждала от хозяина сопротивления. Но тот молчал, и она вскоре забыла о нем, увлекшись новой игрушкой.

* * *

Григорий Степанович давно уже верил в Бога, но чтоб вот так наглядно убедиться!..

Одержимый…

Он – одержимый.

И что теперь?

Послушав голос несколько минут, ветеран понял, что вскоре бес овладеет его телом основательно. Научится, тварь поганая! И тогда пиши пропало. Хрен его вышибешь отсюда своими силами. А до церкви дойти вражина, ясное дело, не даст.

Бес неуклюже шагал по парковой дорожке, а Григорий Степанович лихорадочно обдумывал ситуацию.

Выходит, если брать верх над нечистой силой, то только сейчас, пока она еще слаба, пока не укрепилась в нем. Но как? Молиться? Ага, даст ему бес дочитать до конца хотя бы одну молитву, как же! Высмотреть в толпе священника и в ноги броситься? А если не встретится священник? Или встретится, да не тот, что в вере крепок, – видал он таких, и немало.

Второго шанса не будет, в этом Григорий Степанович был уверен. Бес на глазах обретал сноровку, движения становились все увереннее. Того и гляди, вконец освоится и тогда заметит внутри старого хозяина.

Нет, на других да на слово Божие надеяться нельзя. Нет времени. Хорошо, если у него будет хоть десять секунд власти над собой, пока бес сообразит, что к чему. А может, и того меньше окажется. И за эти секунды надо победить.

Бес вышел из парка и зашагал к «зебре». Навстречу ехал автобус. Водитель явно торопился, стремясь проехать на мигающий зеленый.

«…рычащий танк, и он, Гришка, скорчившийся перед ним в яме…»

Но теперь, если выжил, то – проиграл.

«Прости, Господи!»

Александр Вангард

ЯR

Иногда жаль, что не могу больше писать автопортретов. Говорили, этот жанр мне особенно удается. Хотя меня все меньше интересует, что говорят здесь. А «там», скорее всего, никого не интересует мое творчество. Впрочем, это еще предстоит узнать. Надеюсь, ждать осталось недолго.

Последний автопортрет, начатый год назад, мне так и не довелось завершить. Его можно назвать предсмертной маской. Скоро вам станет ясно, почему.

Забавно, по-прежнему часами маячу перед зеркалами, только теперь мои ладони не орудуют живописными кистями или пастельными мелками, создавая новую рукотворную реальность, а пытаются преодолеть грань между двумя мирами, похожими друг на друга с точностью до наоборот. Грань между «здесь» и «там»…

Несколько лет назад я приобрел дачу. Почти все время занятый творчеством или общением с людьми своего круга, не стал ничего переделывать в приобретенном доме. Нанял местных мужиков, чтобы выправили покосившееся строение, да развесил и расставил по комнатам любимые безделушки. Мебель тоже не поменял – старые массивные шкафы, этажерки, столы и стулья из хорошего дерева, кое-где проеденного жучком, сделали бы честь любому антикварному магазину. В средней дверце платяного шкафа было зеркало с потемневшей, местами сошедшей амальгамой. В старину зеркала проверяли огнем свечи. Чем больше отражений рождало зеркало, тем лучше. Поднесенная мной как-то раз к платяному шкафу зажженная свеча дала шесть уходящих в глубину огоньков. В конце концов я решил, что такой красоте не пристало прятаться в темном углу, и, сняв дверцу со шкафа, перенес зеркало на веранду и повесил там на стену.

С тех пор все автопортреты писались перед ним. В том числе и последний.

В тот день я вынес из дома мольберт и три стула. На один из стульев поставил дверцу с зеркалом, на второй положил футляр с отличной французской пастелью. Потом укрепил на мольберте планшет, затянутый серо-голубой тонированной бумагой, сел на третий стул напротив зеркала и приготовился в очередной раз запечатлеть черты знакомого незнакомца по ту сторону зеркальной границы. Того, кто с детства воспринимал как себя самого, несмотря на то что рот у него был чуть перекошен не в ту сторону и родинка была не на правой, а на левой щеке, а значит, и характер, и судьба его должны были отличаться от моих.

День выдался жарким и слегка ветреным. Весна запоздала, большинство дач в садоводстве еще пустовало – прекрасное время для работы. Где-то жгли старую траву, до меня доносился приятный запах дыма. На свежевскопанной соседской грядке скворец искал червей. Как всегда, работая над автопортретом, я подумал, что человек в отражении – самый удобный объект для портретирования. Никогда не вертится и не ерзает, готов вечно позировать и к тому же всегда желает сделать перерыв на чашку кофе в то же время, что я сам.

Набросав общие формы хорошо знакомой головы, я закрепил набросок лаком и остановился. Второй год моя изобразительная манера не менялась – хотелось попробовать что-нибудь совсем новое. Так сказать, переменить стиль. Я задумался, перебирая в уме варианты работы пастелью.

Где-то рядом в траве стрекотал кузнечик. За спиной побрякивало от ветра приоткрытое окно веранды. Скворец расхаживал по грядке, иногда что-то клевал. Я задремал.

Как часто бывает, во сне я остался там же, где был. В старом зеркале отражался мой двойник. С отражением что-то было не в порядке. Привстав со стула, я приблизил лицо к стеклу. Нос коснулся поверхности и неожиданно погрузился в нее. Кончику носа стало жарко. Целая буря ощущений и мыслей за секунду пронеслась в голове. Все детство мечтал попасть за зеркало или хотя бы заглянуть за его край, чтобы узнать, что в той части комнаты, которую не видно в отражении. Казалось, там что-то очень интересное и красивое. А воздух в отражении всегда выглядел светлее и чище.

Я сделал шаг вперед и, переступив через сиденье стула, вошел в зеркало.

Первым, что я ощутил, был особый запах. Воздух пахнул горячим стеклом, как в мастерской стеклодува. При движении выяснилось, что воздух был еще и густым, как вода.

Передо мной была дача. Как и положено в отражении, теперь дачное крыльцо было не справа, а слева. Все вокруг было незнакомым, потому что зеркально поменяло места. Я обернулся, увидел зеркало и нагнулся к нему. Там не было меня! Пустой стул на фоне дачного пейзажа, как при взгляде в простое окно.

«Естественно, меня там нет, потому что перебрался сюда!» – сообразил я и отвернулся от зеркала. Детские ощущения не обманули. Солнечный свет был прозрачнее, чем в обычном мире. Трава выглядела так, словно ее только что помыли. И совсем не было пыли. «Ну да, откуда ей взяться, в таком вязком воздухе?» – подумалось мне. Стояла тишина, как будто в мире выключили звук. По пути до крыльца шаги звучали приглушенно и ватно. «Это все воздух…» – опять подумал я, поднявшись по ступенькам, удивился, куда делась ручка на двери, потом понял, что она теперь по другую руку от меня, открыл дверь и вошел в дом. Все было одновременно знакомым и чужим, поэтому возникало странное чувство, что и я сам – не совсем я. Но отчего-то на душе было очень, очень спокойно. На стене висел календарь с репродукцией Сезанна, с колонками дней на тарабарском языке.

«Интересно, что будет, если поднести к нему зеркало?»

– Как будто не ясно?! – сказал я и испугался звука собственного голоса.

Звук сопровождался странным эхом, словно слова ударялись о невидимую границу прямо перед лицом и возвращались обратно. Я подошел к столу и сел на стул, уже не удивляясь, что почти не чувствую своего веса.

«Воздух как вода».

При мысли о воде я встал и вышел из дома. Рядом с крыльцом на двух столбах с перекладиной висела кухонная раковина с деревенским умывальником. В раковине лежали миска из-под салата, наполненная водой, и нож с кусочками рубленой зелени на лезвии. Я взял нож, поболтал им в миске и рассмеялся от восхищения. Вода была жиже, чем обычно. Меня охватило лихорадочное любопытство! Я, как ребенок, бултыхал нож в миске, любуясь результатом. Воздух слегка выдавливал воду, словно на ее поверхность наступало невидимое колено. Мелкие-мелкие брызги, разлетаясь, ударялись о воздух и дробились на еще меньшие капельки. Над раковиной повисло неподвижное облачко водяной пыли.

Я смеялся, и смех, гулкий, с множественным эхом, был очень приятен, как щекочущие пузырьки внутри и снаружи меня. Никогда мне не было так хорошо, разве что в детстве.

Услышав гулкий голос, я вздрогнул, уронил нож и обернулся. За спиной стоял сосед.

– Мой умер. Зеркала с той стороны уже занавешены. Но это не навечно, сам знаешь, через сорок дней снимут. Теперь придется держаться подальше отсюда. И от зеркал. Такие дела.

Я ничего не понял, но на всякий случай покивал головой и сказал:

– Сочувствую.

– Да брось ты! Все равно как вольную получить. Хотя пока непривычно. А твой как?

– Нормально, – ответил я, вдруг поняв, что он спрашивает обо мне.

Обо мне настоящем! А принимает меня за моего зеркального двойника. По коже пробежали мурашки. Следом пришло любопытство:

– А как твой умер?

– А вот так! – сказал он, взял из раковины нож и воткнул себе в сердце.

Брызнула кровь, и я закричал.

– Ты что орешь? – удивился он и, спокойно вынув нож из груди, бросил его обратно.

Никаких следов крови нигде не было!

Я только открывал и закрывал рот, не в силах ничего сказать.

– Какой-то ты странный, – сказал сосед, внимательно посмотрел мне в лицо и покачал головой. – Ладно, я пошел. Заходи вечером, обсудим планы. У меня теперь совсем другая жизнь начнется.

Он ушел, а я продолжал стоять как вкопанный возле раковины. Из умывальника в раковину упала капля, и я подскочил на месте. Спокойствие улетучилось, сменившись чувством опасности, сзади давившей на плечи. Я даже пригнулся. Взял нож и осторожно провел лезвием по подушечке указательного пальца левой руки. Ничего не произошло. Я сильнее нажал на палец лезвием, провел им туда-обратно еще раз и увидел, как сталь погружается в плоть. Потекла кровь, но боли не было. Я отдернул нож, и на пальце не осталось пореза. Я не успел увидеть, куда девалась кровь.

«Это сон. Я сплю!» – осенило меня.

Все вокруг всколыхнулось. Стало горячо. Я судорожно втянул ртом сгустившийся еще больше воздух и поперхнулся им, как киселем.

Меня оторвала от земли невидимая сила, пронесла по воздуху и бросила через дверь-зеркало обратно, в мой мир.

Я пришел в себя на стуле напротив деревянной дверцы старого шкафа. На месте зеркала зияла пустая ниша. Под ногами лежал футляр из-под пастели в куче рассыпавшихся мелков и осколков. Похоже, дернувшись во сне, я сбросил футляр, и он разбил зеркало. Большой кусок стекла, амальгамой вверх, лежал у меня на коленях. Я взял его, порезался и уронил. Осколок упал на футляр и разбился. Я сунул в рот окровавленный кончик указательного пальца и пососал его.

Ну вот, семь лет невезения обеспечено. Или девять? Не помню точно. Надо собрать мелки и убрать осколки. Но сначала заклеить палец пластырем.

На крыльце ждала новая неприятность – дверь была закрыта на замок. Замочная скважина у навесного замка была сбоку, и сейчас она смотрела влево.

– Похоже, этот замок закрывал левша… – тоном детектива из телесериала сказал я.

Мысленно проделав привычную операцию запирания двери, я убедился – все правильно. То есть все неправильно – скважина должна смотреть в другую сторону, потому что я поворачивал в ней ключ правой рукой.

У меня всего один комплект ключей. Всегда оставляю его на холодильнике в сенях, сразу за входной дверью. Неосторожно, но привычно. Вот и доигрался!

Вспомнив, что на той же связке висел ключ от машины, я выругался и обежал дом.

Так и есть! Машина исчезла. Ворота, через которые я заезжал на дачный участок, заперты.

– Хороши дела!

Все окна веранды тоже были закрыты. Странно… Судя по положению солнца, сон длился совсем недолго. Как же я не проснулся, когда выезжала машина? Проклятие! Ключи от квартиры и мастерской все на той же связке! А в «бардачке» машины – записная книжка, где предусмотрительно вписаны мои координаты на случай утери! Как говаривал Остап Бендер, «ключ от квартиры, где деньги лежат».

– Кретин!

Сняв полотенце с гвоздя возле умывальника, я намотал его на руку и огляделся. На дачных участках никого не было видно. Выбив обмотанной полотенцем рукой окно веранды, я залез в дом, уже предполагая, что там увижу. Ни мобильного телефона, ни кошелька не было. При смене рабочей одежды на выходную выяснилось, что куртка тоже пропала. В кармане брюк обнаружилась сдача, полученная после покупки вчера козьего молока. Ну что же, на попутную машину не хватит, но на электричке или автобусе до города доехать можно.

Я вылез из дома и мысленно попрощался с дачным телевизором – закрывать чем-нибудь разбитое окно не было времени.

У соседа есть телефон! У того самого, что привиделся во сне. Надо срочно позвонить кому-нибудь в город и попросить сторожить квартиру, пока не вернусь. И мастерскую тоже. Ее можно поручить моему агенту – если картины украдут, он потеряет не меньше меня.

Пришлось перелезть через калитку – ее вор тоже запер ключом. Странно, но грабитель как будто заботился о том, чтобы вслед за ним сюда не проникли другие его коллеги.

Входная дверь соседа была заперта. Это тоже удивило: пенсионер всегда летом безвылазно жил на даче, пополняя запасы с приездом родных по выходным. Разве что, ушел по грибы или ягоды. Хотя для них рано…

На всякий случай я позвонил. Бесполезно, только палец опять начал кровить, оставив на кнопке звонка красный отпечаток папиллярных линий. Хотел ведь заклеить. Потерявши голову, о шапке не плачут…

Из-за дома напротив вышла соседка, подошла к своей грядке, выдрала черными от земли руками парочку сорняков, вытерла тыльной стороной ладони пот со лба и посмотрела на разбитое окно моей веранды. Потом перевела взгляд на дом пенсионера и увидела меня:

– Не звоните понапрасну. Он умер сегодня ночью. Уж в город увезли. Утром. Вы небось еще спали. Зарезался, представляете?! Ужас! Я же его и нашла, спичек хотела попросить. В окно заглянула, а та-ам!.. Силы небесные! И мне ж пришлось потом своими тряпками зеркала у него накрывать. Знаете, наверное, так положено. Еле следователя уговорила. Да там опечатано, не заметили?

Только теперь я углядел стандартную ленточку на уровне моего пояса.

– А почему дверь-то заперта? Через окна, что ли, туда-обратно лазили? С телом?

– Да ну! – Она махнула на меня рукой. – Скажете тоже! Он сам изнутри заперся, видать. У него запасной ключ всегда под камнем лежал, вон там, возле скамейки. Мало ли, в городе свой забудет, так чтоб не ломать дверь. Ну я им и сказала, где ключ-то взять.

Тот еще конспиратор был покойничек. Под камнем! Хотя чья бы корова мычала…

– А потом, значит, опять дверь заперли?

– Ага. Сказали, чтоб все было как при обнаружении тела.

– Но зеркала разрешили завесить, – усмехнулся я.

– Так ведь нехорошо. Закон законом, а мало ли…

– Ну да. Люди делятся на тех, кто открыто признает, что суеверен, и тех, кто это скрывает. Иногда даже от себя.

– Я вам больше скажу…

– Вы меня извините, мне срочно позвонить надо. От вас можно?

– Не-а! У председателя есть телефон, но он уехал с милицией. Как раз по этому делу. А я думала, вы тоже уехали. Вроде видала, как машину выгоняли и запирали все. Вижу-то плохо, но куртка ваша была, по-моему.

То-то и оно, что куртка.

– Давно это было?

– Да минут десять прошло, не больше.

Значит, я все-таки проснулся, когда он уезжал. Таким манером можно искать телефон до вечера. А квартиру и мастерскую тем временем обчистят. Надо двигать в город! До железнодорожной станции пешком около часа, а до автобусной остановки – минут десять.

Я пошел к остановке. Точнее, побежал. Еще на подходе к ней стала видна моя машина. Она стояла на встречной полосе, уткнувшись капотом в гусеничный трактор. Поблизости переминался на нетвердых ногах долговязый тракторист. Он был пьян. Рядом тараторила незнакомая старушка – видимо, она подошла с остановки.

– Он ехал-то по ентой стороне дороги! Так и пер по ней, пока ты не выехал. Чего ему втемяшилось не с той стороны ехать-то?! Убился! Как есть насмерть. Вона ему всю грудь раздавило.

Я подошел к трактористу, пытаясь отдышаться.

– Это… моя… машина.

– Не знаю чья, а только я не виноват! Он по встречной ехал! Какого лешего ему на встречке надо было?! Обгонять-то некого! – Дылда качнулся, икнул, и меня обдало перегаром.

Угонщик лежал грудью на руле, а головой – на измятом капоте, поверх вылетевшего лобового стекла. Повсюду блестели причудливые брызги крови, как если бы кому-то вздумалось обильно окропить ею машину спереди. Почему-то вспомнилась вода из моего сна. Голова покойника была повернута влево. Остановившийся взгляд выражал удивление. Я нагнулся, чтобы разглядеть залитое кровью лицо, и остолбенел.

Это был я!

Закружилась голова, пришлось сесть на капот. Внимательный осмотр подтвердил: рядом со мной находился мой же труп, одетый в мою куртку поверх такой же одежды, в какой я работал за мольбертом полчаса назад. На запястье левой руки остались следы пастели. Я посмотрел на свою правую руку и увидел такие же следы.

Поднявшись с капота, я отошел, чтобы не видеть свое мертвое тело. По крайней мере пока.

– У вас есть сигарета?

Тракторист достал папиросы, и мы закурили.

– Ой, а где покойник-то? – послышался крик все той же старушки.

Мы бросились назад к машине. Тела не было! Не было и никаких следов крови. Только куртка, торчком повисшая на руле.

– Гроб твою с мусором, где ж он?! – Долговязого охватил приступ неостановимой икоты.

– Убег он, что ли? – сделала дикое предположение старушка, и все мы, как по команде, огляделись.

В машине со звоном разлетелось зеркальце заднего обзора, и головоломка в моем сознании сложилась. Единственный вариант, объясняющий все факты.

Тракторист приблизился вплотную, продолжая икать, посмотрел на меня с надеждой и спросил:

– Что… ик! делать-то… ик! будем?

– Так милицию ж вызывать! – вмешалась неугомонная старушенция.

– Бабуля, не мешайся! – Долговязый рукой отодвинул ее в сторону.

Показался автобус, старушка побежала на остановку и уехала.

– Тут не моя вина, – дылда плюнул себе под ноги.

Он нервничал, и было понятно, почему. Я, тот второй «я», сам был виноват в аварии. Но тракторист сел за руль пьяным, а кроме того, выехал на шоссе с боковой дороги, о чем недвусмысленно говорили следы гусениц на грунте. Ему полагалось убедиться в том, что дорога свободна. Так что было очевидно, кого признают виновным в этой аварии. Я представил себе, какое облегчение долговязый испытал, когда труп «убежал» с места аварии.

Мне милиция и подавно не требовалась. Формально, на мне тоже лежала ответственность. Именно моя неосторожность позволила угнать машину. Не говоря уже о том, КТО оказался угонщиком. Как вообще все это рассказывать? Никто не поверит.

Я выбросил докуренную до картона папиросу и сказал:

– Давай так: никакую милицию не вызываем. Оттаскиваешь машину к моей даче, и забываем об этой истории. Дальше сам разберусь.

– А тачка точно твоя?

Я взял куртку и порылся в карманах. Ага, вот и бумажник.

– Смотри сам: права, документы на машину…

Спустя час я снова сидел перед верандой своей дачи, пытаясь привести в порядок мысли и нервы.

Итак, что мы имеем? Мой неизвестно откуда взявшийся двойник уехал на моей машине с моей дачи, собрав вещи и заперев дом так же, как сделал бы я сам. Но, в отличие от меня, он был левшой. И зачем-то занял на пустой дороге левую, встречную полосу. Даже если считать пребывание в зазеркалье всего лишь сном, одежда двойника и прочие детали, вроде испачканной пастелью руки, говорили только об одном: он не просто двойник, он – мое зеркальное отражение.

Пораженный внезапной догадкой, я бросился к умывальнику, над которым был укреплен кусок зеркала.

И увидел, что у меня больше нет отражения.

Первым делом я убрал из квартиры все зеркала, чтобы ненароком не напугать гостей. Тогда в доме еще бывали гости.

Вне дома приходилось избегать отражающих поверхностей, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но вскоре я перестал приглашать к себе людей, а затем и выходить из дому. Одно время даже еду заказывал через Интернет.

С каждым днем нарастали скука и уныние. Порой я забывал, как выгляжу, и перебирал старые фотографии. Казалось, держа перед глазами портрет времен отрочества, я и сам молодею.

Прежние сеансы молчаливого общения с зеркальным двойником во время создания автопортретов были, оказывается, тем, что придавало моей жизни больше всего смысла. Понимаю теперь, почему в те часы я внимательно вглядывался в мир за стеклом, испытывая головокружение от прикосновения к тайне. Единственная короткая прогулка в зазеркалье принесла чувство волшебной текучести, которое делало меня счастливым в детстве. Но в детскую пору это счастье жило во мне, а по ту сторону зеркала оно разлито всюду, в самом воздухе, и мне даже известен теперь его запах – запах горячего стекла.

Прежние финансовые накопления постепенно проедались. В душе царили депрессия и тоска по зеркальному миру. Однажды утром, глядя в потолок над постелью, я спросил:

– Как ты, черт возьми, думаешь попасть в желанную реальность, если попрятал все зеркала?!

Для начала я вернул их на свои места. Потом устроился на работу к приятелю в мастерскую художественного стекла, чтобы почаще чувствовать любимый запах. Стал простым подмастерьем, и о моем имени хорошего портретиста быстро забыли, ну да кого это беспокоит? Во всяком случае, не меня.

Люди невнимательны, приятель-стеклодув лишний раз подтвердил это. Он ни разу не озадачился тем, что ни в одной из сотен стекляшек на наших полках не появляются миниатюрные копии его помощника. Когда-нибудь все же заметит. Но надеюсь, раньше исполнится мое желание.

Теперь моя всепоглощающая страсть – зеркала. Зарабатываемые деньги уходят на поиски и покупку старинных и необычных экземпляров, а также на сбор сведений о всевозможных техниках изготовления отражающих поверхностей, начиная с древнейших.

Каждый квадратный сантиметр стен и даже потолка моей квартиры теперь отражает, так что здесь только пол и воздух принадлежат этому миру, а во все стороны уходят коридоры взаимных отражений глядящих друг на друга зеркал. В них нет меня, и, только поднося руки к лицу или глядя под ноги, я убеждаюсь, что по-прежнему существую. Часами хожу по комнатам, превратившимся в перекрестки бесконечных анфилад, повторяя заклинания на разных языках, найденные в антикварных фолиантах, дебрях мировой компьютерной паутины и просто пригрезившиеся во сне. Коридоры, изгибающиеся при моих движениях, расходящиеся во все стороны из центра каждого помещения, недоступны для меня. Они запечатаны прозрачной нерушимой стеной, где мое дыхание оставляет туманные тающие облака, а руки рисуют пятнистый узор отпечатков.

Я не теряю надежды. Вдруг меня снова пустят туда, в зазеркалье, на этот раз навсегда? А может, после того как разбилась «дверь», мне придется ждать семь лет, согласно примете? Не хочется думать, что вход был только один. Почему передо мной открылся путь на другую сторону? Сыграла тут роль любовь к автопортретам, которые, по сути, были портретами моего зеркального брата? Или место, время, мое состояние, воля двойника, а может быть, чья-то еще? Или все вместе? У меня нет и, наверное, никогда не будет ответов на эти вопросы.

Но я брожу и брожу среди причудливого лабиринта отражений, прикасаясь к прохладной невидимой границе в ожидании, что дверь откроется. И я займу место погибшего брата и снова буду чувствовать тот стеклянный запах – всегда, до самой смерти.

Если у них там есть смерть.

Владимир Кузнецов

Венецианская маска

Слабые волны с тихим плеском разбивались о поросший илом камень широких ступеней, уходящих в мутно-зеленую глубину. У самого края воды стоял человек, одетый в длиннополое облачение священника, черное с фиолетовой подкладкой. Редкие брызги падали на носки его дорогих ботинок, собираясь на смазанной жиром поверхности в крохотные сферы, которые стекали, не оставляя за собой никакого следа. Вода источала сильный запах, запах застоя и разложения, который, впрочем, совершенно не беспокоил стоявшего. Тот, кто родился и вырос в Венеции, едва ли замечал этот одор, вдыхаемый с первых дней жизни.

Приметный, узнаваемый покрой одежды заставлял редких прохожих ускорять шаг и невольно отводить взгляды. Это также не удивляло стоявшего. То, что служитель государственной инквизиции вызывает подобные чувства, казалось ему совершенно естественным.

Домминико Кавалли, прозванный соратниками Circospetto [2], уже несколько лет занимал почетный и важный пост секретаря трибунала городской инквизиции. Его положение было особенным: находясь всего на одну ступень ниже триумвирата инквизиторов, Кавалли обладал весьма значительной властью, при этом не обагряя свои руки кровью еретиков и колдунов. Приговоры выносил и подписывал трибунал, а следовательно, в ответе за них были его члены. И все же службу, которую нес Circospetto, нельзя было назвать синекурой. Человек острого ума и многих знаний, именно он являлся тем пауком, который сидел в центре паутины, незримо оплетавшей весь город. Многочисленные шпионы, доносители, провокаторы и агенты – все они подчинялись воле этого человека, слаженно работая во благо истинной церкви. Пускай мессер гранде [3] командует толпой неумелых и вечно пьяных сбирро [4] – Кавалли не нуждался в таком очевидном и одновременно ненадежном символе власти. Его армия, незримая и словно не существующая вовсе, действовала куда эффективнее.

Но сейчас этот человек пребывал в глубокой, почти гипнотической задумчивости. Это состояние предшествовало самому сладостному моменту его службы – охоте. Словно натасканный пес, напряженно втягивающий носом воздух, он готовился взять след, который, казалось, безнадежно терялся в пропахшем тиной темном лабиринте, названном Венеция.

Сейчас должно было восстановить в уме события, имевшие место в последние несколько месяцев. Именно они, надлежащим образом рассмотренные и изученные, станут тем следом, который укажет на преступника.

Все началось с происшествия, породившего немало толков в светском обществе Венеции. Четырнадцатого августа была задержана девица, среди бела дня нагишом разгуливавшая по пьяцца Сан-Марко. Всякому очевидно было, что девица эта помешалась рассудком, – она бросалась к прохожим то плача, то смеясь, то умоляя отвести ее к некоему молодому французу, без которого, по ее словам, дальнейшее земное существование ее было никак невозможно. Девица немедленно была препровождена в приют для душевнобольных, где после некоторых расспросов назвала свое имя. Это оказалась графиня Лоренца Бонафеде, чье немногочисленное семейство в данный момент испытывало значительные денежные затруднения. Вскоре найден был ее отец, единственный близкий родственник, находившийся в городе. Именно его слова пролили первый луч света на личность, доселе скрывавшуюся во тьме.

Впоследствии граф повторил свои слова в личной беседе с Кавалли. Инквизитор хорошо запомнил их – в подобных делах его память была надежнее записанных протоколов.

– Некоторое время назад мы с дочерью проживали в Париже… – начал свой рассказ пожилой граф, в некоторой нервозности беспрестанно поправляя кружевные манжеты, упорно не желавшие ложиться ровно.

Поскольку история эта уже была пересказана Кавалли, тот не стал медлить с необходимыми уточнениями.

– Некоторое время? – Острый как бритва взгляд остановился на подрагивающем одутловатом лице графа. – Когда именно?

– Два года назад, – достав из кармана носовой платок, Бонафеде суетливо промокнул им покрытый испариной лоб.

– Два года? В тысяча семьсот пятьдесят третьем?

– Да, кажется, так… – Старик задумчиво пожевал губами, опустив взгляд. – Да, именно так. В тысяча семьсот пятьдесят третьем. Так вот, там нам довелось познакомиться с одним молодым человеком, французом. Он был хорош собой и весьма обходителен, к тому же вхож в общество и выделялся роскошью нарядов и щедростью в тратах… Неудивительно, что моя дочь, очарованная показным блеском…

– Как звали этого француза? – Домминико продолжал неотрывно смотреть на собеседника. Казалось, за все время он ни разу не опустил веки.

– Его звали Жак Нуафьер.

– Он был знатного происхождения?

– Это мне неизвестно. Он носил шпагу, но я ни разу не слышал, чтобы при обращении к нему к имени добавлялся какой-либо титул. Но могу сказать, что он был блестяще образован и демонстрировал это постоянно. Также, на мой взгляд, он было достаточно богат.

Граф замолчал, ожидая разрешения продолжить рассказ. Инквизитор коротко кивнул, положив руки на подлокотники резного кресла.

– Моя дочь, особа юная и неискушенная, воспылала к этому франту самым искренним чувством. Он, казалось, отвечал ей взаимностью. Я терпеливо ожидал, когда он, как и подобает достойному мужу, сообщит мне как отцу свои намерения. Но этого все не происходило. Тогда я запретил дочери встречаться с ним, и вскоре, дабы избегнуть соблазна, мы покинули Париж, в конце концов обосновавшись в Венеции.

Старик остановился, чтобы перевести дух. Рассказ, похоже, заставил его несколько взволноваться. Кавалли терпеливо ожидал продолжения.

– Не так давно, около месяца назад, нам стало известно, что рекомый француз прибыл в Венецию. Узнав каким-то образом о месте нашего проживания, он вскоре явился с визитом…

Тут Бонафеде прервался в явном смущении. Затем, подняв глаза и встретив холодный, немигающий взгляд инквизитора, продолжил:

– Не утая, скажу, что мы, по воле обстоятельств, испытываем некоторую нужду в деньгах. Хитрецу, похоже, стало о том известно, и он предложил ссудить мне определенную сумму. Я с благодарностью принял это одолжение, а после, уступив просьбам дочери, на некоторое время оставил их наедине. Вскоре Нуафьер покинул мой дом. После этого мою дочь стали охватывать слабость и уныние, растущие день ото дня. Она быстро утомлялась и много спала, а с каждым пробуждением разум ее все больше угасал. Это продлилось почти три недели, приведя к столь печальному финалу, о коем вам известно, святой отец.

– Обращайтесь ко мне «синьоре секретарь», – сухо произнес Кавалли. – Я состою на службе инквизиции, но не являюсь лицом духовным [5].

Старый граф с готовностью кивнул. Впрочем, рассказ его уже был закончен, хоть и требовал некоторых разъяснений.

– Скажите, синьоре граф, – подавшись вперед и сплетя пальцы, спросил Circospetto, – было ли вам известно, что вашу дочь в последние недели посещали кошмарные видения?

– Да, синьоре секретарь, – кивнул Бонафеде, – но в необразованности своей я принимал их за дурные сны, которые часто посещают молодых девиц в дни душевных переживаний.

– Эти видения есть следствие колдовских наваждений, – веско произнес инквизитор, – и первейший знак наложенных на вашу дочь вредоносных заклятий.

Кровь отхлынула от лица графа, губы его сжались, а подбородок мелко задрожал. Широко открытыми глазами он взирал на могущественного инквизитора, не решаясь произнести ни слова.

– Можете ли вы что-либо добавить к сказанному? – спросил Кавалли после недолгого молчания. – Не произносил ли при вас этот Нуафьер речей на странном, незнакомом языке? Не было ли при нем предметов или украшений, которые вам показались странными, возможно – старомодными? Может быть, ваша дочь передала ему что-то из личных вещей в качестве символа внимания. Платок, например, или перчатку?

На задаваемые один за другим вопросы старик только суетливо мотал головой в знак отрицания. Лишь над последнем он задумался.

– Мне кажется, такое могло быть, синьоре секретарь, – произнес он наконец. – Не могу утверждать с полной уверенностью, но я отметил, что дочь моя после описанного мной свидания перестала надевать один из перстней, унаследованных ею от покойной матери. Он был очень дорог ей, и потому даже в нашем трудном положении мы не продали и не заложили его, хотя я неоднократно предлагал это.

– Как выглядел перстень? – Худые пальцы Circospetto с силой сжали резные подлокотники кресла.

– Продолговатый ограненный изумруд в тонкой золотой оправе, – с готовностью ответил Бонафеде.

Этот перстень был сродни отпечатку лапы во влажной глине, который оставляет волк, уходя от загонщиков. Явный знак.

Домминико медленно снял черную бархатную перчатку и провел ладонью по щеке. Кожа была почти ощутимо мокрой, словно бы он недавно умывался. Это все воздух: он был пропитан влагой так сильно, что казалось, еще немного – и она начнет собираться в капли, против всяких природных законов висящие над землей. Вечерело. Дневной свет угасал, и вода в канале постепенно обращалась из белесо-лазурной в обсидианово-синюю. Слух инквизитора уловил мерный плеск весла. Вскоре из-за поворота показалась небольшая гондола, лишенная каких-либо приметных украшений. Паланкин, укрывавший место пассажира, также не отличался искусной резьбой рамы и роскошью ткани полога. При этом он надежно скрывал тех, кто мог под ним расположиться, и глушил беседу, буде такая имела место быть.

Сегодня у Circospetto не было попутчиков. Он планировал навестить одного из своих осведомителей, Клодио Мануцци, зарабатывавшего на жизнь огранкой камней и проживавшего на острове Мурано, известном своими стеклодувными мастерскими. Безвозвратно ушли те времена, когда венецианское стекло было тайной за семью печатями, и попасть на этот остров, расположенный в северо-восточной оконечности Венеции, являлось делом крайне сложным. Сейчас всякий мог посетить Мурано как по личной, так и по деловой надобности. Дело Домминико Кавалли, впрочем, трудно было отнести к одной из этих категорий. Если бы кто-то спросил его, с какой целью он отправился сюда, ответом скорее всего было бы:

– В эту ночь я не посещал остров Мурано.

Тайна, которой окружал свои действия секретарь государственной инквизиции, оставалась тайной даже для тех, кто стоял над ним, – могущественного триумвирата. В защиту членов последнего стоит сказать, что сами они никогда излишне не усердствовали в ее раскрытии.

Дом Мануцци не отличался роскошью: трудясь над драгоценными камнями, человек этот, по большей части, прикладывал руки к чужой собственности, вверенной ему исключительно на время работы. И все же ремесло огранщика делало его вхожим в самые богатые венецианские палаццо. Оттого он был особенно ценным агентом Кавалли.

Инквизитор трижды ударил в бронзовую колотушку, отлитую в виде льва, сжимавшего в пасти кольцо, и терпеливо стал дожидаться ответа. Стук этот был хорошо известен хозяину дома, и потому, даже явись Circospetto посреди ночи, долго ждать под дверью ему бы не пришлось. К тому же сегодняшняя вечерняя встреча была условленна заранее.

Поводом к ней стал второй разговор, предметом которого был зловещий француз.

Клодио Мануцци явился к Кавалли три дня назад, передав через слугу любопытную записку. Ознакомившись с ее содержанием, инквизитор без промедления принял своего шпиона.

– В твоей записке говорится, что ты вчера был у человека, в доме которого видел колдовские книги, – без приветствий произнес Circospetto.

Одетый в неброский камзол, худой, как палка, огранщик низко поклонился:

– Истинно так, синьоре секретарь. Этот пройдоха пожелал приобрести у меня бриллианты в кредит, на что я решил, что прежде должен осмотреть его жилище, дабы убедиться в его кредитоспособности.

– Как его звали?

– Жакомо Нуафьерро, синьоре секретарь. Так я запомнил – французские имена для меня тяжелы и непривычны.

Инквизитор стоял у окна, наблюдая, как, едва различимый в вечерней дымке, тонет за горизонтом мутный медяк солнца. Дом Кавалли располагался в юго-восточной части острова Джудакка, окнами глядя в открытое море. Осень в этом году пришла необычайно рано, затянув небо низкими серыми тучами и принеся холодные штормовые ветра.

– Что за книги ты увидел в его доме? – спросил Кавалли, неторопливо обернувшись к собеседнику.

– «Ключ Соломона», «Пикатрикс» и «Зекорбен» – те, что я запомнил с его слов, и иные, названия которых я не уловил, больно уж мудрено они звучали. Но француз, видя мой интерес к этим томам, принялся разглагольствовать о том, как благодаря им научился повелевать духами четырех первоэлементов.

Инквизитор в молчании и неподвижности смотрел на стоящего перед ним человека. Немигающий взгляд его, казалось, обозревал иные пространства, далекие от этого места. Circospetto размышлял.

– Отправляйся к этому французу, – произнес он наконец. – Я должен быть уверен, что все это – не твоя ошибка и не бахвальство молодого прощелыги. Скажи, что знаешь человека, готового заплатить за эти книги тысячу цехинов, но прежде он хочет на них взглянуть, чтобы убедиться в их подлинности.

– Эти книги я должен показать вам? – Мануцци скорее утверждал, чем спрашивал.

Кавалли кивнул:

– Да. И, чем скорее, тем лучше.

Огранщик не стал мешкать с исполнением поручения – и вот могущественный секретарь инквизиции стоит у его дверей. Можно было вызвать Мануццо к себе и не утруждаться дальней поездкой, но Домминико Кавалли был весьма щепетилен во всех своих поступках. Человеку стороннему он сказал бы, что не желает осквернять свой дом богопротивными трудами. Внутри же себя он следовал несколько иному принципу: нельзя пренебрегать даже самым малым поводом, из которого может родиться обвинение. Circospetto не верил в нерушимость дружбы – но верил в силу вражды.

Щелкнул замок, и в образовавшейся щели проступила залитая желтым светом фигура огранщика.

– Синьоре секретарь, – склонил он голову, впуская гостя в свой дом.

Убранство этого обиталища, вне всякого сомнения, вызвало бы презрительные усмешки у спесивых обитателей кварталов Сан-Поло или Сан-Марко. Но Кавалли, чей достаток мог посрамить многих из них, не изменился в лице даже на мгновение.

– Не желаете вина? – услужливо предложил огранщик.

Кавалли покачал головой:

– Нет. Где книги?

– Они здесь. Следуйте за мной, синьоре секретарь, – согнув спину, сделал приглашающий жест Мануццо.

Они прошли в тесную комнату на втором этаже, где на небольшом столе лежало три массивных тома в толстых кожаных переплетах. Circospetto сделал несколько неторопливых шагов, остановившись в итоге у стола. Он не спешил прикасаться к книгам, внимательно разглядывая обложку верхней. Наконец он осторожно притронулся к обложке кончиками пальцев, словно пытаясь почувствовать что-то, скрытое под ней. Мануццо стоял у дверей, по-птичьи вытягивая шею в попытке заглянуть инквизитору через плечо.

Кавалли осторожно раскрыл книгу, перевернул несколько страниц. Сомнений быть не могло – в его руках находились вместилища колдовского знания. Издания были довольно новыми – перепечатанные копии древних фолиантов, написанных несколько столетий назад. Наверняка часть запретного знания при перепечатке утратилась или исказилась, но даже того, что сохранилось, было довольно для ареста француза. Однако что-то тревожило Домминико. Будь Нуафьер практикующим колдуном, стал бы он отдавать столь ценные фолианты первому встречному? Несомненно, для этих изданий тысяча цехинов была очень хорошей ценой, но…

– Хорошо, – кивнул Circospetto, закрывая книгу. – Верни книги французу и скажи, что покупатель счел их подделкой.

– Слушаюсь, синьоре секретарь, – Мануццо поклонился, при этом не отрывая взгляда от застывшего как изваяние Кавалли. В глазах его читался вопрос, который он страшился облечь в слова.

– Ты хочешь знать, поддельные ли они на самом деле? – спросил инквизитор насмешливо.

Огранщик вздрогнул, затем хотел было кивнуть, но сдержал свой порыв.

– Пусть тебя это не беспокоит, – Circospetto позволил себе едва заметную улыбку, тронувшую его тонкие, бледные губы подобно странной тени. – Свою плату ты получишь, ибо бдительность твоя была уместна и необходима. Впредь также сообщай мне, если встретишь у кого-то подобные тома.

– Для меня счастье служить богоугодным делам, – пролепетал Мануццо.

Сидя в гондоле, отплывшей с Мурано, инквизитор хмуро обозревал раскинувшийся впереди город, в котором жизнь дневная уступала место жизни ночной, полной порока и тайн. Загорались в окнах многочисленные огни, закутанные в плащи силуэты проступали в неясном свете розовых фонарей [6], появляясь и исчезая словно призраки; беззвучно скользили по воде гондолы, в которых, укрытые за парчовыми занавесками, разворачивались баталии любовные, меркантильные и даже политические.

Все это не представляло интереса для могущественного секретаря инквизиции. Вглядываясь в разноцветную россыпь огней, словно вуалью, укрытую легким туманом, он пытался отыскать среди размытых силуэтов того, кто, подобно ночному хищнику, сейчас отыскивал себе очередную жертву. Рано или поздно охотник всегда становится жертвой.

– Поворачивай, – вдруг произнес Кавалли коротко и отчетливо. Гондольер, меланхолично правивший лодкой, замер. – Плыви в Сан-Кроче, к дому мессера гранде, – распорядился инквизитор.

Гондольер уверенно заработал веслом, разворачивая свою посудину.

– Это тот дом, что стоит возле малой церкви Святого Симеона? – спросил он, видимо, чтобы удостоверится. Инквизитор кивнул, не заботясь о том, увидел ли гондольер его жест.

Нынешний мессер гранде не отличался ни особым богатством, ни знатностью рода. На должности своей он имел неплохой доход, в том числе – со взяток, которые получал регулярно. Этого дохода хватило ему, чтобы собрать хорошее приданое трем своим дочерям и купить приличный дом, который и собирался посетить Circospetto. Визит обещал получиться поздний, но секретарь не желал медлить – француза нужно было арестовать, и, чем скорее, тем лучше.

Пожилой блюститель порядка встретил ночного гостя с явным недовольством, которое, впрочем, улетучилось сразу же, как только инквизитор переступил порог.

– Синьоре Кавалли! – Широкое, рыхлое лицо мессера гранде расплылось в улыбке. – Чем обязан столь позднему визиту?

– Есть дело, не терпящее отлагательств, – сухо произнес Circospetto. – Завтра утром, как можно раньше, вам надлежит отправить своих людей в дом француза Жака Нуафьера. Рекомый француз должен быть арестован, а комнаты его подвергнуты самому тщательному обыску. Официальное обвинение – контрабанда соли.

Главу венецианских сбирро нельзя было назвать глупцом. В делах государственной инквизиции он имел немалый опыт и умел находить в словах ее представителей истинный смысл. Объяснений не требовалось.

– Я вас понял, досточтимый синьоре Кавалли. С рассветом я отправлю своих людей. Арестованного…

– Доставить в Пьомби [7],– закончил за него Circospetto.

Мессер гранде кивнул, и на том они распрощались.

Стальные набойки звонко стучали по булыжникам кампо. Эхо шагов отражалось от каменных стен и спокойной поверхности воды канала. Circospetto не спешил. До причала была всего сотня шагов, а путь домой должен был занять не более получаса. Он сделал все что должно – и все же странное предчувствие продолжало тревожить инквизитора. Он тщетно искал объяснения этой тревоге. Казалось, что само Провидение помогает в поимке этого колдуна, призывая Домминико унять охватившее его беспокойство и насладиться плодом своих усилий. Но что-то мешало ему это сделать. Предчувствие.

Утром слуга разбудил его, сообщив о прибытии гонца от мессера гранде. Было еще очень рано – солнце едва успело подняться, а напольные часы пробили половину девятого. Одевшись, Кавалли прошел в комнату для приема гостей и расположился в резном деревянном кресле.

Вошедший сбирро поклонился инквизитору, стараясь скрыть испуг на лице.

– Святой отец, мессер гранде велел передать вам, что Жак Нуафьер не ночевал этой ночью дома. Обыск был учинен, но контрабанды найдено не было.

– Передай мессеру гранде, чтобы продолжил поиски. Нуафьер должен быть арестован.

Жестом отпустив гонца, Кавалли какое-то время после этого сохранял неподвижность. Возможно, отсутствие Нуафьера было случайностью – француз не мог знать о том, что его хотят арестовать. Но даже в этом случае ситуация складывается не так хорошо, как хотелось бы. Чернокнижник предупрежден и теперь наверняка попытается скрыться. Это означало необходимость новых шагов со стороны Circospetto.

Граф Бонафеде рассказал все, что было ему известно. Слова его мало помогли следствию, даже похищенный перстень не мог однозначно доказать причастность Нуафьера к колдовским делам. Кавалли задумчиво потер пальцами щеку. Был еще один свидетель, которого он не допросил. До сих пор инквизитор старался избегать подобных бесед, умело маскируя свой необъяснимый страх перед душевнобольными. Этот страх он объяснял разными причинами – и с каждой новой понимал, что причины нет. Будто какая-то сила заставляла Доминика Кавалли сторониться всякого, чей разум помутился. И сейчас, размышляя о необходимости беседы с Лоренцой Бонафеде, он ощущал, как зарождается внутри него отторжение, которое вырастет и усилится невероятно, стоит лишь приблизиться к душевнобольной.

И все же это было необходимо. Слова графини могли выдать слабость колдуна или сообщить место, где тот мог скрываться.

Решительно поднявшись со своего места, инквизитор громким хлопком вызвал слугу. К поездке надлежало подготовиться.

Спустя два часа Домминико Кавалли переступил порог приюта для душевнобольных на небольшом острове Сан-Клементе, расположенном в миле от южной оконечности города. Аскетичное серое здание с потрескавшейся штукатуркой стен и ржавыми решетками на окнах было обнесено высоким забором. Несчастные узники этого места не имели в большинстве своем даже возможности выходить на двор, пустынный и унылый. Внутри здания Кавалли встретила пожилая монахиня-кармелитка [8], с некоторым удивлением взглянувшая на его облачение инквизитора.

– Нечасто нас посещают представители трибунала, – произнесла она вместо приветствия. Голос ее по-старчески дребезжал.

Кавалли склонил голову:

– Инквизиция выступает в защиту католической веры, и стопы ее служителей всегда направляются туда, где эта защита требуется. В вашем приюте пребывает девица Лоренца Бонафедо, пострадавшая от чар, наведенных на нее хитроумным колдуном. Я хотел бы побеседовать с ней.

Монахиня мелко кивала в такт словам Circospetto. Когда он закончил, она пожевала немного губами, не поднимая на него задумчивого взгляда, а затем произнесла:

– Я отведу вас к ней, инквизитор. Но знайте, что колдовство до сих пор довлеет над ней. Несчастную посещают ужасные видения…

– Видения? Какие?

– Об этом вам лучше спросить ее саму. Они столь греховны и богомерзки, что я не стану пересказывать их вам. Пойдемте.

Они поднялись на третий этаж, оказавшись в длинном, темном коридоре, тускло освещенном лишь небольшим оконцем в дальней стене. Две череды дверей, тяжелых, окованных медью, тянулись по обе стороны коридора. Странные звуки доносились из-за них, причудливо искаженные массивной деревянной преградой, – едва ли можно было поверить, что их исторгают человеческие уста.

Кармелитка остановилась у одной из дверей. К облегчению Домминико, за дверью царила тишина. Тяжело щелкнул ключ, скрипнули несмазанные петли, и инквизитор вошел в крошечную келью, где не было ничего, кроме кровати, на которой, повернувшись лицом к стене, лежала девушка. Она не обернулась на звук отпираемой двери и, казалось, спала. Монахиня осторожно коснулась ее плеча.

– Проснись, дитя мое, – произнесла она тихо и ласково, – к тебе пришли.

Девица не пошевелилась. Монахиня снова осторожно коснулась ее плеча:

– Ну же, дитя. Просыпайся.

Медленно, словно придавленная неимоверной тяжестью, молодая графиня обернулась. Болезненная бледность делала ее лицо похожим на мраморное, лишенное всякого намека на румянец. В то же время глаза ее, очерченные темными кругами, контрастно выделяясь, сверкали в сумраке кельи лихорадочным блеском.

– Я не сплю, – произнесла она. – Я не буду спать. Не буду.

Монахиня хотела что-то возразить, но Кавалли жестом остановил ее.

– Почему ты не спишь, дитя? – спросил он.

Девушка перевела на него пустой, бесчувственный взгляд.

– Мне нельзя уснуть. Если я усну, ко мне снова придет она.

– Кто?

– Она. Черный зверь, клубящийся у моих ног. Темная женщина. Ее поцелуи иссушают меня. Ее ласки причиняют страдание и боль…

Кармелитка отвела взгляд от больной и спешно перекрестилась.

– Несчастной девушке каждую ночь снится, что к ней в келью приходит женщина, которая принуждает ее к противоестественной связи. – Слова эти дались монахине с большим трудом. Произнеся их, она снова перекрестилась, одними губами прошептав короткую молитву.

– Нельзя уснуть… Нельзя, – монотонно шептала больная, но затем вдруг вскинулась, заговорив громко и страстно: – Позовите его! Позовите! Он может мне помочь! Он избавит меня от этих видений, он освободит! Позовите!

Она села на своей постели, резко выкинув вперед худые дрожащие руки. Белые как снег пальцы вцепились в одежду инквизитора, потянули. Домминико почувствовал, что горло его судорожно сжимается, отказываясь пропускать воздух. В глазах потемнело, хотелось рвануться, выбежать прочь, не останавливаться… Невероятным усилием совладав с собой, он остался недвижим. Приступ, охвативший графиню, внезапно прошел, пальцы разжались, руки бессильно упали. Инквизитор смотрел на нее сверху вниз – поникшую, словно лишившуюся чувств. Дыхание его было частым и прерывистым, словно после долгого бега.

– Ты хочешь позвать Нуафьера, дитя? – с трудом произнес он.

Лоренца вздрогнула, словно от удара, медленно подняла голову.

– Да, его, – она шептала, но в шепоте этом слышалось невероятное чувственное напряжение.

– Видения появились у тебя после встречи с ним?

Инквизитор понимал, что вопрос этот был излишен и неуместен, но не смог устоять. Он должен был знать. Должен был обрести уверенность.

Графиня медленно покачала головой:

– После встречи? Не с ним – с ней. Я встретила ее ночной порой, такую прекрасную… Ее золотые украшения сияли в свете фонарей подобно солнцу. Ее глаза… глаза…

С каждым словом речь больной становилась все тише и неразборчивей, постепенно превратившись в бессвязное бормотание. Кармелитка, недвижно стоявшая у входа, забеспокоилась:

– Пойдемте, инквизитор. Ей нужно отдохнуть… Вы взволновали ее…

Подчинившись словам монахини, Кавалли покинул келью. Он и сам ощущал ужасное истощение, словно короткий разговор с больной отнял у него все силы. И все же во время этого краткого свидания он узнал много больше, чем ожидал. Причем знание это принесли ему не только уши, но и глаза.

Смущенный и растерянный, секретарь городской инквизиции покинул остров Сан-Клементе.

Его возвращения ожидали. Мессер гранде неторопливо прохаживался по молу Сан-Марко, время от времени бросая короткие взгляды на выходившего из гондолы Кавалли. Вид у него был весьма довольный.

– Синьоре секретарь! – Приветствие блюстителя порядка буквально лучилось самодовольством. – Вы заставляете себя ждать!

– У меня были неотложные дела, – коротко пояснил инквизитор, не желавший распространяться о своей утренней поездке.

Толстяк кивнул с видом человека, допущенного к некой пикантной тайне:

– Конечно, конечно! Меж тем у меня для вас хорошая новость. Тот контрабандист-француз – он арестован.

Кавалли обернулся к собеседнику, смерив его внимательным взглядом:

– Где он?

В коротком вопросе не слышалось даже обычного интереса. Впрочем, мессер гранде был человеком опытным и знал, что Circospetto не из тех людей, кто прилюдно станет проявлять свои чувства. Многие поколения искушенных тосканских предков-торговцев превратили его в прирожденного актера, безупречно владеющего эмоциями. И Кавалли, несомненно, нашел своему таланту достойное применение.

– Его доставят в Пьомби с минуты на минуту.

– Хорошо.

Инквизитор лично встретил Нуафьера. Начальник стражи привел арестованного, который, похоже, был сильно угнетен нынешним своим положением. Был он среднего роста, хорошо сложен и, казалось, не отличался особенной красотой или грацией. Лицо его скорее походило на женское: округлые, плавные черты, тонкий подбородок, полные губы. Высокий покатый лоб выдавал определенную силу ума, в глазах же читались страх и растерянность. Circospetto внимательно оглядел его, отметив дорогое платье и броские украшения, затем обратился к начальнику стражи:

– Equello; mettetelo in deposito. [9]

Он сознательно заговорил на тосканском наречии, которое понимал охранник, но, скорее всего, не понимал француз. Нуафьер, видимо догадавшись, что его сейчас уведут, обратился к инквизитору по-венециански:

– В чем моя вина? Почему я арестован?

Голос его слегка дрожал, но при этом не утратил до конца природно присущей ему приятности. Наверняка этот бархатистый тембр вызывал сильное волнение у дам. Все это Кавалли отметил про себя, следуя давно выработанной привычке изучать и запоминать людей в деталях.

– Вы обвиняетесь в колдовстве, – произнес он холодно. – Доказательство тому – книги, найденные в вашем доме.

Плечи француза опустились, взгляд поблек. Похоже, он не намеревался отрицать своей вины. Кисти рук его мелко дрожали.

– Где перстень, который вы получили от графини Бонафеде? – неожиданно спросил инквизитор.

На лице Нуафьера отразилось самое искреннее удивление.

– Перстень? – переспросил он неуверенно.

– Золотой перстень с изумрудом, доставшийся графине от матери.

Француз упрямо покачал головой:

– Графиня не дарила мне перстня. Она была не в том положении. Ее семья остро нуждалась в деньгах – настолько, что они даже попытались устроить мне ловушку. Девица соблазняла меня, в то время как ее отец прятался в соседней комнате, ожидая удобного момента, чтобы застать нас в щекотливом положении. Только случайность спасла меня – я ошибся дверью и встретился с ним, сидевшим в компании двух головорезов. Негодяй поспешно извинился и ушел.

– Это не меняет сути дела, синьоре Нуафьер, – покачал головой Кавалли. – Используя каббалу и другие магические искусства, вы околдовали Лоренцу Бонафеде. Это очень серьезное преступление. Можете мне поверить.

Француза, казалось, такое обвинение повергло в шок. Некоторое время он пытался совладать с собой. Наконец, когда ему это удалось, лицо его обрело решительное выражение.

– Я не знаю, кто вы, синьоре, – речь его от волнения приобрела сильный французский акцент, – но смею заверить вас, что это обвинение ложно и беспочвенно. Я никогда…

– Довольно, – прервал инквизитор. – В камеру его.

Француза увели, а Circospetto еще некоторое время провел в размышлениях. Негодяй отпирается – в этом нет ничего удивительного. С другой же стороны, про перстень он, как видно, не врал. Сам по себе этот факт ничего не доказывал, но… Домминико задумчиво потер пальцами щеку. Что-то упущено. Что-то важное.

Кавалли вернулся в приемную, целиком поглощенный своими размышлениями. Там он нашел мессера гранде, о чем-то беседовавшего с одними из инквизиторов. Почтительно поклонившись, Circospetto терпеливо дождался окончания разговора. Когда инквизитор ушел, мессер гранде не спеша приблизился к недвижно стоявшему секретарю.

– Я хотел бы поговорить с вами, – негромко произнес Домминико, в очередной раз отметив поразительно острое чутье законника. Этот толстяк прекрасно чувствовал ситуацию – полезное качество, которому стоит поискать применение.

– Я слушаю вас, синьоре секретарь, – вежливо улыбнулся мессер гранде. Его круглое лицо лучилось доброжелательностью.

– Я хочу знать, что вы нашли в доме того француза, – бросив на улыбающегося толстяка внимательный взгляд, заявил Circospetto. – А также хочу услышать как можно более подробное описание его жилища.

Добродушное выражение на лице блюстителя закона сменилось сосредоточенно-задумчивым. Он беззвучно пошевелил губами, подняв глаза в потолок, – вспоминал детали.

– Рекомый француз снимал комнаты в доме Марии Мадзони, дочери которой, Катарине, давал уроки танцев. В его обиталище мы нашли множество книг и записей, кои изъяли для изучения, а также гардероб из двух платьев. Более ничем, кроме повседневных мелочей, Нуафьер не владел. Хозяйка утверждала, что он даже не в состоянии был заплатить за жилье – у него большие игорные долги.

– Не те ли это Мадзони, чья дочь Катарина тяжело больна? – спросил Кавалли.

Мессер гранде кивнул:

– Та самая. Медик регулярно пускал ей кровь, но теперь, я слышал, она исцелилась.

– Исцелилась?

– Да. Поговаривают о чуде, ибо никакого нового лечения назначено не было.

– И когда же произошло чудесное исцеление?

– Не так давно, – подумав немного, ответил блюститель закона, – полагаю, вскоре после переезда к ним Нуафьера.

Кавалли кивнул, после чего они обменялись с мессером гранде еще несколькими общими фразами, соблюдая ритуал вежливости, и разошлись. Секретарь инквизиции предался рутинным своим обязанностям, стараясь более не размышлять о колдуне-французе.

И все же избавиться от мыслей о нем не удалось. К вечеру Circospetto отправился в Пьомби, где содержался заключенный. После шестого часа узникам тюрьмы давали по стакану вина, и инквизитор рассчитывал, что, придя вскоре после этого, застанет Нуафьера более расслабленным и сговорчивым.

Мрачные застенки свинцовой тюрьмы у иного могли вызвать страх одним только своим видом. Узкие проходы в тисках массивных стен, тяжелые, обшитые металлом двери, ведущие в одиночные камеры – capacita. В подвале располагались еще более жуткие узилища – pozzi, глубокие, сырые колодцы, где держали самых опасных преступников.

Когда тюремщик открыл окошко в двери камеры, Нуафьер лежал на полу. Подняв голову, он сощурился, пытаясь рассмотреть лицо в возникшем в двери квадрате.

– Буона нотте, синьоре Нуафьер, – негромкий голос Кавалли в гулкой тишине камеры прозвучал неожиданно резко.

– Это вы, синьоре инквизитор? – спросил француз, поднимаясь. – Чем обязан вашему визиту?

Похоже, вино сделало свое дело – узник не выглядел таким подавленным и испуганным, каким был во время их первой встречи. Circospetto позволил себе легкий кивок удовлетворения.

– Рад видеть вас в бодром расположении духа, синьоре. – Тон, каким были произнесены эти слова, однако, отнюдь не выражал радости. – У меня есть к вам разговор.

– В таком случае я был бы рад пригласить вас, усадить за стол и угостить хорошим вином, – француз откровенно язвил, – но, увы, не имею возможности сделать ни первое, ни второе, ни третье.

– Тем лучше, – не остался в долгу инквизитор. – Я хочу знать, имеете ли вы отношение к исцелению Катарины Мадзони?

Нуафьер смерил его надменным взглядом, какой часто можно увидеть у молодых повес, воображавших, что их достоинство оскорблено.

– Имею, синьоре инквизитор, и самое прямое.

– Хорошо. Не соблаговолите ли описать, каким образом оно было достигнуто?

– Это было бы бесчестным по отношению к этой юной девице.

– Глупо. Если вы еще не уразумели, от вашего ответа зависит решение суда инквизиционного трибунала в отношении вас.

Эти слова возымели эффект. Нуафьер заметно вздрогнул, после чего стал говорить не так заносчиво:

– Недуг девицы исцелился простым и естественным способом.

– И какой же способ вы считаете естественным?

Взгляд француза встретился со взглядом Circospetto. В ясных голубых глазах читалось очевидное торжество самца.

– Вы соблазнили ее, – не спрашивая, а утверждая, произнес Кавалли. – Поступок наглый и бесчестный, но не подлежащий суду инквизиции. Но как она была соблазнена?

Нуафьер гордо вскинул подбородок.

– Если вы считаете, что для этого я прибег к колдовству, то ошибаетесь. Природа наградила меня достаточной красотой и умом, чтобы обойтись без подобного подспорья. Девицу по ночам мучили кошмары, оттого она подолгу засиживалась перед сном, часто – на балконе, где любил коротать вечерние часы и я. Мы много беседовали, она очаровательна и умна – неудивительно, что я проникся к ней самыми искренними чувствами. Я готов был женится на ней – но моему намерению помешал этот глупый арест!

– Не забывайтесь, синьоре Нуафьер, – холодно осадил француза Кавалли. Тот вздрогнул и сник. – Она рассказывала вам о природе своих кошмаров?

– Да, – кивок вышел суетливым и слишком глубоким. – Катарина говорила, что ей снился черный зверь, проникавший ночью в ее спальню, который затем обращался в прекрасную женщину. Женщина целовала Катарину, но поцелуи эти причиняли острую боль…

Нуафьер замолчал. Кавалли также не спешил продолжать разговор. Сомнения черными нитями проникли под кожу, незримые, но ощутимые.

Видения графини Бонафеде и Катарины Мадзони странным образом совпадали. Что это могло значить? Если наваждения, терзавшие их, наводил сам Нуафьер, стал бы он признаваться в этом? Возможно ли, что француз – лишь жертва совпадения, а истинный малефик все еще остается на свободе? Или же, узнав от графини о мучивших ее снах, Нуафьер решил приписать своей новой жертве такие же видения, чтобы сбить инквизицию со следа?

Не удостоив узника прощанием, Circospetto покинул тюрьму.

Солнце уже почти скрылось в трепещущем багровыми бликами море, посылая последние лучи замершему в предвкушении городу. Эти вечерние часы были в Венеции особенным временем. Дневная жизнь в городе уже затихала, закрывались лавки, и прекращалась торговля; ночная же еще не начиналась – ищущие любовных утех, азартной игры или задумавшие тайное терпеливо дожидались наступления темноты. Редкие гондолы развозили запоздалых горожан, спешивших попасть домой до того, как сумерки и туман создадут над городом непроницаемый покров. Кавалли тоже мог сойти за такого путника – одевшись в светское платье и утратив облик грозного служителя трибунала, он мало отличался от обычного горожанина. Он снова плыл на Мурано – в этот раз с намерением посетить дом Мадзони.

Приютивший Жака Нуафьера дом был в меру скромным, демонстрируя приличный для уважаемых граждан размер дохода. Украшенный фасад, колоннада у входа, изящный навес у причала. Не задерживаясь, Домминико постучал в дверь. Ему открыла служанка, девица не старше семнадцати лет.

– Что вам угодно, синьоре? – спросила она, слегка поклонившись.

– Мне угодно видеть твою хозяйку, Марию Мадзони, – ответил инквизитор без лишней надменности.

– Как представить досточтимого синьоре?

– Синьоре Домминико Кавалли.

Имя его было достаточно известно в городе, и Circospetto знал об этом. Служанка, впрочем, только кивнула, не выказав никаких чувств, – значит, ей имя грозного секретаря трибунала знакомо не было.

Спустя минуту Домминико расположился в небольшом кресле, стоявшем в гостиной, а почтенная вдова Мария Мадзони сидела напротив. На небольшом столе уже успели появиться вино и сласти, но инквизитор их не коснулся.

– Полагаю, ваш визит связан с арестом моего постояльца? – В голосе вдовы слышалось скрываемое напряжение.

Circospetto покачал головой:

– Боюсь, что нет. Я здесь по поводу вашей дочери Катарины.

Кровь отхлынула от лица женщины:

– Моей дочери? Чем могло провиниться перед инквизицией невинное дитя?

Внутренне выразив сомнение по поводу невинности Катарины, Кавалли покачал головой:

– Никакой вины за ней нет – и надеюсь, не будет и впредь. Есть основания полагать, что ваша дочь стала жертвой злого колдовства. Скажите, как ее здоровье? Все ли хорошо?

Удивленная и испуганная, синьора Мадзони покачала головой:

– Увы! Утренние события вызвали в ней немалые душевные волнения – Катарина была привязана к своему учителю танцев. Она в своей комнате.

– Могу ли я увидеть ее? – спокойно осведомился Кавалли.

Лицо женщины приняло непроницаемое выражение – она прекрасно сознавала, что слышит не просьбу, но приказ.

– Конечно, – произнесла она наконец, – извольте пройти за мной.

Катарина Мадзони оказалась миловидной девицей в самом расцвете юной трепетной красоты. Ее, пожалуй, несколько портила только некоторая излишняя бледность, видимо следствие болезни. Она сидела у окна, читая какой-то небольшой томик. Увидев мать и гостя, Катарина отложила чтение и поднялась для приветствия.

– Катарина, это – синьоре Домминико Кавалли, секретарь инквизиционного трибунала. Он желает побеседовать с тобой.

Упоминание инквизиции вызвали у девицы легкую дрожь, с которой она, впрочем, быстро совладала.

– Хорошо, матушка.

Эти слова были произнесены самым покорным тоном, глаза говорившей были опущены, фразу сопровождал почтительный кивок головы. Непохоже, чтобы она чувствовала вину за что-то, – во всяком случае, так показалось Кавалли.

– Садись, дитя мое, – проговорил он спокойно. – Я хотел побеседовать с тобой о тех дурных снах, которые преследовали тебя недавно.

Эти слова вызвали удивление не только дочери, но и матери. Похоже, тревожные видения были семейной тайной. Тем лучше – лишний штрих к портрету всевидящей и всезнающей инквизиции.

– Скажи, когда впервые они посетили тебя? – спросил Кавалли негромко.

– Несколько месяцев назад, – тихо ответила девушка, – за несколько дней до того, как впервые проявился мой недуг. Сон повторялся каждую ночь, а потом проступила болезнь…

– Синьоре Нуафьер в то время уже проживал в вашем доме?

– Нет, он появился куда позже.

– Полагаю, в то время он еще не прибыл в Венецию, – добавила мать.

Circospetto задумчиво погладил щеку.

– Не предшествовали ли этим снам некие неожиданные встречи или странные события? Не появлялся ли в вашей жизни некто новый, доселе незнакомый?

Катарина задумалась.

– На приеме у господина Боккаччо, – произнесла она после некоторых размышлений, – я познакомилась с необычной девушкой. Она была чуть младше меня, но наделена столь удивительной красотой, что я даже не обратила внимания на ее юность. Она назвалась Лукрецией – это старинное и редкое имя показалось мне очаровательным. Внешность ее была необычна: золотые волосы, плавные черты. Когда я спросила, откуда она родом, Лукреция ответила, что из Рима. Я всегда мечтала посетить Вечный город и потому засыпала ее сотней вопросов. Она отвечала мне сдержанно, словно боялась раскрыть какой-то секрет. А потом… потом она начала вести себя странно. Мы остались на балконе, она гладила мою руку и целовала меня в щеку, говоря, что наша дружба определена судьбой и переродится в нечто большее. Я смутилась и ушла.

– Видели ли вы ее впоследствии?

– Нет, не видела. Начавшаяся болезнь лишила меня возможности надолго покидать дом. Но вчера ночью мне показалось, что я видела ее за окном, на другом берегу канала. Однако стоило мне моргнуть, как она пропала.

– Как вы спали прошлой ночью?

Девушка смутилась, украдкой бросив виноватый взгляд на мать.

– Я… мне снова снился кошмар.

Синьора Мадзони встрепенулась:

– Почему ты не рассказала мне, Катарина?

– Сон был совсем короткий, матушка, и я решила, что все пройдет само собой…

– Оставим этот разговор, – решительно произнесла вдова. – Не будем заставлять синьоре инквизитора ждать.

– Я уже выяснил все, что необходимо, – произнес Кавалли, – и покидаю вас. Проводите меня, синьора Мадзони.

Выйдя за порог, инквизитор поднял ворот плаща и надвинул поглубже шляпу. За время его пребывания в доме Мадзони на остров спустился густой туман, холодный, словно кожа лягушки. Он мгновенно проникал сквозь ткань одежды, жадно поглощая тепло человеческого тела. Кавалли спешно сел в гондолу, накренившуюся от резкого движения. Гондольер недвижно застыл на корме, даже не повернув головы в сторону хозяина.

– Домой, – бросил Circospetto.

Плеснула потревоженная веслом вода.

– Слушаюсь, синьоре, – запоздало произнес гондольер.

Тон его показался инквизитору странным, но усталость и умственное напряжение затерли эту деталь. Кавалли откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Похоже, он все-таки ошибся. Не француз был виновником несчастий двух девиц. Скорее даже напротив: с обеими он выступил скорее как спаситель – не оттого ли безумная графиня просила привести его, не потому ли внезапно исцелилась болезнь Катарины Мадзони?

Кавалли раз за разом взвешивал все, что ему удалось узнать. Особняком от прочих фактов стояла пропажа перстня графини Бонафеде. Она не дарила его французу – в таком случае, куда он мог подеваться? Скажет ли она? Нет, новой встречи с безумной Кавалли не желал. И все же факт требовал уточнения.

– Стой, – произнес он громко, обращаясь к гондольеру, – вези меня к дому графа Бонафеде.

Неожиданный визит Circospetto застал пожилого графа уже спящим. В ночной сорочке, с огарком свечи в дрожащей руке, он впустил ночного гостя, не сводя с него тревожного взгляда.

– Синьоре граф, – без предисловий обратился к нему Кавалли, – мне нужно знать, кому ваша дочь подарила фамильный перстень, золотой с изумрудом.

Старик замешкался с ответом. Он явно не ожидал подобного вопроса.

– Перстень? – наконец пробормотал он. – Я же говорил вам, что перстень она подарила этому французу…

– Вы лжете, синьоре граф, – Circospetto не был до конца уверен в этом, но решил пойти на риск: – Она рассталась с перстнем раньше, еще до того, как Нуафьер впервые пришел сюда.

От удивления нижняя челюсть графа отвисла, неприлично приоткрыв рот.

– Но как? – спросил он, совладав с изумлением. – Как вам удалось узнать это?

– Вы лжесвидетельствовали против человека, граф. Вам лучше сейчас подумать об этом. Отвечайте!

Угроза оказалась весьма действенной. Старик побледнел, руки его задрожали сильнее обычного.

– Дочь подарила его своей подруге. Я был в гневе, узнав об этом, но ничего не мог поделать – мы не знали, где проживает эта девица, а сама она более с тех пор не появлялась в моем доме.

– Как ее звали?

– Я не помню. У нее было странное имя, старое. Я клянусь…

– Лукреция?

– Да, да, именно так!

Граф был напуган более, чем следовало бы. Подобное состояние не слишком хорошо сказывалось на ясности ума, и Circospetto ослабил напор:

– Прекрасно, граф. Я знал, что память вас не подведет. Расскажите, как ваша дочь познакомилась с этой девицей?

Более мягкий тон и краткое поощрение несколько успокоили старика. Сглотнув, он ответил:

– Мы тогда только прибыли в Венецию… Лоренца пребывала в состоянии сильной меланхолии – ей тяжело дался переезд. Она встретила Лукрецию случайно, на прогулке. Я не знаю подробностей знакомства, но уже вечером дочь пригласила свою новую подругу к нам. Я нашел ту очень милой, хотя, пожалуй, слишком юной. И все же она была обаятельна и умна, к тому же Лоренца питала к ней самую искреннюю симпатию.

– Как долго продлилась эта дружба? – спросил Кавалли, уже предвидя ответ.

– Последний раз Лукреция посещала наш дом за день до появления синьоре Нуафьера. Тогда же пропал фамильный перстень.

Холодно кивнув – скорее своим мыслям, нежели словам графа, – Circospetto распрощался. Все складывалось. Тот, кого он вначале принял за виновника, был скорее благодетелем. Но каким же образом ему удалось отвадить ведьму от ее жертв? Собственным колдовством? Видимо, да, поскольку на набожного человека француз не походил.

– Теперь – домой, – бросил он гондольеру. Утром нужно будет еще раз навестить Нуафьера. Его тайна может стать ключом к поимке таинственной Лукреции.

В небе над Гранд-канале расцветали букеты фейерверков, причудливо отражаясь в дрожащей воде. Играла музыка, слышались громкие голоса и веселый смех. По мосту Риальто шествовали роскошно одетые люди, лица которых скрывали маски – очередной карнавал, длинная череда которых превращала жизнь города в один нескончаемый праздник. Пусть Венеция давно утратила свой былой вес и права владычицы Средиземного моря, но блеск и слава ее пройдут сквозь года, лишь ширясь и умножаясь.

– Пристань здесь, – вдруг произнес инквизитор, – я хочу немного пройтись. Жди меня у мола Сан-Марко.

Сойдя на берег, он надел простую кожаную бауту [10], сделал несколько шагов и словно растворился в пестрой толпе. Многоголосый шум царящего вокруг празднества залепил уши, от буйства красок рябило в глазах. В доли мгновения Домминико Кавалли словно перестал существовать, как дождевая капля, упавшая в море. Безликий и неузнанный, он был лишь частью потока, следующего путем, начало и конец которого не были видны изнутри. На мгновение инквизитору показалось, что он оказался в некой аллегории, изображающей саму жизнь человеческую: бесконечное движение в неистовом хаосе цвета и звука, поглощающее без остатка, не имеющее ни начала, ни конца. Кто бы ни вошел сюда, кто бы ни вышел – ничего не изменится, движение продолжится и едва ли перемену заметят.

– Вы куда-то спешите, синьоре? – Негромкий женский голос прозвучал над самым ухом Кавалли.

Обернувшись он увидел молоденькую, хрупкую девушку, лицо которой скрывала богато украшенная колумбина [11].

– Не имею чести знать вас, синьора, – вежливо ответил он. Где-то внутри ему было приятно внимание молодой особы, но чувство это не имело шанса подняться наружу. Девушка мелодично рассмеялась.

– Это же маскарад, синьоре! Зачем иначе носить маски, если не для того, чтобы остаться неузнанными?

– Вы правы, – согласился Circospetto, – чем могу служить?

– О, вы можете! Не откажите в просьбе даме – вы выглядите разумным, трезвым человеком в этой вакхической процессии. Я потеряла в толпе моего отца и не могу отыскать его. На такой случай мы договорились, что я найду провожатого и отправлюсь домой сама, дабы не плутать среди пьяных и праздных.

Домминико задумался. Слова девушки казались ему несколько странными – ведь куда проще было условиться о встрече в каком-нибудь приметном месте, чем подвергать себя риску добираться до дома с неизвестным попутчиком. С другой стороны, девушка могла жить неподалеку…

– Как далеко отсюда ваш дом? – поинтересовался Circospetto.

Лазурные перья, украшавшие маску, очаровательно всколыхнулись.

– О, совсем недалеко, буквально в паре домов.

– Ну что же, – кивнул инквизитор, – я с удовольствием провожу вас.

Они выбрались из основного шествия и свернули в узкий проулок, куда едва проникал свет огней Грандканале. Идти рядом тут было невозможно, и Домминико шел впереди, таинственная дама – за ним.

– Вы выглядите очень молодо, – желая поддержать светскую беседу, произнес Circospetto. – Вашему батюшке стоит приглядывать за вами более внимательно.

– Вас обманула моя внешность, синьоре, – голос девушки звучал беззаботно и весело, – я старше, чем может показаться.

– И сколько же вам? Восемнадцать? – Названная цифра казалась Кавалли слишком завышенной, но он решил польстить девице.

Та рассмеялась:

– Вы задаете неприличные вопросы, синьоре.

– Хорошо, оставим это.

Они вышли в небольшой дворик, разместившийся в плотном кольце домов. Здесь было темно и тихо, словно дома были покинуты жильцами – что не казалось таким уж невероятным, учитывая карнавальное действо, развернувшееся неподалеку.

– Мы все еще не представились друг другу, – произнесла девушка, поравнявшись со своим провожатым, – это так невежливо с моей стороны.

– Что вы, – инквизитор испытывал некое странное наслаждение от их краткого общения. Это был редкий случай, когда он мог говорить с кем-то, кто не знал его и не задумывался о его должности. Странная свобода этой беседы пьянила, словно крепкое вино.

Девушка остановилась, обернувшись к Домминико. Их разделяло не больше локтя. Глаза в прорезях маски загадочно поблескивали.

– Меня зовут Лукреция.

Уже готовый спросить о фамилии, которую девушка забыла назвать, Circospetto замер. На тонких девичьих губах играла легкая полуулыбка.

– Что же вы молчите? Впрочем, не старайтесь. Мне известно ваше имя, синьоре Кавалли. Я давно наблюдаю за вами…

Первым внутренним побуждением инквизитора было отпрянуть от жуткого создания, в которое вдруг обратилась невинная девушка. Но что-то словно тисками сжало его грудь, сковало члены. Он шумно сглотнул, не сводя взгляда с двух серебряных искр, вспыхивающих в темных прорезях.

– Вы очень проницательны, синьоре Кавалли. Вас стоило бы прозвать Astuto [12] – ведь осмотрительности в вас куда меньше, чем проницательности.

– Как вы узнали меня?

– Вас трудно не узнать. Да и маску вы надели уже на берегу, в свете фонарей.

Инквизитор напряженно обдумывал ситуацию. Перед ним – молодая девушка, хрупкая и слабая. Но ее стараниями одна девица помешалась, а вторая едва не умерла от неизвестной болезни. Кто знает, какие колдовские трюки есть у нее в запасе?

– Вы не боитесь меня? – спросил он, стараясь выиграть время для принятия решения.

Девичьи плечи презрительно вздрогнули.

– Я встречала и более могущественных людей – но даже они не вселяли в меня страх. Это чувство утрачено мной уже очень давно.

– Страх, но не осторожность. Я могу быть вооружен.

– Так же, как и я, – голос девушки изменился, став ниже и в одночасье утратив беззаботную наивность.

– Я не вижу при вас оружия.

– Видите, Домминико, видите, – губы Лукреции приоткрылись, обнажив ряд ровных, белоснежных зубов. – Вы просто не замечаете его.

– Зачем вы заманили меня сюда? – Вопрос этот инквизитор боялся задать до последней секунды – он мог побудить ведьму к действию.

– Чтобы убить, конечно, – без тени смущения ответила та.

Кавалли снова сглотнул.

– Какая дьявольская одержимость заставила вас причинять вред двум несчастным девушкам? – уводя разговор от опасной темы, поспешно спросил он.

Лукреция рассмеялась – в этот раз смех ее прозвучал зловеще.

– Эту дьявольскую одержимость поэты и певцы зовут любовью. Я люблю их, Домминико, разве это не очевидно? Не моя вина в том, что любовь бессмертного – слишком тяжелое бремя. Они уйдут, растают, а я буду горевать о них. Но такова судьба всякого сильного чувства – оно приносит боль и страдания той же мерой, что счастье и удовольствие. Их жизнь наполнит меня, и я пронесу частичку их сквозь вечность…

Правда была столь же неожиданной, сколь и очевидной. Кавалли готов был проклясть себя за то, что не прочел знаки, столь явственно указывавшие на сущность той, кто сейчас стояла перед ним.

Упырь.

Неупокоенный мертвец, сосущий кровь живых, суккуб в оковах человеческой плоти. Сама смерть, воплощенная в хрупком и прекрасном теле.

Он чувствовал, что не в силах пошевелиться. Тело утратило всякую подвижность, будто обратившись в статую, высеченную из безжизненного камня. Разум мучительно метался, пытаясь найти ответ, цена которому – жизнь. Как удалось Нуафьеру отвратить упырицу от ее жертв? Что он сделал?!

Лукреция шагнула к застывшему инквизитору, разом преодолев разделяющее их пространство. Она прижалась к нему, и он с удивлением ощущал теплоту ее кожи, горячее дыхание…

– Не противься, – прошептала она, – ты испытаешь наслаждение, которого ни один живущий не испытывал…

Губы отказывались подчиняться, но невероятным усилием он все же смог их разомкнуть:

– Погоди! Всего мгновение… Скажи, как Нуафьер заставил тебя отступиться от твоих жертв?

Лукреция улыбнулась:

– Он… он был слишком красив, чтобы лишать моих возлюбленных такого удовольствия. Я не ревнива. Я все равно получаю свое.

Ее губы коснулись губ Домминико. Он закрыл глаза, не в силах противится тяжелой волне, накрывшей его с головой. В эти бесконечные мгновения он ощущал, как уходит из него жизнь, – и одновременно купался в чувственном наслаждении, большем, чем способна дать любая женщина.

Утром сбирро нашли его тело в небольшом дворике в квартале близ моста Риальто. Ночные грабители забрали все, что представляло собой хоть какую-то ценность, – даже белье. Мессер гранде пригласил известного по всей Венеции доктора, который осмотрел тело.

– В чем причина смерти, синьоре медико? – спросил толстяк обеспокоенно.

– Кровопотеря. Кто-то выпустил из него всю кровь. Всю до капли, – задумчиво покачав головой, заявил доктор.

Мессер гранде был мудрым человеком. Отчитываясь перед трибуналом, он сообщил, что секретарь государственной инквизиции Домминико Кавалли прозванный Circospetto, пал от руки грабителя, который уже пойман и вскоре будет повешен меж двух колонн [13]. Этого оказалось достаточно.

Катарина Мадзони вскоре оправилась от горя по угодившему в тюрьму французу. Болезнь более не докучала ей.

Графиня Бонафеде провела остаток дней в приюте, так и не оправившись от выпавших на ее долю потрясений. Впрочем, видения, терзавшие ее, вскоре прекратились.

Жак Нуафьер, проявив чудеса дерзости, бежал из Пьомби и на долгие годы покинул Венецию. Вернуться он смог лишь спустя двадцать лет. Ценой возвращения стала служба осведомителя государственной инквизиции.

Загадочная Лукреция с завидным постоянством появлялась в разных частях города, нигде не оставляя достаточно заметного следа. Обладатель пристального взгляда мог бы отметить, что вскоре после ее появления в городе умирали молодые, красивые девушки. Впрочем, обладатель мудрого взгляда предпочитал не связывать эти два факта.

Наиль Измайлов

Обмен веществ

Предпоследний шаг получился нечеловечески слаженным и бессмысленно шикарным. Оценить слаженность было некому. Но красота выше смысла, поэтому: делай шесть.

Раз. Вице-президент Shell Venture Overseas Блис, не обращая внимания на переводчика, прокричал на ухо совсем помрачневшему вице-губернатору Воробьеву:

– Это не замораживание проекта! Даже не свертывание! Просто временная диверсификация – кризис, сами понимаете! Но в любом случае, начнем мы добычу, не начнем – все равно регион будет получать сто процентов поступлений, прописанных в соглашении! Я объясню, как только сядем!

Два. Председатель правления РАО «Газпром» Бочкарев сказал заместителю Весьегонову:

– Ты, Сережа, глазками так сильно не хлопай и не взлетай, я от сквозняков простужаюсь. Завтра на собрание выходим вот именно с этим планом: сокращение добычи на пятьдесят миллиардов кубов в год, по нефти на четыре ляма в год, рост по альтернативному топливу на пятьсот миллионов условных кубов, по туркменам не работаем, китайцам и хохлам все закрываем. Пора наконец слезать с углеводородной иглы – и это не только мое решение. Вопросы твои мне неинтересны, мне интересен полный просчет, через два часа, здесь, свободен.

Три. Президент Венесуэлы Кортес, повернувшись к оператору Маркесу, пообещал:

– Еще раз отвернешь камеру от меня, я твой глупый красный нос вобью в твои глупые зеленые мозги, если они, конечно, вообще есть, в чем я очень сомневаюсь. Нация превыше всего, тем более цвет нации, а сборщики листьев коки – это именно цвет нации, и сейчас я сделаю их элитой, поэтому их тоже надо ежесекундно запечатлевать, но этим занимаются вот этот твой дружок и вот тот, тоже болваны, а ты, идиот, снимай меня, и только меня, потому что наши дети и внуки имеют право видеть, с каким лицом отец Латинской Америки указывает многострадальному континенту путь к истинной свободе – свободе от черных выделений подземного дьявола и его американских приспешников, прямой путь к свободе, которую дарит нам наша благословенная природа. Снимай, кретин, я начинаю. Друзья!

Четыре. Министр финансов Курчатов поздоровался с секретарем президента, спокойно выслушал «извините, буквально десять минут, просто очередное обращение к народу», утонул в кресле и принялся последний раз прочесывать бумаги: блох быть не могло, но двухкратное повышение налога на добычу полезных ископаемых и экспортных пошлин требовало не просто чистенького – безупречного обоснования.

Пять. Председатель энергетической комиссии ЕС Кечлевский сказал:

– Введение заградительных пошлин и дополнительных сборов избавит нас от русской, азиатской и вообще исламской угрозы, а субсидии фермерам, переработчикам и энергетикам позволят уже к следующему году вытеснить спиртом, рапсовым маслом и прочим биотопливом до сорока процентов нефтепродуктов. Голосуем?

Шесть. Председатель ОПЕК аль-Хакам оглядел шейхов, эмиров, министров и продолжил подсевшим тоном:

– Наше решение изменит мир сильнее любых революций, войн и Крестовых походов – изменит бескровно и к лучшему. Это будет действительно прекрасный новый… – Он заперхал, сделал извиняющийся жест и ловко выдернул из кармана ингалятор.

И тут рвануло.

Последний шаг оказался шагом в пропасть – что самое обидное, не менее слаженным.

Шесть. Шейхи, эмиры и министры вздрогнули от резкого хлопка и пару секунд с застывшими неловкими улыбками наблюдали, как аль-Хакам, дернув головой, соскользнувшим с плечиков бурнусом оседает на кресло. Потом, конечно, все сразу повскакали с мест – и совсем наивные кинулись тормошить и спасать холодеющее тело, а довольно опытные полезли под стол, подальше от снайпера. Только снайпера не было – было недоброе чудо, которое с дикой силой вышибло насадку ингалятора и разнесло хоть не артикулированную еще, но четко ограненную мысль про сокращение нефтедобычи во имя внуков вместе с мягким нёбом и фрагментом головного мозга, отвечавшим за огранку мыслей.

Пять. Заместитель председателя энергетической комиссии Педерсен сказал:

– Коллеги, вы видите, я был прав, когда говорил о зоологической русофобии и ксенофобии нашего уважаемого председателя. Поэтому предлагаю сразу после его предложения поставить на голосование отставку действующего председателя и выборы нового. Голосуем, уважаемый коллега Кечлевский не возражает? Прекрасно. Так, первый вопрос – все «против», за исключением председателя, второй – все «за», при том же исключении. Фиксируем, приступаем к выдвижению кандидатов.

Четыре. Из алгебры Курчатова выдернул бубнеж в президентском предбаннике. Министр решил, что ослышался, украдкой стрельнул глазами по сторонам и обнаружил, что сразу из-за трех углов на него странно смотрят габаритные сотрудники администрации. Напрягшись, Курчатов понял, что бубнеж доносится из телевизора или радиоприемника, вывернутого на полную мощь в одном, а может и не одном, из окрестных кабинетов, бубнит президент – конечно, не бубнит, а вещает в свойственной ему напористой манере, – и бубнит (вещает, вещает!) он об отставке правительства, которое выполнило решительно все поставленные перед ним трудные задачи и заслужило долгий счастливый отпуск. Курчатов дернулся, спохватился, поймал красноречивый взгляд помощника, жестом спас того от объяснений, положил папку на пол, встал и пошел прочь, стараясь не горбиться под умножающимися взглядами.

Три. Оператор Маркес был не слишком впечатлителен, но довольно обидчив. Поэтому он взял лицо Кортеса предельно крупным планом, который позволил бы даже подслеповатым детям и внукам оценить разнообразие оспин и угрей на жирной коже отца Латинской Америки. Выбранный ракурс позволил оператору поймать миг вхождения во внешний уголок левого глаза президента темной полоски. Опыт позволил оператору удержать президента в кадре. Детство в саванне позволило оператору понять, что темный промельк, превратившийся в толстую блестящую ресничку, – это кончик шипа, смачиваемого кечу-кураре. А дисциплинированность позволила оператору обстоятельно запечатлеть агонию президента Кортеса, не отвлекаясь на прыжки коллег и бурление толпы, затаптывающей представителя рода Долинных пум, который тремя годами ранее указом президента был выселен с исконных земель, отданных национальной нефтяной компании.

Два. Гам в приемной был так невероятен, что Бочкарев даже не сообразил, что лучше: искать виновных по селектору или выйти на шум лично аки древнегреческий бог из известного места. Сообразить не дали: дубовая дверь с грохотом улетела в стену, Весьегонов с выдохом – в другую, а самого Бочкарева пятнистая безглазая сила опрокинула вместе с креслом, вдавила скулой в ковер и рявкнула в ухо:

– Смирно сидеть, налоговая проверка!

– Сынок, – пробурчал Бочкарев в мокреющий ворс, но не успел обратить внимание собеседника ни на нелогичность приказа, ни на пагубность столь решительного знакомства с руководством главного предприятия страны. От двери донеслось:

– Ты, Сан Михалыч, слова поаккуратнее подбирай, молодого человека не расстраивай. Ему тебя еще в «Лефортово» везти.

И вот ведь интересная вещь: Бочкарев разобрал, что именно ему сказали, через полминуты, а замглавы администрации президента Рубанова в говорившем узнал и того позже – зато мгновенно понял, что светлая эпоха пройдена, видимо безвозвратно, и что вопросы сырьевой независимости страна будет решать (а точнее, не будет решать) уже без него.

Раз.

– Что он сказал? – проорал Воробьев в ухо переводчику, и вопль будто смял перепонки-молоточки всем, кто был в вертолете. Потому что за секунду до этого грохот двигателя оборвался, уступив место, не деформированное вице-губернаторским кличем, жуткому двойному свисту: затихающему – лопастей и нарастающему – щелей, сквозь которые продирался воздух, переставший удерживать двенадцатитонную машину.

Блис вцепился в сиденье, быстро оглянулся в иллюминатор и подавил волну сладкого восторга – не было для него повода, кроме свободного падения, очень обидного именно сейчас.

Переводчика заколодило: он пытался, наплевав на прерывание голоса, сообщить Воробьеву, чего же сказал Айвен Блис. Шансов успеть у него не было. Воробьев, подняв могучие плечи выше ушей, уперся распахнутыми глазами в нечистую палубу. Экипаж неслышно суетился в кабине.

Блис крикнул:

– Леха, что с шансами?

Пилот, естественно не задумавшийся о том, с чего бы это пиндос знает его имя – и русский язык, кстати, – ответил единственно возможным способом, так что Блис порадовался бы, если бы не был так огорчен. Раскрутить ротор он, в принципе, мог – например, года полтора назад сделал бы это влегкую, несмотря на кривой кусок металла, намертво склинивший все подвижные части мотора, или как там это называется у вертолетов. Беда не в том, что полтора года укатали Блиса до сивого состояния – один Кортес годовой ресурс чудес выел. Беда в другом. Он не мог видеть небо. Он не мог летать. И не мог никого удерживать в воздухе – пусть и с помощью механических приспособлений.

Блис оказался в ситуации, в которую традиционно ставил контрагентов: с одной стороны, надо идти наперекор принципам и спасать людей, с другой – сил для этого нет, остается уповать на известный Промысел, что в данном случае выглядит вызывающим идиотизмом. До сопки осталось метров сто пятьдесят, так что шансов не было совсем – пусть даже мотор сам собой скушал бы занозу и ожил на предельных оборотах.

И ведь никто не поверит, что не я, подумал он, перекидываясь.

– Это не я! – все-таки крикнул он по-всякому, потому что кто его знает.

Иллюминаторы брызнули граненым бисером, Воробьев и переводчик обмякли в креслах, пилоты наверняка тоже – не было времени смотреть.

Опять добро творю, подумал Иблис, умрут легко; ладно, компенсируем мародерством. Тремя лапами и кончиком хвоста содрал с Воробьева застегнутое пальто – пуговица звонко щелкнула по двери – и выскользнул наружу. Снаружи воздух был тугой и совсем ледяной – минус девятнадцать, если ветра не считать, а как его не посчитаешь, когда он держит, толкает и несет, чуть переворачивая, а я не могу больше летать, вот тут пальто и пригодится – раскинем ковром, уходим в сторонку, бабах, ух как ударило, прощай, Воробьев, прощай, разовое сокращение нефтедобычи на тридцать семь процентов, и ты, отпущение бессмертного греха, тоже прощай, и теперь взвейтесь кострами, ай, ну не так же, жарко, аж нос с хвостом опалило и надо лбом горячо, теперь совсем все зароговеет – много, оказывается, керосина оставалось, а будет еще больше, везде будет, и бензин, и мазут, и нефть – а у нас все меньше нефти, смолы и гноя, я, я, и я, но Кортес-то, как я на него надеялся, он-то должен был сработать, да все должно было сработать – и полетело к моей матери, которой нет и не было никогда, и неужто это просто случайность – бывают такие случайности, но не тридцать же четыре раза подряд, это уже тенденция, однако, а за каждой тенденцией в этом мире стою или я, или бывшие братки мои, ах вы братки, неужто и здесь против играете, ну не стыдно ли, я ж один, а вас вон сколько, и под такой крышей…

Про крышу вспоминать не следовало: Иблиса мягко свернуло в костистый колоб и швырнуло сквозь толстый ветер, сперва приятно, потом свирепо холодящий опаленные детали образа, полы пальто затрещали сорванным кливером, спину стеганули ветки карликовых берез, по лицу ширкнула травка и слой песка, глубже вбивали не комком, а штопором – глина со щебнем, все щеки здесь оставлю, а нет, до гранита меня поберегли, за что ж – ах, снова опалило, вывернуло, тьма, тьма, тьма! опять задыхаюсь, почему я задыхаюсь, мне ж не нужен воздух, я из другого огня, дайте воздуха, возд!!! ччерррр, все, умер, как нелепо, совсем.

Судный день настал – и теперь только ад, ад навсегда, костры, слезающая кожа, головы чертей под гнойным соусом на завтрак, собственная пузырящаяся кожа на обед, раздирающая смерть на ужин, а с утра все сначала, без неба, без земли, только смерть, только жар и только лед – и не будет этому конца. Почему именно сейчас, я же честно старался – насколько мог. Логично, конечно: я бы тоже ускорил судебный процесс, если бы знал, что тюрьмы превращаются в курорты. Но меня не спросили, а указали другой путь к прощению – и я почти дошел. Почти, почти, почти кто-нибудь мою память.

Вспышка! вдох! вонь, еще вдох, гной и сера прямо в мозг, в кровь, в пламень моего естества, голова лопнет, глаза человеческие, слезятся, плевать – жив, я жив! Снова жив. Если это жизнь. Если тысячелетия изгнания, отлучения от небес и постоянного умирания – это жизнь.

Ты очень жестокий.

Ну когда я привыкну.

Иблис, безвольно болтая хвостом, опустился на эркер над шестыми вратами ада, рядом с неподвижной фигурой Малака, которому, похоже, и был обязан форсированным нисхождением. Малак, последние тысячи лет руководивший ангельским оцеплением преисподней, при появлении проклятого брата даже пером не повел: так, сложив ручки на коленях, и смотрел в коричневую муть, заменявшую аду воздух. Он-то, как прочие вольнонаемные, вместо мути видел безоблачную лазурь. Гнойная грязь перед глазами была уделом поднадзорных, многие из которых каждый день сходили с ума и сворачивали шеи в попытках оглянуться на синюю чистоту, сияющую сразу за краем глаза.

Иблис попытался разместиться изящно, нога на ногу, хвост на плече, но запутался в пальто, чуть не свалился с шестисотлоктевой высоты на костяные шипы, торчащие из бурливого шевеления, нахохлился, сунув руки в карманы, нащупал платиновый портсигар вице-губернатора, прикурил от когтя, тихонько пустил струйку дыма в лицо Малаку, немедленно получил ее под веки, вытерпел еще полсигареты и все-таки сорвался:

– Ну и чего вы добились? Людей своих любимых загубили (а ведь кланялись им), полцивилизации на рога поставили – и все чтобы меня мордой в миро ткнуть? Приятно теперь, да? Наслаждаетесь победой? Как же, с общим врагом, отступником, справились, все на одного, блин, как у вас принято. Сами послали – сами и отозвали, красавцы! И что теперь? За что боролись-то? Мне, что ли, это кипение нужно? Да наоборот! Мне за всех, между прочим, обидно. Ладно, пацанов моих не жалко, хотя они уже вон, – он не глядя ткнул когтем за спину, – как поднадзорные стали, только по хвосту и отличишь. Но грешникам-то за что такая смена режима? Это что, смертные муки? Это что, адское пламя?

Ближайший пример копошился почти под воротами: крупно дрожащий черт на манер гарлемского негра грел руки у коптящей бочки, из которой торчали три вяло орущие головы. Судя по уцелевшим фрагментам причесок, грешники происходили из французского дворянства конца восемнадцатого века и по совести должны были не орать, а распевать задорные куплеты. Стандартная процедура предусматривала вываривание подопечных в индивидуальных котлах с каменным маслом, обеспечивавшим оптимальное соотношение интенсивности и продолжительности мук. Теперь стандартные процедуры считались больно жирными.

Развитие промышленности обнаружило, что ресурсы у этого и того света общие. Соответственно, чем больше человечество выковыривало из недр природных богатств, тем меньше их оставалось в распоряжении врагов человечества.

Пока добытчики увлекались медью, железом и золотом, потери считались несерьезными: техчасть ада просто перешла на оснастку из керамики и тяжелых металлов. Бурный старт углеводородной эры поначалу никого не напугал: та же техчасть перевела процессы с угля и легких фракций нефти на вязкие смеси и газ. Но будущие клиенты накрыли шляпой и эти запасы – и полвека назад в аду были впервые введены лимиты энергопотребления, которые регулярно ужесточались и набирали размах.

Последний десяток лет грешные французы, как и миллиарды остальных подопечных, сотни лет подряд ежедневно разваривавшихся до состояния тушенки, нынешнее подвяливание (триста граммов мазута на рыло) сопровождали воплями по привычке и ради приличия. При этом представители народов, знакомых с банным искусством, уже и не вопили, а нагло требовали от чертей поддать еще парку.

Переводить их в арктическую зону преисподней также было бессмысленно – из-за парникового эффекта, который превратил лютую стужу, изобретательно отламывающую от грешников скрюченные кусочки, в сильный холод, в конечном итоге переносимый даже неграми преклонных годов.

Иблиса, нынешнее существование которого было лишь кратенькой прелюдией к вечной ссылке в ад, иссякание энергоносителей абсолютно устраивало. Акклиматизационные страдания младших товарищей, обслуживавших геенну, его совсем не трогали. Тронула просьба бывших соплеменников – вернее, намек на серьезную награду, ожидающую Иблиса, если он в рамках своих возможностей и полномочий заставит человечество сократить нефтегазодобычу. Когда Иблис уточнил, может ли надеяться на отмену проклятия, контрагенты напомнили, что надежда на рай, как и страх перед адом, управляет жизнью и судьбой всякого разумного существа. Малак как раз эту мысль ему и внушил, вспомнил Иблис и вспыхнул с новой силой:

– Ты же мне и сказал – делай все, что можно, Господь всеведущий взвесит и оценит! Что, мало вешать было? Иран, Ирак, Чечня, три финансовых кризиса, NASDAQ, олигархи эти несчастные, индейцы с неграми, двенадцать энергоблоков в год, термоядерные исследования, биотопливо – я только последнее называю. Я ж пахал, как никто и никогда! Я, что ли, виноват, что они тупые такие, что нефть им божья роса, пропан – звездный ветер, и ничего чище мазута во Вселенной не бывает? Это я, что ли, их такими создал или воспитал, это я подарил попущение и свободную волю? А когда я все, вообще все, делаю – правильно, чистенько и во всеобщих интересах – и наших, и ваших, и глины вашей любимой – вы что творите? Правильно, сбиваете вертолеты, взрываете бошки и жарите глинку – не я, вы! Вы, которые глинке кланялись и служить обещали, ничего так служба, да, братец? Приятно так служить, при попущении и свободной воле – хотим, даем падшему собрату слово, хотим…

Малак наконец вынул взгляд из неопрятного месива, медленно повернул голову к Иблису, и тот резко замолчал. Не потому, что рассмотрел наконец Малака, похожего не столько на боевого ангела, сколько на оборванного бомжа, причем последний раз, судя по свежим ссадинам на скуле и носу, оборванного вот только что. А потому, что Малак, по обыкновению, не раскрывая рта, позволил Иблису узнать, как выглядит ситуация на самом деле.

Иблисовой выучки хватило, чтобы не лопнуть от мгновенной накачки знанием, – но воспринять все сразу он, конечно, не смог. Тысячелетия, проведенные за бортом расы, притопили общий уровень. Раньше он хотя бы умел это скрывать – просто из гордости – выдерживал паузу со значительным лицом, за которым шло лихорадочное обнюхивание и обгладывание вброшенных данных, – но нынешние данные заставили сопровождать процесс невнятными выкриками и шипением:

– Не вы? Врешь ведь… Да. Вы не врете, но почему… Свободная воля, знаю, но… Что, и у вас? В смысле там, наверху, – и что именно? Озон, дыра, не понимаю – а, парниковый, да – и что, где вы и где атмосфера? – а, ну да. И что, и что? Душно, сыро, нектар горчит, девочки не восстанавливаются, ну да, беда, согласен… Правильно, крайности сближаются – хором станем этим светом, так и встретимся, хо-хо… Погоди, вы что, серьезно?

Он уставился в Малака, но тот снова изучал невидимую Иблису прозрачную красоту.

– Нет, скажи, серьезно? И из-за этого хотели Суд досрочно спровоцировать? Из-за недостаточного окисления и духоты?! Из-за того, что клиенты недовольны?! Ребята, вы больные. Вы больные, как… А, отложили временно, мне нравится этот термин, отложили, лежит он где-то, значит, до часа – а сами… Малак!.. Так это ты, что ли? Киотский протокол, сокращение производства, смертность – это ты?! Лично?!

Малак молчал.

Иблис восторженно ухнул, натянул прическу до выползших клыков, стянул ее на макушку, оглушительно щелкнул хвостом и закричал так, что по всей преисподней на мгновение взметнулись высоченные колонны бесцветного, самого жгучего пламени, миллионы грешников досрочно разорвались на куски до следующего утра, на скорую помощь этого света накатил вал вызовов по случаю приступов и кризов, а крепко спавшие младенцы зашлись безутешным плачем.

– Ты! Малик аль-Малак, величайший из великих, десница и око, дарующий спасение и кару – ты, могучий и непревзойденный! Ты бегал по земле! По грешной, ножками, год за годом! И учил это глиняное мясо не спиливать себе голову, учил вере, красоте, бессмертию! И распихивал в телевизоры своих големов с поучениями есть морковку и дышать одной ноздрей! А глина тебя обманывала, предавала, выгоняла с работы, раздевала, морила голодом, била и унижала!!! И ты – все вы – ничего не могли с этим поделать, да? Да?! И теперь вы расписались в беспомощности – потому что это не Иблис такой пропащий и неумелый – это люди ваши такие, что не нужно им будущее, плевали они на детей, внуков, на себя и на!.. Крылья Малака коротко шелестнули воспрявшими маховыми перьями, Иблиса окатило ужасом, он привычно вывернул на смежную тему:

– На вечность, на все, на все им плевать! И скоро ад превратится в рай, а рай – в ад, и чего ради, спрашивается, все… Ой.

Дьявол застыл, потом попытался схватить ангела за плечи и развернуть к себе – по рукам будто ударили ломом, Иблис зашипел, скорчился, баюкая ушибы под пальто, но сразу забыл про боль, выпрямился, вытянул шею, почти коснувшись губами уха Малака, и прошептал, стараясь не обращать внимания на одуряюще свежий запах крыльев:

– Вы серьезно? Это вообще возможно? Вас – сюда, а нас – к вам?

Малак медленно кивнул.

Иблис обмяк, почти целиком втянулся под плед, расправился и торопливо зашептал, нервно косясь на соседа:

– Ну да, полтора градуса в год здесь и там, влажность, уровень ферментизации – все на встречных курсах, уровни сравняются через пять поколений… Потом зачистка здесь, доводка там, переезд – и вуаля, с ног на голову, мы вам рады. А если ускоряем нефтедобычу и этот дырчатый эффект… То есть… Почти ничего не делать – просто дать им жить в свое удовольствие, слегка подсказывать – и все. Два поколения – это же хвостом щелкнуть…

Он застыл, и довольно долго дьявол и ангел сидели рядышком, совершенно одинаково уставившись в такую разную перспективу.

Страшно разную.

Полвечности спустя Иблис без выражения сказал:

– Небо. Я вернусь в небо.

И впервые за сорок тысяч лет заплакал.

Остальные заплакали потом.

Михаил Павлов

Рудник

Зажигалка чиркала впустую, и во тьме вспыхивало сосредоточенное девичье, почти девчачье, лицо. Золотились линии слез на щеках. Наконец Карина сумела прикурить и надолго замерла, забившись в угол. Гущу мглы прожигал пульсирующий уголек сигареты.

– Дай курить, – произнес голос.

– Ни хрена, – буркнула Карина.

– Карин, дай сигарету, пожалуйста.

– Иди в жопу… – В ее голосе вновь зазвучали слезы. – Ты его убил.

– Да кого? Никто никого не убивал, дурочка.

– Ни хрена. Я же вижу, вон он лежит. Я вижу его зеленую куртку.

– Я не знаю, куда ты смотришь… Может, на меня? На мне моя зеленая куртка.

– Пошел ты, не верю я тебе! Не знаю, какая там на тебе куртка! Я тебя вообще не знаю!..

– Как это не знаешь? Что с тобой, Каринка?..

– Я не знаю, кто ты!

Тьма замолчала почти на минуту.

– Я тот, кто тебе нужен, – ответил голос наконец.

* * *

Возможно, я не открою все тайны. Даже не обещаю, что все сказанное мной – правда. Так уж вышло, что здесь только тень, в которой не различишь ни истины, ни лжи. Но все же выслушайте мой рассказ, он может оказаться полезным, если вы вдруг… ну повстречаете такого, как я, понимаете? И если успеете распознать. Это самое главное.

Меня зовут Глеб Нефедов. Я – такой же человек, как вы, мне просто очень не повезло. В свое время я выбрал не ту дорогу, теперь я знаю это. Но тогда первый шаг нового пути не казался таким уж значительным, цена выбора стала ясна лишь потом.

Помню, как мы с Сашкой сидели на корточках на Шахтерской набережной. Склон покрывала зеленая трава, вспоротая редкими тропками. Пригревало солнце, температура, наверное, поднялась до двадцати, потому что в куртках нам стало жарко. Я смотрел на блестящую синюю Воркуту, лежащую внизу в своем широком лоне. Думал о том, что через недельку, если вновь не приморозит, на пляже неподалеку появится люд. А Сашка глядел на закрытый пешеходный мост, с него еще несколько лет назад двенадцатилетний мальчишка свалился и утонул. Лицо у Сашки было какое-то странное.

Стояла середина июня, последние беззаботные каникулы. В сентябре одиннадцатый класс, только и разговоров будет, что об экзаменах: школьных, вступительных… Но сейчас можно было курить, молчать. Мы с Сашкой хоть и ходили в один детсад, да и в первом классе даже как-то сидели за одной партой, но сдружились только в последние года два. Зато сдружились крепко. Так уж вышло, что бывших моих товарищей потянуло в другую степь: сходняки да схлесты, шапки на глаза, арматура в руках. Или это меня от них утянуло что-то? А Санек, надо сказать, был странным малым. Довольно нелюдимый, меланхолик по натуре, он интересовался географией края, советской историей, диггерством и еще черт знает чем. Впрочем, он к тому же умел увлекательно обо всех этих штуках рассказывать.

…Но нет, сейчас Сашка смотрел не на мост. Его взгляд скользил по противоположному берегу, там так же, как и здесь, белели бетонные постройки, жилые корпуса, торчала труба котельной. Но тот берег был мертвым, люди там больше не жили. Это Рудник, шахтерский поселок, с которого начался город. Вот уже лет двадцать там все заброшено.

– Знаешь, на Рудник думаю слазить, – сказал вдруг Сашка.

Не то чтобы я удивился:

– Чего ты там не видел?

– В этот раз хочу с тобой пойти. И с Каринкой.

Вот тут недоумение у меня на лице, бесспорно, отразилось, и Санек пояснил:

– После одиннадцатого класса все разъедемся. Ты в Сыктывкар, в гуманитарный свой поступать, я насчет Москвы тоже уже точно решил. Случая может больше и не представиться, понимаешь?

– Но ты же… ты с Каринкой хочешь пойти. Я вам не помешаю? Мне-то некого взять, если ты подумал…

– Да нет, втроем пойдем. Нормально.

И мы правда пошли.

Проползла неделя, которую Сашка отвел мне на подготовку. Наступило то самое воскресенье. По утреннему небу скользили белые перья облаков, я шел по безлюдной улице с сумкой через плечо. Ветер шелестел в кустах. У Сашкиного подъезда сидела на рюкзаке Карина.

– Саша опаздывает, – вместо приветствия сказала она мне, крутя в руках сотовый.

– Хороший сон досматривает, – попытался пошутить я.

Карина не улыбнулась.

Минут через десять появился Сашка. За его спиной громоздился рюкзак, а туловище пересекали ремни.

– Привет, – виновато улыбнулся он и чмокнул Карину.

Мы выдвинулись. Прохожих не было вовсе, по дороге изредка мог пронестись автомобиль. Трудовой народ затаился по домам, остались только лозунги на зданиях. Их не замечаешь. «Шахтеры – гвардия труда!» «Слава трудящимся орденоносной Воркуты». «Больше угля Родине». «Честь предприятия – дело каждого». Вышли вдоль Шахтерской набережной к аварийному мосту мимо подтертой таблички: «Внимание! Проход за… еще…». По мосту двигались, вытянувшись в линию, холодный ветер то с силой толкал в бок, то бил наотмашь по лицу. У меня слезились глаза. Внизу мрачно шумела Воркута.

Противоположный берег встретил нас тревожным шелестом листвы. Неухоженные разросшиеся деревья и кустарник захватывали покинутый район. А ведь говорят, что в прошлом веке, не так давно по сути, воркутинцы и травы-то зеленой не видели. Климат меняется. Я обернулся, кинув взгляд назад, на город. Климатические изменения ничего не значат, Воркута вымирает, это все знают. Каждый.

Сашка что-то говорил Карине. Впрочем, наверное, и она его не слышала. Забывшись, он только бубнил под нос. Мы прошли мимо какого-то позеленевшего обелиска. Из-за деревьев слепыми окнами на нас глядело здание, похожее на Дом культуры, с широкой лестницей, некогда красивым фасадом и пустым постаментом перед ним. Слева и справа застыли сооружения менее претенциозной архитектуры с проявившейся сквозь былую белизну кирпичной кладкой и теми же черными глазницами окон.

– …здание бывшей комплексной геологопоисковой экспедиции, здание бывшей центральной лаборатории. Все бывшее, – бормотал Санек.

Никогда раньше я не видел его таким. Мы шли дальше, в некогда жилую часть поселка. Обглоданные временем и мародерством пятиэтажки, все эти окна, все эти двери… Трава, пробившая асфальт. Замусоренные дороги. Круглые пятна краски на стенах. Белый каменный крест на пустыре смотрит на другой, живой берег. Память о Воркутлаге. Как-то вдруг я понял, что здорово отстал от остальных. Карина иногда оглядывалась на меня. Сашка, по-видимому, все еще находился в трансе. Глядя, как они исчезают за углом, я сам впал в какой-то ступор, будто заполнился холодным свинцом. В мертвых жилищах живет ужас. Показалось, что кто-то глядит на меня из темных подъездов – там ведь может скрываться кто угодно…

Карина вышла из-за угла и помахала рукой.

Я едва сдержался, чтобы не побежать. Что на меня нашло, неужто я такой трус? Карина недоуменно глянула на меня, когда, приблизившись, я спрятал улыбку, но тоже улыбнулась. Санек ждал за углом дома. Вскоре он завел нас в двухэтажное здание бывшего детсада, где наверху мы и разбили лагерь. Я с наслаждением избавился от сумки, порядком натершей мне плечо. Мы еще побродили неподалеку. Я думал о своих родителях, когда-то живших где-то здесь, да и я тут жил, только совсем не помню этого. Мои родители погибли пять лет назад, авария на производстве, сейчас я живу с бабушкой. Ей семьдесят шесть.

К вечеру погода стала портиться. Ветер нагонял серые рябые тучи, пахло дождем. Поспешно набрали хвороста и вернулись к вещам. Сашка разжег костер прямо на полу, дым потянуло наружу через дыру в потолке. Из рюкзака появилась тренога, котелок, бутыль с водой, пакеты с вермишелью, тушенка. Карина и Сашка молча суетились с ужином, я отошел, чувствуя себя ненужным. На лестнице было окно без стекла, я пошел туда, вытягивая сигарету из пачки. Снаружи совсем стемнело из-за туч, в густом сумраке кропил дождь. Порывы сквозняка трепали мне волосы. Я курил, прищурившись, ощущая, как замерзает рука. Не знаю точно, о чем думал тогда. Возможно, о том, как глупо, что у меня нет девушки. Если бы мы поехали парами, было бы правильнее. Возможно, стоило предложить Марине пойти с нами, тогда я флиртовал бы с ней сейчас. Хотя Марина, конечно же, не согласилась бы пойти. Повезло Саньку – нашел девушку, разделяющую его интересы. Да и с самим собой Сашке очень повезло. Когда он говорит «я насчет Москвы уже точно решил», ему веришь. Возможно, мне тоже верят, когда я говорю, что насчет Сыктывкара я тоже уже точно решил, но на самом-то деле все не так. Ничего я не решил, боюсь даже говорить об этом с бабушкой, хоть и понятно, что в Воркуте после школы делать нечего. Из этого города нужно сбегать, пока не застрял.

Может быть, я думал обо всем этом, а может, и нет. В голове шумели ветер и дождь.

Окурок полетел в окно, а я пошел на голоса Сашки и Карины. Оказалось, Карина рассказывала анекдот, и я успел на концовку. Анекдот был, что называется, неприличный. Санек захохотал, я усмехнулся по инерции, девушка смутилась. Дальнейший вечер прошел в приятной атмосфере. Было уютно сидеть вблизи костра, уминать простецкий ужин, курить, пить чай. Сквозь худую крышу лил дождь, но до нашего кружка света не доставал, и на полу вода почти не скапливалась, уходя через дыры вниз. В рюкзаке у Сашки нашлась бутылка коньяка, и нам стало совсем тепло.

Позже, когда все веселые истории были рассказаны, а содержимое бутылки заметно убавилось, Санек заговорил о Руднике.

Конечно, большую часть мы знали. Рудник – это лагерный поселок, послуживший предтечей города. Знали мы о заключенных, работавших здесь. Первый этап прислали в тридцать втором году из Салехарда. А в тридцать седьмом на противоположном берегу реки арестанты сами строили заграждение вокруг палаточного лагеря. Это уже была Воркута. Знали мы о том, как в стране проходила реконструкция угольной отрасли, как была ликвидирована половина воркутинских угольных шахт, как пустели пришахтные поселки. Но все равно слушали, не перебивая. Карина прижалась к Сашке и смотрела куда-то вниз. Я видел, как блестит гипнотическое пламя в ее широко распахнутых глазах. Красивая она.

Когда ходил отлить, понял, что сильно захмелел, и испытал какое-то невнятное ликование. Кинув взор на лестницу, вздрогнул. Ступеньки спускались в темноту, первый этаж совершенно не было видно. В шорохах дождя даже и не расслышишь, если кто-то зайдет… Я поспешил к свету костра. Сашка рассказывал ту самую историю:

– Это было в прошлом году, летом. Ходили на Хальмер-Ю. Сами знаете, что там творилось в девяносто пятом, людей с ОМОНом из собственных домов вышвыривали, сгоняли в вагоны и отправляли к нам, на Воркуту. Сейчас там город-призрак – только охотники да сборщики металлолома, ну и вояки учения проводят, конечно. Полигон «Пембой». Соответственно, пошли туда через Рудник. Понятное дело, старались не задерживаться, район привычный, шли напрямик. Проходим через жилой корпус, мимо ободранной пятиэтажки. И как-то взгляд у меня по пустым окнам скользнул, вдруг вижу – стекло, окно застекленное. Редкость для здешних мест, сами понимаете. Ну и… не знаю, померещилось мне что-то там, за стеклом. Как будто кто-то смотрел. Лицо. Маленькое, над подоконником. Девчачье лицо испуганное. А может, кукла. Кто его разберет? Я и не остановился, откуда здесь дети? Померещилось, конечно. Шел я со всеми и все время придумывал что-то про это лицо, черты, выражение, как будто разглядывал его полчаса. Из города уже выбрались, а у меня все мысли там. Иду, молчу. Только когда ночью шли, от усталости, наверное, забыл про всю эту ерунду. Ну а как мы на Хальмер-Ю сходили, вы знаете, рассказывал. Виталий в шахте ногу сломал, вот уж мы с ним намучились. Там не до детских мордашек в окошках стало. И вроде нормально, забылось. Да вот только через полгода вспомнилось. Сон приснился, как будто мы опять под теми окнами проходим. И лицо за стеклом настоящее. Исхудалое, с тенями вокруг глаз. И как будто девчонка эта кричит мне, а я ее не слышу. Точнее, слышу, но далекий писк какой-то. Рот открывается, и все лицо так вытягивается страшно, а глаза просят. Только я все равно мимо прохожу почему-то. Мне вообще сны редко снятся, не помню я их. Да и этот не с первого раза запомнил, а он повторялся время от времени. Раз в неделю, раз в месяц – не знаю. Столько всего напридумывал про эту девчонку. Знаете, будто они жили с мамой там вдвоем, в заброшенном доме. Какого хрена? Не знаю. Жили вдвоем. Но мама откинула копыта. Как эгоистично с ее стороны, да? А дочка осталась. Ждала там много лет, и ничего не происходило. Никто не приходил. Не знаю, но почему-то она не росла, совсем не менялась, это меня больше всего пугает. Она ждала и смотрела в окно, а потом мы прошли мимо, и я заметил ее. Я даже имя ей придумал. Машенька. Неоригинально совсем, но вот прицепилось. Даже уже точно не скажу, что из этого я увидел в кошмарах, что наяву нафантазировал. Бывает со мной – отключаюсь на ходу и куда-то в себя проваливаюсь. Но это, конечно, перебор. Раньше я ничем подобным не страдал. Думал, душевные терзания – не для меня. А сегодня вот тот дом стороной обошел. Испугался до чертиков.

Забытый костер мерцал, угасая, разваливаясь угольями. Я никак не мог разглядеть Сашкиного лица, оно пропало во мраке. Эта его история, коньяк, нехитрая походная снедь – все смешалось во мне в одно глухое горячее варево. Кажется, Карина и Сашка еще что-то говорили, не помню. Наверное, мы пили еще, потому что я задремал на подоконнике, с которого свешивался, чтоб поблевать. Кто-то растолкал меня, отвел к спальному мешку и помог улечься. Ночь опрокинулась стеной.

…Кто-то звал меня. Я не хотел просыпаться. Знал, что будет плохо. Но этот детский голосок…

– Сашки нигде нет, – сказала Карина. И по ее встревоженным глазам я понял, что нет его давно.

– Сколько сейчас времени? – просипел я.

Она ответила, но я даже не попытался запомнить. Может, даже не услышал сквозь грохот. В голове что-то рушилось. Впрочем, все равно понятно было, что день наступил. Рассеянный серый свет проникал отовсюду. С трудом я поднес к губам баллон с водой, было чертовски холодно.

– Я пойду, поищу его, – предупредила Карина.

Пришлось оторваться от бутыли. Гудела, ухала головная боль, ледяной пот выступил по всему телу.

– Нет. Сиди здесь, а я поищу.

В глазах потемнело, когда я поднялся. Это было самое страшное похмелье за всю мою недолгую жизнь. Я – не большой мастак пить, опыта маловато.

– Ты такой бледный.

– Нормально все. Я пошел.

И действительно пошел. За стенами бывшего детсада меня ожидал безжизненный немой город. Сверху падало хмурое небо. Я будто вживую ощущал его давление на свои плечи. Надо было покричать, вдруг Санек услышал бы, но голос увяз в колючках, которыми поросло иссушенное горло. И я бродил кругами, боясь отойти далеко от лагеря, думая лишь о боли, желая только одного – упасть прямо здесь. Круги становились шире, мыслей – больше. Куда Сашка мог уйти ни свет ни заря? Может, с ним случилось что… Под ногами хрустел битый кирпич, хлюпала грязь. Пустые квадраты окон незряче пялились на меня. Приземистые порченные людьми и годами здания выстроились в ряды, словно облезлые скелеты на дороге в загробный мир. Какого черта Сашка вообще нас сюда затащил?.. Внезапно во дворе когда-то жилых домов ноги остановились, и весь я замер, задрав голову.

Увидел грязное застекленное окно.

Вспомнилась та страшная байка у костра. Конечно, это не могло быть правдой. Сашку не преследуют кошмары, он не такой человек. Наверняка эта жуть про Машеньку переходит из уст в уста среди таких же стукнутых на походах в заброшенные места, как и наш Санек. Но не мог же я просто пройти мимо… Что, если Сашка пошел прогуляться и тоже наткнулся на это окошко, ну и зашел… А потом чего? Восставшая из мертвых мамаша превратила его в маленькую нестареющую девочку?.. Короче, я двинулся к подъезду. Тьма. Нет, какой-то свет сюда проникал, глаза быстро привыкли к сумраку, и я начал подниматься по лестнице. Перил, естественно, давно уже не было. В квартирах отсутствовали двери. За долгие годы мародеры вынесли все, что представлялось возможным сбыть. Кровь отчетливо стучала в висках, когда я поднялся на нужный третий этаж. Сообразив, какую квартиру ищу, шагнул в дверной проем. Короткий коридор, направо ветхий санузел и кухня, прямо – единственная комната. На пороге скомкана ветхая тряпица… Кто-то занавешивал дверь. Воздух вдруг показался спертым, и в ногах задрожала слабость, но я все же прошел в комнату. Прошел и застыл. Не знаю, чего я ждал, мимолетный взгляд не нашел никого. Сквозь мутное стекло сочилось болезненно-серое сияние дня. Я стал всматриваться в предметы. Пол покрывала неясная лоскутная ветошь, мебели не было, но в углу кто-то соорудил лежанку. На импровизированной постели темнело что-то, напоминающее спящего человека… Ужас раздавил меня, я забыл обо всем: о головной боли, о ссохшейся липкой глотке, о слабости во всем теле. Но я сделал шаг. Понятия не имею, как. Сделал. Там лежала мумия. Серая паутина высохшей кожи висела на черепе, нижняя челюсть покоилась чуть набоку. Зубы были корявые, редкие. Темные длинные волосы прилипли к тряпью вокруг черепа. Грязная посуда валялась у лежанки. Девочка, маленькая дочь, она чем-то кормила, пыталась кормить мать перед смертью… Все, хватит с меня, сказал я себе, и ноги сами понесли прочь из этой душной бесцветной комнаты смерти. Я выскочил на лестничную площадку и заскакал по ступенькам вниз. Думал, что сейчас должно стошнить, но не тошнило. Я слишком спешил, врезаясь на повороте лестницы в стены, спотыкаясь. Знал, что упаду, и упал. Впереди ждал светлый прямоугольник – выход из мрака в тусклый день. А я не мог заставить себя подняться, не мог подумать об этом. Я так устал. Болели разбитые колени, оцарапанная рука, и головой тоже саданулся. Воздух комками влезал в горло. Вновь навалилось похмелье. И я сел на бетонные ступени, достал сигарету. Кровь на ладони заметил не сразу – только после пары глубоких затяжек. Крови оказалось много, она была темной, липкой, густоватой… не моей. Последнее я сразу не понял, но, когда обнаружил багровую жижицу на краю ступеньки, дошло. Глянул в дырку, которую должны были бы огораживать перила, внизу влажно блеснуло. И на боку соседнего лестничного пролета тоже виднелись размазанные следы, и еще выше как будто тоже. Я смотрел вверх, сквозь этажи. Казалось, кто-то недавно свалился между пролетами. Сашка?!

Я выскочил из подъезда, оглядывая двор. Получается, после падения Санек ушел отсюда самостоятельно… Что, если он потерял сознание где-то поблизости?.. Я будто начал слышать крик. Тот самый, про который рассказывал вчера у костра Сашка. Немой вопль, слышимый не ушами, а одним лишь трепещущим в ужасе нутром. Только кричала не девочка за стеклом – кричали заброшенные дома, разверстая пустота в них. Кричал Рудник. И едва не закричал я сам. Прочесав впустую двор, я сомнамбулой направился к лагерю. Смотрел по сторонам, но думал на самом деле только о том, что там, в здании бывшего детского сада, меня ждет Карина, живой человек. Конечно, я не представлял, как расскажу о том, что нашел. Может быть, лучше пока умолчать об этом? Но ведь рано или поздно все вскроется, с ложью иначе не бывает, уж я-то знаю. Как бы переложить на кого-то другого ответственность за плохую весть… Если я промолчу сейчас, это может только навредить Сашке. Что с ним стало? Жив он? Чертов Рудник просто сожрал его…

Принялся моросить дождь. Впереди показался детсад, и, чем ближе подходил я, тем более уверялся, что внутри никого нет, дом пуст. Карина исчезла. Что за глупости? Ощущение чужого взора, словно кто-то водит льдинкой по спине. В мертвых жилищах живет ужас… Я обернулся и увидел Сашку, он шел ко мне с неуверенной улыбкой. Кажется, хромал. И я рванул к нему, едва не плача от радости. И конечно же, в лагере нас встретила Карина. Как она посмотрела на меня, когда мы вошли! Никогда не забыть этот взгляд… Там, в ее глазах, на мгновение я был героем. Санек что-то сбивчиво пытался объяснить, Каринка хлопотала вокруг него, я присел рядом, понял, что здорово проголодался. Позже мы разделили трапезу, и меня сморила усталая сытая дрема.

Когда я проснулся, Санек и Карина сидели в обнимку у огнища спинами ко мне. Сашка что-то шептал на ухо девушке. Я поднялся с усмешкой:

– Шурик, пойдем, покурим.

Он оглянулся на меня и с явным сожалением пошел за мной. Не замечал раньше за ним таких припадков нежности.

– Я там был, – начал я, поднося ему огонь. – В квартире с застекленным окном.

– А я знаю, я тебя видел.

Повисло молчание. Я-то думал, что сам его огорошу, ведь с Кариной он ни словом не обмолвился о том месте.

– Чего тогда не окликнул меня?

– Не знаю, Глеб. Когда ты вышел, просто пошел за тобой. Я как будто потерялся тогда, а ты меня вывел.

– Ты сам-то понимаешь то, что говоришь?

– Глеб, там странное место. Ты видел ее?

– Труп? Да, видел. А еще кровь на лестнице. Это ты там свалился?

– Не совсем, хотя я помню это… падение.

– Я думал, ты где-нибудь лежишь переломанный, а ты…

– Пойдем к Карине, а? – Он выбросил выкуренную до половины сигарету и отошел.

Если Сашка и хромал поначалу, то теперь уже перестал. Я еще немного постоял один, глядя в окно. Солнце вновь выскользнуло из-за туч, окрашивая захваченный тундрой район в тяжелые бронзовые тона. Тени росли.

Вновь мы сидели втроем вокруг костра. Я впал в какой-то задумчивый ступор, глядя, как пламя змеится, вылизывая сыроватые дрова.

– Домой-то во сколько двинем? – наконец сорвалось с моих уст.

– Слушай, Глеб, – Сашка вздохнул, – мы бы хотели еще остаться на одну ночь. Ну, понимаешь, вдвоем.

Я опешил. А под коркой растерянности я был в бешенстве. Так меня кинуть! Я не мог ничего выговорить, даже придумать не мог, что сказать на это. Ну и в положеньице он меня поставил… Это с самого начала была дурацкая затея.

– Ну ладно. Понимаю, – пробормотал я, отведя взгляд. – Тогда я…

– Нет, – встряла вдруг Карина. – Куда ты его гонишь, Саш? Давайте все втроем останемся.

Глядя ей в глаза, я гадал, правда ли она хочет, чтобы я остался. И если да, то что это значит?

– Мне неудобно… – начал было я.

– Глеб, обещай, что ты никуда без нас не уйдешь, – настаивала девушка.

И я – куда деваться? – пообещал. Вечер выдался для меня тяжелым. Солнце, горячий злой кусок угля, зависло над кромкой горизонта, не собираясь затухать и ночью. Санек и Каринка отправились гулять, я остался сторожить лагерь, поддерживать огонь. Думал о том, как поменялся за день Сашка. Самая явная перемена произошла в его отношении к собственной девушке. Только теперь я понял, как он был холоден с ней раньше. Черт, он же после одиннадцатого класса будет поступать в МГУ, а Каринка? Похоже, мысленно Сашок с ней уже расстался. Тот Сашок, каким он был еще вчера. Что-то произошло с ним в той душной комнате с мумией на лежанке. Неужели он просто испугался?

Когда влюбленные вернулись, я спохватился, что забыл предупредить бабушку. Попросил у Сашки мобильник. Дело шло к полуночи, но бабка не спала, с этим в ее годы туго. Оказалось, что обо мне она и не волновалась, думала, что я в своей комнате.

После незатейливого ужина мы просидели недолго. Выпили чаю, поговорили ни о чем, покуда тлел костер, и отправились к спальным мешкам. Отвернувшись к стене, я лежал без сна. Думал, думал. Мысли давили голову изнутри, носились по кругу, словно состав на игрушечной железной дороге. Без перерыва, без смысла. Так я и ворочался, путаясь в изматывающих полуснах. Вязкий сумрак наполнял помещение.

– Ты ведь не спишь, – произнес Сашка в моих тягостных грезах, и я проснулся.

Рядом сидела Карина и заглядывала мне прямо в лицо.

– Мы с Сашей пойдем прогуляться, – прошептала она, и я с удовлетворением услышал в ее шепоте сожаление. – Дождись нас.

Она не хотела уходить с ним.

– Зачем надо было его будить? – откуда-то донесся Сашкин голос, послышались шаги.

Карина поднялась.

– По-моему, Глеб и не проснулся, – ответила она с улыбкой.

Я закрыл глаза, и веки будто срослись. Когда забытье окончательно оставило меня, никого уже не было. В комнате царила сырая полумгла. Отчего-то одиночество показалось мне особенно острым. Ежась от холода, я завязывал шнурки на ботинках, когда заметил, что у кострища остались только мои вещи. Сашка и Карина не вернутся.

Собрался я быстро, задерживаться не имело смысла. Выглянув в окно, в который раз ругнулся. Рудник застлало туманом. Сквозь серый покров темнели костяки пятиэтажек, дороги будто не бывало. Но это не могло уже меня остановить. Примерное направление к пешему мосту я помнил, заблудиться было бы глупо, не в лесу вроде… Про себя беспрестанно клял своих бывших попутчиков, в особенности Сашку, конечно. С друзьями так не поступают. Вспомнились бредовые сновидения, посещавшие меня ночью. В них и Сашка был, кажется. К чертям все это, сейчас главное – выбраться с Рудника. И, закинув сумку на плечо, я двинулся прочь. Спустился по темной лестнице, вышел из здания и нырнул в пепельно-молочную муть.

Странно, думал я, район Рудник хоть и заброшен, но забвению-то не предан. Обычно тут полно молодежи: кто приходит сюда с командой по страйкболу, кто с фотоаппаратом, кто с баллоном пива. И при этом за двое суток мы не встретили ни одного живого человека. Возможно, все дело в непогоде. Возможно, причина та же, что заставляет людей в последний момент отказываться от билетов на авиарейс, который закончится катастрофой.

Я брел в бесцветной мгле и беспрестанно чертыхался про себя. Тени зданий, на которые можно было ориентироваться, исчезли. Меня душил гнев. Понятно было, что я проскочил поворот на мост. Если, конечно, считать, что я действительно шел прямо, как мне казалось. Под ногами чавкала влажная трава – никакого асфальта. Я остановился, перебросил сумку на другое плечо и пошел обратно. Через какое-то время впереди выросла стена. Точнее, обломанная часть стены, а в ней окно без стекла и рамы. И я понял, что не имею ни малейшего понятия, где нахожусь. Пошел дальше. Из тумана являлись мне призраки города, в тумане же и пропадали. В какой-то момент я услышал запах дыма, и отчего-то это внушило мне надежду. Идти на запах нелегко, надо сказать. Я путался, останавливался, порой казалось, что нос уже ничего не чует, но на самом деле запах гари только усиливался. Завидев впереди желтоватое пятно костра, я ускорил шаг; мне не верилось. В голове стоял бессмысленный звон. Но пламя становилось все ближе, проявились две сидящие по его сторонам фигуры, и я их сразу узнал. Ближе оказалась Карина.

– Что за фигня?.. – начал я, но умолк, заметив, что руки девушки, сложенные за спиной, связаны скотчем с лодыжками ног.

Карина подняла на меня заплаканные глаза.

– Он с ума сошел, – пробормотала она.

Я бросил быстрый взгляд на вторую фигуру. Та же коленопреклоненная поза, голова в капюшоне свесилась на грудь. Позади лежат рюкзаки.

– Кто? Сашка?

– Да, он. Освободи меня, у меня все тело затекло! – Она заплакала. Я принялся искать в сумке складной нож. – Я думала, мы погуляем и вернемся, но, когда мы выходили, у Саши были все наши вещи. Он меня не слушал, просто пер вперед. Не могла же я вернуться без него. А потом Саша заговорил, и мне стало страшно. Он тараторил какую-то бессмыслицу, он не мог что-то решить, абсурд…

– В смысле? – Я рылся в сумке и все время поглядывал на недвижимое тело Сашки, боялся, наверное, что он просто затаился и вот-вот прыгнет на меня. Под руку все время попадался фонарик, и я убрал его в карман куртки.

– Да я не поняла ничего! В какой-то момент он просто остановился, сбросил рюкзаки и стал собирать хворост для костра. Сказал что-то вроде: «Он от нас все равно не отстанет». А потом я даже не сообразила, когда Саша подошел ко мне сзади со скотчем.

– И дальше что? – Я нашел ножик и принялся резать липкие путы Карины.

– Дальше он ушел.

– Ушел? – переспросил я, уставившись на сидящую напротив фигуру.

– Это не Саша. Он притащил это вон оттуда. – Девушка указала освобожденной рукой на ближайшее здание. – Усадил, прислонил к рюкзакам. По-моему, это кукла.

Какая еще, к чертовой матери, кукла? Сашкина куртка, вроде его же джинсы. Осторожно ступая, я приблизился к телу. Из капюшона выглядывал локон его челки, кончик носа. Вытянув руку, я опасливо ткнул пальцем в холодный лоб «куклы»…

Это был Сашка. Серо-синий, распухший, мертвый.

Кровь на его волосах и лице свернулась, засохла черной грязью. Разбитые губы были приоткрыты, зубов не хватало. Куртка была испачкана. Вроде бы руки как-то неестественно вывернулись за спиной. Кажется, краем глаза я уловил движение в доме, на который показывала недавно Карина. Не сдержав дрожи, я поднял взор. Внутри у меня все будто судорогой свело.

– Помоги с ногами, – позвала Карина. Занятая собственным освобождением, она ничего не замечала.

– Подожди, – сказал я и, не дожидаясь вопросов, быстро зашагал в сторону выпирающего из тумана трехэтажного здания. Может, привиделось? В дверном проеме уже никого не было, но буквально секунду назад… Я шел, стискивая в карманах левою рукой фонарь, правой – нож. Карина окликнула меня, но я не обернулся. В дверях остановился, прислушиваясь, вглядываясь. Включил фонарик и вошел. Верил ли я в то, что видел? Не знаю – не вполне. Все вдруг поменялось, и очень сильно. Только что я смотрел на раздувшееся синюшное лицо лучшего друга, а потом, едва ли не в тот же миг…

– Мне показалось?.. – Во рту вдруг пересохло, и вопрос оборвался хрипом. Слабый свет фонарика выдергивал из темноты облупившиеся стены. В полу были квадратные провалы. – Мне показалось или ты мне вправду помахал? – Слушая свой голос, я почувствовал себя идиотом.

А потом что-то с силой ударило по левой руке. Свет задрожал, я выругался сквозь стиснутые от боли зубы. В темноте покатился булыжник. Я поднял фонарь и успел заметить его. У второго этажа не было пола, но были стены и двери. Там, наверху, в проеме кто-то стоял, фонарь осветил ноги, прежде чем они исчезли. Он же бросил в меня камнем! Я рванул вперед, наверх можно было забраться по выпирающему обломку стены… Битый кирпич колотил по ногам сквозь подошвы кроссовок. Пальцы впились в изуродованную кладку, держать фонарик во рту оказалось очень неудобно, больно зубам. А вдруг сейчас он столкнет меня?! Но нет, я взобрался на уровень второго этажа, дотянулся ногой до обрывающегося в воздухе порога и шагнул. Здесь пол наличествовал.

– Сашка! Это ты? – Фонарь, скользкий от слюны, вновь был в ладони. – Как все это может быть!

Полумгла впереди скрипела осторожными шагами. Высокие окна по правую и левую стороны источали тусклое дневное сияние. Я погасил фонарик и всмотрелся. Его было видно – силуэт, крадущийся вдоль стены.

– Санек, что ты делаешь! – заорал я, в горле клокотало, и даже слезы проступили на глазах. Правая рука вытянулась вперед с разложенным ножом. Я не понимал, что стало с моим другом. Недоумение, негодование, страх – я беспомощно захлебывался в каше, бурлящей внутри головы.

И в тот момент дурной сон превратился в кошмар.

Тень отделилась от стены, Сашка побежал на меня, а потом вдруг оказался в другом месте. И вновь исчез, тотчас появившись поодаль. Исчез – появился, исчез – появился. То слева, то справа, то ближе, то дальше. Он будто бежал напрямик, но что-то переставляло его, как шахматную фигуру по полю. Наверное, я закричал. И абсурдные скачки прекратились, силуэт застыл на секунду, и из темной глубины помещения показались другие фигуры. Они рванули ко мне, идентичные в каждом движении. Свет задрожал, марионетки заслоняли окна. Тьма шелестела шагами. Могу поклясться, что видел, как фигуры бегут и по потолку тоже. Сквозь стиснутые зубы сочился бессловесный вой ужаса, я замахал ножом. Меня толкнули, крутанули на месте, ударили в бок, схватили, ткнули в лицо, дернули за волосы. Показалось, будто что-то членистоногое, большое быстро взбирается по ноге… Я потерял ориентацию в пространстве, меня валили, я вырывался, ожесточенно размахивая лезвием. Нож словно резал плотную черную паутину. Ни единого вскрика – только шорохи движений, шагов. Но мне повезло. По-видимому, я все-таки приблизился к дверному проему, через который проник сюда. Наверное, так, потому что, отступив назад, я просто не ощутил опоры под ногой и сорвался вниз, увлекая за собой весь ворох опутавших меня теней…

Воздух вышибло из легких. Я даже не сумел застонать от боли. Какой-то миг я видел светлый прямоугольник выхода, но потом эти твари, среди которых уже нельзя было различить Сашку, вновь навалились всем скопом, распластали меня на полу. Я вновь ощутил, как что-то перебирает лапками по спине, подбираясь к затылку…

И я вспомнил, как погиб Саша.

* * *

Душная сумеречная комната, ароматы сырости и гнили висят в недвижимом воздухе. В полутьме глаза видят хорошо. Пыльное стекло, голова едва выше подоконника, но, если встать на цыпочки, можно увидеть, что кто-то стоит перед домом. Размытые очертания, пыльное стекло. Радостный шепот:

– Он пришел, пришел. Все-таки пришел. Он пришел за мной…

Позади зашелестело покрывало, прикрывавшее вход: в дверях появился паренек. Взлохмаченный, не верящий собственным глазам.

– Ма…ша… Машенька? – произнес он, пытаясь проглотить ком, застрявший в горле.

– Так меня мама называла.

Девочка неслышно подошла к нему и протянула ладошку.

– Сколько же ты здесь… – Юноша взял ее за руку и заплакал, опускаясь на колени.

– Я тебя звала, а ты не шел.

– Прости меня, я просто…

– Ты меня не любишь, да?

– Что… Что ты говоришь? – Он непонимающе уставился на нее сквозь слезы.

– А тебя кто-то любит, Саша? – Выражения эмоций плавно сменялись на ее бледном личике, менялось и само лицо.

Саша выпустил ее руку, но та мягко и влажно, словно лягушка, перехватила его запястье. Со вскриком юноша вскочил, рванулся к выходу. Покрывало сорвалось, упало на лицо, в ноздри попала горькая многолетняя пыль… В исступлении парень закружился, врезался затылком в дверной косяк, но все же содрал покров с головы. Девочка висела на руке… Он оглянулся. Нет, не девочка – что-то белесое, бесформенное. Сашка заорал, пытаясь стряхнуть с себя гнусное нечто. Вместе они вывалились из квартиры, существо с размаху влетело в стену и стекло по ней. Сашка заметил массивную белую ногу, растущую из лысой головы, и бросился бежать, но споткнулся, взмахнув руками. У лестницы не было перил, за которые можно было бы ухватиться. Смачно приложившись головой о ступеньку, он ринулся вниз между пролетами. Сила тяготения протащила его три этажа, обдирая о бетонные челюсти.

Искореженный, не чувствующий боли, Сашка приподнялся, глядя белыми кругляшами глаз на дверь, ведущую прочь из подъезда. Внутри что-то чавкало. Изо рта непрестанным потоком шла кровь. Слева на ступенях показались детские сандалики, худые ножки в теплых грязных колготках.

– Не уходи без меня, пожалуйста, – попросила Машенька, садясь на ступеньку. Маленькая ее ладошка заслонила для Саши свет.

* * *

Похоже, что туман рассеивался, медленно оголяя скелет покинутого района. Глеб все не возвращался. Карина то и дело поглядывала на здание, в котором он скрылся. Руки меж тем пытались справиться с клейкой лентой, опутавшей ноги. Слезы заслоняли мир матовой пеленой. Казалось, выдержать все это было выше ее сил. Ей исполнилось уже шестнадцать, она курила около двух лет, да и то изредка, но сейчас ей хотелось сигарету. Нестерпимо.

Со стороны трехэтажного дома донеслись крики.

Как-то неожиданно Карине удалось вытянуть левую ногу, освободить правую уже было делом техники. Она встала, не зная точно, что теперь делать. В распахнутой сумке, брошенной Глебом на земле, белела сигаретная пачка. Карина схватила ее и, не размышляя, бросилась на шум. В здании что-то происходило. Проникнув внутрь, девушка тотчас отступила в сторону, чтобы не маячить на фоне дверного проема. Пока зрение обвыкалось в плотном сумраке, она слушала чьи-то сдавленные стоны. Страх не давал заговорить. Позже она смогла разглядеть фигуру человека, распростертого на полу лицом вниз. Он будто пытался поднять голову, но что-то удерживало его. И трепещущие напряженные руки словно насильно раздвигались в стороны, прижимались к земле. Это был Глеб, ему нужна была помощь, и Карина хотела уже подбежать к нему, когда что-то шевельнулось наверху на стене. В движении темного силуэта девушка угадала Сашу. И вновь слова засели в горле, Карина без сил съехала по стене.

Саша прыгнул. Неестественно для человека – как зверь, хищник. Существо, оказавшееся над распятым сопротивляющимся телом Глеба, уже Сашей не было. В свете, проникающем из пустого входного проема, Карина увидала нечто белое, гладкокожее, дородное. Тварь уселась Глебу на плечи, положила короткие толстые пальцы ему на затылок и жалостно заскулила. Ее будто током било. Наверное, Карина вскрикнула от всего этого кошмара, потому что в какой-то момент создание замерло, а потом повернуло голову на звук. Молочно-бледное опухшее лицо застыло в гримасе страдания, маленькие розоватые глазки альбиноса блестели от слез. Из приоткрытого беззубого рта вырвался невнятный лепет. Существо схватило жертву за шею и отскочило вместе с ней в противоположный, темный угол. Что там творилось, Карина не могла различить. Надо было бежать. Или хотя бы ползти. Но девушка, придушенно рыдая, просто сидела на полу, отказываясь верить.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем в углу медленно выпрямилась знакомая фигура. Парень обошел полосу света в центре помещения и приблизился к ней, но остановился метрах в пяти. Несколько минут они молчали, Карина разглядывала его. Потом стала возиться с сигаретой, и он заговорил.

* * *

– Ты ведь не спишь, – произнес Саша.

Я едва не подскочил. Он стоял около кострища. Черт знает сколько времени уже стоял.

– Санек… – выдохнул я.

– Почему ты не ушел?

– Слушай, друг, я…

Но ему, похоже, не нужен был мой ответ.

– Ты почему-то нравишься Карине. Вы ведь не общались раньше, верно?

– Ты сам знаешь, что…

– Ее тянет к тебе, это плохо. Ты мешаешь нам.

– Если у вас что-то не ладится, я тут ни при чем. Я ничего…

– Будет лучше, если ты уйдешь.

– Я не могу просто так взять и уйти.

– Так будет лучше для всех.

– Что ты как заведенный, твою мать! Ничего не изменится, если я уйду.

– Тебе тоже нравится Карина, это еще хуже. Ты не согласишься оставить нас вдвоем, и все будет очень плохо. Я должен быть тем, кто ей нужен, понятно? Уходи, пока можешь что-то исправить.

– Саш, мне ни хрена не понятно. Ты городишь ерунду. Проспись, брат.

– Ты не уйдешь?

– Завтра мы уйдем все вместе.

Приходится признать: я ненавижу принимать решения. Люблю, когда все идет своим чередом. Поэтому одиннадцатый класс для меня – проблема. Надо выбирать дорогу дальше. У меня нет родителей, которые могли бы решить все за меня. Чтобы я имел право винить их всю последующую жизнь. Бабке, по-моему, наплевать. Ей нужна сиделка – не внук. Но иногда мы даже не замечаем развилки на пути. Любая мелочь, любой поступок или слово может послужить причиной выбора дороги. Часто мы просто переоцениваем так называемую свободу воли. Я говорю не про судьбу – я просто усомнился, наконец, в возможности человека осознавать свой выбор. Слишком много сиюминутных деталей, сиюминутных решений выстраивают то, что потом назовут независимым выбором. Этот мир – сложная непознанная штука, а мы решили, что знаем, как она работает. Осознавал ли я, какой путь избираю, когда говорил те последние слова Сашке? Конечно же, нет. А ведь это и был мой первый шаг. Все, что произошло потом, – его последствия. Возможно, именно в попытке избежать мучительного осознания собственной вины я и внушил себе, что весь тот разговор с Сашкой мне просто приснился. Когда я проснулся, рядом сидела Карина и заглядывала мне прямо в лицо.

Что происходит после первого шага? Я скажу вам. После первого шага к вам приходит понимание содеянного, и, если то была ошибка, вы заплатите полную цену.

Меня зовут Глеб Нефедов. Я был таким же человеком, как вы, мне просто очень не повезло. Я жив, потому что живы мои мысли и моя память. Я помню, как упал. Помню, как ощутил чужие быстрые руки, проникающие мне в голову, охватывающие, впивающиеся пальцами в мозг. Так оно запоминало меня, чтобы воссоздать. Мир – сложная непознанная штука, она порождает странности в самой себе. Один я умер, другой я смотрел на это. Только Карина не должна была этого видеть, потому что все это было ради нее.

Меня зовут Глеб Нефедов. А также Александр Пашков и Мария Терехова, есть и другие имена – много имен. Все это здесь, все вместе: клочки мыслей, груды воспоминаний. Оно неразумно. У него нет иных мыслей, кроме наших. Оно повинуется инстинкту. Как это не странно и страшно, но, чтобы выжить, ему нужна наша любовь.

Теперь меня зовут Карина Ларина.

* * *

Рудник оцепенел в конвульсии ужаса и боли, словно лицо, разорванное немым криком. Солнце осветило каждую черточку того портрета. Из мглы трехэтажного строения вынырнула девушка и, жмурясь, поглядела по сторонам. Подошла к тлеющему костру и за ноги отволокла тело в здание, вернулась за вещами. Все три трупа теперь лежали вместе, присыпанные землей, битым кирпичом и стеклом. За рекой, в городе, волнуясь, ждали родители свою дочь. Ветер шептал проклятия в кустах, солнечные лучи искрились в синеве вод.

Девушка шла по мосту, она покидала Рудник.

Дмитрий Козлов

Последний бой Дениса Давыдова

Карета подскочила на ухабистой дороге, и Денис Васильевич, в который уже раз, облился вином, едва не подавившись. Божественный напиток потоком стекал с усов. Обняв Настю, он захохотал: вспоминались далекие годы бесшабашной юности в столичном Кавалергардском полку. Эх, где то время! Пусть он и был по-прежнему молод телом и душой, но зловонное дыхание подступающей старости все чаще окутывало его еще со времен войны с персами.

Притянув к себе Настю, он поцеловал ее, восхитившись пьянящим вкусом ее молодости, и спросил:

– Дорогая моя Настенька, скоро ли мы прибудем в ваш отчий дом? Мне кажется, что от этой тряски мои древние кости скоро рассыпятся в прах!

– Еще немного, мой генерал, – ответила Настя. – Потерпите еще чуточку.

Денис Васильевич смотрел в ее глаза и понимал, что готов ехать с ней куда угодно. Даже в эти проклятые смолянские леса… Он и не думал, что судьба когда-нибудь вновь заставит его вернуться в эти забытые Богом, покрытые мрачной сырой темнотой края, приют для дьявольской нечисти и вотчину сил зла. Он вспомнил, как незадолго до вторжения Бонапарта какой-то молодой поручик высмеивал суеверия дремучего местного народа… Мол, все это байки, которыми только девиц на балах пугать. И как он сам вторил ему, весело хохоча. Как же он ошибался!

– Денис Васильевич, с вами все в порядке? – спросила Настя, беспокойно приложив руку ко лбу генерала. – На вас лица нет! Побледнели весь, похолодели… Как будто лешего в окно увидали!

– Да нет, Настенька, все в порядке… – ответил генерал, отхлебнув вина больше обычного. – Так, вспомнилась война…

Но вот во мраке за окном среди бесконечных деревьев замерцал слабый свет.

– Наконец-то! – воскликнула Настя, вглядываясь в пронзающие черноту огоньки.

Карета остановилась, и спустя мгновение хмурый кучер выпустил путников из осточертевшей громыхающей коробки. Денис Васильевич подал Насте руку и, с удовольствием потянувшись, осмотрелся. Впрочем, осмотрелся – это сильно сказано: все, кроме освещенного слабым светом керосиновых ламп фасада монументального, приземистого, будто вросшего в землю дома, оставалось погруженным в темноту. Генерал смотрел на вечно сырой, влажный, поросший зеленоватым мхом камень, из которого – должно быть, в незапамятные времена – был сложен дом, и вспоминал ту ночь в Смолянском замке… Должно быть, это было где-то неподалеку… Отблески пламени в свирепых глазах, лязг клинков, вопли ужаса и животный рев ярости…

– Денис Васильевич, умоляю, пойдем скорее! Матушка, должно быть, уже заждалась! – сказала Настя, устремившись к слегка обветшавшему, но весьма внушительному псевдоантичному портику над входом в дом, какие любили провинциальные дворяне.

Вырвавшись на мгновение из темного омута воспоминаний, Денис Васильевич последовал за своей прекрасной пассией, раздумывая над тем, как же он ухитрился здесь оказаться.

А началось все на балу в пензенском городском собрании, куда он однажды забрел в компании старого приятеля, графа Четвертинского, проводившего инспекционную поездку. Денис Васильевич редко покидал свое имение в соседней Симбирской губернии, где обитал с супругой и детьми с тех самых пор, как армия, наконец, оставила его в покое после отгремевших над Отечеством бурь. Но иногда тяга к приключениям и кутежам брала свое, и он надолго отлучался в этот милый его сердцу город. И порой не мог устоять перед томным девичьим взглядом.

Позже, уже в пути, он запечатлел тот миг в дневнике:

Вошла – как Психея, томна и стыдлива,

Как юная пери, стройна и красива…

И шепот восторга бежит по устам,

И крестятся ведьмы, и тошно чертям! [14]

Еще мгновение назад он потягивал пунш с местными служаками, обмениваясь новостями и сальными анекдотами, и вот…

Его сердце было сражено. Она разбила его, наголову и внезапно, совсем как он когда-то разгромил этого напыщенного Ожеро под деревушкой Ляхово… Друзья сообщили ему, что черноволосая красавица – не кто иная, как Анастасия Евгеньевна Жемайтене, в последние несколько дней произведшая фурор в местном светском обществе своими потрясающими красотой, эрудицией и, как выразился Четвертинский, сочетанием «ума обольстительного с душевной простотой». Вокруг молодой дворянки, прибывшей откуда-то из белорусской глухомани, толпами вились поклонники, но всех их ждал отказ: по словам девушки, она хотела видеть лишь легендарного героя-партизана, поэта и защитника Отечества Дениса Васильевича Давыдова.

И одного взгляда на ее прекрасный лик, тонкий стан, на горящие, полные какого-то манящего обещания глаза хватило, чтобы тем же вечером, после бокала шампанского, короткой беседы, поцелуя украдкой и обещания скорой встречи он записал, опьяненный свежим чувством:

Но ты вошла – дрожь любви,

И смерть, и жизнь, и бешенство желанья

Бегут по вспыхнувшей крови,

И разрывается дыханье!

С тобой летят, летят часы,

Язык безмолвствует… одни мечты и грезы,

И мука сладкая, и восхищенья слезы –

И взор впился в твои красы,

Как жадная пчела в листок весенней розы!

Они вновь встретились, и его закружил роман, не уступавший накалом всем безумным авантюрам его юности. Он знал, что это ненадолго… Знал, что не оставит Софью и детей… И все же готов был упиваться Анастасией, гореть с нею до последнего дарованного им мгновения. Поэтому возможность проведать ее родню где-то в лесах Белой Руси, несмотря на ужас, вселяемый ими в его душу, он воспринял как подарок судьбы, позволившей хоть немного продлить их сладкую, сказочную негу… Но, чем ближе становились кошмарные черные леса, полные зловонных болотных испарений, кишащих болезнетворными миазмами, чем дальше уводила петляющая дорога вглубь ужасного края, тем сильнее он сомневался в том, правильно ли поступил, согласившись поехать с Настей… Стоило ли искушать судьбу, тогда, в ноябре двенадцатого года, подарившую ему жизнь? А еще этот шрам… Крохотный белый шрам на нежной Настиной коже, чуть выше локтя. Отчего он вселял в него недобрые предчувствия, заставляя лихорадочно – и безнадежно – копаться в памяти, будто бы ставшей в последние годы захламленной и пыльной, как жилище помещика из набросков к поэме, которые показывал ему однажды, во время поездки в Нежин, один захмелевший малороссийский гимназист?

– …мете сапоги, дорогой мой генерал?

Голос Насти прогнал грозившие поглотить его воспоминания и тревоги.

– Прости, любовь моя… Что ты сказала?

– Какой же вы мечтатель… – сказала Настя и улыбнулась, с умилением глядя на рассеянного генерала. – Снимете сапоги?

Денис Васильевич вдруг понял, что в приступе задумчивости миновал, не разуваясь, прихожую и стоит на роскошном узорчатом ковре, оставив на нем грязные следы.

Вернувшись к дверям, он снял сапоги.

– Может, и сюртук оставите? – спросила Настя.

Генерал посмотрел на свой длинный сюртук с эполетами, заметив зашитые дыры от картечи, зацепившей его во время польского восстания. Тогда пострадал только плащ, а сам он не получил ни царапины. С тех пор он верил: старое сукно приносит удачу.

– Пожалуй, нет. Здесь немного прохладно, – ответил, улыбаясь, генерал.

– Как знаете, – кивнула Настя. – Пойдемте скорее, стол уже накрыт!

Родители Насти (как только они представились, проклятая старческая память тут же отправила их имена в самый дальний и захламленный свой угол) оказались милыми и весьма обходительными провинциальными дворянами – по всей видимости, из обрусевших литвинов. Пусть убранство дома – рыцарские доспехи с алебардой, гобелены и громоздкие канделябры – казалось дремуче устаревшим подражанием европейским Средним векам, а свечи лишь частично освещали огромный обеденный зал, позволяя теням клубиться в уголках, закоулках и нишах, беседа за столом протекала легко и непринужденно. Кушанья, приготовленные собственноручно Настиной матушкой, были поистине восхитительны. Количество поданных блюд явно превосходило возможности едоков. Впрочем, родители Насти, люди преклонных лет, отличались отменным аппетитом. Отец, широкоплечий седовласый патриарх семейства, обладавший взглядом столь тяжелым и пронзительным, что Денис избегал смотреть ему в глаза, ухитрился слопать чуть ли не целого оленя, когда Денис едва только покончил с сытным куриным супом! Да и матушка – крохотная старушка, перемежавшая русскую речь литовскими словами, – оказалась под стать супругу. В результате выносивший блюда кучер – должно быть, семья могла позволить себе лишь одного слугу – едва успевал уносить пустые подносы. Генерал был в восторге от трапезы. Никаких изысков, принятых в высшем свете столиц, лишь простая и сытная снедь. О чем еще мог мечтать старый рубака? Впрочем, что-то его все же настораживало. И Настя, и ее родители ели так, будто давно не наедались досыта: плохо пережевывая, вгрызаясь в мясо с едва скрываемым голодом. Это напомнило Денису французов, которых настигал его отряд во время войны. Замерзшие, едва живые, они так же остервенело поедали плоть своих лошадей, а порой – и своих товарищей.

– Знаете, вы действительно такой grazus, как писала Настенька! – сказала мама, глядя на генерала.

– По-литовски это значит «красавец», – подсказала Денису Васильевичу явно польщенная Настя.

– У нас даже был где-то ваш портрет! Я купила репродукцию в Витебске! – воскликнула мать и повернулась к кучеру: – Бачкис, будь добр, отыщи картину!

– Мама, ну сколько тебе повторять – это не Денис на портрете, а его дальний родич Евграф Владимирович!

– О, простите меня, пожалуйста! – зарделась Настина матушка.

– Ничего, я привык, – с улыбкой кивнул Денис Васильевич, думая о проклятой мазне Кипренского. В портрете франтоватого молодого человека, который и правда приходился ему дальним родственником, люди, наслышанные о «герое-партизане», то и дело «узнавали» Дениса Васильевича, что, учитывая обилие репродукций этой работы, изрядно ему досаждало.

– Простите мою супругу, господин генерал, – подал голос отец. Он говорил почти шепотом, будто простудил горло. – Она разволновалась из-за плохих вестей…

Их прервал кучер-слуга Бачкис, появившийся с дымящейся чашей пунша в руках.

– Обычно за ужином мы пьем вино, но сегодня, по случаю приезда героя-гусара, решили подать пунш, – сказала, улыбаясь, матушка и принялась разливать горячий красноватый напиток в бокалы.

– Благодарю, – кивнул Давыдов и, чтобы поддержать разговор, спросил: – Так какие же плохие вести вас растревожили?

Впрочем, думал он не об этом. Его занимал тот же вопрос, который терзал его еще в Пензе: зачем родителям девушки приглашать в дом мужчину, который не собирается просить ее руки и сердца. «И который, к тому же, ей в отцы годится», – подсказал зловредный и ехидный внутренний голос. Впрочем, некоторые догадки у него появились еще в Пензе, а теперь подозрения лишь усилились, превращаясь в уверенность…

– Кто-то убивает наших крепостных… – зашептал отец, и за столом тотчас воцарилась гробовая тишина, будто даже упоминание об этих событиях заставляло Настиных домочадцев дрожать от ужаса. – По всей видимости, какие-то животные.

– В окрестных лесах много волков, – сказал Денис, пригубив пунш и добавив про себя: «…И кое-кого еще».

– Нет, следы когтей совсем не похожи, – махнула рукой матушка и перекрестилась на католический манер, двумя пальцами. – Крестьяне говорят, что это они, – добавила она дрожащим голосом, – Velnio Vaikai.

– Дети Вяльняса, – прошептал генерал.

Отец удивленно уставился на него:

– Вы слышали эти легенды?

Денис Васильевич одним глотком осушил бокал и посмотрел в глаза главе семейства:

– Боюсь, что да. И это не легенды.

А затем, понимая, что от него ждут объяснений, Денис Васильевич вздохнул и начал рассказ.

Весь этот кошмар, до сих пор отравлявший его сновидения, случился в середине ноября грозного двенадцатого года. Подгоняемые морозом и голодом лягушатники уже покинули Смоленск, совсем недолго оставалось до славной виктории под Красным, но врагу еще далеко было до того жалкого состояния, в какое пришло воинство Бонапарта между Березиной и Неманом. Закаленные в бесконечных войнах покорители Европы еще совершали крайне болезненные для русских выпады. Один из таких как раз и случился под крохотной деревушкой Смоляны, что в Витебской губернии, где французский маршал Виктор решил дать бой русскому войску.

Русские подошли к Смолянам поздним вечером, а наутро на авангард обрушился противник. Уставшие после дневного перехода, доблестные русские воины сдержали натиск и отошли к деревушке, где генерал Витгенштейн сумел организовать оборону, а затем и отбросить супостата. Войска, в основном, сохранили порядок, но кое-кому сильно досталось.

В числе этих несчастных оказался и отряд Давыдова.

Массированная атака кирасиров обратила партизан Давыдова, среди которых было много не обученных ратному делу крестьян, в полнейший хаос. Белизны снега не видно было среди кровавых брызг, павших лошадей и мертвых, изрубленных, стонущих и вопящих воинов. Несмотря на отчаянную рубку, Денис Васильевич с кучкой солдат оказался отрезан от своих и вынужден был отступать в лесную чащу. Кирасиры дышали в спину, блестящее серебро панцирей мелькало среди черных стволов, под копытами коней мелькали крохотные ручейки, грязный, потемневший от опавшей хвои снег испещряли следы всевозможного зверья и птиц.

Стук копыт, тяжелое дыхание лошадей, отзвуки удаляющейся битвы… Наконец им удалось оторваться от погони. Уцелевшие, числом около двух десятков, собрались вокруг Дениса Васильевича. На лес опускались сумерки, и генерал – а тогда еще подполковник – понял, что нужно искать место для ночлега: пытаться в темноте миновать вражеские пикеты было равносильно гибели. Молча, опасаясь выдать себя, отряд двинулся прочь от полыхавшего над горящей деревней зарева, отсветы которого виднелись сквозь частокол голых стволов.

Тьма сгущалась, наполнялась звуками ночного леса, но никакого просвета найти не удавалось… Постепенно в душу Давыдова проникал беспричинный, безотчетный страх, и он чувствовал, что дело не только в извечном страхе горожан пред всевозможной дикостью… Ведь с начала войны он часто оказывался в лесах среди ночи, и никогда еще страх не было таким… таким животным. Он будто чувствовал кожей чей-то взгляд. Взгляд хищного зверя, далеко превосходящего свирепостью обыкновенную лесную живность…

Когда подполковник, отчаявшись, уже готов был дать команду разбить лагерь прямо в чаще, среди деревьев, лес наконец расступился, открыв взору путников широкую поляну. В угасающем багрянце заката в залитом чернотой поле виднелись какие-то руины. Темные развалины походили на остатки гнилых зубов, торчащих из челюсти. Сквозь оконные проемы в разрушенных стенах виднелось кровавое небо.

Подполковник пробормотал благодарность Господу и уже готов был направить коня к развалинам, где отряд сможет провести ночь, когда увидел, что Прохор – детина огромного роста из какой-то сожженной франками деревушки, прибившийся к отряду прошлой ночью, – тоже крестится и что-то бормочет, но явно не с благодарностью, а из дичайшего страха.

– Что стряслось, Прохор? – спросил Давыдов, и крестьянин оторвал полный ужаса взор от чернеющих впереди развалин.

– Ваше высокоблагородие, Христом Богом прошу, не приближайтесь к этому проклятому месту!

– А что ж в нем такого жуткого, а, Прохор? – спросил Денис Васильевич и, ухмыляясь, переглянулся с другими солдатами. – Неужто ль там черт с французом кадриль пляшут?

По отряду пробежал едва слышный смешок.

– Прошу вас, поверьте мне! Эти леса полны нечисти, а там, в руинах, – самое ее логово! – бормотал Прохор, казалось не замечая насмешек товарищей. Он обращал к ним полные первобытного страха глаза, но в их лицах не находил доверия: лишь взгляды, какими удостаивают деревенских дурачков.

– Какой такой нечисти? – спросил Давыдов, надеясь успокоить Прохора, мужика пусть и недалекого, но храброго и в бою полезного, неторопливой беседой.

– В старину в этом замке, – начал Прохор, – жил один знатный дворянский род, из литовцев, и властвовал он над всеми окрестными землями. Жил там старый граф с женой, и дюжина сыновей их со своими женами, да дюжина дочерей с мужьями своими, и у тех было у каждого по сыну и дочери. Славились они жестокостью и жадностью, и жил окрестный люд всегда бедно да несчастно. Но однажды терпение крестьян лопнуло, и случилось это в те дни – добрых две сотни лет назад, – когда литвины те, утопая в богатстве, но желая еще большего, продали свои черные души Вяльнясу за бессмертие и злато и стали его детьми. Но получили вместе с тем они жажду великую. Жажду, утолить которую могла лишь человечья плоть.

– Вяльнясу? – спросил подполковник.

– Так литовцы называют дьявола, ваше высокоблагородие, – подсказал ему поручик Сергей Орлов и рассмеялся. – Дети Вяльняса – что-то вроде здешних волколаков.

Денис Васильевич шикнул на него, впрочем, не слишком строго: не хотелось расстраивать артиллериста Орлова, отбившегося в суматохе боя от своей батареи и терзавшегося тревогой за судьбу товарищей.

– Продолжай, Прохор.

– И когда начали пропадать люди в деревнях вокруг, когда прознал народ о дьявольщине в Смолянском замке, то лопнуло терпение: вооружился люд, окружил каменное логово и спалил дотла. Впрочем, не принесло это избавления: ведь детям Вяльняса пламя не страшно. Лишь изрубив мерзкую плоть в клочья, можно отправить в пекло их черные души.

– И что же дальше? – спросил поручик, когда Прохор умолк.

Давыдов вдруг понял, что никто больше не смеялся; история дремучего крестьянина, ночь, голод и усталость сделали свое дело: люди боялись.

– А ничего дальше, – ответил Прохор, снова глядя на черные камни впереди. – Живут с тех пор дети Вяльняса в том самом замке и в лесах вокруг. Днем спят, а ночью выходят на охоту.

– Ну что ж, значит, пора нам с ними познакомиться! – бодро крикнул Давыдов, направляясь к руинам. – И уж вряд ли они страшнее, чем рожи гвардейцев Бонапарта!

Улыбки, скользнувшие по лицам воинов, были едва заметны, но все же напряжение немного спало. Конники двинулись вперед, к развалинам замка. Лишь Прохор продолжал нерешительно стоять на опушке.

– Заклинаю вас, Денис Васильевич!

Давыдов резко развернулся и медленно вынул саблю из ножен.

– Ну хватит уже чушь всякую нести да солдат пугать! Еще слово, Прохор, и не дождешься ты дьявольских когтей – получишь саблей вот этой по своей пустой балде! А ну! Вперед!

Едва не падая с лошади от бившей его дрожи, Прохор двинулся следом за остальными. «Повезло, Бог миловал, – думал Давыдов, – ночлег найден, дров вокруг вдоволь, порядок сохранили».

Если бы он только знал, что ждет их ночью, то без промедления развернул бы коня и бросился стрелой назад, в лес.

Вскоре отряд уже расположился вокруг костра, разведенного посреди того, что когда-то, возможно, служило огромным обеденным залом хозяев замка. За дровами ходить не пришлось: топливом послужил брошенный французский обоз, груженный картечью, с увязшей в снегу легкой пушкой. Денис Васильевич, несмотря на нежелание признаваться в этом самому себе, все же ощущал тягостное и тревожное послевкусие истории Прохора: тени, пляшущие на древних стенах, походили на каких-то загадочных и зловещих живых существ, ползающих по темным камням. Тьма, со всех сторон подступавшая к руинам, источала угрозу. Канонада, доносившаяся с поля битвы, смолкла, и темноту наполнили зловещие звуки окружавшего поле ночного леса.

Денис Васильевич задумчиво смотрел на своих воинов, собравшихся вокруг костра… На их усталые лица… Глаза, блестящие в отблесках пламени…

И вдруг почувствовал.

Он чувствовал это всякий раз, когда враг оказывался неподалеку. Странное ощущение, которое, как ему однажды сказал сам генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович, даровалось Богом лишь опытному военачальнику. Что-то вроде тихого голоса… Шепота, который нужно уметь слушать… Однажды это смутное предчувствие спасло ему и его товарищам жизнь: эскадрон французских драгун едва не накрыл их лагерь, но им удалось буквально за мгновение до появления всадников скрыться в лесу, а затем устроить засаду самим преследователям, наголову их разгромив.

И вот он чувствовал это снова. Но теперь шепот скорее походил на крик.

В темноте – с поста часового у северной башни замка – раздался выстрел, а потом крик, резко оборвавшийся звенящей тишиной. Солдаты разом умолкли, и в это мгновение полной тишины, глядя во мрак, сжимающий свои смолистые объятия вокруг отряда, какой-то глубинной и темной частью души Давыдов осознал: история Прохора была правдой, какой бы чепухой ни казалась. И, будто подтверждая его правоту, крестьянин, сидевший с мрачным лицом у огня, вдруг вскочил и, неистово крестясь, завопил:

– Они здесь! Дети Вяльняса здесь! Они возвращаются домой!

– В ружье! Стройся в каре! Поручик Орлов, поднять остальных! – заорал Давыдов, вскакивая с седла, на котором, привалившись к стене спиной, коротал часы до рассвета. Какую-то жуткую долю секунды никто не двигался. Но затем привычная, закаленная в боях слаженность дала о себе знать: все вскочили и бросились к оружию.

– Как с ними драться?! Отвечай! – кричал Денис Васильевич, схватив за грудки Прохора, которого колотила дрожь ужаса. Пришлось несколько раз хорошенько тряхнуть мужика, чтобы он пришел в чувство.

– Изрубить… Изрубить в куски… Или голову с плеч… Батюшка, он рассказывал… Нужно сечь их нещадно… А ружья, те только задержат ненадолго… Вот если только серебро…

– У нас нет серебра, – хмуро прошептал Давыдов.

Из тьмы примчались часовые: двое из четверых.

– Ваше высокоблагородие, Денис Васильевич, они идут со всех сторон! Бесы, бесы адовы идут из леса! – кричал один из них – хоть и совсем мальчишка, но храбро державшийся в бою. Давыдов еще под Бородино отметил его недюжинную отвагу, но сейчас парнишка почти визжал. Должно быть, то, что он увидел, было пострашнее батальона гренадеров.

Солдаты занимали позиции, образуя каре вокруг костра, на котором до сих пор шипел котелок с кашей. Стараясь не показывать страха, они заряжали ружья и напряженно вглядывались в темноту. Через проломы в стенах бежали, вливаясь в строй, солдаты, сидевшие у других костров, и вскоре почти вся сотня с небольшим была в сборе.

Давыдов оглядел свое воинство, и взгляд неожиданно упал на брошенное у костра, среди картонных цилиндров с картечью, французское орудие.

– Вы двое! – крикнул он бегущим мимо солдатам, наспех нахлобучивающим кивера. – Пушку на лафет! Орлов, вам поручаю орудие!

Поручик, разом просияв от возможности заняться любимым делом, кинулся к блестящему в снегу смертоносному трофею. Спустя считаные секунды орудие уже готово было открыть огонь.

И тогда они появились.

Одна за другой от стены тьмы отделялись едва заметные серые тени и стремительно приближались к солдатам. Издали они походили на людей, но, чем явственней проступали жуткие морды и огромные, покрытые серой шерстью когтистые лапы, тем яснее становилось Давыдову и его подчиненным: перед ними нечто, рожденное на самом дне преисподней.

Никогда еще Денис Васильевич не испытывал такого ужаса. Даже при Прейсиш-Эйлау, в одиночку сражаясь с целой толпой наполеоновских улан. Тогда противником все же был Бонапарт, а не сам Князь Тьмы.

Однако постепенно душа воина взяла свое, и самообладание вернулось, а с ним – и гусарский кураж. Пусть им всем уготована смерть в этих мрачных руинах, но без боя они не сдадутся!

– Солдатушки, бравы ребятушки! Гусары, казаки, мужики! – кричал Давыдов, чувствуя, как гусарская удаль гонит страх прочь из голоса. – Били мы французов, били много раз! Неужто ль тем, кто громил Наполеона, страшны какие-то зверьки лесные?

Солдаты ответили напряженным, едва слышным, но все же смешком, пробежавшим по рядам.

Цепь серых тварей была уже совсем близко, и подполковник видел блеск их глаз, отражавших пламя, будто то пылало в их адских душах.

– Так рубите же этих бестий богопротивных! Рубите так, чтоб и духу их не осталось! За царя-батюшку! За Господа нашего! За Русь Святую!

Древние стены эхом отразили мощное «Ура», волной прокатившееся по отряду, и Давыдов понял: пусть и ненадолго, но ему удалось вернуть людям боевой дух. Что ж, теперь главное – выжить.

– Первая шеренга – примкнуть штыки!

Каре ощетинилось блеснувшими лезвиями. Теперь нужно выждать. Проломы в стенах того, что когда-то было залом, вынуждали тварей сомкнуть ряды. Этого Давыдов и хотел.

– Ждите! Ждите, ребятки! – кричал он, а ужасные порождения мрака тем временем все приближались. Вот они уже подошли к северному пролому… Вот покрытые мерзкой шерстью тела столпились в узкой пробоине…

– Первая шеренга – огонь!!! – заорал Денис Васильевич.

И тьму ночи разорвало пламя, а тишину – грохот, какого эти стены не слышали, должно быть, не одну сотню лет.

Залпы опрокинули первые ряды атакующих, заставив их испустить кошмарный стон, тотчас ставший яростным ревом, от которого кровь похолодела в жилах. Пока сбитые с ног выстрелами – но не сраженные – твари поднимались с земли, их собратья, стоявшие позади, вдруг взмыли в воздух, хватаясь цепкими лапами за камни, и быстро, подобно паукам, полезли через стены. Это было неприятной неожиданностью. Но Давыдов не собирался падать духом: если уж ему суждено умереть здесь – а, видимо, так тому и быть, – то он сделает все возможное, чтобы прихвостни Сатаны запомнили встречу с ним и его отрядом не хуже проклятых лягушатников!

– Вторая шеренга – огонь!!!

И вновь залп опрокинул наступающих чудищ, однако мгновение спустя они уже вновь шли вперед, опускаясь на четыре лапы и переходя на бег. На мерзкой шерсти мелькали кровавые пятна, из оскаленных пастей капала слюна, в блестящих глазах пылала запредельная, богохульная злоба. Ползущие по стенам существа были сбиты выстрелами, но их место тотчас заняли другие. Руины заволокло едкой пороховой гарью.

Больше на ружейную стрельбу времени не оставалось, да и толк от нее был невелик.

– Вторая шеренга – сабли наголо, из ножен вон! – крикнул подполковник и стал считать мгновения, отделявшие адское воинство от частокола смертоносной стали. Он смотрел, как несколько солдат – вчерашних деревенских мужиков – едва не бросились назад, в центр каре, но были удержаны своими товарищами: не из великой смелости, а из понимания того, что бежать некуда, и остается лишь биться до конца.

Мгновение.

Еще мгновение.

«Господи, спаси и сохрани». Влажная дрожащая рука сжимала в кулаке нательный крестик.

А затем легион бесов, рыча и воя, врезался в стену штыков первой шеренги.

Ряды воинов начали стремительно таять. Солдаты нещадно кололи тварей штыками, лупили прикладами, стреляли в упор из пистолетов и ружей, прежде чем быть разорванными жуткими клыками и когтями… Но, переступив через растерзанное тело, каждому мерзкому волколаку – а теперь Денис Васильевич не сомневался, что именно эти существа из темных древних легенд были их противниками, – приходилось столкнуться с вооруженным саблей воином из второй шеренги.

И здесь исчадия ада, наконец, узнавали, что такое настоящий бой.

Сабли рубили, кололи, крошили звероликих супостатов, и в какофонии ружейной стрельбы, полных ужаса криков и отрывистых приказаний постепенно выделился жуткий вой боли, испускаемый изрубленными тварями. Но все же враг одолевал. Каждый демон успевал убить четверых, а то и пятерых его людей прежде, чем отправиться обратно в породившую его преисподнюю. Надежда на спасительное утро, как известно губительное для всех креатур тьмы, таяла с каждой минутой.

Через ряды сражающихся внезапно перескочило двое тварей крупнее и свирепее остальных. Их шкуры были темнее, чем у прочих бестий, а сами они были ростом с лошадь. Из пастей капала кровавая пена, и, когда они бросились к Давыдову, мысль о том, что это кровь растерзанных товарищей, привела его в ярость. Взор Дениса Васильевича заволокла кровавая пелена, и теперь частица ада была не только в крови ужасных волколаков.

Подполковник поднял лежавший у костра тромблон – короткий крупнокалиберный мушкетон, заряженный картечью, отнятый у зарубленного под Малоярославцем польского кавалериста из наполеоновских приспешников, – и, как только одно из чудищ оказалось достаточно близко, вскинул ствол. Нажимая на спусковой крючок, он уже чувствовал зловонное, гнилостное дыхание дьявольского отродья.

Отдача от проклятой штуковины была столь сильной, будто он держал в руке двенадцатифунтовую грибовалевскую пушку. Голова твари отделилась от тела и пропала за кровавым фонтаном. В нос ударил запах паленой шерсти.

Давыдов швырнул тромблон в морду второму чудищу, выиграв мгновение для того, чтобы выхватить саблю из ножен. Тварь отмахнулась от ружья, как от спички, и, яростно ревя, ринулась в атаку.

Взревев в ответ, подполковник бросился навстречу.

Ему казалось, что он дрался с монстром целый век. Пока длился его собственный маленький бой, тот, большой, перестал существовать. Остались лишь огненные глаза и жуткие клыки с когтями, мелькавшие у самого его лица. И свистящий в провонявшей порохом, потом и кровью тьме клинок, то и дело рассекавший богомерзкую плоть.

Наконец враг был повержен. Тяжело дыша, Денис Васильевич, с ног до головы покрытый кровью – и своей, и темной бесовской, – оглядел поле битвы. Грани каре совсем истончились, грозя прорваться в любой момент. На севере линия обороны и вовсе утонула в ужасных серых телах, со всех сторон окруживших защитников древнего зала и махавших огромными лапами, вздымая кровавые брызги. Должно быть, сволочи все же пробрались в тыл по стенам, над головами оборонявшихся. Настало время для «последнего довода королей».

– Поручик Орлов, орудие – на север! – прокричал (или, скорее, прохрипел) Денис Васильевич, указав острием окровавленной сабли на месиво, в котором среди серых морд все реже мелькали людские лица. Орлов со своим расчетом, не сделавшие до сих пор ни единого выстрела, резво взялись за дело, повернув заряженное орудие и нацелив его на наступавшее море порождений тьмы.

– Готово! – крикнул Орлов.

– Огонь!!!

Грохот, отраженный древними камнями, был столь сильным, что Давыдов едва не оглох. Будто смертоносный шквал пронесся в воздухе, и мириады убийственных дробинок буквально сбрили грозившихся прорваться демонов. Часть картечин угодила в стены и высекла снопы искр, но основная доля легла аккурат в толпу чудовищ, в которой – как ни печально было это признавать – все же оставались еще живые солдаты, павшие от своей же картечи. «Упокой Господи их души», – подумал Денис Васильевич и закричал:

– Заряжай! Пушку – на восток!

А потом, поглубже вдохнув запах битвы, Денис Васильевич вдруг улыбнулся. Бой, как это всегда случалось с ним, пьянил лучше всякого вина. С безумной ухмылкой на лице он посмотрел на сражающихся и умирающих вокруг людей и нелюдей и заорал:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой! Ура-а-а!!!

Бросившись в толпу, подполковник растворился в бою.

Расчет Орлова успел выстрелить еще дважды, фактически уничтожив противника, рвущегося через южный и восточный проломы. Затем твари разорвали в клочья поручика и его солдат. Молодой артиллерист дрался до последнего: оставив саблю в поверженном чудище, он отбивался от другого шомполом; лишь когда тот расколола пополам бесовская лапа, поручик расхохотался смерти в лицо и бросился на врага с голыми руками. Он умер, как и жил, и воевал, – смеясь.

Уцелевшие дети Вяльняса продолжали драться с остатками отряда во главе с Давыдовым. Рука подполковника ныла от тяжести сабли, кровь из рассеченного лба заливала глаза, боль в рваных ранах расцветала и поглощала рассудок, отнимая последние силы. Удар. Еще удар. Еще. Лишь крики, рев, вой да кровь – и ничего больше, нигде и никогда. Все слилось в кровавый калейдоскоп. Вот он снес очередной твари голову мощным сабельным ударом и услышал жуткий рев другой, где-то справа… В этом реве ему почудилось что-то еще, кроме ярости… Что-то вроде ужасного горя и грусти… Он видел, как чудовище буквально разорвало человека, бросившегося на него со штыком наперевес: удар лапы почти переломил беднягу пополам. Между ними не осталось никого… Кажется, кроме них, больше вообще никого не осталось… Рука с саблей совсем онемела: потеряв много крови, Давыдов был не в силах защищаться. В глазах темнело, и он надеялся, что, когда волколак разорвет его, забытье придет прежде, чем боль. Вот чудище подняло лапу… Сейчас все кончится… «Господь, прими мою душу в Царствие Твое». Прежде чем забыться, подполковнику показалось, что он видел, как по лапе ударил саблей какой-то человек… Кажется, Прохор… А еще ему показалось, что над замком, в черноте ночи, начала разливаться алая заря. Ее цвет был столь пьянящим, столь живым… Но тьма была сильнее и, наконец, одолела его: Денис Давыдов без чувств рухнул на усеянную трупами, политую кровью землю.

Денис Васильевич и не заметил, как чаша с пуншем опустела, и слуга отправился за следующей. Настя и ее родичи притихли; в их глазах блестело пламя свечей.

– Что же случилось дальше? – спросила Настя. – Как вам и вашим товарищам удалось спастись?

– Боюсь, это удалось лишь мне, – горько улыбнувшись, ответил генерал. – Когда я очнулся, руины заливали рассветные лучи, тварей и след простыл, а растерзанное, бренное тело Прохора остывало среди множества других, людских и бесовских. До сих пор не знаю, как мне удалось подняться и побрести прочь оттуда, в сторону лагеря Витгенштейна. Должно быть, Господь хранил мою душу, раз я пережил ту жуткую ночь. Помню лишь, как брел по лесу и, завидев впереди кавалерийский разъезд, прохрипел что-то, дабы привлечь их внимание, даже не зная, друзья передо мной иль враги. Даже французский плен был участью лучшей, чем еще одна ночь в этих лесах… И когда в глазах моих вновь потемнело, и я, обессиленный, опять провалился в забытье, меня поглотил жуткий, холодный ужас: вдруг эта тьма – не долгожданное забвение? Что, если это сумерки?

Помолчав, генерал добавил:

– А потом я проснулся в расположении наших войск. Несколько дней ушло на то, чтобы прийти в себя. Я принял решение не рассказывать никому правды о случившемся, дабы не прослыть сумасбродом, и назвал причиной гибели моего отряда внезапную атаку французской конницы. С тех самых пор я никогда и никому не рассказывал эту историю и вам поведал ее впервые.

Оторвав взгляд от созерцания пустой пуншевой чаши, Денис Васильевич взглянул в блестящие глаза хозяев.

– Да только вам все это и так было известно, верно? Кроме, быть может, финала.

Отец семейства улыбнулся – или, скорее, оскалился.

– Да уж… Эту страницу для нас приоткрыли вы… Хотя вы ошибаетесь, если думаете, что ваше спасение в ту ночь ставит точку в этой истории.

Матушка тоже оскалилась; на лицах Настиных родичей, вмиг лишившихся аристократичной сдержанности и стремительно превращавшихся в звериные морды, расцвело ликование. Они смотрели на жертву, угодившую в ловушку, ожидая, когда на ее лице сменят друг друга удивление, отчаяние и жуткий, липкий предсмертный ужас.

Но на лице генерала они увидели лишь улыбку.

– Вы правы. Но теперь я точно довершу начатое.

И прежде, чем окончательно превратившиеся в чудовищ хозяева сообразили, что к чему, Денис Васильевич резким ударом колена опрокинул стол. Посуда со звоном посыпалась на взревевших от неожиданности волколаков. Они были в замешательстве лишь мгновение и, когда оно миновало, уже вновь готовы были броситься на дерзкого старого вояку и растерзать его в клочья.

Но мгновения Давыдову оказалось достаточно.

Вскочив, генерал сбросил сюртук. Под ним он оказался перепоясан саблей; в руках блеснули выхваченные из карманов крошечные «шкатулочные» пистолеты. Твари бросились вперед, ревя и царапая когтями перевернутый стол, готовые впиться в плоть ненавистного убийцы их соплеменников… Одна из них задела и с грохотом опрокинула древние доспехи… Жалкие пистолетики не страшили, а лишь смешили их: даже выстрелы оружия покрупнее могли лишь немного задержать их, а подобные хлопушки вообще подобны комариному жалу…

Вскинув пистолеты, Давыдов выстрелил. На долю секунды существа, еще недавно имевшие людской облик, будто и правда не заметили уколов крохотных пуль. Однако, когда генерал уже мог чувствовать жуткую вонь из их оскаленных пастей, эффект, описанный в старинных легендах, наконец, проявил себя.

Рухнув как подкошенные, твари начали беспомощно извиваться, стремительно возвращаясь к человеческому облику.

– На этот раз я не забыл серебро, господа волколаки, – прошептал Денис Васильевич, отбрасывая пистолеты. Он посмотрел туда, где прежде сидела Настя, но белесое облако порохового дыма скрывало часть зала. Вдруг из-за спины послышался яростный рев. Денис Васильевич схватился за эфес сабли, но не успел выхватить ее: страшный удар сбил его наземь. Жуткие волчьи клыки впились в плечо, тело придавила огромная провонявшая псиной туша… Еще мгновение – и пасть чудища сомкнется на его шее…

Из последних сил генерал дотянулся до крохотного серебряного кинжала – засапожного ножа в ножнах на голени, прихваченного на крайний случай. Металл вошел глубоко в дьявольскую плоть – взвыв, тварь обмякла и затихла. Чертыхаясь, генерал выбрался из-под мертвого врага, под воздействием серебра стремительно возвращавшегося в человеческое обличье. «Неужели Настя?» – думал Денис Васильевич. Конечно, он знал, что ему придется покончить с ней, но не думал, что так…

Звериная морда обернулась лицом кучера. Вздохнув, Давыдов вынул саблю из ножен. Он почувствовал врага – там, в пороховом дыму, и успел развернуться, чтобы отразить удар, когда огромная лапа, разорвав едкий бледный туман, обрушилась на него. А затем он начал наносить удары… Один за другим, тесня чудовище к стене. Наконец один из ударов достиг цели: существо, взвыв от боли, осело на пол. Давыдов приготовился нанести coup de grace, когда тварь внезапно подсекла его своим мощным хвостом, и он рухнул на пол, сцепив зубы от боли. Над ним вырос огромный черный силуэт. Неожиданно голова чудища – только лишь голова – лишилась устрашающих черт, и Денис Васильевич увидел лицо своей пассии.

– Как ты узнал? – спросила она. Несмотря на изменившийся голос – грубый, нечеловечески злобный – генералу сложно было смотреть на это милое личико и понимать, что перед ним порождение ада. Казалось, будто Настя просто нарядилась в какой-то дурацкий костюм, как на иных петербургских балах-маскарадах.

– Шрам на локте, – прохрипел он.

– Тот, кого ты убил тогда, прежде чем ранить меня, был моим возлюбленным. Мы были вместе сотни лет, прежде чем пришел ты со своими людьми, осквернил наш дом и убил почти весь род… А теперь ты убил последних, кто у меня оставался…

– Сотни лет? – прошептал Денис Васильевич и из последних сил рассмеялся. – Дорогая, боюсь, для меня ты слегка старовата.

– Умри! – взревела Настя, вновь обращаясь в зверя. Генерал в ужасе отвернулся… и увидел, как под опрокинутым столом что-то блеснуло. Собрав все оставшиеся силы, он перекатился в сторону, сумев увернуться от огромной разъяренной твари. Обеими руками он схватил старинный меч, рухнувший на пол вместе с опрокинутыми рыцарскими латами. Когда тварь замерла, намереваясь развернуться для атаки, генерал прошептал:

– Прости, моя любовь.

И, взревев подобно своим демоническим противникам, рывком поднялся и обрушил древнюю сталь на столь же древнего врага рода людского.

Пламя горящей усадьбы освещало ему дорогу. Оседлав одного из запряженных в карету коней, Денис Васильевич забрался в седло и тронулся в обратный путь. Пожар, озарявший ночной лес, напомнил о жуткой ночи в дрожащем свете костров, которая началась в ноябре двенадцатого года, а закончилась лишь теперь. Его сердце терзала горечь утраты: так или иначе, он убил ту, которую любил, пусть даже она и оказалась из племени нелюдей, погубившего стольких его соратников. Но вскоре грусть покинула его, как покидала всегда в дни гусарской молодости. Пожалуй, это будет ему уроком: пора остепениться и побольше времени проводить с Софьей Николаевной и детьми. Впрочем, тут же подумал генерал, он отнюдь не стар и полон сил. Кто знает, что ждет его впереди? Быть может, еще хватит на его долю и любви, и сражений! Хмыкнув от этой мысли, Денис Васильевич послал лошадь рысью. И спустя мгновение над ночной дорогой зазвучала песня:

О, как страшно смерть встречать

На постели господином,

Ждать конца под балдахином

И всечасно умирать!

То ли дело средь мечей:

Там о славе лишь мечтаешь,

Смерти в когти попадаешь,

И не думая о ней!

Дмитрий Тихонов

Ряженый

– Христос рождается! Славьте!

Ледяной ветер обжигает щеки, бросает в лицо колючую снежную крупу уносит дыхание, вырывающееся изо рта белым паром. Снег звонко хрустит под торопливыми шагами, и от этого хруста кажется, будто следом, совсем рядом, идет еще кто-то, большой и тяжелый.

– Христос на земле – встречайте!

Серебряный, морозный лунный свет залил все вокруг, вычертив на снегу четкие тени – такие же иссиня-черные, как бездонная пропасть неба вверху. Снег и небо, свет и тьма, а между ними только деревня, да смех, доносящийся из-за домов, да звучная, плавная песня.

– Христос с небес – возноситеся!

Глеб спешил. Просторный и светлый, но уже покосившийся от времени дом, в котором его отец, сельский учитель, жил вместе со всей своей немногочисленной семьей, стоял на самом отшибе, рядом с ветхой школой. Чтобы оттуда добраться до околицы, где сегодня начались святочные гулянья, ему даже летом потребовалось бы немало времени. А уж теперь и подавно: закутанный в тулупчик, доставшийся от старшего брата, в валенках не по ноге, в свалявшемся отцовском треухе, неуклюже вышагивал он по главной деревенской улице, потея и тяжело отдуваясь.

Голоса становились все громче, отчетливее. Впереди показалась вереница огоньков – это уже шли по деревне колядовщики, от дома к дому, от крыльца к крыльцу. Где-то среди них был и брат, нарушивший вчерашнее обещание взять его с собой. Глеб скрипнул зубами от досады и побежал. Валенки терли ноги, треух то и дело съезжал на глаза, по спине лился пот, но он бежал, потому что хотел быть среди этой веселящейся толпы, хотел смеяться и петь вместе с ними, славить и колядовать. Хотел увидеть ряженых.

Процессию, как полагалось, возглавлял мехоноша. Глеб узнал его – это был Никита, сын кузнеца и лучший друг брата. Высокий, плечистый, он закинул за спину огромный холщовый мешок, пока еще наполненный едва ли на четверть. Следом за ним шли парни и девушки, несшие фонари в виде берестяных домиков со свечами внутри и бумажные звезды на высоких шестах. Когда Глеб наконец подбежал к ним, они как раз поднимались на очередное крыльцо.

Чуть позади колядовщиков двигались ряженые. У них не было фонарей, и здесь, между светом и тьмой, они выглядели сумрачно и жутко. Массивные, бесформенные силуэты с бледными уродливыми мордами, в которых было совсем мало человеческого. У Глеба захватило дух. Он вдруг вспомнил, как два года назад бабушка рассказывала им с братом о том, что во времена ее молодости ряженые изображали вернувшихся из-за гроба мертвецов, которые стремились к своим родным в канун Рождества. Глебу тогда было всего семь, и он мало что понял, но сейчас готов был поверить, что перед ним не живые люди, а выходцы с того света. Бабушка умерла еще весной, и, может, она тоже стояла среди них.

Но вот кто-то в толпе ряженых, несмотря на мороз, ударил по струнам балалайки, кто-то – в мохнатой медвежьей маске – звонко и гулко ударил в бубен, и наваждение исчезло, пропало без следа. Нет и не было никаких покойников – лишь веселые гуляки в вывернутых мехом наружу тулупах и с закрытыми лицами. Остановившись, тяжело дыша, во все глаза смотрел Глеб на маски: тут и козел, и медведь, и волк, и свинья, и черт. Некоторые мужики, не мудрствуя лукаво, повязали на головы бабьи платки или просто вымазали щеки сажей, некоторые нацепили берестяные личины с нарисованными на них смешными рожами. Никого не узнать.

Хотя нет, вон у одного из-под бараньей морды свисает густая сивая борода. Это наверняка дед Семен, первейший деревенский балагур. А вон тот, с большим бумажным клювом на носу, похож на пастуха Ваську. Глеб наконец-то отдышался и успокоился. Все-таки он успел на самую веселую часть праздника.

Мехоноша Никита тем временем громко постучал в дверь, закричал низким, раскатистым басом:

– Эй, хозяева!

Его спутники и спутницы грянули дружным хором:

– А мы к вам пришли! Поклон принесли!

Дверь открылась, выглянул хозяин – коренастый, лысый, в вязаной телогрейке. Густая борода не могла скрыть широкую довольную улыбку.

– Чего расшумелись? – притворно рассердился он. – А ну ступайте прочь!

– Коль не дашь пирога, ни кола ни двора! – ответили колядовщики.

Начался неспешный, обстоятельный шутовской торг, по заведенному испокон веков обычаю. Гости угрожали, умоляли, льстили, а хозяин отнекивался и бранился, но мало-помалу уступал. Глеб знал, что в конце концов он вынесет и пирога, и других сластей, а к полночи, когда процессия обойдет всю деревню, мешок будет набит угощениями до самого верха. Тогда уж начнется пир горой.

Ряженые тоже не скучали без дела. Двое из них, петух и свинья, сошлись посреди улицы в потешном поединке под размеренное позвякивание бубна, бренчание балалайки и одобрительные выкрики товарищей. Петух вертел головой, хлопал себя руками по бедрам, а свинья уморительно хрюкала. Вот они сшиблись, свинье удалось подмять противника под себя, но тот, изловчившись, тюкнул ее клювом в самое темя. Взвизгнув, свинья отпрянула, и петух тут же налетел на нее, пронзительно крича победное «ку-ка-ре-ку». Все вокруг сгибались пополам от хохота.

Неожиданно сзади раздалось:

– Эй, Глебка!

Глеб обернулся и тут же получил по лицу жестким снежком. Мимо промчался Афонька, его одногодок, главный заводила среди всех деревенских детей. Смеясь, он крикнул:

– Рот не разевай! – и скрылся в толпе.

Отплевываясь, Глеб бросился вслед, на ходу выдернув из сугроба пригоршню снега. Обидчику предстояло поплатиться.

Шло время, неумолимо исчезая в пустоте, и стрелки на часах ползли своей обычной дорогой. Но для тех, кто пел и плясал на улице, эта волшебная ночь растянулась надолго, и казалось, не будет ей ни конца, ни края – только вечный, бесшабашный праздник, полный уютного счастья, слегка захмелевший от свежесваренной браги.

Колядовщики стучались в каждую дверь, везде неизменно получая гостинцы. Мешок на плече у Никиты заметно раздулся, и вздыхал мехоноша тяжело, устало. Но улыбка не сползала с его довольного лица. Такая уж это была ночь.

Ряженые пели частушки и колядки, ревели звериными голосами, мутузили друг друга и разыгрывали смешные сцены. Носилась вокруг мелюзга, перебрасываясь снежками. Глеб, не обращая внимания на остальных мальчишек, преследовал Афоньку. Тот оказался чересчур ловок и постоянно уворачивался от его снежков, дразнясь и обзываясь. Первоначальная обида на него прошла, остался лишь азарт, горячий азарт настоящего охотника. Вот она, дичь, – высовывает розовый язык, поскальзывается на бегу. Сейчас, сейчас!

Опять не попал!

Снежок пролетел чуть-чуть мимо цели. А Афонька, вконец расшалившись, кинулся к безоружному Глебу и, сорвав с его головы треух, побежал прочь.

– Эге! – гневно закричал Глеб. – Отдай!

Не тут-то было. Торжествующе потрясая трофейной шапкой, обидчик скрылся за углом ближайшего забора. Вот ведь гадина! Глеб чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Отпуская на гулянье, мама строго-настрого велела ему не снимать треух. Особенно после бега, как бы жарко в нем ни было. И вот. А если он так и не получит шапку обратно? Предрождественский мороз уже высушивал капельки пота на висках, пока это еще приятно, но ничего хорошего ждать, понятное дело, не приходилось.

Ни один из гуляк не обратил внимания на его беду. Колядовщики как раз подошли к дому старосты, и никому вокруг не было дела до девятилетнего мальчика, лишившегося своей шапки. Проглотив слезы, Глеб двинулся по Афонькиным следам.

Повернув за угол, оказался он в узком проходе меж двух дворов. Проход этот вел к старому колодцу, за которым начиналось поле. Летом они любили прятаться около него – очень уж удобное и неприметное было место. Колодец давно пересох, а площадка вокруг заросла малиной и жимолостью. Пока прячешься, можно ягод наесться до отвала. Сейчас же здесь все было покрыто толстым белым покрывалом, и на нем отчетливо отпечатались следы Афонькиных валенок. Они уходили вперед, скрываясь в темноте.

– Афо-о-онь! – крикнул Глеб. – Хватит! Верни шапку!

Тишина. Мороз больно щипал уши. Подняв повыше воротник тулупа, Глеб пошел по проходу. Над покосившимися заборами с обеих сторон нависали черные ветви, голоса и музыка позади теперь звучали глухо, будто доносились издалека, но он все равно разбирал слова колядки:

– Коляда, коляда! Ты подай пирога!

Заборы закончились, и впереди показался занесенный снегом сруб колодца. Следы огибали его. В свежем смерзшемся воздухе вдруг почудился какой-то странный запах, сладковатый, но неприятный. Идти дальше совсем расхотелось.

– Или хлеба ломтину, или денег полтину!

Еще звуки. Странный хруст, возня и будто бы тяжелое, с присвистом дыхание. И еще что-то. Песня мешала, колядовщики слишком старательно уговаривали старосту:

– Или куру с петушком! Или браги с калачом!

Обогнув колодец, Глеб чуть не наступил на свою шапку. Рядом с ней валялась серая варежка. Подобрав их, он поднял голову и увидел.

– Отворяйте сундучки, доставайте пятачки!

Чуть в стороне, между кустов жимолости, на потемневшем снегу лежал, раскинув руки, Афонька, а над ним нависала огромная фигура в тулупе, вывернутом мехом наружу. С длинных когтистых пальцев падали черные в лунном свете капли. Падали и прожигали снег. Задранная кверху рогатая маска козла бессмысленно пялилась в сияющее звездами небо. А от того, что было под маской, уже готовый вырваться крик застрял у Глеба в горле.

Судорожно хватая ртом воздух, он развернулся и бросился бежать, краем глаза успев заметить движение позади себя. Ужас подстегивал его, сердце бешено колотилось, и ноги, уже немало потрудившиеся в эту ночь, изо всех сил несли вперед, мимо заборов, на главную улицу, туда, где горели окна и свечи в берестяных фонарях, где звенели веселые песни и под масками скрывались улыбающиеся человеческие лица.

Хриплое, утробное дыхание за спиной становилось все ближе. Догоняет! Еще немного! Еще!

Слетел с правой ноги валенок, Глеб испуганно всхлипнул и в следующее мгновение, потеряв равновесие, упал лицом вниз, в белую ледяную мглу.

* * *

Он стоял на большой поляне, окруженной со всех сторон густым, сумрачным лесом. На правой ноге не было валенка, но холода он не чувствовал. Только страх. Там, за деревьями, что-то двигалось. Хрустели ветки, шелестели кусты, облетал с крон снег. Везде только черное и белое.

Вот раздвинулись на опушке тесные заросли можжевельника, и на поляну один за другим вышли трое ряженых: высокие, сгорбленные, в шубах наизнанку. Маски у них были разные: у первого – медведь, у второго – кабан, у последнего – волк. Вышли и остановились, застыли, словно не решаясь идти дальше, словно охраняя невидимую границу леса, замерли на ней неподвижными истуканами.

Чуть не плача от ужаса, Глеб направился к ним. Медленно, осторожно, напряженно. Сам себе удивляясь. Что-то вело его, придавало отчаянной смелости. Встал перед первым, потянулся рукой, бережно приподнял маску. Под ней было лицо его отца. Бледное, худощавое, с аккуратно подстриженной бородкой.

– Все будет хорошо, сын! – сказал отец ласково. – Ты только вернись.

Кивнул ему Глеб, немного отлегло у него от сердца. Шагнул ко второму, сдвинул уродливое кабанье рыло, а за ним – бабушкины лучистые глаза. Живые, добрые, вокруг – сеточка морщинок. Как если бы и не умирала, не оставляла их.

– Нельзя тебе, Глебушка, в лес, – бабушка улыбнулась, от чего морщинки заметней стали. – Холодно там.

Улыбнулся Глеб в ответ и ей кивнул. Потянулся к третьей маске. Оскалилась волчья морда, ощерила клыкастую пасть, зарычала сердито. Отдернул мальчишка руку, отступил на шаг. Не испугался – удивился только. Тут сзади вдруг донеслось:

– Эй, я здесь!

Обернулся он, а с другой стороны на поляну как раз выходит Афонька. Целый и невредимый, будто бы и не рвали страшные кривые когти ему грудь и живот, будто бы не плавился вокруг него снег, пропитанный горячей кровью. Стоит себе, ухмыляется, рукой машет.

Обрадовался Глеб, побежал навстречу. Но видит тут – что-то не так с Афонькой. Он вроде как и ростом выше стал, и толще, массивней. И вместо улыбки застыла у него на лице жуткая гримаса.

И хочет Глеб остановиться, а не может уже, ноги опять подводят, сами несут его навстречу тому, что совсем недавно было веселым дурашливым мальчонкой, а теперь лишь притворяется им. Бывший Афонька раздувается до невероятной степени, и одежда его трещит по швам, и рвется, и сквозь дыры лезет наружу черный свалявшийся мех вывернутого тулупа. Лицо расползается, разлетается клочьями, обнажая выцветшую рогатую маску козла.

– Кто ты? – кричит Глеб на бегу. – Кто ты такой?!

– Я никто! – насмешливо ревет чудовище в ответ. Оно огромно, закрывает собой уже половину неба, но все продолжает расти. – Я никто! Я могу надеть любую личину!

И свет меркнет.

* * *

– Он что-то сказал. Ты слышал, он что-то сказал!

– Да, кажется, приходит в себя.

Глеб открыл глаза. Тьму рассеивала стоящая рядом свеча. Он лежал в своей кровати, укутанный до самого подбородка одеялом. В доме было жарко натоплено, и он весь взмок.

– Видишь, я же говорил, что все будет хорошо.

Отец. Родной, знакомый голос. Прохладная влажная рука легла ему на лоб.

– Жара нет.

– Глебушка мой!

Это мама. Она сидела рядом, и даже в таком тусклом, неровном свете было хорошо заметно, какие у нее красные, заплаканные глаза. Теперь в них зажглась радость.

Она обняла, поцеловала его. Глеб приподнялся на локтях. За окном продолжалась иссиня-черная ночь, и в небе одиноко висела бледная луна.

– Давно я сплю? – спросил он, зевнув.

Отец, поправив очки, пожал плечами:

– Часа четыре. Тебя принесли незадолго до полуночи. Сразу побежали за Авдотьей… – Он тронул маму за плечо: – Пойду, разогрею питье.

Она кивнула, не сводя глаз с сына. Потом стала ему объяснять:

– Авдотья осмотрела тебя, сказала, чтобы не переживали. Да как тут… мы, конечно, и за доктором послали, только раньше утра он все равно не приедет. Да и то еще непонятно, Рождество ведь.

Глеб кивал. Авдотья была деревенской повивальной бабкой, и он уже несколько месяцев назад узнал, что это означает. Она же являлась и костоправом, и травницей, и к ней обращались с куда большей охотой, чем к доктору, жившему в соседнем селе.

Вошел отец, неся чашку с ароматной горячей жидкостью.

– У тебя голова не кружится? – спросил он.

– Нет.

– А горло не болит?

– Нет.

– А нос не заложен?

– Не заложен.

Он снова положил руку сыну на лоб:

– Никакого жара. Слава Богу, все обошлось. Выпей вот это.

Глеб осторожно взял чашку.

– Тот мальчик… – сказал вдруг отец, и мама как-то странно на него посмотрела. – Скажи… это ведь был волк?

Глеб удивился:

– Что? Какой волк?

Тут неожиданно он понял, о чем идет речь. Губы его задрожали, из глаз сами собой хлынули слезы. Мама едва успела забрать у него из пальцев чашку, иначе он бы выронил ее. Уткнув лицо в ладони, мальчик разрыдался. Мама обняла его судорожно вздрагивающие плечи, отец успокаивающе гладил по волосам, приговаривая:

– Ну, ну будет тебе, будет.

Потом слезы кончились. Все еще всхлипывая, Глеб сел на кровати и большими глотками выпил все, что было в чашке.

– Вот молодец. А теперь тебе надо поспать. Утро вечера мудренее, встанешь завтра, и все покажется просто плохим сном. Спи.

Глеб кивнул, опустился на подушку, закрыв глаза. Мама поцеловала его в щеку, задула свечу, они с отцом вышли за занавеску, отделявшую его закуток от большой комнаты, и теперь мальчик мог лишь слышать их приглушенный шепот.

– Тебе тоже надо лечь. Вымоталась вся.

– Нет, Авдотья велела проведать ее, как только Глебушка в сознание придет. Я сейчас к ней быстренько сбегаю.

– Вот не спится старухе. Ну хорошо, пошли. Я обещал Матвею помочь… у колодца. Урядник сказал, нельзя ничего трогать до приезда пристава. А они с доктором только с утра появятся. До тех пор надо охранять. Может, зверя-то выследим.

– Царица Небесная, от кого охранять?

– От волков. Да и от людей тоже, незачем им глазеть.

– А Глебушке придется с приставом говорить?

– Ничего не поделаешь. Он единственный, кому довелось хоть что-то увидеть. Ума не приложу, что им там понадобилось.

– Ох, горе-то какое. А кто этот бедняжка?

– Говорят, сынишка Федора Сипатого. Самого Федора добудиться не могут никак – пьян мертвецки еще с полудня.

– Боже ты мой! Ведь в Рождество…

Закрылась дверь, шаги прошумели в сенях, и наступила тишина. Глеб остался в доме один. Он не спал и вовсе не хотел спать. Кусая губы, лежал в темноте и думал о том, как хотелось ему прервать отца, вскочить с кровати и крикнуть, что это был вовсе не волк, не волк, не волк! Что волк совсем не плохой, он только рычал, потому что не хотел пропускать его в лес, а Афоньку по правде убил ряженый в маске козла, который на самом деле…

Кто же он на самом деле? Покойник, жадный до человеческой крови? Пастух Васька, бывало, рассказывал им про таких. Выбрался мертвяк из могилы и закрылся личиной, затерялся среди других ряженых, выжидая удобного момента. Или это лесной житель, болотный дух, оголодавший за лютую зиму, притворившийся человеком? Бабушка, наверное, знала бы ответ.

Глеб перевернулся на другой бок, посмотрел в окно. Теперь он все хорошо вспомнил, и перед глазами стояли тяжелые капли, срывающиеся с острых изогнутых когтей. У покойников могут быть такие когти. Кажется, один из друзей говорил ему, что у мертвецов ногти и волосы растут и после смерти. Да, может быть, это пустая брехня.

Чу! За окном что-то промелькнуло. Показалось, будто на мгновение черная тень загородила собой луну. Сердце вновь бешено забилось в груди, как тогда, у колодца. Прислушался. Тишина. Мерно тикают старые настенные часы с кукушкой в большой комнате, да вроде бы скребется мышь под полом. И все. Наверное, моргнул просто.

Тихий, еле уловимый шорох раздался в сенях. Ветер? И вот опять – слабое шуршание. Там кто-то был. Мальчик не спеша сел на кровати, облизал пересохшие губы. Потянулся рукой к свече, но в этот момент услышал, как открывается дверь в большой комнате. Поток холодного воздуха ворвался в дом, зашелестел занавеской.

От ужаса Глеб не мог пошевелить даже пальцем. Мысли лихорадочно забились в голове. Мать вернулась? И крадется по дому, чтобы не разбудить его? Окликнуть? Спросить? Язык словно бы прирос к нёбу и отказывался повиноваться. Где же брат, почему его нет? Он напряженно вслушивался во тьму, но различал только стук своего сердца. Может, вправду почудилось. Примерещилось с перепуга. А дверь ветром открыло. Конечно, так и есть.

Осторожно выдохнув, Глеб спустил на пол босые ноги.

И тут скрипнули в комнате половицы. И еще раз. И еще. Скрипели сильно, протяжно, не как под обычным человеком. Кто-то большой и тяжелый медленно шел сейчас по ним, стараясь ступать как можно тише. Чтобы не потревожить, не спугнуть раньше времени. Глеб понял, что дрожит. Он изо всех сил сжал зубы, чтобы не стучали. Ни звука. Черное зловещее безмолвие. И в самом его центре – ряженый. Прямо здесь, за занавеской. Протяни руку – и дотронешься.

Во мраке он не мог видеть, но ясно представил себе его. Громоздкий заиндевевший тулуп мехом наружу, длинные серые пальцы, когти, изогнутые как серпы, нелепая козлиная маска с витыми рогами, под которой ничего нет. Чудовище стояло за занавеской, а на кровати маленький мальчик, по рукам и ногам скованный страхом, не дыша, смотрел в сгустившуюся темноту и ждал, когда оно войдет.

Он боялся не смерти, не боли и не крови. Совсем другого.

– Я могу надеть любую личину! – сказало оно ему там, во сне, на заснеженной лесной опушке, на извечной границе света и тени.

И сейчас Глеб боялся, что, когда его родители вернутся, они не заметят подмены.

Владислав Женевский

Атеист

Вот наконец он, крылья распустив Подобно корабельным парусам, От почвы оттолкнулся и взлетел С клубами чадными и много лиг Преодолел отважно, оседлав Летучий дым; но вскорости клубы Развеялись под ним и седока Оставили в бескрайной пустоте.

Джон Мильтон.

Потерянный рай. Книга вторая

(перевод Арк. Штейнберга)

В библиотеке бесшумно отворилась дверь.

В образовавшейся щели заблестел черный камешек: чей-то глаз озирал комнату. Ярко пылали дрова в камине, дремотно стелились по полу багряные ковры, но глаз оставался холоден. Окаймленный задорными рыжими шерстинками, сам он был лишен цвета и эмоций. Казалось, сквозь щель таращится на игру теней лакированная пустота.

Мальчик беззвучно проник в библиотеку. Он был худ. Болезненная бледность только подчеркивала черноту его глаз, из которых один – тот, что оставался невидим, пока другой изучал и разведывал, – был неправильной фасолевидной формы. Так и все лицо его, будто смятое чьей-то безжалостной пятерней, казалось карикатурой на человеческое. Гримаса гнева или страдания гляделась бы естественно на этом лице, но бесстрастие не покидало его. Уродцу могло быть и десять лет, и пятнадцать.

Комната представляла собой огромный цилиндр. По всей его окружности уходили верхушками куда-то во тьму книжные шкафы. Света камина хватало лишь на небольшое пространство – прямые полки, позолоченные корешки, пышные канделябры. И в центре – массивный стол красного дерева, за которым согнулась исполинская фигура, бесцветная, недвижимая, похожая на статую. Но нет – то и дело раздавался скрип пера, и по ее очертаниям пробегал трепет.

К столу мальчик и направился. Он старался ставить ступни мягко, надеясь внезапным появлением завоевать преимущество. Фут за футом преодолевал он своей неуверенной, качкой походкой. И когда уже почти добрался до цели, случилось нечто страшное.

Где-то высоко под неведомым потолком, хлюпнув, разлетелась в труху деревяшка, и градом посыпались влажные тома, увлекая за собой нижних соседей. И рос, ширился грохот, разрывая барабанные перепонки скрючившегося на багрянце ковра маленького существа…

Но удара не последовало.

– Сын! – повторил голос.

Мальчик медленно поднялся с пола. Уродливое лицо осталось непроницаемым, но он был очень недоволен собой. Громовой голос отца всегда действовал на него так.

Прежде чем ответить, мальчик посмотрел наверх. Все тот же мрак, ничем не нарушенный, непроглядный. Ему все почудилось.

Он собрался с духом и начал:

– Отец, мне надо сказать тебе одну важную вещь.

– Говори.

– Отец, я не верю в Бога.

Легонький, едва заметный стук – на столешницу упало перо. Теперь и мальчик обратился в изваяние. Вся комната замерла, даже огонь в камине стал на миг не более чем искусной имитацией, написанной на холсте, – до того было тихо.

Скрип кресла.

– Повтори.

Мальчик знал, что эта битва будет смертельной. Если он спасует, будет только хуже.

– Отец, я не верю в Бога. Я атеист.

Глаза их встречались не часто, и тем страшнее сошлись они теперь: жгучий, ненавидящий взгляд взрослого и темные озерца на безобразном личике. Воздух точно завибрировал, напряжение росло и грозило разрядиться взрывом.

Но гигант в кресле сдержал себя. Опустив руки на подлокотники, он все так же безмолвно взирал на стоящего перед ним сына. Последнему стоило невероятных усилий не забиться в дикой дрожи под этой тяжестью. Наконец отец заговорил:

– Понимаешь ли ты, что только что сказал?

– Да, отец.

– Кто тебя научил этому?

– Никто, отец. Я сам дошел до этого. Бога нет. Это все обман, это…

– Довольно. Подробности меня не интересуют.

Он помедлил.

– Ты всегда был сопляком. Я ожидал от тебя чего-нибудь подобного. В твоем возрасте сомнения естественны, но один ты умудрился дойти до такого абсурда. Знаешь, что я сейчас сделаю?

– Нет, отец.

– Я сниму эту трубку и сделаю короткий звонок. А через полчаса у меня не будет сына.

– Отец!

– Пожалуй, полчаса – слишком много для тебя. Ты уже не имеешь права называть меня так. Ступай в приемную на первом этаже и жди. Тебя заберут. Вещей можешь не собирать.

И, не глядя на бывшего теперь сына, он взялся за лапку телефона.

А мальчик не трогался с места. Мучнистая кожа щек и лба словно покрылась трещинами. Бархатный сюртук подергивался на плечах, выдавая бушующую внутри ярость.

Но под белесыми бровями было по-прежнему черно и пусто.

«Я понимаю, что это посягательство… – падали в трубку тяжелые слова. – Да, он уже ждет…»

Отвергнутый сын развернулся и побрел к выходу.

Затворив за собой дверь, он не стал спешить. В коридоре лениво переливался сумрак, и лишь далеко справа мерцал бледно-желтый свет. Уродец двинулся в его сторону.

Немного странно было ступать по шелестящему ковру, зная, что это в последний раз. Еще страннее – видеть красные глаза слуг. Те прятались за базальтовыми колоннами, что ритмически прорезали стены через каждые тридцать шагов. Слуги высовывали раздвоенные языки, скребли когтями по камню. В прежние времена, стоило атеисту сделать движение в их сторону, как чернильные силуэты сжимались в комок. Но отныне он был отверженным, и красные огоньки на безносых лицах горели злобой и насмешкой.

– Безбожник! – шипели они, не осмеливаясь дотронуться до него.

Это его не обижало.

Коридор закончился, и мальчик очутился у широкой лестницы. С бордовой стены мертвенным взглядом смотрел светильник в виде кладбищенского нарцисса. Черные царапины расходились по лепесткам, и каждый из шести заканчивался крестом.

– Чушь, – произнес атеист и плюнул на ковер. Повернувшись к гербу спиной, он начал спускаться по черным ступеням.

Внизу он свернул направо и, пройдя через несколько комнат, оказался в приемной. Обыкновенно у высоких дверей стоял привратник, но в этот вечер его отпустили.

Здесь не принимали – ждали, и обстановка была простой: массивные скамьи, светильники-нарциссы.

И еще клубилась, словно жидкое пламя, розовая кисея. В стенах гудели невидимые вентиляторы.

Мальчик сел поближе к дверям и уставился перед собой. Колыхание ткани вызывало тошноту. Порой щеки нежно касался розовый язычок; атеист машинальным движением смахивал его, и в искусственном огне было больше жизни, чем в этой костлявой руке.

Он догадывался, куда его повезут, и раздумывал, что будет там говорить. Идея атеизма возвышалась в сознании колоссальной башней, о которую разбивался любой страх, любое сомнение. Но в библиотеке он забыл о своей силе, и тем позорнее было поражение. Теперь он изготовился драться.

Снаружи послышался шум мотора, а за ним – торопливый топот и скрип дверных петель. Уродец встал, когда его окликнули, и по обледенелому крыльцу заковылял к автомобилю. Металл отливал черным и золотым, но атеиста это заботило так же мало, как и шелест опавшей кисеи за спиной.

Машина тронулась. Мальчик сидел между двумя инквизиторами – фиолетовые капюшоны, белые кресты, – но обзора ему хватало. Все было как всегда: обветшалые особняки, угрюмые ограды, редкие прохожие – и всюду, всюду снег. Снег скрывал тротуары и налегал на фонари, душил деревья и пожирал крыши, облачал нагие статуи и наполнял пустые фонтаны.

Далеко вверху, за крапчатой белой пеленой, угадывался ледяной свод, а в восточном его углу – замороженное солнце.

Они проезжали мимо церквей. Было утро воскресенья, и у входных арок толпились понурые прихожане в серых плащах; чуть завидев автомобиль, они спешно отворачивались и обращали взоры к остроконечным фронтонам, где порой из-за снежной занавеси выступали строгие лики святых.

Атеисту было нечего сказать стражникам, а те с ним не заговаривали.

По городу ехали долго, но наконец миновали сторожевую будку на окраине, и начались пустоши. Снег здесь царил уже безраздельно. Вдали вырисовывались циклопические каркасы, с которых свисали крюки и цепи. Некоторые были так велики, что атеист мог здоровым глазом разглядеть отдельные звенья. Попадались сооружения, напоминающие исполинские утюги: печи, в жерла которых многие сотни лет не входило ничего, кроме ветра и снега. Кренились котлы и вышки, сиротливо ходили на петлях кривые створки ворот.

Аспидно-черное полотно под колесами автомобиля, казалось, не имело конца. Несколько раз атеист засыпал, но неизменно, разлепив ресницы, видел эту полосу, шпагой прорезающую степь.

Ненужного металла становилось все больше, он подползал ближе к дороге. Слева на горизонте показалась желтая громада, размером превосходящая все, что встречалось им прежде. Уродец – его уже мутило от предсказуемости мира – знал, что та окажется золотым дворцом. Он снова заснул.

Вдруг шофер буркнул, разбудив его: «Скоро врата». Головы в капюшонах разом склонились, непокрытая голова дерзко поднялась. Ждать пришлось недолго. Вскоре они встали на горизонте – неизъяснимо огромные, чудовищные железные створы, не знающие пределов. Никакая сила не смогла бы стронуть их с места; но они были распахнуты, а в проеме зияла пустота.

Вертелись, шурша, колеса. Щель росла и росла, и уродец чувствовал страх, охвативший инквизиторов: те надвинули капюшоны до самых носов. Его же – тщедушного, прямого, как палка, – Ничто не страшило, ибо он, атеист, веровал в Ничто.

Руки в фиолетовых перчатках сомкнулись на руле, как волчьи челюсти на боку овцы.

Проехали первые врата, за ними поднялись вторые, и еще одни, и еще… Железные, медные, алмазные – всех по трое, все тускло мерцали…

Автомобиль тряхнуло на выезде – и он покатил по бесконечному мосту над бездной. Мелькали в свете фар столбы парапета да древние камни. А вокруг – тьма, абсолютная, безбрежная. Здесь не существовало неба и земли – только тьма, только мост.

Инквизиторы заснули или притворились спящими, но мальчику не спалось. Он знал, что шофер избегает смотреть в зеркало заднего вида: мерещилось, что через черные дыры на лице уродца вливается в салон пустота. А пустота страшила шофера как ничто другое.

Автомобиль взобрался на вершину каменной дуги и теперь мчался вниз, подпрыгивая на выбоинах… Внезапно погасли фары, и в кабину хлынул мрак. С водительского сиденья повеяло холодом, инквизиторы ахнули. Слышно было, как входит в пол педаль тормоза – мучительно, со скрипом.

Наконец они остановились. Воцарилось безмолвие. Атеист знал, что в этот миг он мог сделать со своим парализованным ужасом конвоем что угодно. Мог пробраться к дверце, беспрепятственно открыть ее и навсегда слиться с пустотой. Или перегрызть каждому горло. Но тогда не было бы боя. Поэтому он просто ждал.

«Я выйду», – выдавил шофер. Не дождавшись ответа, он стал возиться с ручкой. Влажные пальцы соскальзывали с металла, словно и не было перчаток, – атеист почти видел это. Оглушительно щелкнул замок. За ним, через секунду, фонарик. Стукнул о булыжник ботинок, второй. Медленно выползло наружу потное тело, прошуршали пугливые шажки, со скрипом открылся капот…

Атеисту надоело слушать, и под свистящее дыхание инквизиторов он погрузился в сон…

Пробуждение принесло перемены: впереди, затмевая свечение починенных фар, вставал громадный шар песочного цвета. Съехав с моста, они покатили по его пустынной поверхности. На развилке повернули направо, проехали еще по одному, меньшему мосту через пустоту, на новом куске земли забрались в туннель и в конце концов вынырнули на лесную поляну.

Автомобиль петлял среди голых осенних деревьев. За серыми стволами прятались другие серые стволы, и больше ничего. Стражи атеиста приосанились: видно, здесь им дышалось вольнее.

Они остановились возле величественного особняка. Слева ложились в темный пруд палые листья, справа горестно немотствовал яблоневый сад. Само здание будто дышало: частыми волнами накатывала на него туманная рябь, скрывая кладку, карнизы и изваяния в нишах. Переплеты стрельчатых окон чернели металлом.

На крыльце их ждал Великий инквизитор. Простое облачение пылало пурпуром, в остальном же он был неотличим от младших чинов, окружавших его.

Атеист вылез из машины. Ноги затекли, но он никогда не отличался легкостью движений, да и сейчас мало о том заботился. Хотелось одного – высказаться. Перед громадой Великого инквизитора его фигурка казалась совсем крохотной, но ему, еретику, полагалась стража. И процессия двинулась к дверям – мрачный владыка, тщедушный уродец и десяток молчаливых капюшонов.

Внутри горели факелы. Стены здесь были выше, чем в Доме Нарцисса, и без украшений – только толстый тесаный гранит. Эхо шагов металось в этих коридорах, как стая летучих мышей. Дверей было мало. Остановились, после долгого пути, у шестой. Пурпуровый гигант потянул ручку и отступил; атеиста подтолкнули, и он ступил в длинную пустынную залу. Вдоль стен тянулись грубые колонны. В дальнем конце, меж двух больших окон, возвышался каменный трон, на котором кто-то сидел. Туда Великий инквизитор, оставив стражу за дверьми, и повел мальчика. Тот уставил взгляд себе под ноги, но не из благоговения или страха, как мог бы надеяться его грозный спутник.

В последний раз взвешивая каждую мысль, каждый довод, маленький атеист с удовлетворением находил, что те остры, как когти инквизиторов. Эти лезвия точились с тех пор, как заря разума забрезжила в его безобразной голове. В древних книгах он выискивал места, которые другие пропускали или принимали не раздумывая. Он же сравнивал, разымал, собирал. На воскресных службах, куда водили его родители, мальчик ловил каждую неточность. Глядя на самоуглубленное, едва ли детское лицо, мать прочила ему духовную карьеру. Отец был трезвей: в бездонных глазах сына ему виделось нечто беспредельно чуждое – чуждое всему, что составляло его собственную жизнь. Свой страх он принимал за презрение, но итог был один: мальчик без помех карабкался к своей неясной цели, сам не зная, для чего это делает. Он вообще мало думал о себе.

Достигнув вершины – если это было не дно, – он пошел к отцу. Но для того лишь, понял он, шаркая по плитам бескрайней залы, для того лишь, чтобы оказаться здесь – и изречь истину великану с тлеющими очами, что восседал на троне меж двух окон.

Инквизитор встал слева от атеиста и возвестил:

– Прибыл! – Но зычный голос, сотни раз разбившись о камень, обратился в слабый стон: «Был… был… был…»

Седеющая голова поднялась.

– Знаешь ли, пред чьими очами ты предстал, презренный вероотступник? – спросил инквизитор.

– Да, – ответил мальчик бестонным голосом.

– Так кто же это?

Чеканно, отчетливо прозвучали слова:

– Это Люцифер, бывший Князь Тьмы.

На миг за старческим лицом проступило юное, угли в глазах вспыхнули. Но Люцифер остался, как сидел, на месте. Инквизитор открыл в изумлении рот.

– Щенок не ведает, что слетает с его поганых уст! Не будем же позволять ему вотще сотрясать воздух, Князь. Палачи ждут, – произнес он с жаром.

– К чему такая спешка, Вельзевул? Он забавен, и будет любопытно его послушать.

Голос оказался вовсе не таким, каким представлял его атеист. Вместо грома зазвенели колокольчики, точно мягкая мелодия заструилась под гулкими сводами. Порою в нее вкрадывались надрывистые нотки.

– Ну что же ты застыл? Ты разжег во мне интерес – так говори же! Открой нам, какой дорогой пришел ты к таким нелепым воззрениям. Если Бога нет, то что же есть? Если я не Князь Тьмы, то кто?

Люцифер улыбался. Атеист не сводил с него глаз. Правый, нормальный, вбирал в себя фигуру на троне, взвешивал, судил ее. Левый искажал, пожирал, уничтожал. А с губ костлявым червем сползало:

– Бога нет. Когда-то он был, но теперь его нет. Когда-то этот сад назывался райским, и его охраняли херувимы. Но теперь их нет. Когда-то ад горел, сейчас он мерзнет. Когда-то ты страшился одного имени Иисуса. Теперь ни Сына, ни Отца нет.

Люцифер перестал улыбаться, но сделал Вельзевулу знак, когда тот хотел уже вмешаться. А безумный еретик продолжал:

– Когда-то ты грозил Эмпирею кулаком, теперь Эмпирея нет. Когда-то внизу клокотал Хаос, но теперь его нет. Когда-то ты знал, для чего существуешь, теперь нет. Когда-то ты боялся Его, теперь ты боишься Меня. Ты проиграл, у тебя не осталось ничего.

– Постой, – сказал Люцифер, словно выйдя из раздумья, – ты кое-чего не понимаешь. Вельзевул, стража, оставьте нас!

Инквизитор поколебался, но не рискнул ослушаться хозяйского приказа. Низко склонив голову, он прошествовал к выходу. Из-за колонн вышли стражники и последовали за ним. Вместе с ушедшими, казалось, исчез из залы и всякий звук.

Люцифер встал, раскинул руки и расправил крылья – мощные, великолепные. Осанка его была величава, он вздымался живой скалой.

– Неужели и сейчас назовешь ты меня бывшим владыкой ада, глупец?

Атеист не ответил. Люцифер приблизился к левому окну. Там он некоторое время всматривался во что-то, потом поманил мальчика пальцем. Тот встал рядом с Князем. Подбородок уродца едва не лежал на подоконнике, чело Люцифера едва не задевало верхней кромки окна.

За толстым стеклом мальчик увидел черное поле, испещренное каплями звезд. Ближе к центру, правее золотого сгустка пламени, голубел пестрый шар.

– Земля. Впрочем, ты и без меня это знаешь, маленький гений. Невдомек тебе одно: это и есть мои подлинные владения. Да, Бог ушел – потому что победа была за мной. Херувимы сгинули вместе с Ним, и мой дворец стоит в райском саду. А человечество стало моим всецело. Всмотрись! Найдешь ли ты хотя бы один поступок, что совершался бы ими не во имя меня? Гляди! Теперь и ненависть, и любовь равны. Все смешалось. Нет среди них ни единого, достойного даже мук чистилища. Они рождаются из грязи! Отчисти грязь – получишь ничто.

Атеист напрягся.

– О рае же говорить просто нелепо… И на что мне, скажи, пылающий, душный ад, если вся Земля пропитана грехом, как фитиль – маслом? Их церкви пустуют, как никогда прежде.

– Зачем же ты строишь церкви здесь? – спросил атеист.

Люцифер усмехнулся:

– Во благо моих подданных. Мне следовало бы покарать их, но слишком долго мы были вместе, и мне их жаль. Когда-то они последовали за мной и поплатились за это. Теперь, когда месть свершилась, они – все как один – поджали хвосты и вспомнили свои небесные корни. Пришлось дать им веру – человечеству она уже не надобна.

– А инквизиция?

– Их задумка. Я никого не понукал. Тысячелетиями они охотились за людскими душами. А нынче, вместо того чтобы пожинать плоды, как это делаю я, они хнычут. Наслаждение – наука не для них. Как дети, они копируют людские обычаи и предметы. И в самом деле – некогда не было в аду ни домов, ни церквей, ни автомобилей. Я забавляюсь, давая им эти игрушки. А такие, как ты, должны за это платить. Им надо на ком-то отыгрываться за свою слабость.

– Ты лжешь…

Люцифер метнул на атеиста быстрый взгляд:

– Ты так же слаб, как и они. Я знаю это. В твоих глазах тот же страх, что и у них.

Через несколько минут ты умрешь – сам знаешь, у меня достанет на это силы. Можешь говорить что тебе вздумается, – сказал Люцифер и отошел от окна.

– Ты тоскуешь по Нему.

Огромное тело резко, как ключ в замке, повернулось, нависло над еретиком.

– Ты боишься пустоты. Ты боишься Тьмы, ты ей не хозяин. И ты слаб, слаб. Твоя сила в людях, но и ей ты уже не хозяин. Ты раздал ее без остатка. Человечество – вот настоящий Сатана. Ты – тень. Теперь в тебе нет нужды. Но вот тебе кто-нибудь нужен. Нужен смысл. Нужна борьба. Тебе нужен Бог…

Одним страшным ударом Люцифер снес уродцу голову. Стало тихо.

Тяжело дыша, Князь вернулся на трон. Молчали угрюмые плиты, голубела за окнами грешная Земля.

Внезапно Люцифер вскочил и кинулся вправо. Там, за толстой колонной, скрывалась свинцовая дверь. Князь втиснулся в проем и очутился в комнате, где едва мог стоять сгорбившись. Он пал на колени перед стеной, на которой червонным золотом поблескивал большой крест.

– ОТЧЕ! НА ЧТО ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛ?..

Крик долго блуждал по каменным коридорам, пока за нечаянно распахнутым окном не встретил пустоту, – и оборвался.

Примечание автора:

География потустороннего мира частично подсказана все той же поэмой «Потерянный рай».

На праздник заглянули…

Максим Кабир – украинский русскоязычный поэт и писатель, автор книг «Письма из бутылки», «Татуировщик», «Культ», участник музыкального проекта «Джовинеца», лидер литобъединения «Эротический марксизм», коммунист, фанат фильмов ужасов и жанровой литературы – в общем – совершенный (во всех смыслах) безумец. Рассказы Максима публиковались в различных изданиях и антологиях («Пазл», «Альфа-самка», «Неадекват», «Самая страшная книга 2015», «13 маньяков»). Рассказ «Классные рога, чувак!», на взгляд составителя антологии «Хеллоуин», является одним из лучших в творчестве Кабира, удачно сочетая в себе свойственные автору юмор, мрачную эстетику и особый поэтический флер.

М. С. Парфенов – автор рассказа «Мост» и составитель как этой антологии, так и ряда других («Пазл», «13 маньяков»), не скрывает своего полного имени, но предпочитает во избежание путаницы публиковаться под инициалами (поскольку в России есть еще по меньшей мере два писателя по имени «Михаил Парфенов»). Михаил занимается литературой с детства, с юных лет неравнодушен к жанру ужасов, мистики и триллера. Он – создатель и владелец ряда тематических интернет-ресурсов, посвященных преимущественно хоррору, один из основателей Литературного общества «Тьма», был первым редактором и по-прежнему финансирует вебзин DARKER. Парфенову принадлежит идея ставших бестселлерами антологий «Самая страшная книга», первая из которых по итогам 2014 года была отмечена журналом «Мир фантастики» как лучшая жанровая книга года. Рассказы и публицистика автора публикуются на страницах различных антологий, печатных и электронных изданий с середины 2000-х. В настоящее время М. С. Парфенов работает над своим первым авторским сборником, который получит название «Зона ужасов».

Андрей Сенников пишет «темную прозу» довольно давно, а первый рассказ опубликовал в 2006 году (в журнале «Порог»). Однако по-настоящему заявил о себе позднее. В 2013 году рассказ «Пока мир не рассыплется в прах…» вошел в успешный сборник постапокалиптики «Конец света с вариациями», в 2014-м «Тот, кто всегда ждет» издан в продолжении этой серии антологий «Темная сторона города», еще одно произведение, «Что-то не отпускает никогда», вошло в книгу «Темная сторона дороги», а рассказ «Прямо в темноту» украсил сборник «13 маньяков». Отобранный для данной антологии рассказ «А за окном снежинки тают…» по праву считается одним из лучших произведений автора.

Леонид Негуляев по специальности врач-невролог, сейчас преподает медицинскую науку в колледже. Литература для Леонида хобби, увлекается он фантастикой и немного мистикой. Писать начал в 2004 году, а свои рассказы и повести размещал на различных сетературных сайтах. На одном из этих сайтов и был первоначально опубликован рассказ «Богохульник», вошедший в число победителей жанрового конкурса, а спустя несколько лет попавший в эту антологию. Притом что Леонид Негуляев не прилагает усилий для публикации своих произведений, некоторые из них все равно в разные годы были изданы в тех или иных сборниках. По словам самого автора, в течение последних пяти лет литературным творчеством он не занимается.

Мария Артемьева – хорошо известна читателям по серии «Темная сторона: городские легенды», в которой вышли три авторских сборника литературных переложений различных городских легенд Москвы, Санкт-Петербурга и других городов и весей России. В 2014 году Мария впервые выступила составителем – все в той же серии была издана книга «Темная сторона дороги», куда наряду с тремя рассказами Артемьевой вошли и произведения многих других авторов. Вскоре после выхода антологии «Хеллоуин» на прилавках должен появиться еще один том из этой серии, посвященный «темной стороне» Интернета.

Борис Левандовский – один из тех авторов, которые начинали писать на русском языке в жанре ужасов и мистики, «когда это еще не было мейнстримом». В России выпущены дебютный роман Левандовского «Обладатель великой нелепости» и получившая известность в узких кругах повесть «Бабай», еще несколько книг были изданы в переводе на украинский. Рассказ «Сгоревший», включенный в антологию «Хеллоуин», входит в авторский цикл «Город одиноких» и публикуется на русском языке впервые.

Ольга Зинченко – родилась и живет в городе Харькове. Зооветеринар по образованию, но желания делать непрямой массаж сердца морским свинкам в себе не обнаружила. Занялась полиграфией и, как следствие, открыла свое дело. По ее собственному признанию, интерес к изнанке реальности проснулся у Ольги, когда ей было всего лишь семь лет, после просмотра фильма ужасов «Ночь живых мертвецов». Врачам удалось вылечить нервное расстройство, но интерес ушел на глубину и проявился вновь, улучив момент, когда Ольге было двенадцать, после знакомства с творчеством Н. В. Гоголя. С той поры Зинченко опубликовала несколько рассказов на страницах периодических изданий и антологий вроде «Самой страшной книги 2014».

Александр Матюхин всегда любил ужасы и триллеры, но ввиду неблагоприятной (в прошлые годы) ситуации для жанра издаваться начал как автор фэнтези и фантастики. Так, перу Александра принадлежат романы «Голова, которую рубили» (2003), «Удел упыря» (2003), «Циклопедия» (2004), «Абсолютное правило» (2004). В 2014 году блестяще дебютировал в хорроре с рассказом «Таймер», занявшим второе место на престижном конкурсе «Чертова дюжина» и признанным одним из лучших в межавторском сборнике «Пазл». Также публиковался в антологиях «Темная сторона дороги», «Самая страшная книга 2015». В настоящее время активно работает над романом в жанре ужасы/триллер, не переставая при этом сочинять отличные рассказы для разных конкурсов и антологий.

Михаил Киоса родился и живет в Москве. По его собственным словам, желание писать в нем пробудилось еще в школьные годы. В старших классах и институте творчество отошло на задний план. К сочинительству автор вернулся уже после окончания вуза. Так вышло, что в основном Михаил писал в жанрах фантастики и фэнтези. А несколько лет назад к ним добавился хоррор, причем первые публикации (рассказы и повести в книгах «Пазл», «Альфа-самка», «В ночь на Хеллоуин») относятся преимущественно к жанру ужасов и мистики. На сегодня на счету Михаила Киосы уже около сорока произведений.

Александр Вангард – литературный псевдоним Александра Иванова, кино– и телесценариста. Среди его экранизированных сценариев, написанных в соавторстве с режиссером, – полнометражные игровые картины «Текст, или Апология комментария» и «Memorabilia. Собрание памятных вещей». Фильм «Текст, или Апология комментария» получил приз на «Кинотавре-2001» в конкурсе дебютов и представлял Россию на Берлинском кинофестивале в том же 2001 году. Сейчас Александр Иванов-Вангард работает сценаристом телесериала «След». С начала 2000-х увлекаясь малой прозой, в основном в жанре хоррор, Александр Вангард пока практически не публиковался. В 2007 году в мартовском сборнике «Супертриллер» был опубликован рассказ «Китайская шкатулка».

Владимир Кузнецов пишет в самых разных направлениях, от исторического фэнтези до детектива и хоррора. Читателям запомнился рассказ «Навек исчезнув в бездне под Мессиной…» из антологии «Самая страшная книга 2014», который едва не получил награду известного литературного портала Фантлаб как лучший рассказ года. Публиковался также в альманахе «Астра Нова», журнале «Фантаскоп», антологии «13 маньяков» и других изданиях. Фирменной чертой творчества Кузнецова стало глубочайшее погружение в детали тех эпох и миров, которые автор описывает, будь то Первая мировая война, Венеция времен инквизиции или граница Монголии и России в царскую эпоху.

Наиль Измайлов – под этим псевдонимом писатель и журналист Шамиль Идиатуллин дебютировал в жанре мистики и ужасов с получившим широкую известность романом «Убыр» в 2012 году. Книга получила Крапивинскую премию, премию «Новые горизонты» и была отмечена журналом «Мир фантастики» как лучшая хоррор-книга года. Кроме того, в 2011 году Идиатуллин стал обладателем премии «Портал». В 2013 году вышло продолжение этого романа, «Убыр. Никто не умрет». На счету Шамиля Идиатуллина также романы «Татарский удар», «СССРTM», «За старшего». Рассказ «Обмен веществ», вошедший в антологию «Хеллоуин», впервые был опубликован в 2009 году в журнале «Шалтай-Болтай».

Михаил Павлов – по образованию юрист, но работает не по специальности, несколько лет назад был представлен в лонг-листе премии «Дебют», причем именно с рассказом «Рудник», вошедшим в данную антологию. По-настоящему громко заявил о себе в 2014 году, когда сразу два рассказа Михаила, «Фарш» и «Дом на болоте», попали в «Самую страшную книгу 2014». С тех пор публиковался и в других антологиях. В настоящее время живет в Казани и продолжает сочинять страшные истории, вдохновляясь и отчасти ориентируясь на творчество Рэя Брэдбери и Стивена Кинга.

Дмитрий Козлов – журналист, писатель и публицист. Живет в Киеве, малую прозу пишет с 2010 года. Рассказы Дмитрия публиковались в таких журналах, как «Фантаскоп», «Космопорт», «Млечный Путь», «Уральский следопыт» и DARKER, а также сборниках издательств АСТ и ЭКСМО, среди которых «Темная сторона дороги», «Под знаком Z» и «Survarium. Истории выживших». Также занимался новеллизациями по мотивам видеоигр. Приоритетными для себя считает жанры хоррор, фэнтези и НФ. Рассказ «Последний бой Дениса Давыдова», включённый в эту книгу, был написан в 2013 году.

Дмитрий Тихонов пишет страшные рассказы с семи лет, в 2007 году попал в лонг-лист премии «Дебют». Его рассказы публиковались в журналах «Реальность фантастики», «Тьма», «Полдень. XXI век», «Сумрачный гений», DARKER, «Параллель», газете «Тайная власть», сборниках «Игры судьбы», «Мастер своего дела», «Самая страшная книга 2014», «Самая страшная книга 2015», «13 маньяков». Перу Дмитрия также принадлежит новеллизация компьютерной игры «Panzar: Forged by Chaos» – роман в жанре темного фэнтези «Эпоха последних слов». К изданию готовится авторский сборник Тихонова «Чертовы пальцы».

Владислав Женевский – профессиональный переводчик (в этом качестве работал, помимо прочего, над произведениями Стивена Кинга, Чери Прист и Питера Уоттса, в ближайшем будущем планируются к изданию новый роман Клайва Баркера и сборник редких текстов Г. Ф. Лавкрафта), журналист и рецензент, публиковавшийся в журналах «FANтастика», «Мир фантастики», вебзине DARKER. Пишет малую прозу с начала 2000-х годов (в тот период был создан и рассказ «Атеист», включенный в эту книгу), но публиковаться до недавних пор не пытался. В результате дебютировал «на бумаге» лишь в 2014 году с рассказом «Запах» в антологии «Фантастический детектив 2014». После этого старые и новые произведения Владислава появлялись в таких сборниках, как «Темная сторона дороги», «Самая страшная книга 2015», «13 маньяков» и «Полночь дизельпанка».

Сноски

1

Также ам-хаарец, ам-гаарец (ивр.) – выражение, употребляемое в разговорном еврейском языке для обозначения неуча, невежды.

2

Circospetto (итал.) – осмотрительный.

3

Мессер гранде – начальник венецианской полиции.

4

Сбирро (жарг.) – рядовой служащий полиции.

5

Инквизиция в Венеции подчинялась напрямую городским властям, потому в ее рядах могли служить лица, не имеющие духовного сана.

6

Из-за частых и густых туманов стекла уличных фонарей в Венеции делают розовыми, поскольку такой свет лучше виден в тумане.

7

Пьомби (итал. «свинцовая») – тюрьма на третьем этаже Дворца дожей. Получила свое название из-за свинцовых плит, которыми укреплен потолок.

8

Кармелитки – женский католический монашеский орден. Отличается строгостью устава. Монахини ордена часто посвящают себя уходу за больными и ранеными.

9

Это он; в камеру его (итал.).

10

Баута – распространенная венецианская маска, повсеместно использовавшаяся мужчинами Венеции.

11

Колумбина – карнавальная полумаска, богато украшенная перьями.

12

Astuto (итал.) – проницательный.

13

Имеются в виду колонны Святого Марка и Святого Теодора на площади Сан-Марко, между которым в те времена размещался эшафот.

14

Здесь и далее – стихи Дениса Давыдова разных лет.

Content

Хэллоуин (сборник)

Праздник нечисти

Максим Кабир Классные рога, чувак!

Парфенов М. С. Мост

Андрей Сенников «А за окном снежинки тают…»

Леонид Негуляев Богохульник

Мария Артемьева Маршрут выходного дня

Борис Левандовский Сгоревший

Ольга Зинченко Практические занятия

Александр Матюхин Сияние ее глаз

Михаил Киоса Поединок

Александр Вангард ЯR

Владимир Кузнецов Венецианская маска

Наиль Измайлов Обмен веществ

Михаил Павлов Рудник

Дмитрий Козлов Последний бой Дениса Давыдова

Дмитрий Тихонов Ряженый

Владислав Женевский Атеист

На праздник заглянули…

Сноски