Павел Осипович Пирлинг

София

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Предисловие

Несмотря на всю важность некоторых исторических вопросов, они подвержены бывают двум роковым случайностям: с одной стороны, как бы ни было значительно событие, оно с недостаточною полнотою отражается в памятниках прошлого, и, в свою очередь, эти редкие и драгоценные источники не привлекают в надлежащей степени внимания историков. Оттого могут пройти целые века, пока разъяснится дело и разрешатся сомнения. Предмет настоящего исследования служит тому поразительным примером.

Возникновение восточного вопроса, первые проблески минутного Возрождения в России связаны с браком московского государя с наследницей Византии. Его высокое значение было понято уже современниками. Венецианские дожи предугадали его возможные последствия. Рим, продолжавший еще быть центром социальной жизни, принимал в нем участие, и бессмертный Виссарион считал его за доброе предвещание для будущего. Однако из многочисленных римских летописцев этого времени только один Джиакомо Маффеи деи Вольтерра сохранил нам рассказ, более или менее точный, о браке Зои Палеолог; другие же итальянские анналисты говорят о нем едва несколько слов, а большая часть хранит полное молчание. Та же скудость сведений в древлехранилищах, откуда можно было ждать откровений: в архивах Ватикана, в базилике Святого Петра до сих пор ничего не было открыто. Один только том собрания Климента XI[1] содержал несколько замечаний о сношениях Сикста IV с Москвой. Но и этот последний свидетель прошлого сначала перешел в неаполитанский бурбонский музей, а затем исчез совершенно. Впрочем, несколько лучей света бросают архивы Италии и Германии. Я счастлив и горжусь тем, что первый указываю на них, несмотря на многочисленные пробелы, которые дают себя тяжело чувствовать.

Удел Востока был не лучше. Кроме Франдзи и Ласкариса, дающих ценные, хотя и скудные подробности, остальные византийские летописцы совершенно безмолвствуют.

Один грек, очевидец брака Зои, Феодор из Газы, поспешил послать описание этого торжества своему другу Франческо Филельфо. Благодарственный ответ последнего не в состоянии вознаградить почти несомненной отныне потери этого документа.

Русские летописи, и в особенности Никоновская, говоря о бракосочетании, простодушно описывают все подробности длинного путешествия, совершенного невестой, и сообщают обо всем том, что происходило в Москве. Рассказы эти сильно нуждаются в проверке, а проверка всегда будет недостаточной до тех пор, пока их нельзя будет сопоставить с версией другого происхождения.

При таком положении дела не естественно ли предположить, что историки заменили скудость памятников и молчание источников тем более тщательным рассмотрением и тем более строгой критикой обрывочных сведений, дошедших до нас?

По правде сказать, этого нет или почти нет. Брак Зои Палеолог, главным образом – что и естественно, – занимал русских. Нет ни одного национального историка, который не упоминал бы о нем. Авторы более серьезные останавливаются на нем долго. И при всем том, – кто бы тому поверил? – хотя один и тот же предмет так часто трактовался столькими лицами, однако никто еще не пытался отнестись к нему сколько-нибудь критически. В начале XIX века Карамзин воспроизвел русских летописцев с обрывками текста Маффеи в том виде, как они приводятся у Райнальди. Не имея под рукой своего экземпляра Annales, сгоревшего во время пожара в Москве 1812 года, он прибавил к ним странные варианты. Те же факты и те же ошибки повторяются лучшими русскими историками в их трудах, вышедших недавно в свет. Нужно думать, что позднейшие исследователи сами не восходили до источников, а предпочли положиться с большою доверчивостью на знаменитого историографа.

Несколько лет тому назад ученый небосклон, казалось, должен был проясниться. Человек с большой компетенцией и тонкой эрудицией, Карл Гопф направил свои занятия и свои изыскания на Зою Палеолог, возбуждая, таким образом, к самым блестящим надеждам. Смерть помешала издателю греко-римских хроник продолжить свой труд. Произвел ли он новое открытие? Погребены ли они в его портфелях? Какова будет судьба этих последних? – вот вопросы, на которые мы не имеем данных ответить.

Если у нас недостает этих сведений, очень желательных, то, по крайней мере, мы располагаем несколькими неизданными документами, при помощи которых можно отчасти переделать эту страницу истории и установить некоторые новые выводы.

Венецианские архивы послужили точкой отправления для наших изысканий. Мы смогли отождествить знаменитого Ивана Фрязина с Жаном Баттистой дела Вольпе и его племянника Антона с Антоном Джиларди. Исторгнутые из полумрака легенды, оба главных деятеля в устройстве брака Зои и татарского союза стали историческими личностями. Образ их действий раскрылся теперь, и о нем можно судить не наугад. Из Виченцы, где была их родина, мы получили любопытные сведения об их общественном положении, об их семьях, чем мы обязаны аббату Морсолину, оказавшему нам содействие своим блестящим образованием.

Государственные архивы Рима вывели на свет настоящее имя легата, посланного Сикстом IV в Москву: то был не кто иной, как епископ Аччии – Антон Бонумбре.

Вооружившись этими сведениями, мы последовали за византийской принцессой в ее путешествие из Рима в Москву через Италию и Германию. Витербо, Сиена, Болонья, Виченца, Нюрнберг, Любек – свидетели ее проезда – рассказали о празднествах, данных по этому случаю, и передали впечатления зрителей.

Главный интерес сосредоточивается около брака, заключенного, под покровительством пап, между православным государем Москвы и принцессой византийской, считавшейся католичкой, между Иваном III и Зоей Палеолог. Как увидим, Вольпе пустил в ход здесь все средства своего изобретательного ума и незастенчивой совести. Нам кажется, что это – новый достоверный факт, приобретенный историей.

Союз с дочерью цезарей, воспитанной в Риме, поставил русских в более частые соприкосновения с Европой и принудил их высказаться о восточном вопросе.

Мы набросали очерк первых дипломатических опытов этой державы, предназначенной играть столь важную роль в мире. События и время с тех пор сильно изменили международные отношения, но часто одно прошлое может объяснить неожиданности настоящего. Тщетна надежда узнать современную Россию, не восходя глубже в ее историю.

Глава 1. Палеологи в Риме

Виссарион во Флоренции. Иоанн VIII и Запад. Битва при Варне. Падение Константинополя. Проекты Крестового похода. Дома Палеологов в Риме. Глава святого Андрея Первозванного. Смерть Фомы. Его дети в Риме. Программа их воспитания, составленная Виссарионом. Ее латинский дух. Рука Зои предлагается королю кипрскому. Проект этот оставлен. Брак или помолвка Зои с итальянцем. Зоя возвращает свою свободу. Король кипрский слишком поздно берется опять за проект брака с нею. Переговоры с Москвой увенчались успехом

В то время как христианский мир соединился на Ферраро-Флорентийском соборе в 1438 и 1439 годах, наиболее замечательную роль играл там Виссарион. Красноречивый и ловкий, пламенный патриот и тонкий богослов, умеющий владеть людьми и пером, митрополит Никейский в высокой степени содействовал величественному делу, которое так метко называют «обручением Востока с Западом». Но булла Евгения IV, прочитанная Виссарионом по-гречески под сводами, воздвигнутыми Брунеллески, ограничивалась вопросами веры и догматами; роковой ход событий вызывал политические вопросы крайней важности. Из глубины Азии грозная сила вторглась на Балканский полуостров. Уже печальные имена Коссово и Никополя стояли в военных летописях турок. Южные славяне частью стонали под игом неверных. Первая неудача под стенами Византии только воспламенила ярость свирепых завоевателей: ислам стоял на страже у Босфора и пожирал взором свою слабеющую добычу.

Император Иоанн VIII Палеолог чувствовал грозность опасности и, оспаривая условия религиозного мира с Римом, все-таки требовал от Запада помощи против турок. Можно ли было льстить себе надеждою на успех, не будучи опрометчивым?

Дух Крестовых походов мало одушевлял Европу в XV веке: Германия тратила силы в феодальных спорах и вверяла свою судьбу слабому Фридриху III; Франция Карла VII, занятая Столетней войной, не была Францией, полной энтузиазма, как при Людовике Святом. Венецианская синьория замкнулась в осторожном выжидании; Испания боролась с маврами. Тем не менее на голос папы Евгения под знамя святого Петра стекались воины всех народностей; несколько галер появилось в Средиземном море, кардинал Чезарини был послан проповедовать крест в Венгрию; балканские славяне горели воинственным жаром. Уже стали пробуждаться надежды на успех, как вдруг варнский погром лишил мужества самых храбрых. Николай V, меценат гуманистов, страстный друг литературы и искусств, перестраивавший Рим на свой счет и полагавший основание Ватиканской библиотеки, тем не менее продолжал дело Евгения IV, возобновляя призыв государей к союзу против турок и расточая, в случае надобности, пособия из папской казны. Решительная минута в самом деле наступала: вблизи Галаты крепость Богаз-Кессен возвышалась как угроза и вызов. Раз международное право было дерзновенно попрано, нужно было взяться за оружие и принять неравную борьбу. Император Константин Драгез нашел в себе на краю пропасти и гордость Цезаря, и пыл героя. Ни его благородные речи, ни его отчаянное сопротивление не могли спасти Константинополя. Магомет II окружил город, дикая количественная сила восторжествовала над мужеством осажденных, Святая София была осквернена, имя Аллаха прозвучало под ее сводами. В течение трех дней город был предан огню и мечу и отдан на разграбление разнузданному войску.

С падением последнего оплота Византийской империи избыток бедствия налагал новые обязанности на народ, подвергшийся такому ужасному испытанию.

Страждущее отечество требовало быстрой помощи: решительный Крестовый поход против турок сделался предметом непрестанных забот Виссариона, глубоко преданного своей стране и неутомимого борца за унию с Римом. Участник тайных папских совещаний, кардинал Византийский развивал там средства пробудить Запад от его оцепенения и сделал популярным святое предприятие. На конгрессе в Мантуе он расточал свое красноречие и свое знание, чтобы воздвигнуть новых Маккавеев на защиту Пелопоннеса; папский легат в Германии и потом в Венеции, имевший более удачи и лучше принятый в городе лагун, чем в Нюрнберге, Вормсе и Вене, он стал благодаря своим талантам и своей деятельности душой христианской конфедерации и апостолом возмездия. Смелость проектов не пугала его, лишь бы только возрожденная Греция осталась верна Флорентийскому акту. В кругу этих идей, преследуя постоянно одну и ту же цель, он содействовал сближению, богатому важными последствиями: мы разумеем брак Ивана III, великого князя Московского, с наследницей Палеологов, последним отпрыском последней византийской фамилии.

Чтобы разобраться в сцеплении событий, нужно вернуться к 1453 году. Когда знамя пророка было водружено на Босфоре, принцы Дмитрий и Фома, братья героя Константина, находились в Пелопоннесе. Но господство их там было не прочно: братоубийственная и кровавая борьба, алчность Магомета ускоряли роковую развязку. Вскоре Дмитрий, жертвуя своей честью, отдал дочь свою в гарем султану, чтобы получить ничтожное и позорное вознаграждение. Более гордый и лучше настроенный господарь морейский Фома, когда у него истощились средства и силы, предпочел позору страдание добровольного изгнания. Уже давно находился он в сношениях с Римом, Венецией и Флоренцией. За неимением помощи людьми и деньгами ему расточали по крайней мере сладкие речи. Да к тому же итальянские государи, на которых все ближе надвигалась опасность, не нынче-завтра могли увидеть себя вынужденными взяться за оружие против турок. Оттого-то Фома рассудил отправиться в Италию. Оставив в Корцире, ныне Корфу, свою жену и детей, он отправился в Анкону 16 ноября 1460 года. Бывшая с ними драгоценная святыня обеспечила ему благосклонный прием в Риме: перед тем как покинуть Патры, он взял главу святого Андрея, почитаемого в этом городе. Лишь только весть об этом распространилась, западные государи наперерыв принялись оспаривать друг у друга честь владения святыми останками и делали господарю соблазнительные предложения, но он, уступая настояниям Пия II, предпочел Рим. Весь город отправился навстречу апостольской главе, которая с торжеством была положена в церкви Святого Петра 13 апреля 1462 года. Энтузиазм народа, сбежавшегося со всех сторон в громадном количестве, равнялся только блеску религиозного торжества; никогда еще, насколько запомнит людская память, не расточалось столько пышности. По этому случаю кардинал Виссарион, рядом с которым находился старый и немощный кардинал русский[2] Исидор, произнес красноречивое слово, показавшееся слишком длинным только образованному Энею Сильвию и заключавшееся горячим призывом к Крестовому походу. Такова должна была быть, по мысли папы, истинная цель этого внушительного торжества.

Отблеск доброго настроения, вызванного этими празднествами, пал на господаря морейского. Рим всегда был убежищем для государей, лишенных короны; этот род гостеприимства входит в папские традиции. Фома был помещен на счет папы в Санто-Спирито в Сассии, обширном здании, расположенном в Леоновом квартале (Cite´ Le´onine) саксонского происхождения VIII века, содержащего церковь, школу и госпиталь. Ежемесячное содержание в 300 золотых экю было назначено принцу, лишенному всех средств к существованию; кардиналы прибавили еще 200; этого было достаточно, при некоторых маленьких других пособиях, для скромной жизни.

В знак благоволения, чтобы сделать Фоме менее горьким хлеб изгнания, папа дал ему золотую розу, которая дается ежегодно какому-нибудь государю за услуги церкви. Исключая этих материальных подробностей и нескольких заметок дипломатов, мы имеем только беглые намеки Виссариона насчет пребывания господаря в Риме. Несчастие сблизило этих двух сынов Востока: отселе кардинал будет другом и поверенным несчастного отца, заботившегося о судьбе нежно любимых детей. Испытания Фомы в Италии длились не долго: 12 мая 1465 года он мирно почил на руках верного Виссариона. Смертные останки принца были погребены в склепе Святого Петра. Его черты, замечательной красоты, были воспроизведены, по словам одного витербского летописца, по приказанию папы, в статуе святого Павла, предназначенной украшать лестницу Ватикана[3].

Дети господаря были лишены утешения отдать последнее целование своему отцу. Во время его кончины они подъезжали к Анконе. Фома Палеолог женился в 1430 году на принцессе Екатерине, дочери Чентурионе Захария II, которого он лишил престола, чтобы стать вместо него господарем в Морее. Четверо детей были плодом этого союза: Елена, старшая дочь, вышла замуж в 1446 году за короля сербского Лазаря II; после смерти своего мужа она в монастыре нашла убежище для своего печального вдовства. Трое других детей, высадившихся в Анконе, назывались: Андрей, Мануил и Зоя. Последняя, более известная в истории под именем Софии, займет нас главным образом. Относительно воспитания детей Фомы в Риме сведения сообщаются только одним источником: это письмо или, скорее, программа занятий и воспитания, составленная Виссарионом в 1465 году и сохраненная Франдзи, верным слугой Палеологов. Душа великого кардинала обнаруживается всецело в этом документе: бедный и темного происхождения, достигший высокого общественного положения своими заслугами и талантами, вынужденный жить на Западе, он узнал тяжким опытом способ обращения с латинами, цену денег и личного достоинства; всем этим юные принцы должны были воспользоваться. Прежде всего Виссарион отправил свое письмо не к ним прямо, по причине их еще слишком юного возраста, а к их наставнику, имя которого осталось неизвестным и который имел у себя помощником доктора Критопула. В первых строках идет дело об их домашнем обиходе, рассчитанном так, чтобы окружить принцев известным блеском, не отягощая их бюджета. Из 300 экю, которые ежегодно будут даваться им казначейством, так же как ранее их отцу, 200 предназначаются для самих принцев на их одежду, лошадей и прислугу; из этой суммы должны делать сбережения на непредвиденный расход; остальными 100 экю нужно покрывать содержание скромного двора принцев. Виссарион упоминает одного медика, одного профессора греческого языка, одного профессора латинского языка, одного переводчика, одного или двух латинских священников. Вообще он советует со кратить жалованье, чтобы увеличить персонал, но и здесь еще есть границы: римляне глядели косо на многочисленных приживальщиков, толпившихся вокруг Фомы, не должно впасть в то же излишество. Эти материальные подробности были необходимы в силу вещей, ибо принцы были доведены до нищеты, но Виссарион торопился подняться выше и очертить начало нравственного воспитания. Здесь речь кардинала становится крайне резка. «Знатность, – говорит он Палеологам, – не имеет цены без добродетелей, тем более что вы сироты, изгнанники, нищие; не забывайте этого и будьте всегда скромны, любезны и приветливы; занимайтесь серьезно учением, чтобы занять впоследствии положение, вам приличествующее». Оставался вопрос самый деликатный – о религии и об отношении к Риму. Досадное происшествие, о котором смутно говорится в письме, случилось, как кажется, в дороге: во время молитвы за папу принцы покинули церковь. Речь Виссариона принимает по этому поводу угрожающий тон: он называет подобный скандал недопустимым и, опираясь на волю их покойного отца, ставит им дилемму: или следовать его советам, или покинуть Запад. Если они хотят остаться между латинами, пускай живут как латины, пускай одеваются как латины, посещают латинскую церковь, преклоняют колена пред кардиналами и ведут себя смиренно и покорно пред папой, к которому они должны обратиться с маленькою речью во время первой аудиенции. Чтобы рассеять даже тень сомнения, кардинал возвращается еще раз к необходимости единения с латинами даже в литургии. «У вас будет все, – таково последнее его заключение, – если вы станете подражать латинам; в противном случае вы не получите ничего»[4].

Эта речь не без основания может показаться удивительной в устах того, кто работал над соединением церквей на двойственной основе единства в вере и разности в обрядах, ибо таков был плодотворный принцип, принятый на Флорентийском соборе. Откуда же является теперь это странное пристрастие в пользу латинства? Настойчивость Виссариона можно объяснить только политической необходимостью: для спасения Византийской империи нужно было решиться на высшую жертву.

Если содержание программы, назначенной для детей Фомы, дошло до нас, то способ, которым она применялась, остается во мраке, ни одна подробность не спаслась от забвения. На официальном языке этого времени принцесса Зоя называется возлюбленной дочерью Римской церкви, воспитанной на ее счет и ее попечением, любезной первосвященникам, которые осыпают ее благодеяниями. Совокупность обстоятельств, дружественные отношения Фомы к Виссариону, несколько важных документов дают нам право думать, что кардинал Никейский смотрел на себя как на опекуна юных принцев. Во всех случаях русские и византийские летописи выставляют его действующим лицом, когда дело идет о проектах брака Зои. Уже начиная с 1466 года венецианская синьория на просьбу короля кипрского Якова II Незаконнорожденного указать ему на наивыгоднейший для него брак направила его внимание на дочь Фомы и выставила на вид все выгоды союза с ней; но так как они сводились в блеску ее имени и славе ее предков – плохому оплоту против оттоманских кораблей, крейсировавших в Средиземном море, сенаторы святого Марка, как благоразумные люди, предоставляли это дело на усмотрение короля и его доброй воле. Яков Лузиньян не дал тогда ему хода, а взявшись за него впоследствии, не имел успеха. Другим претендентам судьба более благоприятствовала.

Мы здесь находимся пред довольно темным событием в истории Палеологов, не подлежащем, однако, сомнению, если не отбросить произвольно свидетельство Франдзи. Этот летописец рассказывает, что около 1467 года папа Павел II предложил при посредстве Виссариона двум византийским принцам – Андрею, уже украшенному титулом господаря, и Мануилу – выдать их сестру замуж за князя Параччиоло, столько же благородного знатностью своего рода, сколь несметным богатством. Переговоры открылись немедленно. Поставленные условия были приняты обеими сторонами, после чего приступлено к обручению. Франдзи высказывает свою радость по поводу того, что присутствовал при нем, и благодарит богатого жениха за его щедрые подарки. Таков рассказ очевидца, очень преданного Палеологам, которому не было никакой выгоды выдумывать легенды[5]. Но Параччиоло у Франдзи не есть ли скорее Караччиоло, как подозревают ученые? Ответ сомнителен: если последнее имя более знаменито, то нужно сознаться, что генеалогия Караччиоло римских и неаполитанских не упоминает никакого союза с Палеологами. Обручение, засвидетельствованное Франдзи, совершающееся у греков с таким же торжеством, как самый брак, имело ли своим последствием брак действительный, или от него пришлось отказаться? На этот счет источники безмолвствуют. Одно несомненно, что начиная с 1469 года или вследствие смерти своего первого супруга, или вследствие расторжения уже принятых обязательств Зоя была свободна заключать новые.

Яков II, однако, о котором была уже речь, одумался слишком поздно. В конце 1472 года он послал в Рим архиепископа Никозийского Фабриция, прося утверждения королевского титула и руки Зои. Это посольство потерпело двойную неудачу: Сикст IV не хотел повредить королеве Шарлотте Лузиньян и отказал в содействии узурпатору. Что касается до византийского брака, то о нем не приходилось более думать. Венеция настаивала на союзе Якова II с Екатериной Корнаро, носившей имя дочери республики, в ожидании, что ее новое отечество даст ей более лестный титул, Венеры Кипрской. К тому же свадебные переговоры с великим князем Московским имели успех; наследницы цезарей не было более в Италии. Это приводит нас к самому ядру вопроса: браку Зои с Иваном III.

Глава 2. Вольпе и Джиларди в Италии

Грек Юрий и два итальянца в Москве. Рука Зои предлагается Ивану III. Роль Виссариона и папы Павла II. Шансы на успех. Политика Москвы. Совет в Кремле. Принятие предложения. Вольпе, его происхождение, его семья, его характер. Он послан в Италию. Зоя соглашается на брак. Подробности о Джиларди. Он предложил Венеции устроить союз с татарами. Тревизан, посланный в Золотую Орду, отправляется в Москву вместе с Джиларди

Русская летопись рассказывает следующим образом о предварительных переговорах, подготовивших это событие. 11 февраля 1469 года грек по имени Юрий явился в Москву с поручением Виссариона. Кардинал Византийский писал великому князю Ивану III о том, что в Риме была «православная христианка», по имени София, дочь бывшего господаря морейского Фомы Палеолога, что она уже отказала из отвращения к латинству двум западным государям, королю французскому и герцогу миланскому, но что великому князю нечего опасаться этого; если он пожелает жениться на принцессе, то ее поторопятся прислать в Москву. В то же время, прибавляет летописец, прибыли два итальянца, или, по русскому выражению, два фрязина: Карло и Антон. Один был старшим братом Ивана Фрязина, итальянского монетчика в Москве; другой, его племянник, сын старшего из братьев.

Эти два показания, как мы сейчас увидим, находясь в зависимости друг от друга, взаимно пополняются. Скажем сначала, что подробности летописца не выдерживают критики. Во-первых, Зоя еще не принимала имени Софии, во-вторых, ни Людовик XI, женатый вторым браком с 1452 года на Шарлотте Савойской, ни гордый Галеаццо Сфорца не искали чести союза с византийской сиротой. Обручение с Караччиоло и советы Венеции королю кипрскому, может быть, вызвали это недоразумение. Равным образом нельзя допустить, чтобы прямой и искренний Виссарион, преданный латинам на Западе, стал в Москве чернить латинство, к которому он так склонял Зою. Впрочем, основа рассказа, кажется, не подлежит сомнению.

В самом деле, в письмах к сиенцам от 10 мая 1472 года, о котором еще будет речь, кардинал Никейский, патриарх Константинопольский с 1463 года, утверждает ясно, что этот брак был предметом его отеческих забот. Уединившись в Гротту Феррату во время краткой опалы при дворе Павла II, Виссарион вел там жизнь деятельную и полную оживления: он окружил себя учеными, занимался философией и литературой, принимал деятельное участие в движении Возрождения, но литературный Крестовый поход не заставлял его, однако, забывать об его любимых проектах религиозного Крестового похода и византийской реставрации. Когда он вернул свое положение в Риме и свое прежнее влияние, у него умножились средства действий. Некогда он находился в дружеских отношениях с Исидором киевским, который мог говорить ему о военной силе русских, об их ненависти к иноверцам и о способе извлечь из этого пользу. Помимо того, с точки зрения политической выгоды этого брачного союза были слишком очевидны сами по себе, чтобы их мог не заметить просвещенный патриот, непримиримый враг полумесяца: новый союзник против турок, супруг Зои, мог сделаться могущественным покровителем Византии. Важный вопрос возникает здесь сам собой: действовал ли Виссарион самостоятельно и от своего имени, отправляя письмо великому князю, или по соглашению с папой и с его соизволения? Ответ на это дается старинной ватиканской рукописью.

10 июня 1468 года папский казначей записал в свою счетную книгу, что папа приказал заплатить 48 дукатов Николаю Джиларди, родом из Виченцы, и греку Георгию, посланным к Вольпе, живущему в России. Грек же Георгий есть грек Юрий русской летописи, ибо Юрий есть славянская форма имени Георгия. Отождествление Николая Джиларди представляет более затруднения, если не допустить ошибки в крестном имени. Что касается Вольпе, то он сделается героем маленькой драмы. Оставим до другого места более подробное объяснение и сделаем непосредственный вывод об участии Павла II в предприятии, раз он знал о нем и оплачивал его действующих лиц[6].

Попытка Виссариона имела серьезные шансы на благоприятный прием в Кремле. В конце XV века Москва переживала одну из знаменательных эпох, решающих будущее народа. Порабощенные в XIII веке монголами, изнывающие под их игом, истощенные тяжкою данью, русские увидели, наконец, просвет на их небе, постоянно мрачном. Они обязаны были этим гению Ивана Калиты и его преемников. Среди всеобщего упадка духа московские великие князья начали мудрую политику, которая должна была в конце концов обеспечить за ними успех скорее расчетом и коварством, чем оружием. Предупредительные и покорные по отношению к татарским ханам, они сделались главными сборщиками ежегодной дани, требуемой Сараем. Заведывание этими деньгами увеличило их средства, а княжеские раздоры давали им благоприятный повод непрестанно округлять свои границы, хотя бы вопреки традиционным правам других. Таким образом полагали они начало будущему колоссу, выжидая вместе с тем минуты, удобной для того, чтобы свергнуть ненавистное чужеземное владычество. Политический центр страны, Москва стала также центром религиозным, когда митрополит утвердил там свое местопребывание. Наконец, перенесение святой иконы, славной между всеми, иконы Владимирской Богоматери, дало ей в глазах народа верховное освящение. Иван III обладал в высокой степени достоинствами и недостатками его рода. Он прилагал их систему с суровой последовательностью и с жестокой энергией. Неразборчивый в выборе средств, без жалости и без сострадания к своей семье и к своим подданным, он думал только об утверждении своей власти, о создании государства единого и грозного, хотя бы ценой русской крови, проливаемой беспощадно. Ласкал ли внук Калиты мысль об империи? Осеняли ли его внезапно пророческие видения о величии его отечества? Влекла ли его бессознательная сила, или руководствовал им себялюбивый расчет? Увлекался ли московский государь монгольскими мечтами? Факт тот, что Иван III, преступив традиционные границы своей власти, стал истинным основателем деспотизма в России, то есть правительства личного и неограниченного, дозволившего ему, в конце его царствования, располагать самовластно короной, отнять ее у законного наследника и перенести ее на сына по собственному избранию.

Внезапное предложение невесты императорского рода должно было иметь успех у государя, столь же доступного честолюбию, сколь заботливого о будущем.

Судя по идеям того времени, русские испытали более удовлетворения, чем удивления. Союз такого рода не был первым в летописях страны. Не восходя до Владимира, женатого на гречанке, император Иоанн VIII, дядя Зои, был женат на русской. Если изум ление и не было велико, народная гордость тем не менее была черезвычайно польщена: даже в своих бедствиях Византия, источник веры и просвещения, не была лишена ореола. Высокочтимое имя Цареграда, вызывая воспоминания, пробуждало надежды. Иван III, вдовец после Марии Тверской, имел только одного сына. Династические интересы склоняли его ко вторичному браку, между тем как пропасть, открывавшаяся уже между будущим деспотом и его подданными, делала чужеземку предпочтительней пред соотечественницей. Однако ранее, чем дать окончательный ответ, Иван, еще верный старинным обычаям, хотел посоветоваться с боярами, с матерью своей Марией и митрополитом Филиппом. По этому случаю умолчания и намеки должны были иметь место. Откровенное объяснение истинного положения дел вызвали бы бурю в совете. Если бы даже несколько голосов высказалось в благоприятном смысле, глава русской церкви, митрополит Филипп, противник пап и отъявленный враг «латынской ереси», никогда бы не согласился на брак Ивана с женщиной, которую Виссарион считал вполне преданной Флорентийской унии. К несчастию, летопись в этом месте в высшей степени лаконична. Она сообщает нам только, что проект союза встретил всеобщее одобрение. Немедленно посланный великого князя, тот самый Иван Фрязин, который, как мы уже видели, принял своих родственников в Москве, получил приказ отправиться в Рим, поглядеть на невесту и привезти ее портрет. Эта личность будет играть слишком важную роль для того, чтобы не сосредоточить на ней теперь же внимания. Во-первых, кто он? Каково его настоящее имя, ибо Фрязин есть нарицательное название всех иностранцев латинского происхождения? Где его отечество и насколько он заслуживает доверия? Вот вопросы, которые остаются безответными более 400 лет и на которые итальянские архивы неожиданно проливают свет. Россия XV века, Белая Россия, как ее называли в восточном смысле слова, то есть великая, древняя, истинная, не имела частых сношений с Западом, если не считать Ганзы, владевшей цветущими конторами в Новгороде и гордой своей независимостью и своими богатствами. А вовнутрь страны едва изредка проникал тот или другой путешественник, и если несколько европейцев поселились в Москве, то число их было в высшей степени ограниченно. Между ними является на первом плане Иван Фрязин русских летописей, он же Джан Баттиста делла Вольпе римских и венецианских источников. Происходя из Виченцы, он принадлежал к хорошему роду, издавна известному, переселившемуся из Германии, обладавшему достатком и доставившему стране выдающихся юристов и храбрых полководцев. Официальные документы называют его civis и даже civis nobilis. Его герб был красноречив: золотая или серебряная, по другому показанию, лисица, стоящая на задних лапах среди лазоревого поля. Его мать звали Элизой. У него было два брата – Карл и Николай. Его сестра Анжела, бывшая замужем за Ангарано, была к нему искренно привязана. Составляя свое завещание в 1459 году, она разделяет на равные части все, что назначает братьям, настаивая на том, чтобы доля Джана Баттисты хорошо охранялась и была в порядке до его возвращения из России или до присылки его поверенного. Двоюродный брат этой семьи владел в окрестностях Виченцы столь красивой и просторной виллой, что можно принимать в ней князей. В 1455 году среди обстоятельств, оставшихся неизвестными, Вольпе отправился попытать счастья сначала среди татар, а потом среди русских. Скоро увидим, что он был искатель приключений, хитрый и увертливый, беззастенчивый, принимающийся за самые большие предприятия, не затрудняясь в выборе средств.

В 1469 году, по летописи, он жил в Москве, имел доступ в Кремль и был монетчиком у великого князя. В силу этого им особенно должны были дорожить русские, еще малоопытные в тайнах металлургии и между тем готовившиеся завладеть Пермью, неистощимые серебряные рудники которой уже издавна были предметом их желаний. Важная подробность: добровольно или насильственно Вольпе был перекрещен в Москве, но в случае надобности готов был выдавать себя за католика. Повторение крещения, о котором упоминают местные источники, входит в обычай или, скорее, в злоупотребление эпохи, и в наши дни константинопольские греки еще не отказались от этого. Таков был человек, которого послал великий князь в Италию в марте 1469 года. Если обратить внимание на родство и отношение между Вольпе и агентами, которым было поручено вести переговоры о браке, легко заметить, что выбор Ивана III был сделан не случайно. Подозрения могут идти далее. Ловкий итальянец мог сам придумать свадебный проект, но за неимением доказательств историк ничего не должен утверждать.

О первом путешествии мы имеем, за исключением папского бреве, ниже приводимого, только скудные известия русских летописцев. Папский престол занимал тогда Пий II, которого преследовали своей ненавистью свободомыслящие гуманисты. В миру он носил великое имя Эней Сильвио Бартоломео Пикколомини. Он умер в Анконе, на пути в Святую землю, со словами «Крестовый поход» на устах, с взором, обращенным к Адриатическому морю, призывая изо всех своих сил венецианские галеры, которые появлялись медленно, чтобы взять на борт воинство, мало торопившееся своим отъездом. Кончина Пия II вызвала полную неудачу предприятия, не имевшего, впрочем, никаких шансов на успех. События не замедлили поставить папу лицом к лицу со страшным турецким вопросом, не допускавшим иного решения, кроме борьбы до крайности.

В 1467 году общее перемирие было заключено в Италии. Государи обещали пособие, папа обнародовал объявление войны, собрали значительные пожертвования, но кондотьер Коллеоне, предназначенный в начальники крестоносцев, никогда не отправлялся на Восток и не искал славы Готфрида Бульонского. Воинственные проекты, беспрестанно возобновляемые, сближали папу с Виссарионом и возвращали византийскому кардиналу его преобладающее влияние. Вместе с этим увеличивались благоприятные обстоятельства для брака, который мог бы укрепить антиоттоманскую лигу. Вольпе был слишком догадлив, чтобы не воспользоваться ими, но русские хроники, заключенные в узкий горизонт, не входят в эти подробности. Принцесса София, говорят они нам кратко, узнавши, что великий князь исповедует христианскую православную веру, немедленно же выразила согласие на брак. С своей стороны, папа поставил единственное условие, легко выполнимое: он потребовал присылки нескольких «бояр» в Рим для сопровождения невесты, когда она отправится в свое новое отечество. Ловкий Вольпе, осыпанный почестями и отличиями, получил от Пия II двухлетнюю охранную грамоту, разрешающую русским послам беспрепятственное путешествие по всем странам, которые «под его папство присягают». Этот рассказ, как бы ни был наивен по форме, имеет историческое основание в папском бреве от 14 октября 1470 года, адресованном к королю польскому Казимиру IV с просьбой разрешить свободный пропуск послам Ивана, отправлявшимся в Рим[7].

В конце этого же года произошло событие, имеющее близкую связь с нашим предметом. У Вольпе был племянник, по имени Антон Джиларди. Фамилия Джиларди пользовалась в Виченце большим уважением: несколько ее членов, начиная с XIII века, отличались талантами, богатством и знатностью. Гербом этого дома был медведь, держащий палку и окруженный пятью звездами: тремя наверху и двумя внизу. Сам Антон пользовался на своей родине славой неутомимого путешественника. Проведя некоторое время в Москве, он явился в ноябре или декабре 1470 года пред венецианским сенатом и сделал ему соблазнительное предложение. В течение 16 лет не видевший своего отечества, живший сначала в Татарии, а потом в Москве, Джан Баттиста делла Вольпе, его дядя, так говорил Джиларди, был глубоко огорчен потерей дорогого венецианцам острова Негропонта, который недавно был завоеван турками. Чтобы помочь родине в ее отчаянном положении, постоянно подверженной нападениям полумесяца, добровольный изгнанник задумал заключить союз с татарами Золотой Орды. Хан Магомет, Ахмат русских летописей, поклялся двинуть против турок 200 тысяч всадников. В подтверждение своих слов Джиларди предъявлял инструкции Вольпе и послание татарского хана: если синьории заблагорассудится, она может присоединить к себе нового и полезного союзника. Заметят, что осторожный племянник благоразумно обошел молчанием путешествие его дяди в Италию и свадебные переговоры; ничто из этого между тем не было от него скрыто, ибо русские источники сообщают нам, что Джиларди явился в Москву с поручениями касательно Зои и с охранными грамотами папы, имеющими силу не только в течение двух лет, но до «скончания века».

Как бы ни было смело предприятие Вольпе, оно было тем не менее в политических нравах венецианцев. Война с турками продолжалась с весны 1463 года и сводилась к целому ряду неудач: цветущие владения были утрачены, торговля с Левантом была подорвана, военный бюджет становился подавляющим, лучшие полководцы были убиты врагами, Бертольди д’Эсте, Витторе Капелло, Джакопо Барбариго и много других; никакой не было надежды на заключение мира, если уже не выгодного, то, по крайней мере, сносного. Но гордая республика, далекая от того, чтобы положить оружие, отправляла новые галеры в оттоманские воды и упорствовала в продолжении борьбы. В самый разгар войны в Морее явилась даже мысль заколоть султана при помощи наемных убийц, которые вызывались сами собою и которых «заказчики» возбуждали своими дукатами. Ловкие эмиссары отправились с большими расходами в глубину Азии подымать против турок – грузин и персов. Таким образом, и союзом с татарами не следовало пренебрегать, но столь важное решение не могло быть принято в один день. Четыре долгих месяца прошли, а Джиларди не получал ответа. Это промедление показалось ему знаком недоверия. Он предложил, чтобы его слова были проверены на месте официальным лицом, после чего можно было бы возобновить и довести до доброго конца переговоры или вполне их покинуть. Мысль эта имела успех. 2 февраля 1471 года большинством 119 голосов против двух отрицательных и двух нерешительных сенаторы постановили отправить в Золотую Орду секретаря Джана Баттисту Тревизана. Для путевых расходов ему было назначено вознаграждение в 300 дукатов помимо ежегодного жалованья. Синьория послала бы даже настоящего посла, если бы не громадность расстояния. Тревизан должен был представить эти затруднения Магомету, извиниться пред ним, осыпать похвалами его воинственный пыл, наконец, предложить ему 16 локтей сукна ценою в 89 дукатов. Венецианская щедрость не шла далее этого скромного подарка. Никакое денежное обещание не было сделано этим алчным ордам, которые никогда безвозмездно не обнажали меча и, наоборот, вымогали и у друга, и у недруга. Желая получить хорошие сведения, синьория поручила своему послу тщательно изучить природу, положение, средства тех стран, через которые ему придется проезжать, равно как нравы их жителей, их характер, их отношения. Возлагались большие надежды на умное и преданное содействие Вольпе, ибо Тревизан, сопутствуемый Джиларди, должен был остановиться на короткое время в Москве, передать официальное послание инициатору татарского союза, согласиться с ним относительно подробностей своего путешествия и потом отправиться в Золотую Орду, откуда он должен был представить донесение сенату. Оставим наших путешественников в их сборах в дорогу, они скоро появятся на сцене.

Глава 3. Брак в Ватикане

Брак с Зоей решен. Второе посольство Вольпе в Италию. Тревизан отозван в Венецию. Виссарион в Болонье. Письмо к сиенцам. Вольпе в Риме. Проекты Сикста IV. Его непотизм. Вольпе в Ватикане. Депеши миланских послов. Критика римских летописей. Законы смешанного брака. Пульчи и его описание наружности Зои. Торжественное совершение брака в Ватикане. Феодор Газский. Королева Боснии. Анна Нотара. Инцидент с кольцом. Союз с татарами отклонен. Приданое Зои. Ее свита. Антон Бонумбре. Папские грамоты. Прощальная аудиенция. Отъезд из Рима. Разнородный состав спутников Зои

Между тем как Джиларди вел переговоры в Венеции о татарском союзе, Вольпе снова принялся за брачный проект в Москве. Немедленно по возвращении он сообщил Ивану ответ папы. Снова в Кремле был собран совет. Все римские предложения были приняты. Оставалось только отправиться в Рим за принцессой Зоей. Это второе лестное поручение, естественно, выпало на долю того, кто так хорошо исполнил первое. Великий князь отправил письма кардиналу Виссариону и папе Калликсту, ибо так звали русские преемника Пия II, умершего 28 июля 1471 года. Летопись наивно прибавляет, что, собрав лучшие сведения в дороге, посланные Ивана выскоблили имя Калликста и заменили его настоящим именем папы – Сикст IV.

Вольпе отправился в Италию в январе 1471 года. Спутники его, вероятно, были русскими; источники упоминают только об их присутствии без более точных указаний. Первые известия об импровизированном посланнике исходят из Венеции; они не предвещают ничего доброго. 27 апреля 1472 года сенаторы решили отозвать Тревизана и вознаградить его за возвращение 150 дукатами. Мера эта была вызвана полученными из Москвы донесениями, в которых несчастный секретарь жаловался на то, что Вольпе совершенно его покинул. Лишенный этой поддержки, не зная туземного языка, он был не в состоянии исполнить своего поручения. Странные действия Вольпе подтверждают эти обвинения. Проезжая в то время по Италии в направлении к Риму, он, казалось, намеренно избегал Венеции, где сам же поднял столь важные вопросы.

В другом месте судьба более благоприятствовала московскому послу. В начале мая он встретился в Болонье с Виссарионом, отправлявшимся во Францию. Изнемогающий под бременем лет и болезни, кардинал отказывался от этой миссии, но настойчивость Сикста IV, убедительное письмо Людовика XI, может быть, тайная надежда увлечь французского короля в Крестовый поход заставили знаменитого старца пренебречь опасностями продолжительного путешествия. Он отправился служить делу церкви и своим громким голосом призывать народы в борьбе за Христа. Погруженный в эти заботы, друг Палеологов все ж таки думал о будущем Зои: об ее браке с могущественным государем Севера. Мы имеем только трогательное доказательство в письме, отправленном к сиенцам вслед за свиданием с Вольпе. Виссарион предполагал, что все препятствия будут устранены. Видя уже принцессу на дороге в Москву, он выражал желание, чтобы ее путешествие через Италию было триумфальным шествием, чтобы она предстала пред русскими как дочь великого народа, уважаемая Западом.

«Мы встретились в Болонье, – писал он сиенскому приору, – с посланником государя великой России, направлявшимся в Рим, чтобы заключить там от имени своего господина брак с племянницей византийского императора. Это дело составляет предмет наших забот и наших попечений, ибо мы всегда были воодушевлены чувствам благорасположения и сострадания по отношению к принцам византийским, переживавшим такое бедствие, и мы считали своим долгом помогать им постоянно ввиду общих связей наших с отечеством и народом. Теперь, если этот посол повезет невесту через ваши пределы, мы усердно просим вас ознаменовать ее прибытие каким-нибудь празднеством и позаботиться о достойном их приеме, чтобы, вернувшись к своему господину, они могли сообщить о расположении народов Италии к этой девице. Ей это доставит уважение в глазах ее супруга; вам – славу, а для нас это такая услуга, что за нее мы постоянно будем вам обязаны». Нужно предположить, что Виссарион написал другие письма в том же роде и лично просил за принцессу болонцев, которые хранили доброе воспоминание о своем прежнем легате.

Ободренный этим успехом, Вольпе отправился в Рим. В конце мая 1472 года он находился у ворот Вечного города, на высотах Монте-Марио, ожидая разрешения предварительных вопросов этикета. Ранее милостиво принятый Пием II, он мог рассчитывать на равную благосклонность у Сикста IV. Бедный францисканский монах с энергичными и резкими чертами лица, как их набросал Мелоццо да Форли, с морщинами на челе, обличавшими его труды, взялся за проект союза против турок, лишь только надел тиару.

Частые процессии проходили по улицам Рима, призывая небесную помощь. Конгресс должен был собраться в Мантуе или в Анконе, и, так как государи старались затянуть дело, папа разослал сам 23 декабря 1471 года пять легатов по главным дворам Европы, заключил союз с Неаполем и Венецией, возбуждал Узун-Гасана продолжать войну и издал буллу против турок.

Искренно преданный церкви, заботящийся о распространении истинной веры, он лучше оправдал бы возлагавшияся на него надежды, если бы непотизм, примешавшийся к его политике, не затормозил его добрые намерения. Условия Италии требовали, чтобы Сикст IV создал себе партию. Он привязал к себе своих родных щедростью, не отдавая себе достаточно отчета в цене денег. Бенефиции сосредоточились в руках племянников, которые слишком часто делали из них предосудительное употребление.

Странная вещь! В этот век, столь богатый внимательными наблюдателями, посольство Вольпе прошло почти незамеченным. Предоставим здесь слово Якову Маффеи из Вольтерры, единственному современнику, насколько мы знаем, отметившему это событие с некоторыми подробностями.

«Отцы, – говорит он, – были созваны сегодня (24 мая) на совет. Причиной собрания было посольство Ивана, князя Белой России. Оно явилось, во-первых, почтить римского первосвященника, потом заключить брак с дочерью бывшего пелопоннесского господаря. Покинув отечество с своими двумя братьями, она жила в Риме на пособия апостольского престола. Послы получили приказ остановиться в отеле «Монте-Марио», возвышавшемся над городом, для того, чтобы ждать решения насчет брака и приема их. Некоторые сомнения возникли по этому поводу: не имелось достаточных сведений о вере рутенов. Были высказаны мнения. Брак был одобрен. Было разрешено также, чтобы обручение, согласно выраженному желанию, произошло в базилике Святых апостолов Петра и Павла с участием прелатов. Согласились, чтобы придворные первосвященника и кардиналы вышли навстречу послам. Эти решения опирались на следующие основания: рутены некогда приняли Флорентийский собор; у них был латинский архиепископ, назначенный римским престолом[8], ибо греки обращаются для избрания своих епископов к константинопольскому патриарху; они просят теперь, чтобы к ним отправили посла, который бы разузнал их веру, изучил положения, исправил все ошибочное и получил от них обещание повиновения. Наконец, если бы даже рутены были совершенными еретиками, браки с ними, по каноническому папскому праву, недействительны. Сверх того, заблудшие сыны должны быть возвращены в лоно Церкви, их матери, почестями и милостью. 25 мая послы вышеназванного князя предстали пред тайной консисторией. Они подали открытое письмо, написанное на маленьком лоскутке пергамента, снабженное привесной золотой печатью и содержащее только следующие слова на русском языке: «Великому Сиксту, первосвященнику римскому, князь Белой России Иван челом бьет и просит, чтобы верили его послам». Эти последние осыпали папу похвалами, приветствовали его с восшествием на престол, восхваляли великого князя и от имени его повергали к стопам апостольским его уважение (ибо так они выражались), предложили, наконец, подарки: шубу и 70 соболей. Папа похвалил князя за то, что он христианин, что он принял Флорентийскую унию, что он не разрешил обратиться к патриарху Константинопольскому, назначенному турками, с просьбой о греческом архиепископе, что пожелал вступить в брак с христианкой, издавна воспитываемой вблизи апостольского престола, за то, что он выразил свое уважение римскому папе, что у рутенов равносильно обещанию полного повиновения. Благодарность была выражена подарками. Послы короля неополитанского, венецианцев, миланцев, флорентинцев и герцога феррарского, приглашенные к папе по другим делам, присутствовали при этом торжестве».

Рассказ римского летописца подтверждается депешей миланских послов, Джованни Арчимболди, епископа Наваррскаго, впоследствии кардинала, и Никодима Транкедини де Понтремоли. «Тогда, – писали они 25 мая к Галеаццо Сфорца, – папа велел войти послу князя русского. Он в нашем присутствии в нескольких словах выразил уважение таким образом, что это имело вид молчаливого признания повиновения, и предложил две связки соболей, числом 100 или около того. Папа принял их с удовольствием и после нескольких благодарностей и комплиментов снова благодарил посла за то, что тот явился от имени своего господина заключить брак с сестрой молодых господарей, живущих здесь. Он назвал ее дочерью апостольского престола и святой коллегии кардиналов ввиду того, что она издавна воспитывалась здесь на счет святой церкви. По этой же причине он хотел, чтобы обручение совершилось в базилике князя апостолов св. Петра и Павла, но не сказал, в какое время. Мы думаем, что это будет скоро».

Если рассказ Маффеи, секретаря кардинала Амманати, имевшего все данные для получения верных сведений, неоспорим во всем, что касается происшествий, совершавшихся пред его глазами, нельзя сказать того же о том, что ускользало от его личной проверки. Здесь есть фактические ошибки, которые важно указать. Во-первых, Флорентийский собор никогда не был принят Москвой, наоборот, едва он был обнародован в 1441 году, как уже был отвергнут с ужасом. С Исидором, его главным поборником, поступили как с отступником, заковали его в оковы, и только бегство спасло его от жестокого наказания. Справедливо, что булла Евгения IV была принята в Киеве, религиозном центре русских провинций в Польше, но последние, образовав отдельную митрополию в 1458 году, признали власть папы и совершенно отделились от Москвы. Великие же князья, стойкие в своей системе, никогда не просили в Риме ни латинского, ни какого-нибудь другого епископа. Если они не обращались более к восточному патриарху, если митрополиты Феодосий и Филипп, избранные духовенством, не искали утверждения в Византии, это нарушение обычаев свидетельствовало, без сомнения, об успехах внутренней автономии, но оно объяснялось трудностью сообщения и не разрывало иерархических уз, и всего менее могло оно принести пользу папе. Самая снисходительная критика не смела бы допустить, что великий князь Иван когда-либо дерзнул подчиниться папе или пожелал преобразовать русскую Церковь при помощи римского легата. Не только летописи не делают на это даже малейшего намека, но гордый характер Ивана, его привязанность к национальной Церкви, весь ход его царствования противоречит прямо этим действиям, которые показались бы ему еще более унизительными, чем преступными по отношению к вере. Духовный сын митрополита Филиппа всего менее был горячим сторонником Флорентийского собора или послушным учеником латинской Церкви. Безполезно добавлять, что грамота посольская передала Маффеи не дословно. Никогда столь лаконический документ не составлялся в Кремле, никогда формулы этикета не нарушались с такой смелостью. В XV веке уже справлялись с титулярником, где титулы иностранных государей были тщательно отмечены; что касается до титулов великого князя, никто не осмелился бы их свести к трем словам.

Но тогда каким образом объяснить благоприятный прием, оказанный папой, предложениям, основанным на ряде заблуждений? Можно ли предположить при римском дворе столь глубокое неведение истинного положения дел? Тщетно искали бы мы ответа в современных документах: они не заключают в себе точных указаний; однако, если судить о фактах по ним самим, то подозрение падает на Вольпе. Не сыграл ли он двойной игры и не воспользовался ли он во зло своим положением? Православный в Москве, католик в Риме, не принес ли он в жертву истину, чтобы убедить поочередно и великого князя, и папу? С браком находились в связи политические расчеты и корыстолюбивые планы; в том и другом, как сейчас увидим, Вольпе был заинтересован одинаково, а совесть не могла стеснять его действий, потому что она была не из разборчивых.

Вся суть дела заключалась в том, что православный Иван принадлежал в церкви, отделенной от Святого престола со времен Михаила Керулария, между тем как Зоя была католичка; мы не можем только сказать в точности, какой обрядности, греческой или латинской. Так как жених и невеста не исповедовали одной веры, дело шло, говоря по-современному, о смешанном браке. Церковь же признает постоянно силу за этими браками, но они разрешаются только в известных условиях, при непременном обязательстве, чтобы рождающиеся дети были католиками. По отношению к византийским государям, начиная с 1418 года, допускалось большое снисхождение в формах, но не в существе. Сыновья императора Мануила получили разрешение от папы Мартина V жениться на католичках. Папское бреве объявлет, что это снисхождение делается с целью облегчить соединение Восточной и Западной церкви, сводя все условия к одному, чтобы эти браки не причиняли вреда истинной вере. Уступки папы не могли идти далее этого умолчания. Сикст IV находился по отношению к Ивану в том же положении, в каком Мартин V к Мануилу: необходимое разрешение могло быть даровано Зое, лишь бы только интересы церкви не пострадали. Если все предосторожности не были приняты, это значит, что Ватикан не имел достаточных сведений, может быть, был обольщен обманчивыми уверениями Вольпе.

Как бы то ни было, московский посланник в эту минуту достиг своей цели. Несмотря на лихорадочную деятельность, поглощавшую римлян, дело о браке не было забыто. Союз против турок только что был заключен с Неаполем и Венецией. Папа набирал солдат и вооружал 24 галеры. 28 мая, после обедни, он благословил в храме Святого Петра знамена крестоносцев; после полудня новая воинственная церемония: Сикст IV отправился верхом к пристани четырех галер, поднявшихся по Тибру до высот Святого Павла, и призвал небесную благодать на моряков и их адмирала-кардинала Карафу. В тот самый день, когда папский флот покидал гавань Остии, 1 июня, было назначено обручение Зои или ее брак с уполномоченным от князя, ибо документы на этот раз выражаются двусмысленно.

Игривое перо гуманиста набросало силуэт византийской принцессы за несколько дней до этого события. Кларисса Орсини, вышедшая замуж за Лоренцо Медичи за четыре года пред тем, прибыла тогда в Рим в сопровождении Луиджи Пульчи. Молодая патрицианка, стройная и величественная, была во всем блеске своей классической красоты. Неравнодушный к ее чарам, флорентийский поэт выказал себя чересчур строгим по отношению к Зое. Кларисса, согласно этикету, сделала визит невесте Ивана, и Пульта воспользовался этим случаем, чтобы дать полную волю своему злоречию. «Я опишу тебе вкратце, – пишет он своему другу и доверенному Лоренцо Медичи, – этот купол Норчии, или, скорее, эту гору жира, которую мы посетили. По правде, я бы не поверил, чтобы было столько его во всей Германии и Сардинии. Мы вошли в комнату, где торжественно восседала эта жирная масленица, и, уверяю тебя, ей было на чем восседать… Два турецких литавра на груди, отвратительный подбородок, лицо вспухшее, пара свиных щек, шея, ушедшая в эти литавры. Два глаза, стоящие четырех, с такими бровями и с таким количеством жира и сала кругом, что никогда еще реку По не запруживала лучшая плотина. И не думай, чтобы ноги ее походили на ноги Юлия Постника… Я не знаю, видел ли я когда-нибудь вещь, столь жирную и маслянистую, столь обрюзглую и мясистую и, наконец, столь смешную, как эта странная befania… После этого мне ночью только и мерещились, что горы масла и жира, сала и пирожков и других отвратительных вещей»[9]. Византийские женщины в XV веке злоупотребляли, правда, красками и румянами; может быть, они были полнее хрупких итальянок, но насмешки Пульчи, очевидно, принадлежат к области вымысла. К тому же они были вызваны неудовольствием чисто материальным. Разговор затянулся, один из братьев Зои служил переводчиком, и, несмотря на поздний вечерний час, посетителям не предложили ни за кусить, ни выпить стакан вина «ни по-гречески, ни по-латински, ни даже по-простонародному», говорит разочарованный автор Morgante maggiore. Менее предубежденный, чем его голодный товарищ, некто Бенедетто приходил в восторг от маленького ротика Зои и находил, что она плюет очаровательно. Кларисса Орсини, более сведущая в этом деле, не колеблясь, называет принцессу красивой. Мы скоро увидим, что многочисленные летописцы присоединяются к этому мнению, что позволяет думать, что Пульчи нарисовал не портрет Зои, а карикатуру. Среди безжалостного издевательства сатирического поэта слышна реальная и живая нотка. При изнеженных дворах Италии между грациозными женщинами Возрождения, умными и изящными, гречанка, полная и тяжеловесная, была не у места. Судьба Зои влекла ее на Север.

В день, назначенный для празднования бракосочетания, ватиканская базилика должна была облечься во всю свою пышность. В этом случае опять один Маффеи дает нам несколько подробностей об этом событии, обойденном молчанием самыми подробными летописцами. Этими данными мы и должны ограничиться, потому что до сих пор еще остается неоткрытым описание брака Зои, посланное Феодором Газским Франческо Филельфо.

Епископ, имя которого не сохранилось, совершал эту блестящую церемонию. Многочисленное изысканное общество окружало принцессу. На первом месте выделялась королева Боснии Катерина, дочь Стефана, нашедшая в Риме убежище для своих несчастий, с тех пор как турки завладели ее государством, и называвшаяся с полным правом «самой несчастной из королев». Лишенная всех средств, она жила ежемесячным содержанием в 100 дукатов, выдаваемых ей Святым престолом. Четыре верные спутницы: Павла, Елена, Мария, Праксина – последовали за ней в ее изгнание. Эти боснячки были, вероятно, единственными славянками, присутствовавшими при браке будущей государыни московской. Медичи представляла Кларисса Орсини. Самые знатные патрицианки Рима, Флоренции и Сиены явились лично; кардиналы прислали представителей.

Маффеи не упоминает ни одного грека, но непроизвольно будет предположение, что все соотечественники Зои, бывшие в Риме, находились в числе приглашенных. Факт этот вполне достоверен для Феодора Газского, друга Виссариона, знаменитого оратора, каллиграфа и ученого. Он присутствовал на Флорентийском соборе, ломал копья в защиту Аристотеля и приобрел высокое уважение в Риме и Неаполе. Уведомленный им насчет этого события Филельфо, бывший тогда в Милане, выразил ему 1 июля 1472 года свое удовлетворение и свою благодарность. Вопреки тому, что не сохранилось никаких исторических следов, существуют все данные для предположения о присутствии Анны Нотары, дочери несчастного Луки. Бывшая некогда невестой императора Константина Драгеза, дяди Зои, она прибавила к своему имени имя Палеологов и покинула Константинополь немного ранее падения этого города. Поселившись в Риме со своим братом Яковом, знаменитая матрона мечтала о создании среди Италии маленького независимого греческого государства. С этою целью были куплены развалины замка Монтакуто у сиенцев, и 22 июля 1472 года договор, заключенный с Сиеной, обеспечивал вольности будущей республики. Эта колония, кажется, осталась в проекте; тем не менее она служит доказательством патриотических чувств своей основательницы. Глубоко преданная своей несчастной нации, привязанная к Палеологам, Анна Нотара должна была перенести свои симпатии на Зою и с бо́льшим правом, чем кто-либо другой, сопровождать ее к алтарю.

Брачное торжество было нарушено досадным инцидентом. Во время обмена колец Вольпе, захваченный врасплох, должен был сознаться, что он не привез их для невесты, так как, говорил он, подобный обычай не существует в Москве. Его объяснения показались подозрительными и вызвали даже сомнение насчет его полномочий. На другой день после обручения Сикст IV жаловался при всей консистории, что посланник действовал без настоящей доверенности со стороны своего господина.

Подозрения увеличились, когда дело зашло о проектах Крестового похода против турок. Смутные слухи ходили в народе о близости важных событий. Ожидалось великое торжество для церкви. Оттого разочарование было полным после аудиенции 2 июня. Вольпе, говоривший в этом случае по-латыни, хвастался сво ими близкими торговыми сношениями с татарским ханом, который был готов собрать страшное войско против турок и напасть на них со стороны Венгрии под условием, чтобы ему платили с открытием враждебных действий ежемесячное пособие в 10 000 дукатов. Чтобы заключить этот уж сам по себе обременительный договор, нужно было, по расчету оратора, предложить татарам подарков ценой на 6000 дукатов для первого начала. Идея, конечно, не лишена была величия, но требуемые суммы показались слишком большими и гарантии недостаточными. Побоялись, как бы Вольпе не обратил казенных денег в свою пользу. Потом, еще представлялось сомнительным, чтобы король венгерский согласился пропустить татар, на которых нельзя было положиться, зная их привычку изменять. Да и самая победа их не будет ли, в сущности, новым торжеством ислама? В силу этих соображений отказ был единственным ответом со стороны Святого престола. Чтобы оценить его благора зумие, достаточно вспомнить о речах в Венеции в 1470 году. В это время Вольпе заявил в Сенате устами своего племянника, что татары готовы напасть на Турцию, что союз с Магометом – совершившийся факт, и вот через два года после этого, в 1472 году, этот союз еще нужно заключить ценою тяжелых денежных пожертвований. Роковой вопрос возникает сам собою при виде этих противоречивых данных: истина, конечно, была извращена или благодаря Джиларди в Венеции, или благодаря Вольпе в Риме. Один из двух виновен, а может быть, и оба. Татарский союз был только призрак, вызываемый по их желанию для того, чтобы воспользоваться щедростью Рима или Венеции.

Если воинственные проекты московского посла были отвергнуты, то брачный союз остался в прежней силе. Принцесса Зоя не пострадала от подозрений, висевших над Вольпе. Сикст IV выказал себя до конца щедрым и отечески попечительным: около 6000 дукатов, кроме подарков, были назначены в приданое сироте цезарей. Фрески Санто-Спирито, изображающие жизнь Сикста IV и принадлежащие почти без исключения одному из живописцев старинной умбрийской школы, может быть ученику Бенедетто-Буонфилии, сохранили воспоминание об этой щедрости. По левой стороне прекрасного алтаря, воздвигнутого Палладио, в одном из верхних промежутков видна стенная живопись более позднего происхождения, чем все другие, показывающие нам Зою на коленях перед папой, а рядом с нею равным образом на коленях измышление художника поместило жениха; они оба имеют на голове короны, а папа, по бокам которого стоят Андрей Палеолог и Леонардо Токко, дает кошелек Зое. Две латинские надписи, почти тождественные, сообщенные нам Форчелли, дают нам имена лиц и объясняют нам смысл фрески, к сожалению подвергшейся сильной реставрации. Те же сведения находятся в журнале Платины. Наконец, документ, совершенно не изданный и в высшей степени важный, подтверждает их самым достоверным образом.

В государственных архивах города Рима заботливо сохраняется ассигновка, помеченная 20 июня 1472 года и исходящая от кардиналов d’Estouteville, Calandrini и Angelo Capranica, генеральных комиссаров Крестового похода.

В силу этого звания три кардинала заведовали специальной кассой, исключенной из общей отчетности и пополнявшейся, главным образом, доходами из квасцовой монополии и предназначенной исключительно для нужд войны с турками. Ассигновка эта была адресована почтенным господам Лоренцо и Джулиано Медичи, хранителям денег, предназначенных для святого предприятия. Знаменитые банкиры, превратившиеся в государей, уполномочиваются этим актом располагать суммой в 6400 дукатов, бывшей предметом отдельного условия с кардиналом-каммерлингом Орсини и имевшей следующее назначение: 4000 дукатов должны быть уплачены по приказу папы принцессе Зое, «королеве русской», для известных расходов, которые она должна сделать по случаю своего путешествия в Россию, и для других целей; 600 дукатов должны достаться на долю епископа, которому поручено сопровождать невесту в Москву; остальные 1800 дукатов должны остаться в кассе. Цифры, здесь обозначенные, должны быть проверены цифрами расходов, отмеченными в других памятниках. Щедрость папская могла только увеличиваться: в самом деле, 27 июня 1472 года 5400 дукатов уплачены Зое, 600 – епископу, что вместе составляет 6000 дукатов, уплаченных Святым престолом в пользу византийской принцессы и с целью Крестового похода, как то достаточно доказывается источником, из которого брались деньги.

Папа позаботился также о том, чтобы Зоя была окружена во время своего путешествия приличной свитой, составленной из греков и итальянцев, не считая русских, возвращавшихся на родину. Вольпе остался, естественно, во главе этого импровизированного двора. Между греками находился Юрий Траханиот, один из участников переговоров об этом браке; князь Константин, которого православная церковь чтит под именем Касьяна; Дмитрий – посланник братьев Зои. Что касается до итальянцев, то самым знаменитым из них был Антон Бонумбре, генуэзец родом, вероятно, Косто ди Вадо, епископ Аччии, на Корсике. Русские летописи означают его под именем кардинала Антона, но не подлежит сомнению, что он никогда не принадлежал к святой коллегии. Впрочем, мы лишены вполне подробных сведений об этом лице; в первый раз появляется он в истории под фамилией Бонумбре[10]. Трудно определить в точности число путешественников: в различных городах, через которые они проезжали, говорится то о 50 лошадях, то о 100.

Наконец, папские письма были, вероятно, отправлены ко всем государям стран, лежавших на пути Зои. Известно бреве Сикста IV к болонским городским представителям, к городу Нюрнбергу, к проконсулам Любека. Их содержание, почти тождественное, оправдывает высказанную нами догадку, к тому же подтверждаемую русскими источниками. Вот, например, бреве от 21 июня 1472 г. герцогу Моденскому, Эрколо д’Есте: «Наша возлюбленная о Христе Иисусе дщерь, – так выражается папа, – знатная матрона Зоя, дочь законного наследника Константинопольской империи Фомы Палеолога, славной памяти, нашла убежище у апостольского престола, спасшись от нечестивых рук турок во время падения восточной столицы и опустошения Пелопоннеса. Мы приняли ее с чувствами любви и осыпали ее почестями в качестве дщери, предпочтенной другим. Она отправляется теперь к своему супругу, с которым она обручена нашим попечением (nobis auctoribus), дорогому сыну, знатному государю Ивану, великому князю Московскому, Новгородскому, Псковскому, Пермскому и других, сыну покойного великого князя Василия, славной памяти, мы, который носим эту Зою, славного рода, в лоне нашего милосердия, желаем, чтобы ее повсюду принимали и чтобы с ней повсюду обращались доброжелательно, и настоящим письмом увещеваем о Господе, твое благородие, во имя уважения, подобающого нам и нашему престолу, питомицей коего является Зоя (cujus ipsa alumna est), принять ее с расположением и добротой по всем местам твоих государств, где она будет проезжать; это будет достойно похвалы и нам доставит величайшее удовлетворение».

В тот самый день, которым помечено это бреве, происходила прощальная аудиенция. Сикст IV принял Зою в садах Ватикана. Вольпе, с которым продолжали обращаться как с посланником, тоже присутствовал. Дело не обошлось, вне всякого сомнения, при этом случае без воспоминания о Флорентийском соборе; Рим не хотел ничего иного, кроме возвращения к жизни этого торжественного договора. К несчастию, миланские посланники, одни упоминающие об этом происшествии, не входят в подробности. В самом деле, 1472 год обозначал скорее удаление, чем приближение. Синод, собранный в Константинополе патриархом Симоном, формально отверг флорентийские постановления. В Москве Иона, отъявленный враг Рима, был признан святым.

В то же время большая печаль поразила истинных сторонников религиозного мира. 18 ноября умер в Равенне кардинал Виссарион, самый благородный, самый деятельный и самый уважаемый представитель унии.

Отъезд Зои был назначен на 24 июня. Никогда еще Рим не видел, чтобы из его стен выходил столь разнородный караван. Византийский орел недолго оставался на берегах Тибра. Он теперь направлял свой полет на север. За ним шли греки, искатели счастья и почестей; итальянцы, чтобы чеканить монеты и заниматься богословием; московиты, гордые своим завоеванием и мечтающие, может быть, о Восточной империи. Мы последуем за принцессой по пятам, руководствуясь нашими источниками, большею частью не изданными.

Глава 4. София Палеолог в Москве

Путь Софии. Витербо, Сиена, Флоренция, Болонья. Празднества в Виченцо. Нюрнберг, Любек, Ревель, Дерпт. Псков, Новгород. Недоразумения при въезде в Москву. Свидание Софии с Иваном. Совершение брака. Спор с Бонумбре. Отъезд его из Москвы. Послание из Вильны к Сиксту IV. Подозрительность Казимира IV. Ответ папы

Когда императоры и государи отправились в Вечный город через Тоскану, они спускались от Флоренции через Сиену, Радикофани и Аквапенденте до Витербо. Путь наших путешественников был обратный.

Предание, столь же древнее, сколь неправдоподобное, делает из Витербо колыбель Палеологов. Местные летописи на этот счет неистощимы. В зале муниципального совета почетное место предоставлено портрету Михаила Палеолога. В силу странной насмешки судьбы архивы города не располагают ни одним документом о проезде Зои. Единственный летописец, и притом такой, на которого нельзя особенно положиться, сохранил об этом воспоминание. Он кратко рассказывает, что знаменитую своей красотой и своим высоким родом принцессу посватал «король русский» с обещанием отвоевать у турок Пелопоннес и что она проехала через Витербо, отправляясь к своему супругу.

29 июня Зоя прибыла в Сиену. Читатель помнит, что Виссарион задолго вперед говорил о принцессе с соотечественниками святой Екатерины. Сикст IV точно так же послал им бреве, которого мы не нашли. Эти меры не остались без последствий. В самый день въезда Зои представители «великолепного города», созванные в достаточном числе, решили большинством 184 голосов против 42 ассигновать сумму в 50 флоринов на покрытие расходов по ее приему и оказанию гостеприимства. Принцесса была помещена в доме, соседнем с великолепным кафедральным собором. Пред ней расточались самые высокие почести, о чем свидетельствует в своем журнале Аллегретто Аллегретти.

Следы путешественников теряются здесь на некоторое время. Флоренция лежала у них на пути. Медичи интересовались государыней, приданое которой они уплатили. Эллинизм был в моде в этом очаге Возрождения. Греки, изгнанные из Константинополя, охотно там сошлись. Платоновская Академия считала в своем лоне многочисленных учеников, и Лоренцо, окруженный философами и поэтами, праздновал ежегодно, как во времена Порфирия, праздник в честь Платона. Дмитрий Халкондил, преемник Аргиропуло, на счет города преподавал греческую литературу. Юношество толпилось вокруг его кафедры; он, изумляя своих слушателей познаниями, очаровывал их также красноречием; умственные труды не подрывали его жизненных сил: на семьдесят седьмом году от роду он стал счастливым отцом десятого ребенка. Все эти греки и сторонники греков приняли бы, если бы случай представился, с патриотическим благоговением отпрыск византийских цезарей, но об этом, насколько мы знаем, не сохранилось воспоминаний. Военные предприятия 1472 года, внутренние смуты занимали более летописцев.

Только в Болонье, 10 июля, мы снова находим принцессу. Вирджилио Мальвецци, один из главных синьоров, оказал ей блестящий прием в своем дворце. Весь город не раз имел случай удивляться Зое. Невысокого роста, она казалась лет двадцати четырех; восточное пламя сверкало в глазах; белизна кожи говорила о знатности ее рода. «Воистину, – восклицают в восторге болонские летописцы, – она была очаровательна и прекрасна», как будто бы они хотят опровергнуть Пульчи и предостеречь нас против его сарказмов. Когда она показывалась в народе, плащ из парчи и соболей, покрывающий пурпурное платье, развевался на ее плечах; сверкающее золотое украшение с жемчугом было у нее на голове. Драгоценный камень на ее левой руке привлекал к себе взоры всех. Ее кортеж составляли самые знатные молодые люди. Честь держать под узцы ее лошадь была предметом споров. С необыкновенною пышностью совершено было посещение церкви Святого Доминика, где почивают славные мощи основателя проповеднического братства. Зоя отслушала обедню, совершавшуюся над гробницей патриарха. И присутствующие были тронуты этим назидательным зрелищем.

Однако для того, чтобы попасть в Германию, ибо Вольпе не намеревался более отважиться на путешествие в Литву, нужно было проехать через венецианские земли. Если изобретательный путешественник тщательно избегал места заседания страшного Совета десяти по причине затруднительных счетов, какие пришлось бы ему там сдавать, то самые дорогие воспоминания привлекали его к Виченце, его родному городу, где народная молва выдавала его «за каз начея и секретаря короля русского». Великий князь Иван был бы, без сомнения, более изумлен, чем кто-либо другой, если бы эти пышные титулы дошли до его сведения, но Вольпе был не из таких, чтобы этого бояться; он смело направился к городу своих предков, живописному и изящному, но не имеющему еще великолепных зданий Скамоццы и Палладио. Первая остановка произошла в окрестностях, в вилле Нанто, принадлежавшей Тревизану Вольпе, двоюродному брату Джана Баттисты. В воспоминание этого путешествия владелец замка получил привилегию украсить свой герб византийским орлом с короной. 19 июля, за два часа до заката солнца, Зоя совершила свой въезд в город. Леонардо Ногарола предложил ей гостеприимство в своем дворце. Она провела там два дня, 20 и 21 июля, среди празднеств и пиршеств. В ее честь на улицах была устроена процессия знаменитой ruota de’notaji; это была подвижная башня, вышиною в 23 метра, наполненная аллегорическими фигурами; множество силачей несло ее на своих мощных плечах, а с обоих боков поддерживали ее три длинные жерди. Посредине, на почетном месте, сидел молодой человек в белом женском костюме, изображающий справедливость, с венком на голове, с весами и мечом в руках. Два герольда стояли неподвижно на страже по сторонам его. Сверху парил двуглавый византийский орел, державший в своих когтях царскую державу и меч. Другое изображение в больших размерах, но поставленное ниже, представляло герб Виченцы: серебряный крест на красном поле. На вершине башни молодой человек стоял под тенью разноцветного зонтика и махал красным знаменем. Внизу платформа была занята конными и пешими герольдами. Несколько ступеней вело к другой эстраде, где турки важно качали три колыбели, в которых лежало по два больших ребенка. Наивное мировоззрение наших отцов находило удовольствие в этих странных выставках, и их сохраняли для самых больших празднеств. Коллегия нотариусов, владельцев ruot’a, носившей их имя, льстила себя мыслью, что оказала Зое большую почесть. Венецианцы присоединились к манифестации Виченцы. Они, как кажется, прислали дорогие подарки и взяли на себя путевые расходы в пределах их владения.

Эти великолепные приемы были последним прощанием Италии с дочерью цезарей. Зое не пришлось больше увидать ни ее лазурного неба, ни сверкающего южного солнца. Ей не удалось больше вдыхать его жаркий и благоухающий воздух. Скоро гигантские стражи германского мира, Альпы, предстали пред караваном со своими снежными вершинами. Обыкновенно их переходили через место, называемое Пияно делла Фугацца, для того чтобы спуститься потом к Роверрето и Триденту. По этой дороге пойдет со временем Триссино, когда он явится к Карлу V предложить свои литературные произведения. Наши путешественники должны были также проехать через Инсбрук и Аугсбург, но только в Нюрнберге, насколько мы знаем, летописцы берутся за перо. 10 августа Зоя приехала в этот город и провела там четыре дня. Власти предложили ей богатый пояс, матроны от своего имени бочку вина и сластей. Избранное общество соединилось в ратуше на большом балу. Принцесса присутствовала там, но, ссылаясь на нездоровье, не хотела своими византийскими ножками подымать немецкую пыль. Когда она вернулась к себе, два ловких наездника произвели упражнения в верховой езде на торговой площади. Зоя надела им на пальцы золотые кольца. Любопытная подробность. В глазах добрых нюрнбергцев Иван слыл могущественным государем, «жившим за Новгородом», а папский легат, писали их летописцы, отправляется в эти отдаленные страны, чтобы возложить на него королевскую корону и проповедовать христианскую веру. Конечно, никто другой, кроме Вольпе, не мог быть виновником этих нескромных сообщений. Отсюда возникли странные слухи, повторявшиеся более века.

8 сентября главный город Ганзейского союза постарался торжественно встретить «дочь императора константинопольского». Из Любека Зоя отправилась морем в Ревель, где ее с почетом принимали тевтонские рыцари. В Дерпте представители великого князя явились встретить свою будущую государыню.

Между тем великая новость распространилась по России. Народ хотел принять участие в радости своего государя и пожелать Зое благополучного прибытия. Псковитяне первые ее приветствовали. 11 октября суда, торжественно убранные, приблизились к устью Эмбаха. Псковские сановники, выйдя на землю, поднесли невесте Ивана хлеб-соль со стаканом вина, по традиционному русскому обычаю, а затем немедленно же отправились в путь. Переезд через озеро Пейнус и Псковское продолжался два дня. Подымаясь по реке Великой, путешественники на несколько часов остановились в старинном монастыре Снетогорске, посвященном Рождеству Богоматери. С первого вступления на Русскую землю поразительная перемена произошла в поведении Софии, ибо так называют ее национальные летописцы. И так мы будем называть ее отныне. Наружно преданная ранее унии, считавшаяся, по крайней мере, папами дщерью по вере, она, кажется, изменила убеждения, изменив костюм и покинув девическое платье. Когда она была около Пскова, городское духовенство вышло ей навстречу. Вся процессия направилась немедленно к собору. Народ с восторгом приветствовал криками Софию. Что касается до папского легата, то он своим пурпурным платьем, своей митрой, перчатками, латинским крестом возбуждал всеобщее удивление. Изум ление сменилось соблазном, когда Бонумбре решился не выражать почтения иконам по православному обычаю. София вмешалась, чтобы принудить его к тому. Так обнаруживается разрыв с религиозным прошлым; начиная с этой минуты Рим забыт, русское православие одерживает полную победу. По окончании службы все собрались у властей. Мед тек рекой. Бояре и главные купцы предложили принцессе, в знак своего уважения, подарок в 50 рублей. Вольпе на свою долю получил 10. Эти проявления сочувствия тронули бедную сироту. Будущность ей улыбалась. Перед возвращением, поблагодарив тепло псковитян, она обещала им свое содействие у Ивана.

Тот же блестящий прием, тот же восторг в Новгороде. Гордая республика, которую государи московские поклялись погубить и которая противопоставляла им иногда мужество отчаяния, дорожила сохранением доброго расположения страшного Ивана. Недалек день, когда он похитит колокол, веселый звон которого сзывает народ на шумное вече. Свобода Новгорода, его слава, его независимость тогда покончат свой век. В это же мгновение печальные предвидения, устраненные на время, не омрачали радости. Митрополит, посадник или правитель города состязаются в своем усердии, но София торопилась прибыть в Москву.

Но особенно любопытно описание въезда в город, которому наиболее усердные патриоты уже давали имя Третьего Рима. Русские летописи, наш единственный источник в данном случае, говорят приблизительно следующее: путешественники находились в нескольких верстах от Москвы, когда великий князь собрал совет для решения затруднения. Гонцы сообщили ему, что Бонумбре заставлял носить пред собой крест; его носили пред ним торжественно, в силу привилегии, предоставленной папскому легату. Это явление могло быть неприятным русским, тем более что латинский крест с рельефным изображением Христа не допускается восточною церковью; с другой стороны, споры в воротах города были неуместны. Что делать? На чем остановиться? Мнения бояр разделились: одни высказывались в примирительном духе и соглашались закрыть глаза; другие, вспоминая пример Исидора, боялись скандала. Великий князь, колеблющийся и не знающий, на что решиться, обратился к последней инстанции – к митрополиту Филиппу, который воспротивился энергически латинской манифестации в лоне Московии. «Подобные почести, – сказал он государю, – не могут быть возданы папскому легату; если он войдет со своим крестом в одни ворота Москвы, я, твой отец, выйду в другие». Эта речь была слишком решительна, чтобы не одержать верх. Боярин Федор Давидович был отправлен навстречу Антону Бонумбре с категорическим приказом. Легат выказал себя уступчивым, но Вольпе сопротивлялся. Он указывал на почести, возданные в Риме представителю великого князя, и требовал, чтобы с папским послом в Москве обращались с таким же уважением. Летопись наивно дает ключ к тайне: православный в России, перекрещенный по греческиму обычаю, Вольпе тщательно скрывал в Италии свое отступничество, без стеснения выдавал себя ревностным католиком. Доселе он играл двойную игру совершенно беспрепятственно, но теперь комедия рисковала превратиться в трагедию. Боярин Федор был стоек; пришлось уступить, благодаря чему въезд мог совершиться мирно.

12 ноября по дороге, покрытой снегом, София прибыла в Москву. Эта столица, столь же обширная, сколь мало изящная, покрытая своим зимним саваном, с жалкими деревянными домами, с однообразными рядами лавок, с городскими полуразрушенными стенами, со скромным Кремлем, должна показаться скучной и печальной принцессе, привыкшей к блеску Рима и Византии. Густая толпа любопытных стояла на всем пути поезда, в особенности при входе в собор, который София по прибытии должна была посетить первым делом. Митрополит ждал ее там в полном облачении. Он благословил ее и ввел в палаты княгини Марии, матери Ивана. Здесь произошло первое свидание с великим князем. Минута была торжественная. Какое впечатление должна была испытать царственная сирота без средств и почти без родины, готовясь стать супругою великого монарха? История не открыла нам этой тайны. Иван носил уже прозвище Грозного, и оно осталось бы за ним в истории, не отличайся своей жестокостью его внук – царь Грозный между всеми. Иван III был высокого роста, худощавый, но красивый. В чертах его лица, вероятно, обнаруживалась свирепость, выдававшая характер. Легенда, записанная Герберштейном, уверяет, что от его взгляда женщины падали в обморок. Может быть, в этот день луч благосклонности и любви сверкнул на его челе и позволил Софии надеяться на счастливое будущее. Впрочем, тут было не до размышления; немедленно же отправились в скромное деревянное здание, временно заменявшее собор, который разрушился. Митрополит совершил таинство и благословил супругов. Мы лишены подробностей об этой церемонии. Летопись сухо перечисляет присутствующих: мать великого князя, его сын от первого брака Иван, его два брата Андрей и Борис, князья и бояре, легат Бонумбре со своими римлянами, Дмитрий Траханиот, посланник Палеологов, точно так же, как и греки, прибывшие с ним.

На другой день Иван дал аудиенцию иностранным представителям и принял подарки, которые они предложили ему от имени своих государей.

Бонумбре провел около десяти недель в Москве. С его пребыванием в столице связано особенное воспоминание. Читатель помнит, что религиозный вопрос был поднят в Риме. Возбуждены сомнения относительно веры русских. Путешествие легата представляло лучший способ рассеять их. Мы не знаем, каково было содержание его инструкций и размеры его полномочий. Вольпе предложил произвести исследование, уверяя, что русские охотно согласятся на поучение и исправление со стороны представителя папы. Этот последний мог, без сомнения, убедиться, что целая пропасть существует между действительностью и теми речами, которые держались в Риме. Однако же если не исследования веры, то, во всяком случае, прения о ней состоялись в Кремле. Задача защищать русскую церковь, естественно, выпадала на долю митрополита, который избрал себе в помощники Никиту Поповича, славившегося своей глубокой ученостью. Если положиться на показание русской летописи, которую вовсе нельзя проверить другими рассказами, то победа русских была столь же блестяща, сколь полна. Бонумбре будто бы был не в силах бороться со страшным Никитой. Этот искусный боец не замедлил обезоружить своего противника: «Книг нет со мной». «Жалко, – пробормотал легат, – мне нечего ответить». Напомним здесь для сопоставления, что веком позже та же честь легкой победы досталась, по русским источникам, на долю Ивана IV в его прениях с Поссевином. Тонкие аргументы царя в 1582 году сводились к четырем главным положениям: папа заставляет себе поклоняться, как Богу, и носить себя на носилках, бреет бороду и крест блестит «на сапоге». Захваченный врасплох, поставленный в тупик, Поссевин тщетно будто бы пытался дать объяснение и замкнулся в совершенное молчание. Поражение не могло быть более унизительным. Об этом свидетельствуют современники, а историки, как Николай Устрялов, долго еще будут повторять, что царь Иван заставил умолкнуть ученейшего из иезуитов.

Вопреки более или менее неприятным перипетиям исход переговоров Бонумбре, кажется, был мирным. Он уехал из Москвы 26 января 1473 года, осыпанный подарками великого князя. В Вильне литовские епископы и магнаты представили папскому легату послание Сиксту IV, текст коего до нас не дошел. Не получив ответа, те же лица написали его вторично с пометкой от 14 марта 1476 года, свидетельствуя о своей вере и своем единении со Святым престолом. Это единственный документ, где находится намек на легата Антона. С этого времени его следы исчезают совершенно.

Сикст IV сам, кажется, не имел прямых сношений с Иваном III. Имя московского великого князя упоминается только еще раз папой по следующему поводу. В 1484 году король Казимир, уверившись, что его соперник ищет в Риме честолюбивого титула императора или короля «всего рутенского народа», энергично протестовал, прося папу ничего не решать до прибытия польских послов. Этот шаг был преждевременным, ибо никто еще не возбуждал этого вопроса при Святом престоле. Сикст IV поторопился тем не менее разуверить польского короля и обещать ему, что в случае надобности его правам оказано будет уважение.

Глава 5. Дело с Тревизаном

Жалобы и подозрения против Вольпе. Отозвание Тревизана в Венецию. Москва и Золотая Орда. Цель посольства Тревизана раскрылась. Гнев Ивана. Изгнание Вольпе. Тревизан присужден к смерти. Его спасает вмешательство других иностранцев. Переписка с Венецией. Синьория провозглашает о правах Ивана на Константинополь. Возвращение Джиларди в Москву. Отъезд Тревизана в Золотую Орду. Успех его. Тревизан в Вильно. Бонаккорди в Венеции. Поляки и татарский вопрос. Тревизан отозван. Контарини в Москве. Подозрения Ивана против Тревизана. Хорошие отношения с Венецией

Празднование свадьбы Ивана было омрачено происшествием, которое едва не имело роковых последствий и к которому нам нужно еще вернуться. Мы изложим ход дела по фрагментарным данным русских летописей, пополняя их венецианскими документами, которые еще, нам кажется, не поведали никому своей тайны.

Читатель помнит, что синьория послала в Москву Джана Баттисту Тревизана в апреле 1471 года с двоякого рода поручением: проверить на месте сообщения Джиларди и Вольпе и отправиться затем в Золотую Орду, чтобы вести там переговоры о войне. Этот дипломат устанавливает тот факт, что Вольпе не оправдывает никоим образом доверие, которое ему оказывалось. Его патриотические чувства были подчинены корыстолюбию, и татарский союз должен был доставить ему большие выгоды. Вмешательство великого князя разрушило бы его экономические расчеты; важно было его устранить совершенно. Хитрый итальянец окружил себя тайной и выдал Тревизана за своего племянника, явившегося устраивать семейные дела. Он имел в виду лишь сопутствовать ему в Орду, но позже, ибо раньше он должен был вновь отправиться в Италию и привезти в Москву принцессу Зою. После отъезда своего соотечественника Тревизан увидел себя в тяжелом одиночестве. Не зная языка страны, считая, что или ему изменили, или оставили его как заложника, он высказал свои опасения своему правительству. Они произвели впечатление и показались тем более основательными, что Вольпе, находившийся уже в Италии, вместо того чтобы явиться для откровенных объяснений, не рисковал дойти до Венеции. Синьория была этим в высшей степени оскорблена, и, отказавшись от переговоров с татарами, 27 апреля 1472 года она объявила своему секретарю приказ вернуться. На свою беду, тот не выехал тотчас же и едва не заплатил головой за это промедление. Поручение было более деликатно и опасно, чем могли думать венецианцы.

В самом деле, отношения Москвы в Золотой Орде, отныне уже близкой к падению, становились все более и более враждебными. Русские государи не расточали более своей казны в Сарае. Недавние победы скорее внушали надежду вполне сломить татарское иго. В 1472 году негодующий на поражения, возбуждаемый королем Казимиром, жаждая отмщения, хан Магомет напал на Россию во главе многочисленной армии. Кровопролитные столкновения произошли на берегах Оки. Татары, лишенные поддержки поляков, на которых они чересчур положились, были разбиты и обратились стремительно в бегство. 23 августа Иван вернулся в столицу, победив врага, но не окончив войны. Золотая Орда не разоруживалась, Магомет оставался непримиримым врагом Москвы. Вести с ним переговоры без ведома великого князя, хотя бы о походе против турок, было предприятием в высшей степени рискованным. Тревизан должен был в том отдавать себе отчет и никому не открывал цели своего посольства. Иван ничего не подозревал, когда роковая нескромность раскрыла тайну.

В конце 1472 года, едва явившись в Москву с Софией Палеолог, итальянцы и греки ее свиты были очень изумлены действиями Тревизана. Возникли распри и споры, и вновь прибывшие донесли на венецианцев великому князю. «Тревизан, – сказали они ему, – послан дожем Николо Троно к хану Золотой Орды, чтобы предложить ему подарки и поднять татар против турок». Венецианские документы все упреки в измене сосредоточивают на одном виновнике и глухо указывают причину, заставившую его действовать. Генуя соперничала постоянно с Венецией, а епископ Антоний Бонумбре был генуэзец. Хитрость или, вернее, коварство этого апостольского легата открыла будто бы русским намерения венецианцев. Кто бы ни был тут виновен, одно выступает с необыкновенной ясностью, что великий князь не знал до тех пор ничего о татарском посольстве и что тайна была обнаружена спутниками Софии. Как они сами узнали ее? Догадались ли, или дело это не обошлось без темных интриг? Вот вопросы, которые остаются нерешенными.

Нужно вообразить себе изумление и негодование деспотического Ивана, когда он узнал, что иностранный посланник завязывал при его дворе без его ведома двусмысленные сношения с смертельным врагом Москвы! Разве это не значило злоупотреблять гостеприимством, нарушать международное право, вызвать возмездие? Было приказано произвести дознание. Оно во всем подтвердило точность доноса и открыло великому князю, что Вольпе, посвященный в его замыслы, предполагал отвезти тайно Тревизана в Орду. Эта таинственность оправдывала все подозрения. «Воспламененный гневом», как говорит летописец, Иван изгнал в Коломну слишком предприимчивого Вольпе; его жена и его дети были отданы под надзор, а дом его был отдан на разграбление. Более жестокая участь ждала Тревизана: он был приговорен к смертной казни, и без вмешательства Бонумбре и других иностранцев несчастный венецианец, наверное бы, подвергся ей. Великий князь смягчился благодаря их энергичным просьбам и согласился сделать запрос дожу. Тревизан в оковах был отдан в ожидании под стражу Никите Беклемишеву.

Верный своему слову, Иван обратился в синьорию с посланием, примирительным и вежливым, но совершенно откровенным. Судя по ответу, ибо самый документ утрачен, Тревизан обвинялся в тайных сношениях с татарами. Для того чтобы доставить это письмо по назначению, избрали того же самого Антона Джиларди, который первый поднял в Венеции это важное дело, не возбуждая против себя подозрения в Кремле и схоронив все концы.

Сенаторы республики без труда поняли, что московское происшествие заслуживает серьезного и основательного осмотрения. Они собрали для себя все нужные сведения от итальянцев, живших в этих далеких странах. Джиларди после своих путешествий в Рим и Неаполь снова был допрошен, и начальники Совета десяти, заведовавшие посольствами на Востоке, получили полномочия вести с ними переговоры. Такой же интриган, как и его дядя, он сумел извлечь пользу из досуга, который ему предоставляли долгие сенатские рассуждения, и, отправившись к папе, он объявил, что русские пламенно желают признать его главою церкви и преемником святого Петра, вследствие чего папа дал ему важные поручения к Ивану III, как свидетельствует сам Сикст IV в своем письме от 1 ноября 1473 года к нюрнбергцам.

Венецианцы с редким упорством, с каким они преследуют свои цели, вернулись к мысли о союзе с татарами. Они не хотели отказаться от этих воинственных союзников, и тем легче, казалось, установить соглашения, что Джиларди сам изъявлял готовность сделать нужный шаг. Что касается до Тревизана, то сенат решился написать великому князю, чтобы оправдать несчастного секретаря, добиться помилования и разрешения отправиться вместе с Джиларди к Магомету. Эти решения были приняты 20 ноября 1473 года подавляющим большинством голосов. Самые выражения, которые были употреблены в данном случае, – замечательны. Мы предполагаем, говорили сенаторы, написать князю Московскому и объявить ему, что посольство Тревизана имеет скорее целью удаление татар от России, направление их к Черному морю и в Валахии с целью двинуть их против общего врага христиан, завоеванием той Восточной империи, «которая, за недостатком наследников мужеского пола, составить удел князя Московского в силу этого знаменитого брака». Любопытно видеть, что права России на Византию провозглашаются в XV веке главными обладателями левантской торговли. Один пропуск заслуживает внимания – это молчание насчет Вольпе: ни одного предательского слова в его пользу; Венеция, по-видимому, не принимает в нем участия.

В силу решения сената Джиларди отправился в Москву с подарками к великому князю и хану Магомету, с охранной грамотой для русских, которые должны прийти в Венецию, с письмом от синьории к Ивану, с другим письмом к Тревизану и с двумя копиями – с этого последнего письма и с его полномочий для ведения переговоров с Золотой Ордой. Из всех этих документов мы нашли только два послания от 4 декабря 1473 года к Ивану и Тревизану. Синьория рассыпается пред великим князем в похвалах, в уверениях самой искренней дружбы, в благодарностях за пощаду того, кто считался виновным. «Мы причисляем себя к лучшим из ваших друзей, – говорили венецианцы Ивану, – и мы желаем почтить вас должным образом». Чтобы оправдать секретаря, находившегося в подозрении, достаточно было раскрыть просто всю истину об его посольстве, что позволяло сверх того сделать лестные намеки на брак Ивана с Зоей и на возможные права на Византию. После этого Венеция считала себя вправе просить отсылки ее агентов к Магомету. «Нет, – говорила она, – бо́льшей заслуги пред Всемогущим Богом, нет лучшей славы для князя московского, нет ничего более приятного для его лучших друзей венецианцев». В случае непредвиденного препятствия Тревизан должен получить обратно свою свободу и вернуться на родину. Смело предвидя счастливый исход переговоров, синьория заранее дает своему секретарю инструкцию к Магомету. Речь сенаторов здесь приобретает наибольшую горячность: нужно было сообщить другим воинственный пыл, который послужил бы на пользу интересам Венеции.

Антон Джиларди отправился в сопровождении Паоло Оньибене, который был послан в Персию, чтобы поддерживать Узун-Гасана в его вражде против турок. Расставание произошло в Кракове в феврале 1474 года. Польский историк Длугош уверяет также по этому случаю, что Джиларди был снабжен папскими письмами к Ивану III.

В Москве успех венецианского посланника был полный. Он получил для своего соотечественника все, что желал сенат. Освобожденный от оков, восстановленный в своем звании, Тревизан получил еще подарок в 70 рублей. Все препятствия исчезли как по магическому слову. Пленник накануне, ставший опять дипломатом, он отправился в июле 1474 года в Золотую Орду с дьяком Дмитрием Лазаревым и с посланником Магомета, возвращавшимся в Сарай.

По русским источникам, Лазарев вернулся в Москву с известием, что Тревизану не удалось устроить предположенного союза. Эти сведения должны были только оправдаться позже, а по тому времени можно было ожидать лучшего.

В самом деле, Тревизан вернулся в Венецию в 1476 году в сопровождении двух татарских посланников: Тамира, отправленного самим Магометом, и Брунахо Батыря, являвшегося со стороны Тамира, любимого военачальника ордынского хана. Эти восточные дипломаты предложили венецианцам быть друзьями их друзей и врагами их врагов. Они выражали готовность немедленно выступить против турок и требовали, по обычаям варваров, подарков драгоценными камнями, платьями и в особенности звонкой монетой. Синь ория при случае умела выказывать свою щедрость. Чтобы предохранить себя от неудач, она охотно расточала подарки. Предложения татар были приняты с радостью. 10 мая 1476 года была вотирована сумма около 2000 дукатов для удовлетворения восточной жадности. Гонец был отправлен предупредить Магомета, что его посланники принесут благоприятный ответ.

Синьория, таким образом, возобновляла свои переговоры с Золотой Ордой, которые ранее едва не потерпели неудачу. В этом случае уж не в Москве более, а в Польше установился центр действий. Король Казимир IV выказывал себя очень благосклонно. Да разве не было естественным предположить, что католический государь будет покровительствовать проектам, направленным против ислама? В середине того же 1476 года Тревизан был призван к возобновлению своего далекого посольства.

Он должен был сопутствовать татарским послам через Польшу и Литву и остановиться потом в Вильно, чтобы сообразить, какие меры нужно принять дальше. Заботясь о том, чтобы не встревожить Казимира, дож Вандрамин предписал своему послу настаивать в особенности на том, чтобы татары не касались ни Польши, ни Литвы и чтобы их дикие полчища пошли к Константинополю другой дорогой.

Предосторожность разумная, но бесполезная. Между тем как Тревизан, верный своим приказам, подготовлял свои проекты в Польше, посланный Казимира старался убедить венецианский сенат отказаться от татарского союза. Этот польский представитель был не кто иной, как Филипп Бонаккорси, более известный под именем Callimachus Experiens, старинный приятель Помпония Лэта, один из корифеев римской академии гуманистов. Сильно скомпрометированный в заговоре 1468 года против папы, бежав из темницы, куда его заключил Павел II, после долгих скитаний по чужим краям, он в конце концов нашел блестящий прием при дворе Казимира IV, доверившего ему воспитание своих детей и возлагавшего на него дипломатические поручения. В 1477 году посланный к Сиксту IV отныне помилованный изгнанник остановился в Венеции, чтобы изложить взгляд своего господина на татарский союз. Последний был нарисован в самых мрачных красках. В три приема указывал красноречивый гуманист его многочисленные неудобства. Трижды давали ему уверения, что татары не преступят польские границы.

Однако же, чтобы не причинять неудовольствия дружественной державы с той удивительной осторожностью, которая его никогда не покидала, венецианский совет согласился отложить дело, и 18 марта 1477 года Тревизан был отозван. Подобные переговоры, возобновленные впоследствии, не привели к практическому результату.

Следы Тревизана исчезают с его отъездом из Польши. Один великий князь Иван продолжал хранить против него глубокое и неизменное неудовольствие. Он не скрыл этого от Контарини, когда судьба привела последнего в Москву. Знаменитый патриций, облеченный доверием своих соотечественников, был послан в Персию в том же году, когда и Паоло Оньибене, но с поручением более важным, к Узун-Гасану. В ту эпоху столь отдаленное путешествие было тяжким испытанием. Амброджио Контарини приготовился к нему, как приготовляются к смерти. Он исповедался, причастился и затем в сопровождении духовника, исполнявшего у него обязанности секретаря, переводчика и двух слуг смело отправился в путь. Ему пришлось испытать и лишения, и страдания, и опасности. Через Германию, Польшу, Малороссию и Татарию наши путешественники прибыли в Каффу, переехали через Черное море на корабле и продолжили свой путь верхом через Мингрелию, Грузию, Армению до Персии, Тавра и далее. Окончив свои переговоры с Узун-Гасаном, Контарини для возвращения в Италию избрал тот же путь. Каково было его затруднение, когда он узнал в Фазисе, теперь Поти, что турки завладели Каффой, некогда цветущей колонией генуэзцев. Предположенный маршрут становился невозможным. Приходилось вернуться назад. Не имея другого исхода, неустрашимый венецианец решился сделать длинный объезд на Москву.

Марк Россо, русский посланник, с которым он встретился в Тавре, сопровождал его. Они вместе переплыли через Каспийское море, пересекли «великую пустыню азиатской Сарматии» и 26 сентября 1476 года счастливо прибыли в Москву через Рязань и Коломну.

В Кремле венецианский посланник был принят если не с почетом, то с уважением, подобающим его сану. Все же с первой аудиенции, когда он рассыпался в благодарностях пред великим князем, последний быстро прервал его и, изменившись лицом, начал горько жаловаться на Тревизана. Несколько дней спустя бояре вернулись к тем же причинам неудовольствия и повторяли те же речи. Контарини не говорит на этот счет более в донесении о своем путешествии, но нам теперь легко догадаться о причине гнева Ивана: поляки возбуждали иногда татар против Москвы и золотом оплачивали их кровавые набеги; великий князь узнал, что Тревизан продолжал в Польше переговоры с Ордой, и это обстоятельство, пробуждая старые подозрения, должно было их сильно подтверждать. Однако же ни светлейшая республика, ни ее представитель, заброшенный в Москву, не пострадали от того подозрения, к тому же малоосновательного со стороны недоверчивого великого князя. Контарини получил все возможные льготы для уплаты дорожных долгов. Он был осыпан подарками и получил аудиенцию у Софии Палеолог, выказавшей себя в высшей степени к нему предупредительной и милостивой. По случаю прощального торжества Иван, более любезный, чем обыкновенно, долго разговаривал со своим гостем, доставляя ему возможность любоваться собольими шубами, крытыми парчой, и довел свою благосклонность даже до того, что избавил его от неприятного обряда. В конце обеда гостю, уже насыщенному яствами и питием, поднесли громадную серебряную чашу с медом. Этикет требовал, чтобы она была опорожнена залпом за здоровье хозяина. Воздержанный итальянец не был способен на этот вакхический подвиг; едва удалось ему выпить четверть этой роковой меры, Иван пощадил его насчет остального и подарил ему чашу.

Благосклонный прием, оказанный Контарини, должен был служить более возвышенной цели и ободрить его соотечественников к путешествиям на Север. Накануне свержения монгольского ига и окончательного земельного объединения Москва чувствовала потребность сблизиться с Западом. Главным образом благодаря иностранцам, созванным отовсюду с большими издержками, луч Возрождения проник в Святую Русь.

Глава 6. Конец татарского ига. Возрождение в Москве

1) Москва и впечатление, произведенное ею на Контарини. Характер москвитян. Положение страны. Упадок Золотой Орды. Колебания Ивана. Союз с Девлет-Гиреем. Влияние Софии. Нашествие татар в 1480 году. Робость Ивана. Горячие речи Вассиана. Бегство татар.

2) Возрождение в Европе. Реформы Ивана. Их поверхностность. Иностранцы на московской службе. Цель московских посольств. Формулы верительных грамот. Притязания дипломатов. Торговля. Толбузин в Венеции. Фиораванти в Москве. Дмитрий и Мануил Ралевы в Италии. Папская служба и выражение повиновения папе. Докса и Мамырев в Милане и в Венеции. Дмитрий Ралев и Карачаров в Венеции, Риме и Неаполе

1

Путешественники, которые посещали Россию в XV веке по следам Гильберта де Ланнуа и Джозафата Барбаро, были скупы на сведения об этой таинственной стране. Контарини, имевший все данные, чтобы живо воспроизвесть ее, после четырехлетнего пребывания на берегах Москвы, ознакомившись с людьми и делами, оставил нам набросок, едва отражающий впечатления европейца на Севере.

Внешний вид Москвы не мог поразить сына Венеции, возвращавшегося из живописных недр Азии. Скромная столица не имела еще своих бесчисленных колоколен с остроконечными шпицами, пышных сверкающих куполов, ничего того, что дает ей издали, при лучах заходящего солнца, фантастический облик индийского города. Резиденция великого князя сводилась к сборищу плохих домов, выстроенных за дешевую цену и без всяких художественных претензий. Зима налагала на них, однако, печать оригинальности. Под снежным покровом с убранством изо льда они казались изящными и почти грациозными. Новый центр деятельности возник на скованных льдом водах Москвы. В конце октября, когда лед достаточно окреп, на нем появилось множество лавок, и речка превратилась в базар: сотни коров, свиней, баранов, замороженных и поставленных на задние ноги, как войско, готовое к битве, ждали своих покупателей. Дела сменялись удовольствиями: конскими бегами, кулачными боями и другими развлечениями, более или менее опасными. Эта страна, с жестокими холодами, с глубоким снегом и толстым льдом, была населена народом, хорошо сложенным и сильным. Мужчины и женщины красивы, говорит Контарини, но, добавляет он, этот народ находится в животном состоянии (gente bestiale). Отвратительные язвы разъедали все классы общества: демон пьянства, кажется, был постоянным гостем в Москве. Всюду встречались страшнейшие пьяницы, которые хвастались этим и презирали воздержанных. Напиток, правда, вкусный, но холодный, делавший столько жертв, был мед. Строгие меры ограничивали его приготовление. Без этого московиты, по мнению венецианца, были бы постоянно пьяны и перебили бы друг друга, как дикие звери. Леность купцов его удивляет также: до полудня они оставались еще на рынке; но, как только проходил этот роковой час, они отправлялись бражничать и закусывать. Дела прекращались, труд приостанавливался, невозможно было получить ни малейшей услуги[11].

Если очерк, набросанный наскоро, не из лестных, это оттого, что он не полон. Московиты не были лишены высоких качеств, ускользнувших от Контарини: они были энергичны и настойчивы, колонизаторы по преимуществу, одарены способностью подражать. Когда христианство проложило путь к просвещению во времена Ярослава, называемого Мудрым, первый расцвет цивилизации оправдывал лучшие надежды на будущее. Нормальное развитие умственной жизни сначала было задержано кровавыми междоусобиями, а потом совершенно приостановлено почти трехвековым татарским игом. Народные нравы и характер ощутили действие этих роковых событий. Народ коснел в глубоком невежестве. Едва несколько монахов в глубине монастырей записывали легенды и составляли летописи. Сельские эпопеи рапсодов выражали всю поэзию чувств. Искусство ограничивалось точным воспроизведением старинных гиератических типов. Борьба с неверными могла бы, как в Испании, завалить воинственные души; но в русском не было жилки Сида Кампеадора, и рыцарские стремления никогда не волновали глубоких народных слоев России. Если не считать несколько героических подвигов и блестящей защиты осажденных городов, то с татарами боролись более политикой, чем оружием. Великие князья ловко шли к ясно намеченной цели. Народ ничего не понимал в этих тонких расчетах. Погруженный в нищету, платящий тяжкие подати, подверженный монгольским набегам, не имея никого, кто бы им руководил и кто бы его наставил, он видел вокруг себя только мрак и впадал в свои грубые нравы. Чтобы дать Москве место, принадлежащее ей по праву в мире, нужно было прежде всего освободиться от ненавистного ига неверных, ибо территориальное объединение было мало-помалу уже сделано, и, оттеснив варваров в Азию, вздохнуть живительным воздухом Возрождения, распространявшимся по Европе.

Единственное средство вернуть потерянное время и пойти нога в ногу с Западом было – отдаться ему в науку и воспользоваться его прогрессом, лишь только национальная свобода будет возвращена. С этих двух точек зрения брак Ивана с Софией имеет чрезвычайное значение, явствующее из самых фактов.

Обстоятельства того времени удивительно помогали государю этого княжества, носившего в своих чреслах зародыш гигантской империи. В самом деле, в то время как Иван своею твердою и искусною рукою образовывал национальное единство, между тем как уделы исчезали или добровольно, или покоряясь силе, между тем как Москва становилась главным очагом русской жизни, обратная работа разложения и упадка обнаруживалась у татар, первобытная организация которых не в силах была сопротивляться действию времени. Чингисханы и Тамерланы умели господствовать над страшными полчищами кочевых воинов, но природа не менее скупа на создание этих варваров с жестоким и свирепым гением, чем великих людей. Выродившиеся преемники этих титанов чувствовали, как власть тлела в их руках среди кровавых волнений, вызываемых междоусобиями. Глубоко потрясенная Золотая Орда мало-помалу распадалась на части: Казань, Крым, другие ханства еще отделились от Сарая, унося с собой только ненависть к прежним властителям. В конце XV века некогда столь грозная империя видела себя пораженной в сердце и окруженной смертельными врагами, вышедшими из своего собственного лона.

Несмотря на слабость татар, Иван колебался еще вступить с ними в открытую борьбу. Соединить храброе войско, подобно Дмитрию Донскому, устремиться на врага, дать ему битву, заплатить собственной жизнью не было уделом робкого государя, предпочитавшего интриги подвигам и мелкие стычки решительным битвам.

Враждебные замыслы были ловко скрыты. Не отправляясь лично в Сарай, Иван платил еще дань, что не мешало ему вступить в дружеские отношения с крымским ханом. Возникший вследствие этого союз был в его руках как бы обоюдоострым мечом, которым он пользовался против Сарая и против Польши, ибо Менгли-Гирей питал одинаковую ненависть к хану Магомету и к королю Казимиру. Оттого-то к этой эпохе относятся разорительные набеги крымских татар на польские и литовские провинции. Обеспеченный со стороны южных границ, Иван мог попытать счастья со стороны Сарая, но он боялся торопиться. Даже после счастливого исхода войны 1472 года, о которой речь шла выше, прежние отношения не замедлили восстановиться, и, когда великий князь у подножия алтаря протянул руку Софии, он был еще татарским вассалом.

Большая доля почина в деле полного возвращения национальной свободы принадлежит, по мнению летописцев, надменной византийской принцессе. Дочь цезарей сохраняла гордость своего рода, она выросла среди ужаса, внушаемого исламом; падение Константинополя дало ей возможность оценить значение независимости. Она побудила своего супруга сломить унизительное татарское иго и вернуть русским полную самостоятельность. Соединяя пример с убеждениями, она частью силою, частью хитростью изгнала из Кремля ордынских послов. Церковь, выстроенная по обету, была воздвигнута на том месте, которое некогда занимали татары, потерявшие ныне доступ в священную ограду. Более чувствительный удар был нанесен жадным сборщикам дани, когда они должны были убедиться, что Москва отныне не пошлет более своих сокровищ в Сарай: внук Донского, покорный советам Софии, поднял наконец свою голову, бывшую слишком долго склоненной.

Магомет негодовал, что добыча Чингисхана и Батыя ускользала из его рук. Он ждал не дождался увидеть великого князя простертым у его ног, предлагающим ему злато, меха и паволоки. Оттого в 1478 году он без труда поддался влиянию Казимира IV, склонявшего его напасть вновь неожиданно на Москву. События приняли тот же вид, что в 1472 году: в борьбе с Новгородом, в ссоре с братьями великий князь открывал врагу свой фланг. Успех нападения зависел от быстроты. Отсрочки Магомета дали Ивану время заключить мир с врагами, скрепить союз с Менгли-Гиреем, более тесный, и окончить военные приготовления. Прибывши на берега Оки, татары нашли занятыми и хорошо защищенными все броды. Они отступили тогда на Угру, но встретили там те же препятствия.

Торжественная минута – это чувствовалось инстинктивно – наступала в истории. Народ готовился защищать свои очаги и храмы, ненависть к неверным искала исхода. Время требовало решительных действий; но Иван не был на высоте положения. Он уже раскаивался в порыве своего мужества, покинул войско, вернулся в Москву, послал жену и сокровища на север и спокойно оставался вдали от врага. При виде этого русские, дрожа от негодования, подняли сильные жалобы. Архиепископ Ростовский Вассиан Рыло, духовник государя, назвал смело своего духовного сына беглецом. Почтенный старец предлагал свои услуги для начальства над армией. Он был готов пожертвовать своей седой головой. Он упрекал Ивана за его страх пред смертью, как будто бы смертный мог ее избегнуть. Эти откровенные обвинения смутили великого князя. Не считая себя более в безопасности в Кремле, он удалился в окрестности столицы, где еще провел несколько дней в проволочках. Вынужденный наконец успокоить народное возбуждение, он вернулся к войску, но вместо того, чтобы смело обнажить меч, он отправил послов просить милости у Магомета, предложить ему подарки, умолять о пощаде его улуса. Это новое унижение переполнило меру. Архиепископ Вассиан снова взялся за перо и обратился к своему духовному сыну со страстными упреками, проповедуя ему мужество и обещая ему победу. И так как Иван прикрывался совестью, он разрешил его от клятвы: православный государь, говорил он, никогда не обязан предавать христиан татарам, не более чем Ирод был обязан обезглавить Иоанна Крестителя. Эта страстная речь делает честь Вассиану. Библейская анафема против «немой собаки» не может его постигнуть. Мало епископов на Руси держало такую пророческую речь, но весь этот пыл был бессилен пред колебаниями Ивана. При случае он умел себя окружить слабодумными советниками, «слушая, по выражению летописи, злых человеков, сребролюбцев, богатых и брюхатых, предателей христианских, поноровников бесерменских, иже советуют государю на зло христианское, глаголюще, поиди прочь, не можеши с ними стати на бой; сам бо дьявол тогда усты их глаголаше, той же дивне вшедь в змию и прелстил Адама»[12].

Великий князь, доступный сатанинским наветам, оставался в оборонительном положении и предоставлял события их естественному течению.

Русская армия уже одним своим числом внушала уважение Магомету. Отважиться на решительный удар до соединения с Казимиром казалось ему легкомысленным. Но тщетно он ждал польского короля, который, задержанный крымским ханом, не мог прийти. Естественный же союзник Москвы оказался более верным: зима своим холодным дыханием и снежными бурями застигла татар ранее, чем они успели помириться с врагом. Дурно подготовленные к такому тяжкому испытанию, они долго не выдержали.

11 ноября был подан сигнал к общему отступлению. Вероятно, что русское золото играло роль в этом решении.

Благочестивые летописцы-современники объясняют эти события странным чудом.

Когда русские, говорят они, изнемогая от усталости, решились отступить, татары, пораженные внезапным страхом, вместо того чтобы их преследовать, убежали в степи и остановились на зиму при устьях Донца, разорив в отмщение злосчастную Литву.

Как бы то ни было, 1480 год знаменует конец татарского ига. Хан Магомет был убит в своей палатке смелым соперником. Золотая Орда отжила. Она сама собой рушилась на своих кровавых развалинах. Для России же, сбросившей свои вековые цепи, свободной, отныне открывалось славное будущее. Когда армия, победоносная, без кровопролития вернулась к своим очагам, веселый звон московских колоколов возвещал скорее торжество искусной политики, чем личного мужества Ивана и его советников.

2

Великий князь не ждал окончательной развязки, чтобы сблизиться с Западом. Последние годы татарского владычества не отвлекали настолько внимания русских, чтобы помешать им в сношениях с Европой. С верным сознанием потребностей страны Иван поторопился выйти из этого одиночества, лишь только брак с Софией доставил ему случай. Византийская принцесса привезла с собою итальянцев и греков. Некоторые из них остались в Москве. Другие явились вслед увеличить их число. Главным образом этими иностранцами пользовались для того, чтобы завязать внешние сношения.

Европа XV века могла многому научить русских. Возрождение разливалось по Италии широким потоком и распространялось все далее и далее по соседним странам. Источником его был Рим, с тех пор как Николай V, соединяя там лучшие таланты и великих мастеров, основал Ватиканскую библиотеку и дал сильный толчок к развитию литературы и искусств. Восстановленный из своих развалин, город Августа принимал опять блестящий вид времен золотого века. Произведения Анжелико да Фьезоле, Мелоццо да Форли, Перуджино возбуждали всеобщее изумление. Чтобы высказать свои хвалы, гуманисты пользовались языком Петрарки и Данте или, лучше, еще классической латынью, от которой не отказались бы Цицерон и Вергилий. Идеи распространялись быстро со времен чудесного изобретения Гутенберга и Фауста. Новый мир открывался с плавания Христофора Колумба. Обольщенные успехом мореплаватели устремлялись в океан в погоню за неизвестным. Умы волновались; социальная жизнь расширялась; торговля и промышленность получали развитие, дотоле неслыханное. Русским нужно было только перейти границу, чтобы собственными глазами видеть это зрелище. Но возвыситься до его начала, подняться до источников, откуда исходило Возрождение, и почерпнуть там обновление отставшей страны было не так легко. Гениальный человек взял бы на себя эту задачу, Иван же не был из числа реформаторов. Одаренный ясным практическим пониманием, но не обладая широтою взгляда, он ограничивал себя тесными пределами. Слишком мало образованный сам по себе, чтобы стать, подобно Гарун аль-Рашиду или Сулейману, покровителям литераторов, другом ученых, он тем не менее был поражен пользою наук, он хотел воспользоваться ими в настоящем, не заботясь, однако же, о будущем. Это был Петр Великий в малом размере.

Так, русские не умели строить каменных церквей; еще недостроенные, они уже обваливались с треском. Никто не умел изготовлять оружия, добывать руду, строить мосты – настоятельные потребности, которые чувствовались все более и более. К Западу обратились за инженерами, за рудокопами, за архитекторами, за рабочими всех родов. Если новые пришельцы совершили чудеса, если их труды возбудили удивление и приносили пользу, то никакого усилия не было сделано, чтобы пробудить национальный дух и вызвать соревнование с иноземцами. Иван никогда не помышляет об основании школы, о распространии образования, об устройстве печатни, о перемене общественных взглядов, о воспитании нового поколения. Внешняя сторона западной культуры появлялась в Москве, но дух, произведший эту культуру, не проник к русским. Срывали цветы и плоды, возникшие в другом месте, а их земля была лишена еще плодотворного семени. Отсюда произошло отсутствие равновесия, дурная привычка полагаться на другого, неуместная недоверчивость к собственному почину, в сущности представлявшая не что иное, как роковую умственную лень.

Эта эпоха не произвела почти ничего оригинальнаго, она не обнаружила творческих сил народа.

Странное дело! Те же греки, которые устроили в Италии кафедры красноречия и философии, комментировали Платона и Аристотеля, Гомера и Демосфена, не попробовали даже учить грамматике в Москве. Без сомнения, почва была не так подготовлена, как на Западе, но нужно предположить также, что в России от них не потребовали бы этого рода услуг. Более блестящие и более доходные обязанности ждали их в Кремле.

В самом деле, к этому времени относятся первые русские посольства в Европу, если не принять в соображение путешествие Вольпе и Джиларди. Обыкновенно главою посольства был грек. Его товарищами были русские, учившиеся дипломатическому искусству. Их главною, часто единственною целью был наем рабочих, артистов, даже докторов, и их доставление в Москву. Политические дела велись только с Габсбургом. В Италии сводились они к платоническим обещаниям по поводу лиги против турок. Полномочия этих посланников должны были быть настолько шире, насколько их верительные грамоты были коротки, но внушительны. Для того чтобы дать представления об этой формуле, повторявшейся без изменения, приведем послание Ивана к Александру VI, сохраняющееся в Венеции:

«Александру папе, пастырю и учителю римские церкви; Иоанн, Божиею милостию государь всея России и великий князь володимирский, и московский, и новгородский, и псковский, и тферский, и югорский, и вятьцкий, и прьмьский, и болгарский, и иных. Послали есмя до тобя послов своих Дмитреа Иванова, сына Ралева, до Митрофана Карачарова. И что учнуть тобе от нас говорити и ты бы им верил. То есть наши истинные речи. Писано на Москве, лету ;»[13].

Отсюда видно, что великий князь не затруднялся давать свое полное доверие посланным, и те в некоторых, по крайней мере, случаях не выказывали себя недостойными его. Было ли то остатком варварства или признаком прогресса, воспоминанием Византии или прихотью Кремля, но эти импровизированные послы выказывали себя неумолимыми насчет этикета. Они всюду добивались первого места, предпочитали не появляться вовсе, чем быть ниже других, и защищали свои притязания с настойчивостью, доходившей до смешного. Подарки, которые они предлагали государям, состояли в драгоценных мехах, каковы: куницы и соболя и из моржовых клыков. В Венеции не стеснялись продавать эти предметы на аукционе; в других местах, вероятно, их избавляли от подобной обиды. Большею частию послы отправлялись к Италии и останавливались на короткое время в Милане, Венеции, Флоренции, Риме и Неаполе. Греческие колонии расположились вдоль этой дороги, и, может быть, путешественниками руководило желание видеть своих соотечественников. Дорогой они сообщали итальянцам сведения о Москве, и, занимаясь торговыми делами не менее, чем дипломатией, они усердно устраивали сделки и охотно принимали поручения. Небольшая записка маркиза мантуанского от 10 мая 1499 года позволяет нам заключить, что дело иногда не обходилось без некоторой назойливости. Дмитрий Ралев, путешествовавший в ту пору по Италии, счел себя обязанным уведомить маркиза о своем близком отъезде в Москву, предложить ему свои услуги, изъявляя готовность или самому отправиться в Мантую, или прислать кого-нибудь вместо себя. Франческо Гонзага ответил столь решительным отказом и такими горячими пожеланиями счастливого пути, что они едва прикрывают отказ[14]. Тогдашние летописцы не нарисовали портретов греческих или московских послов великого князя в XV веке: разница должна быть поразительной. Одни имели случай более или менее приобрести западный лоск, другие, вероятно, походили на Шеврюгина и Молвянинова или на их собратьев XVII века, приводивших в такой соблазн русофила Крыжанича.

За недостатком более полных сведений, может быть, не будет бесполезным соединить здесь в одной картине разбросанные по разным местам подробности о русских посольствах в Италии до 1505 года. Они оставили самые прочные следы, ибо привлекли в Москву талантливых людей.

Семен Толбузин открывает шествие этих дипломатов. 24 июля 1474 года он был послан в Венецию в сопровождении Джиларди, уже известного читателю. Иван помиловал Тревизана и отправил его в Золотую Орду. Толбузин принес эти добрые вести синьории и занялся набором иностранцев. Так как он привез соболей, то сенат решил 27 декабря 1474 года послать великому князю взамен парчи на 200 дукатов. Толбузин сам получил в подарок парчовый костюм; его секретарь – платья из камки; его слуги – из красного сукна. Все эти наряды путешествовали уже далеко. Они возвращались из Персии, где не представилось случая раздать их при дворе Узун-Гасана. Кремль был счастливее.

Толбузин, побывав в Риме, в марте 1475 года вернулся в Москву. Его посольство останется навсегда знаменитым, ибо оно дало русским итальянцам бессмертной славы. Рудольф Фиораванти дельи Альберти, известный под именем Аристотеля, был одною из артистических знаменитостей своей родины. Судья, компетентный в этом деле, господин Мюнц не колеблется назвать его самым славным инженером и самым выдающимся архитектором в Италии XV века. Родом из Болоньи, он приобрел сначала известность в Риме, где он перенес громадные монолитные колонны с площади Минервы в Ватикан. В 1454 году он осмелился в своем родном городе на настоящий tour de force, перенеся с одного места на другое в целом виде, не разрушая ее, громадную башню, известную под именем della Mazione. Кардинал Виссарион, бывший тогда папским легатом, дал 50 флоринов смелому инженеру. Будучи от природы удивительно деятелен, Фиораванти отличался поочередно в Неаполе, в Миланском герцогстве, в Венгрии, затем опять в Риме, где Павел II желал поднять гранитный обелиск, уступивший впоследствии только велениям Сикста V. Слава Аристотеля установилась так прочно, что губернатор Болоньи говорил про него: «Никто не знает в архитектуре того, что неизвестно Фиораванти». Призываемый одновременно султаном Баязетом и великим князем Иваном, он предпочел Кремль Босфору и отправился в Москву со своим сыном Андреем. Благодаря ему в городе царей воздвиглись такие церкви, каков Успенский и Архангельский соборы и дворцы, которыми он гордится и доныне. Фиораванти остался в сношениях со Сфорцой. Он послал в Милан соколов и кречетов, за которые герцог щедро заплатил дукатами и материями. В 1479 году болонские городские представители (болонские консерваторы) потребовали его обратного возвращения на родину, но их желание не было исполнено. Позднее сам Фиораванти, испуганный кровавым и быстрым судом великого князя, помышлял о бегстве, но принужден был остаться.

После первого посольства наступил перерыв, продолжавшийся несколько лет. Только в 1488 году на Дмитрия и Мануила Ралевых было возложено новое дипломатическое поручение в Италию. Оба брата принадлежали к греческой семье, поселившейся уже три года пред тем в Москве. На этот раз нужно было возвестить за границей о важном событии. В 1487 году, воспользовавшись смутами, происходившими в Казани, великий князь послал войско против татарского города, взял его приступом, низложил государя, враждебного русским, и возвел на его место верного союзника. Полное присоединение Казани было бы преждевременным. Иван удовольствовался тем, что наметил дальнейший путь для завоеваний, приняв титул великого князя Болгарского. И так как военный подвиг был славным, то он давал удобный случай гордиться им на Западе.

Ралевы были отправлены с этою вестью в Италию. После 70-дневного путешествия они прибыли в Венецию и были приняты сенатом 6 сентября 1488 года. Главная часть их речи была посвящена «великой победе, одержанной в июне 1487 года их королем (sic) над татарским государем, напавшим на него с 110 000 всадников».

Венецианцы, оказалось, удовлетворились этими неопределенными рассказами, не ища точнейших сведений. Оба Ралевы напомнили затем о своем греческом происхождении и выставляли себя самыми верными и самыми преданными слугами синьории, в знак чего, кроме мехов от великого князя, они предложили от своего собственного имени 80 соболей. За это каждому из них было подарено парчовое платье и 100 дукатов. Чтобы покрыть расходы, сенаторы продали соболей на аукционе. Из Венеции послы отправились в Рим. 18 ноября они присутствовали при папской мессе в Ватикане. Когда пропели «Слава в вышних Богу», папа Иннокентий VIII пригласил одного из них на ступеньки своего трона. Почетное место было ему назначено непосредственно за сенатором, представлявшим славное прошлое Рима. Церемониймейстер Borchard, сохранивший нам эти подробности, прибавляет, что посол был отправлен для того, чтобы выразить папе повиновение. Это сведение должно отметить. Читатель помнит, что Вольпе для вящего назидания зрителям дал формальные уверения в покорности папе. Не повторились ли здесь также эти двусмысленные выражения и не обнаружили ли греки в этом случае своей обычной изворотливости? Это могло бы объяснить благоприятное мнение, которое долгое время имело Рим относительно настроения Москвы.

Ралевы вернулись в Россию только в 1490 году, приведя с собою множество работников: каменщиков, оружейников, литейщиков и др. Между новыми пришельцами находился еврей доктор из Венеции, упоминаемый в летописи под именем Льва Жидовина, который, конечно, не предвидел печальной участи, ожидавшей его в новом отечестве. Лишь только он прибыл, его попечению был вверен Иван, сын великого князя от первой жены Марии. Это был молодой человек 32 лет, страдавший, как кажется, от подагры. Слишком уверенный в своем искусстве, Лев жизнью своею ручался за выздоровление больного, который, однако, умер, и доктору была отрублена голова. Три года спустя по возвращении Ралевых, в мае 1493 года, в Италию направляются грек вместе с русским, Мануил Докса с Данилой Мамыревым. В ноябре, когда они прибыли в Милан, в их честь была устроена охота в долинах Тессино. Она прекрасно удалась. Наоборот, брак Бианки Сфорцы с Максимилианом I был причиной неприятного происшествия. Послы Ивана отказались присутствовать на нем, чтобы не уступать первого места представителям Святой империи, Испании или Франции. У упорствующих не было недостатка в основательных причинах. Не говоря про знатность рода, утверждали они, наш государь более могуществен, чем короли Венгрии, Богемии и Польши, взятые вместе. Они остались непреклонными, но эта гордость нисколько им не повредила. Людовик Сфорца, опекун юного герцога миланского, остался доволен русским посольством и пожелал поддерживать сношения с Иваном. В Кремль даже должен был отправиться нарочный, посол Бокалино мантуанский, с целью сделать более тесными узы дружбы. Если это посольство и состоялось, то оно, во всяком случае, не оставило следов. 29 декабря 1493 года русские явились в венецианский сенат, а в следующем году они вернулись в Москву в сопровождении иностранцев, поступивших на службу великого князя. В числе их находился архитектор Альвиз и оружейный мастер Пиетро. Они явились кстати, чтобы пополнить пробел, образовавшийся со смертью Петра Антонио Солари (умер 22 ноября 1493 года). Он выстроил башню и стены и принял участие в постройке знаменитой Грановитой палаты.

В 1499 году Дмитрий Ралев снова получает поручение – отправиться в Венецию, Рим и Неаполь, но уж более не со своим братом, а с русским – Митрофаном Карачаровым. Выше мы воспроизвели верительные грамоты, которые они имели к папе, и двусмысленную переписку с маркизом мантуанским. Торговля доставляла им затруднения, даже в венецианской таможне были удивлены их громадной кладью. 11 марта 1500 года они присутствовали в Риме в консистории, где Александр VI проповедовал Крестовый поход против турок. По возвращении в Венецию, будучи приглашены на торжественную процессию, они отказались в ней принимать участие, как только почетное место было предоставлено французам. Синьория не заявляла претензий по этому поводу и выказалась сговорчивой. Нужно было щадить предполагаемых союзников против ислама. Предпочли говорить с ним об этом горячем вопросе и возбуждать их мужество для войны с турками; в таком смысле было сочинено письмо к Ивану. По поводу этого посольства обнаружилось национальное соперничанье, проявлявшееся в последующие века: Литвин проезжал по Италии в то же время и повсюду оспаривал московские рассказы.

Таковы приблизительно посольства, которые Иван III отправлял в Италию. Траханиот тоже был в Риме, только неизвестно, при каких обстоятельствах. В общем, русские могли себя поздравить с приобретениями: Фиораванти, Солари, Дебосси оставили продолжительные следы своего пребывания; Кремль обязан им своими лучшими зданиями, в которых часто византийский стиль соблюдается только внутри, между тем как снаружи выступает влияние Возрождения. Политика оставалась в стороне; в этом отношении Ивану не на что было надеяться от Италии, и он, в свою очередь, не торопился предлагать услуг против турок.

Дипломатические миссии русских с Австрией и в другие места слишком известны, чтобы стоило к ним возвращаться. Эти разнообразные сношения не мешали великому князю устремлять взор на Византию. В его царствование можно заметить начало восточного вопроса.

Глава 7. Возникновение восточного вопроса в Москве

Восток и латиняне. Виды на Москву. Двойственность политики Ивана. Союз с Крымом. Торговля с турками. Отсутствие солидарности с Западом. Дипломатические сношения с султаном. Народное настроение. Авторитет греков поколеблен. Москва – Третий Рим. Венец и бармы Мономаха. Легенда о белом клобуке. Теория Филофея. Венеция провозглашает право Москвы на Константинополь. Мануил Палеолог переходит в ислам. Андрей Палеолог дважды посещает Москву. Он продает свои права на Византию Карлу VIII. Впоследствии передает их в силу своего завещания Фердинанду и Изабелле Испанским. Права Софии. Ее влияние в Кремле. Ее религиозные мнения. Временная опала. Сын Софии превозглашен наследником престола

Восточный вопрос в современном смысле этого слова возникает в России только с конца XV века. До тех пор происходила борьба с монголами, так сказать, в стороне от Европы. Только в эпоху свержения ненавистного ига и первого вступления в западноевропейскую жизнь великий князь Московский получил возможность стать в известное положение к султану.

В течение полувека Восток, как мы уже сказали, являлся латинянам в мрачном свете. Славянские народы Балканского полуострова были покорены турками. Некогда цветущий город Константина служил столицей для падишаха. Европе грозило новое мусульманское нашествие. Крылатый лев святого Марка дрожал за свою восточную торговлю. Венгрия, всего более подверженная нападениям, требовала помощи людьми и деньгами. Но те, которые некогда призывали народы к освобождению Святого Гроба – папы, – подняли свой голос вновь, чтобы исторгнуть христиан из тисков ислама. Лишь только Москва стала лучше известна в Европе, повсюду пробудилась надежда найти в великом князе союзника против турок. Расчеты эти исключительно основывались на возвышенных целях. Интересы низшего порядка ускользали от людей, знавших Россию только по имени.

Иван III отдавал себе ясный отчет в этом положении. Он воспользовался с необыкновенным искусством выгодами, которые оно представляло. Образ действия, принятый им, запечатлен ловким притворством и заднею утилитарною мыслью, ясно выступавшей. Эта двойственная политика будет долго оставаться в чести в Кремле. В этом отношении Москва не уступала венецианской синьории или Франции Людовика XI.

Ввиду вызывающего положения, занятого турками, Иван понимал свой рыцарский долг: религиозные верования соединялись с историческими воспоминаниями, чтобы возбуждать в нем ужас к бусурманам. Оттого охотно выставлял он себя отъявленным врагом полумесяца, готовым наводить на него ужас мечом Дмитрия Донского. В Риме и Венеции русские послы возбуждали воинственный пыл пап и дожей. Можно было бы подумать, что православный государь ждет только минуты, чтобы устремиться на врага. На самом же деле этот показной энтузиазм и эта напускная ревность служили только для того, чтобы сбить с пути общественное мнение; обещания Крестового похода были обманчивы. Иван жил с турками в добром согласии и не намеревался нарушать этой подозрительной дружбы. Поддерживать ее побуждали политические и торговые интересы.

По свержении татарского ига московская политика преследовала одну цель – вернуть русские области, вошедшие в состав Польши и Литвы. Под влиянием этих соображений заключались и расторгались союзы с иностранными державами, и с этой точки зрения дружественные отношения с Менгли-Гиреем, о которых была речь выше, имели не меньшую цену, чем всякие другие. Но татарский хан со времени завоевания Крыма Магометом стал простым турецким вассалом, и борьба с султаном, его сюзереном, владевшим Черным морем, влекла бы для Москвы расторжение ее исконного союза с Крымом. Сами по себе мирные отношения с турками входили в расчеты Ивана III; он уже предвидел в султане опасного врага для поляков; ввиду всего этого соглашение с падишахом представлялось в благоприятном свете.

Материальные интересы сближали также оба народа. Русские не менее, чем турки, дорожили возможностью сбывать товары друг друга. Их торговые караваны хорошо знали дорогу на Каффу и на Азов, где происходил обмен русских кож, персидского шелка, индийских материй и пряностей. Заинтересованные стороны сильно желали сохранения этих торговых центров, достигавших некогда при генуэзцах такого цветущего состояния. Оттого, когда русские, считая, что их права нарушены, покинули эти рынки, турки первыми стали их приглашать назад и просить их о возвращении. В Москве остались очень довольны этими просьбами, ибо Иван не хотел ничего другого, кроме продолжения этой доходной торговли, лишь бы только русские не подвергались стеснительным налогам.

Вообразить себе великого князя приносящим в жертву свои выгоды для услуги Западу значило бы странно ошибиться насчет характера этого государя, преследовавшего исключительно утилитарные цели. Он, пожалуй, несознательно применял систему невмешательства. Европа допустила монголов овладеть Россией; ни одна освободительная армия не явилась на помощь притесненным, обязанным только себе отвоеванием независимости. Что удивительного в том, если исчезло сознание единства с великой христианской семьей? Это равнодушие простиралось даже на славян Балканского полуострова, несмотря на общность веры, языка и происхождения. Панславистская идея дремала еще в глубине сознания и ждала своего исторического часа, чтобы появиться. Итак, великий князь обнадежил обещаниями и речами врагов ислама. А в действительности же он воспользовался Менгли-Гиреем, чтобы вступить в лучшие отношения с Баязетом. За перепиской последовали посольства. Первый турецкий посол в 1493 году был остановлен в Киеве и принужден был вернуться. Ревнивые стражи границ – литовцы – притворно выставляли на вид преследование шпионства. В сущности же, они хотели изолировать Москву. Эта маленькая победа вызвала только замедление на несколько месяцев. Иван сумел взяться за дело более ловко, чем Баязет, и русский представитель достиг Босфора. Это был еще молодой человек, лет тридцати пяти, Михайло Плещеев, полный претензий и редкого упорства. Он обнаруживал надменное презрение по всем налогам, не допускал различия между своим багажом и товаром, к великому неудовольствию нелюбезных таможенных чиновников. Паши и визири внушали ему посредственное уважение. Предтеча Меншикова, он считал себя довольно важным лицом, чтобы вести переговоры, не подчиняясь унизительному восточному этикету. Его странное поведение поразило неприятно Баязета. Он горько жаловался на то общему другу Менгли-Гирею, но ни одного слова упрека не было обращено к Ивану. Наоборот, ответ турок дышет благосклонностью и – лестная неожиданность для Кремля! – титулы прописаны с такою восточною щедростью, которая способна была удовлетворить самое большое честолюбие.

С этой эпохи до царствования Алексея Михайловича, бывшего свидетелем полного переворота, сношения с Турцией были мирными. Иван IV, Феодор, Борис Годунов, даже Михаил Романов, следуя по стопам Ивана III, братались с Стамбулом и подымали воинственные клики, чтобы удовлетворить Запад. Султаны их не слышали или если и слышали, то и не тревожились этим более нужного. Предчувствуя опасность на Севере, тонкая восточная политика не торопилась вызвать бурю. Русские казались в самом деле грозными для турок, ибо балканские православные народности были всецело преданы белому царю, их единоверцу, и белый царь имел безграничную власть над своими подданными, над их имуществами и жизнью. Таково было мнение наиболее мудрых визирей, и они не утаивали его от венецианских послов, передавших нам этот секрет.

Если в правящих кругах господствовало примирительное настроение, то иное чувство воодушевляло массы. Ненависть к неверным, слепая, непримиримая, коренящаяся в глубине русского сердца, перемешивалась с религиозным фанатизмом. Могущественный рычаг, которым впоследствии будут пользоваться русские императоры с политической целью всякий раз, как их войска направятся к Дунаю. Оттого хитрый лорд Брукхэм не без основания будет удивляться противоречию между чувствительными прокламациями, дышащими православием, в начале восточных войн и существенными договорами, которыми они оканчиваются.

Важно установить тот факт, что брак Ивана III с наследницею трона, ниспровергнутого турками, не оказал дурного влияния на дипломатические сношения обоих народов. Великий князь мог даже принять византийский герб черного двуглавого орла, не возбуждая ревности и подозрения своего сильного соседа. На другой почве это событие вызвало странные явления, освещая, таким образом, с новой стороны восточный вопрос. Особенная связь, соединявшая издавна Москву с Византией, сделалась еще теснее с тех пор, как София появилась в недрах России, и притом в пользу Москвы, но не Византии. Смутная идея о православной миссии, посещавшая головы книжных людей, получила отныне историческое неоспоримое основание. Отсюда возникло настроение, генезис которого можно указать, проникшее до глубины низших народных слоев и дошедшее потом до трона.

В самом деле, когда Византия в X веке просветила Москву светом христианства, когда миссионеры и епископы окрестили народ на Днепре, устроили несколько школ в Киеве и упредили иерархию в стране, греки получили в глазах русских чрезвычайное значение. Новообращенные окружали своих апостолов и учителей глубоким почтением. Ученость и святость, казалось, принадлежали если не исключительно, то преимущественно византийцам.

В середине XV века это народное убеждение было сильно потрясено двумя последовательными ударами: Флорентийским собором, где император Иоанн VIII и патриарх Иосиф провозгласили унию с Римом, и падением Константинополя. Зловещие слухи распространились уже насчет греков немедленно после собора: их обвиняли в том, что они изменили вере отцов и отдались латинянам. Когда полумесяц заменил крест на Босфоре, когда Святая София была превращена в мечеть, сами события, казалось, подтверждали эти обвинения: взятие Византии турками не являлось ли небесной карой, наказанием, постигшим греков за их отступничество? Из этих посылов легко вытекал практический вывод.

Византия некогда заявляла претензию на полную гегемонию в мире. Резиденция императора, центр гражданского управления, юная и гордая столица стремились также стать центром религиозным: она старалась присвоить себе первенство, составляющее по воле божества удел престола святого Петра. Все эти тенденции выражаются одним магическим словом: Византия есть новый Рим. Нечто подобное повторяется теперь в Москве: другая сцена, другие действующие лица, условия совершенно иные, но сходство идей свидетельствует об их связи. Византия, говорят, изменила своей миссии. Она перешла к Москве – к palladiumy православия, не имеющей соперников в будущем. Филофей, псковский монах, первый формулировал эту блестящую теорию в письмах к великому князю Василию Ивановичу и дьяку Михайлу Мунехину. Московские книжники были заняты в ту пору разрешением таинственного вопроса: спрашивалось, естественные или сверхъестественные причины вызвали бедствие, постигшее Константинополь; ответ на эти сомнения наивно искался в Библии и у летописцев в странных комбинациях чисел от Адама до XV века и даже в течениях звезд. Филофей предостерегает своих соотечественников от ошибочных выводов и указывает им на единственный верный и справедливый: Византия, говорит он, пала за то, что изменила истинной вере и приняла латинство. Но тотчас же он сам себя поправляет: пала ли действительно Византия в более возвышенном смысле этого священного слова, Византия – досточтимое седалище христианской власти, символ слияния между церковью и государством, Византия духовная? Нет, отвечает старец Спасо-Елеазарова монастыря, православная империя не исчезла, она только переместилась, она там, где бьется сердце вселенской церкви, где сохраняются живые предания апостольские, где истинная вера защищена государем могущественным и свободным. Старый же Рим пал в отступничество; у него нет более ни государя, ни законного первосвященника; турки развенчали новый Рим, чтобы сделать из него мусульманскую столицу; только Москва отныне соединяет все необходимые условия. Она – Третий Рим навеки, сверкающий как солнце, сияние которого ничто не затемнит, ибо никогда не возникнет четвертый Рим, и, обращаясь к государю с горячим словом, Филофей приветствует его как главу христиан, которому принадлежит будущее[15].

В совершенном соответствии с этими высокими стремлениями народный гений создает цикл легенд, приписывающий Москве всемирное первенство, гражданское и религиозное. Так, существовало мнение, что Комнин переслал знаки императорского достоинства Константина Мономаха великому князю Владимиру, называемому также Мономахом. Эта материальная передача, впрочем сомнительная, сделалась в конце концов передачей самой верховной власти, правом на наследство в случае уничтожения империи. Очень любопытна также странная легенда о белом клобуке, данном императором Константином папе Сильвестру. В Риме пытаются уничтожить роковой подарок, но ввиду угрожающего видения его пересылают в Византию. Новые опасности здесь возникают: Константин и Сильвестр являются во сне патриарху Филофею и дают ему совет предложить клобук епископу Василию Новгородскому: Россия, таким образом, вступает в обладание этим драгоценным сокровищем. Легенда делает отсюда победоносный вывод, что «благодать», честь и слава покинули уже ветхий Рим, что Византия будет скоро лишена их в свою очередь и что вся святость, все величие божественным велением сосредоточатся в Москве. Должно отметить в этих легендах контраст: если мирская власть исходит из Византии, то религиозное первенство имеет источником Рим. Как не сказать, что это – отдаленное эхо римского первенства, признаваемого даже некогда в Византии?

Опираясь на народные симпатии, смелая фикция Филофея проложит свою дорогу. Она появится в Кремле, когда великий князь Иван IV, вспоминая о своем родстве с византийскими императорами, обратится к восточным патриархам за утверждением принятого им пышного титула; когда Москва, ставшая резиденцией царя, будет добиваться чести сделаться резиденцией патриарха. Византийские епископы, афонские монахи, согбенные под турецким игом, явятся в Россию умолять о помощи государя, просить милостыню, составлять планы для похода. Иллюзия станет все более и более полной. Слава Византии перейдет из Босфора к Москве.

Мы только вкратце указали этот ход идей, но самый факт их появления достаточен для нашей цели.

Отсюда можно понять важность этого брака, который, расширив внезапно горизонты, дал более не фиктивные права, но реальные (по крайней мере, наружно) на наследство, которого в равной степени добивались и государь, и народ. Нам остается рассмотреть историческое основание этого права не с точки зрения византийского законодательства, но согласно мнению, господствовавшему тогда в Европе. После великого разорения 1453 года не могло быть более речи ни о народном собрании для избрания государя, ни о сенате, который утвердил бы этот выбор. Во всяком случае, политическое сознание Запада преклонялось еще пред этими титулами, более или менее авторитетными, даваемыми по справедливости или из приличия. Читатель не забыл, что с 1473 года венецианский сенат, который всегда отличался осторожностью и точностью в своих утверждениях, признал не менее того, по собственному почину, права Ивана III на Византийскую империю за отсутствием мужского потомства в линии Палеологов. Это убеждение было так искренно, что дож не побоялся высказать его открыто в письмах к великому князю. Столь категорическое утверждение, исходящее из Венеции при том настроении умов, в котором находились русские, должно было, без сомнения, произвести на них живое и глубокое впечатление, тем более что предвидение сената не было совершенно химерическим и могло даже осуществиться в эпоху, более или менее близкую.

В самом деле, у принцессы Софии было только два брата, Андрей и Мануил. Они получили воспитание в Риме под высоким и отеческим наблюдением Виссариона. Ни тот ни другой не оправдал надежд кардинала, желавшего, чтобы юные принцы достойно носили свое славное имя. Мануил, одаренный характером деятельным и предприимчивым, утомленный, может быть, ролью, которую он играл в Риме, переменил двор папы на двор падишаха, отказался от Евангелия и принял Коран. Мечты о величии и богатстве, если он их питал, не осуществились. Магомет принял его милостиво, назначил ему доходы, дал нескольких рабов, но его благосклонность не пошла дальше этих незначительных подачек; Мануил никогда не достиг ни высших чинов в армии, ни высших должностей при дворе. Его положение было не из веселых: турки не выказывали ему особенной угодливости. В глазах христиан его отступничество равнялось полной потере короны. Из его двух сыновей Иоанн умер в истинной вере, не оставив потомства; Андрей был обрезан по приказу Селима и зачислен в его войско. Так исчезают все права на Византию со стороны Мануила.

Более сложным был вопрос по отношении к Андрею. Как старший брат, он был законным представителем всей династии и, никогда не вступая в переговоры с турками, считал, что ему принадлежит, по личному праву, престол его предков. Ничто, однако, не доказывает его мысль оружием восстановить свое право или серьезно просить военной помощи у Запада. Имея малое значение в Ватикане, нося иногда край папского облачения, он удовлетворял свое честолюбие дешевым и не всегда разборчивым путем. Он объезжал Европу с целью зарабатывать деньги продажей наследственных прав.

Во-первых, Андрей посетил Москву дважды, в 1470 и 1490 годах. Его пребывание там каждый раз было кратковременно. Летописи сухо замечают, что одно из этих путешествий стоило Софии больших денег. Заключил ли он по этому случаю договор с своей сестрой, и новый Исав ли продал за деньги права первородства? Источники, известные доселе, не дают ответа, но действия Андрея по отношению к королям французскому и испанскому оправдывают некоторые подозрения.

Из всех государей эпохи наиболее легко мог поддаться соблазну христианнейший король, старавшийся оправдать этот почетный титул и имевший в Гильоше бордосском пророка своих завоеваний в Святой земле. С ним-то и начал свои первые переговоры Андрей Палеолог. В 1491 году он отправился в Тур к юному королю, даровавшему ему 31 октября пенсию в 723 ливра, «чтобы вознаградить его за большие траты и расходы, сделанные им по случаю прихода из страны константинопольской к нам для разрешения некоторых важных дел, касающихся блага нашего королевства, в ожидании, пока мы его наградим и обеспечим лучше». За этой первой уплатой, 16 ноября, последовала вторая, в 350 ливров, «на возвращение в Рим к нашему святому отцу-папе». Андрей с своей стороны предложил белого сокола – царственный подарок, очень ценимый знатоками; впрочем, он вывез его из Москвы. После этого следы их отношений исчезают до 1494 года, когда совершился важный акт. Карл VIII занимался в то время более чем когда-либо завоеваниями Неаполя, первой ступенью для будущего восточного императора к обладанию Византией.

При столь широких замыслах заблаговременное полюбовное соглашение с законным претендентом было необходимо в видах предусмотрительной политики. Кардинал Раймонд Перро взял на себя это дело. 6 сентября 1494 года он отправился в церковь Святого Петра в Монторио и отслужил обедню в честь Святого Духа. По исходе священнодействия, в том самом месте, где, как рассказывает легенда, потерпел мученичество глава апостолов, Андрей Палеолог устроил все свои права, в присутствии двух нотариусов, на империю константинопольскую и трапезундскую и на Сербию Карлу VIII, королю французскому. Кардинал обещал от имени своего господина ежегодную пенсию в 4300 золотых дукатов, команду над сотней копейщиков, поместье с доходами 5000 дукатов, военный союз для отвоевания Мореи, нравственную поддержку для исправного получения пенсии, назначенной ему Сикстом IV с фондов Крестового похода.

Этот договор, обязательный для двух сторон, должен был подвергнуться санкции короля и должен был получить значение только со времени формальной ратификации. Была ли она в самом деле произведена? Если верить Райнальди, Карл VIII заявил папе Александру VI, что Андрей Палеолог уступил ему все права на Константинополь, что предполагает, естественно, ратификацию. С другой стороны, своим завещанием от 7 апреля 1502 года наследник цезарей передал те же права Фердинанду и Изабелле Испанским, распоряжение, несовместное с уступкой Карлу VIII. Сверх того, женившись на женщине низкого происхождения, Андрей умер, не оставив потомства. 17 июня 1502 года его вдова Екатерина получила от папы скромную сумму в 104 дуката для погребения господаря. Двойная продажа, которую этот последний позволил себе, если бы даже подобная странная торговля имела законное значение, делала передачу этих прав тем более проблематичною, что София никогда не отказывалась от византийского престола.

В глазах современников государыня московская, оставшаяся одна в живых из всех Палеологов, должна была считаться предполагаемой наследницей Восточной империи. Венецианские дожи официально выражали это мнение. Римские папы впоследствии будут держать ту же речь, приглашая царей идти на Константинополь, их старинную вотчину. Было бы любопытно установить мнение Софии на этот счет.

Лишенная средств и живя некогда милостыней, смотрела ли она когда-либо на Византию как на свое приданое и внушала ли своему мужу подобные взгляды? К несчастию, сохранившиеся насчет Софии данные столь обрывочны и незначительны, что историку трудно восстановить в точности черты ее физиономии и совершенно невозможно разрешить вопросы относительно подробностей. Русские летописи не отличаются нежностью к принцессе. Герберштейн и Курбский подтвердили суровые приговоры летописцев. Контарини приводит только факты второстепенной важности. От нее едва дошел до нас силуэт, но мы все же постараемся его обрисовать.

София была представительницей рода Палеологов времен упадка. Кровавые усобицы в их семье, лишения, несчастия, может быть, обострили ее характер и развили менее благородные инстинкты в ее сердце. Покинув изгнание для того, чтобы занять трон, окруженная иностранцами в своем новом отечестве, она никогда не внушала к себе расположения русских. Оттого ее изображают женщиной гордой и надменной, интриганкой, в высшей степени коварной. По-видимому, она имела, иногда по крайней мере, большое влияние на Ивана, в котором она вызывала решимость порвать с унизительными традициями монгольского данничества. Другое изменение во внутренней политике не могло быть приписано совпадениям: при патриархальном, почти грубом московском дворе появляется пышный этикет, издали напоминающий византийский; устраиваются новые должности, подчиненные строгой иерархии; принуждение заменяет прежнюю свободу; государь становится менее доступным, замкнутым в своем величии. Князь Курбский, боярин старинной знати, с горечью замечает, что Иван не советовался более со своими окружающими и все делал сам. Очевидно, великий князь Московский подражал византийским самодержцам. София с своей стороны распахнула широко двери терема, ранее недоступные, давала аудиенции иностранцам и отправляла послания к венецианской синьории, – все неслыханные новшества.

С точки зрения религиозной византийская принцесса выказывает ревность к православию. Нужно ли ее обвинять в отступничестве, или действовала она по искреннему убеждению – это вопрос, который необходимо ускользает от тех, кто не может рыться в чужой совести. Каково бы ни было душевное настроение, нельзя сомневаться во внешнем проявлении благочестия ее в православной вере. Если верить летописцам, на долю Софии выпало едва не чудо. Для радости ее семейного очага недоставало сына. Горюющая по этому поводу супруга совершила благочестивое путешествие в монастырь Святого Сергия и во время видения получила столь желаемую милость. Другое доказательство ее ревности представляют те советы, которые она давала своей дочери Елене, вышедшей замуж за государя-католика. Слухи об обращении ее распространялись время от времени, и София никогда не упускала случая – мы это скоро увидим – защиты дела православия.

Самый темный период в жизни принцессы – это ее временная опала у Ивана, находящаяся, главным образом, в связи с притязаниями на наследство. Старший сын Ивана III, прямой наследник, умер, завещая все свои права маленькому сироте Димитрию. Когда София родила сына, у Димитрия явился опасный соперник. Начались интриги, глухие заговоры. Раздались голоса, обвиняющие честолюбие юной матери. Было поручено произвести дознание. Оно стоило жизни нескольким боярам, представленным виновными, и нескольким женщинам, которые были выданы за колдуний. София сама вместе с новорожденным Василием была удалена. Опала казалась бесповоротной. Иван, чтобы наложить на нее последнюю печать, венчал своего внука с необычайной пышностью, но Кремль имел еще ту черту сходства с Византией, что в нем происходили дворцовые перевороты, известные только по своим результатам, а не по своим подробностям, остававшимся в тайне. Вопреки всем предвидениям, юного Дмитрия в свою очередь постигла опала. София вернула свое прежнее место на троне, и судьбы Москвы были вверены окончательно ее сыну Василию. Если сирота цезарей питала честолюбивые мечты о царстве, то они исполнились.

Несмотря на все свое сродство с Византией, которое должно было его сделать враждебным туркам, великий князь – мы видели это – поддерживал прекрасные отношения с падишахом. Другие враги – славяне и христиане – возбуждали воинственные страсти русских.

Глава 8. Смешанный брак

Александр Ягеллон и Елена. Причины неудовольствия Москвы против Литвы. Гедимин. Завоевания русских земель. Литва и Польша. Притязания Ивана III. Александр просит руки Елены. Перемирие и смешанный брак. Празднество в Вильне. Панрусизм. Придирка Ивана III. Посольство Виттелиуса в Рим. Александр VI требует или обращения Елены в католичество, или развода. Чувства Елены. Война с Москвой. Александр Ягеллон избран в короли польские. Шестилетнее перемирие. Переговоры с Юлием II. Смерть Александра Ягеллона. Проекты Елены и ее смерть. Заключение

В 1496 году великий князь Литовский Александр Ягеллон, преследуя политическую цель, заключил брак с княжной Еленой, дочерью Ивана III и Софии Палеолог. Любовь, наклонности, взаимные симпатии здесь не играли никакой роли. Получив гуманистическое образование от Бонаккорси, Александр, несмотря на свои посредственные дарования, был вполне человеком времен Возрождения. Он не сделался ни страстным ученым, ни великим полководцем, ни искусным администратором, но вкус к изящному и наклонности к умственной жизни остались в нем навсегда. Как было любить ему московскую княжну, оберегаемую от нескромных взоров в глубине терема, чуждую высокой духовной культуры? Но в XV веке государственные соображения одерживали верх над чувствами личной привязанности и имели решающее значение в брачных вопросах, а так как славянский мир страдал уже тогда от ран, которые ослабляют его и теперь, то в качестве последнего средства, чтобы исцелить их, мудрецы хотели испытать действие Гименея. Зло от этого только ухудшилось.

Нужно бросить беглый взгляд назад, чтобы понять лучше вековую распрю между Литвою и Москвою. В то время как русские изнывали под монгольским игом, между литовцами, в девственных лесах Немана, появился необыкновенный человек. Легендарные рассказы окружают колыбель Гедимина. Одаренный поразительной энергией, он имел дар завоевывать и внушать таинственное уважение к своей личности, какой свойствен только основателям династий. Его железная рука сумела быстро подавить внутренние раздоры, и единение стало началом новой силы. Действуя в духе своих воинственных дружин, Гедимин овладел несколькими пограничными русскими провинциями, воздвиг гордую столицу на живописных берегах Виллии и распространил первые сведения, необходимые для культуры, между своими полудикими соотечественниками. Его царствование составило эпоху и надолго послужило программой для будущего. Преемники того, кто гордо присвоил себе титул великого князя Литовского и русского, не один раз подвигались вперед по его следам и окончили за воевания запада и юга России. Новая мирная эра наступила с Владиславом Ягеллоном, когда тот соединил Литву с Польшей, женившись на юной и поэтической Ядвиге, наследнице короны Пястов. Оттоле пред Москвою явилось могучее соперничающее государство, хотя и не имеющее внутреннего единства. Польша составляла противоположность с Литвою, а та, в свою очередь, распадалась на литовцев и русских. Однако единение между «сынами света и сынами мрака», как выражаются славянские певцы, было продолжительным, если не считать нескольких временных отделений, случавшихся в разное время. Так, после смерти Казимира IV, в 1492 году, один из его сыновей, Ян Альберт, стал королем Польши, тогда как другой, Александр, надел корону Великого княжества Литовского.

Иван III счел тогда, что наступила минута с большею силою, чем прежде, настаивать на своих требованиях. Расчет и слепая сила вещей вооружали его против Александра. Гедимин был соперником Ивана Калиты, и если один отторгал области у потомков святого Владимира, то другой оставлял им в наследство искусную политику национального единства и глухую вражду против татар. Отсюда можно было предвидеть возникновение войн, направленных к возврату отторгнутого, лишь только будет свергнуто татарское иго и уляжется внутренняя борьба. В самом деле, едва освободившись и вернувшись к своему историческому будущему, московские русские занялись литовскими русскими. Их сближали племенные и религиозные связи, и разделение не ослабило взаимных симпатий. Конечно, панславистские утопии не посещали еще ничьих мозгов, но соединение всех русских под гегемонией Москвы было политическим идеалом великих князей. Два могущественных рычага – православие и народность – обеспечивали за ними заранее значительные преимущества над католической Польшей, над Литвой, готовой ополчиться; Иван III, хорошо знавший положение, широко воспользовался его выгодами. Он поддерживал тайные сношения в стране, покровительствовал восстаниям, привлекал к себе недовольных и приготовлял, таким образом, с неутомимым постоянством почву для будущего. Немедленно после смерти Казимира тайные подходы сменились открытой враждой. Хан крымский, господарь молдавский получили уведомление о войне. Московские войска совершили много вторжений, сожгли маленькие пограничные города и овладели несколькими крепостями.

Великий князь Александр был не из таких, чтобы обнажить меч; он не в силах был противостоять врагам, соединившимся против него. Мир с Москвою улыбался ему более. Чтобы получить выгодные условия, он думал о браке с дочерью Ивана III. Соперник, превратившийся в тестя, послужил бы щитом против Молдавии и Крыма, может быть, даже дал бы пособия для войны против турок. Как ни были малоосновательны эти надежды, они тем не менее пленили миролюбивого Александра, немедленно же принявшегося за дело.

Брачные переговоры начались в 1492 году и продолжались более двух лет без вреда для военных действий. Паны литовские первые высказали эту мысль московским боярам. Раз начало было успешно, официальные послы принялись за его продолжение в конце того же года. Их образ действий служит отражением нравов того времени; получив поручения уведомить о смерти Казимира и восшествия на престол нового государя, они приступили в деликатному брачному вопросу только тогда, когда вино развязало язык. Русские, не видевшие еще дна в своих стаканах, осмотрительно ответили, что лучше заниматься миром. Поистине с обеих сторон желали окончания войны и даже брачного союза: Александр чувствовал свою слабость в военном отношении, Иван же битвам предпочитал интриги и переговоры. Если великий князь выказывал мало поспешности, это служило признаком только того, что он занимал положение для предстоящей дипломатической борьбы.

В надежде достигнуть соглашения, несмотря на разногласие в подробностях, в Москву в январе 1494 года прибыло посольство. Проект брака был оставлен к концу. Русские прежде всего требовали занятий политическими вопросами. Как ни были оживлены прения, они продолжались недолго, и литовцы уступили во всем, согласившись на важные земельные уступки. Вязьма переходила к Ивану, который один получил выгоду от исправления границ. Их честолюбие точно так же было принесено в жертву, и титул «государя всея России» был признан за великим князем Московским под условием, чтобы он отказался от притязаний на Киев – священную колыбель русской народности. Столь уступчивые противники заслуживали того, чтобы стать друзьями, и ничего не препятствовало больше их государю стать зятем Ивана, который предлагал ему взамен дешевые обещания мира с Крымом и Молдавией. 2 февраля послы попросили от имени их государя руки Елены, старшей дочери великого князя, «чтобы, говорили они, заключить вечную дружбу и семейный союз на все времена». Выражения, увы, более пышные, чем справедливые! Ответ был, естественно, утвердительным и проникнутым набожной покорностью воле Провидения. Через четыре дня, 6 февраля, по случаю обручения послы видели Елену в первый раз. Накануне великий князь поставил условием, чтобы его дочь сохранила греческую веру и чтобы в деле религии она не потерпела никакого принуждения. Литовцы поклялись в этом своими головами.

Вскоре все значение этого обязательства выяснилось на одном случае, который не предвещал ничего доброго. Счастливый видеть наконец войну оконченной, Александр от всего сердца ратификовал все и позволил себе лишь легкое добавление в том, что касалось веры невесты; если Елена, прибавил он, пожелает по доброму желанию принять нашу римскую веру, она вольна это сделать. Это ограничение встретило энергичное сопротивление московских посланных, отправленных в Литву для обмена грамот. Они с ужасом отвергли примирительную редакцию Александра. Пришлось обратиться к самому Ивану, оказавшемуся в данном случае еще более неумолимым, чем его послы. Политика укрепляла православное рвение Ивана. Он поставил гордо такую дилемму: или разрыв брака, или устранение этого условия. Александр уступил вновь. 26 октября 1494 года он подписал собственной рукой и припечатал своим гербом грамоту, где, согласно московским требованиям, совершенно было выкинуто неприятное условие.

Когда эти уступки устранили последние препятствия, литовские послы, Ольханский и Забережский, прибыли в Москву в 1496 году за невестой. Празднества и пиршества не помешали Ивану окружить себя хитрыми предосторожностями. Он потребовал повторения брака, согласно греческим обрядам, по окончании латинской церемонии, устройства в Вильне православной церкви рядом с княжеским дворцом: произвольные притязания, послужившие впоследствии источником взаимных неудовольствий. В виде приданого Елена получила только строгий приказ о посещении греческих церквей; что касается до церквей латинских, то самое большее она могла их посетить раз или два из любопытства. Православная свита невесты не должна была торопиться своим возвращением и составить в Вильно постоянный двор. Иван снабдил их самыми подробными инструкциями насчет того, кому где сидеть, как одеваться, как делать визиты и устраивать обеды: от этого наставления не отказался бы китайский мандарин с красным шариком на шапочке.

Обручение было торжественно отпраздновано в Вильно 18 января 1496 года. Сначала было служение православной церкви; боярыни расплели девичью косу Елены; ее волосы свободно рассыпались по плечам; на ее голову была надета кика с фатой, головное убранство замужних. Присутствующие осыпали ее хмелем, и священник благословил ее крестом. Кортеж направился потом в кафедральный храм Святого Станислава, где брачное благословение было дано по латинскому обряду епископом виленским Адальбертом Табором. К великому соблазну русских, священник едва мог прошептать свои православные молитвы. Те же затруднения при держании венца над новобрачной и при питье вина, после чего сосуд, по старине, должен был быть разбитым у ног. Наконец, на другой день неслыханное дело: новобрачные не отправились омыться в баню.

Для чести домашнего очага нужно предположить, что медовый месяц княжеской четы не был омрачен взаимными недоразумениями между тестем и зятем. Они начались очень скоро за торжеством бракосочетания.

Поистине, жертвы, принесенные Александром, заслуживали сожаления, но отчего не был доволен Иван? Не представляли ли блестящих результатов, добытых дешевою ценою, приобретения земель почти без борьбы, возведение православной на трон Гедимина, возникновение новых могущественных уз между Россией и Литвой? Но внук Калиты вдохновлялся теорией, открывавшей ему горизонты более широкие. В огромной равнине, лежащей между Карпатами и Уралом от Балтийского моря до Черного, не обращая внимания на политику и опираясь исключительно на национальный принцип, Иван различал три рода земель: земли польские, земли литовские и земли русские. Границы трех государств, по его мнению, должны кончаться там, где кончались границы племен, а Литва не соглашалась поступиться своими завоеваниями насчет русских. Иван негодовал на нее за это сопротивление, смертельно и громко предъявлял свои права на отеческое наследство, ища не более и не менее как Киева и Смоленска. Любопытно отметить здесь первое официальное требование России. Это был еще только панрусизм, ибо Польша и Литва оставались неприкосновенными; панславизм явился позднее. Это настроение духа у Ивана сказывалось постоянными придирками при исполнении перемирия. Можно было бы сказать, что договор 1496 года обязателен только для слабейшего, между тем как сильнейший продолжал свои захваты, не боясь войны. В самом деле брак не изменил положения. Раздел провинций соответственно их национальностям оставался в области фантазии. Споры о мелочах продолжались. Союзы оставались в прежней силе. Хан крымский и господарь молдавский не разоружились. От простой случайности вражда могла прорваться наружу. Иван по произволу мог это вызвать, ибо он приготовил себе благовидный предлог для вмешательства в дела своего зятя, когда ему заблагорассудится. Читатель помнит, что он после обручения потребовал новых обеспечений для веры Елены, придавая условиям договора большие размеры. Александр их не принимал, и поборник православия имел в виду воспользоваться этим отказом во всем, где только можно[16].

Дело было из затруднительных и деликатных. Католик римской обрядности, великий князь женился на православной греческого вероисповедания. Это важное обстоятельство не доведено было, как бы следовало, до решения папы. Может быть, также необходимые условия были выражены с недостаточной ясностью. Во всяком случае, Александр не переставал чувствовать угрызения совести. После пятилетнего брака он подумал о восстановлении нарушенных правил.

Посольство Эразма Циолека в Риме представило тому удобный случай. Секретарь великого князя и виленский каноник, более известный под латинизированным именем Вителия, он был отправлен засвидетельствовать папе, хотя и поздно, повиновение Литвы от имени своего государя. 11 марта 1501 года он совершил торжественный въезд в Вечный город, имея по правую руку господаря Андрея, брата Софии Палеолог, а по левую – губернатора Рима, Франческо Ремолино. Кортеж посла, где фигурировало 12 всадников и 12 детей в национальных костюмах, возбуждал, как кажется, любопытство. Папа Александр VI, чтобы не лишить себя этого зрелища, отправился в частный дом и смотрел оттуда на блестящую кавалькаду через жалюзи в окне. Вопреки обычаю, публичное заседание в консистории не состоялось, потому что папа, говорит наивно Бурхард, не хотел дать себе труда приготовить ответ.

К делу о браке было приступлено с осторожностью. Эразм объяснил, что супруги принадлежали к различным вероисповеданиям, чего в Риме не знали. Он сознался, что клятва воспрещала принуждение, а убедить великую княгиню не удалось. Он утверждал даже, что свобода для перехода была обеспечена в случае добровольного обращения, хотя этот пункт формально был отвергнут. Папа отнесся в делу свысока, выразил сильное порицание Александру, разрешил его от клятвы и предоставил ему на выбор: или обращение Елены, или разлучение.

В письме, отправленном к епископу Виленскому, он повторял те же решения и предлагал прибегнуть к крайним мерам: великий князь, говорил он, должен прогнать со своего ложа, из своего дома упорствующую супругу и конфисковать приданое.

Папская речь может основательно показаться чересчур строгой. Он допускает только одно правдоподобное объяснение: правильно или нет, но папа предполагал, что Елена сопротивлялась не столько по убеждению, сколько из чистого упрямства, иначе меры строгости, при отсутствии убеждения, не имели бы достаточных оснований. Каково же, спросят, было истинное настроение Елены? Два противоположных влияния оспаривали друг у друга власть над нею: литовский двор желал иметь ее католичкой, епископы и монахи предлагали ей с этой целью свои услуги. С другой стороны, Иван, стоявший на страже против прозелитизма, писал ей горячие речи: «Скорее смерть, чем отступничество», и он метал молнии проклятий, к которым София Палеолог присоединяла свои материнские увещания. Нужно себе представить тревоги Елены среди такой борьбы. Преданная всей душой православию, она никоим образом не соглашалась назвать себя гонимой за веру, несмотря на все усилия Ивана исторгнуть это признание. В самой тайной переписке она подтверждает, что никогда не терпела никаких стеснений, чего могла опасаться только после смерти своего супруга.

Мы опередили несколько события, чтобы не прерывать рассказа. Переговоры с Римом начались в 1501 го ду, уже два года после возобновления войны между Александром и Иваном. Их несогласия должны были роковым образом привести в кровавому столкновению. Выждав благоприятной минуты, опираясь на князей Чернигово-Северска, великий князь почувствовал новый порыв апостольской деятельности. Под предлогом защиты священного дела веры он возобновил свои внезапные набеги на Литву. Таково было объявление войны.

С военной точки зрения этот поход представляет лишь посредственный интерес. Единственным выдающимся событием была победа москвитян при Ведроше 14 июля 1500 года. Они покрыли трупами поле битвы и пленили многих и, между прочим, князя Константина Острожского, славянского Сципиона этой эпохи. Наоборот, в 1502 году победители напрасно осаждали Смоленск. Они должны были отказаться от надежды взять его. Еще менее успеха имели они на севере, где ливонцы, союзники Александра, заставили их при Пскове и Изборске жестоко поплатиться за несколько минутных успехов.

Если не считать этих военных событий, то остальная борьба ограничивалась стычками. Потребность в мире сказывалась все более и более. С громкими воплями требовали его пограничные провинции, подвергавшиеся постоянному грабежу. Александр сам желал его искренно. Поляки избрали Александра в 1501 году, в свои короли вместо его брата Яна Альберта. Возвращались времена Казимира. Польша и Литва соединились под одним скипетром, но воинственный жар народов не пробуждался. Папа возобновлял свои настояния насчет обращения Елены. Польское духовенство возмущалось при одной мысли о православной королеве. Магнаты не хотели допустить, чтобы она была коронована. Несмотря на все эти причины неудовольствия, на нее обращались взоры всех, лишь только нужно было найти посредника при заключении мира.

Елена выступила в качестве примирительницы. Она взялась за перо и написала пространное послание своему отцу, матери и братьям – простодушное излияние москвитянки с любящим сердцем, прошедшей тяжелую школу родственных отношений. Однако расчеты поляков не оправдались: Иван счел бы унизительным вести переговоры с женщиной, хотя бы то была его собственная дочь. Он отклонил посредничество и ответил своими любимыми фразами о притеснении православных.

Выгодные мирные предложения нашли его более податливым. Получивши большие уступки, он подписал перемирие на шесть лет от 6 марта 1503 года до 25 марта 1509 года. Москва сохранила свои недавние завоевания и приобретала, сверх того, большое число городов, местечек и сел. Верный своей системе, Иван вернулся еще раз к религиозным вопросам. Он требовал новых обеспечений для веры Елены. Простые обещания его не удовлетворяли. Ему нужны были хартии, подписанные королем и польскими епископами.

Александр попытался уклониться от стеснительных формальностей иным способом: он предложил, чтобы обе стороны отправили послов в Рим. Иван отказал наотрез, и вопрос остался открытым. Впрочем, и перемирие было только наружным. Кремль советовал потихоньку крымскому хану снова открыть враждебные действия против Литвы.

Возобновленные московские жалобы не только не успокаивали упреков совести Александра, но возбуждали их еще больше. В 1505 году он поверил свои страдания Юлию II, преемнику Борджиа на папском престоле. Римский ответ от 22 августа того же года считается некоторыми историками полным признанием королевского брака. Очевидно, они не поняли латинской речи Юлия II, шедшего, верно, по следам Александра VI.

Папа дает разрешение только насчет обрядов, под условием, чтобы Елена подчинялась Флорентийскому собору, то есть он одобряет брак католика римского вероисповедания с женщиной греческих обрядностей, лишь бы только они исповедовали одни и те же католические догматы. Только под этим условием разрешение имеет силу, а Елена как раз отказывалась признать Флорентийский собор и католическое учение. Она держалась не только греческих обрядностей, но также православной веры. Бреве Юлия II не изменило положения: Александр не хотел порвать с Еленой и не мог ее обратить в свою веру. Мы не можем сказать, каким способом он выразил свое повиновение папским приказам. Одно несомненно, что он скончался 19 августа 1506 года в объятиях своей супруги, искренно к нему привязанной.

Елена до конца осталась верной своей религии. Пламенная покровительница своих единоверцев при жизни мужа, она должна была потом умерить свою ревность и думала даже вернуться в Москву. Смерть ее застигла в Вильно в конце января 1513 года[17].

Таким образом, брак, который должен был соединить дом Гедимина с домом Владимира и установить мир между славянами, внес только раздор в домашний очаг Александра и доставил Ивану благовидный предлог для войны.

Политика не подчинялась чувству. Как перед браком своей дочери, так и после него Иван не переставал домогаться соединения всех русских земель под московским скипетром, опираясь с этой целью на принцип национальности, еще мало бывший в ходу. Александр никоим образом не соглашался отказаться от завоеваний своих предков, если сила оружия не принуждала его к тому. Будущему осталось разрешить эти острые вопросы в советах государей и на поле битвы, среди интриг и потоков славянской крови.

Между тем как обращение Елены занимало умы и об нем шли переговоры между Римом и Вильной, как государственном деле, турецкий вопрос ставил папу Александра VI в прямое соприкосновение с Москвою.

На этот раз искренность борца за православие не была подвергнута испытанию. С умиротворением Севера, одна за другой исчезали надежды на турецкий поход. Утомленный борьбою, Владислав решился 20 августа 1503 года на семилетнее перемирие с турками. За десять дней пред тем республика Святого Марка согласилась на мир, более полезный, чем славный. Отпадение венгерцев и венецианцев лишало общее дело христиан двух главных союзников, наиболее других подверженных опасности со стороны турок. Еще менее можно было рассчитывать на тех, кто видел себя в безопасности от нападения. В восточном вопросе наступил застой.

Примечания

1

Varia spectantia ad Moschoviam et Moschovitas collecta anno 1710.

2

Автор везде называет их под римским титулом.

3

Pii II. Commentarii. Р. 130, 192–202.

4

Текст письма у Франдзи, Migne, Patrologie, CLVI, col. 991–998; см. также Ласкариса ibid. CLXI, col. 963.

5

Phrantzes, loc. cit., col. 998.

6

Архив Ватикана. Exitus, 472, р. 173b.

7

Raynaldi. XXIX, р. 480; Русские летописи. Т. VI. Р. 8, 35, 50.

8

Здесь у Маффеи пропуск вывода: «И потому они когда-то должны были считаться католиками».

9

Lettere di Luigi Pulci. 1472. 20 мая. № XXI. С. 63–67.

10

По мнению Ле Кэна («Oriens Christianus», t. III, col. 843), Антоний был родом из Омессы, в Корсике, принадлежал Доминиканскому ордену, был назначен афинским епископом 16 декабря 1450 года, а 17 марта следующего года переведен в Аччию.

11

Viaggi fatti da Venetia alla Tana. P. 87–96.

12

Никоновская летопись. Т. VI. С. 113.

13

Библиотека святого Марка. Latini. Classe X. № 174. P. 102.

14

Giornale araldico. 1888. Август. С. 49.

15

Правосл. Собес д. 1861. Февраль, май; 1863. Январь; Каптеров. Характер отношений России к православному Востоку. С. 1—25.

16

Сб. Русского исторического общества. Т. XXXV. С. 72—300. Террит. раздел. Ивана. С. 460.

17

Theiner. Vet. mon. Pol. II. P. 277–290. № 299, 309–312; Burchardi. Diarium. III. P. 120–124; Макарий. История русской Церкви. Т. IX. С. 84—161.

Content

Павел Осипович Пирлинг
София

Предисловие

Глава 1. Палеологи в Риме

Глава 2. Вольпе и Джиларди в Италии

Глава 3. Брак в Ватикане

Глава 4. София Палеолог в Москве

Глава 5. Дело с Тревизаном

Глава 6. Конец татарского ига. Возрождение в Москве

1

2

Глава 7. Возникновение восточного вопроса в Москве

Глава 8. Смешанный брак

Примечания