Лариса Зубакова

Красные виноградники

* * *

© Лариса Зубакова, 2017

© Интернациональный Союз писателей, 2017

Орфография и пунктуация автора сохранены.

Лариса Зубакова

Родилась в 1947 году в семье кадрового военного и врача под Калугой. В силу специфики профессиональной деятельности родителей приходилось часто переезжать с места на место. Окончила школу в городе Красный Сулин Ростовской области. Училась в историко-архивном институте в Москве. Работала архивариусом, библиотекарем, редактором телевидения, в печатных СМИ. И всегда оставалась поэтом. Ведь мир поэзии окружал её с ранних лет: любили и писали стихи отец и большинство родственников. Сама тоже пробовала себя в этом жанре с 8-ми лет.

Но по-настоящему писать начала достаточно поздно. Долгое время не печаталась. Лишь в конце 80-х годов 20-го века отдельные стихи Ларисы Зубаковой стали появляться в провинциальной прессе. А, начиная с 2006 года, стали выходить в свет сборники её стихов. Это «Кольцо», «Зябкое тепло», «Грозовой перевал», «Красная жара». В 2015 году в издательстве «Пенкны швят» города Гдыня (Польша) вниманию польских читателей был представлен сборник её стихов под названием «Красные виноградники» в переводе Малгожаты Мархлевской. И в этом же году Лариса Зубакова стала одним из авторов первого выпуска рукописного сборника «Автограф».

В этой книге собраны наряду с уже публиковавшимися стихами и те, которым ещё предстоит увидеть свет. Это, можно сказать, микс из произведений разных лет. Но все они выдержаны в одном стиле автора и человека, для которого творчество – это жизнь, а жизнь – трансформация в творчество.

Красные виноградники

«Ах, Тео, почему тебя не было с нами в воскресенье! Мы видели совершенно красный виноградник – красный, как красное вино»

(Из письма Винсента Ван Гога к брату Тео)

Красные, как красное вино.

Кровь, текущая в жилах Прованса, —

в плоть лозы.

Всем-то злосчастьям твоим виной —

красные-красные арльские виноградники.

Сбора винограда красный сезон.

В солнечном расплаве пылает давильня.

И почему провансалец Сезанн

красных осенних дней сбора винограда

не увидел?

На равнинах, со склонов холмов

красные-красные виноградники

исступлённо кричали.

Или нет.

Виноградники – красные волхвы

серый холст твой усеяли красными дарами.

Погрузи в дары волхвов усталое лицо

своё

и, измученный, склонись

над солнечным стаканом

красных, как красное вино,

красных-красных арльских виноградников.

«Круговорот событий и времён…»

Круговорот событий и времён;

круговорот безвременья и боли.

Как быть? как быть? —

с ума сойти уж, что ли,

чтобы не помнить близких мне имён?

Как быть? Как всё забыть?

Я не хочу попасть в круговорот;

я не хочу заплакать от бессилья!

но тихий берег сладостно-далёк.

а жизнь – за поворотом поворот,

и чтобы прямо – надобно усилье.

И тихой пристани не брезжит огонёк.

«Забыв о прошлом, прожитом, былом…»

Забыв о прошлом, прожитом, былом,

приятно погрузить ладони в волны счастья.

Пусть боль о прошлом рвёт тебя на части,

приятно погрузить ладони в волны счастья,

забыв о прошлом, прожитом, былом.

Пускай душа твоя горит огнём,

её остудят медленные воды

спокойным мудрым холодом свободы.

Её остудят медленные воды —

пускай душа твоя горит огнём!

Из цикла «Странствия пророков»

1. «Куда спешить? Твой дом в глуши Европы…»

Куда спешить? Твой дом в глуши Европы.

Слуга растопит к вечеру камин,

и на столе искусственные розы

не вянут много дней и будят сплин.

Ты прочитал о том в старинной книге,

что розы схожи с девами в краях,

где блещет солнце, а не свищут вьюги

и ветер гонит пыль, как паруса.

Аравия… Там есть одна долина,

когда идти всё прямо на восток,

где розы те… Увы! слабеют силы,

и путь для ног измученных далёк.

Дойти, дойти во что бы то ни стало!

Твой путь всё дальше – прямо на восток

(о, как измучили песок и жажда!)

увидеть этот сказочный цветок.

А ноги непривычные устали,

растёрты в кровь и ноют на ходу;

и тело белизны необычайной

побронзовело на таком ветру.

2. «Плыла дорога…»

Плыла дорога.

О, эта дорога

в Рим.

Сдаётся,

тогда-то и встретил я Бога.

Иль это был пилигрим?

Он был немолод.

В руке его посох.

Собою с лица некрасив.

Над головой

сквозь густую проседь

нимб золотистый едва светил.

Одежды простые;

ноги босые, —

да, Бог или пилигрим.

Я был обессилен,

и я возопил к нему:

– Скажи, стоит мук этих Рим?

Не сразу ответил —

о, я приметил,

что речь его неспроста.

– Есть много путей, —

так он мне ответил. —

Но эта дорога одна.

3. «Вдоль шумных базаров юга…»

Вдоль шумных базаров юга

по пыльным степным дорогам

ведут меня верные слуги —

усталые стёртые ноги.

Глаза застилает солнце;

колючие стелются травы —

мой путь всё дальше и дальше…

И где-то я, верно, устану.

В иссохшие травы лягу

и солнечный звон услышу —

умру. Как допью из фляги.

Как дочитаю книгу.

Великую книгу Судеб

из маленьких хрупких жизней.

Всевышний всё взвесит. Рассудит

изменчивый ход событий.

4. «Олив придорожных тени…»

Олив придорожных тени

солнце сожжёт.

Ландшафт скупой и унылый

шагай вперёд!

Пока что солнце не село

в дорожную пыль

и отсвет луны остылой

не озарил

путь, каменист и труден, —

вперёд, вперёд.

–  Куда ты шагаешь, странник?

–  Вперёд.

–  Удачи тебе, о странник.

Взошла звезда,

и тоньше лебяжьего пуха

плывут облака.

Из цикла «Моему оппоненту»

1. «О юности магический кристалл!..»

О юности магический кристалл!

Сквозь переливы радужных видений

проходят вереницей скорбной тени

тех дел, что ты в удел себе избрал.

2. «О юность! только ты была права…»

О юность! только ты была права.

Презренье к злату, неустройство быта, —

и это всё в порыв единый слито.

И падает на плаху голова.

3. «О юности магический кристалл!..»

О юности магический кристалл!

Всё спуталось…

Расплата за награду

приходит в срок.

И ничего не надо

менять в судьбе, где все слова —

судьба.

4. «О юность! только ты была права…»

О юность! только ты была права.

За клятву верности восторженным обетам

уплачено сполна. Страданья и обиды,

по крайней мере, обратят в дела

те помыслы.

Синтезатор

Прощальная симфония стучится —

уходят музыканты, гасят свечи.

Судьбе претит премного благолепья.

В холодном блеске проступает Вечность.

но вздыблена в порыве Бесконечность.

Судьбе земной причастность, как участье.

А быть Судьбою надобно решиться.

«…А в это время музыка рождалась…»

…А в это время музыка рождалась.

Она была из воздуха и света;

она была земной одновременно.

А музыкант был нищ и болен.

Его измучили страдания земные,

и он молил о благостном конце.

А в это время музыка рождалась,

ещё неясная, как очертанья гор,

затянутых прозрачной дымкой.

И свет, и воздух, и земная бренность

всё отчётливее проступали в ней.

И музыка была их продолженьем,

противившимся умиранью плоти.

…Так он обретал бессмертие своё.

«Имя чьё не призывая всуе…»

Имя чьё не призывая всуе,

не сумел пробить твердыню стен?

Кто сказал, что это всё – пустое?

Для кого успех? А ты успел?

Временами даже время плачет,

не успев стать Жизнью и Судьбой.

Тот, кто раз хоть на земле заплачет,

остановит миг и – сгинет в нём.

«Это горькое-горькое Время…»

Это горькое-горькое Время —

смутной Вечности мутный поток,

инфильтрованный в Жизнь, где отмерян

чистой радости каждый глоток

скупо, скаредно. Еле-еле

наползает на берег волна,

и нога, занесённая в стремя,

ожиданием странствий полна.

От нечего делать

Рассматриваю мир сквозь бусинки цветенья;

перебираю в пальцах ожерелье…

И душу наполняют чудные виденья,

где всё – реальность,

а реальность – суть сомненья.

Ведь если жизни ожерелье

из бусинок, нанизанных небрежно,

под лупой лени праздно изучать,

то жизнь есть ирреальное виденье,

ленивой спеси удовлетворенье.

…И так дойти до полного неверья

в реальность бытия?

Благодать

1. «Макушка лета вся в цветах и травах…»

Макушка лета вся в цветах и травах —

плодоношенья время предстоит.

Сменяет жар полей лесов прохлада,

где под горой живой поток журчит.

2. «Преломляется мир в зеркалах…»

Преломляется мир в зеркалах.

Распадается надвое свет.

на умытых росою полях

перезвон, пересвет, пересмех…

3. «На тыщи вёрст кругом – Россия…»

На тыщи вёрст кругом – Россия:

не растоптать, не разорвать.

Деревья в росах все – босые;

в глазах озёр – небес печать.

«Пусть же кончился август медвяный…»

Пусть же кончился август медвяный,

рой пригожих улыбчивых дней

всё кружит. Но с гусиною стаей

покидает тепло на заре

сей приют. Наряжается в иней

да рябинную горечь сентябрь.

Ближе к утру земля поостынет.

Среди дня, ввечеру – благодать.

Невысокое щедрое солнце

на прощанье озолотит

ту дубраву за полем. Смеётся

старикашка. Старик-лесовик.

Деревянная чурка в дуброве.

Чур-чура от беды! Холода.

Индевелые сдвинутся брови.

Смех и шёпот. И скоро зима.

«Зелёный омут темень отражает…»

Зелёный омут темень отражает.

Там стебли лилий стелются по дну.

но всколыхнулись дальние пожары

и юный август тянут в глубину.

Луна вплывает в омут из-за кручи —

таких ночей не будет в сентябре.

Вон та звезда упала нынче ночью —

она моя. Горячий звёздный смех

прожжёт насквозь усталые ладони.

ах, юный август плавает в воде.

И месяц – быстрокрылою ладьёю

для лилии, мерцающей на дне.

Летний полдень

1. «Море света и море тепла…»

Море света и море тепла…

Посреди – островки, островки…

На тысячи мелких осколков

разбивается нега летнего дня.

2. «Это солнце…»

Это солнце.

Ромашка в губах,

улыбающихся беспричинно.

Перепачканный спелой черникой

полдня летнего чувственный рот.

3. «Лето – лень и наваждение…»

Лето —

лень и наваждение.

Нет причин для наших бед.

Белый свет – преображение —

преломляет отражение

в ярко-пёстром чёрных бед.

Осенняя палитра

Вот и кончилась лета услада.

Там, вдали, затаился мороз.

И ни складу с тобою, ни ладу,

сердце бедное. Невтерпёж

разыграться вовсю непогоде:

буря, мгла да промозглость насквозь

всё вокруг за околицей бродят.

Но подпортить погожий денёк

не вольны. Солнце. Вёдро. А в дымке

вся пропахшая гарью костра

осень прячется невидимкою,

лес обманным путём золотя.

Астры звёздами просятся в небо.

Кровь сочится из георгин.

Гладиолусов пышные стрелы

защищают от мороси мир.

Но поблёкли, вконец побледнели

розы чайные в чахлых кустах,

словно заживо саван надели,

прошептали погоде: – Прощай!

А природа, цветов не жалея,

краски выплеснула на холсты

пестрорядных картин, обещая

встречу новой прекрасной весны.

Два гения

1. Тёрнер

Отнюдь не баловень судьбы,

но под её звездой рождённый,

ты на века опередил

тенденции и стили. Тёрнер,

ты на туманный альбион

привнёс иные смыслы, вкусы.

Из будущего почтальон,

смысл пуританства не нарушив,

иной реальности в дыру

сам заглянул. А там подсказка.

Метель чертила на ветру

круги, всё плотно перепачкав.

Так в жизни или в мастерской

творит непревзойдённый мастер.

Что плотный Рубенс пред тобой

или вещественный Веласкес?

Писать, творить иль со-творить

дано извне. И света смыслом

движенье кисти воспарит

над быстротечностью искусства,

где каждый миг запечатлён.

Композиционно неподсуден

земной итог иным мирам —

отчёт о том, что в мире людном

есть зрительный предел лучу

из центра светового нерва,

идущего в спираль ночи

и выпрямленного светом утра.

2. Гойя

Сколько боли, несчастий и горя

суждено на веку пережить!

О мучительно-горестный Гойя!

Живописный роскошный язык:

андалузского жара палитра,

хищно-чёткий рисунок – Мадрид

и цыган плутоватые лица.

Впрочем, так же, как лица возниц

в запряжённых волами повозках.

По беспутью кастильских земель

тянут груз бесконечных уловок,

неподъёмно-тяжёлых потерь.

Ты – и грешник, и праведник, Гойя.

Мрак сознанья – испанский сапог

сжал клещами – не вырваться – горло.

Королевство – по коже мороз! —

причесало народ подчистую

и хребет норовит всем сломать.

О прозревший в страданьях художник,

для тебя эта мука не в масть,

а в погибель безгласному люду

окровавленной метой легла.

Вороньё, вороньё отовсюду.

Чёрной тенью накрылась страна,

полыхнула костром. Инквизитор —

сам король, усмиряющий чернь.

Это чем-то да будет чревато

для испанской короны, поверь.

А тебе всё дано: и признанье,

и наветы дворцовых интриг,

и сермяжная голая правда,

и посконный народный язык,

на котором не принято с Богом

гордым грандам в дворцах говорить.

но ущербное счастье – убого.

По застывшим канонам творить,

выхолащивать жизнь из палитры,

анемичные гладить холсты —

не про твой неуёмный характер.

Ты, ослепший от красоты

жизни, грешной и бестолковой,

в полноте жизнелюбья своей

в безысходной Испании, Гойя,

светишь ярко зажжённой свечой.

Миллениум

И миг один другой не помнит.

Волна волну перекрывает,

и ветер вдаль её уносит.

– Такого, – скажешь, – не бывает.

Когда встречаются столетья,

на миг всё сразу замирает.

Ты скажешь: – Это незаметно.

Движенья круг не замыкая,

звезда блестящей погремушкой

ребёнка к себе властно манит.

на миг забава, побрякушка,

в конце концов его обманет.

Сегодня тянется столетьем;

вчера мгновеньем день промчался.

Как парадокс преодолеть нам?

Сквозь вековую толщь отчаянья

цветут цветы и стынут звёзды.

Судьба в движеньи неделима

на увядания и вёсны —

сжигает всё. И в струйках дыма

разносит по ветру надежды,

погибшие и те, что сбылись.

И всё в движении, как прежде.

И всё давным-давно забылось.

Из цикла «Города»

1. Елисейские Поля

Танцует ночь на площади Звезды.

ночной Париж – бродяга полусонный.

а тусклый свет зачахнувшей луны

впечатывает в пол стекло оконное.

Ну кто бы мог подумать о таком,

что у судьбы встречаются причуды!

Ночной Париж изогнутым крылом

укроет душу. Оживит. Разбудит.

Разбередит былое. Колдовством

заманит вновь в блистательные сети

непредсказуемо сбывающихся снов.

Но слишком поздно, как и всё на свете,

вплывают грёзы в жизнь – из никогда? —

и вот он, вид Парижа первозданный

от площади Звезды. Но где звезда,

застывшая в ночи дороги дальней?

Как бабочка на крылышках мечты,

боясь просыпать золото с одежды,

танцует ночь на площади Звезды,

и утро шьёт ей радугу надежды.

2. Дворцовая площадь

Потом заговорить. Слова

вдруг выплеснутся как-то сразу.

но соль колючая сперва

прожжёт белейшую бумагу.

В промозглости беспутных дней,

вселяющих смертельный ужас,

кипящим варевом смолы

прольётся на священный город

дождь. Льёт и льёт. Лучом зари

запечатлел надменный Росси

крест, вознесённый изнутри,

и циркулем раздвинул площадь,

пробив тоннелем толщь стены.

Тех гениальных планов росчерк

к морям, лежащим на пути

крутой дороги русской мощи.

3. Очертания

В Петербурге пурга; в Петербурге метель,

и промозгла балтийская сырость.

Всё приходит на ум почему-то теперь

эта слякоть, тоска да унылость.

А набухшей волны оцинкованный блеск

весь изжёван тяжёлым туманом.

Отдалённые звуки, приглушенный всплеск

разыгравшегося урагана.

Там, в высоких широтах, где, сгрудившись, льды

стали лежбищем белых медведей,

распускаются звёзд неземные цветы

в искромётном сиянии Севера.

Дьявол ночи иной – перечёркнутый крест

распростёрся с отвагой беспечного Юга.

…В Петербурге пурга; в Петербурге метель…

Жаль, что мы не услышим друг друга.

4. Разведённые мосты

Чёрный жемчуг холодной Невы,

где вода тяжелее гранита,

переплёскивает валы,

упирается в скальные глыбы.

Этот сфинкс иллюзорных ночей,

Летний сад, в чёрном золоте скрытый,

и мелькнувшего всадника тень

с распростёртой карающей дланью.

Упереться стеною в стекло

света ночи без тьмы. Даже сумерек

не сгустить. Днём и ночью светло —

только зори мерещатся смутные.

Только призраки улиц, домов

над болотной разбуженной нечистью.

Только знаки и числа мостов,

разведённых для нас сквозь столетия.

5. Июльский дождь

Знакомым запахом пахнуло,

и в бестолковой суете

Москва – огромный мир вокзала —

вся тонет в радужном дожде

сияний и благоуханий.

Восточный лакомый щербет.

Круговорот воспоминаний

из нитей сотканных сердец.

Магнитных линий направленья

указывают день и час.

Бульваров путаных круженье

в июльских скомканных ночах,

где зори снам на грани мига

лепечут что-то невпопад.

А душный день дыханьем юга

грозится сжечь остатки сна.

6. Бесшабашный апрель

Наизнанку вывернув карманы,

ты гуляешь лихо по Москве.

Неуёмный, одичалый, шалый,

заливает город яркий свет.

Только день – сокрытая страница,

облегчённый вздох календаря —

в смутных грёзах прошлому приснится,

в будущем надежду обретя.

7. Элул

Месяц трубления в рог.

Лодкой над Иерусалимом

луна на исходе плывёт

ночью. А утром ранимым

яростный пышет день

из своего горнила

солнцем, где даже тень

испепеляет. Сила

выжженных камнем трав.

Горечь песка и дыма.

Месяц трубления в рог.

Золото Иерусалима.

Южная ночь

Сквозь сутолоку смотрят на меня

забытые немыслимые очи…

Благоухание померкнувшего дня

течёт по жилам душно-томной ночи.

Весь в царственном убранстве кипарис

указывает путнику дорогу,

и мириады звёзд – лучами вниз —

в кромешной тьме мерцают искрой Божьей.

«Как удержать, скажи, в ладонях ветер?…»

Как удержать, скажи, в ладонях ветер?

Коль нрав горяч, а разум столь остёр, —

вперёд!

Туда, где лишь один простор

упругим ветром распахнёт навстречу

тебе себя, и даль, и бесконечность…

…Как удержать, скажи, в ладонях ветер?

Майское цветение

1. «Отражается свет в зеркалах…»

Отражается свет в зеркалах;

зеленее зелёного дали.

Облаками осевшими встали

все деревья в окрестных садах.

2. «В тот майский день…»

В тот майский день

цвела сирень,

и в кружевах листвы и тени

стоял туман

и плыл дурман

черёмухи и птичьих трелей.

3. «Стеной жемчужной белые туманы…»

Стеной жемчужной белые туманы

стоят, в низинах уплотняясь. А кругом

сирени лиловеющим дурманом

роса благоухает. Серебром

чернёным проступили дали —

размыты очертания. Вдали

тумана клочья.

Солнце поднимается,

и тёплый пар восходит от земли.

«Каких оттенков буйноцветье белого!..»

Каких оттенков буйноцветье белого!

Такая небывало дружная весна.

Опомнились от спячки ошалелые

земля, деревья, небо и трава.

Весёлый ветер гонит спозаранку

и не даёт собраться в тучи облакам.

И, вывернут на пёструю изнанку,

оказывается, сшит по лоскуткам

нарядный мир, обидами не тронутый.

Какой тебя художник рисовал?

а солнца щедро льющееся золото

с водою животворной пополам

разбрызгало такие пятна белого

от розовато-кремовых до чуть

зеленовато-голубых.

Какое буйноцветье ошалелое!

Как воздух, напоён прохладою

цветенья, чист!

«…И утро тонет в серебристой дымке…»

«И льётся чистая и тёплая лазурь

На отдыхающее поле…»

Ф. И. Тютчев

…И утро тонет в серебристой дымке.

Стоит сентябрь, а на душе – темно.

Всё мысль одна:

– Земля вконец остынет.

Но ветви гнутся тяжестью плодов.

Нет золота в листве, и небо ясно —

спокойная безбрежная лазурь,

и жертв зиме, бессмысленных, напрасных,

не кружит вихрь осенних тёмных бурь.

Земля тиха, как будто бы в июне.

Вот только ночи сделались длинней,

да холоднее с каждым разом луны,

да с каждым утром солнца свет бледней.

И тяжесть на душе непроходяща,

непреходяща. И в земной красе

росинкой каждой утренней маняще

цветы тревожат память о весне.

«Ещё глазами, даже не раскрытыми…»

Ещё глазами, даже не раскрытыми,

я чувствую, как свет пронизывает день.

И гомон птиц через окно раскрытое

пронизывает всю листву насквозь, как свет.

И два желанья борются:

проснуться?

нет! Не просыпаться!

Войти в мир чудный пробужденья

или мгновение на грани сна и бодрствования

остановить?

И муки горше нет, чем с этим мигом распрощаться.

И счастья выше нет – мир света солнечного

обрести.

На восток

1. «Что имел – не берёг. Не сберёг…»

Что имел – не берёг. Не сберёг.

Поезд мчит на Восток, на Восток.

Ветер в двери вагона стучит —

замолчи, замолчи, замолчи!

А у прошлого нежен взор.

Лишь колёса лепечут: – Вздор —

прожитое. Сначала – жизнь.

– не могу. Научи. Подскажи, —

долетел исступлённый крик

до могучих сибирских рек,

до глухих непролазных лесов.

Им в ответ тихий сдавленный стон

ударяет болью в висок:

– Одинок. Одинок. Одинок.

Время, сыпь побыстрей свой песок!

Пусть скорее судьба унесёт

дале с Запада на Восток!

Вот и весь материк пересёк.

Ох, и как же, вправду, далёк

этот самый Дальний Восток!

2. «Что было? А было много…»

Что было? А было много

всего: и разлук, и встреч.

Змеится, скользит дорога,

как хитроумная речь.

Что было, то было. Всплески

тоски. Боль встреч и разлук.

Тайги ритуальная пляска

под дробный колёс перестук:

– Мы молоды были и строги

к себе и близким. Но вот

сибирские грады-остроги

встают, словно солнце встаёт.

Весёлая русская удаль

из этих бескрайних широт.

Восток. Это просто чудо —

отсюда солнце встаёт.

3. «Прошуршал между пальцев песок…»

Прошуршал между пальцев песок —

путь окончен. С тобою Восток:

сопки, сосны, тайга, Уссури.

Край земли алым жаром горит —

вот отсюда-то солнце встаёт.

Ветер хриплые песни поёт

о любви, о земле, о судьбе —

всё, что в жизни досталось тебе.

Да ещё до исхода зари

всё шептала тайге Уссури,

ударяя болью в висок:

– Одинок. Одинок. Одинок.

Ах, нескор и далече-далёк

путь на Запад. Шершавый песок

лижет сонной волной Уссури.

В небе золотом жутким горит

Солнце-бог, раскалившийся диск.

И Восток пред ним падает ниц.

«За странствия усталому награда…»

За странствия усталому награда —

паршивый городишко над рекой

да оплетённый сладким виноградом

тенистый двор. И нега. И покой.

О, дай же сытому спокойствию отдаться

и умереть в довольстве и тепле,

пристанище уставшему скитаться

по круглой, ускользающей земле!

«Это горькое-горькое время…»

Это горькое-горькое время —

смутной Вечности мутный поток,

инфильтрованный в жизнь, где отмерян

чистой радости каждый глоток

скупо, скаредно. Еле-еле

наползает на берег волна.

И нога, занесённая в стремя,

ожиданием странствий полна.

«Цыганка-гадалка…»

Цыганка-гадалка,

певунья-плясунья,

скажи мне судьбу, ничего не тая.

Отчаянно злую,

ещё молодую,

весёлую жизнь спой, колдунья моя.

Пути-километры,

студёные ветры

остались за хрупкой усталой спиной.

но – всё без ответа! —

отчаянно верит

цыганка в звезду, что взошла надо мной

чужой-непригожей,

со славою схожей,

с судьбою весёлой плясуньи полей.

Босыми ногами

истоптан-исхожен

мир стал ещё краше, больней и милей.

Разлом

1. «Нам ошибки судьбой не прощаются…»

Нам ошибки судьбой не прощаются…

И в паденьи ночной звезды —

неисполненное обещание

беды чёрные отвести.

2. Порочный круг

… Как непреложность бытия…

В колоде жизнь тасует время,

сдаёт, и… – дрогнула рука! —

не козыри —

одни потери.

3. Обретение

Руки засуну в карманы —

пусто. Ищи – не ищи.

Мир оказался дырявым;

в дырах лишь ветер свистит.

4. «Нас крутила крутая судьба…»

Нас крутила крутая судьба.

наши судьбы – судёнышки-щепки —

выносило на гребень волны

и бросало в кипящую бездну.

Бессонница

Ночь пройдёт. Забудешь всё —

утешься же.

Ах, судьба, ты вечно ни при чём.

По тебе заплачет эта женщина

с молодым смеющимся лицом.

1. «О, знаю! Время яростно и властно…»

О, знаю! Время яростно и властно,

и, в памяти вися на волоске,

я скоро стану тонкой и прозрачной,

как тающая льдинка на стекле.

2. «От твоих королевских щедрот…»

От твоих королевских щедрот

мне досталась великая милость —

у высоких дворцовых ворот

с этим рыцарем гордо проститься.

3. «Боль по тебе заглохнет…»

Боль по тебе заглохнет.

В ветром рождённой пустыне

чахнет, в песок кем-то воткнут,

прутик прибрежной ивы.

4. «…И чаша ночи сделалась полней…»

…И чаша ночи сделалась полней.

Осталось только спать.

До самого рассвета вспоминать

улыбку, взгляд Бог не дал счастья мне.

5. «Жестокий! Ты даже не снишься…»

Жестокий! Ты даже не снишься.

Печали сверкающий нож

(я скорчусь от боли – смотри же!)

вонзает в созвездия ночь.

6. «Над тысяч лиц сплошною вереницей…»

Над тысяч лиц сплошною вереницей

твоё лицо вдруг выплывет в толпе.

…Над этой перевёрнутой страницей

склонялось сердце в горестной тоске.

7. Портрет

…Заострённый смуглеющий профиль —

в память врезавшееся лицо.

Ерунда! Это просто прошлое.

но…

невозможно забыть его.

Душа

Так гостьею на празднике чужом

шутила, танцевала, веселилась.

Но на земле нигде не поселилась.

Ещё построен, видно, не был дом,

чтоб полноправною хозяйкой в нём

любовью радость изнутри светилась

и обволакивала мир теплом.

«Я боль уйму. Ладонями стальными…»

Я боль уйму. Ладонями стальными

до звона сжать холодные виски —

кровь не течёт. Она почти остыла.

Спокойно, сердце. В мире нет тоски —

иллюзия. Пусть музыка рыдает.

Мозг оглушён. А нам ведь жить да жить.

Все медяки на паперти раздали,

и нечего уж больше положить

на жестяное крохотное блюдце,

пустое, как разодранный карман.

Душой к судьбе не в силах притулиться,

от выбора не требуя наград,

я не вступаю в круг противоречий.

Когда поют другие – я хриплю.

Но он со мной, гармонией отмечен,

тот чудный мир. И я к нему приду.

«Тишина превращается в звук…»

Тишина превращается в звук,

и становится звук тишиной,

словно трепетных любящих рук

за спиною сомкнётся кольцо.

Но нечаянный звук упадёт.

(Тишина – как круги по воде.)

И прогорклой полынью вплетёт

в косы память о прошлой беде.

Стога. По мотивам Милле

В серебристую дымку уложена

заозёрная пойма. Стога.

Первотравье душистое скошено.

Травы стаяли, словно снега

по весне. Загорнут их запрудою.

Их сберут, словно талую водь,

мягко-снежную, изжелта-мутную,

несолёную. Дремлющий пёс

среди ночи залает. Утешатся

прорастающей мятой луга.

Издалёка-далёка мерещится:

полнолунье, туманы, стога…

«В апреле, прозрачном апреле…»

В апреле, прозрачном апреле,

когда холода улетели,

когда распустились все почки

и клейкие вышли листочки.

Так вот.

Всё случилось в апреле,

когда отшумели метели

и птицы, вернувшися с юга,

уже окликали друг друга,

сбираясь в весёлые стайки

на нежно-зелёных лужайках.

невольно глаза потеплели,

когда проглянуло в апреле

и бьющее солнце, и небо.

И стало им больно от света.

«Но в самой страшной из потерь…»

Но в самой страшной из потерь

не виновато злое время.

О, как любила я! Поверь,

что до сих пор о том жалею,

что вот остался крик в ночи

совиный. Род наш суеверен:

ночная птица прокричит,

и вот судьба стучится в двери

и оборачивается бедой.

Глаза в глаза.

Глаза – безумны.

О том, как встретились с тобой

тем памятным прозрачным утром,

когда рождается беда.

(Я говорю не из суеверья.)

– Мы будем вместе! – никогда!

…О, обретение потери!

Белые ночи

Май колдовал.

Волшебным светом

пронизан мир и рассечён

не плоскую развёрстку света

и долгих зимних вечеров.

Май ворожил.

Всё – ликованье

цветов, и трав, и пустоты,

сосущей птахи щебетанье.

Великолепье остроты

чистейших звуков, осязанья.

И зренья утомлённый нерв

горит в потоке мирозданья

огнём несущихся комет —

все прочь с дороги!

Май неистов

в своей гульбе и ворожбе.

Но в золотых прожилках листьев

все травы преданы земле.

Май светозарен, безысходен,

и кроме нет иных тенет,

чем свет, который ввысь восходит

над самой лучшей из планет.

Часы дня. Июнь

1. Лазурь

Жарких дней золотистая пряжа…

Погрузиться в нагретый песок;

в эту землю войти; в ней растаять —

и взойти непонятным ростком.

2. Полдень

…И роман позабыт на скамейке.

Звук шагов в отдалении. Смех.

Да по старым заглохшим аллеям

распустившийся липовый цвет.

3. Кровавый закат

Тюльпанов алость отзвучала.

но подсказала память мне

цветов тревожащее пламя,

что всколыхнулось в вышине.

4. Сумерки

Иноязычные слова…

на блёкло-мраморной лазури

прожилки тонкие рыжели —

чужих созвездий письмена.

5. Безлунная звёздная ночь

Это будет на уровне боли,

что блаженство и вечный покой

в нас вольёт. И поверю я в Бога

всей земной неизбытной тоской.

6. Предрассветная мгла

И я поняла, что тоскую.

О время же! щедрой рукой

забвения меру глухую

отсыпь мне. Верни мой покой.

7. Восход солнца

И эта боль остра.

Как в первый день творенья,

востока лучезарно оперенье

и в росах стынет ясная трава.

Свидание

Там, у слияния двух лун,

на пятачке

сиянье глаз, свеченье скул.

на волоске

повисла без движенья даль,

поник простор.

на цыпочки поднявшись, встал

под небосклон

едва забрезживший рассвет.

В мазках зари

всё – слух, и зрение, и вздох.

не говори.

Как первозданный мир открыт! —

Сиянье. Свет.

Здесь корень знания зарыт.

а в нём – ответ.

Натюрморт с сиренью

Как изумительна лиловая сирень

в японской с иероглифами вазе!

Меня преследуют две-три случайных фразы

и нарушают сладостную лень, —

так, ерунда. Несозданный мотив,

забытый ритм. Певуч мой мир условный.

Я всё ищу единственное слово

для, в общем-то, ненужной мне строки,

которою измучиться дано.

В печально-чётком солнечном сплетеньи

любуется чуть влажною сиренью

раскрывшееся майское окно.

«Вот и солнце погасло совсем…»

Вот и солнце погасло совсем.

Вас раздавит, мой друг, одиночество.

Ваш гортанный неласковый смех

я увижу сквозь долгие ночи

сладких снов. Ах, нескоро зима

легковесных снегов каруселью

нас потешит. А вёсны звенят

нехорошим каким-то весельем.

Одиночество мне не грозит.

Пусть снега мнятся белой сиренью.

Чем весенняя сказка грустней,

тем зима помянётся скорее.

В лютый холод на жалобы скуп

старый дом, возведённый Растрелли

для услады господ. Тёмных лун

в ожерельи визгливых метелей,

звонких вьюг леденеют следы…

И приснится ж весеннею ночью

в тонкий свет непонятной звезды

обрамлённое одиночество.

«Имя твоё каплет мёдом сквозь соты губ…»

Имя твоё каплет мёдом сквозь соты губ;

имя твоё – у грядущих галактик излук;

имя твоё – птицы подстреленной стон;

имя твоё в одеяньи земных веков.

Имя твоё.

Но в потоке разлук

не различает мой тонущий слух

голос, слова – это смыто давно.

Неизбытно одно

имя твоё.

«Судьба, оставь меня…»

Судьба, оставь меня;

звезда, зайди…

Вот розовощёкие дети —

совсем крохотные звёздочки.

а эти —

туманные и слезящиеся —

почтенные старцы на закате дней своих.

Интенсивно излучающие световую энергию —

тридцатилетние мужчины,

уверенно восходящие

на вершину

своей карьеры.

Нервный

прерывистый свет —

юноши, думающие о будущем.

Судьбы – звёзды.

Судьбы.

Звезда, зайди;

судьба, оставь меня.

Вот вижу,

звезда упала.

Мгновенье

небытиё.

Забытьё.

И всё уложилось в мгновенье.

«Тонкою связаны ниточкой…»

Тонкою связаны ниточкой…

Так просто её разорвать.

Нелепейшая из ошибок!

Или слепая судьба?

Упрётся всё в ожидание

четверть часа в метро.

…Встречи и расставания,

как в итальянском кино.

Отсвет в глазах затаённой

давнишней страстной мольбы,

как глас в небесах опалённых

архангельской грозной трубы.

Вглядываюсь тревожно

в чёрный, как горе, тоннель.

Возможно, всё невозможное

отпустит нас хоть теперь?

…Я так в эту ночь бежала,

от чего-то спасаясь во сне.

но горя звенящее жало

всё больнее жгло сердце мне.

Да только зачем я проснулась? —

нырнуть в этот чёрный тоннель?

От страха вдруг содрогнулась

настежь раскрытая дверь

и долго билась о притолоку.

Как ещё только осталась цела?

Зачем нам вовеки и присно

любимых в уста целовать?

Кто выдумал это правило,

самое злое из всех?

наверное, наши пращуры

подняли б его на смех,

за то, что излишне ранящая,

ласка была столь груба.

– О Боже! какие мы разные, —

перекатывается на губах.

Как эта боль унизительна

и зла, ты понять должна.

но нет более неотвратимого

в судьбе, чем сама судьба.

На табло часов электронных

истекшие четверть часа.

И вот из дверей вагонных,

глазами тревожно ища,

выходит. Пусть всё устранится,

как звуки в немом кино.

Сомненья не в счёт. Остаётся

за гранью возможного всё.

Ах, с бьющимся сердцем сладишь ли!

А там, наверху, весна.

Зеваки на эскалаторе

разглядывают тебя

и меня.

И пусть будет сладостной,

как первородный грех,

судьбою или случайностью

неотвратимость тех встреч.

Сломанная дудочка декабря

1. «Когда сгущаются ранние сумерки…»

Когда сгущаются ранние сумерки

и мир погружается в зыбкую тьму,

до боли в ладонях своих сжимающую

ушедшего лета мольбу,

на площадях и в домах загораются

весёлые ёлочные огни.

И снова надежды в сердцах просыпаются

с робкой надеждой,

что сбудется всё в эти дни.

2. «Флейта знала, о чём она плакала…»

Флейта знала, о чём она плакала

той шалой буйной весной.

Было сполна по счетам уплачено.

В какой валюте?

Страданье и боль.

Боль и страданье,

да эти промозглые сумерки

без права преддверия января,

да пальцы, сжимающие судорожно

сломанную дудочку декабря.

3. «Сломанная дудочка декабря…»

Сломанная дудочка декабря…

А мороз всё крепчает.

Кто-то ёлку уже наряжает,

и свечи, потрескивая, горят.

Вот-вот в литавры ударит январь:

стынут руки и стынет медь.

над землёю ночь гнусавит, как пономарь,

замусоленный псалтырь диковинных Вед.

Но весело пляшут на ёлках огни

назло беспробудно-долгой зиме.

…Дудочка, робко звучавшая, замрёт вдалеке,

и ты навсегда позабудь о ней.

4. «Кошкой, мурлыкающей на коленях…»

Кошкой, мурлыкающей на коленях,

жалость к себе усмиряет боль.

А летом флейта плакала по ночам,

и была непонятна её тоска.

И тёплая ночь прижималась к нашим ногам

и что-то ласковое шептала нам.

А флейта плакала.

но смеялись мы…

И флейты плач, и серебряный смеха звон.

И стояла ночь,

но не было тьмы.

Но флейта знала,

что мрак и холод придут потом.

Сосулька

Она из света,

она из камня —

вся искрящаяся и голубая.

Слёзы,

невзначай обронённые,

снегом не запорошённые,

схваченные морозом.

Ничейные слёзы.

Голубые стихи

За окошком снег синий-синий.

Это посеревшее небо

отдало ему синеву.

Солнце подслеповатое

облепили снежинки мохнатые,

летящие на луну.

– Скоро лето, – твержу, – скоро лето.

…Зелёное лето спряталось в синем снегу.

Тихий дождь за окном в эту ночь

Росинками – по маковкам церквей;

дробинками – по лицам площадей;

смешинками – в глубокий сон;

пушинками – в тугую влажность крон;

слезинками – в погашенный огонь;

дождинками – в раскрытую ладонь.

Шарик улетел

Дворы – колодцы; улицы – траншеи.

Слепят глазницы окон облака.

Тягучий зной асфальт расправил. Шеи

согнули крыши, и едва-едва

колеблет ветер ретушью ленивой

искусно заштрихованный простор.

Дыханье спёрло. Не хватает ливня.

Да проку нет от редких облаков.

Ну и кого обрадовало солнце

в таком гигантском каменном мешке?

Ту девочку с косичками, быть может,

с воздушным красным шариком в руке.

Она смеётся. Просто нету сладу

с тонюсенькою ниточкой в руке.

Поднялся ветер. Он принёс прохладу.

Вот только жаль, что шарик улетел.

«Раскалённое солнце распласталось…»

Раскалённое солнце распласталось

медузой

над каменным мешком города.

Весь в ожогах от прикосновений

его ядовитых щупалец,

город пытался зализать раны

едва заметным колыханием ветра

и уползти в тень деревьев,

обрубков, лишённых листвы.

«Занесённые песком дороги…»

Занесённые песком дороги…

Только ветры свищут над пустыней.

Погибающий от жажды странник.

…Всё теряется в немыслимом просторе.

Ты ещё не допил этой чаши?

…Красоты нетленной светлый искус…

Господи! почто меня оставил?

Свет небес – высокое искусство

торжества любви. В земной юдоли

постигает путник безыскусный

смысл скитаний. Нестерпимо больно

свет пронзает грозовые тучи.

«Среди степей, под раскалённым небом…»

Среди степей, под раскалённым небом

всё выжжено, и зной слепит глаза.

И солнце жалит беспощадным светом,

как будто разозлённая оса.

Июль увяз в расплавленном асфальте

и задыхается в густой пыли

и духоте измученный. А сверху солнце жалит

большой пчелой. Гудит. Жужжит. Палит.

И степь от солнечных ожогов в язвах:

трава вся выжжена, растрескалась земля.

И небо обожжённое лизали

своими языками тополя;

и в мареве расплавленном калёный,

усталый ветер крылья опустил.

…но и такой, ветрами опалённый,

сожжённый солнцем край, ты сердцу мил.

Пурга

Пошёл колючий мелкий снег.

Мороз дышал. Всё стыло.

Наверно, так гуляет бес.

Закручены стихии

в один сплошной снеговорот.

Спираль. Пружина. Вихрем

полёт снегов. Вновь поворот

меняет ход событий.

Снежинки к небесам взмело

и тихо опускало

то хризантемою-зимой,

то вновь начнёт сначала.

Колючий мелкий-мелкий снег,

и нет пространства. Дали

затмил собою ото всех,

и очи не видали

ни света, ни земли, ни слёз

колючих на колючем

морозе. Ни луны, ни звёзд —

один лишь снег сыпучий.

«Земля вся в царственном убранстве…»

Земля вся в царственном убранстве:

алмазы, ленты, кружева…

Снежинки кружат в лёгком танце

и оседают, не спеша.

Зима, казалось, не наступит,

и после осени – весна

шальные головы закружит

и свет больной сведёт с ума.

Но вот – белейшим покрывалом,

бескрайней, мутной пеленой

снега над зыбкой бездной встали

и укрывают шар земной.

А шар земной – пушинка в бездне

(слегка кружится голова)

летит сквозь смерти и забвенья —

не счесть потерь. И пустота

холодной ясностью предела

вдруг обозначилась. Возник

из тьмы снегов слепяще-белой,

всё озарив, бессмертный лик.

Тусклый свет

1. «И как в бреду, в колеблющемся пламени…»

И как в бреду, в колеблющемся пламени

оплывшим воском тающей свечи,

угаснувшей в сырой ночи

тревожной памяти.

2. На стекле

И смятая морозная душа,

тончайший мир нарисовав на стёклах

из пальм и кипарисов, не поняла,

зачем же стёрла

её узор рука,

теплом дыша.

3. Новогоднее

Неверный блеск предпраздничных огней

и золота сусального на ёлке…

А кружева плетутся долго-долго

из тонкой паутины смертных дней.

4. «Слякотно. Холод непрошеный…»

Слякотно. Холод непрошеный.

Мокрые хлопья летят,

словно бы пух лебедят,

сгубленных злой непогодою.

5. «Камень тянет верёвку ко дну…»

Камень тянет верёвку ко дну.

а на привязи, камню покорное,

сердце, тронуто хрусткою коркою,

как вода на ноябрьском пруду.

В зеркалах

Я знаю, что-то да будет:

то ли пожар, то ли наводнение.

Всю ночь предчувствие меня душит.

Ловлю в зеркалах беды отражение.

Глаза её – голубее дамасской стали,

спокойные. Но на самом дне их застыло

смятение.

Да только напрасно: пытай – не пытай,

спрашивай или не спрашивай, —

ответа не получишь, а лишь ещё больше запутаешься,

и от этого станет ещё страшнее.

Нет! Тебя точно погубит дурное предчувствие.

Тебе ли не знать, что все зеркала во владении

дьявола?

Глаза закроешь, и сразу привидится сон тягучий:

невозвратное прошлое и как будто оно – настоящее.

а дурное предчувствие – в будущем.

…Нескоро сбудется.

Отблески

Волосы разметались по подушке…

В шелку кудрей

глаза – пьянее липового цвета.

Сноп солнечных лучей.

Снаружи стужа. В трубе завывает ветер.

В печи огонь извивается

в фантастической пляске.

И кажется, эта комната —

один-единственный

тёплый уголок на свете

среди бескрайней снежной замяти.

Пушистый снег

Свет приходил издалёка,

так что в пути остывал —

это и было отсчётом.

Что же ещё пожелать?

Льющийся маслом лампадным,

зябкое тело согрей.

Большего, право, не надо.

В рыбьих огнях фонарей

кружатся роем снежинки,

ввысь поднимаясь с земли.

Улицы, лица – чужие.

В снежной могиле замри.

Кутаясь огненным вихрем

к небу взметённых снегов,

право же, это нестрашно

знать, что закончен отсчёт.

«…И лежала на блюде луна…»

…И лежала на блюде луна,

словно фрукт экзотичный, диковинный,

что не ведали, как и назвать.

Из бокала страданий, окованного

светом вечной любви золотого литья,

пить вино горьких слёз. Надо всем этим горестно

возвышалось заморское блюдо – луна

в ожерельи тяжёлого звёздного золота.

Прочь отчаянье терпкое снов!

В непогоду накидкой дырявой укроешься —

не нашедшей дорогу судьбой.

Неразменной монетой из золота

остаётся на блюде чеканном луна

в обрамлении ночи. Бессонные,

как алмазы надежды, глаза

сторожат встречу утра лазурного.

Молитва

Господи!

Укрепи мой дух во мнении

в правоте собственного мнения,

не подменив его гордыней и самомнением.

Благодарю.

И ещё.

Оставь в сердце место сомнению

для отстаивания чужого мнения.

Монолог Иуды

Подумать только, тридцать серебренников!

В наше время это огромные деньги.

Да за них я мог бы продать

отца, мать, братьев, сестёр,

жену вместе со всеми детьми, —

не то что этого нищего проповедника.

Вы только взгляните на него!

Ходит в рваном грязном хитоне

и без сандалий,

окружил себя мытарями и блудницами,

вместо того, чтобы искать покровительства

уважаемых граждан нашего города,

и ещё уверяет,

что он – Сын Божий.

А зачем мне Царствие Божие

и благоденствие на небесах?

Я хочу пользоваться благами

здесь и сейчас.

Так что эти тридцать серебренников

придутся весьма кстати.

Сам первосвященник вручил

мне их

с заверениями

в дружбе и покровительстве.

а это уже кое-что значит.

…Вы тоже так считаете?

…Ну вот видите…

«Воробьиное счастье чирикает…»

Воробьиное счастье чирикает

и случайные зёрна клюёт.

Если горе беду не накликает,

то она стороною пройдёт.

Тоже мне! кладовая, сокровище!

Света солнечного закрома.

Для кого-то оно незаконное;

но по праву владенья – моё

это счастье. Нахохлилось

в ожиданьи погожего дня.

Всё ждало и упрямо надеялось

на удачу, судьбу и себя.

Блюз под дождём

Блюз!

За тёмным набухшим окном,

в резком круге, очерченном лампой,

на натянутых струях дождя

ночь разыгрывала вариации

в стиле блюза.

Под напором, под спудом, давясь

бесконечною импровизацией,

ночь всю ночь свой неистовый блюз

предлагала взахлёб.

В буйном танце прорвавшись,

через толщу потоков воды

обратилась невольничья Африка

тёмным ликом богини Луны

в бесконечность пространства

и времени.

Статуэткой эбеновой тьмы

в леопардовой шкуре дождя —

прочь!

в ночь —

через двери закрытые

ни себя, ни воды не щадя,

рвался блюз.

И звуки, и воды текли.

То всемирным потопом обрушась,

то совсем замирая вдали,

ночь играет на крышах —

слышишь? —

блюз.

Весенняя ночь

На ногах не стоять —

я мертвецки пьян.

От меня даже звёзды шарахаются.

Ночь – не в ночь. Не уснуть.

Ах, весна, не буянь!

наговорами вьюги-знахаря

не унимешь переполох

молодого разгула весеннего.

От зари до зари по набухшей земле.

Мне уснуть

невмочь

в эту гулкую ночь воскресения.

«Куда несут по бездорожью…»

Куда несут по бездорожью

шальные крылья за спиной?

Тоску звериную, острожью

не расплескать в пыли густой.

Лишь радость искрится на плёсах —

речная светится волна.

Куда тебя ещё заносит?

а вдоль дороги – трын-трава.

Трава-полынь, трава-мурава.

а что такое – трын-трава?

Чем: безрассудством иль отвагой —

в ночи она напоена?

А напрямик сияют росы,

луна в воздушной синеве,

и крупно стынут звёзд горошины

сквозь трель ночного соловья.

Где трын-трава стоит, по пояс

склонившись к дремлющей реке,

у тишины покоя просит

спалённая ветрами степь.

Протоки моют Млечный Пояс

в далёких всполохах зарниц,

а на краю обрыва корень

заветной клад-травы зарыт.

Какие беды и напасти

сквозь дрёму ночи донесли

сухой настой на ветре странствий

прогорклых запахов земли?

Пробуждение

Труби, трубач,

труби, трубач,

встречай зарю.

а ты, скрипач,

не плачь, скрипач,

ликуй вовсю.

Вот-вот забрезжится заря,

и солнце жарко

ласкает травы янтаря

палящей лаской.

Проходит время

смерть-палач,

но в первых красках

трубит трубач,

трубит трубач,

что жизнь – прекрасна.

«Этот солнечный луг…»

Этот солнечный луг —

одуванчиков море.

Золотое вокруг

вперемежку с зелёным.

А небес синева

заклинает участьем.

Солнце щедро с утра

одарит землю счастьем.

Навсегда золотым

вперемежку с зелёным

будет мир молодым,

в это утро влюблённым.

«Я купила обратный билет…»

Я купила обратный билет

в город детства, что врезался в сердце.

…Тот же дом, тот же сад, тот же свет

расплывается в мареве зыбком.

Те же камни на улице той

да погожий денёк по соседству.

А в пыли по колено бредёт

босоногое горькое детство.

Тот, кто ищет, конечно, найдёт

отрезвляюще верное средство

для забвения прошлых невзгод.

Бесприютное детство – в наследство.

Эта истина птицею влёт.

Между «стало» и «может быть, станется»

в бездорожьи увязших колёс

умопомрачительная дистанция.

Полёты во сне и наяву

Глаза мальчишки ошалелые

разглядывают свой звёздный билет.

Руки ангела прямо с неба

протянули его. И свет

от далёкой звезды мерцающей

в непонятную даль зовёт.

За окном, словно в дымке тающем,

чудо детское сердце ждёт.

Только в небе – хрустальная музыка.

Там живёт и зовёт мечта.

но окно предательски узкое

не даёт летать по ночам.

Руки мальчишки настороженно

щупают свой заветный билет.

Он пробит компостером звёздным,

там конечной станции нет…

…Пятидесятилетний успешный мужчина

снова в той самой комнате,

где в детстве мечтал по ночам…

Жизнь наладится, если откажешься

в чём-то главном своём от себя.

– Чепуха! Это только всё кажется.

Брось про звёзды, что манят, губя!

Да, всё так. Только где же ты, где же,

этот самый звёздный билет?

Пересмешницы-звёзды мигают,

и тоски млечный тянется шлейф.

Сопричастность мечте, от которой

и солидность не защитит.

ночью звёзды нашепчут такое!

Сердце вслед и всё ввысь, ввысь…

Далеко на тропах мироздания

затерялся звёздный билет.

Поглощает седое пространство

пустоту и стирает след…

Гимн Солнца

«Стрелой, направленною в небо…»

1

Стрелой, направленною в небо, —

любовь! —

вся в самоцветном опереньи.

И вновь

одно над этим миром небо —

какая высь! —

а сколько мест, где был и не был,

смогло вместить,

где облака бесшумной стаей —

стоят? плывут? —

и в дымке сумерек растают.

Уснуть… уснуть…

День – золотая поволока

судеб и лет.

И где тут смысл? И что в нём проку?

Иль вовсе нет?…

2

Стрелой, направленною в небо, —

любовь! —

вся в самоцветном опереньи.

И вновь

душа – созданье неземное —

её пронзит.

Там тайна горнею стезёю

спешит,

и шелеста не слышно.

Какая тишь!

а ночь не спит: всё видит, слышит.

И точит мышь

снов золотое покрывало.

Калейдоскоп

всего, что было, не бывало,

в долине снов.

«Я лёгкости училась у тебя…»

Я лёгкости училась у тебя —

благодарю.

Так складывается опыт,

из мыслей, своих и чужих,

но лишь своих ошибок,

которые уже не повторишь,

потому как знаешь,

чем они чреваты.

А лёгкость —

это хорошо.

Спасибо тебе

за всё.

Особенно за лёгкость

эту.

«Начинается лето…»

Начинается лето —

припекает с утра;

соловьи до рассвета.

Как заклятье, слова:

– Начинается лето;

пожелтела трава.

…Ни к чему мне всё это

на земле без тебя.

Прямо по курсу

1. Лазурное море. Ажурный прибой…

Лазурное море. Ажурный прибой.

Глаза, заглянувшие в дымку

заморских колоний. Луна за бортом,

зависшая странной картинкою.

Из Порту уходят опять корабли.

Куда? Неизвестно ни Богу, ни дьяволу…

Вот что-то всплывает по курсу вдали.

И в этом таинственном мареве

душа морехода рассмотрит едва ль

любезное сердцу пристанище.

И снова – безбрежный до дна океан,

дразнящий манящими далями.

Глаза заглянули за окоём.

Лишь временем жизнь ограничена.

И где-то, когда-то до точки дойдём

последующего события.

Вдали проплывают, пространство дразня,

всё новые райские кущи.

От курса никак отклониться нельзя

упрямому, к цели идущему.

Едва не касаясь бортов, – острова.

но жизнь ведь ещё не кончается.

Дорогу осилит идущий. Права

бесстрашно волну рассекающая

посудина крепкая. Морякам

сулит возвращенье наградою.

За долгие странствия по волнам,

за дух авантюрный товарищества,

за новые ветры и острова

мы пьём. Где вы, райские кущи?

Но к цели манящей упорно идём.

Дорогу осилит идущий.

2. К цели

«Вот и жизнь пройдёт,

как прошли Азорские острова.»

В. Маяковский.

Парус надежды клочьями виснет.

Жажда открытий, ты неправа.

Волны лениво за бортом плещут:

– Где же Азорские острова?

Солнце в зените палит без пощады,

пот ослепляет. Но вот уж глаза

сквозь слёзы пространства едва различают

прямо по курсу – Азорские острова.

Попытка скепсиса

Ты сказал:

– Что такое загар?

Краткосрочная память о лете?

Зноя солнечного расплав,

по талонам в курортном бювете

отпускаемый простачкам?

Безоглядная даль горизонта.

Пенный шёпот обманчивых волн

и магнитное марево солнца.

Ночной разговор

В чашке дымящийся чай.

Стол накрыт на двоих.

Давай пригласим луну

в гости

и спросим у тишины,

вобравшей рокот волн и цикад,

отчего скалы так смущены

и брызжут солью из глаз.

По направлению к Дао

Наполню бокал вином

и вылью в бурный поток,

чтоб тот умчал его к морю

и выплеснул на песок

ажурной пеной прибоя.

И будет, рыча, мчать поток

сквозь трещины мрачных скал

и путать дебри лесов,

чтоб выплеснуть на песок

бродяжье шальное вино

и растворить его

в потоке странствий и волн.

«Глаза, широко открытые в ночь…»

Глаза, широко открытые в ночь.

Природа, она выбирает,

кого казнить, а кому помочь.

на радости в жизни скупая

и щедро дарящая боль.

ну вот и дошли до края

тоски-глухомани. Позволь,

кто это там рыдает?

Слезами не опорочь – прочь! —

трепетности сопричастья.

…И водит, и водит по краю ночь

Божественного участья.

Ода красоте

Спасая мир, будь спасена сама,

о, эфемерность зыбкая! От века

дарующая чудо красота —

надежды смысл и веры. Человеком

воспетая и проклятая. Мир,

что раем наречён для обречённых,

сложивших о тебе чудесный миф.

Философов, поэтов и учёных

за что караешь? и зачем хранишь? —

о, трижды назову тебя прекрасной! —

как дьявол, отрешением казнишь,

как Бог, даришь в страданиях участьем.

Попытка оправданья

И вот уже я снова покупаюсь —

каюсь! —

на никому не нужной доброте,

и в доброту, как в волны, погружаюсь.

не в силах зализать ушибы все,

опять в который раз —

в бессчётный раз! – пытаюсь

быть в положеньи том на высоте.

И снова – вновь! – срываюсь —

ошибаюсь! —

у доброты слепой на поводке.

Мне говорят, мол, слишком много увлекаюсь —

забываюсь! —

и предаюсь, как блуду, доброте.

И вот я с добротой —

назло! – сражаюсь,

пытаюсь не то чтоб сверх, но всё же

жить, как все.

Но, как всегда, —

и навсегда! – вновь ошибаюсь —

расшибаюсь:

в крови колени, ссадины везде —

не в первый раз.

Но не сжимаюсь – поднимаюсь,

тянусь упрямо —

прямо – к высоте.

«Тонкие пальцы коснулись щеки…»

Тонкие пальцы коснулись щеки.

Нежность!

Не отпускай, обойми, защити.

Бережно

в тёплые руки возьму

твою вконец озябшую

душу.

Слов и не нужно. Без них в тишине

посидим.

Слышишь,

как в жилах пульсирует кровь? —

Сердце бьётся.

Если забудешь об этом, потом

тоской обернётся

невосполнимость потерь. Поверь, —

это правда.

Пусть распахнётся же настежь дверь.

Пусть не по правилам —

логике мелочной вопреки

и гордыне —

в нежных ладонях тепло щеки

во веки веков отныне.

Полынь-звезда

1. Сторожка в лесу

Ах, какая страшная завея!

Пёс да лес.

Тропинка и лыжня.

Мальчик резвый.

Сердце холодеет —

я с тобой.

Но нет со мной тебя.

За окном седая вьюга свищет;

весело дрова трещат в печи.

Тот, кто любит, память не нарушит —

пусть на время время замолчит.

Нам неведомы слова пророчеств:

голубые дали… зеркала…

тёплый дом… а под покровом ночи

музыка рассыпалась, звеня.

То ли вьюга, то ли волки воют.

Свет луны окошко озарит.

Сердце верит, но от боли ноет:

грудь сдавило, и клочком зари

в тусклой мгле среди тумана встанет

солнце. День. Рассеялся туман.

Лезвием дамасской синей стали

снега полоснуло по глазам.

2. Огни

Эльф и Элви заблудились в чаще

зарослей густой баюн-травы.

В жизни раз случается несчастье —

никуда от горя не уйти.

Раз в году слетаются на танец

духи леса, крыльями звеня.

Сквозь решётку корчит оборванец

рожи, цепью яростно гремя.

Оборванец.

Танец.

Духи леса.

Просека.

Открытый окоём.

Озеро за дымчатой завесой

тонет смесью яви, грёз и снов.

Эльф и Элви, спящая запруда —

из контекста вырванный набор,

счастье непокойное. Покуда

не рассеется туман лугов,

страждущее сердце не разбудишь.

Проглотив пилюлю бытия,

разглядишь сквозь призму, обнаружишь

весь разор и мрак. Печать – ничья.

А тавро, отторгнутое напрочь,

рассосётся, больше не кровит.

Пелена, задёрнутая наспех,

расползётся. Просто надо жить.

«Зимнее солнце. Деревья мохнатые…»

Зимнее солнце. Деревья мохнатые.

В снежных ресницах туман.

Утро далёкое; тайна глубокая,

и эта тайна – весна.

Эта весна не кончается осенью,

сквозь январи прорастёт,

стройной и лёгкой воздушною лестницей

в облако света упрёт —

ся верхней ступенькой.

низ, цветами усеянный.

Муз хоровод на лугу.

Отрок, меж ними бредущий потерянно.

А на другом берегу

эхо задымленное колышется

в плотном дурмане лесном,

голосом чудным сквозь заросли слышится,

машет приветно рукой.

«Красота умиранья сильней…»

Красота умиранья сильней

убывающей мощи рассвета.

С каждым утром лишь небо синей

глубины уходящего лета.

Ночью каждою – оземь мороз

звонким эхом разносит по лесу

перезвон этих льдинок из звёзд,

опустившись в бадейку, где месяц

Сам не свой, а поди ж ты, торчит

острым краем, хрустальной зацепкой.

Гулкий морок, щемящий в ночи,

бесприютность пространства… а сердце

всё сильнее сжимается. Страх.

неизведанность горькой юдоли.

И покачивается на волнах

неразгаданная дотоле

красота умирающих грёз,

возрождающихся ежечасно.

В сопричастьи желанен и прост

мир, пропитанный болью несчастий.

«Ещё некоронованный король…»

Ещё некоронованный король;

ещё инкогнито прекрасная принцесса,

где за высокой перевал-горой

запуталось в предвиденьях предвестье.

Ещё не пала на поля роса;

ещё не слышно птичье щебетанье.

но брезжит свет. И тьма в бега

вот-вот ударится пред первыми лучами.

Я не жалею ни о чём. Но жду —

судьба свершится почестями ль, роком.

Пусть скалы рушатся – спокойно пережду

крушенье славы и успеха рокот.

Немного слов и много тишины.

Поэзию питает жизнь-источник,

где радостью и болью взращены,

напоены их вечным светом строки.

Запечатлеются на каменной скрижали

и в книге жизни проступают вновь и вновь

слова, дарующие благость и любовь,

вобравшие всю радость, горе и печали.

«Великий плут! В трагической гримасе…»

Великий плут! В трагической гримасе

выходит жизнь на шаткий свой помост,

и меркнет свет. Здесь все причины гаснут.

Лишь светлячки поддерживают мост —

опору хрупкую для вёрст и расстояний

плутающему в поисках пути.

…Заблудший ангел крылья вновь расправил

и оттолкнулся плотью от земли.

«Из тысячи жизней да сложится жизнь…»

Из тысячи жизней да сложится жизнь.

Сквозь боль и страданье – надежда на счастье.

И вихрем событий и судеб кружить,

во всём становясь неотъемлемой частью

всего мирозданья. А солнечный луч,

прорезавший тьму, новый день возвестивший,

уж пишет событий сегодняшних ход

на чистом листе в книге жизни открытой.

«Разорванное в клочья время…»

Разорванное в клочья время

в пух разлетается. Собрать

обрывки эти воедино,

вернуть покой и благодать

душе измученной. А телу

оставить облик прежних дней.

И чёрное перо по белому

скрипит, скрипит… Иных путей

нам во Вселенной, знать, не дадено.

а если было, то давно

судьбой-цыганкою украдено.

Вслед за воровкой кочевой

скрипят колёса по обочине

заезжей жизни городской.

…Монетой звонкою расплатится

с тобою месяц золотой.

В эпоху перемен

Моему поколению

Нас в тридцать три распяли на кресте

и воскресили уже в новой жизни.

Мы думали – спаслись.

И в суете

задёрганной, затравленной Отчизны

мы рассуждали: – Доживём свой век,

а там… Пускай история рассудит.

Как слеп в своих сужденьях человек!

Мозг – примитивное и грубое орудье

в твоих руках, Господь. Гляжу назад

и ничего-то в будущем не смыслю.

а всё, что Бог хотел тебе сказать,

Он говорит посредством этой жизни.

«Река иссохшая любви…»

Река иссохшая любви.

По берегам глухой печали,

оцепенелые, молчали

душа и музыка. Вдали

в рассветной тишине – шаги.

И вздох глубокий облегченья:

жизнь – это способ разрешенья.

но только сам себе не лги.

«Ненавидеть – это всё же помнить…»

Ненавидеть – это всё же помнить.

Разлюбил – как вовсе не любил.

Как ладонь в кулак, сжимает площадь

переулки, улицы, мосты,

перекрёстки, вывески, бульвары,

подворотен матерный язык.

Поворот.

Ещё.

И панорама:

хоть упрись.

Ну что ж, упрись.

Тупик.

«Дорога вся на виражах…»

Дорога вся на виражах.

Мчим, не снижая оборотов.

С тех пор, как взрыв большой потряс,

меридианы и широты

сменяются.

Калейдоскоп —

пейзаж непрожитых событий —

всё позади. И – разворот…

Скрип тормозов. Души обитель

земная. Времени песок,

а маревом туманным – дали

нам перескажут назубок

прошедшее через воспоминанье

бесповоротное житьё,

что так стремилось сбыться явью.

Зачем, избрав небытиё,

решился этот мир оставить?

«И тогда телефонный звонок…»

И тогда телефонный звонок

захлебнулся по горло в крови.

Будь вовек же, как перст, одинок

на высоком и светлом пути.

Этот путь, этот крест, этот ад

предначертан введеньем во Храм.

…Гефсиманский раскинулся сад…

Этот путь был спасительный дан.

То есть выбор совсем не стоял

меж Голгофой и праздной мечтой.

Человеческой болью страдал,

в смертных муках рождался Господь.

Только выбора муки не знал.

Потому как, всегда одинок,

Божьим Сыном Он вряд ли бы стал,

если б выбрать свой путь себе смог.

Предначертанный ясен твой путь.

Будь вовек же и прям, и высок,

чтоб не жгло от отчаянья грудь,

как калёным железом лицо.

«Так расстаются с нелюбимыми…»

Так расстаются с нелюбимыми:

ни в крик; ни «Лучше б умереть!»;

ни памятью, короткой, длинной ли,

в ночах бессонных сердце жечь.

И встречей, более случайною,

чем преднамеренной, войдёшь,

минуя боль, тоску, отчаянье,

в воспоминаний нудный дождь,

рождённый сыростью осеннею

неразгоревшихся надежд.

А свет, ленивый и рассеянный,

скупой, мглой поглощённый свет

не выхватит из утра майского

ни сожалений, ни обид.

И сердце тупо и надсадно

скорее ноет, чем болит.

…Так расстаются с нелюбимыми.

«Розы памяти – чёрные розы…»

Розы памяти – чёрные розы.

Всё сгорело.

Потушен пожар.

Отшумели метели и грозы —

не забыть, не вернуться назад.

Обернулась душа птахой малою

и всё билась и билась в окно —

о, впусти! Только кто-то не выглянул

и не принял в ладони её.

Оттого ли, что грузное, бренное

тело скрыло пространство.

В полёт

слишком хрупкая, неумелая

не смогла взять с собой душа плоть.

А теперь – да покоится в прахе.

а душа – да отыщет приют.

Только где он? На небе ли, в памяти —

где её, бесприютную, ждут?

Всё спокойно.

Душа – птица робкая,

то усядется вновь, то взлетит.

Память-горесть стереть не торопится

взгляд, движение, голос.

В миг

всё спрессовано.

Станет ли Вечностью

иль в пожаре бессчётных обид

жизни круг – череда бесконечная —

память синим пожаром сгорит?

«Мой странный принц, моя юдоль земная…»

Мой странный принц, моя юдоль земная, —

любовь и боль. От страждущих небес

прольётся свет. Но туча грозовая

пульсирует на грани тьмы. Каких чудес

ждала душа и жаждала упиться

одной лишь радостью. Но горек чёрствый хлеб

трудов и дней. Знать, легкокрылой птицей

взмывать непросто. За решёткой лет

томится, ожидая воли, птица,

а выпусти – вмиг улетит. Куда?

Туда, где бренность жизни не коснётся

высоких сфер иного бытия.

«На пустынном океанском берегу…»

На пустынном океанском берегу

трубили ветры в раковину морей

и зарубцовывались раны на телах атлантов.

Их прижигали небо, солнце, ветер и песок.

В солёных брызгах клочья пены висли.

За горизонтом проступали дали,

и океан свои объятья раскрывал

для всех бродяг морей.

«Чёрные розы печали…»

Чёрные розы печали;

алые розы любви.

Жизнь – это просто качели,

балансировка. Во дни

мрачные и золотые

помни, что счастье – игра,

случай, упущенный нами,

свыше подстроенный фарс.

«Как будто бы и не было тех встреч…»

Как будто бы и не было тех встреч…

В предчувствии непостижимой тайны

заплачет смертный о былом едва ли.

Но остаётся злую боль стеречь

холодное сияние луны.

Так женщина, тоскуя о любимом,

глядит в до непонятного пустые

бессонной ночи жуткие зрачки.

Призрачный вальс

Память строга.

И года не щадят

издалека долетающей вести.

В августе ночи летят, как созвездья.

Как в вихре вальса, кружит голова —

что без тебя?

Просто следует жить:

утра встречать, в пекле дня растворяться.

Каждой весной безнадёжно влюбляться;

в каждую зиму безверьем грешить —

что оттого?

Если будет другой:

лучший, красивый, придуманно-нежный, —

месяц январь будет звёздным и снежным,

месяц июль – медово-густой —

что из того?

Время долго молчит.

Кто же поверит судьбы предсказанью?

…не утомляя себя ожиданьем,

долго и счастливо – следует жить.

«И тернии восстали на пути…»

И тернии восстали на пути…

Израненные, в каплях алой крови

душа и плоть.

Вот он, удел.

Лишь остаётся влить

судьбу и время в трепетные строки.

Избитый, мудр во все века ответ:

– Таков твой путь, поэт.

«Июльские душные стелются ночи…»

Июльские душные стелются ночи.

Далёких зарниц электрический треск…

Представший пред светлые звёздные очи,

узревший провалы мучительных бездн,

глотнувший межзвёздной неласковой пыли,

не выдержав взгляда их, ниц упадёт

в сухие объятия жаркой полыни,

горчайшую тишь полнолунья глотнёт.

«На каменной древней скрижали…»

На каменной древней скрижали

проступят минувшие дни…

…Прибавится к слову печали

безмерное слово любви…

Какое стеченье событий!

Какое сплетенье веков!

Царь Ирод в бездумном величьи

раздул под эпохой костёр.

Нескоро на том пепелище

пробьётся трава зелена.

…Усталые странников лица,

котомки да капли со лба…

Едва проступает по краю

лазоревый окоём,

откуда грядущею славой

доносится мощный аккорд.

«О, этот цвет и светоносная прозрачность…»

О, этот цвет и светоносная прозрачность,

рождающие сладостный восторг!

И время отступается, невластно

преодолеть забвения порог.

Я погружаю в глубину морскую

в сознании нетленной красоты

мечты живой создание земное.

а качество уже оценишь ты,

как волны, тяжко дышащее время,

глотающее жадно пыль веков.

Неутомимый всадник ногу в стремя

вставляет – и уж был таков!

У времени – полёт стрелы напевный.

А у художника одна лишь страсть,

и ничего во времени его уже не держит

за исключением созданья своего.

«Душа смеялась, сердце плакало…»

Душа смеялась, сердце плакало,

и разрывалась пополам

струна гитарная. Напасти

слетались к нам со всех сторон.

У дома крыша враз обрушилась —

один очаг среди полей.

Душа смеялась – сердце плакало.

а небо – криком журавлей,

как тело кровью, истекающее.

Взывал о чём-то пленный дух,

и медленно туманы таяли.

В небесных сферах крепость мук.

Мы есть.

Мы здесь.

Всё ждём и маемся,

когда нас встретит горний дух?

С судьбой никак не расквитаемся —

всё делим поровну. О двух

концах дубовой палицей

в руках, играючи, одних.

Душа рвалась, а сердце плакало.

Одно навек – и за двоих.

Песня последней встречи

«Кто б подумал! – последняя встреча…»

1

Кто б подумал! – последняя встреча.

Впереди ещё – целая жизнь.

Проступал сквозь удушливый ветер

вечер бархатом синим. Пронзил

глубину бесконечной печали

суетливый испуганный взгляд.

Это было в самом начале.

Кто б подумал! – в последний раз.

Автобаном, а больше по кочкам

жизнь неслась, ничего не щадя, —

слишком горькая плата за строчки

про костёр, что горел – не погас.

Сонной мухой: провинция, будни —

жизнь крутилась на том пятачке —

в сновидениях видела скудных

тот же самый испуг на лице.

Знаю, что впереди обещали

встречу-праймерис, встречу-итог

начинаньям, дерзаньям, мечтаньям.

Только кто б её выдержать смог?

Узелок завязала на счастье

обездоленная судьба —

вот сермяжная правда

отчасти для тебя. Про тебя. Без тебя.

Смотрят звёзды с небес безучастно.

ночи юга больные глаза

освежают – не лечат – причастьем:

– Ключ потерян. А дверь заперта.

2

Кто б подумал! – последняя встреча.

Впереди ещё – целая жизнь.

Душный ветер, случайно заметил

тот стоп-кадр. Как в пространстве застыл

взгляд смущённый, испугом пронзённый —

горький свет неродившихся звезд.

Тот поклон, как наклон обречённого.

Полумрак. Полутень. Полусвет.

Кто б подумал! Всеведущий Боже,

возврати этот вечер. Повтор —

и – поехали! Но по-иному

раскрути продолженье. Потом

жизнь продолжится. Суетно звёзды

выносили судьбе приговор,

вскользь обмолвившись: – Хватит.

Довольно

в этих дебрях наломано дров.

Тот стоп-кадр. Дальше —

долго ли, коротко ль, —

но конец. Вот таков приговор.

Пронеслась с диким воплем и грохотом

и широкой волной на простор,

потрепавши изрядно, всё ж вынесла

эта утлая жизни ладья.

Распрямила. Расправила. Вывела

на просвет. Только жаль, не тебя.

3

Кто б подумал! – последняя встреча.

Впереди ещё – целая жизнь.

Душный ветер споткнулся о стену:

так от жизни судьбу отстранив, —

Боже Правый! – как это безжалостно:

ничего не отпущено сверх,

и уже ничего не исправить.

Жаль, прозренье приходит в конце.

Жизнью: суетной ли, отмеченной —

кто там вспомнит! – судьбою, – храним.

Кто б подумал! – последняя встреча

протяжённостью в целую жизнь!

«Перед Тобою, Господи, школяр, стою…»

Перед Тобою, Господи, школяр, стою,

забывший дома выучить уроки,

которые усваивать придётся на ходу

в отпущенные бренной жизнью сроки.

Ошибки грубые. Ты – двоечник судьбы,

не справившийся с лёгоньким заданием для дома.

а утверждал: мол, смыслы все ясны;

и ты единственно – своей хозяин доли.

Переступить, прорваться, наступить —

вот только бы заветный план исполнить.

но силы где, чтоб жить, любить, грешить

и падать.

Но оставаться навсегда

во власти милости Господней.

Рукопись найдена в Сарагосе

Всё идёт по замкнутому кругу…

Время!

Лишь безумцу чувствовать твои шаги

дано.

В этой сьерре злые духи кружат,

молодой сеньор, тебя давно.

Успокойтесь, гордый гранд, прошу Вас, —

на Мадрид Вам дальше путь закрыт.

Ты услышал лёгкое шуршанье

платьев молодой сеньоры?

Это Время.

И его уже не возвратить

в суету сует.

– Сеньор, прошу Вас в замок.

…Чернокнижника вертеп…

Мудрого цыгана речи слушать —

прихотливое

плетенье кружев из судеб.

– Святотатство – смысл искать у жизни.

Святотатца сумрачен удел.

Бедный юноша!

не верю. Неужели

эту книгу ты в руках вертел?

…Всё идёт по замкнутому кругу.

Время!

Лишь безумцу чувствовать твои шаги

дано.

Шпага – вот достойное оружье

молодым и дерзким.

ну, а эта книга…

Для чего тебе она,

молодой сеньор?

Под занавес

«Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла, всё кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.»

А. С. Пушкин

1. Зазывала

Спешите! Спешите! Спешите!

Даёт представленье заезжая труппа

лихих трюкачей и отчаянных плутов

в глуши первозданной для праздной толпы.

Вот чудо так чудо. Такое попробуй сыщи-ка.

а может, не стоит искать?

Спешите!

сполна заплатив страданьем и мукой

за правду грошовую жить и грешить,

за правду слепого везенья и счастья,

за горечь рыданий и благость участья.

Спешите! Спешите! Спешите!

Спешите в театр!

2. Клоунада перед началом представления

Иллюминация майская —

праздничных красок мазки!

стань же весёленькой маскою

глупых страданий моих.

Я – арлекин невесёлый,

шут городских площадей.

ах, напридумали всё мы

самых красивых людей.

Странный, удушливый, терпкий,

мир не таков, арлекин.

Вынесем. Выдержим. Стерпим.

Выдюжим, мой господин.

Самые гордые люди

на городских площадях

с нами отплясывать будут

в дьявольских этих огнях.

Да! мы придумали шутку

тысячи радостных лиц,

чтобы Вам не было жутко

с нами, мой сказочный принц.

3. Лунный свет (Воздушная акробатика)

Карабкаюсь по лунному лучу

всё выше, выше…

Горбун напрял их много,

таких тонюсеньких, но крепких.

А мой – их всех прочнее.

Горбун прядёт лучи,

а крыса – вечный враг —

их перегрызает.

…И падают в траву огрызки;

и обвисают, беспомощные, над землёй лучи.

Ну вот, и мой успела перегрызть.

Как быть?

Вдруг сил не хватит до Луны добраться?

назад дороги нет:

луч высоко оборван.

Вдруг упаду – ведь точно разобьюсь.

От страха закружилась голова.

Куда там до Луны —

в руках совсем нет сил.

А лес внизу топорщится щетиной,

и запах трав струится до небес.

Вон озеро глядит огромным оком —

спасенье в нём.

…И волны разомкнутся и сомкнутся

и вытолкнут испуганное тело

на берег, к травам.

А брызг фонтаны до Луны достанут

и возвратятся,

обратившись в звёздный ливень.

4. Антракт

Песня о солнечном Рио,

о Гибралтаре-проливе…

В диком бунтарском порыве

песню о солнечном Рио,

спящем в полдневной истоме,

пел человек развесёлый,

и, опалённая зноем,

в сладостно-жаркой истоме

песня, как лодка, качалась…

Где-то слова обрывались.

но, ни о чём не печалясь,

мелодия продолжалась.

Звуки сгущались, как ночи

южные. Новою строчкой

вспыхнули звёзды ли, очи,

чью-то судьбу напророчив

в песне, как лодка, качающейся,

той, что плыла нескончаемо…

Странно слова обрывались,

вновь иногда появляясь.

5. Сцена из цикла «Рыцари и короли»

Мне говорить сегодня с королём

о рыцаре мятежном, неземном…

Король!

Он слышать ложь из уст моих привык:

– Спроси о нём – пытай меня огнём

и вырви мой неправедный язык!

Пронзи мечом

и исхлещи бичом!

Король! король!

ты головой поник?

Теперь казни меня, о мой король!

Но почему в глазах твоих читаю боль?

Где гнев всесильный твой?

…О ужас!

6. Монолог, подслушанный в партере

–  Король! К Вам какая-то Дама

вся в чёрном;

вуаль на лице.

–  Просите!

…Из рыцарских времён

трагедию ли, драму,

весёлый фарс —

Король и Дама —

на сцене повторили вновь.

…А ты идёшь, шатаясь, из таверны,

и жизнь твоя в портовых кабаках

рассыпана в последних медяках,

в вине разлита сей рукой неверною.

Свет от луны течёт весёлым джином,

и в русской водке скривлен горький рот.

Скорей назад, в зелёный зыбкий грот

ночной таверны, хмелем одержимой.

Я провожу тебя до поворота

глухой ночи в разнузданный кабак —

теперь прощай. Скорее о косяк

опрись.

Ведь как бы ненароком

и не упасть.

Поверь мне, очень больно

прекрасным ликом в эту вонь и грязь.

не надо просьб. Усталых смятых глаз

я видеть не могу.

Прощай.

Довольно! —

Назад в театр,

в уютность алой ложи.

Эстетов полон, полутёмный зал

притих.

Зачем же дух странный

иных времён

тревожит нас?

И для чего облачены

в высокий сан актёры и актёрки

и сам театр?

7. Антракт второй

Горечь кофе,

горечь сигарет

и у жизни тоже та же горечь.

Позабыть…

Дымком седым согрет.

В гуще кофе,

в дыме сигарет

заживёт нечаянное горе.

8. Дрессировщик

Со мной моя смешная обезьянка.

–  Устала, милая? Ну хватит корчить рожи.

–  Эй, посторонись-ка!

Отойди в сторонку.

В программе единственный —

неповторимый номер!

Человек без кожи!

Едва прикрыт тряпьём кусок кровавой плоти.

– не бойся, милая; не бойся, обезьянка.

на высшем уровне поставлен этот фокус.

ну что?

Как?

Здорово мы всех их разыграли?

И взвизгнула испуганно шарманка;

задёргался Петрушки смех на ниточках.

…Ах, боль моя, любовь! ты – обезьянка;

ах, фокусник, насмешник, сжалься, смилуйся!

9. За кулисами

Коль на трагедьи силы не хватило,

ломай комедию, кривляка площадной!

Здесь всё смердит нечистою игрой,

торгашеством и алчный дух наживы

витает всюду.

Здесь

всё в борьбе за существованье.

Существую.

Я – сущее, живущее —

живу:

кривляюсь, падаю, карабкаюсь, кричу.

От полноты мироощущенья задыхаюсь.

10. Занавес опущен (Монолог перед опустевшим залом)

Я – раб с тяжёлых греческих галер.

а ты, который с радостью смотрел

погибших гладиаторов бои,

прими его труды. Они – твои.

Убитый раб принёс тебе их в дар,

патриций. Он ведь был нестар,

красив, силён. Ну что ещё сказать

сумею для тебя, патриций? Знай,

кумир толпы и твой презренный раб,

я медякам в жестянку буду рад.

Смешить со сцены – мой удел взамен

тем медякам. Наступит ли момент,

когда смогу упасть и отдохнуть?

Зверь раздерёт мою нагую грудь.

Так умер гладиатор – мой собрат и друг.

Со сцены убран труп толпою жалких слуг.

но я – лишь раб измученный с галер,

прикован цепью.

Мне ль его пример?

…Но чу!..

шаги…

Эй, кто идёт сюда?

Театр закрыт.

Бьёт полночь, господа!

«Нет! Не уйти в размеренную прозу…»

Нет! Не уйти в размеренную прозу.

Стихи – что воздух.

Ты вне их – мертва.

Не променять на все богатства Креза

упругий ритм звенящего стиха.

Звучит ли стих – рождаются планеты

в галактиках, скопивших только пыль.

но вот он стих, и мраком всё одето,

уходит почва из-под ног твоих.

Верлибр ли, ямб – да разве в этом дело? —

входите смело. Здесь ваш кров и дом.

И если жизнь ещё не догорела

в усталом теле, что же, и на том

спасибо.

Вы пришли. Я вас ждала

и рада, что помните. Присядем у огня.

нет! Никогда блистательная проза

от вас, стихи, не отвратит меня.

Венок – художнику

1. «Сначала нужно эту жизнь прожить…»

Сначала нужно эту жизнь прожить.

Художник, жадно время стерегущий,

поэзии блистательные кущи

над жизнью быстротечной воспарить

вольны. И пусть превратной и суровой

твоя судьба окажется, поэт,

капризное, тебе подвластно слово —

порханье мотылька среди цветов.

И нет

страданий, жажды, голода, болезней —

есть только звуков, красок чудный мир.

И пусть ты нищ, осмеян всеми, сир,

а жизнь твоя —

сплошная цепь жестоких унижений,

не злобу желчную, но благость утешенья

ты людям нёс.

И нет судьбы, твоей судьбы полезней.

2. «Художник, жадно время стерегущий…»

Художник, жадно время стерегущий,

в чём источник вечных бед

и мук твоих? Найти на то ответ

не смог доселе ни один живущий.

Единственною жаждою – творить,

наполнить мир дерзанием искусства.

И этот акт Господь благословил.

О, как ничтожно, горестно и пусто

всё, когда иссяк животворящий пыл, —

померкли звёзды, тьма чернила гуще,

и в древний хаос погрузился мир.

Но вот созвучия пленительною стаей

взмахнут крылами мощными, влетая

в поэзии блистательные кущи.

3. «Поэзии блистательные кущи…»

Поэзии блистательные кущи…

Светила замедляют мощный блеск,

чтоб ты узрел наплыв тоски гнетущей,

печаль высокой пробы. Ото всех

болезненно-трагичные черты

отобразили выжженные чувства.

Двуликий Янус – тоже! – друг искусства.

Как в блуд, впадая в ересь простоты,

судьбу и суетность тоскою разграничив, —

жизнь, ты берёшь своё! – расставив по местам

мечты и боль, взмываешь в небо птицей

или скользишь по узеньким мосткам.

Окно вглубь мирозданья прорубить

и – над жизнью быстротечной воспарить.

4. «Над жизнью быстротечной воспарить…»

– Над жизнью быстротечной воспарить —

О, если бы слова найти мне эти!

нагроможденьем мрачных пирамид

в песках зыбучих тонет стих раздетый.

Крик радости прорвётся на рассвете,

взорвёт едва рождённые созвездья

исторгнутой в ночи благою вестью.

Над ними, робкий, бестелесный,

клубится стих. Над арфою Эола

взмывают руки брезжущего дня,

и возвышается окрепший голос.

Ночных видений спутанные волосы

расчешет гребень солнца. И в его лучах

предстанет жизнь превратной и суровой.

5. «И пусть превратной и суровой…»

И пусть превратной и суровой

судьбою ты с покоем разлучён.

Но неотступно – след в след – за тобою

стихи идут. Ты с ними обручён

навек. Тоска всё время гложет,

как червь, грызёт, покоя не даёт.

Но вот фантазии блистательной полёт

сон наяву подхватит и закружит.

Он крыл не сложит ни на миг единый.

Взрыв до небес. Страстей накал и взлёт.

Сотрутся горы и растает лёд,

и реки вспять от моря потекут.

О, многое разрушит там и тут.

Такою твоя судьба окажется, поэт?

6. «Твоя судьба окажется, поэт…»

Твоя судьба окажется, поэт,

источником неисчислимых бед.

Все, кто любимы, отвернутся. Мимо

поносятся, визжа, автомобили.

За ними – тени пламенных сердец,

ещё недавно бившихся, страдавших,

испепелённых страстью, одичавших.

Круговорот непоправимых бед,

как реквием. Твой чёрный человек

без стука входит в запертую дверь,

как встарь, сокрыв свой мрачный гений снова.

Но – окна настежь! – брезжит утра свет.

Кошмар всё длится, длится… но теперь,

капризное, тебе подвластно слово.

7. «Капризное, тебе подвластно слово…»

Капризное, тебе подвластно слово.

И лишь в больных глазах укор.

Вот скорбной жизни горькая основа,

канва, на коей выткан сей узор

созвучий слов. Над бездной просветлённой

подарит озаренье счастья миг,

неразделимо чудный для двоих,

и светлой радостью повеет.

На душу вдруг нисходит тишина:

ликует плоть, вся радости полна

душа. Промчится буря, кончится гроза —

стихи заплещутся, как море в берега.

Весь мир наполнит щебет, гомон, смех,

порханье мотыльков среди цветов. Но нет.

8. «Порханье мотылька среди цветов, где нет…»

Порханье мотылька среди цветов, где нет

иной незыблемой основы счастья.

В безумном мире слёз и чёрных бед,

разорванном на горестные части,

в чём счастья суть? И слово неземное

с земным слилось, в земном отобразясь.

И нерушима с бренным миром связь;

и вновь основой этой жизни – слово.

И вот художник, трепетно творящий,

с толпою связанный, не принятый толпой,

узрел провалы бездн животворящих,

сквозь мрак и хаос к свету неизбежно

ведущих быт сознанья в бытиё

нужды, страданий, холода, болезней.

9. «Нужды, страданий, холода, болезней…»

Нужды, страданий, холода, болезней

замкнулся круг, упершись в звёздный свод.

Из самых страшных жизненных коллизий

исходит слово. И оно живёт.

И вот она – твоя основа счастья.

Оно в тебе. Оно, смотри, с тобой.

И это всё даровано судьбой

тебе, поэт, как первопричастье.

Как чуден свет, где счёт неисчислим

морям, лесам, светилам в поднебесьи.

И льётся свет, и льются вольно песни,

и птицею взмывают в небеса,

и в травах стынет ясная роса.

В них – только звуков, красок чудный мир.

10. «Есть только звуков, красок чудный мир…»

Есть только звуков, красок чудный мир —

предание Божественной природы.

Дрожит душа, дрожит живой эфир,

и сквозь него чредой проходят волны.

Душа ликует в счастьи неземном,

хотя земное счастье – ей основой,

и повторяет, как заклятье, снова

стихи, что жизнь насквозь прожгли огнём.

Поэмы – порожденье звёздных сфер.

но мир земной, как песню, обретя,

созвездий непрактичное дитя,

ты получил Вселенную в удел.

И жар души вовеки не остыл,

пусть ты осмеян всеми, нищ и сир.

11. «И пусть ты нищ, осмеян всеми, сир…»

И пусть ты нищ, осмеян всеми, сир,

под какою счастливою звездою

ты родился, скажи? Кумир

Творца – творение с тобою.

Он вечный твой двойник – стихи.

В них мирозданья стройные – поэмы,

где, как дрова в огонь, подбрасывает темы

круговорот житейской суеты.

И ты вкушаешь, снова предвкушая

пронзительную ярость бытия,

и жажду слова словом утоляешь.

Не подчинят тебя несчастия, хотя

юдоль земная – море злоключений,

а жизнь твоя —

сплошная цепь жестоких унижений.

12. «Жизнь твоя – сплошная цепь…»

Жизнь твоя —

сплошная цепь жестоких злоключений.

но щедрый свет на землю льётся свыше,

и косо падают лучи сквозь призму

твоих, поэт, незримых ощущений.

Над городской стеной плывёт луна.

Запутавшись в зубцах окружных гор,

поёт «осанну» ночи тишина,

и щурит глаз неведомый простор.

Смежив ресницы в радужном сцепленьи,

перебирая все тона зари,

и хаос первозданного творенья,

душа дрожит. Каноны и прозренья —

в клокочущий котёл. А там внутри

не злоба желчная, но благость утешенья.

13. «Не злоба желчная, но благость утешенья…»

Не злоба желчная, но благость утешенья

спасает мир. Реальность изменить

не в силах воля чудака. При этом,

закон и милосердье совместив,

сплести венок разрозненных сонетов

зачем-то у тебя достало сил.

И если б кто-то у тебя спросил,

какая сила заставляет быть поэтом

тебя, всечасно пробуя на крепость

твой дух, и силу черпаешь где ты,

ответь по праву:

– Многогранна жизнь. Но светоч

твоей души – сплетенье слов в судьбе,

где счастье скупо; много горьких слёз.

Но что в страданиях ты людям нёс?

14. «В страданиях ты людям нёс…»

В страданиях ты людям нёс

стих, интегрировавший «со»:

сомненья, сопричастие, союз,

согласие и множество ещё

невосполнимых образов любви

и человечных справедливых слов,

рождённых в муках. Ты о чём? Постой!

Здесь нечего, пожалуй, и ловить.

Где роскошь славы и убор помпезный

земного обладателя земных

блаженств?

Их нет на перепутьях мирозданья.

Но те, кто сир… О, я молюсь за них! —

в мирах земных животворящий стих

услышавших.

И значит, нет судьбы,

твоей судьбы полезней.

Content

Лариса Зубакова
Красные виноградники

Лариса Зубакова

Красные виноградники

«Круговорот событий и времён…»

«Забыв о прошлом, прожитом, былом…»

Из цикла «Странствия пророков»

1. «Куда спешить? Твой дом в глуши Европы…»

2. «Плыла дорога…»

3. «Вдоль шумных базаров юга…»

4. «Олив придорожных тени…»

Из цикла «Моему оппоненту»

1. «О юности магический кристалл!..»

2. «О юность! только ты была права…»

3. «О юности магический кристалл!..»

4. «О юность! только ты была права…»

Синтезатор

«…А в это время музыка рождалась…»

«Имя чьё не призывая всуе…»

«Это горькое-горькое Время…»

От нечего делать

Благодать

1. «Макушка лета вся в цветах и травах…»

2. «Преломляется мир в зеркалах…»

3. «На тыщи вёрст кругом – Россия…»

«Пусть же кончился август медвяный…»

«Зелёный омут темень отражает…»

Летний полдень

1. «Море света и море тепла…»

2. «Это солнце…»

3. «Лето – лень и наваждение…»

Осенняя палитра

Два гения

1. Тёрнер

2. Гойя

Миллениум

Из цикла «Города»

1. Елисейские Поля

2. Дворцовая площадь

3. Очертания

4. Разведённые мосты

5. Июльский дождь

6. Бесшабашный апрель

7. Элул

Южная ночь

«Как удержать, скажи, в ладонях ветер?…»

Майское цветение

1. «Отражается свет в зеркалах…»

2. «В тот майский день…»

3. «Стеной жемчужной белые туманы…»

«Каких оттенков буйноцветье белого!..»

«…И утро тонет в серебристой дымке…»

«Ещё глазами, даже не раскрытыми…»

На восток

1. «Что имел – не берёг. Не сберёг…»

2. «Что было? А было много…»

3. «Прошуршал между пальцев песок…»

«За странствия усталому награда…»

«Это горькое-горькое время…»

«Цыганка-гадалка…»

Разлом

1. «Нам ошибки судьбой не прощаются…»

2. Порочный круг

3. Обретение

4. «Нас крутила крутая судьба…»

Бессонница

1. «О, знаю! Время яростно и властно…»

2. «От твоих королевских щедрот…»

3. «Боль по тебе заглохнет…»

4. «…И чаша ночи сделалась полней…»

5. «Жестокий! Ты даже не снишься…»

6. «Над тысяч лиц сплошною вереницей…»

7. Портрет

Душа

«Я боль уйму. Ладонями стальными…»

«Тишина превращается в звук…»

Стога. По мотивам Милле

«В апреле, прозрачном апреле…»

«Но в самой страшной из потерь…»

Белые ночи

Часы дня. Июнь

1. Лазурь

2. Полдень

3. Кровавый закат

4. Сумерки

5. Безлунная звёздная ночь

6. Предрассветная мгла

7. Восход солнца

Свидание

Натюрморт с сиренью

«Вот и солнце погасло совсем…»

«Имя твоё каплет мёдом сквозь соты губ…»

«Судьба, оставь меня…»

«Тонкою связаны ниточкой…»

Сломанная дудочка декабря

1. «Когда сгущаются ранние сумерки…»

2. «Флейта знала, о чём она плакала…»

3. «Сломанная дудочка декабря…»

4. «Кошкой, мурлыкающей на коленях…»

Сосулька

Голубые стихи

Тихий дождь за окном в эту ночь

Шарик улетел

«Раскалённое солнце распласталось…»

«Занесённые песком дороги…»

«Среди степей, под раскалённым небом…»

Пурга

«Земля вся в царственном убранстве…»

Тусклый свет

1. «И как в бреду, в колеблющемся пламени…»

2. На стекле

3. Новогоднее

4. «Слякотно. Холод непрошеный…»

5. «Камень тянет верёвку ко дну…»

В зеркалах

Отблески

Пушистый снег

«…И лежала на блюде луна…»

Молитва

Монолог Иуды

«Воробьиное счастье чирикает…»

Блюз под дождём

Весенняя ночь

«Куда несут по бездорожью…»

Пробуждение

«Этот солнечный луг…»

«Я купила обратный билет…»

Полёты во сне и наяву

Гимн Солнца

«Стрелой, направленною в небо…»

«Я лёгкости училась у тебя…»

«Начинается лето…»

Прямо по курсу

1. Лазурное море. Ажурный прибой…

2. К цели

Попытка скепсиса

Ночной разговор

По направлению к Дао

«Глаза, широко открытые в ночь…»

Ода красоте

Попытка оправданья

«Тонкие пальцы коснулись щеки…»

Полынь-звезда

1. Сторожка в лесу

2. Огни

«Зимнее солнце. Деревья мохнатые…»

«Красота умиранья сильней…»

«Ещё некоронованный король…»

«Великий плут! В трагической гримасе…»

«Из тысячи жизней да сложится жизнь…»

«Разорванное в клочья время…»

В эпоху перемен

«Река иссохшая любви…»

«Ненавидеть – это всё же помнить…»

«Дорога вся на виражах…»

«И тогда телефонный звонок…»

«Так расстаются с нелюбимыми…»

«Розы памяти – чёрные розы…»

«Мой странный принц, моя юдоль земная…»

«На пустынном океанском берегу…»

«Чёрные розы печали…»

«Как будто бы и не было тех встреч…»

Призрачный вальс

«И тернии восстали на пути…»

«Июльские душные стелются ночи…»

«На каменной древней скрижали…»

«О, этот цвет и светоносная прозрачность…»

«Душа смеялась, сердце плакало…»

Песня последней встречи

«Кто б подумал! – последняя встреча…»

«Перед Тобою, Господи, школяр, стою…»

Рукопись найдена в Сарагосе

Под занавес

1. Зазывала

2. Клоунада перед началом представления

3. Лунный свет (Воздушная акробатика)

4. Антракт

5. Сцена из цикла «Рыцари и короли»

6. Монолог, подслушанный в партере

7. Антракт второй

8. Дрессировщик

9. За кулисами

10. Занавес опущен (Монолог перед опустевшим залом)

«Нет! Не уйти в размеренную прозу…»

Венок – художнику

1. «Сначала нужно эту жизнь прожить…»

2. «Художник, жадно время стерегущий…»

3. «Поэзии блистательные кущи…»

4. «Над жизнью быстротечной воспарить…»

5. «И пусть превратной и суровой…»

6. «Твоя судьба окажется, поэт…»

7. «Капризное, тебе подвластно слово…»

8. «Порханье мотылька среди цветов, где нет…»

9. «Нужды, страданий, холода, болезней…»

10. «Есть только звуков, красок чудный мир…»

11. «И пусть ты нищ, осмеян всеми, сир…»

12. «Жизнь твоя – сплошная цепь…»

13. «Не злоба желчная, но благость утешенья…»

14. «В страданиях ты людям нёс…»