ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№4 1995

© 1995 г. Е. А. ГАЛИНСКАЯ

РЕФЛЕКСЫ ФОНЕМЫ <ě> В СМОЛЕНСКОМ ДИАЛЕКТЕ НАЧАЛА XVII в.

В исторической русистике принято считать, что смоленские говоры пережили довольно раннюю замену фонемы <ě> на <е> (см., например [Соболевский 1886: 1—2; Горшкова, Хабургаев 1981: 94; Расторгуев 1960: 54]). Это заключение основывается на данных Смоленской грамоты 1229 г. (список А), где наблюдается беспорядочное взаимное смешение букв ѣ—е—ь. Однако же теперь, когда благодаря исследованиям А. А. Зализняка стало известно, что в бытовых орфографических системах допускалась и была регулярно представлена мена букв ъ—о и ѣ—е—ь, за которой не стояло специальное звуковое значение [Зализняк 1986: 100—109], и оказалось, что список А Смоленской грамоты 1229 года выдержан именно в этой системе письма [Зализняк 1986: 104], вывод о том, что уже к XIII в. на месте фонемы <ě> в смоленском диалекте последовательно произносился гласный [е], безоговорочно делать нельзя[1]. Вот почему имеет смысл рассмотреть написания с буквой ѣ и ее заменами в более поздних текстах смоленского происхождения и определить, была ли судьба фонемы <ě> столь однозначной.

В российских архивах содержится большое количество памятников деловой письменности конца XVI — первой половины XVII века, составленных в местных канцеляриях и представляющих почти все территории исконного распространения русского языка. Исключение составляют документы Смоленской приказной избы этого периода, которые в силу ряда исторических причин не были сохранены в национальных архивах. Дело в том, что в первой половине XVII в. Смоленская земля попала под польское владычество. Осенью 1609 г. польские войска под предводительством короля Сигизмунда III Вазы осадили Смоленск. Более года продолжалась оборона города, но в июне 1611 г. полякам все же удалось захватить Смоленск, «в котором из 80.000 жителей, бывших там в начале осады, оставалось в живых едва 8000 человек» [Пушкарев 1991: 160]. Лишь в 1654 г. московские войска освободили Смоленск и прилегающие к нему территории.

Таким образом, на протяжении первой половины XVII в. в Смоленской земле состав населения, вероятно, сменялся, а значит, могли перекрещиваться и различные языковые влияния. Именно поэтому интересно было бы восстановить по памятникам местной деловой письменности фонетическую систему смоленских говоров — и, в частности, ситуацию с рефлексами фонемы <ě> — применительно к периоду, предшествовавшему бурным историческим событиям, начало которым положила осада Смоленска.

Следует заметить, что издание Ю. В. Готье предназначено не для лингвистов, а для историков — так, в некоторых больших по объему текстах пропущены отдельные части, дословно повторяющие уже приведенные или аналогичные им. Тем не менее изданием этим, выполненным с отменной тщательностью, может пользоваться — ввиду недоступности рукописных источников — и лингвист. По свидетельству публикатора, «письмо сохранилось почти везде отлично, за исключением крайних листков и некоторых других, очень немногочисленных, где чернила выцвели» [Памятники… 1912: VII], что, видимо, облегчило задачу издания документов Смоленской приказной избы. Кроме того, Ю. В. Готье в предисловии подчеркивает: «Орфография подлинников удержана, потому что в некоторых документах замечаются особенности местного говора, могущие представить интерес для специального изучения» [Памятники… 1912: XVI]. В издании не отражено лишь вынесение букв над строкой (но в большинстве случаев это не препятствует лингвистическому изучению) и состав почерков, а также переходы от одного почерка к другому в пределах отдельных документов, а такие переходы, судя по анализу орфографии, в некоторых случаях есть.

Прежде чем интерпретировать написания, которые могут пролить свет на судьбу фонемы <ě> в смоленских говорах начала XVII в., следует решить вопрос об информативности текстов «Пам. обор. См.» как отражающих именно смоленский диалект, поскольку сведений о писавших те или иные документы у нас чаще всего нет. От исследования безусловно отводятся тексты, в которых имеются полонизмы (№№1, 25, 278), отписки, грамота и донесение смоленских воевод М. Б. Шеина и П. И. Горчакова (№№2, 3, 4, 5, 35, 48), отрывок вестей из Москвы (№57), отписки архиепископа Сергия (№№50, 51), две челобитные монахов и монахинь (№№12, 148), а также письмо из осажденного Смоленска в Москву (№55), из которого следует, что родители отправителя жили в Москве и он, таким образом, скорее всего, не был урожденным смолянином. Остальные тексты, достаточно разнообразные по содержанию, являются в основном документами Смоленской приказной избы и челобитными крестьян. Последние написаны с достаточно большим количеством отступлений от орфографических норм, обильно отражают диалектные особенности, такие, в частности, как аканье и яканье и, несомненно, фиксируют местный говор. Документы из приказной избы (а их очень много, так как делопроизводство активно велось и во время осады) зачастую написаны писцами довольно грамотными, а иногда и очень грамотными (см., например, тексты №№102, 105, 140 и др.), стремившимися другею дорогою 19[2] (ср. точно такое же написание в тексте №9 — челобитной крестьян Порецкой волости), в другерят 241 (2×) (из *въ другыи рядъ), а судя по данным Диалектологического атласа русского языка (далее — ДАРЯ), сочетание форм косвенных падежей прилагательных женского рода, которые имеют флексии, начинающиеся на ‑<е>, с формой именительного падежа единственного числа прилагательных мужского рода с окончанием ‑<ей> присуще преимущественно только говорам современной Смоленской группы [ДАРЯ 1989: карта 42]. Зафиксировано и следующее написание: привел дву тых наймитов 92. В современной лингвогеографии адъективные формы тый/той—тая—тых и т. д. включаются в ареал явлений общезападного распространения [Образование… 1970: 90—94, 211]. Кроме того, в исследованных текстах исключительно в огласовке с [и] отмечается корень дыр‑: дирю 145 (7×), дірю 145, в дирку 119. По мнению Е. Ф. Карского, образование с [и] произошло от глагола дьрати—дирати. В древнерусских памятниках встречаются как формы с корнем дыр‑, так и формы с корнем дир‑: однако старые западнорусские рукописи знают только образование с и [Карский 1955: 237]. Имеются также написания вы Ивашкова места Веселова в ыизменинячье 227 (II), где отражается, вероятно, предлог вы, который, как полагал Л. Л. Васильев, вырабатывался фонетическим путем (из въ) перед следующим [и] (равно как и предлоги кы, сы из къ, съ) и был характерен именно для смоленских говоров, где имелись сочетания ‑ыи‑ (слѣпы́й, мыю) [Васильев 1907: 252—253]. Если прибавить ко всему этому, что в «Пам. обор. См.» явно отражается диссимилятивное аканье и яканье жиздринского типа, становится ясным, что совокупность всех перечисленных особенностей позволяет считать подавляющее большинство текстов пригодным для реконструкции именно смоленского диалекта начала XVII в.

При анализе написаний с буквой ѣ и ее заменами в слоге под ударением вырисовывается следующая картина. В документах, составленных людьми, до определенной степени грамотными (например, служащими приказной избы), буква ѣ в соответствии с этимологическим *ě иногда употребляется практически правильно (см., в частности, тексты №№105, 107, 113, 133, 161, 193 и др.), иногда — правильно процентов на пятьдесят, заменяясь в остальных случаях буквой е. Для иллюстрации последнего положения можно привести результаты сплошной выборки примеров из двух текстов.

№126 («Дело о взимании посулов на службе»)

Правильное употребление ѣ: перед твердыми согласными — лѣта, человѣкъ (Р. мн.), за… человѣка, человѣка; перед мягкими согласными — недѣлі (Р. ед.) (3×); в конце слова — двѣ (2×), к себѣ, всѣ (И. мн.).

Замена ѣ на е: перед твердыми согласными — с тех; перед мягкими согласными — деі (4×), деи (6×), недели (Р. ед.); в конце слова — де (2×), по две (2×), на стене, где.

Замена е на ѣ: во всѣм, про всѣ (В. ед. ср. р.).

№151 («Дело о покраже зипуна»)

Правильное употребление ѣ: перед твердыми согласными — не вѣдают, лѣта, человѣка, у… человѣка (2×), человѣкъ; перед мягкими согласными — недѣль (Р. мн.).

Замена ѣ на е: перед твердыми согласными — бел, бегаючи, с тем; перед мягкими согласными — велели, деи (15×), женскую[3], в понедельникъ.

ѣ употребляется правильно буквально в единичных случаях при массовой замене буквой е и обратных случаях замены е на ѣ. Приведем, к примеру, данные текста №7 («Челобитная крестьян Порецкой волости о льготах по уплате податей»).

Правильное употребление ѣ: бѣдных.

Замена ѣ на е: перед твердыми согласными — белых, белого, бедным (3×), бедныя (2×), деланых, неделаных, на лесы, меру, Порецкое волости, хлеба (2×), на тех, на тех же, от тех, с тех жя; перед мягкими согласными — дети, сеят(ь), за реки (В. мн.).

Замена е на ѣ: воѣваныя, воѣвоннымъ.

Аналогичную картину представляет текст №8, состоящий из трех челобитных («Челобитные крестьян Порецкой волости об обороне от изменников, крестьян Щучейской волости Ивана Лисуна с товарищи»).

Правильное употребление ѣ: дѣялося.

Замена ѣ на е: перед твердыми согласными — бедных (3×), бедным (2×), белого, девку, деланых, неделаных, изменники, изменников (3×), мелкую (2×), Порецкую волость, Порецкой волости (3×), хлеб (2×), с хлебом, на тех (3×); перед мягкими согласными — двесте[4], деялося (2×), на… недели (2×), Мотвеяв, Ондреявы, Тимоѳеява (В. ед.)[5]; в конце слова — те (2×).

Замена е на ѣ: ѣсть (3 л. ед. ч. наст. вр. от глагола «быти»), трицать сѣмъ.

То же соотношение примеров с исторически правильным и неправильным употреблением буквы ѣ находим и в тексте №34 («Челобитная крестьян Щучейской волости об обороне»).

Правильное употребление ѣ: под Бѣлую.

Замена ѣ на е: перед твердыми согласными — бедным (2×), не ведаем (2×), верават(ь) (2×), к… делу, к засекам, засек (Р. мн.), для крепости, во… места (= вместо), победные, свет; перед мягкими согласными — засеки, теми, Алексеявичу, Олексеявич; в конце слова — сабе.

И в других челобитных ситуация с буквами ѣ и е примерно такая же. Очевидно, что в начале XVII в. произношение [е] на месте *ě в смоленских говорах уже имелось. Однако замена <ě> на <е> не была, по-видимому, стопроцентной, так как в исследуемых текстах представлены написания еще двух типов, которые свидетельствуют о том, что судьба фонемы <ě> в смоленском диалекте была неоднозначной.

Во-первых, в некоторых случаях представлены орфограммы, где на месте этимологического *ě находим букву и:

Позиция перед твердыми согласными: дівка 241 (при неоднократном дѣвка, девка ib.), два чіловіка 241 (при неоднократном человѣк ib.), в его миста головы 141, Хринов (фамилия) 141.

Позиция перед мягкими согласными: истъ (3 л. ед. ч. наст. вр.)[6] 242, місеца (Р. ед.) Кириева (Р. ед.) 16, у… Киріева 16, Мосіев сын 250, Сергиев 13, Сергіев 250, Тимоѳияв сынъ 159[7].

Кроме того, отмечены написания: дозрит(ь) 67, дозрил 45, смотрилъ 103, смотрив 226, пересмотрити 103, но появление здесь звука [и] может быть объяснено не только фонетически, но и морфологически — аналогией с глаголами, имеющими инфинитивную основу на ‑и.

П. А. Расторгуев, изучивший рукописные и печатные материалы с записями смоленского диалекта XIX — начала XX в. и сам проводивший в 1929—1931 гг. полевые наблюдения над говорами многих населенных пунктов на территории Смоленщины, приходит к выводу о том, что [ě] тут совпал с [е]. «Следы старого ѣ, — пишет П. А. Расторгуев, — имеются иногда в положении его в начале слова под ударением в словах есть (в значении ‘кушать’) и ехать, здесь имеем и: и̯ист’ и̯ихът’ причем слово и̯ист’ чаще встречается, чем слово и̯ихът’» [Расторгуев 1960: 55]. Форма истъ, как видим, отмечена и в исследуемых текстах. Наличие такой огласовки фиксирует также Е. Ф. Карский: ись («ест») (Ржев) [Карский 1955: 214]. По его наблюдениям, употребление [и] на месте ударного <ě> распространено в белорусских говорах на южных и северных окраинах (напомним, что к белорусским говорам он причисляет и те, которые по современной номенклатуре считаются русскими смоленскими — см. «Этнографическую карту белорусского племени» в [Карский 1903]), причем Е. Ф. Карский полагает, что на юге такое произношение — результат украинского влияния, а на севере — новгородского говора [Карский 1955: 214]. Есть случаи написания и вместо ѣ в слоге под ударением (и обратные замены) и в «Летописи Авраамки» XV в., писец которой предположительно был выходцем из Смоленска. Е. Ф. Карский считает, что они появляются в качестве заимствований из севернорусского или юго-западного оригинала [Карский 1955: 216]. «Пам. обор. См.» оригиналов, естественно, не имели, поэтому следует предположить, что здесь за меной букв ѣ и и стоит живое произношение. Видимо, в начале XVII века [и] звучало на месте <ě> в некоторых словах не только на севере и юге территории, определяемой Е. Ф. Карским как белорусская, но и на востоке ее — в собственно смоленских говорах. Судя по картам ДАРЯ, в единичных случаях произношение [и] и даже более архаичных вариантов — [е̂], [и͡е] встречается в разрозненных населенных пунктах смоленской группы говоров и сейчас [ДАРЯ 1986: карты 40, 41]. Скорее всего, с тем, что [е̂] в некоторых случаях давал рефлекс [и], связано и наличие в изучаемых текстах случаев мены букв е—и в ударных слогах: за недожевку (за то, что недожила положенный срок у хозяина) 226, по стишкам (ср. контекст: по дорогам и по стишкам сторожи поставил) 11[8], Ловринтеяв сын 227 (I), у Родки Словинскаго 242 (ср. Словенской 227 (IV), у Илейки Словенскаго 242). О том, что [е] вместо [и] встречается в говорах бывшей Смоленской губернии (Бельский уезд), писал Е. Ф. Карский [Карский 1955: 226]. Есть небольшой диалектный «островок» возле Рославля, где фиксируется произношение [и] на месте [е́] и сейчас [ДАРЯ 1986: карта 41].

В «Пам. обор. См.», однако, помимо замены ѣ на и встречен еще один тип написаний — с нетривиальной для восточнославянской письменности заменой в ударном слоге ѣ на я: мы не вядаям 20, вясчее 86, 146 (= вѣсчее, т. е. «пошлина, побор с определенного веса товара, плата за взвешивание» [СлРЯ XI—XVII вв.: 120]). Сюда же, вероятно, относится фамилия Облязов: Облязов 62, 92, 159 (7×), 241, 247 (3×), 249 (2×), 253 (4×), 256 (4×), 265 (3×), Облязова (Р. ед.) 191, 253, Облязову 232, Аблязов 141 Облазов 209 (наряду с Облезов 241 (2×)[9]. Происхождение носителей этой фамилии устанавливается по контексту вполне надежно. Все они из Дорогобужа, на что есть прямое указание в текстах №232, 241, 247, 249, 256, 265. Возможно, в эту же группу написаний входит и фамилия Изъялов: Из(ъ)ялов 256, Из(ъ)ялав 241.

Прежде, чем интерпретировать данные орфограммы, следует определить, не являются ли соответствующие формы полонизмами. Но, во-первых, не все из употребленных тут корней с [’а] из *ě имеют огласовку с [а] в польском языке (только wiadomo («известно») при wiedzieć, wiem и, если учитывать фамилию Изъялов — jadł (прош. вр. от jeść), а во-вторых, полонизмов в основном корпусе текстов «Пам. обор. См.» не отмечено. Те же тексты, где они есть, от анализа, как было сказано выше, отведены. Таким образом, обсуждаемые написания нужно объяснять по-другому. По-видимому, в раннепраславянский период <ě> звучал на всей славянской территории как [ӓ], а лишь позднее — после монофтонгизации дифтонгов — в некоторых славянских областях (в том числе у предков нынешних восточных славян) изменилось место образования фонемы <ě> и она стала произноситься как [е̂] (или [и͡е]) (см. об этом подробнее [Галинская 1993]). До сих пор в славянских языках, в которых нормально представлены рефлексы *ě, возводящиеся к звуку средневерхнего подъема, сохраняются реликтовые случаи произношения звуков, явно восходящих к *ě как широкому открытому гласному нижнего подъема, например, укр. диал. [м’ад’, мана́је], рус. диал. цап (тульск., орл.), медвя́дь (влад.), [л’е͡ас, к т’иб’е͡а, с’иб’е͡а, н’е͡ат] (влад.), пря́сной (волог.), ца́дит (тихв.), ця́лой (арханг.), тя́стице (олон.)[10], а также кяп «цеп» (псков.), я́ла (псков.), ря́па (онеж.)[11].

На наш взгляд, и встреченные в «Пам. обор. См.» написания не вядаям, вясчее (2×), Облязов, Аблязов и др. также могут отражать реликтовое архаическое произношение *ě как [ӓ] на территории смоленских говоров[12]. Современный же повсеместно распространенный здесь рефлекс «ятя» [е], судя по отдельным случаям произношения [е̂], [и͡е] и [и] на месте *ě в нынешнее время и по свидетельствам текстов начала XVII в., представляющих спорадическую замену буквы ѣ на и, восходит к новому для некоторой части праславянского диалектного континуума произношению «ятя» как напряженного звука средневерхнего подъема.

Таким образом, к тем русским говорам, где ранее были отмечены единичные случаи произношения [’а] на месте *ě (тульским, орловским, владимирским, архангельским, олонецким, онежским, ладого-тихвинским, псковским — см. примеры, приведенные выше), прибавляется, вероятно, и смоленский диалект, по меньшей мере, в том его состоянии, которое восстанавливается для начала XVII века.

Список литературы

Борковский В. И., Кузнецов П. С. 1965 — Историческая грамматика русского языка. 2‑е изд. М., 1965.

Васильев Л. Л. 1907 — К характеристике сильно акающих говоров // РФВ. 1907. Т. LVIII, №3—4.

Галинская Е. А. 1993 — О хронологии некоторых изменений в системе вокализма праславянского языка // Исследования по славянскому историческому языкознанию: Памяти профессора Г. А. Хабургаева. М., 1993.

Горшкова К. В., Хабургаев Г. Л. 1981 — Историческая грамматика русского языка. М., 1981.

ДАРЯ 1989 — Диалектологический атлас русского языка. Вып. II. Морфология. М., 1989.

Зализняк А. А. 1985 — От праславянской акцентуации к русской. М., 1985.

Зализняк А. А. 1986 — Новгородские берестяные грамоты с лингвистической точки зрения // В. Л. Янин, А. А. Зализняк. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопки 1977—1983 годов. М., 1986.

Карский Е. Ф. 1903 — Белорусы. Т. I. Введение в изучение языка и народной словесности. Варшава, 1903.

Карский Е. Ф. 1955 — Белорусы: Язык белорусского народа. Вып. 1: Исторический очерк звуков белорусского языка. М., 1955.

Котков С. И. 1963 — Южновеликорусское наречие в XVII столетии: (Фонетика и морфология). М., 1963.

Николаев С. Л. 1994 — Раннее диалектное членение и внешние связи восточнославянских диалектов // ВЯ. 1994. №3.

Образование… 1970 — Образование севернорусского наречия и среднерусских говоров: По материалам лингвистической географии. М., 1970.

Памятники… 1912 — Памятники обороны Смоленска 1609—1611 гг. / Под ред. и с предисл. Ю. В. Готье. М., 1912.

Пауфошима Р. Ф. 1973 — О распределении мягкости в двойных сочетаниях согласных в некоторых окающих русских говорах // Исследования по русской диалектологии. М., 1973.

Пушкарев С. Г. 1991 — Обзор русской истории. М., 1991.

Расторгуев П. А. 1960 — Говоры на территории Смоленщины. М., 1960.

СлРЯ XI—XVII вв. — Словарь русского языка XI—XVII вв. Т. 2. М., 1975.

Соболевский А. И. 1886 — Смоленско-полоцкий говор в XIII—XV вв. // РФВ. 1886. Т. XV. №1.

Примечания

1

Правда, еще П. С.Кузнецов осторожно замечал, что смешение ѣ и е в Смоленской грамоте может и не служить свидетельством совпадения соответствующих звуков. «Предположение о том, что смешение ѣ и е в некоторых новгородских памятниках, — напоминал он, — является лишь графическим приемом, отражающим близость, но не совпадение е и ě, высказал еще А. А. Шахматов. Это соображение может быть применено и к Смоленской грамоте 1229 г. и к загадочной новгородской берестяной грамоте №109» [Борковский, Кузнецов 1965: 139].

2

Здесь и далее числами обозначаются номера текстов, из которых извлечены приводимые написания.

3

Будем условно считать, что [н’] в позиции перед суффиксом ‑ьск еще не отвердел, тем более, что такое произношение и сейчас распространено в западной части смоленских говоров [ДАРЯ 1986: карта 78].

4

Впрочем, есть говоры, в которых первый согласный в двойных сочетаниях зубных согласных не получает ассимилятивного смягчения [Пауфошима 1973].

5

О звуке [ě] в именах Кирѣи, Пелагѣя, Тимофѣй см. у С. И. Коткова: «В собственных именах такого рода, как показывают их греческие источники, ѣ не всегда фонетически мотивировано с точки зрения истории языка. Например, ε в греч. Τιμόθεος не предполагает ѣ в Тимофѣевъ. В некоторых именах данной категории ѣ явилось в результате их обобщения с теми, в которых оно закономерно, при этом нельзя быть уверенным, что в этих именах оно обозначало особое, отличное от е произношение, а не просто факт орфографии» [Котков 1963: 41].

6

Видимо, перед нами форма [и̯ис(’)т’] с [т’] мягким, широко распространенным в 3‑м лице наст. вр. глаголов в смоленских говорах [ДАРЯ 1989: карта 79]. Можно предположить, что в рукописном источнике стоял нейтральный знак, который мог реализовать в скорописи графемы /ъ/ и /ь/, и он был передан в издании как ъ.

7

Впрочем, написания с и в заимствованных именах собственных такого рода не слишком показательны.

8

Стишка < стежка (с непереходом [е] в [о]) < стьжька. Ударение в данной форме должно было падать именно на корень, так как суффикс ‑ьк‑ был самоударным, но ударение со слабого редуцированного обычно сдвигалось на слог влево [Зализняк 1985: 146—147].

9

Ср. упоминание о Федоре Облязове и в документе конца XVII в. — «Памяти Разрядного приказа о поместных окладах Федора Облязова и его сына по Дорогобужу и Ярославлю» (РГАДА, ф. 1209, оп. 78, №791).

10

Полный список примеров, в том числе из других славянских языков, с указанием на источники см. в [Галинская 1993: 39—40].

11

Последние три примера взяты из статьи С. Л. Николаева [Николаев 1994: 31].

12

Конечно, эти орфограммы малочисленны, но трудно ожидать, чтобы их было существенно больше — ведь и в современных восточнославянских диалектах случаи произношения гласных нижнего подъема в соответствии с *ě на фоне регулярной рефлексации *ě в звуках, располагающихся на шкале [е]—[і], единичны.

Content

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
№4 1995
© 1995 г. Е. А. ГАЛИНСКАЯ
РЕФЛЕКСЫ ФОНЕМЫ <ě> В СМОЛЕНСКОМ ДИАЛЕКТЕ НАЧАЛА XVII в.

Список литературы

Примечания