Вадим Храппа

Страна аистов

Саги, сказки и хроники Пруссии

От автора

Менее всего мне хотелось бы прослыть сказочником-краеведом. Не мое это дело. Я бы и не занялся им никогда, если б не случай. Работая над другой книгой, я нечаянно наткнулся на целый пласт никем не востребованной оригинальной местной мифологии. И меня потрясло вот что. Как любая другая, прусская мифология населена множеством загадочных тварей. Конечно, удивляет непохожесть, оригинальность местного бестиария, но это можно было бы объяснить. Пруссы, отгородившись от мира Вислой и Неманом, веками ревностно охраняли от других народов как свою территорию, так и самобытность культуры.

Неудивительно, что ее влияние позже сказалось и на переселенцах-христианах. Любопытно другое — точность описания некоторых существ и взаимоотношения с ними местных жителей. Это не похоже на сказки. Это настораживает. Приглядевшись внимательнее, вдруг понимаешь, что Король-Олень — гигантское животное с длинной шерстью — что-то уж слишком напоминает доисторического оленя, вымершего вместе с мамонтами. А «маркопеты» — «земляные люди», полузвери-получеловеки, обитавшие в землянках, — просто близнецы «снежного человека», реликтового гоминида.

Оторопь берет. И уже совсем по-другому начинаешь относиться к рассказам о Великом Змее Анге, о маленьких человечках — барстуках, о племени светловолосых великанов — ульмиганов.

В общем, пришлось отложить рукопись и зарыться в архивы. Тут же выяснилось, что работа не настолько проста, как выглядела поначалу. Живая некогда ткань человеческой памяти о былом рассыпалась от ветхости и отчасти была подпорчена пересказчиками, отчасти навсегда утеряна.

Собирал, складывал, как осколки много веков назад рассыпавшегося кувшина из археологического раскопа. Что-то получалось, что-то не склеивалось. Каюсь, недостающие куски приходилось изготавливать собственноручно. И все же наиболее удачные, на мой взгляд, реконструкции я рискнул представить вашему вниманию.

Причем заметьте — я заранее извинился перед пытливым читателем за недомолвки и пустоты, которые он, конечно же, заметит, особенно в древних легендах. Впрочем, возможно, это только раззадорит ваше любопытство, и вы тоже попробуете внимательнее присмотреться к прошлому этой страны — Пруссии. Поверьте, оно того стоит.

А в качестве приложения для тех, кому это интересно, вторую часть книги занимают «Хроники Пруссии», где я попытался рассказать об истории этой страны чуть подробнее, чем это освещают саги.

Увы, не все, что мне хотелось бы рассказать, уместилось в эту книжку. По разным причинам. Некоторые личности и факты из истории Пруссии достойны отдельного разговора и отдельных книг. Другие ждут более тщательного исследования и осмысления. Есть и сведения, которые я умышленно утаил, поскольку считаю их распространение в широкой публике попросту опасным.

И тем не менее мне хочется думать, что в основном свою задачу я выполнил — написал повесть о непростой судьбе и мифологии той части Европы, что зовется Пруссией. Плохо ли, хорошо ли — судить читателю.

А мне только остается поблагодарить всех, кто поддерживал меня в этой работе, особенно своего друга — художника, историка и архивариуса — Анатолия Бахтина за неоценимую помощь в поисках материала.

Ваш Вадим Храппа

Саги и сказки

Сага о Рагайне

В те давние времена, которых никто не помнит, ибо не было у людей еще Памяти, а бродили они по Земле дикими толпами, и лица их были темны, а сердца — во мраке, с Неба упала Звезда.

И родила Звезда великих людей. Рост их был выше сосен, а волосы белее снега, и глаза их светились, как небо в утренние часы. А имя им было — ульмиганы.

И взошел старший из них на высокую гору, и окинул взором пески у моря, и многие реки, полные рыбы, и бессчетные леса, изобилующие дичью, и сказал: «Вот страна, достойная быть нам родиной. Здесь мы построим наши замки. Ей отдадим мы свое Великое Знание. Ей посвятим мы свою небесную силу. И зваться она будет отныне — Ульмигания».

И взяли великаны темнолицых в подданные, и научили их строить замки, и выращивать хлеб, и делать одежду, и торговать. И приумножилось богатство той страны, и возросла слава ее, и счастливо жил народ ее.

Прошла тысяча тысяч лет.

Стали великаны брать дочерей темнолицых в жены, и было у них много потомства, и разошлось оно по всей Земле, но дети их уже не были великанами, а только светлые волосы и синие глаза напоминали об их происхождении.

И возгордились люди, и стали смеяться над богами и поносить их, ибо сочли сами себя великанами, равными богам. И объявили богам войну, и призвали себе на помощь зловредных духов и великих драконов. И началась война. И небо застлал дым, а поля накрыл пепел.

А когда марево от битвы рассеялось, увидели люди, что погибли их драконы, и смрад стоит над всем миром. И поняли люди, что духи-носейлы подчинились богам, ибо холод наступил на земле. Осыпались цветы с деревьев, и замерзла вода в морях.

Горько раскаялись люди и возопили, и припали к стопам богов. Но не вняли им боги и воздали каждому должное. У кого отняли саму жизнь — и те умерли в страшных судорогах и болезнях; у кого огонь — эти одичали и покрылись шерстью, бродили в густых лесах и стали маркопетами; у кого силу и стать человеческую — те обмельчали, прячутся под камнями и зовутся барстуками.

Прошла еще тысяча тысяч лет. Последний из потомков Звезды слег на смертном одре и призвал сыновей, а звали их Тильзе, Вильмант и Ромбин, и послал в разные стороны, в разные земли, посмотреть — нет ли где невест, их достойных, из племени белолицего, небесного происхождения.

И вернулись сыновья, и сказали отцу:

— Все земли мы обошли, во всех странах были, но нет нам достойных — ни ростом великим, ни происхождением.

Опечалился великан, ибо не осталось у него уже надежды на продолжение рода, и отпустил сыновей. Пошли сыновья и построили неподалеку от замка отца свои замки: Тильзе и Вильмант — на левом берегу Немана, а Ромбин — на правом.

Призвал великан дочь свою и спросил ее:

— Согласна ли ты следовать воле моей и оставаться верной ей до конца?

Припала дочь к стопам отца и сказала:

— Согласна.

Велел великан дочери запереть все ворота в замке, взойти на самую высокую башню и бросить ключ на дорогу. А был тот ключ, хоть не очень велик, но заколдован. И отпирался им не только замок великанов, но и вся долина Немана.

Многие годы прошли мимо замка, и многие люди. Многие же пытались оторвать ключ от земли, но никто не смог. Решила дочь великана, что нет больше сильных и смелых на Земле, и нечего ей ждать, и надумала схорониться навсегда в заколдованных подземельях под замком.

В последний раз поднялась она на высокую башню полюбоваться течением реки и увидела, что подходит к замку большое войско. И воины из войска того берутся за ключ, но поднять его не могут. Вышел тут юноша неприметный и взял ключ, и вставил его в замок. Но не повернулся ключ. И тогда спросила великанша с башни:

— Чей ты, юноша, и как зовут тебя в твоем народе?

— Склаве имя мое. А отец мой король Вайдевут, — ответил юноша.

— Ты поднял заколдованный ключ, — сказала великанша. — Значит, силой и смелостью ты достоин. Однако этого мало, чтобы владеть моим замком. Ты должен узнать имя той, которая в память о небесном происхождении носит на голове золотые рожки месяца, а на лбу и плечах — знаки звезд.

И вспомнил тут юноша древнее пророчество, где говорилось, что вернется его народ в землю предков, и будет на краю той земли стоять замок великий, и на башне замка — последняя из дочерей Звезды. И сказал юноша:

— Рагайна — имя твое.

— Входи! — сказала Рагайна. — Отныне тебе принадлежит все — и я, и замок, и власть над этими землями.

Замок этот стоял чуть восточнее современного Рагнита, а хозяевами его с той поры всегда были князья склавинов. Женщины этого прусского племени, в память о породнении их предка с дочерью Звезды, носили в косах месяцевидные украшения и одежды расшивали звездами.

Ульмиганы, Ульмигания

Темные слова — этимологи до сих пор спорят об их происхождении, но к какому-то приемлемому выводу не пришли.

Рагайна

Буквальный перевод с прусского — «рогатая». Вероятнее всего, это не имя собственное, а прозвище, которое пруссы дали великанше, носившей на голове украшение в виде месяца, возможно, культовое имя.

Рагнит

Сейчас этот город носит имя реки, на которой стоит, — Неман. Герб Рагнита: город над рекой с фасадами домов и башенками, а над ним — черный прусский орел. А еще выше — Всевидящее Око в традиционном треугольнике с лучами.

В 1288–1289 годах на месте древней крепости пруссов Рагайны, разрушенной крестоносцами, Орден построил замок Ландсхут. Однако немецкий топоним не прижился, и через сорок лет укрепление получило имя Рагнит, произведенное от древнего прусского названия. С 1397 по 1409 годы замок был перестроен Великим Магистром Конрадом фон Юнгингеном. С XIX века использовался в качестве тюрьмы. Стены замка имели трехметровую толщину, площадь внутреннего двора — 1000 квадратных метров. Немногие из 110 замков, построенных Тевтонским Орденом в Пруссии, могли соперничать с Рагнитом. Одноименный город у стен замка получил городскую конституцию в 1722 году.

Щука на флаге

Витинги Скаловии, как и воины других прусских племен, были отчаянно бесстрашны и в науке войны намного превосходили своих соседей. Те и подступиться не могли к границам Пруссии — наоборот, сами постоянно страдали от набегов прусских дружин. Но однажды с востока пришло большое войско рутенов — русских витязей под началом нескольких князей. Богатая долина Немана была разорена. Но замок Рагайны, построенный еще белыми великанами, устоял. Рутены осадили его, и как ни пытались, взять не могли. Но и осаду не снимали. Слухи о сказочных сокровищах великанов не давали им покоя. В замке начался голод, но оборонявшиеся не сдавали крепость врагу. И вдруг в замковом колодце чудесным образом появилась рыба. Ее было так много, что защитники замка могли насытиться вволю.

Девять месяцев продолжалась осада. И тут выловили склавины из колодца исполинскую — в человеческий рост — щуку. Они насадили ее на копье и выставили на вершине самой высокой башни — в насмешку над рутенами, уже ощущавшими сильный недостаток продовольствия. И те сняли осаду, и ушли к себе на восток. С тех пор изображение щуки стало гербом замка Рагайны.

Любопытно, что эту же легенду приводит в своей «Хронике Пруссии» и летописец крестоносцев Петр Дуйсбургский. Правда, у него защитниками замка выступают рыцари Тевтонского ордена, а нападавшими — склавины.

Витинги

Сословие прусских воинов называли витингами. От этого слова произошли более известные нам сегодня викинг и витязь.

Скаловия

Племенная территория. Пруссия была хоть и сплоченным, но этнически неоднородным образованием. Скорее это была федерация одиннадцати прусских племен: самбы, вармы, натанги, склавины, барты, надры, судавы/ятвяги, галинды, помезане, погезане, сассы.

Подземелье замка Рагайны

Замок великанов оставался неприступным вплоть до 1276 года — тогда он был разрушен Орденом при штурме. Правда, почти сразу неподалеку от старого замка рыцари построили свой и назвали его Рагнит. Возле него после и вырос одноименный город. Однако долгое время не стихали слухи о несметных богатствах подвалов и подземных переходов древнего замка Рагайны, входы в которые были забыты. Не переводились и охотники, изрывшие замковый холм в поисках сокровищ. Но вот странность — многие из них после этих раскопок сильно болели, а некоторые вскоре и умирали. Те же, кому удавалось излечиться от непонятной болезни, никогда уже не помышляли о кладоискательстве.

Но человек устроен так, что чужой опыт его ничему не учит. И вновь кто-то отправлялся с лопатой на холм. Особенно распаляло авантюристов то, что подземный ход наконец был найден — он вел к Неману. Его обнаружили несколько бесшабашных офицеров во время шведской войны. Расчисткой хода занимался десяток солдат. Когда лопата одного из них провалилась в пустоту, земля оползла, открыв небольшую черную дыру. Оттуда вырвался смрадный воздух, сваливший наземь всех принимавших участие в раскопках. Четверо солдат вскоре умерли. Остальные пришли в себя, но заставить их подойти к открывшемуся сходу уже было нельзя — даже под угрозой оружия. Люди далеко обходили черный провал. Но через две недели один из инициаторов поисков все же забрался в отверстие с фонарем. Ход, как уже было сказано, шел к реке и не представлял бы собой ничего примечательного, если б офицер случайно не наткнулся на неприметное боковое ответвление. Пробравшись по нему, он обнаружил огромный зал с колоннами, в котором было много скелетов в богато украшенных старинных доспехах. Повсюду валялись мечи и копья. Больше офицер ничего не успел обследовать: у него началось сильное головокружение, и он поспешил выбраться наружу. В ту же ночь вход в подземелье обрушился, а офицер умер.

Находились люди, приобретавшие землю с руинами в собственность специально для поисков сокровищ. Таких было двое. Первый, слывший до той поры весельчаком и балагуром, вдруг стал угрюмым и нелюдимым. Поговаривали, будто он что-то нашел. Но так ли это, никто не знает. Он заболел и умер в горячке. Другой рассказывал, что обнаружил вход в подземелье, но как только проник туда, перед ним появился суровый старик в белых одеждах с длинными белыми волосами. Призрак настоятельно посоветовал прекратить поиски того, что кладоискателю не принадлежит. Перепуганный владелец развалин выскочил наружу и несколько дней к ним не подходил. Но со временем он убедил себя, что призрак ему просто померещился. И, осмелев, он снова отправился в глубь горы. Больше его никто не видел.

Летающие мертвецы

В Рагните издавна обитали две религиозные общины — католики и лютеране. Этому разделению никто не придавал особенного значения, по крайней мере, при жизни. А вот после смерти их относили на разные погосты. И вот тут выяснялось, что покойников это никак не устраивало. Забавный факт — несмотря на то, что между кладбищами было большое расстояние, территория между ними никогда не застраивалась. Мало того, на ней не росли деревья, не было высоких кустарников и оград, которые мешали бы посещать духам умерших своих друзей с другого кладбища.

Пруссия манит чужеземцев, как медовуха. Они приезжают, строят здесь свои дома, живут в них, и никому до этого нет дела. Пусть живут. Но когда один из них вознамерился построить дом на южной окраине Рагнита, непосредственно на пути следования духов, горожане ему намекнули: мол, напрасно ты, братец, это затеял, как бы беды не нажить.

Но, как известно, люди, внезапно разбогатевшие, упрямы и своенравны. И строительства этот господин не бросил. Уже стены вывел, как вдруг случилась ветреная ночь. К утру на месте постройки была только грустная куча кирпича. Интересно, что ограда, которая была всего в три локтя высотой, совсем не пострадала. Духи выше летают.

Упрямый строитель предупреждению не внял, он решил сделать стены потолще и заставил каменщиков прибавить толщины на кирпич. Те прибавили. Поставили стены, положили перекрытия, начали сооружать крышу. А тут опять поднялся сильный ветер, и духи превратили дом в груду мусора. И только тогда бедняга решил передвинуть постройку так, чтобы не мешать им.

В том же районе один из местных жителей хотел поставить амбар. Будучи человеком рассудительным, он выбрал место в стороне от дороги, по которой души умерших земляков спешили к своим приятелям. Но то ли расчеты были не совсем верны, то ли строители что-то напутали, короче говоря, духи снесли у строения один угол. Тогда хозяин, недолго думая, приказал срезать этот угол, чтобы духи могли двигаться беспрепятственно.

Так и стоит в Рагните этот бывший амбар (а теперь дом) до сих пор — со скошенным углом.

Конькобежец из Лабиау

Рассказывают, что каждую зиму, как только на Немане вставал крепкий лед, в одном из тильзитских трактиров, что был неподалеку от речного причала, появлялся молодой человек, которого все звали «Конькобежец из Лабиау». Никто не знал его настоящего имени. Знали только, что живет он в Лабиау, и страсть как любит кататься на коньках. Утром парень выходил на лед залива и мчался по речке Гильге до Немана, а по нему — к Тильзиту. В Тильзите он заходил в трактир и весь вечер отогревался горячим чаем, слушая неторопливые беседы постоянных посетителей. Потом, понюхав табачку и прочихавшись, он выпивал рюмку сливовой водки и шел спать, наказав хозяину, чтобы тот разбудил его как можно раньше.

Утром постоялец вставал на коньки и мчался к Лабиау. Так он и катался всю зиму, пока стоял лед, на протяжении многих лет.

Как-то в Пруссию пришла очень суровая зима. Та самая, в которую вымерзли шелковичные плантации на острове Ломзе в Кёнигсберге и покрылось льдом Балтийское море. Рыбаки только что вычистили проруби на Немане для снабжения рыбы воздухом и собирались уходить, как появился Конькобежец. Очевидцы потом рассказывали — он мчался как ветер. Тело Конькобежца вдруг исчезло в одной из лунок, в то время как голова скользила по поверхности льда до следующей проруби. Там тело вновь вынырнуло на поверхность и, подхватив голову, побежало дальше как ни в чем не бывало. Рыбаки, оцепенев, смотрели, как Конькобежец добежал до причала, снял коньки и пошел к трактиру. Тут им всем разом пришло на ум, что пора бы и самим чем-нибудь подкрепиться. Тогда, может, не будет всякая чепуха мерещиться. Они дружно отправились за Конькобежцем в трактир, где и обнаружили его, как всегда, за обжигающим чаем.

Каждый греется, как умеет. Рыбаки опрокидывали по третьей рюмке, когда Конькобежец допил шестую чашку чая и вытащил табакерку. Понюхал, чихнул… Тут его голова и отвалилась.

Многие годы потом, как только лед покрывал Неман, в Тильзите вспоминали Конькобежца из Лабиау и судачили: как же такое могло случиться? А дело-то простое. Он бежал так быстро, что, провалившись под лед, даже не заметил, как острая кромка срезала ему голову. А поскольку скорость у тела и у головы была одна, то, выскочив из следующей проруби, он как раз со своей головой и встретился. А морозом ее тут же к нему и прихватило. В трактире парень отогрелся, да еще чаю горячего хватанул — вот шея и оттаяла.

С тех пор в Тильзите говорят, что чай пить — только голову губить. Да и табак нюхать перестали. Курить безопаснее.

Лабиау

Ныне — Полесск. Герб города: на белом щите голубое облако, из которого высунулась рука с охотничьим рогом. Под ней зеленое дерево, над щитом — голова тура.

В 1258 году на берегу Деймы, тогда еще называвшейся Лабой, орденские рыцари построили деревянную крепость. Однако долго там Орден не продержался, пруссы прогнали крестоносцев на юго-запад. Так что действительное рождение замка и города следует отнести к началу XIV века.

К 1360 году замок уже был кирпичным. Между прочим, к тому времени в поселении при замке, которое тогда еще городом не считалось, было девять трактиров, оно имело права торгового центра и ярмарку. Такая серьезная коммерческая активность в этом, казалось бы, удаленном от столиц местечке объясняется усилиями Ордена по углублению реки Лабы — для судоходства. Куршский залив в те времена считался крайне опасным для кораблей из-за наших непредсказуемых ветров, блуждающих мелей, и, главное, на нем часто разбойничали пираты. Так что к 5 мая 1519 года, когда Лабиау встречал послов московского князя Василия III, он выглядел вполне приличным европейским поселением. Отсюда россияне, в сопровождении гроссмейстера Альбрехта, отправились в Кёнигсберг.

Чуть позже, в 1526 году, герцог Альбрехт отписал замок с окрестностями в пожизненное пользование своей жене, Доротее Датской. Городские права Лабиау получил сравнительно поздно — 28 июля 1642 года. А 20 ноября 1656 года в замке был подписан памятный договор о независимости Пруссии от Польши. Вот любопытный факт: в то время у замка еще стоял священный дуб, который даже тогда, через четыре сотни лет после прихода крестоносцев, все еще оставался местом паломничества пруссов и литовцев. Неясно, как могли сохраниться языческие святыни в стране, где столько лет правил католический Орден, но тем не менее это так.

Тильзит

Ныне — город Советск. Герб: замок над рекой, на стене сторожевой башни щит, черно-белый, в четыре клетки, будто часть шахматной доски.

Годом постройки замка считается 1365-й. Одноименное поселение у стен замка Тильзит получило городские права в 1552 году из рук герцога Альбрехта. 26 июня 1807 года в городе состоялась встреча двух императоров, на реке Неман был подписан знаменитый Тильзитский мир.

Во время переговоров Александр I жил на нынешней улице Гагарина, приблизительно в том месте, где находится рынок. От дома, где останавливался российский император, остался лишь каменный лев, который тогда стоял у парадного входа.

Наполеон же облюбовал дом на улице, которая теперь носит имя генералиссимуса Суворова. От дома, где жил французский император, остались только ворота.

Смотритель замка

На окраине Тильзита, чуть выше по течению Немана, есть холм, занимающий господствующее положение на местности. На холме этом в древности стоял огромный замок. Пруссы считали, что еще в доисторические времена его построили ульмиганы. На вершине холма, прямо в центре, еще и сейчас можно разглядеть углубление, бывшее когда-то бездонной дырой. Говорили, будто это вентиляционная шахта замковых подземелий. Но спуститься в нее и проверить, что же там на самом деле, никто не решался.

На замковой горе обычно пасли скот мальчишки-пастушата. Частенько они собирались в кружок у дыры и обсуждали версии ее происхождения, а заодно и количество сокровищ, упрятанных великанами в недра горы. Однажды они, разгоряченные очередным разговором, решили посмотреть, что там, в дыре.

Есть сокровища или врут люди? Тут же нашлась веревка, длинная, как башня городской лютеранской кирхи. Привязали к ней самого маленького. Как мальчишка ни отбивался, как ни плакал, его все-таки засунули в страшную яму и стали потихоньку разматывать веревку. Когда в руках пастушат остался совсем уж небольшой ее конец, натяжение ослабло, а затем веревка и вовсе провисла. Ребята поболтали ею в дыре, но снизу им никто не ответил. Затаив дыхание, они просидели у дыры до позднего вечера. Затем вытащили веревку и молча погнали скот по домам.

Утром им уже не хотелось идти на гору. Размышляли, куда бы податься на выпас да что сказать родителям пропавшего мальчика, — и тут увидели, как он, счастливый и довольный, идет по улице. Его сумка, карманы и даже кепка в руках были набиты золотыми монетами. Мальчишка рассказал, что, опустившись на дно колодца, он увидел освещенный коридор, в проеме которого стоял высокий старик с белыми волосами. Вида он был сурового, и мальчик поначалу испугался, но старик сказал, что бояться нечего, отвязал веревку и, взяв парнишку за руку, повел его по коридору. Там много комнат — одна краше другой, уставленные красивой резной мебелью и диковинными предметами, назначения которых мальчик не знал. Они ходили долго, и пастушок устал. Тогда старик уложил его на огромную кровать с пышными перинами, и мальчик уснул. Утром старик накормил его невиданными фруктами и жареной дичью, набил сумку и карманы деньгами и подвел к широким воротам с калиткой, через которую и выпустил мальчика. Тот обнаружил, что стоит у подножия замкового холма на берегу реки. Правда, обернувшись, он не увидел в склоне холма ничего похожего на ворота.

Довольный пастушок пошел домой, а его приятели бросились к холму. Там долго спорили — кому первым спускаться за деньгами? Решили бросить жребий. Счастливец с радостью обвязался веревкой и полез в дыру.

Остальные с трепетом ждали своего товарища — но так и не дождались. Он не пришел ни на другое утро, ни на третье. Больше в ту дыру никто не лазил.

А вот старика видели неоднократно. В Тильзите его уважительно называли Смотрителем Замка. Имя это он получил задолго до описанного случая. Еще в те времена, когда на холме стоял замок, старик иногда появлялся, обходя его кругом и осматривая хозяйским взглядом. Ему же приписывают и избавление Тильзита от литовской колдуньи, которая почему-то воспылала лютой ненавистью к замку и его обитателям.

Однажды она наколдовала пожар в замке, и когда люди бросились тушить его, ведьма превратила воду Немана в горючую жидкость. Из пожарных шлангов с ревом стали вырываться огненные струи. Зрелище было жутким. Замок сгорел дотла. И никто, даже Смотритель Замка, ничего не мог поделать. Говорят, он спасся в подземельях. Но зато потом он изловил колдунью и посадил на раскаленные угли на дно Немана, в самом глубоком месте. Вода течет над колдуньей, а она сидит на негасимых углях и до сих пор молит волны Немана о прощении и избавлении от мук.

Молочная Ведьма

В былые времена в Тильзите долго помнили ведьму, которая держала в страхе весь город. Называли ее Молочной Ведьмой. Жила она на окраине города, где многие держали скот, но у нее коровы не было. Незачем — она и так никогда не нуждалась в молоке.

День начинался с того, что ведьма брала всю имеющуюся посуду, складывала на тележку и обходила дом за домом, взимая своеобразную молочную дань. Никто не смел ей отказать. Упаси Бог! Люди, завидев ее безобразную рожу, спешно собирали по дому самые вкусные молочные продукты и с жалкой улыбкой вручали ведьме. Если улыбка казалась ей недостаточно любезной или ведьме казалось, что ей отдали не все, что было в семье, она молча отворачивалась и уходила. И тогда беда была неминуемой: к следующему утру у несчастного на лице появлялись бородавки или на спине появлялся горб. Да и со скотиной хозяин мог попрощаться — в доме Молочной Ведьмы к потолочной балке были прибиты два куска веревки, через которые она могла доить любую корову или козу. Если колдунья была на кого-то особенно зла, его скотину она доила до тех пор, пока из веревок не потечет кровь.

Со временем старуха так обнаглела, что, встретив Смотрителя Замка, потребовала свою долю молока и с него. Тот выслушал ведьму и вежливо предложил ей пройти в хлев. Там она и осталась навсегда. Теперь ей молока достаточно — Смотритель Замка превратил колдунью в корову, и она уже долгие годы бродит по подземельям с распухшим выменем, разыскивая кого-нибудь, кто бы смог ее подоить.

Даже сейчас, если встать у замковой горы и прислушаться, можно услышать из глубины подземелий жалобное мычание Молочной Ведьмы.

Наказание жены горшечника

В Тильзите жил когда-то очень хороший гончар. Изделия его были так искусны, что за ними приезжали даже из Кёнигсберга. Он был гордостью гончарного цеха Тильзита. Но вот беда — как это часто случается с хорошими людьми, попалась ему сварливейшая из жен. Ей всегда казалось, что покупатели только и думают, как обмануть ее при расчетах, муж старается утаить заработки, а слуги мечтают обокрасть. Целыми днями она занималась тем, что раскрывала козни окружающих.

С каким упоением она однажды вцепилась в волосы служанке, когда обнаружила пропажу баночки с синей краской! Бедняга осталась бы лысой, не подоспей вовремя хозяин. Вслед за этим разыгралась, увы, знакомая всем сцена: одна истерично обвиняла другую во всех грехах, а та слезно клялась, что баночки отродясь не видела. Под конец хозяйка торжественно поклялась страшно покарать воровку.

Может быть, в другом доме на этом все бы и закончилось. Баночка краски — не такая уж великая ценность, чтобы из-за нее призывать на голову ближнего все небесные кары. Но жена горшечника решила всем доказать свою правоту и отправилась на поиски Смотрителя Замка. Все знали о его могуществе и справедливости и часто обращались к нему за помощью и поддержкой.

В тот вечер она его не встретила. Упрямая женщина пошла к замковой горе на следующую ночь. И ей повезло. Разглядев в темноте высокую беловолосую фигуру Смотрителя, жена гончара бросилась ему в ноги и стала молить о немедленном наказании воровки. Смотритель подумал, вглядываясь в посетительницу, и сказал:

— Я смогу исполнить твою просьбу, но потом никто не исправит то, что я сделаю.

— Ничего не надо исправлять! — настаивала жена горшечника. — Пусть воровку, взявшую банку с краской, так скрутит, чтобы она потом всю жизнь вспоминала свой поступок.

— Будь по-твоему, — кивнул Смотритель Замка и растворился в темноте.

Очень довольная, жена горшечника переступила порог своего дома и принялась громко звать мужа и служанку: ей хотелось, чтобы наказание прошло при свидетелях.

Едва служанка и муж прибежали на крики, как что-то будто ударило женщину изнутри, и она вспомнила, как сама спрятала банку с краской на платяном шкафу. Но было поздно. Ее голова все ниже пригибалась и выворачивалась набок, ноги заплелись одна за другую, руки немыслимым образом завернулись за спину, и вся она стала похожа на сломанный штопор. Смотритель Замка сдержал слово.

Сага о Неринге

Во времена, когда пруссы были свободны и счастливы в своем язычестве, на тонкой косе, уходящей от Самбии на север, жило маленькое племя куров. С юга их защищали могучие самбы, а с других сторон окружала вода. Так что воевать им было не с кем. Обрабатывать землю они не умели. Это позже плуг разбудил пески, и дюны начали пожирать мирные поселки, а тогда коса была зеленой и цветущей. Залив был полон рыбы, а леса — дичи, и непритязательные куры были бы счастливы, если б не горькая участь их вождя Карвейта, прозванного Великим за высокий рост и силу.

У него было все, что нужно для спокойной жизни, — кроткие подданные, большой и крепкий замок, красивые жены. Вот только детей у Карвейта не было. Куда он только ни ходил со своей печалью, к каким только богам ни обращался, ничего не помогало.

Как-то на охоте Карвейт убил оленя. Он уже собирался разделать тушу, как вдруг увидел под липой неподалеку старика с длинными белыми волосами.

— Здравствуй, Великий Карвейт, вождь куров, — сказал старик.

— Здравствуй, — ответил Карвейт. — Кто ты, старик? Я не знаю тебя.

— Это ничего, — проговорил незнакомец. — Достаточно того, что я тебя знаю. Не дашь ли ты мне часть оленя, вождь? Я иду издалека и уже много дней ничего, кроме лесных ягод, не ел. Силы мои на исходе, а путь предстоит длинный.

Вытащил Карвейт меч, разрубил оленя пополам и указал на заднюю, лучшую часть туши:

— Бери, старик. Я моложе, зубы мои покрепче, мне и жесткое мясо сгодится.

— Спасибо, Карвейт, — улыбнулся старик. — Не нужно мне твоего мяса. Это я испытывал тебя. Теперь вижу — ты действительно добрый вождь. Я помогу твоему горю — будет у тебя ребенок. Твое племя должно отказаться от приношений всем богам, каким вы молитесь, и три года каждое новолуние приносить к этой липе по оленю. Здесь обитает прекрасная богиня Лайма. Жертвы будете отдавать ей. А теперь обернись, вождь. Видишь то место на берегу залива? Ровно через три года, день в день, ты придешь сюда на рассвете с любимой женой, и здесь вас будет ждать счастье. Ребенок будет необычным, но ты достоин его, Карвейт.

Вождь рассматривал место, которое ему указали, а когда обернулся, старика рядом уже не было — он бесследно исчез. Карвейт мечом нарубил дров, сложил ритуальный костер и взгромоздил на него оленя.

Три года куры приносили жертвы богине красоты и кротости Лайме. Впрочем, в последние месяцы, с недоумением поглядывая на тонкие талии всех трех жен Карвейта, они делали это менее охотно. Но Карвейт Великий считал себя человеком слова и до конца оставался верным обещанию. По истечении срока, на рассвете он явился с любимой женой к месту, указанному старцем. У самого берега волна покачивала плетеную корзину, в которой спал крепкий пухлый младенец.

Девочку назвали Неринга. В благодарность Лайме за чудесный подарок куры, собравшись всем племенем, устроили под липой пышный пир, длившийся три дня и три ночи. Явилась даже старая колдунья-отшельница, жившая в черных песках на севере косы. Она подошла к колыбели, отогнула корявым пальцем покрывальце и долго вглядывалась в лицо девочки:

— Еще ждут тебя, Карвейт, неприятности с этим ребенком, но у девочки великое будущее и славное имя ее останется в веках.

Как она предсказала, так и случилось. С первых же недель девочка стала вызывать тревогу родных и беспокойство всего племени. Она требовала все больше еды, молока шести кормилиц не хватало, чтобы ее насытить. Когда ребенку исполнился месяц, няня уже не могла поднять его. В полтора месяца девочка дотянулась до куска жареного мяса, схватила его и съела. С тех пор ей стали давать пищу взрослых. К году она бегала с подростками по лесу и была ростом со своего отца. Вот тогда и явился к Карвейту вайделот.

— Три года, — сказал он, — ты, Карвейт, заставлял все племя молиться третьестепенной богине. На три года ты отлучил свой народ от верховных богов. Это великий грех. Если ты не хочешь накликать беду на всех куров, то должен немедленно умертвить это порождение зла и принести Нерингу в жертву Пиколу.

— Нет, — ответил Карвейт. — Неринга — дочь, подаренная Лаймой, и я верю, что она принесет курам счастье. Я никому не позволю причинить ей вред.

— Тогда я отправлюсь в столицу пруссов Ромову и донесу обо всем Верховному Жрецу — Криве, — пригрозил вайделот. — Он пришлет сюда свирепых самбийских воинов, и кровь куров будет на твоей совести, Карвейт.

— Будь, по-твоему, — согласился вождь. — Пусть нас рассудит Крива Кривайто. Я возьму Нерингу, и мы вместе пойдем в столицу.

Путь от замка вождя куров до столицы пруссов был недолгим. Уже через сутки они предстали перед великим Кривой. Тот выслушал обе стороны, потом велел привести девочку. Он пристально посмотрел ей в глаза и произнес:

— Тысячи тысяч лет назад на Землю упала Звезда. Эта звезда родила славное племя великанов с белыми волосами и глазами небесного цвета, давшее начало многим народам. Как знать, может, этот ребенок — один из них? Он принесет счастье народу куров и тебе, Карвейт.

Неринга стала пользоваться всеобщей любовью и почитанием, а куры решили построить для нее огромный замок с потолками выше самой высокой сосны, чтобы было ей где жить, когда она вырастет.

Но и Неринга много доброго сделала курам. Подростком она с легкостью вытаскивала телеги, застрявшие в песке, и играючи выволакивала на берег лодки, терпящие бедствие в шторм. Ей ничего не стоило расчистить площадку под строительство дома, выдернув с корнями несколько деревьев, или спихнуть в море дюну, угрожающую поселку.

Наконец пришло время Неринге задуматься о потомстве. Но в малорослом племени куров не было ей пары, хотя к ней сватались лучшие парни. Приезжали славные вожди и из других племен. Чтобы никого не обидеть, Неринга придумала испытание.

— Тот женится на мне, — объявила она, — кто докинет камень до Винде, огромного замка на другом берегу залива.

Многие пробовали, но ни у кого не получилось. А поперек залива до сих пор лежит дамба из камней, набросанных поклонниками Неринги. Один из них, приехавший из далекой Бартии, сказал:

— Нас обманули, дав невыполнимое задание. Нет в мире человека, способного докинуть камень до того берега.

И Неринга, дабы устыдить его, подняла валун в половину человеческого роста и швырнула так, что, пролетев через весь залив, он ударился о стену замка Винде. И звук от удара был слышен далеко. А из замка вышел человек гигантского роста, под стать Неринге, — и крикнул:

— Кто посмел швырять камни в мой замок?

Подхватил валун в человеческий рост и так бросил его, что тот перелетел залив, пробил просеку в лесу на косе и упал в море.

И тогда сказала Неринга:

— Вот мой жених!

Вскоре после этого начался страшный ураган, длившийся больше года. Ветер не стихал ни на мгновение, а море намыло на косе невиданные доселе дюны. Воды залива устремились к западному берегу и соединились там с водами Немана. Потоп угрожал и замку жениха Неринги. Стала собирать она дюны в фартук и носить через залив, высыпая горами вокруг замка. Так и спасла его. А насыпь эта существует и поныне.

Весь тот год Неринга трудилась не покладая рук. То песок от поселка отгребала, то промоину в косе засыпала, то ловила в заливе смытые ураганом лодки, то помогала валить сосны для ремонта разрушенного дома. И только когда ураган стих, стало возможным отпраздновать свадьбу.

Неринга перешла жить к мужу, в Винде, но всю свою жизнь не оставляла куров без присмотра. То и дело переходила она залив и помогала им в тяжелых работах.

У Неринги родился сын. Но судьба его мало известна, ибо, согласно древнему пророчеству: «…придет ураган с моря, и будет бушевать год и один месяц, и стихнет. Но, подобно урагану, с запада и с юга придут сильные люди, закованные в железо, и будут они бушевать, пока не падут под их мечами боги и народы Пруссии, и не исчезнут с лица земли, как исчез народ ульмиганов…»

Самбия (Замланд)

Территория собственно Самбии ограничивается морем и заливами на западе и севере, и реками — Прегелем с юга и Деймой на востоке.

Западную ее часть занимает полуостров, который народы Балтийского и Северного морей в древности называли Витланд. Прусские воины называли себя «витингами», поэтому топоним «Витланд» долгое время трактовался как «страна воинов». Тем более что самбы считались самым воинственным прусским племенем, своего рода прусским «спецназом», и, по легенде, вели свою родословную от второго сына короля Вайдевута — «великого воина» Само (по-немецки Замо). Однако версия эта ошибочна. «Витланд» с древних германских языков (а именно германцы бассейна Балтийского и Северного морей так назвали Самбийский полуостров) переводится как «белая страна», или «страна белых людей». Это название сразу наводит на мысли об одном из древнейших прусских сказаний — о светловолосых белокожих великанах, которые научили людей управлять огнем, торговать и строить замки. Похожие легенды есть у многих народов, но только у пруссов великаны свалились с небес, а не пришли из-за моря. И, заметьте, не пруссы назвали свой полуостров «страной белых людей», а их соседи. Поневоле задумаешься, не в этих ли дюнах кроется разгадка происхождения белой расы?

Что касается «великого воина» Само, то по сию пору неизвестно, был ли такой персонаж в исторической реальности Пруссии или он, как и его одиннадцать братьев — Литво, Натанг и другие, — просто попытка пруссов мифологически объяснить происхождение названий своих племен и их территорий. Я, признаться, пробовал искать аналогии, но то, что удалось найти, окончательно сбило меня с толку. Истории известен князь по имени Само. Он жил в начале VII века и вполне мог быть сыном короля Вайдевута — тот умер, вероятнее всего, в конце VI — начале VII века. Само первым попытался объединить славян в какое-то подобие государства. Он действительно был великим воином, давшим серьезный отпор ордам аваров и франков. Но — все это происходило… на юге Европы, в Подунавье! Какое отношение Само имел к Витланду, если вообще имел, неизвестно. Увы! Это еще одна загадка истории Пруссии, и без того переполненной многочисленными тайнами.

Одно можно сказать с уверенностью: если князь Само все же как-то причастен к происхождению племени, населявшему Самбию, то он мог бы гордиться своими потомками. Крестоносцам Тевтонского Ордена понадобилось четверть века и армия короля Отакара, чтобы только ступить на землю «страны белых людей», основав там замок Кёнигсберг, и еще больше десятка лет, чтобы окончательно сломить сопротивление витингов Самбии. Для этого пришлось истребить почти все население полуострова. Витланд был превращен в пустыню.

Куры

По-русски — «корсь». Небольшой народ восточных балтов, давший название земле Курляндия-Курземе.

Лайма

Богиня красоты и нежности, покровительствующая новобрачным, сестра-близнец Лаумы — злобной богини мщения, бессмысленной ярости и болезней. Считается, что однажды верховный бог пруссов громовержец Перкун, гуляя по земле в образе тура, увидел прекрасную Лайму под цветущей липой и влюбился в нее. Но Лаума, бывшая тогда еще богиней земли и покровительницей земледелия, позавидовав сестре, соблазнила Перкуна, представившись ему Лаймой. Перкун сначала не заметил подмены и даже женился на Лауме. Позже обман обнаружился. И хотя у Перкуна от Лаумы было уже трое сыновей, он в гневе низверг ее с небес. Тогда Лаума в бессильной ярости убила своих детей, съела их сердца (по другой версии — приготовила их на ужин Перкуну), а тела и души бросила в преисподнюю — в царство бога Пикола. С тех пор Лаума ненавидит влюбленных и детей и при всяком удобном случае насылает на них напасти и болезни. Пруссы, пытаясь найти заступничество от ее козней, стали иногда приносить в жертву Пиколу новорожденных. А влюбленные в Прибалтике до сих пор ищут покровительства Лаймы под ее любимым деревом — липой.

Вайделоты

Так когда-то называлась каста прусских жрецов. Вопреки общепринятому мнению, Пруссия до прихода крестоносцев вовсе не была скопищем диких язычников, как ее пытаются представить католические и прогермански настроенные историки. Здесь было теократическое государство — как в Южной Америке или Древнем Египте. Нам, выросшим на других культурных ценностях, этих систем не понять. Да и сведения о них старательно стерты из людской памяти орденскими летописцами и идеологами. Мы знаем только, что власть в Пруссии когда-то была целиком в руках жрецов — вайделотов. Причем влияние их настолько проникало во все сферы жизни пруссов, что князья и вожди племен предпочитали уходить со своими дружинами в другие страны наемниками. Именно поэтому много русских, литовских и польских аристократических родов имеют прусские корни. Более того, нынешний герб Украины — трезубец — скорее всего, прямое заимствование одного из прусских символов.

В Ульмигании вайделоты правили вплоть до прихода крестоносцев, тщательно охраняя свои тайные знания. В том, что прусские жрецы действительно знали нечто нам сегодня неведомое, сейчас никто не сомневается. Гитлер, например, посылал в Пруссию многочисленные экспедиции своего института «Аненербе», в надежде найти хоть крохи того Знания. Но все это кануло в Лету вместе в вайделотами.

Пикол

Один из трех верховных богов пруссов (два других — Перкун и Потримп). Изображаемый обычно юношей с дубовым венком на голове, он ведал духами и преисподней.

Перкун был суровым громовержцем средних лет с пламенем молний вместо волос вокруг головы.

Потримп, хозяйственный старик с венком из колосьев ржи и ячменя, руководил массой мелких и покрупнее богов, занимавшихся врачеванием, сбором урожая и прочими повседневными делами пруссов.

Их цветами были соответственно зеленый, красный и желтый. Те, что ныне расположились на флаге родственных пруссам литовцев.

Ромова

Резиденция Верховного Жреца. Оценивая влияние, которое она имела в жизни языческой Прибалтики тех времен, христианские летописцы сравнивают ее с Римом, а Верховного Жреца пруссов, носившего культовое имя Крива Кривайто, — с главой католиков Папой. Они это значение не переоценивали. Криве действительно подчинялись не только племена и народы балтов, но и ливы на востоке, и славяне Поморья на западе. Установить с точностью, где было это место, пока никому не удалось. По одной из версий, Ромова располагалась в самом сердце Самбии, в лесу — где-то западнее сегодняшнего поселка Дворики Зеленоградского района (косвенно на это указывает название ныне уже не существующего поселка — Romehnen).

Стратегические подходы к Ромове перекрывала сеть разных по величине крепостей. Как выглядело это святое место, сейчас тоже трудно представить, поскольку считается, что видел его только один крещеный человек — епископ Христиан. Впрочем, и его запискам трудно верить — настолько они похожи на сказку, им самим же и придуманную. Вечнозеленый дуб, из которого выглядывают огненные глаза трех верховных богов пруссов; говорящие ужи толщиной с бревно; ласки и горностаи в роли прислуги Верховного Жреца; привычка Кривы превращаться в животных, как и прочие страсти — скорее всего плод мифологического сознания человека Средневековья.

Король Отакар и орденские летописи утверждали, что зимой 1254–1255 годов крестоносцы разрушили Ромову. Однако есть серьезные сомнения в том, что им удалось разгромить столицу пруссов. Иначе как объяснить, что крестоносцы в следующий раз появились на полуострове только через десять лет? Вот к тому-то времени — к 1264 году — и относятся первые достойные доверия записи о боях вокруг Ромовы.

Впрочем, эта версия о существовании Ромовы на полуострове — не единственная. Некоторые историки помещают ее в район Хайлигенбайля — сегодняшнего городка Мамоново, другие — к Лабиау — нынешнему Полесску. Объясняется это тем, что языческая Пруссия не была цельным государством, а скорее напоминала федерацию племен, каждое из которых имело и своего жреца, рангом ниже Кривы, и свои святилища, которые вполне можно было принять за таинственную Ромову. А уточнить, увы, было не у кого — Крива был настолько «засекреченной» фигурой, что его никто из чужаков никогда не видел. Доподлинно известно только, что в 1260–1270 годах он перенес огонь священного костра и свою резиденцию подальше от крестоносцев — в дикие леса Литвы на реку Вилейку. Позже в том месте вырос город Вильнюс. Деятельность Кривы в Литве прослеживается только до 1386 года, когда воспитанный Верховным Жрецом литовский князь Ягайло из политических соображений изменил язычеству. Приняв крещение и польскую корону, он обрушился на своего наставника, погасил жертвенный костер в Вильно и перебил священных змей. Сам Жрец в очередной раз бесследно исчез.

Священный топор

Когда Орден пришел в Пруссию, в том месте, где стоит сейчас город Хайлигенбайль, рос гигантский дуб. Говорят, он стоял зеленым весь год — и зимой, и летом, а сквозь листву его густой кроны не проникал ни дождь, ни град. Он мог продлить человеку жизнь или, наоборот, отнять ее. Пруссы поклонялись дубу, приносили под ним жертвы, ухаживали за ним и охраняли. Как только об этом прознали крестоносцы, они тут же решили, что это и есть таинственная Ромова — духовная столица пруссов. Рыцари ошибались, Ромова была в Самбии, однако тот дуб имел для пруссов не меньшее значение. Но чтобы понять это, нам придется вспомнить историю куда более древнюю, чем Крестовый поход Тевтонского Ордена в Пруссию.

Епископ Христиан, бывший в плену у пруссов в начале XIII века и будто бы получивший эти сведения из уст русских жрецов-вайделотов, описывал, что в самом начале VI века от Рождества Христова в наши земли попала часть разгромленного когда-то римлянами и растворившегося поэтому в других народах племени кимвров. Прибыли они якобы на плотах после долгих мытарств на севере Европы, — мужчины, женщины и дети числом в сорок шесть тысяч человек. Записок Христиана, кроме опубликовавшего их в 1526 году в своих хрониках летописца Симона Грюнау, никто никогда не видел, да и само это количество народа, плывущего по Балтике на плотах, уже может вызвать улыбку. Но, несмотря на преувеличения и некоторую путаницу в последовательности событий, большая часть повествования подтверждается другими источниками.

Итак, согласно запискам Христиана, названным им самим «История Пруссии из тайных знаний прусских жрецов», в 516 году в Ульмиганию прибыли кимвры, возглавляемые братьями Прутеном и Вайдевутом. Вскоре братья обрели абсолютный авторитет, а с ним и власть в стране, впрочем, вполне заслуженную. Обладая большим опытом и познаниями в области военного искусства, Вайдевут быстро организовал боеспособные дружины из местных жителей и так хорошо обучил дотоле робких воинов, что они смогли не только дать отпор набегам соседей, но и сами стали нападать на них и привозить домой богатую добычу. Более того, Вайдевут построил ряд мощных крепостей, которые потом еще многие века охраняли страну, и дал народу своеобразную конституцию — «Заповеди короля Вайдевута» представляли собой свод законов, регулировавших жизнь пруссов. Прутен, будучи старше брата на шестнадцать лет и, вероятно, мудрее, потратил все свои силы и талант на то, чтобы из примитивных местных верований выстроить гармоничную религиозную систему, управляемую строгой жреческой иерархией. Сам он принял сан Верховного Жреца, а вместе с ним и новое имя — Крива Кривайто. Люди, в знак признания его духовной власти над собой, стали называть себя словом «прутены», позже преобразовавшимся в «пруссы».

Эти действительно великие братья и заложили основы семисотлетнего благоденствия страны, которой никто не мог безнаказанно грозить мечом. Добровольный их уход из жизни был величественен, прекрасен и в буквальном смысле жертвенен.

Ульмигании давно уже угрожало с юга нашествие многочисленного и воинственного племени мазуров, когда-то взимавших с ее жителей дань. Пришло время выяснить, кто же теперь хозяин в этом уголке Европы.

И вот в один зимний день перед битвой пруссов с мазурами при огромном стечении подданных оба брата — Прутен и Вайдевут — в простых белых одеждах вознесли молитвы богам и взошли на священный жертвенный костер. В руке Вайдевута был меч, голову Прутена украшал дубовый венок.

— О, боги! — сказал Вайдевут. — Мы приносим вам эту жертву ради свободы своего народа. Умножьте же силы его так, чтобы все враги были разбиты и в страхе бежали так далеко, что никогда не смогли бы вернуться!

Братья продолжали молиться за Ульмиганию и тогда, когда пламя стало пожирать их тела. Вайдевуту к этому моменту было сто шестнадцать лет, а Прутену — сто тридцать два.

К ночи костер догорел, но люди не расходились и видели, как подхваченные дуновением ветра искорки и лепестки золы от него тут же превращаются в маленьких белых бабочек и стайками разлетаются по священной роще Рикойто. И с тех пор, как напоминание о жертвенном костре, в заснеженных прусских лесах кружат стаи этих насекомых.

Жертва была ненапрасной — пруссы дрались так, что не просто разгромили мазуров в Великой Битве, а полностью уничтожили этот народ.

А к весне на месте костра, в выжженной почве, распустил листочки желудь. Этот росток к приходу крестоносцев вырос в гигантское дерево.

Братья Ордена, возглавляемые епископом Анзельмусом, ринулись уничтожать дуб. Силы рыцарей были значительны, а нападение неожиданным, и им без особого труда удалось перебить защитников дуба. Но когда кнехты попытались срубить дерево, выяснилось, что сделать это невозможно: топоры, звеня, отскакивали от его коры, как от гранитной скалы. Один даже разлетелся на куски, сильно поранив осколками лесорубов. Люди в страхе пятились назад, крестились и посылали проклятия языческим богам. Внезапно налетевший ураган испугал их еще больше. Молнии с треском рвались в кроне дуба и вонзались в землю вокруг него. Приказы и окрики охрипшего епископа не возымели никакого действия: охотников взяться за топор больше не нашлось.

Тогда Анзельмус сам засучил рукава. И дуб сдался: топор все глубже входил в тело великана. Однако дерево было так огромно, что епископу не хватило бы и недели, чтобы завершить начатое. Тогда он приказал натаскать к дереву хвороста, развел большой костер, и через пару дней на месте дуба чернела только выжженная земля.

В честь топора Анзельмуса и назвали город: Хайлигенбайль в буквальном переводе — «Священный Топор».

Если бы подвиги епископа Анзельмуса в Пруссии на этом и закончились, то, возможно, католическая церковь провозгласила бы его одним из своих героев в борьбе с язычеством. Но этого не случилось. И вот по какой причине. Едва Орден закрепился в Пруссии, он тут же объявил все операции с янтарем собственной монополией. Пруссам же, веками относившимся к янтарю как к дару Атримпа — бога морей, эти условности были непонятны. И они наивно продолжали, как их деды и прадеды, собирать на пляжах «горючий камень» и менять его у других народов на более нужные в хозяйстве вещи. И вот тогда епископ Анзельмус настоял, чтобы орденское правительство ввело смертную казнь за незаконную добычу и продажу янтаря.

— Нельзя, чтобы янтарь доставался людям даром! — заявил он, обосновывая свое предложение.

И на холме у поселка Кирпенен, что возле замка Гермау, появились виселицы, на которых вздергивали даже несчастных рыбаков, в чьи сети случайно попал янтарь.

Говорят, Господь не простил Анзельмусу этой жестокости, и до сих пор в шторм, когда на пляжах западного побережья Самбийского полуострова на линии прибоя выстраиваются бесшабашные ловцы янтаря со своими сачками, там объявляется озлобленный дух епископа и, хватая людей за рукава и полы плащей, приговаривает:

— Нельзя, чтобы янтарь — даром! Нельзя, чтобы янтарь — даром!

Прутен и Вайдевут

Имя младшего из великих братьев в немецкой литературе принято писать как «Видевут». Изображения этой загадочной личности прусской истории вы не найдете ни на одних воротах Кёнигсберга. Оно и понятно — в стране победившего католицизма символ языческой мощи дотевтонской Пруссии был не то чтобы под запретом, но нежелателен. Гербом этого основателя прусской государственности считается человек с головой медведя. Однако подлинный ли это герб Вайдевута, или его придумали поздние исследователи, выяснить сегодня уже невозможно.

Некоторые ученые полагают, что Прутен и Вайдевут, а также те, кто приплыл с ними в Ульмиганию на плотах, — выходцы с острова Готланд. В пользу этой версии говорят найденные археологами в Самбии захоронения VI века в виде ладьи, выложенной из камней, напоминающие могильники Готланда; и свидетельства орденских летописцев о том, что сами пруссы утверждали, будто братья были «скандианами» (скандинавами). Кроме того, польские хронисты в летописях (например, «Велькопольска хроника»), говоря о пруссах, иногда называли их «готами», и объяснения этому факту до сих пор не найдено. Следует также иметь в виду, что как раз в VI веке на Готланде произошли «странные» события, вследствие которых треть населения острова по неизвестным причинам покинула его морем и исчезла в неизвестном же направлении.

Многие сведения о братьях больше похожи на вымысел, чем на отражение реальных событий. Считается, например, что у Вайдевута было двенадцать сыновей. Одиннадцать из них стали родоначальниками одиннадцати прусских племен, а от старшего — Литво — будто бы позже произошли литовцы.

Сагам Пруссии можно верить или не верить. Но я могу поклясться, что собственными глазами неоднократно наблюдал странное явление: стаи маленьких белых бабочек в зимнем лесу. Они особенно хорошо видны на лесных дорогах по ночам — в свете автомобильных фар. И каждый раз, глядя на это фантастическое представление, я думаю о том, что нам никогда не разгадать всех загадок этой страны и не понять, где кончаются ее мифы и начинается реальность.

Заповеди короля Вайдевута

1. Верховными богами являются Перкун, Потримп и Пикол. Никто не смеет принести в Ульмиганию из чужих земель другого бога. Наши боги дали нам эту землю и все, что у нас есть, и дадут еще больше.

2. Верховным Жрецом является Крива Кривайто или его преемник. Он помогает общаться с богами и выбирает жрецов-вайделотов. Никто не должен молиться богам без Кривы Кривайто или назначенных им вайделотов.

3. Молиться следует так: «О, боги! Перкун, Потримп и Пикол! Дайте нам много красивых женщин, здоровых детей, хорошей пищи и сладких напитков; летом — белые одежды, зимой — теплые плащи и широкие мягкие постели, чтобы, прославляя вас, мы всегда были радостны и подвижны. А у тех, кто не почитает Перкуна, Потримпа и Пикола, Криву Кривайто и вайделотов, отберите все, что они имеют».

4. Все соседние народы, которые уважают наших богов и принесут им жертвы, будут любимы нами. Тот же, кто отнесется к нашим богам с пренебрежением, будет убит нашим оружием и предан позорному огню.

5. Мужчины могут иметь не более трех законных жен. Причем первая, и старшая из них, должна быть из нашего народа. Две другие могут быть из чужих племен.

6. Если будет мужчина обременен больными: женой, или ребенком, или братом, или сестрой, заболеет сам или кто-то из челяди, то только он может решить, предать себя или иного больного из своей семьи огню.

7. Если мужчина, будучи здоров телом и разумом, захочет принести в жертву богам своего ребенка, жену или кого-то из челяди, то никто и никаким образом не может ему в этом препятствовать, ибо священным огнем освящается и вставший на жертвенный костер, становясь достойным того, чтобы благоденствовать с богами.

8. Если мужчина или женщина совершит прелюбодеяние, то виновный должен быть предан огню вдали от богов. Пепел его будет развеян по дороге, и никому из его потомков никогда не будет позволено стать вайделотами.

9. Если женщина отказывает мужу в исполнении супружеских обязанностей или не имеет детей, то только он вправе решить, предать ее позорному огню или нет.

10. Если мужчина овладеет женой другого мужчины или девственницей до вступления с ней в брак, то оскорбленные родственники имеют право потребовать предать его позорному огню.

11. Первоочередное право получения девственницы в жены имеет только тот мужчина, кто первым попросил на то разрешения ее родственников. Но прежде чем получить девственницу полностью в свою власть и считаться законным мужем, мужчина должен доказать свое право на это, лишив ее девственности силой.

12. Если у мужчины умрет единственная жена, он должен сразу найти себе другую и моложе. Мужчина не должен оставаться один и без потомства.

13. Если умрет мужчина и оставит единственную жену без ребенка и плода во чреве, то войти к ней сможет каждый неженатый мужчина до тех пор, пока у нее не появится ребенок. Разрешившись от бремени, она должна пойти в услужение к вайделоту и оставаться целомудренной под страхом смерти до конца своих дней.

14. Тот, кто по умыслу или недомыслию убьет своего соплеменника, должен быть отдан на суд друзей убитого. Только они могут решать, убить его или оставить жить.

15. Того, кто украдет в первый раз, — высечь розгами, во второй раз — бить палками. Если же сделает он это и в третий раз, следует отдать его на съедение собакам.

16. Никто не может принудить другого к работе. Если же кто сможет подвигнуть кого на это добром, то они должны объединиться для работы вдвоем.

17. Более всего достоин уважения людей и милости богов тот, кто не только соблюдает эти заповеди, но кто, не имея страха перед врагами, лучший во владении оружием, быстр в управлении конем и удачлив в охоте.

Мазуры

Славянское племя, жившее южнее Пруссии, за реками Осой и Древенцой. Они, так и не оправившись после разгрома пруссами (ок. 700 г. н. э.), были ассимилированы другими славянскими племенами. Некоторые историки полагают, что так называемая Великая Битва, ради победы в которой братья добровольно принесли себя в жертву, была не с мазурами, а с аварами.

Хайлигенбайль

Ныне — пограничный городок Мамоново. Герб города: черно-белый, как флаг Пруссии, щит, на белой верхней части которого изображена голова красного волка, а под ним, на черной половине — скрещенные топоры.

Городские права Хайлигенбайль получил в 1301 году. К 1939 году население города насчитывало 12 100 человек. Здесь кроме обычных народных и ремесленных школ были еще музыкальное училище и военное летное училище для подготовки пилотов люфтваффе со своей авиабазой; работали станкостроительная фабрика, завод по ремонту самолетов, паровая мельница, гостиницы; выходили газеты.

Иностранцы из Цинтена

Хайлигенбайль был городом ремесленников. Неудивительно, что много анекдотов в нем сочинялось о подмастерьях. Было когда-то в Пруссии такое выражение: «иностранец из Цинтена». Так называли человека, который пытается представить себя не тем, кто он есть на самом деле, или тщится выделиться одеждой и манерами. Своим происхождением эта фраза обязана двум подмастерьям из городка Цинтен.

Приехав как-то в Хайлигенбайль в воскресенье погулять, они почему-то решили представиться иностранцами. Ходили по улицам, заглядывали в пивные и везде важно лопотали на каком-то тарабарском наречии, которое сами же и изобрели. Может, они надеялись на больший почет, чем заслуживали, у местных барышень, а может, что другое было на уме. Так или этак, но их быстро разоблачили и подняли на смех.

Цинтен

Сегодня это поселок Корнево Багратионовского района. Городские права он получил от Тевтонского Ордена одним из первых в Пруссии — в 1313 году. В 1325 году они были подтверждены «Кульмским» правом. Герб Цинтена: на фоне голубого неба — две скрестившиеся в наклоне башни, а над ними — голова золотого тура.

К 1939 году в Цинтене было 5800 жителей. Помимо обычных — средней и специальной ремесленной — школ, здесь были мужская и женская гимназии, стадион, площадь для торжеств и народных гуляний, музей, молодежный туристический центр. Работали электростанция и несколько заводов — кирпичный, цементный, молочный, было налажено производство сельскохозяйственных машин. И это был один из самых красивых городов Пруссии. Жестокие бои Второй мировой обошли Цинтен. Древний город, многие века сохранявший и лелеявший уют своей средневековой застройки, уже в мирное время, в конце 1940-х годов, попросту разобрали на кирпич и вывезли на восток. Говорят, страна нуждалась в стройматериалах.

Отважный сапожник

Жил в Хайлигенбайле сапожник по имени Отто Будник. Про него говорили, что он любому привидению хвост прищемит. Вот трое щедрых на выдумки подмастерьев и придумали, как напугать его. Решили, что один прикинется мертвецом, а двое других уговорят сапожника посидеть ночью у гроба. Как решили, так и сделали.

Пришли два подмастерья к сапожнику:

— Раз ты такой смелый, посиди ночью у гроба нашего товарища, который сегодня преставился. Нам самим как-то страшновато.

А дело было как раз накануне первого мая, в Вальпургиеву ночь, когда нечистая сила особенно активна, а на высоких холмах собираются на шабаш ведьмы.

Будник стал отнекиваться: мол, и работы невпроворот, и дела ему нет до чужих покойников, но подмастерьям все-таки удалось его уломать. Взял сапожник инструменты, дратву, недошитые сапоги, скамеечку для работы и пошел к «умершему».

Сел Отто в комнате с гробом, принялся шить сапоги, молоточком постукивать да песенку напевать. Часы между тем отбили одиннадцать ударов. Вдруг из гроба показалась желтая рука «покойника». Будник подошел и вернул ее на место. Только он принялся за сапог, рука опять вывалилась. Он снова положил ее, куда следовало. Когда «покойник» выставил руку в третий раз, Отто плюнул в сердцах и не стал ничего поправлять. Тогда подмастерье вывалил из гроба ногу. Сапожник, бормоча проклятия, встал и уложил конечности неугомонного «мертвеца» как подобает.

Стрелка на часах приближалась к двенадцати. Какое-то время каждый занимался своим делом — Будник шил сапоги, а подмастерье лежал в гробу. Но с первым ударом часов «мертвец» сел и мутным взглядом уставился на сапожника. Отто же, видя такое непотребство, громко выругался и со всего маху огрел его молотком по лбу:

— Если ты покойник, так и лежи себе спокойно в гробу!

Русский казак и пекарь

Весной 1813 года, когда ополченцы прусского сопротивления генерала Йорка вместе с русскими войсками гнали на запад остатки наполеоновской армии, по улицам Хайлигенбайля проскакали казаки. Небольшого роста, бородатые, с развевающимися чубами на головах, они скакали на низкорослых лохматых лошадях, приводя в оторопь застывших у своих домов горожан. На ходу выяснив, что французов в городе не осталось, они не стали задерживаться и устремились вдогонку за Наполеоном.

Только один казак, проезжая через рыночную площадь, вдруг свернул к булочной, спешился и забежал внутрь.

Увы, пекарь не понимал по-русски, а казак не говорил по-немецки. И объясниться они никак не могли. Оба строили гримасы и размахивали руками, и каждый говорил по-своему. Наконец казак, которому уже порядком надоела такая беседа, схватил булку, бросил на прилавок монету, выскочил из булочной и, запрыгнув на коня, умчался.

Опешивший пекарь какое-то время разглядывал облачко пыли у двери булочной, потом принялся изучать монету, оставленную казаком. Тут до него дошло, что это серебряный рубль. Он заволновался: за такие деньги можно было купить гораздо больше хлеба. Честный пекарь, зажав монету в кулаке, подхватил свой фартук и пустился вдогонку за казаком.

К счастью, бежать до Парижа ему не пришлось. Казак застрял у Мельничного моста, где скопилось много народу. Пекарь долго толкался среди злых казацких лошадей, но своего покупателя все же нашел. Вцепившись в лампасы на его штанах, он стал горячо объяснять, что булка не стоит таких денег. Казак нервничал, не понимая, чего хочет от него этот настырный булочник.

Один из его однополчан, знавший немного по-немецки, начал помогать им. В конце концов, казак понял, что пекарь хочет вернуть монету, но брать ее категорически отказался. Он говорил, что, возможно, когда-нибудь в следующий раз кому-то из русских понадобится хлеб, тогда пекарь отдаст свой товар дешевле. «Авось, когда-нибудь, в следующий раз…» — этого уже не понимал пруссак.

Пекарь все же ухитрился вернуть казаку его рубль. Но тот, не желая оставаться в долгу, повесил булочнику на фартук Большой крест Французского Почетного легиона, чем совершенно ошарашил несчастного. Но возразить тот уже не смог — проезд по мосту освободился, и казак, пришпорив лошадь, исчез в пыли.

Король раков

Неподалеку от моста в Хайлигенбайле там, где сходятся речушки Ярфт и Банау, стоит на берегу вросший в землю огромный камень. Еще недавно на нем можно было видеть остатки истлевшей, некогда толстой, цепи. Так вот, когда-то этой цепью к камню был прикован гигантский рак — родоначальник всех раков, которые и поныне в изобилии водятся в окрестных озерах и речках. Это был король раков Пруссии. Но на цепи он, естественно, сидел не всегда, а долгие годы жил в своей норе, больше напоминавшей пещеру, чем обитель рака. Сколько этому раку лет, никто не знал. Горожане к нему привыкли издревле. В те времена, когда он еще жил на воле, в Хайлигенбайле с ним было связано много поговорок. Например, чтобы подчеркнуть невыполнимость какого-то дела, говорили: «Ну, это все равно, что посадить на цепь короля раков». А отделаться от навязчивого человека или предложения, можно было так: «Вот, когда посадишь на цепь короля раков, тогда и приходи».

Именно так ответил один кузнец своему подмастерью, когда тот посватался к его дочери.

Задумавшись, ушел подмастерье. А на другой день пришел опять: отдай, мол, кузнец, дочь за меня замуж.

— Вот, когда посадишь на цепь короля раков… — начал кузнец.

— Уже посадил, — отрезал подмастерье. — Теперь твоя очередь выполнять обещание.

Хотел было кузнец выгнать нахала взашей, да тут сосед-колбасник прибежал в кузницу:

— Пошли скорее к мосту, там какой-то шутник короля раков на цепь посадил!

А на мосту и по берегам уже собралась толпа, смотрят, как рак на цепи ворочается. Тут и выяснилось, что подмастерье обманом, пообещав раку жареную свинью, выманил того из пещеры на берег, накинул ему на хвост железное кольцо и приковал к цепи, крепившейся к камню. Известно, что раки в страхе поджимают хвосты и пятятся, поэтому их королю никак было не выбраться из кольца, которое было уже, чем его туловище. А разжать хвост и поползти вперед у рака ума так и не хватило. Какой у рака ум? Пусть он и король раков.

Во время нашествия наполеоновских войск рак исчез. Говорят, его съели голодные французские солдаты. В Пруссии их не очень жаловали, так что пропитание они себе добывали, как умели…

Призрак Мельничного моста

Говорят, что еще в орденские времена в полночь на Мельничном мосту Хайлигенбайля часто появлялась странная повозка. Кучер без головы правил парой белых лошадей. Вреда это никому не приносило, горожане к привидению даже привыкли.

Но вот однажды, когда повозка появилась в очередной раз, из-под моста вдруг выскочил всадник на вороном коне с копьем наперевес и напал на кучера. Безголовый возница, спрыгнув на ходу, растаял в воздухе, а повозка опрокинулась в воду Мельничного пруда.

С тех пор в Хайлигенбайле появилось новое видение. Жители стали замечать человека без головы, стоявшего на мосту в полночь. И горе незадачливому вознице, который окажется там в неурочный час. Безголовый призрак тут же забирается к нему в повозку, и она застывает на мосту, пока часы на кирхе не пробьют час ночи. Только тогда призрак исчезает под мостом.

Осада замка Хонеда самбами

Вскоре после того, как первый отряд крестоносцев укрепился в замке Хонеда, позже названном Бальгой, на подмогу местным пруссам подошла большая дружина самбов. Они блокировали замок, но нападать не решались. И вовсе не оттого, что помнили о поражении местного вождя. Им казались странными эти коротко стриженные люди с бритыми лицами, в белых плащах с крестами. Они явились неизвестно откуда и говорили на языке, которого самбы никогда не слышали. Самбийские витинги, не ведавшие страха в битве, просто не знали, чего ждать от чужеземцев.

Так самбы простояли у Хонеды несколько дней.

К тому времени в замке кончились запасы продовольствия, и Герману Бальке, занимавшему в то время пост магистра Пруссии, доложили, что остался только тощий поросенок. Бальке рассудил, что одним поросенком отряд все равно не накормить, и приказал не резать его, но каждое утро, изловив, дергать за хвост. По утрам самбы слышали истошный поросячий визг и недоумевали — откуда у этих странных людей столько свиней, что они могут позволить себе резать их каждый день?

Вдобавок ко всему, витинги нашли какого-то прусса, который бывал в замке и рассказывал удивительные вещи.

— Крестоносцы, — говорил он, — почти ничем не отличаются от нас. У них тоже есть живот, и он такой же мягкий, как у пруссов. Оружие их так же сделано из дерева, кожи и железа. И они так же смертны, как любой человек. Но есть у них два качества, которые делают их непобедимыми. Они никогда не спят и не знают устали. Днем трудятся, а ночью молятся своему богу. И второе — они никогда не страдают от голода, ибо могут, как животные, питаться травой…

Рассказчик видел, как рыцари ели капусту — дотоле неизвестный пруссам овощ.

Озадаченные самбы сняли осаду и ушли к себе на полуостров.

Кто знает, как развивались бы события в Пруссии, не отступи тогда самбы так легко…

Хонеда (Бальга)

Точно установить, в каком году на берегу залива было построено это укрепление, сейчас невозможно. По преданию, замок поставил в VI веке легендарный основатель прусской государственности король Вайдевут. Мы не можем ни опровергнуть эту версию, ни подтвердить. Никаких документов с тех времен до нас не дошло. Зато об осаде замка Хонеда крестоносцами известно больше. Крепость была настолько неприступной, что рыцари Тевтонского Ордена стояли под ее стенами около двух лет без всякой надежды ворваться внутрь. Они могли простоять и дольше, если бы какой-то предатель из прусского племени вармов не показал рыцарям тайный ход в цитадель. Крестоносцы вошли в замок, но вот что любопытно — ситуация повторилась с точностью до наоборот. Самбы, самые воинственные из прусских племен, прознав, что Хонеда занята Орденом, тут же осадили ее. И теперь крестоносцам пришлось сидеть в крепости несколько лет, отбиваясь от разъяренных пруссов. Надо сказать, что хитрые монахи-воины перед этим разрушили тот самый тайный ход в замок через болото, по которому сами в него проникли.

Самбы тогда почему-то сняли осаду Хонеды и ушли к себе, на Витланд. Петр Дуйсбургский — первый хронист Пруссии — объяснил это той самой капустой, породившей миф о том, что христовых воинов-тевтонов невозможно взять измором.

Орден сделал Хонеду своим форпостом в битве с пруссами, и оттуда стал двигаться все дальше и дальше на северо-восток. А замок, названный Бальга — в честь магистра Германа Бальке, — был отстроен сначала в романском стиле, потом в «неоготике» и так далее — до той поры, пока нацисты не устроили там школу подводных диверсантов-разведчиков. Место было выбрано неслучайно: немцам были известны боевые качества воинов Пруссии. Их, урожденных пруссаков, они и готовили в диверсанты.

У замка Бальга уникальные подвалы, в которые сегодня еще никому не удалось проникнуть. Такие подземелья существуют только в орденском замке Монфорт — в Сирии.

В 1928 году на территории замка был устроен краеведческий музей. Замковый парк с его деревьями, привезенными из Южной Америки, некогда привлекал толпы туристов со всего мира. Дивились они и дому Конвента, зданию, которое нависало над заливом на высоте 25 метров. Трогали пальцами выбитые на стенах имена магистров Тевтонского Ордена, изумлялись дубовым подъемным мостам через замковый ров.

Сегодня это место называется поселок Веселое. Что так рассмешило советских топографов в облике замка Бальга, до сих пор не пойму.

Вольрад, достойный удивления

Чуть севернее замка Бальга на берегу залива был когда-то и другой замок — Ленценберг. Теперь о нем уже ничто не напоминает, лишь с трудом можно разглядеть на земле остатки оборонительных валов. Замок просуществовал едва ли пару десятков лет и после того, как был разрушен, уже никогда не восстанавливался. Он был маленьким, деревянным, и жил в нем фогт — рыцарь, выполняющий обязанности управляющего замком Ордена, по имени Вольрад, которому позже дали прозвище «Достойный удивления».

Это случилось в 1260 году. Пруссия волновалась. За несколько лет перемирия между Орденом и прусскими племенами любви не прибавилось. Пруссы не собирались оставлять своих богов, а крестоносцы, привычные больше воевать, чем проповедовать, не смогли привить им ни новой морали, ни верности орденским идеалам. То в одном, то в другом племени появлялся посланник Кривы с жезлом Верховного Жреца, и вайделоты объявляли волю богов: «К войне!»

Но вот прусские князья Натангии и Вармии, не желая обрекать свои племена на вымирание, решились вступить с Орденом в новые переговоры.

Вольрад принял их как подобает — торжественно и хлебосольно. Столы в замке Ленценберг ломились от яств и напитков.

За трапезой пруссы начали высказывать претензии к Ордену, которые накопились за годы перемирия: налоги непосильны; артайсы-крестьяне, работая на полях Ордена, не успевают обрабатывать свои наделы; вмешательство во внутриплеменные дела невыносимо…

Вольрад поначалу слушал молча, но потом стал обвинять во всем самих пруссов. К тому времени обе стороны уже порядком подогрели страсти пивом и медовухой, и дело дошло почти до драки. Князья выхватили мечи, а в зал вломились кнехты фогта. Всех успокоил Вольрад, сказав, что сегодня все слишком пьяны, чтобы решать серьезные дела, но завтра на свежую голову они вместе подумают, как облегчить условия союза. На том и разошлись.

Однако на следующий день все повторилось. Хмельное лилось рекой, а пруссы высказывали наболевшее. Только Вольрад уже не перечил и даже обещал передать их требования магистру. Вожди напомнили, что их люди не покинули свои земли, как племя ятвягов с князем Стардо, и не воюют с Орденом, как самбы. Все эти годы они исправно выполняли союзнический долг. И фогт соглашался с ними, обильно угощая гостей. Когда ужин был в разгаре, Вольрад, извинившись, вышел.

Кнехты были наготове. Они быстро затворили ставни на окнах, двери подперли бревнами, обложили стены ячменной соломой и подожгли замок.

Хроники рассказывают, что в Ленценберге заживо сгорело около пятидесяти прусских князей. Коварство и бессмысленная жестокость Вольрада поразили даже видавших виды рыцарей-крестоносцев. Они-то и прозвали его «Достойный удивления». А Вольрад на суде у магистра Ордена, ничуть не смущаясь, в качестве улики демонстрировал свою рубаху — якобы распоротую прусским мечом.

Огонь, разведенный Вольрадом в замке Ленценберг, к 1261 году уже полыхал по всей Пруссии общим восстанием.

Божьи люди из Пёршкена

Когда-то в Пруссии было выражение: «Божий человек из Пёршкена». Так говорили, когда кто-то притворялся слишком праведным. А приписывают эту язвительную фразу пастору Иоганну Якобу фон Шёвену, служившему в кирхе Пёршкена — старейшей, между прочим, кирхе Пруссии — около двухсот лет назад. Однажды во время проповеди, ругая прихожан за недостаточное религиозное усердие, он заявил:

— Когда Господь в день Страшного Суда призовет меня к себе и спросит: «Божий человек из Пёршкена, где же мои овечки, которых я доверил тебе?», мне придется промолчать. И тогда Господь скажет: «Божий человек из Пёршкена, я дал тебе овечек, а ты привел мне быков!»

Говорят, при этом старый крестьянин Плог, предки которого хозяйствовали здесь еще со времен Ордена, громко ответил:

— Да, в нашей семье всегда были крепкие люди.

Между прочим, всякий, кто рассказывал этот анекдот, непременно добавлял историю о том, как однажды крепкие «божьи люди» из Пёршкена оконфузились. А было это так.

Как-то в Пёршкен забрели польские цыгане с медведем и вечером устроили представление. Медведь, которого цыгане держали на цепи, плясал и показывал фокусы, а пёршкенцы, бросив монетки в цыганскую шляпу, дивились этому, благоразумно расположившись поодаль. Медведи в те времена в Пруссии еще водились, и все знали, какой это сильный и опасный зверь.

Ночью цыгане ушли. А рано утром поселок разбудили вопли перепуганного пастуха:

— Медведь! Медведь! Цыгане забыли медведя!

Пёршкенцы, вооружившись, кто чем может — вилами, косами, мушкетонами, — смело окружили площадь у кирхи, где, по уверениям пастуха, спал оставленный цыганами медведь, но обнаружили только набитый всяким хламом большой мешок старьевщика, который тот потерял, проезжая вечером через площадь.

Пёршкен

Ныне — поселок Ново-Московское Багратионовского района. Известен развалинами древнейшей на территории Калининградской области кирхи — она была построена в XIII веке — и ее уникальными фресками.

Рыцарь из Риппенского леса

Это произошло в то время, когда герцог Альбрехт распустил Орден. Пруссия стала светским государством, а рыцари — помещиками. Для многих из них это оказалось тяжелым бременем. Монахи-воины, привычные более к мечу, чем к гусиным перьям, в одночасье превратились в хозяев поместий, которыми нужно было как-то управлять.

Владельцем леса у небольшого поселка Риппен, что возле Пёршкена, стал граф фон Шуленбург. Он был уже в том возрасте, когда трудно и вредно менять привычки. В имении он жил один, обособленно и скромно, не заводя себе ни жены, ни слуг. В друзьях у него были только лошадь Эвета да пес Трой, а единственной страстью графа стала забота о лесе. Ровно в шесть утра он появлялся в лесу и объезжал свои владения, ревностно следя, не свалил ли кто незрелое дерево, вовремя ли подсадили молодняк. И хотя спрашивал он с работников строго и часто штрафовал нерадивых, все же, говоря о Шуленбурге, люди всегда прибавляли: «Дай ему Бог здоровья!» Граф постоянно помогал, чем мог, не только своим людям, но и вольным крестьянам.

Вот так круглый год в любую погоду каждое утро фон Шуленбург на Эвете в сопровождении Троя объезжал лес. Но однажды в канун Рождества он не появился. Работники встревожились. Весь день они строили догадки: что могло заставить графа изменить своим привычкам? Послали гонца к нему в имение — хозяина там не было. Не приехал Шуленбург и следующим утром. Тогда люди принялись его искать. На одной из просек нашли всех троих — тело хозяина, а рядом трупы Эветы и Троя.

Никто так никогда и не узнал, что же там произошло. Графа похоронили у кирхи в Пёршкене, а животных закопали там же, где обнаружили, — в лесу. Каковы же были изумление и ужас лесорубов, когда на утро после похорон ровно в шесть утра они увидели, что их погребенный хозяин скачет по лесу на Эвете, а за ними бежит Трой. То же повторилось и на следующий день. Кто-то уже предложил подойти к всаднику и выяснить, в самом ли деле это граф или чья-то дурная шутка. Но смельчаков не находилось. При появлении призрака рабочих охватывал такой страх, что они роняли топоры.

Но однажды один из них все-таки отважился выйти к шести часам на просеку. Он дождался, когда фон Шуленбург поравнялся с ним, и спросил:

— Кто ты? Человек или призрак?

Всадник ответил, что он действительно их бывший господин, похороненный на кладбище в Пёршкене. Пожаловался, что там ему лежать плохо, он слишком привык к одиночеству в лесу. К тому же верных Эветы и Троя, бывших с ним до последней минуты, нет поблизости. И очень хотел граф, чтобы перезахоронили его на лесистом холме, где тихо звенит хвоей высокая сосна, а рядом положили лошадь и пса.

И хоть пастор Пёршкена был против обряда, который счел языческим, люди выполнили просьбу хозяина. А над могилой поставили серый валун со скромной надписью: «Граф фон Шуленбург».

Больше призрак в лесу не появлялся. Правда, еще долгие годы риппенские егеря и лесорубы каждое утро вглядывались в просветы между деревьями, как только время подходило к шести часам. Да еще крестьяне ходили к камню, под которым упокоился один из последних рыцарей Ордена, поверяя графу свои горести и заботы. Говорят, не было случая, чтобы тот не помог.

Герцог Альбрехт

Альбрехт фон Бранденбург-Ансбахский из династии Гогенцоллернов. Родился в 1490 году, восьмой ребенок из семнадцати в семье Фридриха цу Ансбаха. По линии матери — внук польского короля Казимира. В декабре 1510 года был избран Великим Магистром Ордена Немецкого госпиталя пресвятой Девы Марии в Иерусалиме, в просторечье называемого Немецким, или Тевтонским, Орденом. В 1525 году Альбрехт упразднил орденское правление в Пруссии и объявил страну светским государством, а себя — герцогом Пруссии. Был женат дважды. Первой женой была датская принцесса Доротея. Через три года после ее кончины Альбрехт обвенчался с Анной Марией фон Брауншвейг. Несмотря на разницу в возрасте более 40 лет, по странной прихоти судьбы супруги умерли в один день — 20 марта 1568 года. Альбрехт — в своем замке Тапиау, в нынешнем Гвардейске, Анна Мария — в замке Нойхаузен, в сегодняшнем Гурьевске.

Вся эта информация сейчас общедоступна но, к сожалению, ничего не говорит о личности Альбрехта Великого — именно так его называют в западной историографии. Этот человек достоин гораздо большего внимания. Превращение Пруссии из орденского государства в светское, основание университета, который, по его словам, должен был «принести пользу всем народам, живущим на восток и на запад от Пруссии», и создание знаменитой «Серебряной» библиотеки — это далеко не все его заслуги. При нем в Пруссию, где просвещение, свободомыслие и веротерпимость были провозглашены превыше всего, ринулись сотни тысяч диссидентов всех мастей: лютеране, гугеноты, русские старообрядцы — словом, все, кому на родине грозила смерть. В то время в Европе пылали костры инквизиции, а здесь был издан труд «О вращении небесных тел», мгновенно запрещенный католиками. Но до его автора, прусского врача и астролога Николауса Коперникуса, им было не добраться — лютеранство было объявлено государственной религией Пруссии, и власть Папы оставалась за рубежами страны. Герцог создал почву, на которой позже выросли Кант и Гофман.

В личной жизни герцог был менее удачлив. После смерти в 1547 году горячо любимой Доротеи, с которой он прожил более двух десятков лет, Альбрехт запил и уже не смог избавиться от этой страсти до конца своих дней, чему, впрочем, явно способствовала семейная обстановка. Вторая жена — Анна Мария — оказалась подверженной, по заключению врачей, «истерическим припадкам». А ее с герцогом сын Альбрехт Фридрих, единственный наследник, был и вовсе идиотом. Герцог сослал недоумка в замок Фишхаузен, где тот и прожил всю свою жизнь. Вместо него Пруссией правил регент.

Возможно, именно вследствие этих обстоятельств герцог на склоне лет и окружил себя толпой мошенников — оккультистов и магов разного пошиба, — которые не упускали возможности поживиться всем, что можно было умыкнуть. Крали налоги, присваивали сами себе докторские степени в университете, записывали на свое имя замки. Например, Павел Скалих в нагрузку к должности главного советника герцога получил во владение город и замок Кройцбург с окрестностями. Поддерживаемый Анной Марией, он имел на герцога огромное влияние. По его наущению Альбрехт даже однажды попытался распустить прусское правительство — ландтаг, что едва не привело к гражданской войне. Обладая явными гипнотическими способностями, Скалих внушил герцогу, что тот постоянно окружен привидениями.

В довершение неприятностей, на одном из спиритических сеансов, устраиваемых Скалихом, Альбрехта хватил апоплексический удар — инсульт. Герцога наполовину парализовало. Банду казнокрадов Скалиха вскоре переловили. Одних казнили, других заперли в темницах. Самому Скалиху удалось бежать из Пруссии.

Однако, несмотря на удачный конец этой детективной истории, для герцога он не стал счастливым. Доверие народа к нему было подорвано, и он, забытый бывшими друзьями и соратниками, тихо угас в любимом замке Тапиау. Кое-кто из историков даже эту смерть приписывает козням Скалиха. Дескать, тот на протяжении нескольких лет травил герцога медленно действующим ядом. Возможно. Но каких-либо документов, подтверждающих эту версию, пока не найдено.

«Великим» герцога Альбрехта объявили спустя столетия. В честь него университет получил название «Альбертина», его именем будет названа улица и кирха, еще до недавнего времени служившая народу Калининграда кинотеатром «Ленинград». Его скульптурное изображение украшает Королевские ворота — оно крайнее справа, если смотреть со стороны города. При жизни же Альбрехт благодарности от подданных не дождался.

Кстати, как вы думаете, какую рыбу в Пруссии называли «королевской»? Не лосося, и не осетра, который, несмотря на все усилия целлюлозно-бумажной промышленности, кажется, выжил в заливе. «Королевской рыбой» называли невзрачного вьюна. Герцог очень ее любил, предпочитая ловить собственноручно — на удочку.

Озеро Илеполь

Это маленькое озерцо расположено на берегу залива, чуть южнее Людвигсорта. Говорят, оно чрезвычайно глубоко. По крайней мере, еще никому из ныряльщиков не удавалось достичь дна Илеполя. Кое-кто даже утверждает, что оно — бездонно. Считается, что когда-то на месте озера стояла кирха. Однако ее прихожане чем-то прогневили Бога, и однажды земля разверзлась и поглотила храм вместе со всеми прихожанами. Из провала ударил столб воды — так и образовалось озеро. И сейчас в погожие дни сквозь черную воду Илеполя можно разглядеть, как играют солнечные лучи на золоченом кресте шпиля башни.

Есть и другая версия происхождения странного золотого свечения, исходящего из глубин озера. Рассказывают, что во времена заката Ордена однажды ночью к берегу залива причалил корабль. Под покровом темноты с него сошли шестеро рослых рыцарей в доспехах. На плечах они несли покрытый золотом большой ящик, похожий на гроб. Они поднялись по берегу к озеру и опустили на его дно свою ношу. Поспешно и так же тайно они вернулись к заливу, сели на корабль и тихо отчалили. Что это были за люди и чей гроб они утопили в Илеполе, неизвестно и по сию пору.

Где здесь правда, где сказка — судить трудно. Однако и сейчас очень многим не дают покоя золотые лучи, при ярком солнце пронзающие воду Илеполя изнутри.

Людвигсорт

Статуса города не имел. Ныне — городок Ладушкин.

Герк Монтемин и доблестный рыцарь Хиршхальс

В землях натангов в замке Бислейда жил когда-то древний прусский род князей Монтеминов. После первых же столкновений пруссов с крестоносцами князь Монтемин понял, что не сможет долго продержаться в этой войне, и, чтобы сохранить независимость, крестился сам и крестил свое племя, обеспечив народу относительно спокойную жизнь под опекой Ордена. А в качестве залога верности вождь отдал рыцарям на воспитание сына Герка, которого после крещения стали звать христианским именем Генрих. Мальчик был сообразительным, быстро постиг грамоту и немногие науки, что могли дать ему наставники, и те, заметив его таланты, решили отправить княжича на запад — в Магдебург, чтобы он смог продолжить образование.

В Магдебурге Генрих поселился у одного из рыцарей Ордена, брата Хиршхальса. Тот был из «серых плащей» — тех членов орденского братства, что могли иметь дом и семью и, в отличие от монахов, не носили белого плаща с крестом. Хиршхальс стал юному Герку не только опекуном, но и другом, и вторым отцом, отдавая все время его воспитанию. Понимая, что будущему прусскому князю необходимо знать не только математику и латынь, но и военные науки, они часто упражнялись с оружием, изучали тактику войны, книги по строительству оборонительных сооружений. Особенно они привязались друг к другу после того, как Генрих чуть не утонул в Эльбе во время весеннего половодья. Он случайно упал в воду, поток подхватил его и понес к середине реки, но Хиршхальс, бросившись следом, помог Генриху добраться до берега. Купание в ледяной воде обернулось болезнью, но Хиршхальс выходил юношу.

Генрих возмужал, стал пользоваться уважением у граждан Магдебурга, которые сократили его прусскую фамилию на немецкий манер — Монте, и вскоре женился на девице знатного происхождения. Казалось бы, жизнь устроена. Но уроженцы Пруссии плохо приживаются на чужбине. Генрих стал собираться на родину. Хиршхальс, которому трудно было расстаться со своим воспитанником, решил отправиться вместе с ним. А в Пруссии к тому времени уже шла война, самая длинная война в истории этой страны, которая растянулась на полвека.

Вскоре Генрих Монте с женой и слугами, в сопровождении Хиршхальса и отряда крестоносцев прибыл по заливу в замок Бальга, а оттуда направился домой — в Натангию. Однако в пути произошло странное событие. В миле от замка Кройцбург на них напали пруссы, завязался бой. Рыцари одержали победу, а прусские витинги скрылись в лесу. Когда крестоносцы решили продолжить путь и выстроились в походную колонну, выяснилось, что Генрих Монте с женой исчезли. Их не нашли ни среди живых, ни среди павших.

В скорби и недоумении Хиршхальс остановился в Кройцбурге. Но долго горевать ему не пришлось — началась изнурительная трехлетняя осада замка. Часто рыцари Ордена месяцами не могли пробиться из окружения, даже чтобы охотой пополнить запасы продовольствия. Одноименный городок, приютившийся у стен замка, давно уже был сожжен натангами, а его уцелевшие жители голодали в крепости вместе с крестоносцами, бок о бок защищая ее стены. Здесь, во время осады Кройцбурга, Хиршхальс и услышал о появившемся у пруссов безжалостном враге христиан — отчаянно храбром, коварном и непобедимом вожде натангов Герке Монтемине. Дошли до Хиршхальса слухи и о том, что, отказываясь от христианства, Генрих торжественно принес в жертву Перкуну свою несчастную жену — он сам возвел ее на костер при большом стечении народа.

Герк Монтемин одержал много громких и славных побед над Орденом. Взятие замка Кройцбург — только одна из них. Из защитников крепости уцелели только два рыцаря, и один из них — Хиршхальс. Чудом им удалось пробиться сквозь ряды пруссов и добраться до Кёнигсберга. Но это была не последняя встреча наших героев. Очень скоро в битве под замком Бранденбург войска Ордена были наголову разбиты отрядами самбов и натангов, и Хиршхальс попал в плен к их вождю — князю Герку Монтемину.

Пленные крестоносцы представляли для пруссов большую ценность. Их обменивали на своих или просто продавали Ордену. Но боги пруссов были кровожадны, а их жрецы пользовались неограниченной властью, поэтому, как правило, одного из пленников приносили в жертву. По жребию смерть в жертвенном огне выпала Хиршхальсу. И тут сердце Монтемина, подточенное христианским воспитанием, дрогнуло, и он, сославшись на то, что жеребьевка была неправильной, настоял на ее повторении. Хиршхальсу снова не повезло. Монте, не обращая внимания на ропот соплеменников, объявил недействительным и этот выбор. И в третий раз Хиршхальс вытянул смерть. Тогда, выступив вперед, он сказал:

— Негоже долго играть с судьбой, коль она так упряма.

Хиршхальса, как воина, сожгли — верхом на коне, с мечом в связанных руках.

Постепенно Орден, постоянно пополняемый новыми отрядами крестоносцев, прибывавшими с запада Европы, взял под свой контроль большую часть Пруссии. И тогда рыцари, близко знавшие Хиршхальса, устроили на Герка Монтемина настоящую охоту. Брошенный соратниками, он бежал в дикие леса Надровии, где жил в одиночестве в шалаше. Там его однажды ночью и настигли крестоносцы. После короткой схватки Герк был схвачен и повешен. Однако рыцарям показалось, что одной смерти для прусского вождя мало, и они несколько раз проткнули копьем уже бездыханное тело.

Так был дважды убит князь натангов Герк Монтемин. Судьба его породила множество саг и легенд, сохранившихся как в Пруссии, так и у соседних народов — литвы и ляхов. А в окрестностях замка Кройцбург с тех пор поселилась тень золотоволосой женщины в белом платье, с обожженным лицом. Ее видят как днем, так и ночью. Она умоляет каждого встречного освободить ее от власти языческих богов, но пока никто не смог ей помочь. Ведь неизвестно, как это сделать…

Бислейда

Ныне — городок Безледы в Польше.

Кройцбург

Ныне — поселок Славское Багратионовского района.

Герб города: распахнутые замковые ворота с грозными башнями по краям, над ними — белый щит, разделенный вертикально пополам. На левой половине щита красный орел, на правой — часть черного креста рыцарей Тевтонского Ордена.

Несмотря на скромные размеры, к 1939 году город насчитывал 2007 жителей.

Кройцбург — один из самых старых прусских городов. Он получил конституцию в 1315 году. А замок, некогда стоявший на холме, орденские рыцари построили в 1240 году. С этим замком и городом связан целый ряд довольно мрачных событий Средневековья и еще более пугающих странных легенд.

Замок Бранденбург

Ныне одноименный поселок, пристроившийся к замку, называется Ушаково.

Женщина в белом

Был некогда в Пруссии замок Кройцбург. Стоял он против уютного одноименного городка. Теперь замка уж нет. А ведь некогда знаменитые были места. И не столько славным боевым прошлым, сколько тем, что замок был резиденцией великого мага, авантюриста и советника герцога Альбрехта — Павла Скалиха. Известность принесло замку Кройцбург несметное количество жутковатых слухов и легенд, слагавшихся о тех местах. Особенно часто повторялись рассказы о «Женщине в белом» — видении, веками преследовавшем горожан. Никто не знал, кто эта женщина и за что ее душа обречена на вечные скитания вокруг замкового холма, но многие из жителей города пытались ей помочь избавиться от чар темных сил.

Однажды в воскресенье слегка подвыпивший по поводу выходного дня крестьянин шел в церковь, к службе. Вдруг видит — у тропинки на камне сидит женщина в белом платье. Крестьянин выпил достаточно, чтобы смело подойти, снять шляпу и поздороваться. А женщина посмотрела на него и промолчала. Крестьянин прокашлялся и сказал громче:

— Добрый день, уважаемая!

Женщина опять не ответила. Тогда крестьянин в сердцах нахлобучил шляпу на голову:

— Ну, если тебе лень и рот открыть, чтобы поздороваться с порядочным человеком, так и я с тобой разговаривать не желаю.

Развернулся и совсем уж собрался уходить, как услышал за спиной жалобное, как стон:

— Ну почему ты не приветствовал меня в третий раз? Я была бы спасена…

Крестьянин хотел вернуться, но увидел только, как легкое облако унеслось к замковой горе.

Женщина в белом и собирательница трав

Молодая горожанка Кройцбурга собирала на замковой горе целебные травы. Тут перед ней появилась Женщина в белом:

— Спаси меня…

— Конечно, — не задумываясь ответила девушка, много слышавшая о ее страданиях.

— Ты должна дать мне слово хотя бы три дня жить праведно: не обманывать, не красть и молиться за меня. Нарушишь обет — и тебе плохо будет, и я в заточении останусь.

Травница подумала, что и так достаточно безгрешна, а обманывать или красть ей и в голову никогда не приходило. И с легким сердцем дала обещание.

Прошло два дня. Девушка без труда выполняла обет и несколько раз в день молилась о спасении души Женщины в белом. На третий день она отправилась к замковой горе за травами. Дело шло к вечеру, и она, набрав полную корзину, возвращалась домой. Вдруг ее окружили воины и, угрожая смертью ей и ее близким, потребовали, чтобы девушка пробралась в замок и открыла ночью его ворота. За это ей посулили полную корзину золота вместо травы.

Перепуганная девушка начисто забыла данный обет и пошла в замок. Ночью, как только она пробралась к воротам с украденным у стражи ключом, ее настигла стрела, пущенная Женщиной в белом.

Женщина в белом и подмастерье

Некий подмастерье долго размышлял над участью Женщины в белом. В конце концов, он решил, что отправится на замковую гору и предложит свои услуги.

Женщина, появившись перед ним, горячо поблагодарила юношу за добрый порыв, но сказала, что теперь, после стольких лет власти, темные силы неохотно отпустят ее. Но все же есть одно средство, последнее…

— Я не знаю, можно ли тебя просить об этом… Понадобится много мужества, а хватит ли его у тебя?

Подмастерье ответил, что ради ее спасения готов на любой подвиг.

— Но знай, если ты отступишь или не сможешь совершить то, что от тебя требуется, я навсегда останусь в плену.

Юноша заверил ее, что ничего подобного не случится. Тогда женщина рассказала, что он должен сделать: ночью подойти к замку с той стороны, где восходит солнце, и поцеловать трех животных, которые будут ждать в условленном месте, у пня.

Подмастерье пришел к пню и увидел на нем огромную жабу. Собравшись с духом, юноша прикоснулся к ней губами. Жаба тут же превратилась в гадкую шипящую змею с раздвоенным жалом. Подмастерье поцеловал и змею, а та вдруг выросла до гигантских размеров и стала драконом с огнедышащей пастью. Юноша так испугался, что упал без чувств. Очнулся он только утром.

С тех пор ни в замке, ни возле него Женщину в белом уже никто не видел. Но это не значит, что она исчезла. Говорят, что теперь она сидит взаперти в глубине горы и стережет сокровища язычников.

Что это за сокровища — не совсем понятно. Но слухи о них так многочисленны, что уже не один авантюрист пробовал рыться в замковой горе Кройцбурга. А в начале XX века некий торговец из Кёнигсберга даже организовал целую экспедицию, которая исковыряла всю гору, но так ничего и не нашла. Но это уже совсем другая история.

Искатели сокровищ и мальчик

Однажды компания мужчин, имея будто бы абсолютно достоверный план подземелий, рылась в горе, на которой некогда стоял замок Кройцбург. И вдруг кладоискатели действительно наткнулись на какой-то ход. Он оказался настолько узким, что взрослому туда было не пролезть. Тогда один из мужчин позвал сына. К поясу ему привязали веревку и стали осторожно опускать под землю. Вскоре его ноги уперлись в пол. Оглядевшись, мальчик увидел длинный тоннель, в конце которого горел свет. Он прошел по тоннелю и попал в большую светлую комнату, стены которой были заставлены сундуками. Посреди комнаты горел очаг, рядом стояла женщина в белом платье и помешивала что-то в большом котле. Мальчик сначала испугался, но женщина ласково заговорила с ним и спросила, что он здесь делает. Тот объяснил, зачем пришел, и тогда она взяла его шапку и наполнила ее золотыми монетами.

— Только скажи отцу, чтобы больше не посылал тебя, иначе будет очень худо, — напутствовала она мальчика.

Выбравшись из шахты, мальчик рассказал все, что видел. Но алчность его отца и других искателей сокровищ так взыграла при виде полной золота шапки, что они слушать не стали о предупреждении Женщины в белом.

Когда мальчик опять пришел в комнату с сундуками, он увидел, как посуровели глаза женщины. Она молча наполнила шапку и отвернулась.

Мальчик умолял отца не посылать его больше под землю. Но блеск золота ослепил кладоискателей, и они силой опять загнали мальчика в лаз.

Обратно же вытащили только тяжелый камень…

Глупый поденщик

Один батрак задержался в поле, окучивая картофель. Домой ему пришлось идти уже затемно. Путь его лежал как раз через замковую гору Кройцбурга.

Надо сказать, что в былые времена на замковой горе иногда обнаруживалась тяжелая железная дверь. Ходили слухи, что вела она в подземелья с сокровищами.

Так вот, шел поденщик через гору и вдруг увидел прямо в склоне дверь, которую он раньше никогда не замечал. Он нажал ручку — дверь открылась. За ней оказалась длинная винтовая лестница. Спустившись вниз, поденщик очутился в зале, где всюду в беспорядке лежали груды золота. А среди сокровищ расхаживала женщина в белом платье. Заметив онемевшего от изумления батрака, она предложила ему взять что-нибудь с собой: мол, она знает, как тяжело живется его семье, и потому решила помочь.

Поденщик набил кепку золотом и, вежливо поблагодарив, попятился.

— Ты можешь еще прийти, — сказала женщина. — Но не больше двух раз.

Поденщик на радостях бросил работать и принялся пировать с утра до поздней ночи. Деньги очень быстро кончились, и он опять пришел к заветной двери. И снова получил полную кепку монет.

Он приходил и в третий раз, но и те деньги незаметно растаяли. Тогда он явился в четвертый. Дверь была на том же месте, что и прежде. Только на сей раз она не поддавалась, как поденщик ни крутил ручку. Он стал ругаться, кричать и колотить в дверь кулаками. Откуда-то налетел ураганный ветер, да такой, что сбил батрака с ног и покатил его вниз по склону.

Двенадцать рыцарей и двенадцать монахинь

Давно, еще в те времена, когда в замке Кройцбург жили крестоносцы, а на рыночной площади городка Кройцбург стояла старая ратуша, каждое новолуние повторялось здесь одно и то же видение.

Ровно в полночь на дороге, ведущей от замка, показывалась процессия из четырех повозок, запряженных четверками лошадей, — две белые впереди и две вороные сзади. Белые вели себя спокойно, а вороные волновались и взбрыкивали. В первых двух повозках сидело по шесть монахинь — в орденском платье, с крестами и четками в руках, но без голов — они лежали рядом. Кучерами у них были белые ягнята. Следом двигались две повозки с двенадцатью рыцарями. Головы свои они держали в руках, и султаны на шлемах вздрагивали и развевались при движении. Вместо кучеров здесь были черные козлы.

Процессия въезжала в город, потом на площадь, трижды объезжала ее по кругу и исчезала в воротах ратуши. В течение часа оттуда доносились взрывы грубого хохота, разухабистая музыка и визгливое женское пение. Потом монахини и рыцари вновь выезжали на площадь, но в этот раз в обратном порядке. На огромных, закованных в латы плечах рыцарей покоились женские головки, а на монахинях были шлемы с закрытыми забралами. Трижды объехав площадь, они удалялись по замковой дороге.

Это происходило регулярно, при каждой новой луне, вплоть до праздника Троицы 1818 года, когда и ратуша, и почти вся площадь города были уничтожены пожаром. На следующую ночь рыцари и монахини вновь появились, но, покружив по площади и не найдя себе приюта, покинули ее. И больше никогда не возвращались. Но память об этом жутковатом необъяснимом видении жива и по сей день.

Подарок маркопета

Один рыбак из городка Фишхаузен припозднился на ярмарке в Кёнигсберге. Рыбу покупали плохо, и пришлось торговать ею до позднего вечера. Была глубокая ночь, когда он на своей лодке огибал выдающийся в залив мыс, который всегда называли Пайзенским Носом. Надо сказать, что мыс этот в былые времена пользовался у рыбаков дурной славой. Считалось, что под его обрывом живет масса всякой нечисти — водяные, которые могут перевернуть лодку, сирены, способные ласковыми голосами увлечь моряка в волны залива. А в норах обрыва водились земляные люди «маркопеты» — визгливые человекообразные уродцы с рылом не то свиньи, не то обезьяны, и дурным глазом. Упаси Бог попадаться им на глаза! Если в лодке есть рыба, она тут же испортится. Если лодка пуста, в ней мгновенно обнаружится течь. По ночам рыбаки держались подальше от Пайзенского Носа, обходя его широкой дугой.

Рыбак, правивший лодкой вдоль берега, уже повернул ее на юг, собираясь обойти мыс, как вдруг с обрыва кто-то крикнул:

— Эй, ты, в лодке! Срежь угол!

— Что за чепуха! — прошептал рыбак, вглядываясь в темноту, окутавшую берег. Ведь если ему в такой темени ничего не видно, как же с берега кто-то мог увидеть лодку?

— Наверное, это не мне, — подумал он, продолжая свой путь.

— Поворачивай лодку, тебе говорят! Срезай угол! — опять крикнули со стороны берега.

— Кто это кричит? — спросил рыбак.

— Срежь угол, увидишь, — донеслось в ответ.

Рыбак хоть и поколебался, но лодку к берегу все-таки направил, человек он был отчаянный. Подойдя ближе, он до рези в глазах вглядывался в смутные очертания обрыва, но все равно ничего не мог разглядеть.

— Ты где? — крикнул он в темноту.

— Здесь, — спокойно ответили ему сверху.

Вдруг что-то тяжелое шмякнулось в лодку. И тут же рыбак почувствовал, как вокруг стало распространяться зловоние. Он подобрался ближе к тому, что лежало посреди лодки, и обнаружил давно протухшую разлагающуюся тушу большой свиньи.

— Ах ты!.. Черт бы тебя!.. — рыбак от злости потрясал кулаками.

Ответом ему был визгливый смех.

Делать нечего — рыбак, стараясь поменьше испачкаться тухлятиной, перевалил ее за борт и поскорее отбыл от проклятого места, ругая себя за глупое любопытство. Домой, в Фишхаузен, он доплыл без приключений. Если не считать того, что всю дорогу его преследовал смрад.

Утром, после бессонной ночи, он встал поздно, но тут же поспешил к лодке — отмывать ее от вчерашнего сюрприза маркопетов. И что же он увидел? Те кусочки туши, которые он не заметил в темноте и не выбросил, горели на солнце огнем червонного золота. Даже свиная щетина, кое-где прилипшая к бортам, оказалась золотой.

Фишхаузен

Ныне — поселок Приморск Балтийского городского округа. Герб города: голубой щит, на котором по диагонали скрещены епископский посох и рыцарский меч. Под ними — головой к центру щита — рыба. Согласно орденским документам, замок Фишхаузен заложен в 1268 году. В 1305 году городские права и конституцию получил и город, выросший у стен замка. С 1818 года Фишхаузен становится центром провинции Замланд. Впрочем, стоит напомнить и о том, что на месте Фишхаузена еще до того, как на берега залива явились крестоносцы, многие века преспокойно существовал город и крепость Шоневик, основанный пруссами не то в VI, не то в VII веке. В начале XVI века в Фишхаузене герцог Альбрехт провел переговоры с послами Московского княжества. В 1526 году он обвенчался в замковой часовне с принцессой датской — Доротеей. В Фишхаузен же он потом сослал и своего сына Альбрехта Фридриха. К 1939 году в Фишхаузене было 3879 жителей; специальная сельскохозяйственная и средняя школы; сиротский приют; дом престарелых; больница; несколько гостиниц и пансионов для туристов; несколько отделений банков; мельница; скотобойня; молокозавод. Издавалась городская газета.

Пайзенский Нос

Мыс на южном берегу Самбийского полуострова, где был поселок Пайза, ныне — район города Светлого (Циммербуде).

Морской епископ

Когда-то в море близ Раушена рыбаки выловили водяного епископа — странное существо с епископской шапкой на голове и даже с жезлом.

Не понимая, как относиться к подобному чуду, они посадили водяного в бочку и отвезли в столицу. К бочке сбежался весь цвет Ордена.

Магистр и несколько епископов земного происхождения попробовали заговорить с водяным, но тот не понимал их и только грустно смотрел прозрачными глазами. Его пытались кормить, угощали то рыбой, то мясом. Он ничего не принимал. Несколько дней орденское начальство старалось объясниться с водяным, но, видя, что из этого ничего не выходит, а бедняга только чахнет на глазах, решило отпустить его в родную стихию.

Водяного отвезли туда же, где выловили. Он очень обрадовался, почуяв воду, и, едва оказался в море, истово перекрестился, почтительно поклонился самбийскому епископу, который сопровождал его до Раушена, и навсегда пропал в волнах.

Раушен

Ныне — город Светлогорск. Если верить одной из современных легенд, толщине лип, которые стоят на восточном берегу мельничного пруда в Раушене, удивлялся еще русский царь Петр I. Вряд ли это правда. Липы, возможно, были толстыми уже в то время, однако вплоть до XIX века Раушен был столь скромной рыбацкой деревенькой, затерянной в дюнах Самбии, что царь не стал бы тратить время на ее посещение.

По преданию, этот город был основан рыцарями Тевтонского Ордена в 1258 году. В подтверждение этой версии некоторые краеведы показывают там же, на берегу мельничного пруда, недалеко от знаменитых лип, валуны из кладки будто бы стоявшего здесь замка. Однако сведения эти слишком сомнительны, и на них трудно полагаться.

Раушен стал известен только в XIX веке в качестве города-курорта. Правда, слава его разнеслась мгновенно. Уже в 1813 году здесь было так много отдыхающих и путешественников, что в кёнигсбергской печати отмечалось: «Раушен сильно перегружен гостями». К концу XIX века туристов было уже в четыре раза больше, чем местных жителей. К 1930-м годам в городе ежегодно отдыхало 6000 человек, притом что число постоянных жителей Раушена не превышало и 2000.

В то же время началась застройка городка виллами, где селились отнюдь не бедняки из прусских и германских земель. Перед Второй мировой войной дома в Раушене были практически у всех руководящих работников национал-социалистической партии Германии.

Город тогда сильно разросся и похорошел именно за счет всякого рода генералов и фюреров. Хоть какая-то польза от них. Впрочем, и обычные европейские гипертоники, а также все страдающие расстройствами нервной системы и болезнями органов дыхания, предпочитали прусское взморье курортам Италии и Швейцарии.

Птица Альф

Эта птица водится только в окрестностях Кёнигсберга, нигде больше, и знаменита тем, что встреча с ней обещает нежданное богатство. Говорят, она похожа на ястреба, такая же серая, и была бы неприметной, если б не ее длинный огненный хвост. Полет птицы Альф напоминает падение звезды. Поймать ее очень трудно, но тому, кто сумел это сделать, она приносит деньги, выкупая свою свободу. Многим людям встреча с Альфом помогла разбогатеть.

Самый любопытный случай произошел с гончаром из кёнигсбергского предместья Юдиттен, который сговорился с Альфом о том, что тот натаскает ему полный сапог денег. Гончар поместил сапог в печную трубу, чтобы визиты Альфа остались для соседей незамеченными. Сразу скажу, что гончар оказался куда хитрее доброй птицы и, прежде чем пристроить в трубе сапог, отрезал у него подметку.

Целый день Альф таскал деньги. Время от времени он присаживался на край трубы и спрашивал гончара:

— Не полон ли еще сапог?

— Нет! — кричал гончар, выгребая из печки золото. — Еще не полон!

Альф работал весь день, а сапог все не наполнялся. К вечеру он так устал, что засомневался в честности гончара.

— Ну что, не полон ли еще сапог? — спросил Альф, в очередной раз присев на трубу.

— Нет, не полон, — крикнул ему гончар. — Давай, неси еще!

И тогда Альф бросил в сапог целую кучу вшей и улетел.

Зловредные альпы

Эти зловредные порождения тьмы способны принимать любой образ. Среди людей они часто появляются в облике маленькой сморщенной старушки, довольно безобидной с виду. Но могут выглядеть и соблазнительной девицей, и козленком, и деревом. И часто мучают домашних животных.

Одна женщина, живя на окраине Кёнигсберга, имела корову. В Пруссии с давних пор хозяйки летними ночами оставляют коров привязанными на выгоне. Вот как-то утром эта женщина обнаружила, что вымя ее коровы пусто. Вечером — та же история. Женщина встревожилась.

— Ну, хорошо, — думала она. — Возможно, ночью какой-нибудь нищий выдоил корову и напился молока. Но кто же рискнет днем доить чужую скотину?

Надо сказать, что была она вдовой, а ее единственный сын подрабатывал в столице подмастерьем на стройке. А женщина не могла бросить домашнее хозяйство и сутками стеречь корову. Поэтому не было у нее молока ни на другой день, ни на третий. Она не знала, что и думать. Решила дождаться сына, который должен был прийти домой в воскресенье.

И вот в выходной, вместо того чтобы отдыхать после тяжких трудов, сын этой женщины сел в поле под кустом и стал стеречь корову. Дело шло к вечеру, никаких нищих поблизости и в помине не было, а парня так и подмывало плюнуть на эту затею да пойти к приятелям — побаловаться пивком. Вдруг слышит он странные звуки — не то шаги, не то лепешки коровьи в траву шлепаются. Высунул голову из куста и видит: что-то круглое скачет под ногами коровы. Привстал парень, а в это время то, что прыгало, подскочило повыше и вцепилось в коровье вымя.

— Ну, — подумал подмастерье, — чем бы ты там ни было, а я тебя прищучу!

Подбежал, бросился под корову и схватил то, что висело у нее на вымени. Стал разглядывать и глазам не верит. В руках у него была обыкновенная круглая головка сыра. Да такая аппетитная, ароматная, что не удержался парень и откусил кусок. Стоит, жует сыр и думает:

— Что же я теперь матери расскажу? Как я в поле за сыром охотился? Так не поверит. Засмеет еще. Скажу, что поймал нищего да прогнал его — больше не придет. А сыр в сундук брошу. Завтра мне на работу, вот я его с собой и захвачу. Сам поем и товарищей угощу.

Так он и сделал.

Утром стал подмастерье собираться в Кёнигсберг. Вспомнил про сыр, полез в сундук и обмер. Лежит в сундуке скрюченная старушка, а в том месте, где у нее нос должен быть, нет ничего — откушено.

Случай этот, когда альп, пристрастившись к молоку, обратился сыром — единственный. Чаще и облик их, и страсти были совсем иными. Любимым занятием альпов было мучить людей по ночам, превращаясь в свинцовую или оловянную иглу. Обычная такая игла, швейная, только чуть крупнее, и находится не там, где ей положено быть — в подушечке для игл, — а в постели облюбованного человека, норовя вонзиться в живот.

Единственный совет — при резкой боли в животе среди ночи встать и обыскать постель. Наверняка где-нибудь в матрасе вы наткнетесь на оловянную швейную иглу. Нужно взять ее, свернуть в кольцо, да так, чтобы острие иглы вошло в ушко. И спокойно ложитесь спать. Боль снимет как рукой. Вот только утром вы можете найти у кровати окоченевшую старушонку в странной позе — свернутой калачом так, что голова ее окажется в собственном заду.

Старый Петерс

Дорога, которая связывает Куршскую косу с Самбийским полуостровом, у поселка Росситтен проходит вплотную к озеру. Было время, ни один человек не мог пройти по ней, не вымокнув. Представьте себе: вы подходите к Росситтену; светит солнце, в елях возятся, насвистывая песенки, пичуги; воздух — хоть ложкой ешь; на душе радостно и покойно, и вдруг справа, из озера, вздымается фонтан воды. И вот уже вы стоите мокрый, с ног до головы в тине, и сплевываете головастиков. В сухое время года это место на дороге можно было обойти лесом, а вот осенью или весной жители поселка норовили прошмыгнуть мимо озера как можно быстрее. Кое-кому удавалось. Но в основном приходили домой промокшие, перепуганные и злые.

В то время в Росситтене держал трактир бывший военный моряк, человек смелый и решительный. Вымокнув однажды до нитки у озера, он не побежал сломя голову от проклятого места, а подошел к берегу и крикнул:

— Кто тут есть?

— Я! — ответили ему из озера.

— А ты — кто? — спросил трактирщик.

— Старый Петерс.

— Зачем же ты, Старый Петерс, людей водой обливаешь?

— Это у меня шутка такая, — объяснил Старый Петерс. — Скучно мне тут, вот я и развлекаюсь.

— Дурацкие у тебя шутки, — говорит ему трактирщик. — А если тебе скучно, так не сидел бы в тине, а пришел бы ко мне в трактир, я тебе рюмочку поднесу.

— Ты что, приглашаешь меня?

— А почему бы и нет? Заходи, когда время будет. Только эти свои шутки ты оставь. Негоже людям одежду портить.

— Договорились, — сказал Старый Петерс.

Об этом происшествии трактирщик никому не рассказал. Мало ли — на смех поднимут, а он считался человеком трезвым, рассудительным. Однако через неделю-другую стали в поселке поговаривать, что по дороге теперь можно ходить без опаски. Вон сколько народу прошло, и все сухие.

А как-то поздно вечером, когда трактирщик уже собирался закрывать заведение, порог перешагнул крепкий высокий мужик в рыбацкой куртке и фуражке. Ни дать ни взять — шкипер.

— Ты меня обещал угостить, вот я и пришел, — сказал он, вываливая на прилавок большую рыбину.

— Старый Петерс? — вскинул бровь трактирщик.

— Я и есть.

Тут они сели, выпили, закусили. Слово за слово, разговорились так, что почти до утра и просидели. А перед самым рассветом Старый Петерс ушел.

Скоро о дружбе трактирщика с водяным знал весь поселок. Одни верили в это, другие с сомнением качали головами. Но обсуждали, как водится, на каждом углу. Дошло до того, что один отчаянный малый сам пошел к озеру и крикнул:

— Старый Петерс, ты здесь?

— Здесь, — отозвался Старый Петерс. — Где же мне еще быть?

— Завтра у моего сына крестины. Придешь?

— Приду, раз зовешь. Дело хорошее.

Счастливый отец всем рассказал, что на крестинах будет сам Старый Петерс. Но вот праздник в разгаре, а его нет. Народ, который сбежался на водяного посмотреть, потихоньку стал расходиться, посмеиваясь над хозяином. Тот и сам был не рад, что разболтался. Но в сумерки, после вечерней службы в церкви, в дом явился крепкий мужик, похожий на шкипера, с большой корзиной живой рыбы.

— Это мой подарок крестнику, — объявил он. Потом подошел к младенцу, посмотрел на него внимательно и поцеловал в лоб:

— Быть тебе рыбаком. Рыба станет сама ходить за твоими сетями.

Так оно после и было.

А в тот вечер Старый Петерс присоединился к компании празднующих и веселился со всеми до утра. Говорят, что шутки его были грубоваты, но рыбаки и сами народ не слишком утонченный, так что этого никто не замечал. С той ночи Старый Петерс стал душой всех праздников Росситтена. Тем более что с началом этой дружбы сети рыбаков никогда не пустовали.

Росситтен

Ныне — поселок Рыбачий на Куршской косе.

Жена скрипача

Когда-то в поселке Росситтен на Куршской косе у самого залива стоял дуб. Никто не знал, сколько ему лет, но был он таким огромным, что рыбаки, возвращаясь домой, пользовались его издалека видной кроной как маяком. А в дубе было такое же старое, как он сам, дупло. Уходя в залив, каждый рыбак считал обязательным для себя бросить в него пфенниг — на удачу. Дуб редко подводил, и рыбаки Росситтена считались самыми удачливыми на косе. Но однажды кто-то из чужаков-туристов, во множестве появившихся в последние пару веков в тех местах, — выпилил в дубе дыру и выкрал из дупла деньги, накопившиеся за сотни лет. И дуб в ту же ночь засох. Чуть позже волны залива подмыли песок у его корней, он рухнул в воду, и та растворила его в себе без следа. А вместе с дубом и множество легенд и сказок Куршской косы, связанных с этим деревом.

Но эта история случилась у доброго старого дуба как раз в то время, когда он уже лежал поверженный, а волны еще не успели смыть его в воды залива, — оттого и запомнилась.

Герою нашего рассказа досталась от деда скрипка. Отец его на ней не играл по причине природной неспособности, а вот он быстро выучился управляться с инструментом и был желанным гостем на праздниках. А когда выпадало молодому человеку свободное от крестьянского труда время, он шел на берег залива к древнему дубу и там упражнялся в игре.

К концу лета, вечером, когда вода в заливе особенно теплая, он, как всегда, пришел со скрипкой к своему заветному месту и вдруг наткнулся на ворох зеленой одежды, будто сотканной из водных растений. За стеной камыша раздавался плеск и девичьи голоса. Скрипач подкрался, раздвинул высокие стебли тростника и увидел трех прекрасных девушек, резвящихся нагишом в воде. Неизвестно, сколько он так стоял, подглядывая, но одна заметила его, вскрикнула, и девушки бросились к берегу. Но скрипач успел первым схватить их одежды и затолкать себе под рубаху.

Раз уж начал игру, надо продолжать. И он изо всех сил делал вид, что не отдаст одежды, как бы его ни упрашивали. Выглядело это до того правдоподобно, что девушки, разозлившись, даже облили его водой. Тогда скрипач повернулся, будто собираясь уйти. Купальщицы выбежали на берег и вцепились в его рубаху. Вот тогда парень мог вволю налюбоваться на них. Но почему-то струхнул, хоть старался и не выказывать этого.

— Посмотри, — сказала одна из девушек. — Мы стоим перед тобой совсем голые, нам стыдно, так отдай же хоть накидки, чтобы мы могли прикрыться, а потом поговорим об остальном платье.

— Хорошо, — будто нехотя, согласился скрипач. На самом деле, он уже рад был прекратить игру. — Я отдам ваши накидки, только отойдите подальше.

— Это чья? — спросил скрипач, поднимая в руке накидку, после того как девушки отошли к воде.

— Моя, — сказала одна.

К изумлению скрипача, девушка, едва набросив накидку на плечи, обернулась большой рыбой и плюхнулась в воду. То же произошло и с другой купальщицей. Скрипач хотел отдать и последнюю накидку, но, взглянув девушке в глаза, был сражен их красотой и кротостью. Она была красивее остальных, и скрипач понял: вот оно — его счастье. И не смог отказаться от него. Он уже догадался, что главное в зеленой одежде — накидки, потому отдал красавице только платье, и она не смогла превратиться в рыбу. Молодой человек взял сирену за руку и повел домой через весь Росситтен. Рыбаки останавливались, пораженные ее красотой, а женщины удивленно разглядывали изумрудное платье.

Дома скрипач объявил родным, что привел жену. Переодел ее в обычное крестьянское платье, а зеленые одежды спрятал в сундук, повесив ключ от замка себе на шею.

С этого дня жизнь в доме резко изменилась. Коровы давали молока столько, что приходилось занимать посуду, пока не купили новую. В поле было больше картофеля, чем почвы, а зерно, никогда не родившееся на косе, приносило такие урожаи, что жители Росситтена уже не покупали муку на материке. Того, что давало одно хозяйство, хватало всему поселку.

Родители скрипача не могли нахвалиться своей невесткой. С ее появлением в доме появился невиданный доселе достаток. Она была ласковой и приветливой со всеми, не чуралась никакой работы. По вечерам, вместо того чтобы стоять у калитки и чесать язык с подругами, как это водится у других, она, сидя в саду, занималась рукоделием — что-нибудь шила или сучила нитку, тихо напевая нежным голосом песни, слов которых никто не понимал.

Бывало, она долго сидела, молча глядя на воду залива, видневшегося за домами. Единственное, что смущало родителей скрипача, — она всегда была печальна, никто не видел улыбки на ее устах. Поначалу думали: вот родится ребенок, она и оттает. Но нет — родился первенец, за ним и другой малыш, а невестка так и не повеселела, хоть и видно, что любит она и мужа своего, и детей. По-прежнему была она бледна и грустна.

Довелось молодому супругу ехать по делам в Кранц. Отозвал он мать в сторонку и, вручив ключ, строго-настрого наказал ни в коем случае не открывать сундук при невестке. Мать пообещала. Он уехал. А невестка сразу к матери: откройте, мол, сундук, очень хочется посмотреть, что за сокровища прячет там мой супруг.

Мать не соглашалась.

— Ну что такого, — говорила невестка, — если я одним глазком гляну на то, что там лежит?

— И правда, — думала про себя мать скрипача, — что в этом плохого? Она столько сделала для семьи, неужели ей нельзя и заглянуть в сундук?

И открыла крышку. А та — хвать накидку и набросила себе на плечи. Яркий белый свет полыхнул в доме, такой ослепительный, что мать зажмурилась. А когда открыла глаза, невестки уже не было.

Скрипач впоследствии так больше и не женился. И хоть дела в хозяйстве по-прежнему шли хорошо, он был безутешен.

Дети росли крепкими, здоровыми и работящими. Вот только замечали люди, что слишком много времени они проводят у залива, иногда тихо напевая песни на никому не известном языке.

Кранц

Ныне — Зеленоградск. Статуса города и, соответственно, герба не имел. Первое упоминание о поселении под названием Кранцкурен относится к 1252 году, когда он представлял собой крошечную рыбацкую деревушку. Городок в этом месте начал развиваться лишь с начала XIX века, когда советник медицины Кессель открыл здесь санаторий морских ванн. В 1816 году Кранц получил статус Королевского курорта. В 1885 году была построена железная дорога, связавшая город с Кёнигсбергом, и это послужило причиной демографического взрыва в Кранце. За период с 1844 по 1939 год население города увеличилось с нескольких сотен до 5700 жителей. В 1807 году через Кранц в Мемель (ныне — Клайпеда) проехала Луиза, королева Пруссии. Королеве пришлось бежать из Кёнигсберга от французских войск. Событие было для Кранца весьма значительным, и горожане этим долго гордились.

В октябре 1824 года в Кранце отдыхал Адам Мицкевич. На променаде его разыскал знакомый студент из Вильно и сообщил, что арестованы друзья — члены мятежного тайного общества студентов Виленского университета. Польша тогда входила в состав Российской империи, но далеко не всем полякам это нравилось. В Пруссии Мицкевичу ничего не грозило, однако наутро в почтовой карете он отправился в Россию, где его уже ждали жандармы.

Отдыхала здесь и российская аристократия. Остались свидетельства, что Кранц любил посещать Столыпин. Его дочь Мария вспоминала: «Из этой поездки мне запомнилась почему-то прогулка около моря в Кранце. Папа и мама тихо ходили по пляжу, разговаривая и любуясь закатом, я собирала камешки и останавливалась, подавленная величием моря, его полным особой жизни спокойствием и нежными перламутровыми тонами воды и неба».

Желанный конь

К востоку от Фишхаузена, справа от шоссе на Кёнигсберг, вдоль залива раскинулось огромное Конское болото. Глухое, таинственное место.

Где-то в болоте или возле него водится оборотень, являющийся людям в образе коня — стоит только очень захотеть этого. Конь выполнит любые пожелания, но только если ты сможешь обладать им. Фокус заключается в том, что сам конь всячески сопротивляется попыткам завладеть им, причем часто не совсем обычными способами.

Один юноша из Фишхаузена гостил у своих родственников и возвращался домой уже поздно. В пути его застиг ураган. Он так устал, что хотел от жизни только одного — коня, чтобы поскорее добраться до дому. И конь оказался перед ним. Юноша с радостью взобрался на него, но тут же в ужасе соскочил на землю и пустился бежать изо всех ног: у коня не было головы.

А другому человеку — крестьянину, как-то здорово не везло. И урожай не выдался, и жена приболела. Ну, знаете, как это бывает…

Сидел он, пригорюнившись, у себя во дворе и думал:

— Мне бы того желанного коня, уж я как-нибудь с ним управился!

А конь — тут как тут — стоит и копытом бьет. Крестьянин подкрался к нему, накинул веревку и поволок в сарай. Только конь наполовину в дверь вошел, как сразу начал увеличиваться. Затрещала притолока, посыпалась известка с потолка. Крестьянин испугался и отпустил веревку — конь убежал.

На другой день крестьянин изготовил уздечку из кованой цепи, смастерил во дворе станок из дубовых балок, сел и снова стал думать о коне. Тот опять появился. Крестьянин накинул на него железную уздечку, затащил в станок и привязал. Конь не увеличивался и вообще вел себя, как самый обычный. Правда, когда крестьянин поднес ему сена, он не стал есть.

К вечеру крестьянин решил попробовать завести коня в сарай. Тот не сопротивлялся. Но в сарае ничего не ел, хотя крестьянин предлагал ему даже белый хлеб.

Так было восемь дней. Конь не ел и не пил. На девятые сутки ночью сарай загорелся. Беду вовремя заметили соседи и сарай потушили. Но ни коня, ни каких бы то ни было признаков его пребывания так и не нашли.

Страна аистов

Если верить одной легенде — это страна, куда на зиму слетаются аисты со всего мира; по другой — там зимуют только наши, прусские, аисты. Так или иначе, постоянно там живут совсем особые — разумные — птицы. У них есть свой магистр, свои рыцари, свои крестьяне и ремесленники. Но наверняка никто ничего об этой стране не знает. Ведь ее никто никогда не видел.

Где-то на Самбийском полуострове — кажется, в Конском болоте, но, может быть, совсем в другом месте — есть загадочная и прекрасная Страна Аистов, краше которой нет в этом мире. Но страна эта окружена высокой стеной, попав за которую, человек уже никогда не сможет вернуться домой. Аисты его не отпустят.

Был один отчаянный, который долгие годы искал Страну Аистов и однажды нашел. Он влез на высокую стену, встал во весь рост, крикнул:

— Боже, как это красиво!

И спрыгнул вниз, на ту сторону.

Был и другой, который нашел ту страну. Но он оказался благоразумнее первого и, прежде чем влезть на стену, привязал себя веревками к корням деревьев. Стоя на стене, он тоже воскликнул:

— Господи, до чего же тут красиво!

Но веревки не дали ему прыгнуть на ту сторону — он упал на эту.

Говорят, с тех пор он стал угрюмым и злым, и никто больше не слышал от него ни единого слова.

Никто теперь не может с точностью сказать, где эта Страна Аистов находится. И вообще — есть она на самом деле, или ее и нет совсем, а все это выдумки наших слишком романтичных соотечественников…

Лошадиная нога

На Самбийском полуострове живет мелкий народец — барстуки — карлики размером в локоть и меньше. Живут они как в дубравах, так и возле жилья, в окрестностях хуторов и небольших поселков. В последнее время их стало мало, и они редко показываются людям. Но и сейчас рачительные хозяйки стараются при влечь барстуков и всячески угодить им. К праздникам ставят где-нибудь в сарае маленький стол, накрытый чистой скатертью, со всякой снедью и пивом. Если к утру на столе ничего не осталось — значит, барстуки благоволят к дому, и можно ждать достатка и прибыли. Они и за животными присмотрят — постерегут, чтоб ласка корову не извела, чтоб хорек птицу не вырезал; последят, чтоб поросята у сосков матки не дрались. Крыс от зерна отгонят, мышиные норы щепками да камешками заткнут. Если же еда оказалась нетронутой — значит, барстуки ушли. Тогда жди несчастья. Но самым страшным считается обидеть барстуков — они тогда много беды могут принести. А то и дом подожгут. Но вообще-то они старались жить с людьми в мире.

Один крестьянин выехал к вечеру собрать своих лошадей, которых выпустил пастись в рощу. Скачет он через поле и вдруг видит — наперерез бежит барстук. Конь крестьянина едва не раздавил его. Тот бросился прямо под копыта. Крестьянин разозлился и хотел огреть карлика плетью, но барстук закричал, что за ним гонится волк. Он умолял взять его с собой. Человек сжалился.

Вдвоем они проехали с половину прусской мили — по-нашему, около трех километров — и барстук попросил опустить его на землю. Он горячо поблагодарил крестьянина и сказал, что в благодарность за спасение жизни он дарит ему то, что первым попадется на дороге.

— Только сохрани это и не выбрасывай! — строго наказал карлик и скрылся в придорожных кустах.

Первое, что нашел крестьянин, — лошадиная нога. Он не хотел ее брать, но потом подумал, что может бросить кость своей собаке, когда вернется домой, и привязал ногу к седлу. Вернувшись домой, он обнаружил у седла куль с серебряными деньгами.

Барстук-вредитель

Среди барстуков, как и среди людей, попадались прескверные личности.

Например, рассказывают, на хуторе возле поселка Санкт-Лоренц барстук просто житья не давал хозяевам — то в коровье молоко овечьего навоза набросает, то ячмень ночью по всему двору разметает, а то и вовсе возьмет да перед самым дождем черепицу с кровли дома скинет. Да вдобавок повадился тот барстук пробовать всю еду, какую найдет в доме. Принесет хозяйка к столу кусок ветчины — а он уже изрядно надгрызен. Достанет из ларя буханку хлеба — а у нее вся горбушка обкусана.

И так эта жизнь надоела хозяину хутора, что тот собрал однажды семью, загрузил быстренько пожитки, какие попались на глаза, в телегу, поджег свой хутор, да и отправился наниматься в работники — в Санкт-Лоренц. Только отъехали, слышит крестьянин сзади из-под груды посуды на задах телеги голос:

— Вовремя мы съехали… А то сгорели бы все…

Оглянулся он, а в медном тазу, в каких хозяйки на зиму сливовое варенье варят, сидит его барстук и хозяйскую головку сыра доедает.

Санкт-Лоренц

Наряду с Хайлигенкройцем — один первых поселков, основанных князем ятвягов Кантегердом. Ныне — Сальское.

Барстук по имени Трампель

Человечек этот обладал настолько невыносимым и сволочным характером, что от него даже пытались отделаться родители-барстуки. Вот как это было.

На хуторе одна женщина-солдатка родила пригожего ребенка. Измученная родами, она уснула, а когда проснулась, обнаружила возле себя маленького уродца с большой головой и длинным носом, непрестанно кричавшего визгливым голосом. Она накормила ребенка, но как только тот оторвался от груди, тут же опять стал кричать. Так продолжалось несколько дней. Уродец все время ел и кричал.

Обессиленная женщина не знала, куда и деваться от такой напасти. Не могла же она сидеть возле ребенка бесконечно.

Как-то раз она все же вышла во двор передохнуть. Вдруг ей показалось, что в доме непривычно тихо. Грешным делом, она даже подумала, что Господь прибрал несносного ребенка. Потихоньку подойдя к окну, она заглянула в дом. И что же? Ребенок танцевал на столе, припевая:

— Как хорошо, что матушка не знает, что я барстук! Перепуганная мать вбежала в дом, но увидела, что ребенок по-прежнему лежит в кроватке и визжит диким голосом, как визжал все дни до этого.

Перепуганная женщина помчалась к своей тетке в Хайлигенкройц. Старуха, выслушав сбивчивый рассказ, покачала головой:

— Это не твой ребенок. Это подкидыш.

Потом, заперев двери и закрыв окна ставнями, она на ухо нашептала племяннице, что нужно сделать.

Женщина вернулась домой и, не обращая внимания на визг карлика, жарко натопила печь, потом взяла Трампеля на руки, подошла к печи и крикнула:

— Я его бросаю!

В тот же миг откуда-то прибежал барстук и, бросившись на колени, стал умолять солдатку пощадить ребенка, обещая взамен вернуть ее младенца.

Как обещал, так и сделал. И, подхватив брыкающегося Трампеля, исчез за печкой.

Хайлигенкройц

Буквальный перевод с немецкого — «Святой Крест». Ныне — поселок Красноторовка.

Во второй половине XIII века в результате войны с Тевтонским Орденом большая часть поселков западной Самбии опустела. В то же время несколько сотен крещеных пруссов из племени ятвягов под предводительством князя Кантегерда с благословения ландмайстера Конрада фон Тиренберга переселились подальше от родовых языческих капищ с востока Пруссии на полуостров. Здесь, на месте разоренных самбийских деревень, они основали и свои.

Кстати, именно этой колонизации обязан топоним «Судауше Винкель» — «Ятвяжский угол». Так до самых последних времен называли (впрочем, и сейчас называют) краеведы северо-западную часть Самбийского полуострова. Резиденцией князя Кантегерда стал поселок Хайлигенкройц.

Особой достопримечательностью поселка считалась кирха, построенная в 1353 году. Строение благополучно дожило без перестроек от Средних веков до конца XVIII века. В нем сохранялись древние фрески, резной деревянный алтарь, орган и уникальная, выдолбленная из цельного гранита, чаша для святой воды. В 1767 году в храм ударила молния, тогда же его отстроили в прежнем виде. В 1950-х годах кирха была разрушена и уже не восстанавливалась.

Камень на Пилберге

На склоне горы Пилберг, что расположилась на запад от поселка Краам, когда-то лежал камень, который не так давно был сброшен в глубокий овраг — Хелл. Там он и лежит до сих пор.

Камень удивительно похож на стол, по обе стороны от которого сидят дети. Головы и плечи изображения со временем обкололись, и лица с трудом угадываются. Но руки, лежащие на столе, различить легко. Хорошо можно разглядеть игральные карты в руках, как и колоду посреди гладкой поверхности столешницы. Тут же, на столе, отчетливо видны углубления, в которые играющие обычно кладут деньги.

Про этот камень рассказывают такую историю. Когда-то барстук Трампель совращал на Пилберге детей игрой в карты во время церковной проповеди. Пастор кирхи Краама каким-то образом узнал об этом и проклял подростков — и дети окаменели. Только Трампелю повезло — он вовремя почуял опасность и сбежал.

Но это не вся история. У нее есть продолжение, растянувшееся во времени буквально до наших дней.

Пастор и сам не ожидал, что его проклятие будет иметь такие последствия. Осознав, что натворил, он слег от переживаний и вскоре умер. А за ним совершенно неожиданно умерла и его молодая вдова. Прихожане пригласили другого пастора, а почивших, как и полагается, схоронили на церковном погосте. Но вскоре люди заметили, что с кладбища исчезла могила пастора и его жены, причем вместе с надгробием — будто их никогда и не было. Более того, никто не мог вспомнить ни имени, ни фамилии усопших! Так они и остались безымянными «тот пастор, что проклял детей, с супругой» в памяти прихожан кирхи Краама.

Но и это еще не все. Через какое-то время по округе поползли слухи: мол, по утрам в хорошую солнечную погоду на Пилберге стали замечать молодую женщину, которая, сидя на проклятом камне, расчесывает свои длинные золотистые волосы. Если кто-то пытался приблизиться к ней, женщина исчезала. Она никогда не вставала, не оборачивалась на оклики и нигде больше не появлялась. Поговаривали, будто это молодая жена пастора.

С годами к привидению привыкли и перестали обращать на него внимание.

Шло время. После очередных военных потрясений в этих местах появились другие люди, другой культуры, говорившие на другом языке, которые ничего не знали ни об истории камня на холме, ни о пасторе. Но и они видели сидящую на камне на вершине Пилберга золотоволосую женщину.

Когда слухи о привидении достигли ушей районного начальства, камень зацепили тракторами и скинули в овраг. А землю на холме распахали и засеяли ячменем. В первое же погожее утро женщину, расчесывающую волосы, увидели почти на том же самом месте, сидящей на небольшом валуне, вывернутом из земли плугом. Больше ее никто не пытался изгонять с Пилберга. Переселенцы постепенно обживались на новой родине, принимая ее прошлое — вместе с привидением.

Пилберг

Буквальный перевод — «Замковая гора». Типичный для Пруссии топоним — балто-германский гибрид: «пил» — крепость (прусск.); «берг» — гора (нем.). Археологи подтверждают наличие на холме остатков былого мощного укрепления.

Краам

Ныне — поселок Грачевка Зеленоградского района.

Трампель и молодая мать

В Диршкайме у одной женщины заболел ребенок. Мать уложила его в постель и сама прилегла рядом. Когда малыш уснул, женщина увидела, как открылась входная дверь, в нее просунул голову длинноносый барстук и стал строить мерзкие рожи. Женщина отличалась набожностью и кротким нравом. Она прочитала молитву, и барстук ушел. Но на следующую ночь он явился опять — показывал язык и пританцовывал, делая непристойные телодвижения. На третью ночь, видя, что кривляньями женщину не пронять, карлик вошел в дом, взобрался на кровать и, схватив тесемки от чепца, стал душить ими женщину.

Барстук тянул тесемки так сильно, что, в конце концов, оторвал их. Тогда он принялся выкручивать пальцы на ногах женщины. Все это время несчастная только молилась. Но упрямый барстук не унимался. И тогда молодая мать не выдержала:

— Господи! Не внемлешь ты моим молитвам!

Она вскочила с кровати, сбросив карлика на пол, схватила кочергу и со всего маху огрела барстука кочергой по спине.

Трампель, визжа от боли, выскочил из дома. Больше он там не появлялся.

Таких рассказов ходило по Витланду множество. Впрочем, не только в этой земле множились слухи о проделках Трампеля. О несносном создании долгое время говорили по всей Самбии. Ведь Трампель не упускал случая напакостить людям. И никто ничего не мог с этим поделать. Потому что, как выяснилось впоследствии, справиться с ним мог только тот, кто сам безгрешен…

Диршкайм

Ныне — поселок Донское на северо-западе Самбийского полуострова у мыса Брустерорт (Таран).

Трампель и пастор по прозвищу Тюфяк

На Витланде жила одна глупая и заносчивая девица. Вбила она себе в голову, что выйдет замуж только за того, кто принесет ей в подарок красный корсаж. Не просто какой-то поясок или бантик, а именно что корсаж! Какие бывают у городских барышень из Кёнигсберга. Да чтоб был тот корсаж не обычным, а именно красным. Не знаю уж, как и перед кем она собиралась хвастать тем предметом туалета и где думала найти парня, что дарит такие вещи девушкам… Однако ж такой нашелся!

Этим молодцем оказался Трампель. Родители и родственники невесты схватились за головы, когда увидели того, кто решил стать их зятем. Но слово не воробей… Пришлось готовиться к свадьбе.

Со всей округи сбежались люди — посмотреть на Трампеля-жениха и посмеяться над незадачливой невестой. Музыканты были приглашены из Фишхаузена. А надо признать, что им очень не понравился тот, кого они должны были веселить. Так что, рассевшись, они начали не с танцевальных ритмов, а с церковных мелодий.

Трампель пришел в ярость. Он-то рассчитывал мелким чертом скакать в хороводе, а тут ему предложили музыку, от которой его подлая душа затрепетала. Он убежал в дом, забрался в духовку печи, заперся там и завыл так, что народ в страхе разбежался со двора, а скот в сарае невесты попадал замертво. На этом свадьба и закончилась.

Но Трампель вовсе не собирался покидать духовку. Еды в доме было наготовлено достаточно, и он мог там сидеть очень долго. Семья же невесты не могла и приблизиться к собственному жилью.

Голодные и несчастные, они бродили днем и ночью по поселку, упрашивая каждого встречного изгнать карлика из печи. Но, увы, все попытки были тщетны: не помогали ни уговоры, ни проклятия, ни молитвы пасторов. Как только кто-то подходил к дому невесты и пытался заговорить с барстуком, тот начинал громко перечислять все грехи подошедшего — и тот в страхе убегал прочь.

Вот тогда-то и вспомнили, что в Побетене появился очень благочестивый старый пастор по прозвищу Тюфяк. И послали за ним.

Трампель, едва заслышав, как повозка пастора въезжает во двор, запрыгал в духовке, как блоха, взвизгивая и выкрикивая ругательства. А когда пастор обратился к нему, перебил старика:

— Пошел прочь, старый Тюфяк! Не тебе меня выгонять! Разве не воровал ты еще в детстве? Кто, как не ты, таскал булочки из хлебного ящика?

Пастора было трудно смутить. Он смиренно ответил:

— Это случилось, когда я был еще ребенком. Но с тех пор прошло много лет, а Бог милостив — он простил мне давнишние грехи.

Но Трампель продолжал ругаться. Так они сражались почти сутки, и за это время барстук перепробовал все свои уловки. Например, он стал придумывать грехи. Вдруг начал кричать, будто знает о том, как пастор крадет снопы с чужих полей. Но вся его злоба разбивалась о благочестие и мудрость Тюфяка.

В конце концов, измученный барстук угомонился и сам стал просить выпустить его из духовки и дома, выторговывая себе в обмен дохлую свинью, что якобы лежит в ольшанике неподалеку от поселка. Пастор согласился, но поставил условие: он сам сходит с Трампелем посмотреть на ту свинью.

Оказалось, что в роще вместо свиньи лежал мертвецки пьяный крестьянин. Тюфяк разозлился на барстука за коварство, схватил его, сунул в мешок и закинул к себе в повозку. В мешке Трампель и доехал до Гартивингенских болот, что возле дороги на Кёнигсберг. Там пастор Тюфяк вытряхнул его и властью, данной от Бога, заключил в этих болотах, запретив появляться среди людей.

До сих пор в том месте, у шоссе Кёнигсберг — Раушен, в овраге слышны ругательства и визг барстука Трампеля. Но никто уже не может его увидеть.

Побетен

Ныне — поселок Романово Зеленоградского района. Упоминается в «Хрониках» Петра Дуйсбургского как очень большое поселение отчаянно храброго и многочисленного самбийского рода Бетен.

Это чрезвычайно любопытное место. Здесь вплоть до 1940-х годов сохранялся разговорный прусский язык. Более того, Побетену мы обязаны единственным письменным памятником живого прусского языка. Ведь именно пастором Побетена в 1561 году с благословения герцога Альбрехта был переведен на прусский лютеранский катехизис.

Здесь же была и кирха XIV века, которую местный колхоз давно уже превратил в развалины. А ведь на ее крыше оставалась уникальная сланцевая черепица, которую когда-то использовал для кровли Тевтонский орден, а на руинах стен с трудом, но еще и сейчас можно разглядеть остатки средневековых готических фресок с изображением рыцарей.

Золото Хаузена

Леса на горе Хаузен — самой высокой точке Витланда в западной части Самбийского полуострова — и сейчас славятся грибными местами. Много грибов там было и раньше. Но иногда в траве на вершине холма можно найти и кое-что более ценное.

В 1525 году молодой кнехт барона фон Немингена из поселка Гермау и его юная подружка собирали там грибы. Как все грибники, они, изредка перекликаясь, разошлись по зарослям. Вдруг кнехт, шаря глазами в поисках подберезовиков, заметил на поляне что-то сверкающее. Он подошел и с изумлением увидел кучу золотых изделий. Браслеты, гривны, кубки, монеты, предметы конской упряжи — все было из золота с камнями, все сверкало и переливалось на солнце разноцветными искрами. Но еще больше поразило кнехта то, что сокровища полукольцом огибал огромный, толщиной в бревно, змей. Кнехт потом рассказывал, что змей, заметив его, замер, и его глаза как бы сказали: «Возьми золото, возьми, сколько сможешь».

И кнехт не удержался. Он вывалил из короба грибы и наполнил его золотом. Потом снял рубаху и нагреб сокровищ в нее. А змей все не двигался и смотрел на кнехта немигающим взглядом. И тут кнехт вспомнил о девушке и стал звать ее. Вдруг над горой раздался гром, небо потемнело, деревья зашумели и согнулись под налетевшим ураганом, а с неба из туч раздался страшный голос:

— Рассыпь золото! Рассыпь золото!

Кнехт от испуга остолбенел, прижимая к себе сокровища. Ветер поднялся такой, что юноша с трудом удерживался на ногах, над его головой с треском обламывались ветви деревьев. А ужасный голос все повторял:

— Рассыпь золото! Рассыпь золото!

И молодой человек вывалил в кучу все, что взял. Змей мгновенно увлек клад под землю.

Ураган сразу прекратился, тучи разошлись, а вышедшее солнце осветило только несколько монет, которые откатились в сторону — туда, где змей не смог до них дотянуться. Тут только понял кнехт, что голос с небес велел ему не высыпать золото обратно в кучу, а наоборот — рассыпать подальше от нее.

В этот рассказ, может, никто и не поверил бы, если б не те несколько монет, что кнехт принес своему господину. А вскоре после этого случая егерь Пакмоор нашел на горе охотничий рог, украшенный золотым пояском с драгоценными камнями. После смены многочисленных хозяев этот рог оказался в конце концов в одном из берлинских музеев.

Считается, что ценные вещи, которые и по сию пору находят на Хаузене, — жертвенные приношения паломников, которые стекались сюда на праздник в честь бога Лиго.

Гермау

Так раньше назывался поселок Русское Зеленоградского района. У этого поселка любопытная история. Не менее любопытная, чем название самого поселка.

Гирмова — так он назывался по-прусски — переводится как «большая пьянка», или, если хотите, «запой».

По всей вероятности, причиной столь оригинального названия послужила близость поселка к огромному холму Хаузену, где в древности было святилище бога Лиго. Это веселое прусское божество покровительствовало как раз пьянству, плотским утехам и прочим радостям жизни. Раз в год здесь собирались тысячи любителей этих самых радостей со всей Прибалтики. Начиналось все с того, что к народу на белом коне выезжала обнаженной жрица бога Лиго — самая красивая девственница Пруссии. Это и служило знаком к раскупориванию бочек с пивом.

Ну, а дальше — сами понимаете, что творилось в окрестностях холма. Те, кто бывал здесь, наверняка обратили внимание на фундаменты орденского замка. Крестоносцы построили его не на пустом месте — еще до их прихода здесь был замок пруссов. Причем рыцари пытались штурмовать его еще с 1252 года, но безрезультатно. Король Отакар тоже не смог взять Гирмову, впрочем, кажется, и не пытался. Впервые крестоносцы вошли в замок только в 1264 году. Впрочем, пруссы тут же выгнали их оттуда. Укрепиться в Гермау Орден смог только в 1270 году.

В XVI веке замок был резиденцией герцога Альбрехта. Потом в нем размещалось янтарное управление и суд. Тут же неподалеку, в соседнем поселке Кирпенен — сейчас Поваровка, — стояли и виселицы для расхитителей янтаря. Нравы тогда были суровыми, а государство, как и сейчас, блюло свои интересы.

Подмастерье и ведьмы

Улица Ролльберг в столичном граде Кёнигсберге была знаменита тем, что на ней селились ведьмы. Само место их притягивало, что ли, или обычная женщина, поселившись на холме, со временем становилась ведьмой? Бог его знает. Так или иначе, но вопреки всем войнам, эта улица стоит и поныне. Она почти не изменилась с тех пор, хотя часть ее и стала носить имя врача и астролога Николауса Коперникуса.

В 1775 году к священнику кирхи в Штайндамме обратился старик на деревянной ноге и попросил исповедовать его. Тайны из своей жизни он не делал и разрешил пастору записать рассказ при условии, что его имя упоминаться не будет. Ниже приведена эта история.

Молодой человек нанялся в подмастерья к двум женщинам, имевшим на Ролльберге небольшую пивоварню. Были они в родственных отношениях, нет ли — он так и не понял. Иногда ему казалось, что они сестры, иногда — нет. Об их семьях он тоже никогда не слышал. Впрочем, о таких вещах он тогда и не задумывался. Хозяйки были молоды и, по его словам, «ухаживали за ним наилучшим образом», так что жилось ему неплохо.

Комната молодого человека была рядом с кухней, и однажды ночью он проснулся оттого, что кто-то гремел посудой. Он встал, осторожно приоткрыл дверь и увидел, что обе хозяйки расхаживают по кухне совершенно голые. Смущенный подмастерье не решился объявить о своем присутствии, но и дверь закрывать не стал. Так и стоял он, разглядывая через щель их прелести. Тем временем хозяйки вынули из печи котелок, добавили туда крупный кусок чего-то, похожего на жир, и тщательно размешали. Немного погодя варево остыло, и они принялись руками намазывать его себе на тело, хихикая и постанывая от удовольствия. Затем взяли ухваты и с визгом вылетели в каминную трубу. Подмастерье ахнул от неожиданности. Когда первое оцепенение прошло, любопытство взяло верх над благоразумием: он подскочил к котелку, где еще достаточно было мази, разделся и натер себя с головы до ног. Пошарив за печкой и не найдя ухвата, он оседлал совок для мусора — и к ужасу и восторгу парня совок взвился и вместе с ним метнулся в дымоход.

Во время полета он ничего не видел. По его словам, «тьма была кромешной». Наконец впереди показался огонь: на вершине горы пылал большой костер. Приземлился подмастерье в большой толпе, которую составляли в основном женщины, но внимания на него никто не обратил. Его все же пробирала дрожь от необычности происходящего, и он решил укрыться за большим камнем и наблюдать за шабашем оттуда.

Возле костра, где что-то варилось в котле и жарилось на вертелах, стоял огромный плоский камень, на котором возвышался козел со спутанными ногами. Вокруг него и разворачивался весь праздник. Старик с длинным, до подбородка, носом бил в бубен, а ведьмы плясали на простыне, которую по очереди держали за углы на весу. Тут же скакал и маленький пузатый уродец с козьими рожками и отвислыми ушами — он дул в свиной череп, извлекая отвратительные звуки, которые, однако, ведьмам очень нравились. Когда карлику удавалось извлечь особенно пронзительную ноту, они радостно хлопали в ладоши и кувыркались на простыне, выставляя напоказ срамные места. Все пили густую темную жидкость, зачерпывая ее кружками, ковшами и просто мисками из большого медного таза. Подмастерье заметил, что жидкость совсем не убывала.

Когда веселье достигло той стадии, когда уже никто не разговаривал, а все только визжали и прыгали, одна ведьма — как показалось подмастерью, самая старая из всех — подскочила к козлу и, высунув язык, стала вытворять такие непотребства, что об этом и подумать стыдно, не то чтобы рассказывать. После к козлу устремились другие ведьмы, выделывая то же самое. Когда очередь иссякла, безобразная старуха опять подбежала к козлу и закричала:

— Ну что, все приобщились?

— Все! — хором отозвались ведьмы.

Она и в другой раз спросила, и в третий. И неизменно ведьмы в один голос отвечали ей утвердительно.

Тогда старая ведьма вытащила откуда-то большой нож, одним махом отсекла козлу голову и, размахивая ею, обрызгала кровью всех присутствующих. Ведьмы при этом радостно повизгивали, да так громко, что подмастерье закрыл руками уши, боясь оглохнуть. Наконец все успокоились и стали мирно рассаживаться вокруг костра, готовясь к трапезе. Еда так вкусно пахла, что подмастерье заерзал за камнем — его подмывало подойти и присоединиться к пирующим. Заметив, что хозяйки сидят совсем близко, он выбрался из-за камня и подошел к ним.

— Дайте и мне кусок мяса, — попросил он.

Как же они удивились, увидев его! Но прогонять не стали, даже обрадовались:

— Вот хорошо! Ты-то нам и поиграешь на скрипке, а то нашего скрипача что-то сегодня не видно.

Женщины усадили его рядом, стали кормить и угощать напитком из бездонного таза. Пойло оказалось довольно приятным — сладким и крепким, правда, со странным запахом. Вроде как псиной от него несло, но измученный подмастерье был слишком голоден, чтобы особо принюхиваться. А подкрепившись как следует, он уже играл на скрипке, плясал и целовался с ведьмами, будто всю жизнь только этим и занимался. Мало-помалу он так уморился с непривычки, что свалился в траву и уснул.

Проснулся подмастерье в своей постели далеко за полдень и никак не мог понять, почему это он спит голым и чем же от него так воняет. Понемногу он стал припоминать ночное приключение. И так у него на душе стало гадко, что парень встал, оделся и пошел в ближайший трактир. А там, кружка за кружкой, и излил душу приятелю.

Когда подмастерье вернулся домой, его хозяйки и бровью не повели — будто и не было бурной ночи.

Дни бежали своей чередой, а жизнь в доме шла, как и раньше. Подмастерью стало казаться, что шабаш ему приснился. Он успокоился, и все бы обошлось, да вот только приятель оказался несдержан на язык. Пошли слухи. Подмастерье начал замечать, что хозяюшки косо на него поглядывают. Молчат, все больше хмурятся.

Как-то возится подмастерье в пивоварне возле котлов, вдруг заходит огромная кошка. Он таких и не видел никогда. Оторопел даже. Но кошка даже ласковой оказалась, стала тереться об его ноги. Хотел было подмастерье опять за работу взяться, но вдруг видит, что кошка его все ближе к кипящему котлу подталкивает. Он вправо — и она туда же, он влево — она за ним. Еще бы шаг, и быть подмастерью сваренным живьем. Но он изловчился, отскочил в сторону и пнул кошку ногой. Она в котел и свалилась. Да как закричит человечьим голосом! Подмастерье глянул, а в котле его хозяйка варится. Испугался он, скинул фартук и сбежал из дома. Идет по улице и думает: а ведь найдут хозяйку в котле, его казнят за эту ведьму. Добрался до порта, завербовался на судно. Потом сошел в Риге. Какое-то время в Курляндии перебивался, потом воевал в русской армии. А к старости домой в Пруссию потянуло. Вот и пришел к пастору облегчить душу.

Улица Ролльберг

В средневековых кварталах района Штайндамм она называлась позднее Ролльберг-Коперникус, ныне — улица Коперника. Отчасти сохранилась.

Штайндамм

Поселок деревенского типа на холме Глаппенберг, за пределами сначала замковых, а затем и городских стен средневекового Кёнигсберга.

Позже — один из районов центра города.

Сказка о том, как крестьянин дьявола обхитрил

Жил в Пруссии один крестьянин по имени Мартин. Известен он был неудержимой страстью к обогащению. Чуть ли не каждый день изобретал все новые способы к увеличению прибыли со своего хозяйства. Кони его были самыми сильными в Пруссии, коровы — самыми удойными, свиноматки приносили по пятнадцать поросят, гуси были размером с овцу, а овцы — с теленка. Все у него было, и все — самое лучшее.

Как-то лег Мартин спать, а заснуть не может: хочется придумать что-нибудь еще, что прибавило бы доходов. Думал, думал, и впервые ничего в голову не пришло. Разволновался Мартин, взял фонарь, пошел в обход по своим владениям. Думал найти что-нибудь не самое лучшее, не самое совершенное. Не нашел — ни одного изъяна! Даже стены амбара излазил, думал хоть мышиную норку отыскать да заткнуть ее, авось хоть на пригоршню урожая сбережется. Нет и норок. Давно уж грызуны во всей округе потравлены.

Сел Мартин во дворе на лавочку и чуть не плачет. Совсем отчаялся. Настроение такое пакостное, что вот хоть бери и черту душу закладывай, лишь бы прибыльно было.

А Дьявол — вот он, прямо тут и стоит:

— Звал, Мартин?

— Да, — вздохнул Мартин, — только вспомнил о нем, он тут, как тут.

— Так и есть, — говорит черт. — Такая работа. А ты, я слыхал, прибыли ищешь?

— Да уж, — вздохнул Мартин. — Хотелось бы.

— Есть такой способ, — ухмыльнулся Дьявол.

— Знаем мы твои способы, — отвечает ему Мартин. — Ты, небось, сразу душу потребуешь?

— Зачем же сразу? Я не изверг. Потерплю. Да и не нужна мне твоя душа сейчас. Мне тоже прибыль надобна. Расходы ведь и у меня большие. Сделаем так: ты пашешь, сеешь, а я обеспечу урожай, который в мире невидан. В десять раз больше того, что ты раньше имел. Только уговор — убираем вместе. Тебе вершки, мне корешки. А чтобы получилось поровну и никому не обидно, в первый год вершки мои, в другой — твои. И так мы поработаем четыре года. Ну, как?

— Ну что ж, — прищурился крестьянин, — терять особо нечего. По рукам.

Пошел Мартин домой, немного поразмыслил и с хитрой улыбкой уснул.

Подошло время уборки. Мартин носился как угорелый, строил новые погреба — картошку некуда девать.

Пришел Дьявол:

— Ну что, урожаем доволен?

— Еще бы! Я о таком и мечтать не мог. Спасибо, брат!

— А моя доля где? — поинтересовался Дьявол.

— Да там, в поле осталась. Иди, забирай.

Пошел Дьявол в поле, попинал копытом ботву и вернулся к Мартину:

— Да, знал я, что ты хитер… Ну, да ладно, на будущий год корешки — мои.

Прошел год.

Мартин и сам запарился, и семью свою загонял, и всех соседей в работу впряг. Пшеницей не только амбары, но и двор завален. Пыль столбом. Грохот от молотьбы такой стоит, что не говорить, а кричать приходится.

Явился черт.

— Доволен ли урожаем? — кричит Мартину.

— Ох! — тоже кричит тот. — Вот уж уважил, так уважил! Всю жизнь тебя благодарить буду!

— А моя доля — в поле?

— В поле, в поле…

Пошел Дьявол в поле. Походил по стерне. Вернулся к Мартину.

— Знал я, что ты хитер, но не думал, что настолько. Но и ты еще не знаешь, с кем связался. В следующий год я буду сеять. А ты, если такой хитрый, должен догадаться, что за растение я посадил. Догадаешься — все твое. Не догадаешься — душу выну! Договорились?

Раскинул Мартин мозгами — нет такого растения, чтобы он не знал. Все у себя в хозяйстве перепробовал. Согласился с Дьяволом.

Приходит лето. Мартин бродит по своему полю и никак не может понять, что же это выросло. Листья какие-то круглые — не то лопух, не то салат. Мартин лист сорвал, растер в руках, понюхал. Нет, не съедобный — воняет. Сунул лошади — та отшатнулась. И не кормовой. Мартин расковырял землю, вытащил корешок, пожевал. Дрянь какая-то!

Поехал Мартин в Кёнигсберг к умным людям — в университет, в Альбертину. Показал растение — нет, не знают там такого растения.

Нашел Мартин великого знахаря, который людей лекарственными травами пользует. И он не знает такой травы.

Приехал Мартин домой и загоревал. Не ест, не пьет, по хозяйству ничего не делает. Все ищет, кто бы помог ему с дьявольской травой разобраться. Сулил такие деньги, что из дальних провинций народ приезжал. Никто не может понять, что у него в поле выросло.

Но вот пришла как-то сгорбленная старушка и говорит:

— Я помогу тебе, Мартин.

— Знаешь траву?

— Нет, — отвечает старушка. — Знать не знаю, а помочь могу.

— Как же?

— Это уж мое дело. А ты меня накорми, напои да спать уложи. А к вечеру разбуди. Я помогу тебе.

Старушка наелась, напилась, выспалась со всем удовольствием, а к вечеру в поле вышла. Да так прямо, с самого края, и давай растения выдергивать.

Тут Дьявол налетел да как заорет:

— Ты что это, дура старая, мой табак рвешь?

— Да я и не знала, — говорит старушка, — что это твой табак. Вижу — ерунда какая-то растет, дай, думаю, прополю.

— А ну, пошла отсюда! — взвился черт.

Извинилась старушка за свою оплошность, пошла к Мартину и сказала, как называется растение.

Тут и время уборки подоспело. Приходит Дьявол.

— Давай, Мартин, сюда свою душу, а урожай я уж сам уберу.

— А зачем тебе, чертушко, моя крестьянская душа, — спрашивает Мартин, — если сам ты в крестьянском деле ничего не понимаешь и ничего более путного, чем табак, посадить не можешь?

Выругался Дьявол последними словами и с тем исчез.

— Эй! — закричал Мартин. — А как же четвертый год? Я еще прибыли хочу!

Но черт больше не объявлялся…

А я думаю: конечно, жалко было бы Мартина, если б черт из него душу вынул. Однако сколько же в мире душ погибло с тех пор из-за этой заразы, которую в Пруссии всегда звали «дьявольской травой»? И ведь никто из них, за исключением Мартина, прибыли с этого не имел. Одни болезни. И кто же в этой истории оказался хитрее? Тот, кто получил прибыль и начал курить, или тот, который, казалось бы, ничего не получил, но с удовольствием наблюдает, как мы чахнем, глотая дым?

Альбертина

Кёнигсбергский университет. В XIX веке выпускники университета организовали академический союз «Альбертина», нечто вроде масонской ложи, со своим флагом — бело-черно-красно-белым — и со своими тайными ритуалами. Союз существует и теперь. Все его члены носят на лацкане пиджака или на красном отвороте мантии значок с портретом герцога Альбрехта.

Заклинатели прусского бога

Бывает так, что по несчастливому стечению обстоятельств, в одном месте собирается сразу несколько особей из тех, что зовутся «сорвиголовами». Как правило, это люди недовольные судьбой, считающие, что они достойны лучшей доли — посытнее еды, побогаче одежды и побольше разных привилегий. Жалуясь друг другу на бедность, они постепенно распаляются, а дьявол уж тут как тут — подсовывает им очередной план внезапного обогащения. И если при этом присутствует хоть доля спиртного — жди беды: дьяволов проект они решат исполнить немедля.

Вот так в одном из трактиров Кёнигсберга в двенадцати головах сразу родилась идея запродать души языческим идолам. За приличное вознаграждение, разумеется.

Заправлял этой командой некий Иоганес, непременный участник всякой потасовки, бывший солдат, бывший моряк, известный завсегдатаям пивных тем, что ему «сам черт не брат».

Но главное его достоинство было в том, что он происходил по материнской линии из рода прусских жрецов — вайделотов. А когда-то Иоганесу даже довелось побывать на обряде жертвоприношения и заклинания богов. Такие обряды, хоть и были запрещены, но сохранялись у пруссов.

Итак, Иоганес, помня в общих чертах необходимые действия жреца, вызвался все устроить самым наилучшим образом. Мужики купили черного козла, бочку пива и отправились к холму Глаппенберг, где в древности было одно из прусских святилищ. Там Иоганес начал колдовать, применив один из самых опасных обрядов, который использовался для прямого вызова божества, обитавшего в конкретном месте.

Я не стану описывать здесь этот обряд, дабы ни у кого не возникло соблазна его опробовать. Скажу лишь, что после трехчасовых стараний Иоганесу удалось добиться желаемого. Вот только вряд ли он действительно желал того, что получил. Четверо его товарищей, увидев результат манипуляций, в ужасе бросились бежать, не разбирая дороги.

Потом выяснилось, что бежали они в сторону от Кёнигсберга, в район Северной горы. Бог сжалился над ними и привел прямо к старой кирхе Святого Якова, что стояла тогда на месте нынешнего форта № 3. В храме они оставались несколько дней, замаливая свой грех, а потом отправились в Палестину, чтобы у Гроба Господня вымолить прощение.

Но это было позже, а в тот день множество мужчин во главе со священником, бросились на Глаппенберг в надежде спасти тех, кто там остался. Увы! Четверо были найдены в состоянии бессловесных тварей — они уже никогда не оправились. Трое лежали в ряд бездыханные. А самого заклинателя собирали по частям. Казалось, будто что-то разорвало его изнутри, и он лопнул, как мыльный пузырь. Причем лихую голову Иоганеса, как ни искали, так и не нашли.

Глаппенберг

Холм, где на месте выжженной пруссами деревни Штайндамм был повешен крестоносцами один из лидеров вармийских витингов — князь Глаппе.

Ганс Лозе

В XV веке, во времена правления Великого Магистра фон Тиффена, в кёнигсбергском замке служила одна примечательная личность — статный красавец, стрелок-арбалетчик Ганс Лозе. Умный, учтивый, обходительный, всегда трезвый, не имевший никаких нареканий по службе, он был любимцем комтура и всех, кто был с ним знаком. Причем службе он отдавался не только в обязательные часы несения вахты, но и на досуге. Любил, знаете ли, изобличать подпольных торговцев янтарем. А все операции с камнем, от его добычи до продажи, в то время были исключительной монополией Ордена.

А выглядело это обычно так. Ходит Ганс Лозе по рыночной площади этаким щеголем, товар щупает, ценами интересуется. Потом, глядишь, набежали стражники — хвать одного торговца, хвать другого, и в замок поволокли.

А там допрос:

— Янтарем торговал? Нет? А вот, смотри, что мы у тебя в пшенице нашли…

И горсть янтаря ему под нос.

У Ганса глаз верный. Не один десяток человек он на виселицу проводил. Но и кёнигсбержцы — народ тертый и тоже не слепой.

Как-то в праздник, когда никого дома не удержишь и только старухи сидят на лавочках, одна такая бабушка видит: Ганс прогуливается вдоль домов. Гулял, гулял — и шасть в одну дверь. Старуха — за ним. Он на второй этаж — и в квартиру. Старушка удивилась. Она-то хорошо знала, что хозяева этой квартиры никаких знакомств с Лозе не водили. Кроме того, их и дома сейчас не было — все на ярмарке. Бабулька взяла и подперла дверь клюкой. А потом позвала стражу из ближайшей будки и соседей, кого нашла. Скрутили Ганса, а у него из рукавов да из-за пазухи янтарь посыпался. Видать, скучно ему стало на рынке в зерно и в сукно запретный товар подсовывать. Разнообразия захотелось…

Выкололи Гансу Лозе его проницательные глаза, отрубили ноги по колени, чтобы не смог больше зайти в чужой дом, и в таком виде выбросили на рыночную площадь. Там он и умер под плевками горожан.

Комтур

Смотритель орденского замка — завхоз, исполняющий обязанности начальника крепости. Назначался руководством Ордена.

Испытание оборотня герцогом Альбрехтом

Однажды крестьяне Натангена, одной из прусских провинций южнее Прегеля, привезли герцогу Альбрехту на суд человека, которого они сочли оборотнем. Да и то сказать — морда у него была откровенно животная. Вытянутая вперед, с торчащими зубами, неровно поросшая клочьями пегой шерсти и вся испещренная застарелыми рубцами и шрамами. И сам мужик убедительно рассказывал, как два раза в год, на Рождество и в Иванов день, превращается в волка. Дескать, поначалу, пока не обрастет шерстью, отлеживается в стожках соломы на полях, а потом выходит в лес к своим братьям-волкам. Пожаловался, как достается порой от собачьих стай. Рассказал, как ворует крестьянских овец. Даже поплакался — вот, мол, не хотелось бы, а надо. Такова уж доля — ходить в оборотнях.

В общем, слушал герцог мужика, слушал, да и поверил в его рассказы. А поверил, так и призадумался: куда ж теперь этого мужика девать-то? На костер послать — времена не те, кругом просвещение. Отпустить с миром — он опять волком по крестьянским дворам начнет шастать.

Ничего лучше не придумал герцог, как выделить мужику комнату, в замке да к дверям охрану поставить. Станет тот волком, что ж, придется мясом кормить. А пока велел носить ему еду со своего стола.

Наступило Рождество Христово. Герцог ходит у комнаты мужика, ждет, когда же тот завоет. А тот все не воет. Неделя проходит, другая. Приказал герцог привести мужика к себе.

Привели. Ни хвоста у него, ни волчьих ушей за это время не прибавилось.

— Ладно, — думает герцог, — подождем до Иванова дня.

Полгода еще жил мужик в замке. Раздобрел на герцогских харчах, похорошел. А на Иванов день приказал герцог Альбрехт выпороть лодыря да пинками из замка выгнать.

Могила Осиандера

Издревле как-то само собой так сложилось, что Альтштадт всегда был центром общественной жизни всех трех кёнигсбергских городов — Альтштадта, Лёбенихта и Кнайпхофа. В кирхе Альтштадта хоронили видных государственных деятелей, а в его ратуше после объединения городов в единый Кёнигсберг принимались судьбоносные для Пруссии решения. Вот в старой альтштадтской кирхе в XVI веке при правлении герцога Альбрехта и произошла эта странная история.

После того как Альбрехт разогнал Орден, принял лютеранство и герцогскую корону, он навез в Пруссию целую толпу деятельных реформаторов и проповедников учения Лютера. Возглавлял команду некий Андреас Осиандер, доктор теологии, уже прославившийся в Европе своими, мягко говоря, нестандартными взглядами на христианство. Не брезговал этот теолог и экспериментами с каббалистикой и магией.

Не станем здесь углубляться в его теории, тем более что о том, чем он занимался по ночам с Павлом Скалихом, вообще никому не известно. Зато известно, чем это все закончилось.

Когда возмущение народа приезжей бандой чародеев и казнокрадов, что хозяйничали при дворе герцога, достигло состояния, граничащего с восстанием, ландтаг арестовал чужаков. Одних казнил, других упрятал в застенки, а некоторых выслал из Пруссии. Но двое из них ушли от ответственности. Павел Скалих, несмотря на облаву, загадочным образом исчез из страны, а Осиандер в 1552 году тихо умер своей смертью и, как заслуженный ученый и преподаватель университета, даже был похоронен в кирхе Альтштадта. Правда, альтштадтцы этому противились, но герцог настоял, чтобы Осиандера похоронили с честью.

Похоронили. А через пару дней из-под пола кирхи, в том месте, где лежал достопочтенный доктор теологии, стал раздаваться пугающий скрежет. По городу поползли слухи: дескать, это черти грызут грешника Осиандера. Прихожане откровенно боялись заходить в храм на службу. Дошло до того, что герцог приказал вскрыть могилу в присутствии самых уважаемых граждан города.

Вскрыли. И с ужасом обнаружили, что никакого Осиандера в ней нет, а покоится там истлевший труп колдуна Балтазара, который посетил Кёнигсберг еще в начале XVI века. Он тогда поразил двор — на обеде у герцога слепил из хлеба монету с надписью на неведомом языке, которая тут же превратилась в золотую. Монета позже попала в замковый музей, а Балтазар исчез неизвестно куда.

Могилу закрыли, ничего в ней не трогая, а присутствовавшие дали клятву никогда никому не говорить о том, что видели. Но разве такие вещи утаишь? Кто-то сказал брату, тот — свату… Короче говоря, скоро об этой истории знала вся Пруссия.

После вскрытия могилы пугавшие людей звуки прекратились, и постепенно жизнь прихода наладилась. Но вот что интересно: кирха с тех пор начала трескаться и проседать в землю. А к началу XIX века храм и вовсе стал представлять угрозу для жизни горожан — тогда его попросту снесли.

Альтштадт

Буквально — «Старый город». Так назывался первый из трех городов Кёнигсберга, построенный под южными стенами орденского замка. Так сложилось, что именно Старый город всегда был центром общественной жизни Кёнигсберга. В его кирхе хоронили видных государственных деятелей, а в его ратуше принимались судьбоносные для Пруссии решения. Позже, когда 13 июня 1724 года Альтштадт, Лёбенихт и Кнайпхоф объединились в единый столичный град, именно альтштадтский бургомистр Цахариас Гессе стал первым главой нового магистрата. С того дня герб Альтштадта — сверху красная корона на серебряном поле, а внизу черный крест на пурпуре — стал частью герба Кёнигсберга.

Такая популярность города не могла не сказаться на его застройке. Улицы Альтштадта были так узки, что по ним невозможно было проехать в повозке. Чтобы представить себе эту картину, стоит вспомнить постановление магистрата от 1700 года, запрещающее строить в Альтштадте дома ближе двух шагов друг от друга. Конечно, сегодня такая застройка средневековых европейских городов кажется особенно милой нашему измученному бетонными громадами сердцу. Но мне как-то довелось читать записки некоего немецкого путешественника. Тот самыми последними словами ругал узкие кварталы Альтштадта и нависающие над головами прохожих балконы, украшенные мещанской деревянной резьбой. Пожалуй, сегодняшняя панорама Альтштадта — вечно продуваемый ветрами пустырь над Прегелем в районе Московского проспекта — показалась бы ему более привлекательной.

Лёбенихт

Второй из городов, составивших позже Кёнигсберг. Получил узаконенный статус такового в 1300 году. На гербе Лёбенихта был изображен голубой щит с золотой короной, под короной и над ней сияли две звезды.

К сожалению, от Лёбенихта не осталось ничего. Город, или, если хотите, этот район Кёнигсберга, был напрочь разрушен англичанами во время памятных миру бомбардировок 1944-го года. Теперь там огромный пустырь с бензозаправкой и каким-то ржавым катером на постаменте, напоминающем о той страшной войне. Нет Лёбенихтской кирхи, построенной в XIV веке, с ее резным алтарем в стиле рококо, с ее люстрами, украшенными фигурами веселых пивоваров и сапожников. Лёбенихт ведь был городом ремесленников, и в своей кирхе горожане хотели видеть не скульптуры рыцарей, а таких же, как и они сами, мастеров. Нет и готической ратуши, где после объединения городов заседали пивовары Кёнигсберга, и где в мансарде жил студент Альбертины Иммануил Кант. Нет больше одной из старейших в Европе общедоступных гимназий — Лёбенихтской, которой за многовековые успехи в образовании в 1811 году было присвоено звание высшей школы, выпускавшей инженеров. Стараниями английских летчиков все это навеки стерто из людской памяти.

Кнайпхоф

Самый молодой из трех городов, составивших позже Кёнигсберг. Только с 1324 года на острове началось серьезное строительство капитальных домов. Но началось, судя по всему, довольно резво. Уже через три года — в 1327-ом — Книпав (так поначалу назывался Кнайпхоф) получил статус города и соответствующую конституцию. Позже здесь вырос Кафедральный собор, ныне ставший визитной карточкой Калининграда-Кёнигсберга, позже к нему был пристроен университет «Альбертина». Кстати, здесь же, у собора, была и одна из самых старых в Европе гимназий, открывшаяся еще в 1304 году. Несколько лет — с 1633 по 1639 год — ее возглавлял входящий сейчас в моду поэт Симон Дах. Его статуя потом стала украшать ратушу Кнайпхофа, в которой правительство Кёнигсберга заседало вплоть до 1927 года, пока не переехало на площадь Ганзы — сегодняшнюю площадь Победы, — в здание, где и сейчас заседает правительство города.

Кнайпхоф изначально заселялся купцами и всякого рода негоциантами, и каждый из них не жалел денег, чтобы роскошью жилища подчеркнуть свое богатство. И потому весь Кнайпхоф, целиком, до самого никчемного желоба для стока воды с крыши, был архитектурным памятником. Тот, кто бывал в старом центре Гданьска, пожалуй, может себе представить, как выглядел Кнайпхоф. Остальным же придется довольствоваться видом сегодняшнего, заросшего деревьями острова с сиротливо торчащим Кафедральным собором. Впрочем, в некоторых умах давно уже бродят идеи восстановления Кнайпхофа. Это вполне выполнимо — тем более что цоколи всех его зданий и планировка улиц уцелели, их только присыпали землей во время расчистки острова от развалин. Дело за малым — нужно только найти деньги.

Сага о Вероне

Некогда, кажется, во времена правления Великого курфюрста Фридриха Вильгельма, в одной из мансард центра Инстербурга в семье шорника родилась девочка. Назвали ее Верона.

Отец ее был хорошим мастером — тачая упряжь для лошадей, он неплохо зарабатывал, и семья не бедствовала. Верона ходила в школу, постепенно вырастая в девушку, которая ничем особо не отличалась от своих подружек. Разве что лицо у нее было чуть светлее, чем у иных, да волосы чуть ярче сверкали на солнце золотинками. Но в Пруссии всегда было много светлых девушек, так что Верона не сильно выделялась среди сверстниц. Жизнь ее текла самым обычным для девушки провинциального городка образом. Родители уже присматривали ей жениха, и, в конце концов, она бы вышла замуж за какого-нибудь удалого кузнеца, нарожала бы детей и была бы этим счастлива. Однако судьба ее сложилась по-иному.

В Инстербург приехала семья англичан по фамилии Симпсон. Что их толкнуло на смену места жительства, неизвестно. Известно только что, не отличаясь особой родовитостью и благородством, Симпсоны тем не менее были людьми состоятельными. Даже очень состоятельными. Они купили большую ферму и занялись выведением особой породы лошадей для продажи. У Симпсонов был единственный сын — наследник — по имени Чарльз. В Инстербурге его, правда, сразу переименовали в Карла, но сути это не меняло. А суть заключалась в том, что этот самый Карл был как-то сильно озабочен поисками любви. Сам по себе этот факт не очень тревожил родителей парня. Гораздо больше им не нравилось, что он, вместо того, чтобы помогать семье в делах разведения лошадей, с утра до вечера носился по Инстербургу за местными девушками.

И вот как-то однажды нелегкая принесла Карла на берег Инстера. И надо же такому случиться! — как раз к тому месту, где купалась ничего не подозревавшая Верона. Молодой Симпсон увидел выходившую из воды обнаженную Верону и чуть не лишился ума от нахлынувших чувств и желаний. Девушка же, так и не заметив его в кустах, оделась и, напевая, отправилась домой. В полуобморочном состоянии Карл крался за ней по Инстербургу до самого ее дома. Там он разузнал, кто она такая и как ее зовут, вернулся к себе на ферму и заболел. Да так, что его день и ночь колотило в лихорадке, а он только шептал в бреду: «У Вероны в низу живота золотые волосы!»

Симпсоны приводили к нему лекарей и знахарей, ничего не помогало — Карл метался в горячке, и сквозь его стоны можно было расслышать лишь одно: «У Вероны в низу живота золотые волосы!» Мать юноши, конечно, разузнала, что за Верона свела с ума ее бедного Чарльза, но она и мысли не могла допустить о знакомстве сына с дочкой какого-то шорника. Зато она ясно понимала — в их благополучную английскую семью пришла беда, и как с ней справиться, не знала. Не знала до тех пор, пока чей-то змеиный язык не шепнул ей, что южнее Инстербурга, на хуторе, живет старая ведьма-литовка, которая, дескать, знает толк в таких делах. Она, мол, за деньги не только порчу может снять, но и вовсе человека в могилу свести.

Съездила мама Карла к этой ведьме, поговорила. Литовка внимательно выслушала и взялась помочь. И ведь помогла. Причем для этого ей вовсе не понадобилось колдовать. Она просто распустила по Инстербургу слух, что у Вероны в низу живота растут волосы из чистого золота, а тот мужчина, что сможет соблазнить ее, всю оставшуюся жизнь проведет в счастье и необыкновенном достатке.

С этого момента в Инстербурге началось массовое умопомешательство. Мужчины всего города бросали работу и начинали охоту на Верону. Их жены, мучимые ревностью, оставляли домашние дела и пытались остановить своих мужей, выслеживавших несчастную девушку. Верона, вздрагивая от каждого шороха, пряталась на чердаке своего дома и проклинала тот день, когда Господь создал это тупое отродье — мужчину. Ее отец-шорник всех уверял, что она уехала к родственникам в Гумбинен, но этому никто не верил. Мужчины продолжали поиски Вероны, а их жены постепенно зверели от ревности. Их брошенные, голодные и оборванные дети, чтобы прокормиться, стали сбиваться в шайки и совершать набеги на поля и фермы крестьян в окрестностях Инстербурга.

Так продолжалось несколько месяцев. В Пруссию пришла зима. И тут женщины прознали, что Верона все это время пряталась на чердаке. Толпа разъяренных матрон ворвалась в убежище Вероны. Они сорвали с нее одежду, убедились, что волосы на девушке самые обычные, хоть и очень светлые, а потом поволокли ее к Инстеру и утопили в проруби.

Вот тут, казалось бы, в городе должен был воцариться мир, а в семьи вернуться согласие и былое благосостояние. С виду оно так и случилось. Все успокоились, взялись за свои дела и постепенно забыли бы о Вероне. Но через какое-то время она сама о себе напомнила. В городе резко выросла смертность среди мужчин.

Причем погибали они все как-то нелепо и почему-то ночью. Один задохнулся под собственной подушкой, другой удавился своим брючным ремнем, третий утонул в сточной канаве, которую и кошка вброд перейдет, четвертый хотел отрезать кусок хлеба, да сам себе воткнул нож в грудь… И всегда находился кто-нибудь, кто видел возле убиенного в ночном сумраке призрачно-бледную обнаженную девушку с очень светлыми волосами.

А что же с Карлом Симпсоном, спросите вы. Он выздоровел еще до того, как погибла Верона. Любовные болезни, если они не заразные, очень быстро, знаете ли, проходят. Правда, найти себе новое увлечение он не успел — как-то ночью вышел из дома по нужде, а с крыши сорвалась черепица и раскроила ему голову надвое. Вот с него-то и началась в Инстербурге череда странных несчастных случаев с мужчинами, которая продолжается и поныне.

Инстербург

Ныне — Черняховск, второй по величине город Калининградской области. На гербе города изображен медведь и над ним две буквы G и F — инициалы регента Георга Фридриха, с благословения которого 10 октября 1583 года город получил городские права и конституцию.

Замок Инстербург и поселение при нем были известны уже с 1336 года, когда по приказу Великого Магистра Тевтонского ордена Дитриха фон Альтенбурга и были заложены в месте впадения реки Инстер в Прегель. Через 50 лет после закладки деревянной крепости замок Инстербург выстроили в камне. 19 июля 1590 года, пожар, охвативший город, уничтожил 140 домов. Сохранились только школа, церковь и дом священника. Через сто лет, почти день в день — 24 июля 1690 года — случился другой пожар, после которого в городе уцелели лишь 24 дома и те же церковь и школа.

В 1790 году в городе насчитывалось 4274 жителя. В 1809 году состоялось первое заседание тридцати депутатов городского совета Инстербурга. Отделить историю города от судьбы замка невозможно — так плотно переплелись их судьбы. Вместе они сдерживали набеги литовцев, вместе скорбели по горожанам, уведенным в рабство татарами — польскими наемниками, которых возглавлял шляхтич Гандзевский. Инстербургу — и городу, и замку — приходилось кормить и солдат Наполеона в XIX веке, и русских в Первую мировую войну.

В 1839 году в городе состоялись первые лошадиные бега. Событие это только на первый взгляд кажется незначительным, на самом деле эти бега оказали далекоидущие последствия не только на город, но и на всю Пруссию — ведь тогда впервые были выставлены знаменитые ныне тракененские лошади. Рассказывая об Инстербурге, мы просто обязаны рассказать об этих лошадях, а заодно и о древнем спутнике Инстербурга — замке Георгенбург.

Построенный вначале Орденом для нужд церкви, он всегда оставался в тени своего мощного соседа. Но только до 1812 года, пока замок не купил некий маклер по фамилии Хейно, который тут же перепродал его иностранным инвесторам — семье англичан Симпсонов. Наслышанные о выносливости и неприхотливости местной прусской лошадки, ведущей свою родословную от свирепых боевых лошадей пруссов, Симпсоны скрестили ее с чистопородными английскими рысаками и получили ту самую тракенку, о которой сегодня мечтает каждый уважающий себя конезаводчик. Кстати, в XIX веке Георгенбург продавал коней только государственным предприятиям Европы. Купить тракенку обычному человеку было очень непросто. До сих пор среди коневодов рассказывают о жеребце по кличке Бахус, которого в 1872 году заводчики продали за 32 тысячи марок. А это были совсем не те марки, что нынче…

К 1939 году в Инстербурге было 48 711 жителей.

Черные паруса в Пиллкоппене

Это было весной 1709 года.

Пастор рыбацкой деревушки Пиллкоппен, что на Куршской косе, ночью лежал без сна и слушал, как гремят льдины на заливе.

— Ну, вот и весна, — думал он. — Скоро рыбаки выйдут на промысел. Появится заработок, поселок оживет после зимней спячки, и во дворах засмеются дети.

Ураганный ветер выл в печной трубе и рвался в окна, но на душе у пастора было радостно. Все-таки весна идет.

Ему показалось, что хлопнула входная дверь. Пастор удивился, потому что помнил, как закрывал ее. Он встал и отправился посмотреть, что происходит в сенях. Вдруг дверь спальни распахнулась. Чьи-то руки подхватили его и бросили на кровать. Мужской голос потребовал, чтобы он немедленно оделся и пошел в кирху. Пастор даже не испугался, потому что не понял, что происходит.

— Как же я оденусь в темноте? — поинтересовался он.

Ему разрешили зажечь лампу. И когда он увидел тех, кто пришел, ему стало не по себе: в комнате стояли двое мужчин, одетых во все черное. Лица их были скрыты темными платками так, что видны были только глаза.

— Что вам от меня нужно? — спросил пастор, дрожащими руками натягивая сутану.

— Не бойтесь, — сказали ему. — Мы не грабители. Мы свидетели новобрачных. Нам нужно, чтобы вы обвенчали пару, которая уже ждет у кирхи. Там же и гости. У нас все готово, так что дело за вами.

Пастор только пожал плечами. Возражать в его положении было бессмысленно.

Подходя к кирхе, он увидел людей в черных одеждах. За ними, в заливе, покачивался корабль с черными парусами. И тут пастор по-настоящему испугался и бросился бежать. И убежал бы, но в темноте не разбирал дороги и уперся в кладбищенскую ограду, где его и настигли мужчины в масках. Они волоком притащили пастора в кирху и освободили только у алтаря. К этому времени в кирхе уже горели свечи. Кто-то заиграл на органе неизвестную пастору тягучую мелодию. От этих звуков у него мороз прошел по коже.

Жених и невеста уже стояли перед алтарем коленопреклоненными. Они были единственными из присутствующих, кто не скрывал бледных, будто сделанных из воска, лиц. Пастор обвенчал их, и вся свадьба подалась из кирхи на берег залива.

Двое ночных гостей отконвоировали пастора к его дому. Уходя, они велели священнику не следить за ними, а в дополнение подперли дверь пасторского дома палкой, чтобы после их ухода тот не смог выйти.

Все еще дрожа, священник, не раздеваясь, лег на кровать. И тут раздался удар колокола.

— Ветер, — успокоил себя пастор, хотя прекрасно знал, что такого не случалось даже в самые сильные ураганы.

Утром прихожане, не найдя пастора в церкви, пришли и освободили его из заточения. Он не стал рассказывать о событиях прошедшей ночи и заторопился к службе. Но в кирхе его ждало еще одно потрясение: у алтаря стоял гроб с той самой невестой, которую он ночью обвенчал. Ни записки, ни чего бы то ни было, проясняющего хотя бы ее имя, не нашли. Пастор отпел девушку и с несколькими рыбаками — добровольными помощниками — похоронил на кладбище безымянную. На простом деревянном кресте так и было написано: «Неизвестная. 1709 год, число».

К вечеру того же дня пастор почувствовал недомогание — у него поднялась температура. Он подумал, что простыл на ночной прогулке, заварил чай из трав и укутался потеплее, надеясь, что к утру температура спадет. Но облегчения не наступило. Наоборот, его лихорадило так, что в сознание он почти не приходил.

Так в деревушку пришла чума.

Следом за пастором заболели рыбаки, принимавшие участие в похоронах безымянной невесты, потом члены их семей, соседи…

Все время дул ветер. На поселок двинулись дюны, которые некому было остановить. Песок вваливался в окна мертвых домов, заползал на кровати и столы, засыпал колодцы.

Несколько рыбаков из Росситтена пришли как-то к Пиллкоппену и долго кричали, пока к ним не вышел мальчик лет двенадцати. Рыбаки предупредили, что каждый день будут носить еду для оставшихся в живых жителей поселка и оставлять ее на окраине. Ранним утром мальчик должен был там же, на границе поселка, выставлять столько камней, сколько человек еще нуждались в пище.

В первый день на дороге перед поселком лежали девять камней. На другой день их было семь. К концу недели только один камень сиротел посреди дорожного полотна.

Песок заносил уже и кирху, а ветер все дул, не ослабевая.

По странной прихоти, чума не тронула подростка. Он единственный выжил, хотя от самого поселка не осталось и следа. Пиллкоппен без остатка был поглощен песком. Где-то в недрах дюн остался пасторский домик, кирха, погост с крестом и надписью: «Неизвестная. 1709 год…»

Упрямый мальчик не желал покидать общую могилу своих родных и соседей. Он устроился жить неподалеку, соорудив себе у залива хижину. Скоро там же поселился какой-то рыбак с семьей.

— Как называется это место? — спросил он у мальчика.

— Пиллкоппен! — ответил упрямый мальчик.

С него и начался тот поселок, что мы знаем сегодня.

Пиллкоппен

Ныне поселок Морское на Куршской косе.

Валтин Зупплит

Этот человек считался вольным крестьянином, но на самом деле был колдуном. Родом он происходил из самбийских жрецов — вайделотов. И хотя пруссы давно уже были христианами, люди, подобные Зупплиту, пользовались огромным влиянием. Они, правда, всячески скрывали от властей как свое происхождение, так и склонность к магии. Колдовство в Пруссии хоть и не наказывалось костром, как в остальной Европе, но все же было вне закона и грозило большими штрафами. Однако именно этими способностями, доставшимися ему от предков, Валтин Зупплит прославился во время прусско-польской войны 1520 года. Тогда же и вольный город Данциг, воспользовавшись обстоятельствами, попытался поживиться за счет Пруссии и высадить морской десант на западном берегу Самбийского полуострова.

Весть о появлении вражеских кораблей облетела Самбию мгновенно. Крестьяне из немцев точили рогатины, крестьяне из самбов чистили мечи своих предков, дворяне собирали дружины. Выходцы из Голландии, Чехии, Австрии, Руси — те, чьи предки пришли сюда триста лет назад, и те, кто сам только что обжился — все готовились защищать Пруссию.

В тот день ландмайстеру донесли, что есть крестьянин из вайделотов, который берется колдовством отогнать польский флот от берега. Но для этого надобно высочайшее разрешение на ворожбу. Времени на моральные колебания у ландмайстера не было — и он дал добро.

Валтин собрал огромную толпу крестьян-соплеменников. Отовсюду пришли люди, еще не забывшие язык и обычаи пращуров. В складчину они купили черного быка, несколько бочек пива и собрались на высоком берегу в районе часовни Святого Адальберта. Тут развели два больших костра и стали молиться своим богам, а закончив, быка забили и разделали тушу. Но шкуру, кости и внутренности не выбросили, а поджарили на сковороде и раскидали в море вдоль берега.

Мясо мужики варили в большом котле, нашептывая заклинания как в небо, так и в кипящее варево, движения их больше напоминали танец. Наконец мясо съели, запивая пивом, а бульон вылили в песок.

И все отошли от берега на триста шагов — только Валтин остался стоять на откосе в одиночестве. Вдруг среди ясного и чистого неба раздался раскат грома, и по правую сторону от колдуна в море ударила молния. И море закипело в этом месте, зашипело, выбросив облако пара. А по левую сторону появился песчаный смерч. Столб какое-то время крутился на берегу, а потом ушел в море и там, вздыбив огромную волну, рассыпался.

Все это наблюдали не только люди, пришедшие с Валтином Зупплитом, но и рыцари ландмайстера, и его кнехты, и он сам, поскольку был тут же, неподалеку. Не очень-то веря в колдовство пруссов, он пришел к берегу, чтобы с оружием встретить врага.

Валтин со своими людьми, пошатываясь и распевая непотребные песни, ушли, а оставшиеся следили за судами, которые к тому времени подошли уже близко, но почему-то не стали ни причаливать, ни бросать якоря, а, повернувшись, пошли вдоль берега. Так продолжалось целый день. Коги то приближались, то отходили. К вечеру они ушли к горизонту.

На другой день корабли снова повторили странные маневры у полуострова. Они, как стая уток, плавали вдоль береговой линии и словно не знали, куда приткнуться. Та же картина наблюдалась и на третий день. И только утром четвертого дня суда исчезли насовсем.

Много позже моряки, бывшие в этом морском походе, рассказывали, крестясь и в страхе оглядываясь, что сам черт тогда водил их у берега и не давал причалить: то вдруг между кораблем и берегом открывалась жуткая бездна, то вставала песчаная стена, то ураганный ветер мельчайшим песком забивал глаза.

Здесь эту историю можно было бы и закончить, да только есть у нее довольно забавное продолжение.

Семь лет после этого пустовали сети рыбаков, в них не попадалась даже дохлая камбала. Побережье бедствовало — ведь рыба была далеко не последней статьей доходов. И никто не понимал, что происходит, пока сам Валтин Зупплит не догадался, что это его рук дело: не то спьяну, не то впопыхах, но вместе с польскими судами он отогнал от берега все живое, что было тогда в море.

За свой счет он купил хорошо откормленную свинью, две бочки пива — и снова собрал на берегу друзей. Они разделали тушу, бросили соски свиньи в море, приготовили мясо и вволю попировали… Хроникеры отмечают, что в тот год рыбы было столько, что даже малые дети хватали ее руками у берега.

А Валтин Зупплит за колдовство был оштрафован. Да на такую сумму, что пошел бы по миру, если б не помощь благодарных рыбаков.

Святой Адальберт

Считается покровителем Пруссии. Родился в Либице в 955 году и при рождении получил имя Войтек. Потом подрос, учился в Магдебурге, и, видно, неплохо, потому что к 26 годам стал пражским епископом Адальбертом. Однако на этом посту он что-то не поделил со своими прихожанами, а может, просто лавры апостолов не давали ему покоя. Так или иначе, но однажды Адальберт оставил службу и решил посвятить жизнь миссионерской деятельности. Весной 997 года в сопровождении двух попутчиков-монахов он оказался в Пруссии с единственной целью — окрестить пруссов. Вот только те не оценили его благородных устремлений и после недолгих теологических споров миссионера попросту убили. Считается, что спустя сорок с лишним лет польский король Болеслав Храбрый выкупил у пруссов прах Адальберта и похоронил его в своей столице в Гнезно.

Коги

Род парусных кораблей в Средние века. Они использовались и как торговые суда, и как военные.

Кёсникенский трубач

В кирхе Побетена до Второй мировой войны хранилась труба. Обычный, немного помятый армейский горн. Где он сейчас — неизвестно. А жаль. У этой трубы замечательная история.

Ее владелец, выходец из маленького поселка Кёсникен, что на северном берегу Самбийского полуострова, служил в прусской армии горнистом. Во время шведской войны он попал в плен и был увезен в Швецию. Трубач был нрава кроткого, и шведы разрешали ему конные прогулки. Маршрут всегда был один и тот же — он подъезжал к морю и подолгу смотрел вдаль, будто надеялся разглядеть на горизонте туманные обрывистые берега Пруссии. Тоска его была так сильна, что однажды зимой, во время одной из таких прогулок, он поскакал по льду Балтийского моря на юго-восток — к берегам отчизны.

Ближе к югу лед стал тоньше. Трубач провалился в море, потерял коня, но сам выбрался на льдину и принялся грести руками, решив во что бы то ни стало добраться до родины.

Каким-то чудом ему удалось пересечь на тающей льдине почти все море. Только самый остаток пути, когда была видна уже сизая полоска сосен на дюнах, пришлось преодолеть вплавь.

На берег счастливчик выбрался в районе Рантау. Говорят, он тут же исполнил на своей трубе победный гимн.

История эта, к сожалению, закончилась грустно. Трубач прожил на родине только две недели: купание в зимней Балтике не прошло бесследно, и он умер от воспаления легких. Но счастливым.

Жаль, что никто из нас не может прикоснуться к той трубе — после войны она исчезла, как и многие другие реликвии Пруссии.

Рантау

Ныне — поселок Заостровье близ курортного городка Нойкурен (Пионерский). Здесь уже многие годы идут успешные археологические работы.

На основе находок археологов создан краеведческий музей «Рантава».

Комаринские шуты

Однажды в Фишхаузене случилась паника — над башней одной из кирх клубилось облако дыма.

А надо сказать, что пожар в храме был бы весьма некстати — там как раз один из самых уважаемых граждан города выдавал замуж свою дочь за сына не менее благородного фишхаузенца. Присутствовал не только весь свет Фишхаузена, были и приглашенные — из Пиллау и даже из Кёнигсберга. Кирха была забита гостями и зеваками до отказа.

Но набат прозвенел вовремя. Бравые пожарные в сверкающих медью касках подлетели на повозках с механическими насосами как нельзя более кстати. Дело свое они знали хорошо, закинули рукава шлангов в залив, и через мгновение кирху залили потоки воды. Тут из кирхи выскочил мокрый злой пастор с компанией родственников новобрачных, и они дружно принялись поносить пожарников самыми последними словами, какие только знали их почтенные языки. Еще более мокрые гости бросились на пожарников с кулаками. На подмогу обеим сторонам подоспели зеваки. После изрядной потасовки, в течение которой облако над кирхой так и не развеялось, выяснилось, что никакого пожара в кирхе не было. Облако образовали… комары, затеявшие над кирхой собственную свадьбу — комариную.

Центральная часть средневековой застройки Фишхаузена стояла вдоль залива у замка, по обе стороны от сегодняшнего шоссе Кёнигсберг — Пиллау. В этом месте берега сильно заросли камышом, в котором издревле плодились несметные полчища комаров.

С тех пор фишхаузенцев стали дразнить «комариными шутами». Прозвище это продержалось до самого последнего времени, до той поры, пока последний горожанин не покинул развалины своего города.

Впрочем, это прозвище как нельзя лучше подошло бы и сегодняшним жителям городка. Комары там водятся в тех же количествах, что и прежде. Их-то никто не додумался выселить на запад.

Пиллау

Ныне — Балтийск.

Впервые поселение Пиллау на полуострове Хакен упомянуто в 1430 году. В 1456 году во время прусской «войны городов», в которой активно участвовали все три кёнигсбергских поселения — Альтштадт, Кнайпхоф и Лёбенихт, — Данциг (ныне Гданьск), чтобы лишить рыцарей замка Кёнигсберг помощи от собратьев материковой Европы, забил сваями пролив между морем и заливом в районе сегодняшнего Балтийска. В 1479 году это место занесло песком. Новый пролив промыло только в 1510 году. Тогда же было построено и первое укрепление — редут с блокгаузом.

В 1675 году на набережной появилось 25 домов. В 1701 году Пиллау получил право на проведение ярмарок дважды в год, а в 1725 году — городские права. К тому времени здесь работало 12 пивных, 2 лавки с восточными пряностями, 4 пекарни, 3 мясные лавки, 3 сапожных мастерских, 7 портняжных мастерских и аптека; город насчитывал 120 домов. Посетив тогда Пиллау, король Пруссии Фридрих I назвал его «маленьким Амстердамом».

Самым значительным строением городка был так называемый «осетровый дом», где мариновали выловленного в заливе осетра и солили его икру. В то время его добывали от 100 до 700 экземпляров в год. Отсюда и герб города — осетр, увенчанный короной.

Пиллауский осетр — особая тема. Теперь считается, что в апреле 1926 года был пойман последний — весом в 180 фунтов. С тех пор осетров в Пиллау будто бы не видели. Однако я лично знаком с рыбаками, которые клянутся, что ловили эту рыбину буквально на днях. Дай-то Бог, чтобы это оказалось правдой.

Но вернемся к прошлому Пиллау. Этому городу странно везло на стихийные бедствия. В шторм 1734 года море выбросило на берег корабли, которые потом выкапывали из песка еще несколько лет. В 1769 году горожан изрядно перепугал упавший с неба метеорит. 17 января 1811 года ураган был настолько силен, что по улицам Пиллау летали, как птицы, куски льда, вырванного ветром с залива, а вода залила город почти на метр. В 1905 году всех изумило землетрясение. А в суровую зиму 1929 года даже пришлось обратиться за помощью к Советскому Союзу, чтобы тот прислал ледокол «Ермак» и вызволил вмерзшие в море 32 корабля. Что до летающих тарелок, то их здесь наблюдают и по сию пору — регулярно и без тени удивления.

Прусское правительство обратило пристальное внимание на это место только в начале XVII века, когда из-за польско-шведской войны возникла угроза высадки на побережье шведов. Тогда и начали строить серьезные укрепления. Но не успели — шведы все-таки высадились. В 1626 году король Швеции Густав Адольф привел свой флот и высадил десант. Поскольку воевать здесь с ним никто не собирался, от скуки король шведов по собственным чертежам и планам построил крепость. Прораба для этой цели он выписал аж из Голландии — некоего Матиаса Вентца. Через десять лет шведы ушли, а крепость, похожая на пятиконечную звезду, осталась.

В мае 1697 года ее посетил русский царь Петр I. Он прибыл на корабле «Святой Георгий». В Пиллау Петр Алексеевич изучал артиллерийское дело, наблюдал за стрельбой по морским целям и гулял на свадьбе местного шкипера Иохима Лянге. Устроил Петр I в Пиллау и грандиозный царский фейерверк в честь своих именин 29 июня. Чуть позже — в 1760 году — русские в Пиллау опять отметились, но уже более конструктивным способом: во время Семилетней войны и оккупации Пруссии Российской империей, они вместе с прусскими властями построили в Пиллау дамбу для защиты от штормов.

Во время нашествия наполеоновской орды, в 1807 году крепость Пиллау была единственной в Пруссии, не сдавшейся французам. В 1865 году сюда пришел первый поезд из Кёнигсберга. Расстояние в 46 километров паровоз преодолел за 78 минут. К нему было прицеплено всего два вагона, в которых умещалось полсотни человек. Военных, как и сегодня, поезд перевозил бесплатно.

А в 1867 году в Пиллау открылся отель «Ильскефалле» Фридриха Краузе. На его вывеске был изображен хорек. Кафе отеля, где стояло всего лишь три столика, очень полюбили местные литераторы и те, кто считался «художественной натурой». Все они называли себя «хорьками». Стены кафе были украшены фотографиями, остроумными афоризмами посетителей и множеством чучел хорьков. «Кафе хорьков» было центром культурной жизни Пиллау почти полвека, пока в 1913 году в городе не соорудили кинотеатр. В зале было 120 мест, там показывали немые фильмы, и в народе это заведение из-за скорости мелькания кадров прозвали «Блошиное кино».

В 1936 году открылось автобусное сообщение Кёнигсберг — Пиллау. Первой ласточкой оказался некий Франц Ширмахер, который где-то по случаю приобрел подержанный автобус «Бюссинг». Через год Франц купил еще один автобус. Перед войной удовольствие прокатиться до Кёнигсберга стоило 20 пфеннигов.

В начале XX века город бурно развивался, это видно по данным переписи: в 1925 году в Пиллау жило 6900 человек, а в 1939-м (всего через четырнадцать лет) — вдвое больше, 12 379. Здесь работали рыболовецкий, пассажирский и военный причалы порта. В городе был специальный морской госпиталь и мореходное училище. Выходило несколько газет. Самая старая из них — «Пиллауские огни» — прожила ровно сто лет — с 1846 года. Выпускались еще «Пиллаусский вестник», «Пиллаусская общественная газета» и «Курортный листок». Кроме обычных для прусских городов народных и ремесленных школ, было и учебное заведение, которое давало универсальное высшее образование.

Епископ Шлоттеркопф

Права, закрепленные за вольными прусскими городами, были настолько широки, что города эти могли объявить войну, кому им вздумается. Или, наоборот, отказаться от участия в войне, если городским властям она не нравится. К примеру, в XVI веке Фишхаузен поначалу не пожелал принимать участия в затеянной будущим герцогом войне Пруссии с Польшей за независимость. Но по договору с Альбрехтом, бывшим тогда еще Великим Магистром, горожане все же обязались содержать за свой счет рыцарей, если возникнет необходимость. В договоре было сказано: «Замок Фишхаузен должен быть открыт для рыцарей Ордена днем и ночью». Итак, договор был подписан, фишхаузенцы в войне не участвовали и были этим очень довольны. Вот только удовольствие было недолгим. Однажды в Фишхаузен явились сразу триста вооруженных всадников с черными крестами на плащах.

Тут стоит вспомнить, что в замке была и резиденция епископа Замланда. Им в то время был некий Николаус фон Шёнек — пожилой человек, перенесший в молодости какую-то болезнь, после которой голова его стала трястись. Язвительные фишхаузенцы прозвали его «Шлоттеркопф» — «трясущаяся голова». Увидев такое количество молодых, крепких и, главное, голодных воинов, бедный Шлоттеркопф сильно загрустил. А вместе с ним приуныли и горожане.

Несколько дней потребовалось рыцарям, чтобы опустошить запасы пропитания в замке. Еще немного времени ушло на то, чтобы опустели продовольственные лавки города. Все последующее время епископ вкупе с городскими властями занимался тем, добывал средства для прокорма рыцарей. Налоги с горожан выросли неимоверно, да и хитрые крестьяне взвинтили цены на продовольствие. Фишхаузенцы уже подумывали, что участие в войне обошлось бы им дешевле. Вдобавок ко всему, их надежды на то, что рыцари когда-нибудь уберутся из замка, лопнули. Выяснилось, что в замке постоянно находятся не одни и те же воины, а на смену уже отъевшимся приходят другие.

Старый епископ, как привидение, бродил ночами по замку, спотыкаясь о спящих вповалку, где попало, рыцарей. Он потерял покой и сон в поисках способа избавления от такой напасти.

Выручил всех егерь епископа.

Однажды утром он явился в замок, и сказал, что в городском лесу Фишхаузена видел большое стадо диких свиней. Стадо настолько велико, что не один десяток человек нужен, чтобы окружить его. Рыцари пытались отнекиваться, но епископ убедил их участвовать в охоте: мол, ни горожане, ни кнехты ничего в охоте не понимают и только распугают животных. А если за дело возьмутся рыцари, то к вечеру в замке будет вдосталь отличного жаркого из свежатины, и, кроме того, воины на пару недель будут обеспечены копченостями.

До вечера рыцари носились по лесу — и никаких свиней не нашли. Злые, они явились в Фишхаузен и обнаружили ворота замка запертыми. Долго стучали, но ворота так и не открылись. Рыцари было подумали, что с епископом и его людьми что-то произошло, как вдруг на оборонительной галерее появился сам Шлоттеркопф, и объявил, что ворота замка отныне будут на замке. Крестоносцы напомнили ему о договоре. На что епископ ответил:

— Да, я подписывал такой договор, и давал магистру клятву держать замок открытым для рыцарей Ордена. Но в договоре не сказано, с какой стороны он должен быть открыт. Я подумал, и решил, что с этого дня буду держать его открытым с неба, а не с поля.

Проклиная епископа, рыцари ушли из Фишхаузена.

Справедливости ради, следует заметить, что фишхаузенцы, так легкомысленно отнесшиеся к той войне с поляками, вскоре горько пожалели об этом. Орден войну проиграл. И двухсотлетнее иго вассальной зависимости от польской короны тяжким бременем легло на каждого пруссака — будь он горделивый кёнигсбержец, заносчивый фишхаузенец, или трудяга-крестьянин. Пруссия — одна на всех.

Два колдуна

В то недолгое время, когда Пруссия входила в состав Германской империи, берлинские короли и канцлеры предпочитали вербовать в свою гвардию новобранцев-пруссов, отличавшихся высоким ростом, силой и храбростью в бою. Для этой цели туда направлялся кто-нибудь из генералов. Он ездил по прусским провинциям и отбирал приглянувшихся молодых людей. Нередко вербовщик, плененный красотами прусской земли, на склоне лет переселялся в те края. Об одном из таких генералов, некоем стареющем бароне, и пойдет речь.

Уходя из армии на заслуженный отдых, он выпросил у короля небольшое поместье под Кёнигсбергом и, приехав туда, с жаром принялся хозяйствовать. Кроме прочих новшеств, он решил построить у себя и мельницу. Сказано — сделано. Вскоре закипела работа. И все бы ничего, если б не одно обстоятельство, которое привело в недоумение местных жителей. Рабочих для строительства барон привез из западных германских земель. Поступок непонятный, но хозяин — барин, кто знает, что у него на уме? Тем более что странности за ним уже замечали. Поговаривали, будто барон однажды ехал через залив в карете, и вода держала его, как земная твердь. Ходили и другие слухи. Барона считали колдуном, сторонились и старались в его дела носа не совать.

Мельница была почти готова, когда возле нее появился опрятный человек, судя по одежде, явно из пруссов, и, понаблюдав немного за работой строителей, поинтересовался у начальника стройки, уж не приезжие ли они. Тот кивнул. Тогда прусс стал говорить: у них, дескать, малость по-другому строят. Вот это, мол, надо было сделать так, а это — иначе. Потому что та штуковина будет работать при любых условиях, а эта не будет крутиться никогда. А все оттого, что…

Так они поговорили час или два, и начальник стройки, поразмыслив, решил, что во многом прусс был прав и надо бы сделать так, как он советует.

— Давай-ка, — предложил он пруссу, — я нынче вечером поговорю с хозяином и упрошу его взять тебя на работу. Вижу, много от тебя будет пользы.

— Это будет очень кстати, — обрадовался прусс. — Я как раз работу ищу.

— Ну, вот и приходи завтра.

Но барон и слышать не хотел о местных работниках. И на следующий день, выйдя в означенный час к стройке, напустился на ожидавшего в сторонке прусса, обвиняя его и всех местных в дикости и лени. Тут и камень не выдержал бы. А мужичок, между прочим, был из рода жрецов. Побагровел он от ярости, но ничего не сказал. Повернулся и пошел восвояси.

С того дня работа на мельнице остановилась. Уложенные в кладку камни сами собой рассыпались, бревна переламывались, телеги с глиной переворачивались, не доехав до стройки. Начальник с бароном глотки сорвали, ругая рабочих. И невдомек им, отчего это вдруг все у строителей из рук валится. Так прошла неделя. Постепенно до них дошло, что все дело в пруссе, которого прогнали. Начальник предложил вернуть его. Барон только рукой махнул — делай, как знаешь.

Вернули прусса. И мельницу достроили. Да такую, что издалека приезжали мельники, полюбоваться на работу. А когда пришло время расплачиваться, барон щедро одарил всех работников, кроме прусского мастера. Начальник работ пытался образумить хозяина, убедить, что опасно связываться с колдунами. Но тот только смеялся: он, мол, и сам человек не простой, и не может ему повредить какой-то варвар.

И действительно, пока барон был в своем доме, прусс ничего сделать не мог. И потому терпеливо дождался, когда тот покинет свои владения. Барон поехал по делам в Кёнигсберг. Там-то его и прихватил прусский жрец.

Стоит барон у окна на третьем этаже кёнигсбергского замка и в ожидании приема покуривает трубочку. Вдруг видит — внизу по мостовой прусс прогуливается. Барон открыл окошко, высунулся и плюнуть в него норовит.

— Что, барон, отдашь ли деньги? — спрашивает прусс.

А тот знай себе посмеивается да золу из трубки вниз выколачивает.

— Ну, что ж, — говорит прусс. — Раз тебе так смешно, давай и мы с тобой посмеемся.

Тут барон заметил, что прохожие уже не чинно расхаживают у стен замка, а останавливаются и, задрав головы вверх, хохочут. Да еще и пальцами показывают. Хотел барон повернуться, посмотреть, что они такого смешного увидели на стене замка. Но голова не поворачивалась. Он попробовал вытащить ее из проема окна и с ужасом обнаружил, что застрял. Бедняга поднял руки к голове и нащупал там огромные ветвистые рога.

Кончилось тем, что барон с офицером охраны передал прусскому колдуну деньги. Только тогда его рога стали уменьшаться и вскоре совсем пропали. Он смог вытащить голову из окна.

С тех пор барон неизменно разворачивал повозку, если видел, что по дороге навстречу ему идет кто-нибудь из пруссов.

Как селедка обиделась на Пруссию

В прежние времена у берегов Пруссии было так много сельди, что ею кишели не только воды моря и заливов — большими косяками она заходила и в Прегель. Тогда любой, подобрав на рыночной площади Альтштадта разбитую плетеную корзину, мог сходить к реке и набрать столько рыбы, сколько захочется. Сельдь скупали негоцианты и отвозили в те земли, где рыбы не было, и потому ценилась она там гораздо выше, чем у нас. Это было в начале XV века, когда Пруссия была так богата, что даже ремесленники предпочитали есть из серебряной посуды. В стране не было нищих, а из разных краев, влекомые сытой и спокойной жизнью, сюда стекались толпы беженцев. И вот однажды одному из таких мигрантов, служившему наемным солдатом в гарнизоне замка Кёнигсберг, до того надоело однообразное рыбное меню, что уж и свет был не мил. Когда в очередной раз парню подали к обеду жирную селедку, он схватил ее за хвост, привязал к потолочной балке в трактире и стал лупить кулаками, приговаривая:

— Что б ты пропала, окаянная! Что б глаза мои больше тебя не видели, проклятую!

И селедка ушла из Пруссии на север — к берегам скандиан, туда, где ее всегда ценили выше любой другой рыбы.

Случилось это в 1425 году. Между прочим, событие это вызвало целую череду войн в Европе. Но это уже совсем другие истории.

А в Пруссию сельдь так и не вернулась. Обидчивая рыба.

Рыбки Марии

Из книг известно, почему в Пруссии «королевской рыбой» называли не поистине королевское лакомство — осетра и лосося, всегда в изобилии водившихся у прусских берегов, — а неприметного и неказистого вьюна. Историки и писатели часто упоминают о том, что из всех рыб герцог Альбрехт предпочитал именно эту. Причем особенную радость ему доставляло собственноручно ловить ее удочкой в замковом пруду. Этим он и занимался всякий раз, когда позволяли государственные дела.

Однако мало кто знает, отчего камбалу и калкана пруссы всегда звали «рыбками Марии». Вот эта старая и малоизвестная история.

Как-то дети играли в прятки в кёнигсбергской Ластадии — районе огромных древних складов на набережной Прегеля. Одна девочка по имени Мария забралась в лодку, болтавшуюся у берега на веревке. Не то веревка была ветхой, не то узел ослаб, но порыв ветра дернул лодку, и та отплыла. Девочка стала кричать и звать на помощь друзей, но ее уносило по реке все дальше в сторону залива. Дело шло к вечеру, и рыбаки, которых дети позвали на поиски Марии, девочку найти не смогли.

К утру лодку выбросило на берег далеко от города — у замка Бранденбург. Девочка, хоть и была маленькой, восьми лет от роду, все-таки сообразила, в какой стороне остался дом. И двинулась к нему. А чтобы не сбиться с пути, все время шла по берегу залива.

Мария была девочкой смелой и умной, она не сомневалась, что доберется до места. Одно было плохо — она очень проголодалась. У самого берега, на отмелях, шныряли какие-то рыбки, но ловить их было бессмысленно: огня у девочки не было, и поджарить их было не на чем. Однако есть так хотелось, а рыбы так нахально вертелись у ног, что девочка не выдержала: поймала одну и откусила кусочек от ее бока. Рыба оказалась вовсе не такой уж противной на вкус. Мария объела мясо с одного бока, но потом ей стало жалко рыбу, и она отпустила ее в залив. Та, несмотря на то, что от нее осталась только половина, резво уплыла вглубь. Тогда девочка поймала другую рыбку и так же отчасти обглодала ее… Так Мария питалась рыбой несколько дней, пока не дошла до Кёнигсберга.

Это было очень давно. С тех пор Мария выросла и завела собственных детей, а ее дети, в свою очередь, тоже обзавелись семьями, и так далее, и много лет. А рыбы, наполовину объеденные, тоже расплодились, и потомство их похоже на своих родителей — однобокое. Сейчас эти рыбы живут во всех заливах, во всех морях. И везде их зовут теперь по-научному — «камбалообразные». Но в Пруссии они всегда оставались «рыбками Марии».

Ластадия

Так издревле называли район портовых складов на берегах Прегеля в центре Кёнигсберга. Он был особенно примечателен своими многоэтажными зданиями фахверковой — с каркасами из прямых и наклонных балок — постройки и притулившимися к ним парусами грузовых и рыбацких корабликов. Уже в XIX веке Ластадия привлекала толпы туристов и художников своим средневековым колоритом. Сохранилось множество фотографий и живописных работ, запечатлевших этот район в первой половине XX столетия. К сожалению, только по ним мы теперь можем судить (и то весьма поверхностно) о том, что тянуло в Ластадию романтиков из Европы.

Тело святого Адальберта

К западу от Фишхаузена у небольшого поселка Тенкиттен стоит крест, поставленный когда-то в месте гибели святого Адальберта — первого миссионера-христианина, пробравшегося в X веке в языческую Пруссию. Правда, сначала — в 1424 году — здесь была поставлена часовня. Но во время урагана 1669 года она была разрушена, и о святом Адальберте в лютеранской Пруссии стали забывать. Однако политическая иммигрантка из Польши графиня Эльжбета Велькопольска, коротая свои диссидентские будни в Фишхаузене, от скуки неожиданно вспомнила, что, по преданию, именно в этом месте безвинно сложил голову весьма почитаемый католиками святой. Именно по ее просьбе прусскими властями на месте разрушенной часовни в 1831 году и был водружен сначала деревянный, а затем и железный девятиметровый крест. Стоял он вплоть до тех времен, пока в этих местах не появились строители коммунизма. Те, конечно, крест своротили. Но недавно усилиями краеведов и общественности крест, который в точности повторяет тот, что поставила польская графиня, был восстановлен, а о подвиге Адальберта, признаваемого святым мучеником как католиками, так и православными, заговорили опять.

Но поскольку канонизированная официальной историографией и церковью якобы правдивая история путешествия этого миссионера в Пруссию, его пребывания и гибели настолько полна логических неувязок и нелепиц, что сама похожа на миф, мы ее пересказывать не станем. Гораздо интереснее посмотреть на то, как преломились реальные факты в умах переселенцев-христиан, пришедших в Пруссию с запада Европы, и как менялось их мышление под влиянием местных традиций и верований. Вот что рассказывают саги Пруссии.

Как известно, проповедовать Адальберту довелось недолго. Пруссы почти сразу после высадки будущего святого мученика в Самбии изловили его и, не выслушав как следует Святого Писания (Адальберт, правда, изъяснялся на неведомом им языке — на латыни), отрубили ему голову. Однако Адальберт, недолго думая, подхватил голову под мышку и пошел дальше — нести слово Божье. Голова при этом, ни на миг не замолкая, пела псалмы и одним только этим сильно смущала умы пруссов, закосневших в своем язычестве. Не растерялись только самые свирепые из них — жрецы-вайделоты и витинги. Они изрубили Адальберта на мелкие куски, разбросали их по песчаному берегу и, довольные своим варварским поступком, разошлись по домам. А вечером на пустынном берегу куски святого стали сами собой сползаться в одно место. К утру все они срослись, и тело святого вновь обрело прежний облик. Не хватало только одного пальца. Как выяснилось впоследствии, палец этот отрубил один из прусских князей, увидев на нем золотой перстень. Кольцо он забрал себе, а выброшенный палец подхватил ястреб-перепелятник. Птица взлетела над морем, но, не удержав свою ношу, уронила палец в воду. Там его тут же проглотил лосось. Будь у этой рыбы немного больше ума, она бы этого не сделала. Ведь палец принадлежал святому человеку и так ярко светился в желудке лосося, что того было видно издалека. Он очень скоро попался рыбакам. Те оказались христианами и, разделав рыбину, быстро смекнули, что палец принадлежит не иначе как человеку святому, и рассказали о чуде польскому королю Болеславу Храброму. Король, глядя на их находку, сразу понял, что тот самый Адальберт, бывший пражский епископ, которого он так горячо отговаривал от похода в Пруссию, туда все-таки дошел. Зная, насколько пруссы жадны до денег, благочестивый и богобоязненный Болеслав решил выкупить у них тело святого. Те запросили ровно столько золота, сколько весил сам Адальберт. Пока они торговались, тело святого стерег огромный орел, отгоняя любопытствующих. В разных пересказах легенды срок этой вахты колеблется от одного месяца до сорока лет. В итоге Болеслав согласился на требования пруссов. О чем потом, правда, сильно пожалел: оказалось, что все золото Польши не смогло перевесить чашу весов, на которой лежал Адальберт. Но тут мимо прошла сирая старушка и добавила две денежки. Чаша с телом тут же взмыла вверх. Две монетки нищенки оказались ценнее золотых запасов целого государства. Такова мораль сей сказки.

На первый взгляд эта легенда — типичный образец раннехристианского мышления человека Средних веков, наивного и верящего более чудесам, чем реальным фактам. Но не все так просто.

Если вспомнить, что, согласно прусской мифологии, души мертвых уносил в Страну Предков ворон, называемый иносказательно «орел Пикола», то становится очевидным влияние на эту легенду прусских преданий. Это и орел, стерегущий незахороненный прах, и кажущаяся анекдотичность воссоединения разрубленных кусков тела Адальберта. Последнее — явные отголоски жреческих ритуалов прусских вайделотов. Есть достойные внимания свидетельства того, что, входя в экстаз от общения с богами, вайделот не только протыкал свое тело мечом в разных местах, но и отрубал от него части, вплоть до отсечения кисти или стопы, и потом приращивал их, не нанося себе в итоге ощутимого вреда. Есть упоминания и о том, как жрецы распарывали себе животы и потом, подобрав вывалившиеся кишки, как ни в чем не бывало вставали и невредимыми заканчивали ритуал. По рассказу очевидца, жрец одного из родов племени вармов, сидя в такой близости от священного костра, что трава вокруг него выгорела, с молитвами отрезал от себя куски мяса и раскидывал их в стороны, посвящая жертвы Перкуну, Потримпу и Пиколу. Затем он отделил голову и положил ее рядом с собой. Причем голова эта продолжала бормотать заклинания.

Вайделоты умели многое. А уж о фокусах с вхождением в огонь или парением в нескольких локтях над землей и говорить не стоит. Все это трудно объяснить последствиями массового гипноза. Тем более что навыками гипнотического влияния на людей и, естественно, способами защиты от них владели многие пруссы. Рассказы тевтонских рыцарей о том, как витинги самбов в единоборстве вдруг растворялись в воздухе, а затем появлялись за спиной крестоносца, нанося удар оттуда, очень многочисленны.

Вероятно, прусские жрецы действительно обладали неким мистическим Тайным Знанием, доставшимся им от предков. Упоминания о нем проходят красной нитью через весь наиболее древний пласт прусского эпоса, косвенно это подтверждается поклонением пруссов огню. Изолировав Ульмиганию от мира, они смогли сохранить это Знание. В отличие от других арийских народов, подвергшихся сначала эллинизации, а затем — христианизации и растерявших его где-то на дороге прогресса. Но, как сказал о пруссах французский историк Эрнест Лависс, «никакому народу нельзя так резко отличаться от своих соседей». Крестовый поход против Ульмигании разорвал ту последнюю ниточку, которая еще связывала европейские народы с культурой дохристианских времен. А те скудные сведения, что донесли до нас саги пруссов, — только жалкие обрывки той нити.

На торжестве, посвященном восстановлению креста святого Адальберта, кто-то сказал, что он станет символом возрождения Пруссии и конца эпохи разрушений, которые пронеслись над ее седой головой за последнее столетие. Пусть так. Хорошо, если так…

Но есть вещи, которые нам уже не восстановить. Мы можем собрать часть осколков разбитой много веков назад вазы, можем даже попытаться склеить их, с натугой домысливая очертания линий. Вот только саму настоящую вазу нам не увидеть никогда…

Тенкиттен

Ныне — поселок Тенкитино, близ Фишхаузена (Приморска).

Хроники Пруссии

514 или 516 год

Примерно полторы тысячи лет назад, в 514 или 516 году, сейчас уже точно никто и не помнит, в наших землях появились братья Прутен и Вайдевут. Ребята они были резвые и сообразительные. Прутен объявил себя Верховным Жрецом и передал народу волю богов. Боги хотели, чтобы второй брат — Вайдевут — стал у пруссов королем. Аборигены не посмели возражать богам, пожали плечами и разбрелись по своим делам. Так пруссы, жившие до того сами по себе, в один день получили Верховного Жреца, короля и основной закон, по которому им предстояло жить еще 700 лет, до прихода в эту страну других бравых ребят — с черными крестами на плащах.

Вайдевут и Прутен в представлении историков XVI века

Нравилось пруссам такое положение вещей или нет, неизвестно. Но несомненно одно — под руководством братьев народ этот здорово окреп. Причем настолько, что когда к ним заявились бандиты-мазуры, сделавшие вымогательство денег своей профессией, пруссы послали их ко всем чертям и денег не дали. Мазуры, естественно, обиделись и пообещали вернуться с родственниками, чтобы наказать обнаглевших пруссов. И вскоре обещание выполнили: мазуры вернулись, но проучить обидчиков им не удалось. Пруссы так начистили загривки им и всем их родственникам, что после того побоища, что получило название Великая Битва, бедные мазуры начали вымирать — не иначе как со стыда.

Было это в 700 году. С этого момента слухи об отважных прусских парнях, которые не боятся бандитов, стали быстро распространяться по Европе, тем более что пруссы, однажды войдя во вкус, уже сами были не прочь пограбить соседей. И заходили довольно далеко. В 988 году дошли аж до Константинополя. Впрочем, это уже другая история — турецкая. Пусть турки про нее и рассказывают.

997

Пруссы убили Адальберта, которого впоследствии церковь объявит святым и присвоит титул первого крестителя пруссов. Хотя, говоря по правде, никого ему окрестить не удалось. Несколько дней он бродил по Пруссии, приставая ко всем со своими проповедями, и, видно, так всем надоел, что какой-то рыбак в сердцах огрел его веслом по голове. Был бы кто другой, может, этого убийства никто и не заметил бы — мало ли пруссы народу перебили! Но Адальберт простым монахом не был. До того, как пуститься на поиски приключений в Пруссии, он служил Пражским епископом и был хорошо знаком с Римским папой. Вот тот-то и поднял шум на весь мир. И мир возмутился. Как так — люди ходят в Крестовые походы к арабам, к черту на рога, а тут в центре Европы сидят какие-то нехристи-пруссы и лупят веслами по головам невинных монахов. С этого момента цивилизованный мир уже не оставит в покое пруссов.

А тело монаха пруссы продали польскому королю Болеславу, и, говорят, очень выгодно.

Складень в часовне Святого Адальберта в поселке Тенкиттен. Справа — святой Адальберт

1166 год

Другой Болеслав, тоже польский король, совершил беспримерный подвиг. Зайдя со стороны мазурских болот, он неожиданно напал на пруссов с большим войском, и ему — первому из христиан — удалось довольно далеко продвинуться вглубь Пруссии. Этот Болеслав IV был так горд своим поступком, что, вернувшись к себе в Польшу, приказал на фасаде церкви в городе Гнезно установить барельеф, где изображалось, как пруссы кланяются ему. На весь мир он раструбил о том, что окрестил всех пруссов, и теперь они — его подданные и, естественно, будут платить Польше дань.

Правда, пруссы об этом не догадывались, и потому в ожидании дани поляки провели несколько лет. Когда Болеслав понял, в сколь неприглядном положении оказался, он осерчал, собрал войско и опять отправился к пруссам. Но в этот раз там его уже ждали. Пруссы перебили все польское воинство до последнего рыцаря. Но самому королю каким-то чудом удалось сбежать невредимым. Посрамленный и ободранный, он в одиночестве вернулся к себе домой, лег на кровать и тут же умер. Вероятно, от обиды. И так бывает.

1190 год

В Палестине, во времена Крестовых походов к гробу Господню, возник Немецкий Орден госпиталя Пресвятой Девы Марии в Иерусалиме, в просторечии называемый Тевтонским. Созданный поначалу исключительно с гуманной целью — для лечения раненых крестоносцев из германских княжеств, Орден довольно быстро превратился в сугубо военную организацию.

Потом Крестовые походы закончились, а Орден остался. Заскучавшие монахи-рыцари, которые, кроме как махать мечом, ничего делать не умели, начали создавать серьезную угрозу мирному существованию европейских государств.

Битва орденских братьев-рыцарей с мусульманами в Святой земле. Средневековая гравюра

1212 год

У границ пруссов появился очередной благодетель, желавший их окрестить. Монах Христиан построил монастырь в местечке Оливы, в районе сегодняшнего Гданьска, создал при нем Орден из поляков, называемый Добжиньским, и принялся совершать вылазки на восточный берег Вислы. Ему удалось даже соорудить там несколько часовен. Пруссы, разумеется, эти часовни сразу сожгли, однако это не помешало Христиану объявить себя первым епископом Пруссии. В 1216 году он даже получил от Папы грамоту, в которой черным по белому был указан его новый титул.

Гроссмейстер Тевтонского Ордена Генрих фон Вальпот. Средневековая гравюра

В лучах этой славы епископ Христиан грелся восемь лет. И все это время добжиньские братья продолжали досаждать Пруссии набегами. Серьезного урона они нанести не могли, но все же так раздразнили пруссов, что в 1224 году их отряды сравняли с землей и монастырь в Оливах, и добжиньских братьев, а заодно и большую часть Польских княжеств. А докучливого епископа изловили и увезли в плен. Сам по себе факт разграбления Польши пруссами в 1224 году не особо замечателен. Они это и раньше проделывали неоднократно. Но ни один поход не имел таких последствий, как этот. До смерти напуганный пруссами, князь Конрад Мазовецкий именно с этого момента начнет донимать Папу слезными письмами с просьбой защитить от язычников. А Папе как раз некуда было девать Тевтонский Орден. Вот тут-то все и началось.

1224 год

Князь Куявии и Мазовии Конрад задумал хитрую комбинацию, при помощи которой хотел убрать с дороги к великопольскому престолу собственного брата — Леха Белого. А поскольку силенок у него было маловато для такой операции, Конрад Мазовецкий позвал в помощь пруссов и русских князей Галицких. Братья Галицкие с удовольствием разграбили столицу Леха Краков, а пруссы пожгли почти всю Польшу, не делая различий между землями Леха и Конрада. Леха Белого они, конечно, убили, но досталось и Конраду. Говорят, тот спрятался от пруссов в навозной куче, но боевые прусские собаки откопали его и там.

Когда бедняга Конрад увидел счет, выставленный пруссами за услуги, заплакал горючими слезами и стал жаловаться Папе римскому. А тот как раз ломал голову над тем, куда бы отослать Тевтонский Орден со всеми его рыцарями. Направить их на пруссов показалось Папе замечательной идеей. Так он и поступил.

В 1226 году, через два года после прусского похода на Польшу, Великий Магистр Тевтонского Ордена Герман фон Зальца и Конрад Мазовецкий подписали договор, согласно которому Орден обязался защищать Конрада, а тот, взамен, отдал рыцарям во временное пользование Хелминскую землю.

Хелминская земля (Кульмерланд)

Ныне — Хелмно (ранее Кульм) в Польше. Князь Конрад Мазовецкий, великодушно отдавая эти земли Тевтонскому Ордену, слегка кривил душой — эти пустынные тогда территории были спорными. Кроме Велькопольского князя, их считало своими исконными землями прусское племя помезан. Таким образом, Конрад не только расплачивался чужим имуществом, но и заранее стравливал Орден с пруссами.

1230 год

На берегах Вислы, где проходила западная граница Пруссии, появился первый отряд крестоносцев под руководством Германа Бальке, и вроде бы даже поставили там замок Фогельзанг.

В результате девяти лет кровавых боев рыцарям удастся захватить неприступную прусскую крепость Хонеда, позже переименованную в замок Бальга. Сразу скажем, что взятие этой твердыни не принесло Ордену особой славы. После нескольких месяцев безуспешной осады им удалось подкупить какого-то прусса, и тот показал тайную тропу в крепость, идущую через болота.

Руины замка Бальга. Современная фотография

Фогельзанг

Петр Дуйсбургский в «Хронике земли Прусской» пишет, что замок Фогельзанг примерно в 1230 году построил на левом берегу Вислы Великопольский князь Конрад Мазовецкий, якобы специально для Тевтонского Ордена, чтобы тому было сподручнее напасть на Пруссию. Менее ангажированные источники указывают, что Фогельзанг был первым укреплением, построенным самими крестоносцами на правом — прусском — берегу Вислы. Так или иначе, Фогельзанг стал символом наступления христианства вообще и Ордена в частности на языческую Пруссию. Но вот незадача — до сих пор никому не удалось найти его руин. Пищи воображению добавляет и само название замка: оно переводится на русский язык как «пение птиц». Столь необычное для рыцарской крепости название сага объясняет тем, что замок был будто бы построен в ветвях гигантского дуба, стоявшего на берегу Вислы. Более того, иногда этот замок называли еще и «гнездом орла». Что только усиливает намек на его древесное происхождение. Странная легенда слишком похожа на детскую сказку. Как-то не вяжется она с образом одетых в плащи с черным крестом суровых рыцарей-аскетов, прошедших Палестину с двуручными мечами в руках.

А между тем разгадка тайны Фогельзанга вовсе не так далека, как кажется. Достаточно внимательнее присмотреться к тексту хроники того же Петра Дуйсбургского. Вот что он пишет об ощущениях, обуревавших воинов из отряда Германа Бальке в то мгновение, когда они впервые увидели Пруссию, куда до них почти не ступала нога христианина: «Стоя маленьким отрядом перед бесчисленным множеством врагов, они пели песнь скорби, ибо… шли в страну ужаса…»

Вспомним, что в те времена прусские леса населяли не только свирепые витинги, которыми соседние народы пугали детей, но еще и множество волков, медведей, зубров, стада гигантских диких туров. А отряд крестоносцев представлял собой не огромное войско рыцарей, как утверждают летописцы, а группку их нескольких человек. Поэтому вполне можно предположить, что первое свое пристанище незваные гости устроили именно на дереве. Тогда становятся понятны и романтическое название «фогельзанг», и отсутствие замковых развалин.

Впрочем, все сказанное отнюдь не исключает и более поздней постройки неподалеку от памятного тевтонским рыцарям дерева более подходящего образу крестоносцев укрепления. Значит, где-то должны остаться и его следы. Хотя это уже будет другой Фогельзанг — из другой саги. Саги о самой кровавой в истории средневековой Европы войны, длившейся более полувека. Саги об уничтожении целого народа и основании нового европейского государства со старым названием — Пруссия.

Понадобится еще четверть века невиданной резни, чтобы армия высокородных рыцарей короля Богемии Отакара Пржемысла II добралась до Самбии и городка Твангсте, раскинувшегося в месте, где ныне находится Кёнигсберг-Калининград.

Кёнигсберг-Калининград

Археологи уже давно находят на холме, названном Тевтонским Орденом Кёнигсбергом, следы поселения, которому не менее 5000 лет. Однако стройная схема истории города, начатая якобы его отцом-основателем — королем Богемии Отакаром Пржемыслом II, — весьма сомнительна.

Версию о том, что рыцари назвали строящийся замок «Королевская Гора» в честь Отакара Пржемысловича, нам в своей Хронике подсунул первый хронист Пруссии Петер фон Дуйсбург (ниже приведены цитаты из его труда «Хроники земли Прусской». Эту легенду подхватили его последователи-летописцы, она прижилась и сегодня считается аксиомой. Кое-кто уже с легкостью утверждает, что сам король и построил замок.

К тому времени, когда Отакар решил облагодетельствовать человечество крещением пруссов, ему было 24 года, и только год как он прибавил к своим коронам маркграфа моравского и герцога австрийского корону короля Богемии. Титулов у него было много, а вот подвигов маловато — походы в Святую Землю уже вышли из моды. И тут-то приятель, маркграф Бранденбурга Оттон, и подсказал ему счастливую мысль — развлечься в Пруссии. Петер фон Дуйсбург утверждает, что для этого богоугодного дела они собрали 60 тысяч рыцарей. Врет, разумеется.

Высокородных бездельников было в Европе тогда много, но не настолько. Да и попробуйте представить себе, как вся эта тяжеловооруженная толпа на лошадях вместе со своими оруженосцами и кнехтами-пехотинцами взгромоздилась на хрупкий лед залива Фриш Гафф. Поход попросту не состоялся бы.

Печать Отакара

Но даже если рыцарей было только 600, по тем временам это уже считалось огромной армией. Ее бы вполне хватило, чтобы пронестись по полуострову, «спалив все, что могло быть взято огнем, и захватив в плен и убив многих людей». Крупные крепости пруссов, такие как Гермау, благородные рыцари предпочли обойти стороной. «Когда же труд паломничества его был совершен, король вернулся в свое королевство, не понеся больших потерь». Был ли Отакар в Твангсте, достоверных сведений не существует. Скорее всего, Отакар и не подозревал ни о городище Твангсте, ни о планах Ордена построить там замок. А орденские монахи-воины попросту использовали его тщеславие для вторжения в Самбию, куда им дотоле ступить не удавалось. Кроме того, члены Ордена признавали только один авторитет — Самого Господа, ну и еще немножко его наместника на земле, Папу Римского. Они никогда не назвали бы свой замок в честь какого бы то ни было монарха. Так что к Кёнигсбергу король Богемии, вопреки легендам, не имеет никакого отношения.

Гораздо интереснее другое: откуда взялось название «Кёнигсберг — Королевская Гора»? Доподлинно известно, что у рыцарей Ордена не было привычки напрягать воображение, и захваченные замки или поселки они не переименовывали. Если поселок пруссов назывался Тапиов, а замок — Гирмова, они таковыми и оставались: «Тапиау», «Гермау». Каким образом словосочетание «Королевская Гора» заменило «Твангсте»? Вполне вероятно, что холм еще до прихода в Пруссию крестоносцев назывался «Конунггарб». «Конунг» у скандинавов значит «князь» или «король», а «гарб» по-прусски — «гора». Для тех, кого смущает этот лингвистический гибрид, поясню, что в Самбии, где издревле поддерживались братские связи с северо-западом, это было вполне допустимо. Словом, орденские братья, не мудрствуя лукаво, дотошно перевели «Конунггарб» на немецкий язык — так и получился «Кёнигсберг». Только теперь нам вряд ли уже удастся когда-нибудь узнать, в честь какого же короля был назван город.

А Отакар Пржемысл II после того похода зимой 1254–1255 годов побывал в Пруссии еще раз — в 1268 году, о чем очень не любят вспоминать его поклонники.

1255 год

Под Рождество около шести сотен рыцарей, возглавляемых Отакаром, по льду залива перешли из Бальги на Самбийский полуостров, разрушили духовную столицу Пруссии — Ромову — и в устье Преголлы (так эту реку называли пруссы) на высоком холме решили строить замок.

Поначалу, в угоду славянскому происхождению Отакара, замок назовут Краловец, но приживется более привычное для немецкого уха название — Кёнигсберг. Событие это широко известно, и подвиг богемского короля, первым из крестоносцев вторгшегося на территорию прусского племени самбов, считается образцом рыцарской доблести. А вот о том, что Отакар приходил в Пруссию еще раз в 1268 году, почему-то принято умалчивать. Возможно, потому, что его второй поход был не таким славным — пруссы наголову разгромили всю армию короля, нимало не смущаясь тем фактом, что среди крестоносцев был цвет европейского рыцарства — сплошь герцоги да ландграфы. И Отакар бежал из Пруссии самым банальным образом, сверкая пятками, за которые его хватали прусские боевые собаки. И больше никогда сюда не возвращался. Позже он станет оправдываться: дескать, и погода была неподходящая, и лошади какие-то квелые попались…

Но мы-то знаем — гнали пруссы Отакара до самой Вислы и не могли догнать.

1256 год

Рыцари Тевтонского Ордена перекрыли плотиной Кошачий ручей. Ниже плотины встали три мельницы, а выше образовался пруд, позже названный Замковым, поскольку на берегу его вскоре вырос замок Кёнигсберг.

Теперь замка нет. Вместо него торчит, как призрак коммунизма, недостроенное здание Дома Советов, а сам пруд теперь называется Нижним озером. Впрочем, от этого он не стал менее привлекательным и полноводным. А ведь ручей, давший начало пруду, назывался «Кошачьим» оттого, что его могли перейти вброд даже кошки. Вот что получается, когда за дело берутся умные люди — получаются красивые озера. Это уже после люди с другим складом ума рушат на берегах озер замки и строят уродливые памятники собственной глупости.

Замковый пруд

Когда-то в Кёнигсберге считалось само собой разумеющимся, что каждая ведьма время от времени становится кошкой. Более того, по ночам эти кошки садились в свои маленькие лодочки и катались по ручью, возле которого был построен замок. Оттого якобы и назвали тот ручей Кошачьим. Есть, правда, и другая версия — ручей могли перейти вброд кошки. Но, независимо от того, какая история вам нравится больше, ручья в том месте, где по ночам любили кататься ведьмы, мы теперь уже не увидим. Но пруд остался.

Сегодня старушки с внуками кормят там хлебом нахальных лебедей. Как знать, возможно, эти разжиревшие водоплавающие — потомки той пары птиц, которую поселили на пруду еще в 1525 году. Именно тогда властями Пруссии была сделана первая попытка превратить окрестности водоема в место прогулок и отдыха горожан. Правда, горожане тогда были еще не очень сознательными и, согласно своему средневековому менталитету, еще 200 лет продолжали сваливать и сливать в пруд нечистоты (справедливости ради, следует сказать, что в 70-е годы уже XX века наши с вами сограждане поступали так же).

Замковый пруд. Фотография конца XIX века

Однако стоило городу облагородить берега — и отношение к пруду изменилось. Произошло это в середине XVIII века. Тогда и стал Замковый пруд центром культурной жизни города.

По ночам на лодках катались студенты с барышнями. На берегах появились кафе и рестораны, в ухоженных парках гуляли обыватели с детьми и собачками, а земли в районе пруда так подорожали, что построить там дом могли только очень богатые люди.

Заметим, что именно на берегах Замкового пруда стояли резиденции сразу двух масонских лож — «Мертвой головы» и «Феникса». Там же, в доме купца Айхмана, в свои приезды в Кёнигсберг любила останавливаться королева Луиза.

Замковый пруд был столь любим кёнигсбержцами, что один немецкий юморист даже как-то окрестил город «Кёнигсберг-на-Замковом пруду». Он же в своих записках заметил: «В Данциге всюду чувствуется озабоченность. Хочется идти и что-то делать, производить. В Кёнигсберге же в воздухе носится музыка!»

Немудрено — только на Замковом пруду каждый четверг несколько городских оркестров устраивали концерты. Лодок было столько, что лебеди, привыкшие брать пищу из людских рук, не могли подобраться к берегу. Это возмутило кёнигсбергский Союз защиты животных, и он не только потребовал освободить для лебедей южную часть пруда, но и заставил городские власти выстроить птицам дом на воде — в форме небольшого готического храма. Кстати, жили в том домике не только привычные нам белые лебеди, но и черные — австралийские.

Непомерная популярность Замкового пруда среди горожан однажды сыграла с ними дурную шутку. 13 сентября 1869 года, во время очередного ночного праздника с фейерверком, устроенного королем Вильгельмом, перила моста не выдержали напора зевак — и несколько сотен кёнигсбержцев оказались в воде. Тридцать два человека утонули.

Трагедия эта, впрочем, никак не повлияла на любовь горожан к своему пруду. Достаточно сказать только, что когда некий революционно настроенный архитектор садов Ленне предложил засыпать пруд и на его месте разбить парк, бедного авангардиста чуть не линчевали. С 1810 года, с того самого дня, когда король подарил горожанам Замковый пруд, они считали его своим, чистили на собранные вскладчину деньги, на общественные же средства благоустраивали.

Между прочим, на дамбе, перекрывшей ручей, в XVI веке поселились французские протестанты-гугеноты, которые бежали от «варфоломеевских ночей» под защиту герцога Альбрехта. Эту улочку так и назвали «Французской». Позже именно там, между замком и прудом, родился мальчик, которого звали Эрнст Теодор Амадей Гофман.

1260 год

В пристроившемся к замку поселении Штайндамм Орден начал чеканку собственных денег — динариев и пфеннигов.

Орденские монеты

Но уже в следующем, 1261 году, пруссы развеют по ветру и монетный двор, и сам поселок — начнется одно из самых значительных восстаний в истории прусской войны. Самбы под предводительством Гланде и Налубе, вармы Глаппе и натанги Герка Монтемина осадят замок Кёнигсберг, и осада будет длиться целых четыре года. Две последние личности довольно примечательны. Глаппе — тем, что его именем назван холм в Кёнигсберге, где позже его повесили. Монтемин же прославился жестокостью. Очень он любил смотреть, как горят люди. Например, вместо того чтобы развестись с женой-немкой, он взял да и сжег ее на костре. А своего друга, у которого жил в Магдебурге, он так уважал, что спалил его верхом на лошади, вместе с невинным животным.

Гланде, Налубе

Князья самбов. Наряду с Диваном, Глаппе и Герком Монтемином — наиболее известные лидеры прусского сопротивления нашествию крестоносцев в период обострения войны в 1261 году.

1270 год

Была построена плотина, которая образовала пруд, названный ныне Верхним. Изначально он был предназначен для разведения рыбы. Там держали карпов, линей, угрей и прочие вкусности. Любопытно, что этот пруд на 22 метра выше Прегеля. На нем и сейчас можно увидеть людей с удочками.

1286 год

Городские права, закрепленные городской конституцией, получил Альтштадт — первый из трех городов, ставших впоследствии основанием будущего Кёнигсберга. В 1300 году такие же права будут дарованы Лёбенихту, а в 1327 городом станет называться и поселок Кнайпхоф, расположенный на одноименном острове. Для того чтобы в народе созрела идея создать союз независимых городов под общим названием Кёнигсберг, понадобится еще 500 лет. А до этого города будут жить как маленькие, но очень самостоятельные государства.

Кнайпхоф. Фотография конца XIX века

К этому же времени относится и открытие одной из самых старых общественных школ в Европе — так называемая «Кнайпхофская» школа была основана в 1296 году. Стоит заметить, что в отличие от подобных заведений в других странах, в эту школу записывали своих чад не только граждане с тугими кошельками — она была общедоступной.

1299 год

Епископ Зигфрид фон Регенштайн заключил договор с четырьмя авантюристами, которые обязались выстроить город у стен замка Шёневик, на берегу залива Фриш Гаф. Сегодня такой договор показался бы, мягко говоря, рискованным. Невозможно поверить, но за шесть лет эти четверо действительно выстроили город, который в 1305 году получил все законные городские права. Назывался этот город Фишхаузен (сегодня — Приморск), и известен он не только тем, что был столицей провинции Замланд (сегодняшнего Зеленоградского района).

Фишхаузен. Рисунок Кристофа Хартноха. Конец XVII века

В XVI веке в кирхе Фишхаузена герцог Альбрехт венчался законным браком с принцессой датской Доротеей. Видимо, в память об этом событии позже герцог сошлет в замок Фишхаузен своего умалишенного сына, где тот и просуществует до самой смерти. Кроме того, там же, в Фишхаузене, Альбрехтом был подписан договор с послами Московского княжества, которые обещали помочь материально Пруссии в войне с Польшей. Альбрехту, правда, пришлось очень долго ждать денег из Москвы, а когда те пришли, выяснилось, что их не хватает даже на то, чтобы прокормить лошадь герцога, не то что его рыцарей.

Во время последней войны Фишхаузен был сильно разрушен, однако развалины замка и несколько древних кварталов с домами, требовавшими ремонта, еще гордо возвышались над шоссе. Отремонтировать их не успели: в область пожаловал высокий гость — Никита Сергеевич Хрущев, — и чтобы непрезентабельные с виду дома не резали ему глаз во время путешествия в Пиллау/Балтийск, их в одну ночь сровняли с землей. Такие темпы работ и не снились средневековым зодчим, которые вчетвером выстроили город за шесть лет. Знай наших!

Залив Фриш Гафф

Ныне — Вислинский залив.

1301 год

Епископ Анзельмус срубил один из дубов пруссов, под которым те отправляли свои языческие обряды. Говорят, дуб был вечнозеленым и таким толстым, что за ним спокойно могли спрятаться несколько рыцарей вместе с лошадьми.

Вот эти самые рыцари 12 дней напролет рубили могучее дерево, но так и не смогли его повалить — топоры отскакивали от него, как от гранитной скалы. И тут подскочил епископ Анзельмус и в два счета срубил злосчастный дуб — чтоб неповадно было пруссам возле него молиться своим богам.

Считается, что у епископа был какой-то особенный, священный, топор. Потому поселение, что возникло на этом месте, так и назвали: «Хайлигенбайль» — то есть «Священный Топор».

Сегодня город зачем-то переименовали в «Мамоново». Вот, поди ж ты — какое-то там Мамоново, а ему уже за 700 лет перевалило…

1315 год

Городские права получил Кройцбург — город, примостившийся у одноименного замка. Нынче это поселок Славское Багратионовского района, в котором ничто уже не напоминает о городском устройстве.

Некогда Кройцбург был очень знаменит всякого рода приведениями и призраками, которые в немыслимых количествах бродили в его окрестностях. Дело в том, что в XVI веке замок Кройцбург был подарен герцогом Альбрехтом магу и чародею Павлу Скалиху. Тот и наводнил замок (а заодно и город) всякой нечистью. Причем эта публика была настолько нахальна и развратна, что однажды в полнолуние, во время очередного шабаша, подожгла городскую ратушу. А поскольку горожане по ночам боялись и нос из дома высунуть, никто здание не тушил. Огонь перекинулся на соседние дома. Так сгорел целый квартал. А привидений от этого не убавилось.

1323 год

Появилась первая критическая статья о первом же театрализованном представлении на территории Кёнигсберга. Пьеса была о святой Катерине и шла на рыночной площади Альтштадта. Актеры очень старались, и торговцы вкупе с зеваками, тронутые до глубины души судьбой главного персонажа, даже прослезились. Постановка понравилась всем горожанам.

Кройцбург. Рисунок Кристофа Хартноха. Конец XVII века

1326 год

Петром Дуйсбургским была закончена «Хроника земли Прусской». Конечно, поскольку Петр был монахом Тевтонского ордена, он, подобно кулику, любовался только своим болотом. В рыцарях Ордена у него состояли одни благородные герои и великомученики. А у пруссов, если верить автору, морды были откровенно звериные.

Однако это — единственный достоверный летописный памятник того времени, по которому мы можем судить о событиях XIII и XIV веков на территории Пруссии. Прямо скажем, труд великий. Так что честь и хвала скромному труженику пера Петру из Дуйсбурга!

1336 год

Городок Велау, что стоял возле разрушенной прусской крепости Велава на высоком берегу Прегеля, получил городские права.

Велау

Ныне — город Знаменск. Герб — на зеленом щите голова золоторогого оленя и над ней — звезда. Статус вольного города Велау, построенный неподалеку от разрушенного в XIII веке орденского замка, получил в 1336 году из рук гроссмейстера Ордена — Дидриха фон Альтенбурга.

К 1380 году город окружили крепостной стеной. Может показаться странным, но в этом маленьком городке в те времена было сразу два монастыря. Один, открытый в 1349 году, — францисканский, и второй — бернардинцев, осевших здесь в 1447 году. Правда, после прихода к власти в Тевтонском Ордене герцога Альбрехта и принятия им лютеранства — государственной религии Пруссии — оба они были закрыты.

Велау. Ратуша. Фотография конца XIX века

В 1657 году в Велау был подписан договор между курфюрстом Фридрихом Вильгельмом и польским королем Яном-Казимиром, который навсегда закрепил независимость Пруссии от польской короны.

В истории этого города есть еще один любопытный факт — однажды ему пришлось исполнять роль столицы Пруссии. Правда, событие это было отнюдь не радостным. Во время самой страшной эпидемии чумы 1709–1710 годов правительство оставило оцепленный солдатами Кёнигсберг и переехало в Велау. Однако чума не пощадила и новую столицу. А в тот год Велау был еще и затоплен разлившимся Прегелем. Вообще этому городу сильно не везло: река заливала его с завидной регулярностью, а при отсутствии наводнений жителей преследовала другая напасть — пожары.

Тем не менее к 1939 году город насчитывал 8536 жителей, в нем была ежедневная газета со своей типографией, бумажная фабрика, газовый и маргариновый заводы, электростанция. Кроме того, в Велау с XIX века проходили знаменитые конные ярмарки.

1339 год

Впервые вышел указ о правилах поведения на улицах Кёнигсберга — это и были первые правила дорожного движения. Центральные улицы к тому времени уже были замощены булыжником. Запрещалось под страхом штрафа: загромождать их тележками, повозками, а также пьяными людьми. Кроме того, возбранялось выплескивать на проезжую часть помои, мусор и прочие отходы. Лошадиный навоз должно было вовремя убирать и складывать в отдельные кучи вместе с прочим хламом. А кучи эти (обратите внимание, господа современные мусорщики!) вывозились в течение трех дней.

Похоже, что вся эта суета с коммунальным хозяйством города была затеяна не просто так: в том же 1339 году Кёнигсберг вошел в очень солидную по тем временам организацию — союз северных торговых городов под названием «Ганза». Вот власти и прихорашивали город, чтобы не ударить лицом ни в грязь, ни в навоз.

1370 год

Закончено строительство стены вокруг города Альтштадт. Сооружение 9-метровой высоты и толщиною в два метра являлось отнюдь не декоративной деталью городского ландшафта. Времена были еще не совсем цивилизованными, и охотников поживиться за счет разбогатевших горожан вокруг Пруссии было предостаточно.

В том же 1370 году на Кёнигсберг двинулась огромная армия литовцев под предводительством братьев Ольгерда и Кейстута. Но до столицы они не дошли — орденские рыцари вместе с ополчением горожан встретили их у поселка Рудау, неподалеку от сегодняшнего Зеленоградска. Там и произошла знаменитая битва, в которой погиб маршал Ордена, и прославился подмастерье башмачника Ганс Заган.

В бою литовцы имели неосторожность ранить молодого человека в ногу, и тот от боли так рассвирепел, что схватил первую попавшуюся под руку палку и так отметелил большую часть вражеского войска, что литовцы надолго забыли дорогу в Пруссию. А той палкой оказался флаг, который выронил какой-то незадачливый рыцарь — из-за него сражение чуть было не проиграли. Но когда рыцари увидели, что кто-то флаг поднял и отчаянно размахивает им, решили: пора наступать. Так и прогнали литовцев назад, в дикие леса Литвы.

А подмастерью Гансу дали дворянский чин, и стал он зваться Ганс фон Заган. Его именем назвали улицу, которая теперь почему-то стала «Нарвской».

Ганс Заган

Легенда о башмачнике Гансе Загане, подхватившем знамя Ордена и тем самым поддержавшем готовых уже дрогнуть рыцарей, вообще-то довольно хлипкая, хотя и симпатичная. Трудно поверить, что исход этой действительно великой битвы зависел от какого-то подмастерья.

Это предание больше напоминает чей-то политкорректный трюк в налаживании отношений между горожанами-ремесленниками и рыцарями замка Кёнигсберг. Более того, истории известен и другой фон Заган — Балтазар, рыцарь, возглавлявший войска Ордена в борьбе с городами.

Возможно, здесь произошла подмена одного героя другим, с одновременной сменой знака с минуса на плюс.

Так или иначе, но скульптура легендарного башмачника Ганса Загана украшала ратушу Кнайпхофа, а пивоварня замка Кёнигсберг обязана была в честь героя каждый год на праздник Троицы бесплатно выставлять горожанам Кнайпхофа крепкое и сладкое пиво «Шмекбир», сваренное специально для этого случая. Подавали его, естественно, с закуской, причем с хорошей. Например, в 1597 году на приготовление закусок ушло 15 быков и 34 теленка. Сколько при этом было выпито пива, история скромно умалчивает.

1380 год

Было, наконец, закончено строительство Кафедрального собора на Кнайпхофе, который мы еще и сегодня имеем удовольствие наблюдать. Строился храм в течение 50 лет. Но не потому, что в те времена не умели строить или не хватало материалов. Просто основатель собора епископ Иоган Кларе очень хотел, чтобы собор более походил на замок, чем на приют для верующих. Наверное, у него были какие-то свои тайные мысли на этот счет.

Кафедральный (Домский) собор Кёнигсберга. Фотография конца XIX века

Однако в Тевтонском Ордене ребята были не глупее епископа и эти его тайные планы быстро раскусили. И не дали строить собственную крепость. Тот поначалу обиделся и сказал, что вообще ничего строить не будет. Но потом остыл и согласился, что с такими амбициями в Историю попасть трудно. Правда, остепенился епископ немного поздновато. Он так и не увидел окончания строительства — умер намного раньше. Зато похоронили его в этом соборе, и он вошел-таки в Историю как его основатель. Очень важно вовремя наступить на горло собственным амбициям!

1394 год

В Кёнигсберге был издан указ, согласно которому все обыватели трех его городов — Альтштадта, Лёбенихта и Кнайпхофа — независимо от достатка и положения обязаны были иметь оружие и доспехи. Все жители, без исключения, по очереди несли службу у ворот и на городских стенах, патрулировали по ночам улицы. Пожалуй, это был первый известный нам закон о всеобщей воинской повинности. Правда, до того, чтобы забирать в армию на два года детей, тогда еще не додумались.

В том же 1394 году отдельным указом учреждалась пожарная служба. Примечательно, что пожарными стали те люди, которые имели дело с огнем по специфике своей профессии — кочегары пивоварен и бань. Они обязаны были иметь весь необходимый инструмент для того, чтобы организовать из соседей бригады по тушению пожаров. За это им полагалось постоянное жалованье от городских властей. Кроме того, каждый горожанин перед входом в свой дом обязан был держать две бочки с водой и кожаные ведра.

1394 год

Были введены правила торговли для чужестранцев. Надо признать — «драконовские». Гости города не имели права заводить в городе ни собственных складов, ни торговых точек. Они не могли заключать сделки между собой, а весь привезенный товар были обязаны оптом сбывать местным купцам. Более того, их нахождение в Кёнигсберге ограничивалось летними месяцами. Короче говоря, драли с чужаков три шкуры.

В те времена кёнигсбержцев не интересовали иностранные инвестиции — они и так были богаты. Говорят, жены ремесленников прогуливались по улицам в одежде с серебряными пуговицами.

1411 год

В Торне — ныне это польский город Торунь — был подписан мирный договор между Тевтонским орденом и Польшей, который завершил так называемую Великую войну между этими странами.

Для Ордена договор был унизительным, но другого трудно было ждать после сокрушительного поражения в битве под Танненбергом за год до этого. На стороне Польши выступила не только Литва, но и некоторые русские князья, при ведшие с собой еще и татар. Численность войск, противостоящих Ордену, превышала количество рыцарей почти в десять раз.

Договор этот считается предвестником конца расцвета орденского государства. Но это еще не было концом.

Окончательно добил Орден другой договор, подписанный там же, в Торне, в 1466 году, после Тринадцатилетней войны, в ходе которой Орден еще хотел вернуть утраченные позиции.

Битва под Танненбергом/Грюнвальдом. Рисунок неизвестного художника XVI века

Однако потерял все и даже вынужден был признать себя вассалом. Зависимость от Польши продолжалась 200 лет, и немцы впоследствии никогда не простят полякам этого позора. А как они отомстили — мы знаем.

Но, несмотря на эти огорчения, в XV веке жизнь в Кёнигсберге была бесконечным праздником. Ярмарки продолжались по четыре недели, а устраивать у себя дома балы наловчились даже жены ремесленников. Пива и вина пили столько, что в 1430 году специальным постановлением синода было запрещено продавать в трактирах спиртное до утреннего богослужения. А после обедни священники ездили по городу с особо порядочными гражданами и отлавливали праздношатающийся сброд, чтобы пристроить эту публику хоть к какой-то работе. Кёнигсберг был очень богат, и сюда стремились лодыри всех мастей из соседних стран.

Битва под Танненбергом

В русской и польской литературе эта битва носит название Грюнвальдской. Объясняется это тем, что сражение случилось в поле между двумя деревнями. Польско-литовско-татаро-русские войска наступали от Грюнвальда, а Орден располагался у деревни Танненберг.

1413 год

В Кёнигсберге был зарегистрирован профсоюз музыкантов. Кому-то эта дата может показаться не столь знаменательной, чтобы ее упоминать в нашей хронике, но в те времена трубач, к примеру, в чьи обязанности входило подавать сигнал с башни в случае пожара или вражеского нападения, пользовался куда большим уважением, чем теперь. Без скрипки не станцуешь на крестинах племянника. А радио с «диджеями» тогда еще в моду не вошло.

1420 год

В Кёнигсбергском Альтштадте открылась первая аптека. В XVIII веке их было уже десять, в 1914 году — 27, а в 1939 — целых 38.

Хотите знать, сколько в этом городе было аптек к 1990 году? Двадцать девять… Такая вот странная арифметика.

1440 год

В Эльбинге состоялся съезд сословий городов Пруссии, на котором горожане решили, что они уже достаточно умны и богаты, чтобы обходиться без руководства Ордена. Так был создан Прусский союз городов, который поначалу казался игрой в независимость. Дело в том, что города и так никто в правах не ущемлял, они пользовались политической свободой как независимые государства. Но свободы, как и денег, никогда не бывает достаточно. Лидерам Прусского союза хотелось абсолютной власти. И в 1454 году они взяли и объявили Ордену войну.

Война эта поначалу была смешной. Например, когда горожане осадили замок Кёнигсберг, рыцари решили сдать его без боя. Ну не воевать же, действительно, с пивоварами и шорниками! Тем более что те собрали 200 марок — по тем временам весьма немалые деньги — рыцарям на дорогу. Лишь бы ушли из замка. Но далее события развивались уже не так весело. Лидеры Прусского союза вдруг попросили польского короля об опеке и изъявили желание присоединить Пруссию к Польше. Рыцари Ордена, сообразив, что запахло уже совсем нешуточными страстями, вернулись в Кёнигсберг. Внутри городов вспыхнул мятеж ремесленников, совсем не жаждавших видеть у себя в начальниках поляков. Разразилось настоящее сражение — единственное на протяжении всей истории Кёнигсберга вплоть до 1945 года, — которое происходило на улицах города.

Потом в прусскую усобицу ввяжется польская корона, и все закончится Торнским миром, в результате подписания коего Пруссия потеряет всю западную часть страны и собственную независимость на долгие 200 лет.

Эльбинг

Ныне — город Эльблонг в Польше.

1455 год

Альтштадт украсил свою ратушу часами с головой яппера. Каждый час при бое курантов скульптурная голова бородатого мужика в короне появлялась в оконном проеме под часами, высовывала длинный язык и дразнила им горожан, при водя в смущение добропорядочных девиц.

Япперы

Так в древности жители одного из городов Кёнигсберга — Альтштадта — звали тех, кто жил на острове за одним из рукавов реки, в Кнайпхофе.

Города Кёнигсберга и их горожане, как и положено добрым соседям, откровенно недолюбливали друг друга. Бывало, что эти чувства выливались в вооруженные столкновения и даже войны. Вот после одной из таких стычек альтштадтцы и пристроили к часам на башне своей ратуши отвратительную рожу, которая показывала язык Кнайпхофу. Надо добавить, что демонстрация языка в те времена была столь неприличным жестом, что порядочные барышни старались проходить мимо ратуши, не поднимая головы. Башня по тем временам была высокой, яппер виден издалека, а кнайпхофцы, глядя на эту карикатуру на самих себя, приходили в ярость.

Но альтштадтцам и этого показалось мало. В 1528 году, при реконструкции ратуши, они соорудили вторую башню и повесили на нее еще одни часы — с еще одним яппером. Теперь, отмечая время, бородатые физиономии показывали языки Кнайпхофу по очереди.

Альтштадтская ратуша. Фотография конца XIX века

Через 200 с лишним лет, в 1774 году, Альтштадт задумал строить новую ратушу. К тому времени уже никто не называл кнайпхофцев «япперами», зато это имя накрепко прилипло к головам на альтштадтских часах. Да и кёнигсбержцы, независимо от того, где они жили, привыкли к часам. Тем более что и независимых городов уже не было, а заседали их депутаты сообща в той самой альтштадтской ратуше. Поэтому одни часы с головой яппера на новую ратушу все-таки перенесли. И надо же такому случиться — через год после их запуска в открытый рот яппера влетел воробей, да так неудачно, что сломал механизм часов, и они остановились. Вот тут-то кнайпхофцы и вспомнили многолетнее унижение и мгновенно дали альтштадтцам прозвище «пожиратели воробьев». Часы тогда, конечно, починили, но механизм самого яппера восстанавливать почему-то не стали. Вероятно, из политкорректности.

Но совсем про эту достопримечательность Кёнигсберга все же не забыли, и в 1832 году был изготовлен третий яппер, окончательно примиривший всех горожан. Это была позолоченная голова льва. Лев, как и япперы до него, тоже высовывал красный язык при бое часов, но это уже никого не раздражало. Более того, он стал гордостью всех кёнигсбержцев и любимцем детворы. И служил таковым вплоть до августа 1944 года, до налета на город бравой английской авиации, шесть сотен самолетов которой смели с лица земли центр старого Кёнигсберга со всеми его культурными ценностями.

1490 год

17 мая появился на свет Альбрехт — маркграф фон Бранденбург-Ансбах из династии Гогенцоллернов, последний Великий Магистр Тевтонского Ордена и первый герцог Пруссии. Этот человек олицетворял целую эпоху в истории Пруссии, поэтому неудивительно, что из книг о нем можно составить библиотеку. Ниже мы еще вернемся к Альбрехту, а здесь отметим только, что в 1490 году он стал восьмым ребенком в семье маркгафа Фридриха цу Ансбах. Мать его, принцесса София — дочь польского короля Казимира Ягеллончика IV, — произвела на свет в общей сложности 17 детей. С противозачаточными средствами, сами понимаете, тогда было туго.

Альбрехт Гогенцоллерн. Портрет работы Лукаса Кранаха. Начало XVI века

1498 год

Великий Магистр Ордена Фридрих Саксонский впервые за все годы существования замка Кёнигсберг дозволил женщинам ступить под его своды. Правда, неизвестно за какие услуги им была оказана такая честь. Но будем считать, что гроссмейстер знал, что делает.

1500 год

Орденом, церковью и городскими властями был принят документ, узаконивший попрошайничество. Сразу 70 субъектов, уплатив соответствующий налог, получили лицензии на данный вид деятельности. Отныне нищенство становилось в Кёнигсберге профессией — со всеми вытекающими правами и обязанностями. Примечательно, что клянчить у кирх, когда оттуда выходил особенно расчувствовавшийся народ, запрещалось.

1511 год

Альбрехт Бранденбургский избран Великим Магистром Тевтонского Ордена. Ему был 21 год. Выбирая его, орденские деятели тогда и представить не могли, какую свинью сами себе подкладывают. Вскоре он выгонит Орден из страны, а за ним — и католических попов. И объявит себя герцогом, а Пруссию — светским государством. Но это будет позже.

А пока Альбрехт, едва вступив в должность, отказался присягать на верность польской короне, и возмущенный польский король Сигизмунд — кстати, его родной дядя — объявил Пруссии войну. Альбрехт искал помощи и у германских княжеств, и у Московского. Немцы отказали сразу, а московиты пообещали золотые горы, но не дали ничего.

1520 год

Польская армия подошла к Кёнигсбергу. Поляки с ходу заняли фермы в предместьях, перетаскали оттуда всех гусей и съели большую часть свиней. Неделю польские рыцари стояли на холме перед городом, ежедневно совершая набеги на крестьянские хозяйства. Кёнигсберг усиленно готовился к штурму, но поляки постеснялись напасть на город и ушли, уводя за собой крупный рогатый скот.

На этом прусско-польская война и закончилась. В Торне было заключено перемирие, которое растянулось на 100 лет.

1523 год

Друг и соратник Мартина Лютера Иоханнес Брисманн прочел в Кафедральном соборе Кёнигсберга первую евангелическую проповедь. Очень скоро подобные проповеди стали звучать во всех храмах города и Пруссии.

1524 год

Из-под рук печатника Ганса Вайнраха в Кёнигсберге вышла первая книга. В том же году была построена и первая бумажная фабрика.

1525 год

Подписанием нескольких документов орденское государство окончательно прекратило свое существование, а крест на белом флаге сменил черный орел, что, однако, не меняло национальных цветов Пруссии — черного и белого. Позже крест еще вернется на флаг, и оба символа будут мирно существовать рядом до тех пор, пока их не присвоит Германия. А в 1525 году Альбрехт Гогенцоллерн собрал ландтаг, в котором все прусские сословия торжественно присягнули на верность герцогу и его орлу.

Началась новая эпоха в истории Пруссии. Герцог Альбрехт под влиянием идей Реформации стал привлекать в Кёнигсберг прогрессивно мылящих людей со всей Европы. Впрочем, стоит оговориться, революционные идеи бродили не только в головах герцогов и всяких докторов теологии. Затронули они и души крестьян. В те времена редкая страна не была охвачена пожарами крестьянских бунтов. Пруссы тоже решили показать, что не лыком шиты. 28 октября 1525 года огромная толпа простолюдинов в несколько тысяч человек двинулась на Кёнигсберг.

Панорама Кёнигсберга. Рисунок XVI века

Вряд ли они ясно отдавали себе отчет в своих действиях. Но ведь толпе важны не сами идеи, а действия: ввяжемся в драку, а там посмотрим, что из этого получится…

Но никакого бунта у прусских крестьян не вышло. Перед Кёнигсбергом их встретил герцог с двумя тысячами хорошо вооруженных рыцарей. И крестьянам как-то сразу Реформация стала казаться чуждой. Им всем вдруг захотелось домой, к своим женам и брошенным хозяйствам.

Через пару месяцев герцог отпустил арестованных зачинщиков и объявил народу, что всех прощает. Вот и вся история крестьянского бунта в Пруссии.

1526 год

Монах Симон Грюнау закончил десятилетний труд с названием «Прусская хроника». Это была уже вторая — после Петра Дуйсбургского — работа, призванная хоть как-то упорядочить историю Пруссии.

В общем-то, ничего оригинального в «Хронике» не было: большую часть информации Симон попросту передрал у Петра. И книжку эту, может, никто и не помнил бы, если б не приведенные в ней сведения, якобы почерпнутые Грюнау из записок самозваного епископа Христиана, которые тот будто бы написал за 300 лет до этого, будучи в плену у пруссов.

Сведения эти уникальны, и их правдивость не подвергается сомнению. Но вот загадка: кроме автора «Хроники» этих записок больше никто никогда не видел. Вопрос о том, где монах взял записки Христиана, и куда они девались после, не дает покоя историкам по сию пору. Оттого все и помнят Симона Грюнау.

1535 год

Строительство знаменитых кёнигсбергских мостов наконец было закончено. Построен шестой — «Высокий» — мост, и седьмой, соединивший острова Ломзе и Кнайпхоф, — «Медовый».

Тогда и появилась математическая головоломка: как пройти по всем мостам Кёнигсберга, не проходя ни по одному из них дважды. Над ее решением в течение двух веков бились не только горожане, но и лучшие европейские умы.

В 1736 году задача о семи мостах заинтересовала выдающегося математика Леонарда Эйлера — так было положено начало развитию топологии.

Мосты Кёнигсберга через Прегель

Грюне Брюкке — Grüne Brücke («Зеленый мост») и Крамербрюкке — Krämerbrücke («Лавочный мост») стояли на рукавах реки под сегодняшним эстакадным мостом.

Шмидебрюкке — Schmiedebrücke («Кузнечный мост») и Кёттель Брюкке — Kättel Brücke («Потроховый мост», ныне восстановлен) были восточнее и, подобно первым двум, соединяли Кнайпхоф с районами — соответственно, с Альтштадтом и Форштадтом.

Хольцбрюкке — Holzbrücke («Деревянный мост», сохранился) соединял Альтштадт с островом Ломзе, а последний соединял с Кнайпхофом Хёнигбрюкке — Hönigbrücke («Медовый мост», сохранился).

Хойе Брюкке — Hohe Brücke («Высокий мост», сохранился) соединял Ломзе с континентом на юге.

Уже в XX веке чуть севернее Высокого моста с Ломзе в район Форштадт были построены восьмой — Императорский («Кайзер Брюкке») — мост и сохранившийся доныне двухъярусный железнодорожный — девятый.

Кроме того, в городе было более сотни мостов и мостиков через ручьи, пруды, озера и оборонительные городские рвы.

Лавочный мост. Фотография конца XIX века

Ломзе

К счастью, этот огромный остров, образованный рукавами Прегеля, переименования советской поры обошли стороной. Впрочем, даже если пролетарские топографы и дали ему другое название, оно не прижилось, и сегодня остров носит свое исконное имя — Ломзе. Оно само по себе является лингвистическим памятником, поскольку пришло к нам от древних ариев: словом «лом» те называли топкую низину.

Именно из-за этой особенности острова — болотистой низины, к тому же отрезанной от цивилизации рукавами реки, — на Ломзе до середины XV века не ступала нога человека, несмотря на то, что рядом, за Прегелем, кипела жизнь. Правда, предусмотрительный магистрат Альтштадта уже в 1404 году добился суверенитета над этими землями и тут же, на всякий случай, построил Деревянный мост, по которому горожане ходят и сейчас. Но тогда мост вел в никуда, в болото. Только через 60 лет после торжественного открытия моста альтштадтцы начали рыть на Ломзе дренажные каналы, насыпать дамбы и сажать ивы. Почти сразу на северном берегу острова появились портовые склады, а у их причалов — паруса.

Кирха Святого Креста. Современная фотография

Еще через 60 лет Альтштадт сообразил, что, построив еще один мост (уже на южном берегу Ломзе), он сможет связаться с южными предместьями Кёнигсберга в обход Кнайпхофа, и назло ему. Однако в 1542 году граждане Кнайпхофа, стесненные пределами своего островного городка, поняли, что их обходят и, невзирая на протесты альтштадтцев, построили за Кафедральным собором Медовый мост, а через него начали быструю экспансию на Ломзе, обустроив там в своем стиле целый квартал по-купечески кичливых роскошных домов. Надо заметить, что все эти три моста в слегка перестроенном виде благополучно здравствуют и поныне.

Но вернемся в те времена. А в те времена, соорудив все вышеперечисленное, кёнигсбержцы успокоились и стали почивать на лаврах, развлекаясь на досуге загадкой «о семи мостах». А про Ломзе забыли еще на двести лет. И еще двести лет на задворках купеческих домов и складских зданий, на тучных заливных лугах острова паслись коровы. В 1742 году здесь случилась революция. Коров выгнали, а на месте пастбищ были заложены плантации шелковицы, и вместе с ними — производство собственного прусского шелка. Эта совершенно новая для Пруссии отрасль промышленности могла сделать переворот в ее экономике и, возможно, во всей будущей истории. Но… не суждено было.

Зима 1771 года случилась столь суровой, что Балтийское море замерзло до самого горизонта, плантации шелковицы погибли, и больше никто не отважился начать все сначала. Да и попытки освоить остров были заморожены. Кирха Святого Креста, которая и теперь стоит на Ломзе, была построена только в 1933 году. Да и то — обратите внимание на год постройки. К тому времени на этом острове, напротив Кафедрального собора, стояла одна из самых больших и красивейших синагог Европы. Я далек от мысли, что храм тогда поставили с неким умыслом. Однако очень скоро нацисты синагогу разрушат. Остался только еврейский сиротский дом — здание из красного кирпича, сиротливо взирающее на реставрацию кафедрального собора. А кирха прекрасно сохранилась. Теперь там православный храм.

Сейчас Ломзе бурно расстраивается и развивается.

1538 год

Купцы Кнайпхофа настояли на том, чтобы нескольких торговцев из Голландии лишили гражданских прав и упекли в тюрьму за якобы нарушенные ими правила торговли. Мы уже рассказывали о том, что эти правила были устроены так, что позволяли обдирать чужестранцев как липку в угоду барышам купеческой прослойки. По личному указанию герцога Альбрехта голландцев выпустили из тюрьмы и восстановили в правах.

Тогда-то он и произнес свое знаменитое: «Давайте жить со всеми народами в равенстве, чтобы не возникало разобщения между нациями».

1540 год

Герцог Альбрехт представил ландтагу план создания будущего университета. Он даже произнес проникновенную речь, дескать, в нашем городе Кёнигсберге мы открываем университет, чтобы в нем последовательно и в полном объеме преподавались все благородные искусства и изучались языки…

Кнайпхоф. Университет

Граждане Кёнигсберга приняли это решение с энтузиазмом и аплодисментами, но когда дело коснулось выделения денег, заскучали. Два года герцог ждал от горожан проявления сознательности, но так и не дождался. Решил действовать сообразно обстоятельствам. Купцам Кнайпхофа, например, он запретил достраивать Медовый мост, пока те не внесут деньги на обустройство нового учебного заведения.

Университет Кёнигсберга. Рисунок XVI века

В том же 1540 году Альбрехтом был принят план застройки пригородов. Кёнигсберг впервые вышел за пределы городских стен Альтштадта, Лёбенихта и Кнайпхофа. Тогда же начались планомерные работы на Кёнигсбергском морском канале и первое углубление Прегеля.

И в том же году тот же герцог Альбрехт оказал Кёнигсбергу еще одну услугу — подарил горожанам собственную библиотеку, нажитую нелегким трудом его родственников — Гогенцоллернов. Ее разместили в замке, а первым библиотекарем Пруссии стал Феликс Кёниг, почему-то сразу получивший прозвище «Полифемус».

1541 год

В Кёнигсберге несколько недель провел в заботах о герцогском советнике фон Кунхайме некий врач из прусского городка Фрауенбург по имени Николаус Коперникус. Ныне он стал очень знаменит. Только называют его почему-то не Николаусом, а Николаем, и не Коперникусом, а Коперником. И почему-то не врачом, а астрономом. Хотя на самом деле он не считался ни тем, ни другим. Николаус Коперникус был самым что ни на есть отъявленным алхимиком и составителем астрологических прогнозов. И поэтому, когда кому-то пришла в голову мысль назвать его именем одну из улиц Кёнигсберга, выбрали Ролльберг — улочку, которая всегда славилась засильем ведьм и колдунов. Может быть, именно поэтому часть улицы Ролльберг-Коперника сохранилась до наших дней и, между прочим, никогда не переименовывалась.

Фрауенбург

Ныне — городок Фромборк в Польше.

1542 год

Герцогом Альбрехтом был официально введен закон, согласно которому высшие должностные лица в администрации Пруссии могли происходить только из дворян, родившихся в этой стране.

Одна из комнат Замковой библиотеки. Фотография конца XIX века

Библиотекарем замковой публичной библиотеки Хайнрихом Целем была составлена и отпечатана первая географическая карта Пруссии. К слову сказать, в публичной библиотеке замка в то время насчитывалось 3400 книг.

1544 год

17 августа с пышными торжествами был открыт Кёнигсбергский университет, впоследствии названный «Альбертиной» в честь своего основателя — герцога Альбрехта. В речи, произнесенной по этому случаю, герцог выразил надежду, что «…академия принесет пользу всем народам, живущим на восток и на запад от Пруссии». На кафедру взошел первый ректор Георг Сабинус, а Альбрехт прослезился и тут же решил отчеканить юбилейную монету с девизом новой академии: «Воистину спокоен может быть тот, кто уважает твои законы».

Были учреждены четыре факультета. Три «высших»: теологический, юридический, и медицинский; и один рангом пониже — философский. На философов уже тогда косились — предполагали, к чему могут привести их рассуждения об устройстве мира.

1545 год

Кёнигсбергским издателем Вайнрахом был отпечатан катехизис на прусском языке. Вернее даже сказать — на самбийском диалекте этого языка, поскольку основой для издания послужила речь жителей района поселка Побетен. Обитатели Самбийского полуострова еще долго и упрямо цеплялись за свои традиции и язык.

А знаменательно издание тем, что является единственным памятником прусского языка, дошедшим до наших дней. Других источников, по которым мы могли бы судить о том, как говорили в Пруссии до прихода Тевтонского ордена, не существует.

1547 год

Умерла жена герцога — Доротея, принцесса Датская. Герцог был безутешен. Герцогиню действительно жаль. Кое-кто, и не без основания, считает, что именно она внушила Альбрехту мысль о постройке университета.

Доротея

Герцогиня Прусская, первая жена герцога Альбрехта. Прожила всего 43 года (из них 21 — в поистине счастливом браке с герцогом) и осталась в памяти подданных как очень умная и добрая женщина. Вот только с детьми им с герцогом не везло: из шести родившихся выжил только первенец — Анна София. Зато принцесса унаследовала от матери все лучшие качества. И если вспомнить, что именно Анна София пожертвовала деньги на продолжение строительства университета, то поневоле всерьез станешь относиться к слухам об авторстве идеи о создании университета.

1549 год

29 мая в Кёнигсберге открыта первая промышленная типография. Ее создателем был некто Ганс Луфт.

1550 год

Герцог Альбрехт, рассудив, что время траура прошло, женился вторично. Герцогиней стала Анна Мария фон Браушвейг — девица семнадцати годов. Несмотря на свой нежный возраст, девушка отличалась прескверным характером. Даже сдержанные и корректные прусские историки в своих трудах называли ее не иначе как стервой. Но любовь зла. Герцог обожал Анну Марию до беспамятства. Вскользь заметим, что было ему тогда шестьдесят…

Анна Мария Прусская

Вторая жена герцога Альбрехта и его поздняя любовь. А любовь, как известно, зла. В дошедших до нас документах она поминается не иначе как истеричкой. Родила герцогу сына, который, впрочем, тоже оказался с дефектом: был настолько дурак, что ему даже управление страной не доверили и назначили регента. Однако умудрился настрогать семь дочерей, которые впоследствии удачно повыходили замуж за европейских монархов.

К 1550 году в Кёнигсберге насчитывалось 14 000 жителей. Для сравнения: в Риге проживало 8000 человек, а о деревушке Берлин тогда еще и слыхом не слыхивали.

1561 год

Стареющий герцог Альбрехт не на шутку увлекся магами и чародеями всех мастей. К тому времени у герцога развилась еще одна страсть — алкоголизм, но, по-видимому, оба увлечения друг другу не мешали. Альбрехт пригласил в Кёнигсберг знаменитого мошенника Павла Скалиха, уже наделавшего много шума каббалистическими фокусами на западе Европы. Об этой личности написано много, но все исследования грешат неточностями. Впрочем, трудно говорить о человеке, превратившем собственную жизнь в подобие циркового представления. Доподлинно известно одно: с помощью мистики ли, или благодаря редкому обаянию, но Скалих полностью подчинил себе волю герцога Альбрехта.

1563–1568 годы

К 1563 году вся власть в Пруссии была сосредоточена в руках Павла Скалиха и вызванных им из других стран сподвижников — таких же специалистов в оккультных науках. Вместе они отчасти уволили со службы, отчасти физически уничтожили всех патриотически настроенных государственных чиновников.

Казна разворовывалась самым нахальным образом, в стране хозяйничали чужаки, а герцог Альбрехт в состоянии перманентного похмелья млел на спиритических сеансах Павла Скалиха.

В университете начались волнения студентов. Потом восстали ремесленники, а вскоре к городу двинулись и отряды вооруженных крестьян. Армия отказалась выступить на подавление мятежа, а собравшийся на экстренное заседание ландтаг потребовал немедленного отстранения от власти и предания суду Скалиха и его подручных.

И что же сделал пьяный герцог? Думаете, внял голосу разума? Отнюдь. В обнимку со Скалихом он объявил о роспуске ландтага. Правда, сделать это ему не удалось. На одном из спиритических сеансов Скалиха его хватил кондрашка, и Альбрехта наполовину парализовало.

У правительства наконец оказались развязаны руки, и в итоге большая часть приятелей Скалиха оказалась в тюрьме. Сам он, однако, несмотря на тотальную облаву на него, умудрился сбежать из Пруссии. Говорят, улетел на крыльях плаща своего слуги. Другие рассказывают, что его под юбкой вывезла из Кёнигсберга герцогиня Анна Мария… Но мы не будем повторять досужих сплетен.

Герцог Альбрехт, брошенный всеми, тихо угас к 1568 году в замке Тапиау — ныне Гвардейск. В тот же день, 20 марта, в замке Нойхаузен скончалась и его жена Анна Мария.

Оба они похоронены в Кафедральном соборе Кёнигсберга, рядом с первой женой герцога Доротеей.

Нойхаузен

Ныне — город Гурьевск. Замок Нойхаузен, часть которого можно увидеть на окраине городка еще и сегодня, построен крестоносцами в 1292 году.

Одно время он был резиденцией замландского епископа Георга фон Поленца. В историю этот церковный деятель вошел как один из идеологов идей Реформации и верный помощник герцога Альбрехта в деле принятия Пруссией лютеранства. После его смерти герцог подарил Нойхаузен своей второй жене — Анне Марии, где она позже и умерла. Отсюда же, из Нойхаузена, говорят, из спальни той самой Анны Марии, под сиденьем кареты своего приятеля Шнелла бежал от правосудия Павел Скалих.

Замок Нойхаузен. Фотография конца XIX века

Но вернемся собственно к замку. В XVII веке курфюрст Георг Вильгельм пользовался замком как охотничьим домиком. Вероятнее всего, в те времена охотничьи забавы мужчин мало отличались от нынешних. Достаточно вспомнить посуду, из которой курфюрст потчевал гостей. Например, водку пили из рюмки в форме мушкета длиной в метр. Вино — из бокала-пороховницы в четыре литра объемом. Впрочем, такими забавами сегодня никого не удивить.

Гораздо интереснее, что при замке Нойхаузен был свой зоопарк, основанный гораздо раньше Кёнигсбергского. Возможно, несколько первых диких зверей завел себе еще герой войны с Наполеоном генерал фон Бюлов в середине XIX века. В то время он владел этим имением. Потом, правда, как все герои вне войны, Бюлов сильно поиздержался и замок продал. Может, завели зверинец новые хозяева Нойхаузена. Трудно сказать. Но точно известно, что задолго до открытия зоологического сада в Кёнигсберге станция узкоколейной железной дороги «Нойхаузен — зоопарк» уже была. В конце XIX — начале XX столетия это место пользовалось у кёнигсбержцев не меньшей популярностью, чем входившие в моду приморские курорты.

1568–1578 годы

Десять лет Пруссия пребывала в состоянии безвластия. Монарх в стране, конечно, был. Как же без монарха? Им считался придурковатый сын герцога Альбрехта — Альбрехт Фридрих. Впрочем, слово «придурковатый» ему не совсем подходит. Альбрехт Фридрих был полным идиотом. И потому правил с помощью советников, тоже не отличавшихся особым интеллектом. Сообща они время от времени издавали идиотские указы. И это так всем надоело, что Пруссия была вынуждена пригласить регента — герцога Георга Фридриха Бранденбург-Ансбахского.

1578 год

21 мая прусский народ на площади перед замком Кёнигсберг присягнул Георгу Фридриху. Присягнул, надо признать, неохотно, без энтузиазма — герцог был чужаком, а в Пруссии чужакам никогда не доверяли. Но из двух зол пришлось выбирать менее глупое.

1583 год

Инстербург получил права города.

Инстербург

Сейчас это второй по величине город области — Черняховск. Герб города: медведь и над ним две буквы G и P — инициалы регента Георга Фридриха, с благословения которого 10 октября 1583 года город получил и городские права, и конституцию. Впрочем, замок Инстербург и поселение при нем были известны уже с 1336 года, когда по приказу Великого магистра Тевтонского Ордена Дитриха фон Альтенбурга они и были заложены в месте впадения реки Инстер в Прегель.

Через 50 лет после закладки деревянной крепости замок Инстербург выстроили в камне. В 1590 году 19 июля пожар, охвативший город, уничтожил 140 домов. Сохранились только школа, церковь и дом священника. Через сто лет, почти день в день — 24-го июля 1690 года — Инстербург. Городская площадь. Фотография конца XIX века случился другой пожар, после которого в городе остались лишь 24 дома и те же церковь и школа.

Инстербург. Городская площадь. Фотография конца XIX века

В 1790 году в городе насчитывалось 4274 жителя. В 1809 году состоялось первое заседание 30 депутатов городского совета Инстербурга.

В 1839 году в городе прошли первые лошадиные бега. Событие это только на первый взгляд кажется незначительным, на самом деле для города, да и для всей Пруссии эти бега имели далекоидущие последствия. Тогда впервые были выставлены ныне знаменитые тракененские лошади. Рассказывая об Инстербурге, мы просто обязаны рассказать об этих лошадях, а заодно и о древнем спутнике Инстербурга — замке Георгенбург.

Построенный вначале Орденом для нужд церкви, он всегда оставался в тени своего мощного соседа. Но только до 1812 года. До того момента, пока замок не купил некий маклер по фамилии Хейно, который тут же перепродал его иностранным инвесторам — семье англичан Симпсонов. А те только того и ждали. Наслышанные о выносливости и неприхотливости местной прусской лошадки, ведущей свою родословную от свирепых боевых лошадей пруссов, Симпсоны скрестили ее с чистопородными английскими рысаками и получили ту самую тракенку, о которой теперь мечтает каждый конезаводчик. Кстати, в XIX веке Георгенбург продавал лошадей только государственным предприятиям Европы. Обычному человеку купить тракенку было очень непросто. Прямо скажем — накладно. До сих пор в среде коневодов вспоминают о жеребце по кличке Бахус, которого в 1872 году заводчики продали за 32 000 марок. А это были совсем не те марки, что нам знакомы.

К 1939 году в Инстербурге было 48 711 жителей.

1585 год

В Кёнигсберге наблюдали северное сияние. Зрелище это так потрясло простодушных горожан, что они долго еще ждали каких-нибудь бедствий, предвестником которых это сияние могло быть. Однако в ближайшие годы в стране не произошло ничего страшного, хотя на самом деле природных катаклизмов в Пруссии хватало.

Природные катаклизмы Пруссии

В 1303 году было впервые документально зафиксировано землетрясение.

Зима 1322 года была столь суровой, что в стране вымерзли все культурные сорта фруктовых деревьев.

С апреля по август 1427 года не выпало ни единой капли дождя.

1506 год был таким теплым, что садовники дважды собрали урожай фруктов.

В 1642 году аисты прилетели уже в конце января — настолько теплой была зима.

А зимой 1709 года ударили такие морозы, что замерли не только культурные, но и дикорастущие деревья. Вымерзла плантация шелковицы, любовно разведенная на острове Ломзе Великим курфюрстом Пруссии Фридрихом III. В этом году даже в мае Балтийское море покрывал лед, по нему ездили на санях.

В шторм 1734 года море выбросило на берег корабли, которые потом выкапывали из песка несколько лет.

Зимой 1739 года в погребах замерзли вино и пиво, несколько человек из городской стражи погибли на постах прямо в своих полосатых будках. Птицы мерзли на лету и падали на землю.

В зимний ураган 1801 года по улицам Пиллау летали, как гигантские чайки, куски льда, вырванного ветром с залива, а вода залила город почти на метр. Из-за наводнения корабли с причалов заносило на крепостные валы Пиллау, некоторые суда оказались в полях и на лугах для выпаса скота.

В 1806 году ураган снес несколько башен на кирхах Пруссии и три замковых надстройки в Кёнигсберге.

В 1834 году крестьяне из-за долгой летней жары убрали два урожая.

В июне 1905 года кёнигсбержцев напугало землетрясение.

Зимой 1929 года прусскому правительству пришлось обратиться к Советскому Союзу с просьбой прислать ледокол «Ермак» и вызволить вмерзшие в море 32 корабля.

1601 год

На празднике Длинной колбасы был установлен рекорд. Колбаса, которую несли 103 подмастерья, достигала 1005 локтей длины (около 500 метров). С музыкой и знаменами ее донесли до цехового клуба пекарей в Лёбенихте и там, вместе с пекарями и всеми желающими, прикончили. На это замечательное изделие ушел 81 свиной окорок. Сколько было выпито пива при поедании колбасы, не подсчитано. В Кёнигсберге потребленное количество этого хмельного напитка вообще никогда не считали — не мелочились. Но известно, что к колбасе пекари обычно выставляли калачи двухметровой высоты. Словом, умели люди поесть.

А еще в 1601 году в Пруссию пришла первая катастрофическая эпидемия чумы, унесшая 12 000 человек.

История Длинной колбасы. Рисунок Николауса фон Книллинга. 1860 год

1603 год

Одно из национальных меньшинств Пруссии — литовцы — получило собственный храм. Другое меньшинство — поляки — выстроили таковой еще раньше.

1606 год

Магистрат и церковь впервые попытались ввести в Кёнигсберге некую, с их точки зрения, подходящую форму одежды для горожан. Очень им не нравились пришедшие из испанских Нидерландов гофрированные воротники и толстые ватные камзолы.

Священники, убеждая жителей одеваться скромнее, прибегли к последнему аргументу: «Кто противится такому порядку, тот вызывает на себя гнев Божий и возмущение святых ангелов и не может молиться в церкви».

У горожан было на этот счет собственное мнение: возмущенные ангелы их не очень пугали, и они продолжали носить то, что им нравилось.

1618 год

В Кёнигсберге появилась первая газета. Сначала она выходила от случая к случаю, а с 1623 года издание стало периодическим, выпуски сделались регулярными и нумеровались.

1624 год

Была открыта первая «народная» школа для малоимущих. Обучение в таких школах было общеобразовательным и длилось четыре года.

1626 год

Король Швеции Густав Адольф, находившийся в состоянии войны с Польшей, привел свой флот к берегам Пруссии — как раз к тому месту, где позже возник город Пиллау. Пруссы были в то время все еще в ленной зависимости от Польши и, казалось бы, должны были воевать на ее стороне. Не тут-то было: ни один солдат не бросился защищать польские интересы. А шведы, в ожидании военных действий, десять лет как дураки просидели на пустынном пляже. Загорали. А потом взяли и построили крепость, которая стоит и поныне. Чего только не нагородишь со скуки!

Схема крепости Пиллау. Гравюра XVII века

1635 год

Молодой польский король Владислав IV присутствовал в Кёнигсбергском университете на премьере оперы «Клеомедес». Представление ему так понравилось, что он тут же признал за городом право взимать собственные налоги и нанимать войска.

1639 год

В Кёнигсберге по улицам слона водили. Более всего зверь запомнился мусорщикам, в чьи обязанности входила уборка мостовых от навоза.

1663 год

Вместо умершего монарха-придурка, сына герцога Альбрехта, к власти в Пруссии приходит Фридрих Вильгельм, бывший одновременно и курфюрстом захудалого германского княжества Бранденбург.

Честно говоря, если б не это событие, то рассказывать о XVII веке — скучное занятие. Человечество уже считало себя настолько цивилизованным, что свое любимое занятие — войну — возвело в ранг жизненной нормы. Одна война плавно перетекала в другую, а богатый нейтральный Кёнигсберг заполонили толпы беженцев из Литвы и Польши, которые вместе с нехитрым скарбом приволокли в Пруссию и целую коллекцию заразных болезней. Народ тихо вымирал от бесчисленных эпидемий, а правители были слишком заняты очередным разделом Европы, чтобы замечать это.

Однако вышеупомянутое событие круто изменило всю последующую историю Пруссии и не только ее одной. Для начала скажем, что очень хотелось Фридриху Вильгельму стать королем. Так хотелось, что через пару лет после принятия короны герцога он взял да и объявили себя самолично королем. Но ему и этого было мало. Он хотел царствовать по-настоящему. Но сначала нужно было вырвать Пруссию из ленной зависимости от ослабевшей польской короны и объединить два независимых государства, которые уже и так находились у него в личной унии. После того как Польша проиграла шведам Северную войну, Фридрих Вильгельм осуществил свою мечту.

Коронация Фридриха Вильгельма в замке Кёнигсберг. Гравюра XVII века

18 января 1701 года при поддержке императора Леопольда в замке Кёнигсберг короновали первого короля Пруссии. Впрочем, хоть замок Кёнигсберг и будет формально считаться столичной резиденцией, функции эти вскоре станут «декоративными». А настоящей административной столицей станет никому не известная деревня Берлин в любимом Фридрихом Вильгельмом Бранденбурге. С этого момента начнется постепенное объединение Германии, а древняя Пруссия вскоре перестанет существовать как самостоятельная европейская держава и станет восточной частью некоей «Великой Пруссии». Но зато Фридрих Вильгельм перебрался в западную часть Европы и даже стал там весьма влиятельной особой.

Следует добавить еще, что хоть такой поворот событий и считается в Германии великим благом, в Пруссии XVII века это не всем понравилось и даже привело к восстанию под руководством Иеронимуса Рота. Бунт был подавлен войсками курфюрста, а Рот посажен в тюрьму. Позже Фридрих Вильгельм намекнет, что мог бы и выпустить на свободу лидера прусской оппозиции, если тот попросит. Но гордый кёнигсбержец предпочтет умереть в тюрьме, чем клянчить помилование.

1691 год

В Кёнигсберге была построена специальная тюрьма для тунеядцев. Их отлавливали на улицах и пристраивали к общественным работам.

1697 год

Он запомнился Кёнигсбергу приемом так называемого «Великого Московского посольства», в состав которого входил русский царь Петр I. Царь притворялся, что он не царь, а кёнигсбержцы — что верят этому. Пруссия была сильно удивлена способностью русского государя к беспробудному празднику и его своеобразным чувством юмора. Особо удачной шуткой Петр Великий считал возможность неожиданно шлепнуть по заду проходившую мимо даму. Испуганное лицо добропорядочной матроны вызывало у Петра приливы гомерического хохота.

Веселый русский царь так запомнился горожанам, что один из самых больших залов замка Кёнигсберг, в котором Петр любил давать невиданно пышные балы, они так и окрестили — «Зал московитов».

1700 год

К 1700 году в Кёнигсберге было уже 40 000 жителей и 182 улицы, 250 пивоварен, почта развозилась на каретах, а евреи (в отличие от других стран) допускались в университет в качестве студентов и имели синагогу.

Евреи

Этот народ появился здесь еще во времена правления герцога Альбрехта. По крайней мере, первые письменные упоминания о врачах-евреях Исааке Мае и Михеле Абрахаме есть в документах, датированных 1536 годом. Вероятно, тогда и вплоть до XVIII века их количество было незначительным. По документам 1756 года, в еврейской общине было только 300 человек.

Синагога на острове Ломзе. Фотография начала XX века

Любопытно, что в отличие от других частей Европы, где евреи занимались в основном ремесленничеством, в Пруссии многие из них всерьез участвовали в культурной и общественной жизни страны. Одним из близких друзей Канта, например, был врач еврей Маркус Герц. А уж о самоотверженной битве с холерой 1831 года Иоганна Якоби рассказывает любая краеведческая книжка. Не секрет, что европейские государства если и не преследовали евреев, то, во всяком случае, не давали им равных с остальными гражданами прав. В Пруссии это положение существовало до 1812 года. Дискриминация длилась, конечно, несправедливо долго, но заметим, что в России евреи стали полноправными гражданами только в XX веке. К тому времени только в одном Кёнигсберге жило уже около 5000 евреев. У них было несколько кладбищ и одна из самых больших и красивых в мире синагог — она располагалась на Ломзе, напротив Кафедрального собора Кёнигсберга.

Кстати, только одно из кладбищ, именно еврейское, было в черте города на Врангельштрассе. Дело в том, что к тому времени, когда городские власти собрались вынести кладбища за пределы городских стен, выяснилось, что предприимчивая еврейская община заранее выкупила земли в районе улицы Врангеля. А частная собственность, как известно, превыше всего.

С приходом к власти нацистов правила, конечно, изменились. Синагогу в 1938 году разгромили, а тех из иудеев, кто не успел сбежать, попросту уничтожили. А ведь среди них было 120 героев Первой мировой войны, награжденных железными крестами за храбрость.

1701 год

Группка хижин, понастроенных народом у стен крепости Пиллау, получила права торгового поселения. Городские права Пиллау получит только через 24 года. Однако 1701 год можно смело считать годом рождения славного города Пиллау. Или Балтийска, если кому-то так больше нравится.

1709 год

Беженцы из Литвы занесли в Пруссию чуму, эпидемии которой будут неумолимо преследовать страну вплоть до 1945 года.

В 1709 году чума унесла четверть населения Пруссии. Правительство покинуло столицу и переехало в Велау, оставив больной Кёнигсберг на растерзание толпы голодающих. Мародеры грабили чумные дома и разносили болезнь. В магазинах осторожные покупатели, расплачиваясь, клали деньги в чашки с уксусом.

Потом Кёнигсберг блокировали военные, закрылись все торговые места, а в поле за городом возник своеобразный рынок, где торговцы подавали товар на досках через двойную перегородку. Чума отступила только через полтора года — весной 1710-го.

«Черный» юмор неизвестного художника XVIII века. Врачи и добровольцы-санитары в униформе, убиравшие из чумных домов трупы, напоминали ему воронов

1714 год

В Пруссии родился Кристиан Доналициус — теолог, поэт и музыкант, внесший огромный вклад в развитие литовского языка. Правда, литовцы называют его Кристионас Донелайтис и утверждают, что родился он в Литве, нимало не смущаясь тем фактом, что в списках Кёнигсбергского университета есть запись о студенте из Гумбинена — Кристиане Доналициусе. Смысл этого спора не очень понятен, тем более что никто не оспаривает литовское происхождение поэта.

Гумбинен

Ныне Гусев. Герб — поделенный на две части по диагонали красный щит. В верхней левой половине изображен черный прусский орел — в короне и со скипетром в лапе. В нижней части щита — направленная острием вверх стрела.

Статус города Гумбинен получил из рук самого короля Пруссии Фридриха Вильгельма I, когда был уже довольно крупным поселением.

В 1726 году была построена ратуша, а в 1735 году приступил к работе госпиталь, основанный выходцами из Зальцбурга. Городскую конституцию Гумбинен получил «частями»: сначала ее приобрел старый район, Альтштадт, а новый город, Нойштадт — почти на полстолетия позже.

Здание Ветеринарного техникума в нынешнем городке Гумбинен-Гусев. Современная фотография

Пожалуй, отдельно стоит упомянуть о госпитале, построенном иноземцами-австрияками. В Гумбинен и его окрестности тогда прибыло около 15 000 австрийцев. Это были лютеране, которых католическая Австрия попросту изгнала с родины. Пруссия же издревле принимала любых беженцев, независимо от национальности и вероисповедания.

Там же, под Гумбиненом, в 1848 году получила приют и тысяча русских староверов-филлиповцев. Со временем и австрийцы, и русские (как, впрочем, и поляки, и литовцы, и многие другие иммигранты) влились в прусскую нацию на равных правах с местными жителями.

К 1939 году в городе было 24 534 жителя, выходили две ежедневные городские газеты, работали средняя и высшая школы, сельскохозяйственное и торговое училища, государственное училище машиностроения. В Гумбинене были частная клиника, почтамт, таможня, машиностроительный и кирпичный заводы, пивзавод, фабрика шерстяных изделий, ткацкая фабрика, бондарное производство. В то время Гумбинен считался центром одноименной провинции, что давало ему статус, сравнимый сегодня, пожалуй, с положением областного центра.

1716 год

В Габельберге под Берлином русский царь Петр I встретился с прусским королем Фридрихом I. Последний спьяну возьми да и подари московиту папин янтарный кабинет. А Петр I, не будь дурак, подарок принял. Да и увез к себе в Московию.

Вот с этого момента и начинается история той самой янтарной комнаты, которая до сих пор будоражит незрелые умы и приносит немалые гонорары писателям, самоотверженно кладущим собственные жизни на поиски, не выходя из душных кабинетов.

1721 год

Прусский король Фридрих Вильгельм I присвоил Гумбинену статус города.

1724 год

По адресу: Кёнигсберг, Ближний Форштадт, 22 — в семье шорника Иоганна Георга Канта, чьи предки здесь жили за многие сотни лет до прихода крестоносцев, родился мальчик. Назвали его Иммануил.

Иммануил Кант

Канта почему-то принято считать (цитирую) «величайшим философом, которых когда-либо порождала Германия». Но во времена Канта страны с названием Германия на картах мира попросту не было. Была Пруссия, а Кант жил в самом ее сердце — столичном королевском городе Кёнигсберге. Конечно, тот язык, на котором здесь говорили, можно назвать диалектом немецкого языка, а население Пруссии во многом было немецким по происхождению…

Кант на прогулке. Современная литография Хайнриха фон Вольфа

Но сам-то Кант вовсе не был немцем. Он родился в семье шорников-пруссов. И папа его, всю жизнь тачавший упряжь для лошадей, был пруссом, и все его предки были пруссами, и жили они здесь многие сотни лет до прихода Немецкого ордена. Имена с корнем «кант» — Кантегерд, Кантил и так далее — были чрезвычайно распространены у пруссов.

И сам Иммануил прекрасно знал об этом и любил свой народ и родину. Но любил тихо, без пафоса. Защитив в 1755 году степень магистра и получив звание приват-доцента, он 15 лет ждал, пока освободится место на кафедре Альбертины. За это время его неоднократно приглашали в другие европейские университеты, но он предпочел должность младшего библиотекаря в замке и комнатенку в мансарде домика, наспех переделанного под сдачу жилых номеров из Лёбенихтской ратуши, дворцам меценатов в западных княжествах. Вот что он отвечал своим более практичным коллегам, советовавшим ему переехать туда, где его больше ценят: «В Кёнигсберге рождается человеческая мудрость. Кёнигсберг чрезвычайно подходит для развития мудрости, и незачем куда-то ездить на ее поиски».

Панорама Кёнигсберга XVIII века с гербами трех его городов

Позже, освоившись в роли профессора, Кант купил себе домик. Любопытна планировка жилища этого всемирно почитаемого старца. Себе он отвел крохотную комнатку в мансарде. Нижняя часть дома была отдана под столовую для постоянных многочисленных гостей (для них Кант держал и повара), а небольшой зал — для чтения лекций всем желающим, независимо от положения и национальности. Его слушали немцы, поляки, русские, литовцы, евреи. Последние — в благодарность — основали в Кёнигсберге в 1910 году свою масонскую ложу и назвали ее именем Канта.

Кстати, в 1893 году какой-то лавочник, пожелавший расширить свою торговлю, выкупил и разрушил дом Канта. Звали сего бизнесмена Герхард Лидтке, и был он чистопородным немцем по происхождению.

В 1724 году Альтштадт, Лёбенихт и Кнайпхоф официально стали одним городом — Кёнигсбергом, который стал именоваться «королевский прусский столичный город-резиденция». На его гербе прусский орел объединил гербы всех трех городов. Была провозглашена городская конституция, кнайпхофская ратуша стала магистратом на 200 последующих лет. Только в XX веке городское правительство переехало в новую ратушу на площадь Ганзы — сегодня это здание занимает Калининградская мэрия.

1725 год

Городские права получили Даркемен и Пиллау.

Даркемен

Даркемен сегодня называют Озерск. Забавно, но этот город уже однажды переименовывали. Когда к власти в Германии пришли нацисты, прусские корни в названиях древних городов почему-то стали коробить их тонкий немецкий слух. И они затеяли кампанию по переименованию населенных пунктов Пруссии. Тогда Даркемен стал Ангераппом. Потом пришли наши отцы и деды, и опять принялись переименовывать. Просто поразительно, как некоторым режимам не терпится отметиться в истории…

Даркемен. Городская площадь. Фотография конца XIX века

Герб Даркемена — щит, на котором вверху раскинуло лучи яркое солнце, а под ним, на фоне песчаных холмов, собирается взлететь орел.

В письменных источниках это поселение впервые упоминается в 1539 году как Даркайм. В 1615 году в поселке была построена кирха. Городские права Даркемен получил 10 сентября 1725 года.

Даркемен — пожалуй, единственный из прусских городов, который, прежде чем получить официальный статус такового, подвергся серьезной перепланировке в соответствии с генеральным планом застройки. Разработал его по заказу короля придворный архитектор Шультхайс фон Унфридт. И горожане, которых к тому времени уже насчитывалось около тысячи человек, развивая город, дисциплинированно следовали плану.

К 1939 году в городе было 4376 жителей.

1726 год

В этом году в Кёнигсберге вышло в свет первое издание Российской Академии Наук. Назывался сей труд: «Речи, произнесенные в первом торжественном собрании Императорской Академии Наук». Казалось бы, торжества проходили в Петербурге, при чем здесь Кёнигсберг?!

Оказывается, ничего удивительного. Когда академики высказали все, что считали нужным, императрица Екатерина I распорядилась издать их пышные речи отдельной книгой. Хватились, а печатать-то негде и не на чем. Как всегда. Пришлось отправляться в Кёнигсберг. Тут российским академикам все и оформили красиво.

1731 год

На улицах города Кёнигсберга появилось освещение. Тогда фонари были еще масляными и коптили, поэтому вместе с ними появились и фонарщики. Профессия эта жива и поныне. Кто-то же включает и выключает свет на наших улицах вечером и утром.

1736 год

В Кёнигсберге был установлен первый памятник — скульптурное изображение короля Фридриха Вильгельма I. В 1945 году он еще стоял на площади у замка, и старожилы Калининграда хорошо его помнят. Вот только куда он подевался потом?

1741 год

В городе Гердауен родился писатель Теодор Готтлиб фон Гиппель. Долгие годы он занимал посты от директора криминальной коллегии до бургомистра Кёнигсберга, но прославился все же как автор сатирических произведений.

Гердауен

Ныне — поселок Железнодорожный Правдинского района. Герб — на фоне церковного алтаря апостолы Петр и Павел с ключом от города в руках.

Вот что пишет об основании Гердауена орденский хронист Петр Дуйсбургский: «В год от Рождества Христова 1325 брат Генрих фон Иннберг, комтур Кёнигсберга, с соизволения и повеления почтенного мужа, брата Вернера, Великого Магистра, человека особенно радетельного и ревностного в отношении вверенного ему дела, для расширения пределов христианских построил и завершил в день святых апостолов Петра и Павла в земле Бартии замок Гирдаву».

Гердауен. Средневековые кварталы города. Фотография конца XIX века

Насчет добродетелей гроссмейстера Вернера ничего сказать не могу, но вот остальные сведения из «Прусских хроник» Петра требуют уточнения. Прежде всего, хорошо укрепленный поселок Гирдава был известен задолго до прихода в наши края орденских братьев как вотчина князей Рендалов. И в 1325 году Орден построил свой замок на месте разрушенной прусской крепости. Строительством руководил, действительно, комтур Кёнигсберга, но звали его Генрих фон Изенберг, а не Иннберг, как утверждает Петр. Впрочем, такие неточности были свойственны всем летописцам тех времен, более обращавших внимание на красоту слога и идеологическую подоплеку своего труда, чем на соответствие текстов исторической истине.

В том же 1325 году неподалеку от строящегося замка возвели плотину с водяной мельницей. Так на карте Пруссии появилось озеро Бактинзее.

В 1389 году поселение у стен замка Гердауен получает городские права. 66 земельных наделов, которые Орден передал городу, были застроены всего за семь лет. С тех же времен здесь стоит и кирха. Высота ее башни достигает 42 метров.

Кварталы Гердауена сохранили средневековую застройку тех времен. Некоторые из домов города, возведенные еще в XIV и XV веках, стоят до сих пор. Сегодня еще можно увидеть на одной из улиц поселка городские ворота того времени, перестроенные в жилой дом. То, что старые дома остались нетронутыми, — настоящее чудо, ведь в Кёнигсберге последний дом орденских времен был снесен еще в 1909 году.

В истории Гердауена есть любопытный эпизод: он целых 40 лет вел войну с Тевтонским орденом за свою независимость. Правда, безуспешно. Орден победил и в наказание за вольнолюбие передал этот город в вечное пользование рыцарю фон Шлибену.

Из Гердауена родом поэт-сатирик Теодор Готтлиб фон Гиппель. Улица Омская сегодняшнего Калининграда в Кёнигсберге называлась Гиппель-штрассе. А помнят о Гиппеле почему-то в Европе, но не у нас. Жаль.

В путеводителях начала прошлого века любой маршрут для туристов пролегал через Гердауен. Достопримечательностью были не только кварталы города, но и его озеро Бактинзее, где вплоть до XVIII века существовал четырехметровый плавающий остров. Чудо природы было сплетено из корней, покрытых землей и травой.

К 1939 году Гердауен насчитывал 5118 жителей. В городе были евангелическая кирха и католическая капелла, городской дом культуры, две гостиницы (одна называлась «Королевский двор», другая — «Империя»), небольшой еврейский культурный центр, открытый стараниями еврейской общины, выходила ежедневная газета «Гердауенер Цайтунг».

1744 год

Зимой, по пути в Петербург, в Кёнигсберге останавливалась принцесса Анхальт-Цербстская — будущая императрица Екатерина II. Факт этот замечателен еще и тем, что на прусско-русской границе ее встречал некий русский офицер по фамилии Мюнхгаузен, за несколько лет до этого уже побывавший в Кёнигсберге.

Какое-то время он скитался здесь по дешевым гостиницам, пытаясь пристроиться где-нибудь на работу. Но тогда в Пруссии не смогли оценить его романтически настроенного ума, и парню пришлось двинуться дальше — в морозную Россию, к народу, чья доверчивость никогда не знала пределов. Зато теперь справедливость восстановлена — памятник Мюнхгаузену, на радость детворе и туристам, в городе все-таки поставили.

Памятник барону Мюнхгаузену в Центральном парке Калининграда. Современная фотография

1746 год

В Кёнигсберге была основана масонская ложа «Три якоря». Через 12 лет она будет переименована в ложу «Трех корон» и станет известна не только тем, что в нее войдут лучшие люди Пруссии, но и тем, что во время Семилетней войны в ее члены вступит множество свободомыслящих русских офицеров, включая и будущего фельдмаршала Суворова. Офицеры так близко к сердцу примут масонские идеи равенства и всемирного благоденствия, что, вернувшись, домой, начнут разрабатывать планы бунта, известного нам как «восстание декабристов».

1755 год

Кёнигсберг пышно отметил 500-летие. На замерзшем Прегеле прошло народное гуляние, по городу бегали студенты с факелами, а корабли были обвешаны флагами.

К тому времени в городе насчитывалось 50 000 жителей и 5000 солдат собственного гарнизона. Здесь было 76 гостиниц, 20 кирх, 16 школ, 5 бань и 17 башенных часов.

В том же 1755 году Иммануил Кант получил звание приват-доцента, а спектаклем «Митридат» было отмечено открытие первого здания первого кёнигсбергского театра.

1756 год

Началась Семилетняя война. Историки как-то объясняют и даже оправдывают подобные глупости. Нормальным же людям они непонятны. Франция обидела Англию, та пожаловалась Фридриху, а Фридрих по этому поводу побежал разбираться почему-то с Австрией. Наверное, потому что она была ближе, чем Франция. А может, боялся, что французы дадут сдачи. Так или иначе, но Кёнигсберг оказался под угрозой оккупации русской армией. В 1758 году хитрые горожане, сообразив, что во всей этой возне могут оказаться крайними, сбегали в ставку российского генерала Фермора и заявили, что воевать с русскими не собираются, даже если тем этого и захочется. В ответ русские благородно подтвердили все права и свободы горожан и вошли в город без единого выстрела. Ни одна женщина в Пруссии не была изнасилована, ни один дом не подвергся ограблению, а в городских кассах не была конфискована ни одна монета.

Через две недели в замковой кирхе правительство Кёнигсберга присягнуло на верность русской царице Елизавете.

В Кёнигсберге появились русские офицеры, немало удивлявшиеся уличному освещению, мощеным тротуарам, отсутствию пьяных праздношатающихся личностей, а также тому, что местные граждане стесняются курить в общественных местах. В результате тесного общения произошло взаимопроникновение культур: русские научили кёнигсбержцев курить табак где попало и распевать непотребные песни, валяясь во хмелю на тротуарах. Из Пруссии же они вывезли любовь к освещенным улицам и страсть к масонству, которое после распространилось по всей России и привело к восстанию на Сенатской площади Петербурга.

Так впервые в истории Пруссия вошла в состав Российской империи. Правда, позже те четыре года российского подданства стали считаться историческим казусом.

1762 год

Фридрих заключил с Россией мир, и русская армия спешно удалилась в свои пределы. Портреты царицы сняли со стен казенных кабинетов, а горожане указом короля были освобождены от данной ей (царице) присяги.

Тем не менее русские с удовольствием вспоминали время, проведенное в Пруссии. Так, Андрей Болотов с нежностью писал о Кёнигсберге: «Милый и любезный град! Ты был мне полезен в моей жизни, ты подарил меня сокровищами бесценными, в стенах твоих я сделался человеком и опознал самого себя. Никогда не позабуду я тебя и время, прожитое в недрах твоих!

Слеза горячая, текущая теперь из очей моих, есть жертва благодарности моей за вся и все, полученное от тебя!»

1763 год

Математик Леонард Эйлер опубликовал труд, в котором доказал невозможность решения старой кёнигсбергской головоломки — как пройти по семи мостам, не ступив дважды ни на один из них.

1771 год

В городе Кройцбурге родился будущий генерал-фельдмаршал Леопольд Людвиг Герман фон Бойен. Нам сегодня он известен только одним: медальон с барельефом его головы украшает арку Бранденбургских ворот возле Южного вокзала.

Личность, однако, примечательная. Оставшись сиротой, фон Бойен в тринадцать лет поступил в солдаты Кёнигсбергского гарнизона, отважно воевал с Наполеоном и дослужился до поста военного министра и звания фельдмаршала. Будете проезжать под Бранденбургскими воротами, вспомните об одном из славных солдат Пруссии.

1772 год

Основана масонская ложа «Мертвая голова». В то время в Кёнигсберге масонами были все. Нельзя было пройти по улице, чтобы не наступить на ногу какому-нибудь магистру тайной ложи. Если кровельщик ронял с крыши черепицу, она обязательно падала на голову масону. Из всего населения Кёнигсберга один Иммануил Кант умудрился за всю свою жизнь не вступить ни в одну из лож. Впрочем, трудно быть масоном, если ты не пьешь, не куришь и не ухлестываешь за девушками. Остается только сочинять философские трактаты о звездном небе над нами и моральном законе внутри нас.

1776 год

В Кёнигсберге, в доме на улице Французской, что некогда была построена прямо на дамбе через Кошачий ручей, родился Эрнст Теодор Амадей Гофман. Писатель, композитор, музыкант, дирижер, художник, карикатурист, доктор юридических наук — человек уникального дарования и романтик. До сих пор нас поражает реализм его сказочных миров.

О Гофмане можно говорить долго и красиво, но мы не будем. Достаточно просто помнить, что в 1776 году в тени стен замка Кёнигсберг, на улице, некогда заселенной беженцами-кальвинистами из католической Франции, родился Эрнст Теодор Амадей Гофман.

В этом же 1776 году в Пруссии появился на свет будущий литератор, теолог и доктор философии Кёнигсбергского университета Людвиг Реза, внесший огромный вклад в развитие литовской литературы и письменности.

Здесь стоит напомнить, что в те времена литовский язык был запрещен на своей исторической родине. Официальными языками в Литве признавались в разные времена то польский, то русский. А поскольку литовцам тоже хотелось иметь собственное печатное слово, они писали стихи и печатали их в Кёнигсберге. А потом контрабандой, преодолевая пограничные заставы, тащили книжки в Литву и там давали почитать родным и близким.

Вот так в Кёнигсберге и возникла литовская письменность. И очень Литве в этом помог Людвиг Реза, старательно печатавший все, что бы ему ни принесли литовцы. И не только печатавший, но и переводивший эти произведения на немецкий язык. Кстати, это ведь именно он перевел «Времена года» Доналициуса-Донелайтиса, чем и прославил того на весь мир.

Благодарная Литва не забыла своего благодетеля-кёнигсбержца и недавно поставила ему в сегодняшнем Калининграде памятник — в тихом сквере сохранившегося района Амалиенау.

1776 год был щедр на рождения замечательных людей. Тогда же родился профессор Кёнигсбергского университета, философ и психолог Иоганн Фридрих Гербарт, основатель педагогики — науки учить учителей.

В 1776 появился на свет Карл Фридрих Бурдах — анатом и физиолог, основавший в Кёнигсберге анатомический институт и создавший монументальный труд по работе мозга и еще большее сочинение по физиологии. Именем Бурдаха был назван один из отделов головного мозга и, естественно, одна из улиц Кёнигсберга.

Впрочем, этой чести были удостоены и все вышеперечисленные лица. Теперь, правда, эти улицы называются по-другому, И, наконец, в этом же 1776 году родилась обожаемая всей Пруссией, милая и нашему сердцу красавица королева Луиза. Ее именем была названа не только улица в Кёнигсберге, но и театр, и церковь, и школа, и площадь, и парк, и мост в Тильзите… Говорят, на вопрос: «Что Вы, мадам, любите больше всего на свете?» — она восклицала: «Только Пруссия и король! Только король и Пруссия!»

С этими словами она и отхлестала (в переносном смысле) охальника Наполеона розой по толстой морде, когда тот посмел приставать к ней с неприличными предложениями.

Много позже аллею королевы Луизы в Кёнигсберге переименовали в улицу Комсомольскую, а в кирхе ее имени теперь разместился Кукольный театр.

Королева Луиза

Вот пример того, как память земли и предметов, казалось бы, вещей бессловесных и неодушевленных, становится достоянием людской памяти. Десятилетиями власти старательно пытались уничтожить всякое упоминание об этой царственной красавице, однако не смогли стереть нежный облик королевы из сердца Пруссии. Едва ли не каждый встречный что-нибудь да слышал о ней. Кто-то пересекал границу с Литвой по мосту королевы Луизы в Тильзите. Кто-то знает, что некогда ее имя носил драматический театр.

Она считалась духовной покровительницей Пруссии. Ее здесь любили. И было за что. В июне 1807 года на трехсторонних переговорах в Тильзите, где русский император Александр, струхнув перед Наполеоном, попросту сдал Пруссию французу в обмен на сомнительный мирный договор, Луиза, видя, что ни русский монарх, ни ее супруг — король Фридрих Вильгельм III — ничего не могут противопоставить напору агрессора, попробовала вести переговоры сама. Нагловатый покоритель женских сердец отказался оставить Пруссию в покое, зато попытался приставать к красавице Луизе, требуя в качестве аванса розу в руке королевы. Говорят, Наполеон тогда впервые получил отказ в своих домоганиях.

Отвергнутый ловелас в отместку наложил на Кёнигсберг контрибуцию в 100 миллионов франков, которые город выплачивал французам почти 100 лет — до 1901 года. Вряд ли человечеству известен еще хоть один цветок, который стоил бы столько же, сколько та королевская роза.

И сегодня еще многое в Кёнигсберге напоминает об этой царственной женщине. О кирхе памяти королевы Луизы мы уже рассказывали. Кстати, напротив кирхи есть небольшая круглая площадка со скамьей. Когда-то она была любимым местом отдыха королевы. Позже кёнигсбержцы поставили там ее мраморный бюст работы Кристиана Рауха. Бюст этот, как и многие другие памятники Кёнигсберга, после Второй мировой войны исчез в неизвестном направлении.

Ротонда королевы Луизы в парке ее же имени. Фотография конца XIX века

Парк, разбитый здесь же, в былые времена, как и теперь, был чрезвычайно популярен у горожан. И как бы вы думали он назывался? Конечно, Луизенваль. Ваш покорный слуга в отроческом возрасте с большим удовольствием скатывался там на санках с горки.

Особенную прелесть этому развлечению придавал постоянный риск угодить головой в незамерзающий ручей. То же самое проделывали в парке мальчишки и сто, и двести лет назад. Мы не оговорились, именно 200 лет назад. Ведь еще до того, как это место посетила королева Луиза, парк уже назывался Луизенваль — первый владелец и основатель этого парка школьный советник Бузольт назвал его в честь своей жены Луизы.

Позже, когда парк перешел в собственность города, кёнигсбержцы решили, что парк носит имя королевы. Это казалось таким естественным. О жене школьного советника никто и не вспомнил…

Сейчас парк называется Центральный, но похоже, что имя королевы Луизы ему могут вернуть.

1783–1793 годы

С 1783 года в Кёнигсберге развилась бурная театральная деятельность. В этом году была поставлена пьеса Гёте «Клавиго». В 1785-м — пьеса Шиллера «Разбойники», в 1793-м — «Дон Жуан» Моцарта, и еще через год — его же «Волшебная флейта».

Такое горячее десятилетие не могло пройти бесследно. В конце концов, театр сгорел, осиротив театралов, а таковыми тогда являлись поголовно все горожане. Однако страсть к зрелищам у кёнигсбержцев была настолько сильной, что уже через три года после пожара было отстроено новое здание театра.

1804 год

Утром 12 февраля умер Иммануил Кант.

Его провожал весь город. В траурной процессии участвовали даже солдаты и простолюдины, никогда в своей жизни не прочитавшие текста длиннее трактирной вывески.

Кант был такой же достопримечательностью Кёнигсберга, как замок на холме.

1806 год

Пруссия объявила войну наполеоновской Франции, и уже через четыре месяца, в феврале 1807 года, под Пройссиш Эйлау разыгралась знаменитая битва объединенных русско-прусских войск с французами.

Наши битву не выиграли, но и не проиграли. Наполеон впервые столкнулся с армией, которая могла ему противостоять. Кёнигсберг разместил в кирхах, школах и частных домах 12 000 раненых солдат и начал готовиться к обороне.

Увы, через полгода под Фридландом французы разбили союзников, русские отступили, а Пруссия была оккупирована наполеоновской армией.

Памятный знак в честь битвы при Пройссиш Эйлау. Фотография начала XX века

Французы пробыли в городе всего 39 дней, но кёнигсбержцам они запомнились. Было конфисковано и выпито все вино и пиво; съедено продовольствие, накопленное для долгой осады; отобраны все лошади; разграблена городская казна и вещевые склады купцов; исчезли стратегические запасы янтаря. Французы повеселились на 40 миллионов талеров.

А во всем остальном они вели себя вполне прилично. Даже потребовали восстановить деятельность театра. Правда, оплачивать представления всегда забывали.

1807 год

В Тильзите был заключен унизительный для Пруссии мир с Наполеоном, и страна несколько лет пыталась жить, делая вид, что ничего не произошло.

В этом году в Пруссии были отменены ограничения на куплю и продажу земли и освобождены крестьяне, которые числились в собственности у дворян. Надо заметить, что крепостного права в той форме, в какой оно было распространено в других странах, в Пруссии не существовало. Здесь наряду с кнехтами, которые служили сначала Ордену, а затем и дворянам, были и свободные земледельцы.

Переговоры монархов в Тильзите. Литография конца XIX века

1808 год

Спектаклем Моцарта «Титус» был открыт оперный театр, который сразу стал самым большим для своего времени. В нем было 1500 мест.

1809 год

В Кёнигсберге прошли первые свободные выборы. В них участвовало 3500 выборщиков от 50 000 жителей. В депутаты выбрали 102 человек, которые, в свою очередь, избрали магистрат.

1810 год

В Кёнигсберге в семье уличного музыканта родился будущий великий композитор Отто Николаи, чьи «Виндзорские проказницы» пользуются популярностью до сих пор.

1811 год

В Кёнигсберге появились таблички с названиями улиц и номерами зданий. То есть улицы в городе и раньше имели названия, но на домах они не были написаны. И потому адреса на конвертах выглядели иначе. Например: «Кёнигсберг, Амалиенау, вилла Элизабет, семье Лепа». Или: «аллея королевы Луизы, дом приват-доцента Кристиана Августа фон Любека, его сыну — лично в руки».

Вот такие были раньше адреса. А в 1811 году они изменились: всех пронумеровали, и жить стало гораздо легче. Но, согласитесь, скучнее…

Летом того же года над Пруссией, угрожающе размахивая длинными хвостами, резвилась целая стая комет. Летали они, летали — и ненароком подожгли склад с нефтью и дегтем на берегу Прегеля в Кёнигсберге. Бочки взорвались, и содержимое склада вылилось в реку. Сгорели все стоявшие там корабли, а заодно и 144 дома, 134 склада, синагога и госпиталь.

Амалиенау

Фешенебельный район Кёнигсберга за пределами бывшего оборонительного кольца. Застройка из особняков и малоэтажных домов конца XIX — начала XX века. К счастью, сохранился.

1812 год

В Кёнигсберг опять заявился император Наполеон — отдохнуть и перекусить перед походом в Россию. Он еще не знал тамошних дорог и публики, которая прячется в кустах по обочинам. Поэтому, отужинав в Кёнигсберге, смело отправился на восток.

История этого похода и того, чем он закончился, всем хорошо известна. Гораздо реже вспоминают о том, что Наполеон со своими вечно голодными французами в Пруссии так всех достал, что в Кёнигсберге начали собирать отряды сопротивления. Когда Наполеон прислал из России двух генералов — просить денег на обратную дорогу, прусский генерал Йорк высказал им все, что думает о французах, их императоре и всей его родне, и не дал им даже чаю напиться. А потом собрал солдат кёнигсбергского гарнизона и народное ополчение и объявил, что если русские с этим Наполеоном не разберутся, тогда он, генерал Йорк, за себя не ручается. Сильно поиздержавшиеся в походе на Россию французы поняли, что переждать зиму в Пруссии им не удастся, и поплелись к себе на историческую родину. А генерал Йорк дождался русских и пошел вместе с ними арестовывать Наполеона.

Кирасир Кёнигсбергского гарнизона. Манеж форта Врангель. Литография конца XIX века

Ко всему сказанному следует добавить, что Йорк обложил французов ненормативной лексикой вопреки воле короля, который прятался в Берлине и призывал к дипломатическому обхождению, а прусское народное ополчение явилось первым в Европе открытым движением сопротивления французам и стало примером для других стран. Потом король, прячущийся в Берлине, станет говорить, что он к этому тоже имел какое-то отношение… Да только кто ж ему поверит?

Прусское народное ополчение

На самом деле оно было не совсем «народным». Основой его были мобильные «летучие» отряды «черных гусар генерала Йорка», комплектовавшиеся из профессиональных военных. С первых же дней французской оккупации они ушли в леса. Их опыт партизанской войны послужил образцом для создания таких же отрядов в русской армии.

Особенным образом в сопротивлении Наполеону отличилась крепость Пиллау. Она была единственной в Пруссии, да, пожалуй, и во всей Европе, не сдавшейся французам. Комендантом Пиллау в 1807 году был старик фон Германн — ему в те дни как раз исполнилось 76 лет.

Слыл он человеком со странностями и хотя, как бравый солдат, всегда был готов к смерти, очень боялся умереть погребенным «не по-человечески». По этой причине он везде таскал за собой гроб. Этот чудак соорудил гигантскую бомбу из пороховых запасов замка и, усевшись на нее верхом в своем гробу, заявил, что, если французы попытаются взять Пиллау штурмом, взорвет себя, крепость и всех окружающих, не оставит ничего живого на несколько километров вокруг.

Полковник Германн призывает горожан Пиллау не сдавать город французам. Литография конца XIX века

«Пруссия — или смерть!» — кричал он, размахивая факелом над бочками с порохом на глазах у робко топтавшихся под стенами Пиллау французов. Горожане Пиллау подхватили призыв коменданта и, вооружившись кто чем может — топорами и косами, собрались в крепости и, повторяя, как молитву: «Пруссия — или смерть!» — собрались умереть вместе с ним. Французы предпочли не связываться с этими патриотами.

Однако в 1812 году наполеоновские войска, изрядно потрепанные русскими, вернулись. Но к тому времени у граждан Пиллау уже вошло в привычку, едва заслышав французскую речь, хвататься за дубину. По ночам подрастающее поколение развлекалось тем, что упражнялось в стрельбе по французам и поджигало их обозы.

Но более всех в патриотическом стремлении расстарался магистрат города, который специальным указом объявил войну наполеоновской Франции. Горожане вспомнили лозунг «Пруссия — или смерть!» к тому времени уже покойного полковника фон Германна.

Французы хотели было ответить репрессиями, но под стенами Пиллау уже стояла пятитысячная армия русского генерала Сиверта. И незадачливым воякам пришлось бежать на юго-запад прямо по льду залива.

1819 год

В Инстербурге родился поэт Вильгельм Иордан. Он запомнился людям тем, что, закончив Кёнигсбергский университет, отказался от всяческой карьеры и подался в вольные писатели. Шаг и по нашим временам отчаянный, а уж тогда он был сродни самоубийству, Однако ничего, выжил Иордан. И даже прославился, переведя на современный язык «Сагу о нибелунгах», сделав тем самым эту древнюю легенду одной из популярнейших в мире.

1821 год

В Потсдаме родился Герман Людвиг Фердинанд фон Гельмгольц — физик, математик, физиолог и психолог, профессор Кёнигсбергского университета. В XIX веке он стал одним из крупнейших естествоиспытателей мира. Герман не только объяснил миру природу зрения и слуха, но и изобрел множество полезных вещей, впрочем, мало о чем говорящих широкой публике. Однако одно его изобретение знают все, кто хоть раз побывал в районной поликлинике. Помните круглое зеркальце с дырочкой на голове врача? Его изобрел Гельмгольц.

1828 год

В Кёнигсберг зашел первый пароход. Событие по тем временам чрезвычайно запоминающееся. Дым, грохот, лязг, закопченные лица матросов… Прогресс! Это вам не дедовская парусная посудина, это — рывок к светлому будущему.

1830 год

Неким промышленником Штайнфуртом в Кёнигсберге основана машиностроительная фабрика — основа будущего вагоностроительного завода, работающего и ныне.

1831 год

В Пруссии бушевала холера. За пять месяцев только в Кёнигсберге умерло 1323 человека.

Болезнь занесли таможенники с польской границы. В Польше тогда как раз в расцвете было антироссийское восстание — что и вызвало эпидемию. Такова была официальная версия. Но народные массы в нее не поверили. Они-то знали, что холеру вызвали ракеты, постоянно запускаемые из обсерватории профессором Бесселем. А по дворам ее разносили зловредные докторишки. И действительно, один плотницкий подмастерье выпил жидкость для растирания спины и — надо же! — умер.

Поэтому народ решил сам остановить эпидемию. Сначала он разгромил аптеки, потом рынок и магазины, а подкрепившись в последних, взял штурмом полицейский участок. После этого народ собирался сделать революцию, но не успел: подошла сотня студентов во главе с университетским судьей Грубе, которым весь этот шум мешал готовиться к экзаменам. Вот они, самым беззастенчивым образом ломая пролетарские челюсти и конечности, и задавили народную инициативу.

1836 год

В древней Трагхаймской кирхе Кёнигсберга — она находилась в районе нынешней улицы Иванникова — венчался с певицей Минной Планер композитор Рихард Вагнер. В то время его только что приняли на работу капельмейстером в Кёнигсбергский оперный театр. Не проработав и года, композитор с молодой супругой тихо, ни с кем не прощаясь, покинул благодатные края. Было у великого композитора такое обыкновение — тихо исчезать, едва устроившись на работу. Правда, перед этим Вагнер предпочитал брать большие авансы и занимать в долг у всякого меломана, который еще не слышал о его привычках. Говорят, потом его видели в Риге, где он проделал тот же трюк.

Трагхайм

В 1970-х годах этот район, в котором автору этих строк пришлось провести не один год своей бурной юности, назывался почему-то «Вашингтон». Какое отношение к столице Соединенных Штатов имеет это скопище многоэтажек, прижатое улицей имени генерала Черняховского и Ленинским проспектом к Нижнему (бывшему Замковому) пруду, не очень понятно. Но было так, как было.

Мы называли тот район «Вашингтоном», а Замковый пруд — «Тухлым озером». А между тем именно это место Кёнигсберга — старый Трагхайм — издревле отличался какой-то особой мистической прелестью. На Трагхайме были парки масонских лож «Мертвая голова» и «Феникс». Там прусские масоны, прогуливаясь, разрабатывали планы устройства мирового порядка. Там, в этих парках, они проводили свои тайные обряды. А еще раньше на берегу пруда сиживал с удочкой герцог Альбрехт, любитель вьюнов. Именно на Трагхайме, где-то в районе сегодняшнего университета, было первое имение, подаренное герцогом Павлу Скалиху. До 1945 года это место называли «Скалиенхоф». Память человеческая длинна, и до самого последнего времени кёнигсбержцы, вздрагивая при каждом слове, передавали из уст в уста предания о появившихся в XVI веке в тех местах — одновременно с новым хозяином — чудесах и призраках.

Трагхайм. Площадь парадов. Открытка конца XIX века

Это место как самостоятельное поселение хроники упоминают с 1300 года. С 1528 года Трагхайм уже имел собственный суд, а к концу XVI века у него появилась печать и даже герб — голова лося между двух еловых ветвей на голубом фоне щита. Кирха Трагхайма стояла на перекрестке сегодняшних улиц Сом мера и Иванникова, на углу. Кстати, нынешняя улица Иванникова раньше так и называлась — улица Трагхаймской кирхи. Даже в те времена, когда Трагхайм еще считался предместьем и не входил в городскую черту Кёнигсберга, служить в его кирхе считалось престижным. Ее пастором был, например, ближайший друг Иммануила Канта — его биограф и душеприказчик Эррегот Андреас Васьянски. Здесь же, на камнях развалин Трагхаймской кирхи, умер и последний пастор Кёнигсберга Пауль Кнапп.

Вагнер

Сегодняшняя улица Вагнера — одна из нескольких счастливиц, избежавших послевоенного переименования. Вот только какого Вагнера? Карла, Эрнста или Рихарда? Кстати, героическую музыку последнего в свое время чрезвычайно высоко ценили нацисты. В Германии 1930-х годов Рихард Вагнер был популярен примерно так же, как сегодня в Америке, после выхода в свет «Апокалипсиса» Копполы. Тогда-то и появились на домах Вагнерштрассе таблички с уточнением: «Рихард Вагнер-штрассе».

Однако стоит заметить, что у кёнигсбержцев этот композитор не вызывал столь нежных чувств, как у Гитлера или Копполы. Знаменитый уже при жизни, он приехал в кёнигсбергский оперный театр в 1836 году, чтобы работать капельмейстером. Но, не проработав и года, Рихард Вагнер, ни с кем не прощаясь, внезапно из города исчез. Причины такой ветрености композитора обнаружились очень скоро, когда выяснилось, какие суммы назанимал Рихард у местных меломанов. Аванс, взятый им в театре на год вперед, он тоже постеснялся вернуть. Впрочем, некоторые краеведы полагают, что немаловажную роль в бегстве сыграло непонимание кёнигсбержцами патологического антисемитизма Вагнера.

Говорят, после поспешного отъезда из Кёнигсберга он, понося Прибалтику последними словами, самое мягкое из которых — «сборище бродячих жидов», проделал тот же трюк и в Риге. Так или иначе, в Кёнигсберге эту неординарную личность помнили долго. И не назвали бы его именем не то чтобы улицу, а трамвайную остановку на задворках.

Куда большей симпатией здесь пользовались другие Вагнеры — тайный советник Эрнст Вильгельм, который долгие годы руководил мужской гимназией Кёнигсберга, и Карл Эрнст — талантливый врач и профессор университета «Альбертина», генерал-майор санитарной службы. Именно при его горячем участии в 1863 году была построена университетская клиника. Теперь это обычная больница на той самой улице Вагнера, о которой идет речь. И названа эта улица была в честь врача Карла Эрнста, который хоть и не сочинял музыку, но пользы городу принес гораздо больше, чем его знаменитый однофамилец.

1839 год

Предпринимателем Иоганом Шиффердеккером основан пивзавод «Понарт», что в нынешнем Балтийском районе. Событие это только на первый взгляд кажется случайно затесавшимся в наши хроники. На самом деле открытие этого промышленного гиганта знаменовало переход к новой эре технического прогресса. С началом работы «Понарта» стали вымирать десятки и сотни маленьких пивоварен, разбросанных по улочкам старых кварталов, сначала в Кёнигсберге, а потом и по всей Пруссии.

1840 год

Ландтаг Пруссии потребовал выполнения королем, который прятался в Берлине, его обещаний по расширению полномочий местного правительства. Говоря сегодняшним языком: пруссы хотели большего суверенитета. Король что-то промямлил, покивал головой, но никакой самостоятельности им не дал. Очень знакомая ситуация. А знаменательна она тем, что с нее начался нешуточный рост сепаратистских настроений в Кёнигсберге. Образовалось сразу несколько патриотических партий, а на улицах все чаще стал мелькать черно-белый флаг. Позже, к 1849 году, все движения сольются в «Черно-белый союз пруссаков», ставший сразу самой влиятельной и крупной политической организацией Пруссии.

1846 год

Умер Фридрих Бессель — бессменный директор кёнигсбергской обсерватории, человек, который в двадцатилетнем возрасте рассчитал орбиту кометы Галлея.

Он строил ракеты, чтобы долететь до звезд, запускал воздушные шары собственной конструкции, публиковал в научных журналах статьи. Мало кто догадывался, что Фридрих Бессель — гениальный самоучка, который никогда не посещал ни одного учебного заведения в качестве ученика.

Бюст Фридриха Бесселя на надгробии астронома

1852 год

Масляные светильники на улицах Кёнигсберга заменили газовыми фонарями.

1858 год

В этом году случилось сразу три знаменательных события. Во-первых, забота о противопожарной безопасности была изъята из надежных рук пивоваров и банщиков и передана вместе с медными касками профессионалам — специально обученным пожарным. А для того, чтобы им было где выспаться, в Кёнигсберге учредили три пожарных депо.

Во-вторых, кёнигсбергское купечество наконец объединилось в «Союз коммерсантов», чтобы совместными усилиями вести нелегкую борьбу с вездесущим покупателем и распоясавшимися налоговыми органами.

Глядя на торговцев, писатели и поэты создали свой профсоюз под названием «Литературный кружок». Это было третьим знаменательным событием года.

1861 год

В одной из пивных Кёнигсберга познакомились два молодых человека — юнга торгового флота Штантин и уличный продавец пирогов с капустой Моритц Беккер. Одному очень хотелось выпить, а другому — разбогатеть. Эти устремления бывают трудносовместимы, но тут приятели поладили. Моритц, за обещание поить юнгу пивом до конца его дней, купил у того очередную идею внезапного обогащения. Суть ее состояла в том, чтобы, не дожидаясь, пока море выбросит янтарь на берег, вычерпать его со дна плавучим экскаватором.

Через 10 лет еврейский мальчик-лоточник так разбогател, что смог купить поместье Пальмникен с прилегающими окрестностями, и первым в истории человечества начал промышленную добычу янтаря карьерным способом. На месте его разработок вырос единственный в мире комбинат и поселок, сегодня имеющий статус города. Будь я на месте властей Янтарного, поставил бы Беккеру памятник.

А свое обещание юнге Мориц сдержал. Тот умер от цирроза печени.

1867 год

В Кёнигсберге был открыт сельскохозяйственный институт с лабораториями, научными программами и прочими атрибутами исследовательского учреждения.

В связи с этой датой почему-то вспоминается другая. Советом Министров СССР в 1946 году было принято постановление «О развитии сельского хозяйства в Калининградской области». Видимо, за 100 лет существования сельскохозяйственный институт Кёнигсберга ничего полезного не сделал…

1871 год

Король Вильгельм I был провозглашен германским императором. Само по себе это событие нас, может, и не заинтересовало бы. Если бы не одно обстоятельство — именно оно завершило объединение Германии и послужило окончательным приговором независимости пруссаков. С этого момента Пруссия, войдя в состав империи, стала провинцией, а ее бывших граждан эмиссары с запада стали настойчиво убеждать в том, что они — тоже немцы.

1875 год

Было построено новое, четвертое по счету, здание торговой биржи у Прегеля. Здание в стиле флорентийского ренессанса сохранилось до сих пор — в качестве Дворца культуры моряков. Правда, с его крыши исчезли женские скульптуры, олицетворявшие стороны света, но это — мелочь, по сравнению с другими потерями Кёнигсберга. Любопытная деталь — биржа стоит на 2000 свай, вбитых в болотистый береговой грунт.

Вид с крыши Биржи на остров Кнайпхоф. Фотография начала XX века

1879 год

Начали строить кёнигсбергскую канализацию. Строили долго, вплоть до 1901 года. Однако работает она по сей день. Нынешним ассенизаторам есть чему поучиться.

1881 год

В Кёнигсберге была открыта первая линия конки. Трамвай пустят только в 1895 году, но еще долго оба вида транспорта будут обслуживать кёнигсбержцев сообща, не мешая друг другу.

К 1900 году в городе будет семь рельсовых маршрутов. В то время они отличались друг от друга цветом табличек. Поэтому нередко можно было услышать подобный диалог:

— Как проехать до Альтштадтской ратуши?

— Садитесь на розовый трамвай, а на площади Ганзы пересаживайтесь в сиреневый. Он-то вас и довезет…

Обидно сознавать, что раньше жизнь была намного красочнее, чем теперь.

1883 год

В Кёнигсберге зазвонил телефон. У домохозяек, страдавших депрессией от безделья, появился верный друг и наперсник, а у глав семейств новая статья расходов — телефонные счета.

1884 год

Заход в Кёнигсберг американского парохода с грузом керосина едва не закончился массовым умопомешательством горожан. Портовые лошади шарахались от причала, дамы, гулявшие по набережной, одновременно упали в обморок, а с закхаймскими силачами-докерами случилась истерика — и они уже ничего не смогли грузить.

На всю эту панику с борта парохода, сверкая очами, взирали лица цвета хорошо начищенного сапога — так Кёнигсберг впервые увидел негров.

И тогда же, в 1884 году, поддерживая общеевропейскую страсть к либерализации общества, кёнигсбержцы начали организовывать шумные собрания, где всячески клеймили самодержцев-сатрапов. Когда же их чувства распалились настолько, что появились добровольческие дружины, комендант Кёнигсберга генерал цу Дона предусмотрительно вывел солдат из города. Так что революционерам не с кем стало воевать, и весь прогрессивный пар они выпустили в ходе демонстрации красочных мундиров, дедовских сабель и флагов. Что, впрочем, никого не огорчило.

Район портовых складов Кёнигсберга. Ластадия. Копия с гравюры 1724 года

Однако когда по городу вдруг разнесся слух о том, что на почте лежит какой-то пакет от берлинского короля русскому царю, возмущенные горожане собрались у почтамта, извлекли из него почтмейстера и потребовали предъявить крамольное письмо. Подразумевалось, что в нем лежит просьба о военной помощи в подавлении прогрессивных идей. Выяснилось, что пакет только что ушел на восток с нарочным. Несколько особенно рьяных «революционеров» бросились вдогонку за фельдъегерем и отняли у него послание. Когда они представили пакет собранию радикально настроенных сограждан, то выяснилось, что ни у кого из них не поднимается рука вскрыть чужое письмо и тем самым нарушить тайну переписки. Обратились к обер-президенту города, а потом и к командующему прусской армией. Но и те не рискнули взять грех на душу. Так то письмо где-то и затерялось нераспечатанным…

Негры

В документах Альбертины, датируемых XVII веком, есть запись о некоем «чернокожем» студенте. Вероятно, в Пруссии подозревали, что бывают люди и с таким цветом кожи, но не догадывались, что в таком количестве.

1888 год

В Кёнигсберге была построена первая электростанция. Очень скоро запросы горожан так выросли, что пришлось срочно строить еще две.

Это может показаться странным, но в то время в Кёнигсберге еще никто не знал, что осветительный прибор, появившийся в квартирах, нужно называть «лампочкой Ильича».

1890 год

Депутатом в рейхстаг от Кёнигсберга был выбран некий трактирщик Карл Шультце — член социал-демократической партии. Примечательно, что в Пруссии в социал-демократы шли не изгнанные из университетов студенты и не бездельники, как это было принято в других странах, а вполне приличные работящие люди. Даже странно.

1895 год

Были построены скотобойня (ныне — мясокомбинат в Московском районе) и целлюлозная фабрика (пропади она пропадом — до этого в Прегеле водился осетр!).

В том же году в Кёнигсберге прошла промышленная выставка. Руководить ею доверили тайному советнику Герману Клаасу. Неизвестно, насколько удачной и прибыльной была выставка, но сразу после ее закрытия советник развил бурную деятельность по устройству на месте выставки зоопарка. И преуспел — зоопарк стоит до сих пор. Кстати, именем Клааса в Кёнигсберге была названа улица, которая теперь носит имя Свободной. От чего она свободна, остается только догадываться.

В 1895 году Кёнигсберг стал первым городом Германской империи, в котором появился электрический трамвай. Правда, в то время мчался этот вид транспорта чуть быстрее хромой лошади, но по тогдашнему городу с его средневековой застройкой и узкими улочками и ездить быстрее было невозможно.

Напомню — трамвайные маршруты в Кёнигсберге отличались друг от друга цветом: розовый маршрут, зеленый, голубой и так далее. Наверное, именно поэтому трамваи никуда и не торопились. Красивый город, романтические маршруты — куда спешить?

Герман Клаас

Работа его не ограничивалась функциями организатора и вдохновителя устройства зоопарка. Клаас собственноручно помогал таскать бревна и доски для домиков животных. Часто его можно было видеть с молотком или топором в руках. Однако это не помешало ему собрать некое «Общество любителей зверей», а с его помощью и деньги, которые позволили всего через год после начала работ открыть Кёнигсбергский зоопарк. Там же был сооружен и этнографический музей Пруссии, куда со всей страны свозился не только инвентарь и орудия труда былых времен, но и целые усадьбы с домами и надворными постройками. А ведь по профессии Герман Клаас был всего лишь зубным техником.

После Второй мировой войны этнографический музей был почему-то вывезен в южную часть Пруссии, доставшуюся Польше. Сегодня поляки очень гордятся этой «своей» достопримечательностью и охотно показывают ее туристам.

Концертный зал Тиргартена — Кёнигсбергского зоопарка и развлекательного центра. Фотография начала XX века

1900 год

К началу нового века Кёнигсберг еще оставался зажатым в рамках оборонительного кольца, о котором сейчас можно судить по оставшимся от него городским воротам. И хотя он давно оброс пригородами, их обитатели не считались горожанами, и потому население города составляли только 190 000 жителей, что вовсе не соответствовало действительности.

1901 год

К 1901 году было закончено углубление Кёнигсбергского морского канала. Мероприятие, до сих пор приносящее неоценимую пользу.

1904 год

В замке Кёнигсберг Верховным судом Пруссии рассматривалось уголовное дело по факту контрабандной перевозки в Россию подрывной газеты «Искра». Преступников защищал некий Карл по фамилии Либкнехт. И ведь защитил, доказав, что навару с этой газетенки контрабандистам досталось мало, а что до подрывной деятельности, так ведь она против России, вот пусть Россия сама со своими террористами и разбирается. И никого не посадили. Зато этого Карла коммунисты потом причислили к званию святого угодника. Они же и материалы судебного процесса извлекли откуда-то с пыльных архивных полок и обнародовали. Так бы о нем никто и не вспомнил — пустяковое было дело…

В 1904 году произошло событие куда значительнее — был открыт для всеобщих посещений ботанический сад Кёнигсберга. Изначально его задачи были шире, чем теперь: сад поставлял посадочный материал — саженцы деревьев и цветы — для городских парков и улиц. Кроме того, персонал ботанического сада шефствовал над школами, проводя в них уроки ботаники и биологии с живыми наглядными пособиями.

Тогда же, в 1904 году, была освящена кирха Святого Адальберта, который умер в X веке от удара прусским веслом по голове. Сейчас в этом здании на проспекте Победы расположился Институт земного магнетизма Академии наук.

Ботанический сад Кёнигсберга

Заложен сад был куда раньше — в 1809 году — частным лицом. Военный советник Шеффнер создал, а затем бескорыстно передал его в дар городу. Но поначалу сад, как филиал Альбертины, служил сугубо научным целям.

Между прочим, с 1826 по 1858 год директором ботанического сада был профессор Эрнст Майер — близкий друг поэта Гёте. Именно он и послужил Гёте прообразом Мефистофеля. Что уж такого особо демонического нашел Гёте в тихом ботанике, только им двоим известно.

1905 год

В Кёнигсберге был установлен памятник писателю Шиллеру. Сразу скажем, что парень этот никакого отношения к Кёнигсбергу не имел и даже никогда здесь не бывал. А то, что коммунисты не уничтожили этот памятник, — большая загадка. Они своротили куда более ценные монументы и скульптуры Кёнигсберга, а эту оставили.

Правда, поговаривают, что когда солдаты уже накинули на шею Шиллеру петлю, чтобы скинуть его с пьедестала, за него вступился некий армейский капитан. Он поведал варварам, что Шиллер написал пьесу «Разбойники» — про партизан. И солдаты с почтением удалились — ломать другие памятники другим поэтам.

1906 год

Задыхающийся в пределах оборонительного кольца Кёнигсберг наконец прорвал вековую осаду и вышел за рамки крепостных стен. Случилось это западнее Верхнего пруда, у башни Врангель. По иронии судьбы, первой улицей, вышедшей на свободу, была та, что теперь называется Пролетарской.

1907 год

В Кёнигсберге был построен второй целлюлозный завод, ниже по течению Прегеля. Оставшийся осетр, некогда в больших количествах водившийся в заливе и заходивший в реку, сразу предпочел утопиться.

1909 год

Кёнигсбергский автомобильный клуб учредил новый вид спорта — гонки на мотоциклах. Тогда же по городу забегали первые таксомоторы.

Таксомоторы

Началось все это еще раньше — в XVIII веке — с огромной, плохо сколоченной телеги, которую в Кёнигсберге называли «Зеленая Минна». Со стороны это походило на гигантский, выкрашенный в зеленый цвет гроб на колесах, причем неровных и не очень круглых. Венчал сооружение мальчик с фонарем.

Надо сказать, что водителем чудовища был вечно нетрезвый кучер, за которым охотилась кёнигсбергская полиция, отчего езда на «Зеленой Минне» по узким булыжным мостовым города часто напоминала гонки с преследованием по пересеченной местности. Несчастным пассажирам при первых же признаках погони приходилось укладываться на пол телеги и молиться, чтобы она не перевернулась. Именно по требованию этих бедолаг в Кёнигсберге и был создан первый вытрезвитель, поначалу для единственного посетителя — хозяина «Зеленой Минны».

К концу XIX века в Кёнигсберге появились удобные четырехместные конные дрожки с часами, которые отсчитывали по пять пфеннигов за километр. Отличительными чертами этого транспорта был жестяной — белый с черной лентой — цилиндр возницы и обязательное присутствие у него чувства юмора. Острил он, естественно, по-своему, по-ямщицки, и безостановочно, однако людям это нравилось. Это первое, хоть и своеобразное, но настоящее такси было очень популярным у горожан. Потому в 1900 году у него появились конкуренты — дрожки с кучером в черном цилиндре с белой лентой.

Борьба за рынок была жестокой, и победили «черные» — без чувства юмора, зато многочисленные, деловитые и дешевые. Демпингом задавили. Правда, они рано радовались. В начале XX века в Кёнигсберге их понемногу, но настойчиво стал вытеснять автомобиль.

1912 год

Город приобрел у военных часть сада у Замкового пруда и построил там Штадтхалле — специальное здание с залами для концертов и всяческих общественных мероприятий. Теперь в нем размещается историко-художественный музей. На редкость достойное применение. Другим зданиям Кёнигсберга повезло гораздо меньше.

Тогда же, в 1912 году, перед новым зданием суда была установлена скульптурная группа «Борющиеся зубры», олицетворявшая собой обвинение и защиту.

1913 год

Перед Первой мировой войной в Кёнигсберге было 10 средних школ для мальчиков и одна для девочек; шесть гимназий, четыре ремесленных училища, несколько частных школ и 28 народных — для малоимущих слоев.

Кроме того, в городе имелись школы для слабоумных детей, для слепых и плохо слышащих и даже народный университет — высшее учебное заведение для тех, кто не мог оплатить свое образование в других вузах.

А в Альбертине к тому времени уже учились 1650 студентов. Помимо прочих культурных учреждений и театров, в городе работало 10 кинематографических залов.

1914 год

Через 17 дней после начала войны русские войска ступили на территорию Пруссии, однако через две недели оба корпуса российской армии были разбиты фельдмаршалом Гинденбургом. За всю Первую мировую других военных действий в Пруссии не было.

1918 год

После подписания Германией с большевиками Брест-Литовского мира в Кёнигсберге наконец открылись театры и концертные залы, бывшие во время войны лазаретами.

В том же 1918 году в Германии случилась так называемая «ноябрьская революция». Не обошла она и Кёнигсберг.

По городу, распевая песни, стали шататься шайки бездельников с красными флагами. На своих демонстрациях они учреждали солдатские и рабочие Советы, которые тут же, на площадях, принимались писать законы. Когда законы солдатских Советов не совпадали с законами Советов рабочих, те и другие засучивали рукава и, выясняя истину, приступали к взаимному мордобою.

Все это, впрочем, было бы довольно безобидно, если бы однажды ночью компания пьяных матросов под началом студента-недоучки Шайера не вломилась в дом к командиру кёнигсбергского гарнизона и не потребовала сдать им командование. Командующий струсил и отдал шпагу. Студент Шайер устроился в замке и тоже принялся издавать указы. За два месяца — до марта 1919 года — бурная деятельность красных комиссаров так осточертела людям, что сами рабочие, собравшись на экстренный съезд, постановили провести выборы.

Когда они состоялись, выяснилось, что красные не получили ни одного голоса. В город был вызван добровольческий военный корпус и комиссары, как тараканы, разбежались в разные стороны. Пролетарской революции в Пруссии не получилось.

Остается только добавить, что в западных землях Германии похожие события проходили далеко не так безмятежно, как в Пруссии.

1919 год

В Версале был подписан договор между Антантой и Германией, завершивший Первую мировую войну. Крайней оказалась Пруссия. Она потеряла 315 000 гектаров своей площади, 116 000 граждан и была отрезана от Германии «Данцигским коридором». Так впервые прозвучало слово «эксклав» по отношению к прусской земле.

В Германии при упоминании этого факта принято пускать слезу. Но объективно следует признать, что в Новой истории это было первой попыткой вернуть Пруссию в европейскую политику в качестве самостоятельного субъекта. Если б тогда к власти в Германии не пришли нацисты, как знать, может быть, Пруссия сейчас снова была бы равной среди равных в Европе.

Тогда же, в 1919 году, было закончено строительство комплекса зданий Кёнигсбергской Академии искусств на Вердер Аллее — нынешней улице Бассейной. Там, где сейчас находится школа № 21, были учебные классы; рядом были студии графиков и художников, мастерские скульпторов.

В 1919 же году бывший военный аэродром Девау — в районе нынешней улицы Гагарина — стал гражданским. Самолеты летали в Берлин, Ригу, Москву и Ленинград.

Девау

Этот окраинный район Кёнигсберга когда-то был просто юнкерской усадьбой. Затем здесь построили пивзавод «Остмарк» и небольшой железнодорожный вокзал узкоколейки с депо. Сельская железная дорога была чрезвычайно удобным транспортом для крестьян и жителей городов на восток от Кёнигсберга. Ее и называли «сельским трамваем». Потом там появились домики рабочих и Девау вошел в черту города.

Кёнигсбергский аэропорт оборудовали уже в XX веке. А в конце 1960-х — начале 1970-х годов из Девау еще можно было улететь на «кукурузнике» в Клайпеду или Ригу. Сейчас этот аэродром используется авиаторами-спортсменами, на нем проводятся пиротехнические фестивали, разного рода музыкальные представления и прочие шоу, связанные с массовыми скоплениями зрителей. А вот от железной дороги и следов не осталось.

Станция узкоколейки. Фотография начала XX века

1920 год

В Кёнигсберге открылась первая, позже ставшая традиционной, ярмарка, в которой принимали участие многие страны (с 1922 года — и Советская Россия). Из зданий сохранился Торговый двор — будущая ратуша и сегодняшняя мэрия, ресторан — спортзал «Динамо», Дом техники — промтоварный рынок.

1921 год

Одному кёнигсбергскому булочнику по фамилии Магуния попала вожжа под хвост. Маленький никчемный человечишко, до этого он стойко переносил побои жены и насмешки соседей по поводу своего конопатого лица. А тут решил послать все подальше и уехать к черту на рога. Уехал. В Мюнхен. А там, в одной из пивных, какие-то ребята объяснили ему, что он — ариец, а его рыжина — как раз самое ценное, что только может быть у человека.

Магуния тут же вступил в ряды национал-социалистической рабочей партии и вернулся домой уже совсем другой личностью. Поколотил жену и пригрозил соседям, что скоро придут другие времена — его, Магунии, времена. Соседи не поверили и посмеялись над булочником.

А зря! Скоро действительно пришли времена маленьких никчемных булочников, которые возомнили себя сверхчеловеками. Это только в 1921 году такой поворот событий истории казался еще смешным.

1924 год

Кёнигсберг праздновал 200-летний юбилей Канта, открыв новую надгробную плиту у Кафедрального собора.

В том же 1924 году в Кёнигсберге начало вещание радио, которое так и называлось — «Кёнигсберг». Студия находилась в здании оперного театра. Кстати, кичащееся своей древностью Би-би-си начало работу на два года позже. А в западных землях Германии в то время над этим еще и не задумывались.

1926 год

В Кёнигсберге торжественно открыли двухъярусный мост, сразу ставший самым большим и современным в Европе.

В Тильзите был открыт аэропорт.

В Кёнигсберге состоялся четвертый Прусский музыкальный фестиваль, прошла студенческая олимпиада.

Прусское правительство вопреки воле частных банкиров учредило Городской Кёнигсбергский банк, с помощью которого изо всех сил сдерживало инфляцию, угрожающе надвигавшуюся из Германии.

В том же 1926 году в одном из концертных залов Кёнигсберга выступил с речью некий самозваный доктор по фамилии Геббельс. Не дослушав лекцию до конца, кёнигсбержцы бросились бить доктору морду. Тому, однако, удалось сбежать. Серьезный моральный и физический урон понесла только его немногочисленная свита.

1929 год

В Кёнигсберге открыли здание нового — «Южного» — вокзала, а в 1930 — «Северного», который был рассчитан в основном на желающих прокатиться к курортам на взморье. В обоих были рестораны и прочие вокзальные ухищрения, а в «Северном» еще и первоклассная гостиница.

В том же 1929 году был построен и первый отель с подземным гаражом — «Паркотель». В нем сейчас располагаются конторы всевозможных организаций.

Южный вокзал Кёнигсберга. Фотография начала XX века

1930 год

В университете «Альбертина» учились 4133 студента (из них женщин — 761). В Кёнигсберге было 14 гимназий, 10 средних, 45 народных и вспомогательных школ. В городе было почти 400 000 жителей.

А в Германии начался тяжелейший кризис, который не мог обойти и Пруссию. Местное правительство всеми доступными способами пыталось остановить наступающую с запада катастрофу и даже выпустило собственные «независимые» деньги, но проявлять самостоятельность было уже поздно. Только в Кёнигсберге было более 30 000 безработных. Вместе с пенсионерами и инвалидами пособия получали 93 000 человек.

1933 год

Когда народ голоден, он готов верить любому клоуну, лишь бы тот побольше наобещал. И такой клоун объявился — в 1933 году в Германии на должность канцлера был назначен Адольф Гитлер.

В 1929 году в Пруссии над нацистами еще смеялись — на выборах они получили только 6 % голосов. Однако на выборах 1933 года их было уже 54 %. Поддавшихся на уверения нацистов в Пруссии было неизмеримо меньше, чем в других частях Германии, но все же — большинство. Оберпрезидентом Пруссии стал нацист Эрих Кох.

И хотя кёнигсбергские церкви выступили против нацистов — 30 из 50 священников открыто обратились к пастве с призывом опомниться, — их не услышали. Люди хотели есть хлеб с маслом здесь и сейчас, а Господь этого не обещал. Зато обещал Гитлер.

Эрих Кох

Впервые кёнигсбержцы услышали и увидели этого засланного из Германии деятеля в 1929 году. Он прочел пламенную речь в Штадтхалле.

Тогда в Кёнигсберге его никто не понял.

Нацисты в Кёнигсберге. Фотография 1930-х годов

Зато в 1933 году, с приходом к власти нацистов, Эрих Кох сразу стал значительнее. Фриц Гаузе в своей «Истории города Кёнигсберга» называет его «могильщиком Пруссии», и это самое мягкое из выражений, которыми кёнигсбержцы поминают Коха.

Именно Кох запретил генералу Ляшу эвакуацию гражданского населения перед штурмом Кёнигсберга, и он же, своевременно покинув город, отдавал по радио истеричные приказы о его обороне до последнего солдата. Что из этого вышло, нам, теперь здесь живущим, слишком хорошо известно.

1939 год

Все хоть сколько-нибудь пригодные помещения Пруссии, в том числе танцевальные и концертные залы, набивались продовольствием и зерном, поступающим из России.

В Пиллау прибыли войска из Германии. Осенью будет организовано нападение на Польшу, и с этого начнется величайшая резня в истории человечества.

1944 год

Только за одну ночь — с 29 на 30 августа — 600 английских самолетов сбросили на головы кёнигсбержцев 700 тонн напалма и 300 тонн осколочных бомб.

А в 1945 четвертьмиллионная Красная армия довершила разрушение города артиллерией. И к лету 1945-го в живых осталось только 25 000 горожан. Да и тех вскоре погрузили в товарные вагоны и вывезли на запад.

Кое-кому тогда показалось, что Пруссия навсегда стерта с лица земли, а название ее столицы — Кёнигсберг — никто никогда не вспомнит.

Но одни люди уходят, а земля и ее память остается тем, кто приходит после. И вот уже новые поколения аборигенов воспринимают как собственные фрагменты истории этой земли — с тех времен, когда нас здесь еще не было.

Руины замка Кёнигсберг. Фотография 1945 года

Content

Вадим Храппа
Страна аистов
Саги, сказки и хроники Пруссии

От автора

Саги и сказки

Сага о Рагайне

Щука на флаге

Подземелье замка Рагайны

Летающие мертвецы

Конькобежец из Лабиау

Смотритель замка

Молочная Ведьма

Наказание жены горшечника

Сага о Неринге

Священный топор

Иностранцы из Цинтена

Отважный сапожник

Русский казак и пекарь

Король раков

Призрак Мельничного моста

Осада замка Хонеда самбами

Вольрад, достойный удивления

Божьи люди из Пёршкена

Рыцарь из Риппенского леса

Озеро Илеполь

Герк Монтемин и доблестный рыцарь Хиршхальс

Женщина в белом

Женщина в белом и собирательница трав

Женщина в белом и подмастерье

Искатели сокровищ и мальчик

Глупый поденщик

Двенадцать рыцарей и двенадцать монахинь

Подарок маркопета

Морской епископ

Птица Альф

Зловредные альпы

Старый Петерс

Жена скрипача

Желанный конь

Страна аистов

Лошадиная нога

Барстук-вредитель

Барстук по имени Трампель

Камень на Пилберге

Трампель и молодая мать

Трампель и пастор по прозвищу Тюфяк

Золото Хаузена

Подмастерье и ведьмы

Сказка о том, как крестьянин дьявола обхитрил

Заклинатели прусского бога

Ганс Лозе

Испытание оборотня герцогом Альбрехтом

Могила Осиандера

Сага о Вероне

Черные паруса в Пиллкоппене

Валтин Зупплит

Кёсникенский трубач

Комаринские шуты

Епископ Шлоттеркопф

Два колдуна

Как селедка обиделась на Пруссию

Рыбки Марии

Тело святого Адальберта

Хроники Пруссии

514 или 516 год

997

1166 год

1190 год

1212 год

1224 год

1230 год

1255 год

1256 год

1260 год

1270 год

1286 год

1299 год

1301 год

1315 год

1323 год

1326 год

1336 год

1339 год

1370 год

1380 год

1394 год

1394 год

1411 год

1413 год

1420 год

1440 год

1455 год

1490 год

1498 год

1500 год

1511 год

1520 год

1523 год

1524 год

1525 год

1526 год

1535 год

1538 год

1540 год

1541 год

1542 год

1544 год

1545 год

1547 год

1549 год

1550 год

1561 год

1563–1568 годы

1568–1578 годы

1578 год

1583 год

1585 год

1601 год

1603 год

1606 год

1618 год

1624 год

1626 год

1635 год

1639 год

1663 год

1691 год

1697 год

1700 год

1701 год

1709 год

1714 год

1716 год

1721 год

1724 год

1725 год

1726 год

1731 год

1736 год

1741 год

1744 год

1746 год

1755 год

1756 год

1762 год

1763 год

1771 год

1772 год

1776 год

1783–1793 годы

1804 год

1806 год

1807 год

1808 год

1809 год

1810 год

1811 год

1812 год

1819 год

1821 год

1828 год

1830 год

1831 год

1836 год

1839 год

1840 год

1846 год

1852 год

1858 год

1861 год

1867 год

1871 год

1875 год

1879 год

1881 год

1883 год

1884 год

1888 год

1890 год

1895 год

1900 год

1901 год

1904 год

1905 год

1906 год

1907 год

1909 год

1912 год

1913 год

1914 год

1918 год

1919 год

1920 год

1921 год

1924 год

1926 год

1929 год

1930 год

1933 год

1939 год

1944 год