Сэй Алек

КОНСТЕБЛЬ С ТРЕТЬЕГО УЧАСТКА

Всем сотрудникам патрульно-постовых служб нашей планеты посвящается

Глава I

В которой констебль Вильк исполняет свои прямые обязанности, обитель Святой Урсулы получает ниппонские трактаты, молодой художник – предупреждение и натурщика, а кафетерий мистера Сабурами остается в этот день без еще одного посетителя, о чем его содержатель, впрочем, так никогда и не узнает.

Плюх-плюх-плюх… Старичок-паровик, шлёпая колёсами по воде, неторопливо плетется вдоль берега, тащит, старый трудяга, баржу из устья Лиффи. Близко что-то идёт, непорядок, дым из трубы на гуляющих сносит – не иначе на бункеровку броненосца уголь тащит, а то не посмел бы вдоль самой набережной путь спрямить.

Сколько же лет этому старому кораблику? Я ведь "Трудяжку" ещё ребятёнком сущим видывал, он и тогда грузы от станции до складов и кораблей в гавани тягал, да клиперы неповоротливые с рейда в бухту затаскивал. Тогда-то паровые машины внове были, только-только стали их не только на фабриках да в шахтах применять, но и как движитель кораблей и локомотивов использовать. Сам я ещё малой был совсем, а батя сказывал, шуму-то было, когда мистер Парр первую свою опытную чугунку от шахты компании "Глумм и Флюсс" до ихней пристани протянул… Чуть не весь город, баял, на этакое дело подивиться ездил. Это потом уже котлы как пирожки печь стали, узловую станцию на северном берегу Лиффи построили, а аккурат к моему восьмилетию… Да, восемь мне исполнилось, когда "Трудяжка", первый паровой буксир в Дубровлине, по воде пошел. Я только подарки развернул, как соседские мальчишки прибежали меня звать, на этакую невидаль глянуть. По такому случаю мы, мастеровые, даже с портовыми не подрались – стояли на берегу рядом, раскрыв рты от удивления, и на кораблик пялились. Как же, сам, без парусов и вёсел по реке плывёт.

Мне в тот день особо повезло. Пожилой респектабельный джентльмен, так же как и все пришедший глянуть на первый рейс "Трудяжки", так ему изумился, что свою газету в рассеянье на парапете набережной оставил, а я ее углядел первым, сцапал, да спрятал под рубаху, чтобы мальчишки постарше не отобрали.

Газеты… Это сейчас они повседневная и обыденная штука, а тогда их, печатных, и было-то всего три: "Ведомости Дубровлина", "Городской телеграф" да "Газет". Тоже новинка – типографическая газета. Их тогда много было, новшеств всяких разных.

Печатались газеты на хорошей бумаге, такой, на какой нынче эти новомодные журналы выходят, гравюрами обильно снабжались, изукрашивались богато, с тиснением. Дороги были, не всякий себе мог позволить. Статусная вещь, их тогда в клубах читать да обсуждать принято было. Каждый выпуск – сам по себе сенсация.

Рукописные газетенки вмиг поразорились, не выдержали конкуренции. Да и то сказать, про что в них писали? Так, сплетни местечковые, не квартального как бы и масштаба, не то что в печатных изданиях: там и про политику было, и про события всякие грандиозные, и светская жизнь пополам с придворной, и что какой министр сказал, да как на это Его Величество ответить изволили…

Представительная вещь тогда была печатная газета, дорогая, а потому в наших кварталах дюже редкая. Какой работяга решится целую крону от семьи оторвать, не на еду ее потратить себе и жене с детям, а на бумагу? Мастера с фабрик, те, в складчину, покупали порой, да, а рабочему его кусок хлеба и так слишком тяжело дается, чтобы на баловство такое деньги тратить.

Так что заныкал я тогда газету, да со всех ног бегом домой, к деду, даже когда "Трудяжка" за речным изгибом скроется дожидаться не стал.

"Деда, деда, — сердечко-то выскакивает от быстрого бега, грудь ходуном ходит, как у загнанного коня, воздухом захлебываюсь, слова глотаю. — Смотри, деда, газета!"

Старик хмурится, кустистые брови его грозно сходятся над переносицей.

"Украл, шалопай, — воровство дедушка ни в каком виде не приемлет, суровая деревенская закалка. — Я вот не посмотрю, что ты, Айвен, сегодня новорожденный, ухи-то пооткручу".

"Нет, нет, деда, — спешу его заверить я. У старого Ниро слова с делом никогда не расходятся. — Джентльмен на речной паровик так засмотрелся, что позабыл. А я только подобрал, когда он ушел. Совсем ушел, далеко, правда-правда!"

Морщины на дедушкином лице разглаживаются, гневное выражение уступает место удовлетворению.

"Молодец, внук, — кивает он. — Подобрать не грех. Дай-ка гляну на твою добычу".

Я передаю газету старику, он внимательно глядит на нее, проверяет, не порванная ли, не грязная, нюхает даже, и удовлетворенно цокает языком.

"Свежая ещё, типографской краской пахнет. Глянь-ка, внучок, от какого числа? Я-то старый, не видят уже буковок глаза".

Читать дед не умеет, но тщательно это скрывает, отговаривается дряхлостью. Он сам деревенский, грамоте не обученный, только подпись свою и заучил как писать правильно, но смысла он в сложенных для этой надписи буквах видит не больше, чем в хитром заморском йироглифе.

"Вчерашняя, дедушка", отвечаю я, глянув на дату.

Я в школу хожу, учусь грамоте и счёту. Отец бурчит, что баловство это все, перевод денег лишний, на что дед грозит ему сухим своим старческим кулаком, да обзывает батюшку охламоном, которого он, Ниро, в детстве порол мало за лень, говорит, что ежели б папка выучился грамоте получше, а не свои имя с фамилией только коряво складывать умел, мог бы в мастера выйти, а то и повыше подняться, аж в приказчики, и что он, деда мой, мне голову задурить не даст, что в люди хоть один из нашей семьи выбиться сможет…

Отец хмыкает, но не спорит. Не верит, значит. Буркнет разве, что волчонок приказчиком не вырастет. Это он про фамилию про нашу. Вильк.

В детстве-то я, — и отец про то знал, — заливал окрестным пацанам, что это по горски "волк", оттуда-де и фамилия, от предков с высокоземелья, да и сейчас, чего греха таить, бывает, так отвечаю, если кто интерес проявит. А так-то это от названия деревни, из которой дед родом: Вилька. В таком она месте для проезда неудобном стоит, что тракт там постоянно виляет, словно пьяный. Прозывались тамошние селяне вильковчанами, потом, за века сократилось это до вильчан, или попросту вильков. Оттуда и фамилия взялась.

"Хорошо, — кивает дедушка. — Мой непутевый завтра мастерам ее предложит, все дому прибыток. А нынче ты, внук, как повечеряем, так и почитаешь нам ее вслух, на сон-то".

Расставаться с изукрашенной газетой мне, мальчишке, жалко, но дедушка прав. Нам в доме ни к чему такая роскошь, да и дешеветь газета будет с каждым днем все больше. Лучше за то, что отцу выручить удастся, мама на похлебку прикупит чего, разок хоть поедим досыта.

Но до завтрашнего дня газета моя, я читаю и перечитываю ее, аккуратно, сторожась оную испачкать, рассматриваю изображения и украшения вдоль полей, а вечером, после ужина, гордый за себя и свое умение, читаю новости из нее отцу и деду. Мать тоже прислушивается, не переставая считать петли в своем вязании. Осень скоро, мне нужен теплый шарф.

Ту-тууууу! Вот же задумался, развспоминался до чего, аж вздрогнул от гудка "Трудяжки". Непорядок. Одергиваю китель, отворачиваюсь от реки, и продолжаю двигаться по маршруту.

— Здравствуйте, констебль.

— Добрый день, мистер Крагг, миссис Крагг – мое почтение, — прикладываю два пальца к каске.

Сэр Долий Крагг, эсквайр, приподнимает шляпу, его супруга кивает. Не гнушаются поприветствовать простого полисмена, не считают зазорным такого знакомства. Хорошие люди, не то что иные-всякие, кто если слово и вымолвит, то только через губу, высокомерно.

Прошлый год их старшенький, на соревнованиях по гребле, умудрился лодку перевернуть, а я тогда его из реки вытащил. Ну и остальных четверых охламонов из его колледжа, что на вёслах сидели, заодно. Заболел, конечно – октябрьская-то речка, это вам не парное молоко, так сэр Долий мне в благодарность доктора нанял, а его миссис каждый день меня навещала, пока на поправку не пошел, бульон жирный из курицы привозила и настоящий пасечный мёд в сотах. Мистер Крагг потом ещё целый фунт подарил, "за мужество", говорит. И от суперинтенданта нашего участка благодарность потом была, пять шиллингов к месячному жалованию премии выписали. И из колледжа в наш участок благодарственное письмо пришло. Про меня даже в газетах тогда напечатали.

— Как поживает молодой мистер Крагг?

— Благодарю, констебль, досрочно и с отличием закончил колледж, готовится поступать в университет.

— Что ж, передавайте ему мои поздравления и наилучшие пожелания, сэр.

— Непременно, мистер Вильк.

Раскланиваемся, и идём дальше, каждый своим путём: супруги Крагг совершать свой променад дальше, а я – патрулировать портовую набережную. Чтобы никто безобразий не учинял и не нарушал благочиния, значит.

Меня наш сержант любит на такие вот места в дневные смены ставить, где господа с мамзельками прогуливаются в охотку: на Коронную набережную, или на Адмирал-плёс, в Ниппонский парк еще или на прешпекты всякоразные. Говорит, я олицетворяю там чего-то, к власти и правопорядку уважение внушаю.

Ну а что ж? Парень я ладный, справный – с четырнадцати лет в молотобойцах, — и ростом Бог не обделил. А кто видом не внушается, так я ж могу и с левой приласкать. С правой не могу – зашибить опасаюсь.

Я, собственно, из-за своего удара с левой в констебли-то и попал. Пошел на рынок прикупить из еды кой-чего, да заодно знакомому лавочнику кухонные ножи своей работы, из брака, да железных огрызков, что на свалке подбирал, наделанные, сдать на продажу, и угодил в историю. Только я к рыбным рядам надумал заворачивать, а тут у тетки Лизабеты, соседки моей, через два дома проживающей, с прилавка какой-то залетный отрез сукна домотканого дернул, шаль вязаную у средних лет джентльмена, что аккурат ту шаль приобрести намеревался, из рук хвать, с кошельком вместе, да деру. Мистер, что к покупке приценялся, за ним, — да шустро так, по всему видать, что догонит, — руку в карман сует зачем-то. Не иначе как за ножиком полез, — это я тогда так решил. Вот же, подумалось, не хватало соседке покойника, за которого потом полиция из нее всю душу повытрясет.

Так-то я этого залетного жулика при любых бы раскладах мимо не пропустил – у нас, в рабочих кварталах, если вора какого поймают, бьют всем миром, жестоко, но не до смерти. Учат, значит, чтобы к честным трудягам не совался, погань, а тут мне его изловить сам Бог велел – не попустить смертоубийству приключиться. Двинул я его в лоб с левой, — удар у меня этот хорошо поставлен, — когда воришка мимо меня пронестись пытался, не сильно-то так и вдарил, а он аж ноги выше головы вскинул, да едва колесо в воздухе не сделал падая. Спиной да затылком сильно о землю приложился, болезный, воздух из него выбило – как не сломал себе ничего, я ума не приложу.

Тетушки, что нехитрыми своими товарами на этом ряду торгуют, тут же воришку колотить бросились, у кого что под рукой было, а я только и успел, что к обворованному джентльмену шаг сделать, объяснить хотел, что нам тут убийств не надобно, и что кошелек его сейчас вернут ему честь-по-чести, чтобы забирал его, да и шел себе… Да только не успел я и второй шаг начать делать, как мужчина этот из кармана сюртука свисток полицейский достал, да как дунет в него – всем по ушам шибанул так, что попадали некоторые.

Полисменам, знамо дело, не обычные свистульки выдают, а специальным образом зачарованные. Такой, если его определенным образом нажать, оглушает не хуже фабричной сирены, и в самом главном управлении, на городской карте, тут же точка красная гореть начинает. Значит, подкрепления полицейскому нужны, или преступника задержал, если эдак вот засвистел.

Тут же, пока я вой этот из ушей вытрясал, появились, ну как из-под земли, двое констеблей, вора у тетушек, свистом оглоушенных, забрали, да наручники на него одели, а обворованный джентльмен этот ко мне подходит.

— Здравствуйте, — говорит, — сударь. Я сержант полиции, Конан Сёкли, а вы, милостивый государь, кто будете?

— Я, — отвечаю, — Айвен Вильк, молотобоец с фабрики мистера Стойка, господин сержант.

— Мистер Вильк, вы, я заметил, видали, как этот тип, — Сёкли кивнул на арестованного вора, — ухватил мои, и той пожилой леди, вещи и бросился с ними бежать. Поскольку она у нас пойдет в качестве потерпевшей, вас я попрошу проследовать с нами в участок, чтобы засвидетельствовать факт кражи.

— Ну отчего бы и не засвидетельствовать, — я пожал плечами. — У нас тут воров не жалуют. Не до такой степени, чтобы полиции сдавать, если говорить между нами, сержант, но коли уж он попался…

— Приятно встретить такое здравомыслие, — ответил он, и повернувшись к констеблям, приказал: – В околоток этого, будем оформлять. Потерпевшая есть, свидетель тоже, да какой свидетель – не чета вам, тюленям нерасторопным! Сам, слышите, преступника скрутил, пока доблестные полисмены где-то посреди торговых рядов шляются, перед девками форсят.

— Э, неправда ваша, шкипер, — ухмыльнулся один из них. — Вы-то здесь были.

— Поговори у меня, Стойкасл, — проворчал мистер Сёкли. — Что-то вы бы делали без своего старого сержанта, который, напомню тебе, аккурат сегодня-то и не на службе? Лучше бы удару у вот этого молодого быка поучились, чем балаболить.

Очень он меня потом, по дороге, расхваливал, мне прямо и неудобно стало – ничего же я такого особенного не сделал. А в его изложении получалось, что прямо я подвиг совершил и особо опасного преступника задержал.

— Совсем вы меня засмущали, сержант, — наконец, уже в участке, признался я ему. — Понятно же, что парень этот вор не профессиональный, а обычная голытьба с Нижнего Сити, с голодухи, поди, и решился на такое.

— Очень, очень интересно, — Сёкли оторвался от заполнения протокола, где он фиксировал мои показания, и с любопытством поглядел на меня. — И отчего же вы делаете вывод о том, что он именно с Нижнего Сити, а не из бараков Фэкториз, например?

— Так, — я даже растерялся на миг. — Да не похож он на факториала. У тех копоть и сажа так въедаются в кожу и волосы, что только в хорошей суомской бане и отмоешься, а она, баня-то, так расслабляет, что после нее идти воровать… Ну, глупо это как-то. И одежка у него поприличнее той, что большинство факториалов носят. И не рыбак он, из них запах рыбы полностью вытравить никак нельзя. Не в теле, так в одежонке задержится. А в наших кварталах я и не видал его никогда. Вот и выходит, по всему, что нижнегородец он.

— Замечательная наблюдательность, — пробормотал себе под нос сержант. — Ну а отчего вы считаете, что он не матросик с торгового судна, к примеру? Стащил бы, что плохо лежит, и ищи его завтра в открытом море?

— Да вы верно шутите, сержант, — я даже рассмеялся. — Уж на их-то брата я насмотрелся, их любой дубровский за милю по походке отличит.

— И то верно, мистер Вильк, — посмеялся сержант вместе со мной. — Вы умеете подмечать мелочи, это хорошая черта, полезная. Ну что же, я вам сейчас вслух зачитаю, что написал в протоколе, и, коли все верно, попрошу вас на нем расписаться. Сможете?

— И отчего же не смогу, — даже досадно мне на него стало. Что же это, если я такой крупный и сильный, то обязательно глупый и необразованный? — Очень даже смогу, да и утруждаться вам, читая мне вслух, смысла никакого нет. Грамоте обучен.

— Ну-ка, ну-ка, — сержант аж подобрался, словно кот, перед прыжком на воробья. — А продемонстрируйте умение, мистер Вильк. Я, знаете ли, не всегда неточности на написанном вижу, на слух, оно лучше у меня выходит. Не изволите ли?

Я принял от него лист с протоколом, да и прочел написанное вслух – трудно мне что ли?

— Да вы, мистер Вильк, не иначе и писать можете?

— Не очень быстро, — вынужден был признать я. — Практики с пером мало. Вот с молотом, этого куда как более. Но когда кому из соседей надо письмо накарябать родне, так ко мне всегда приходят.

— Слушайте, да вы же настоящий клад, — воскликнул сержант. — Отчего же вы мне ранее-то не встречались? Ведь, поди, и не пьёте вовсе?

— Ну, кружечку или две на праздники можно, — не согласился я. — Или под выходной пинту. Одну. Затратно это, пьянствовать, а пользы никакой.

— Воистину клад! Послушайте, мистер Вильк, а не хотелось бы вам служить в полиции? Вы нам как нельзя лучше подходите, и вакансия у меня сейчас есть.

Так вот я в констебли и попал. Случайно, что уж тут скажешь. Не такое уж и великое у констебля жалование, чтобы так вот на него и позариться, — три шиллинга в день, — да и из молотобойцев меня обещали в мастера перевести. Год уже обещали, но что-то никак все.

Так что даже пришлось сержанту меня с пару минут поуговаривать, в сомнениях я был все же. Но – согласился.

Напоследок судьбой "приголубленного" мною воришки поинтересовался.

— Что ж с ним будет-то дальше, сержант, — спросил я. — За мелкую кражу три года тюрьмы дают, я слыхал.

— Три, да не три, — ответил мне мистер Сёкли. — Это уж от обстоятельств зависит. А они таковы, что он покусился на имущество полисмена, притом открыто, посередь бела дня и при скоплении народа, что квалифицируется как грабеж, сиречь открытое хищение чужого имущества, так что светит ему аж семь лет каторги. Ну, это если судья сильно не в духе будет, конечно.

— Семь лет каторги?! — изумился я. — За кусок ткани, шаль и кошелек?!!

— Ну-ну, не зверь же я, в самом деле, — поморщился сержант. — На такие случаи уже столетие как есть указ Его Величества Императора и Короля, Бриана Седьмого. Подпишет десятилетний контракт на службу во флоте, и отправится бороздить моря. На кораблях, служба, конечно же совсем не сахар, но и не каторга беспросветная. Сыт будет опять же… если попадет на корабль с нормальным старшим офицером.

И монетка малая сержанту за завербованного на флот матроса перепадет – это известное дело. Ну да не мне его за то осуждать, наверное.

— А-а-апчхи!

— Будьте здоровы, сестра Епифания.

— Благослови вас Господь, констебль, — монахиня из расположенной близ порта обители Святой Урсулы, гренадерских пропорций женщина, перехватила немаленький мешок левой рукой, правой сотворив в моем направлении крестное знамение.

— Вы позволите вам помочь, — поинтересовался я. — Я мог бы сопроводить вас.

— Ох, буду весьма признательна, — она немедленно вручила мне свою ношу. Увесистый куль, не для хрупких дамских ручек ноша.

— Опять книги из Ниппона, — причин у моей галантности было две, и обе насквозь меркантильные.

Первая заключалась в том, что я проголодался, а неподалеку от Института Благородных Девиц, который содержали монахини, имелся недорогой, как это называется на французский манер, кафетерий. Несмотря на расположение в довольно престижной части Сити, заведение это не слишком, на мой взгляд дорогое. Дело в том, что содержит его приезжий ниппонец, потчующий всех желающих (а экстравагантных людей в столице хватает с избытком) блюдами национальной кухни этой нашей заморской колонии. Пусть на многие кушанья цены у почтеннейшего мистера Сабурами и заоблачные, но стыд и честь этот невысокий азиатский джентльмен не теряет, и за еду простых горожан из Ниппона деньгу не ломит.

Отведал его стряпню я, в первый раз, нечаянно. Мы с констеблем Стойкаслом как-то побились об заклад на желание, что я не порву целую папку с делом голыми руками. Я тогда только поступил на службу, и не знал еще, какой он хитрован. Стойкасл-то хотел над мной подшутить – не от злобы, а от веселости характера, — и из подлежащих утилизации дел в Архиве выбрал, казалось, совершенно случайное. Потом-то он признал, что специально эту папку приметил, где в качестве вещественного доказательства, подшитого в материал каким-то умником-дознавателем, фигурировала стальная пластина. До половины я папку разорвал, но не осилил целиком – пришлось исполнить обещание, которое и заключалось в том, что я отведаю блюдо ниппонской кухни. Очень уж они, ещё год назад даже, были в диковинку.

Глядеть на действо поедания собрался едва не весь участок. Мистер Сабурами появлению полусотни с небольшим констеблей, и даже целого инспектора О`Ларри с ними, несказанно удивился, предположив облаву, однако вникнув в суть дела немедля пришел мне на помощь. Все же добрейший он человек, этот мистер Сабурами. Через несколько минут он приготовил блюдо, которое, как он уверял, не должно было вызвать у меня отвращения – вареное ниппонское просо, именуемое "рис", с ошпаренной морской рыбой, нарезанной мелкими кусками, и с острой подливкой. Что-то вроде той картохи с селедкой, что рабочий люд каждодневно трескает, только тамошняя.

Порция мне показалась ничтожно малой (что и говорить – в тот момент я облегченно вздохнул про себя, приготовившись захватить ее всю двумя ложками, быстро глотая, ибо в съедобность ниппонской стряпни не верил ни на фартинг), только на слегка заморить червячка по объему. Каково же было мое изумление, когда скушав непривычную, но вполне приятную по ощущениям пищу, я вдруг понял, что сыт! Да, оказалось, что этим ниппонским просом я наедаюсь куда как плотнее, чем самой лучшей ячменной кашей. Правда, для сего пришлось освоить чудные столовые приборы – две палочки, — которые первые четверть часа либо выпадали из моих рук, либо ломались… Но мистер Сабурами лично взялся меня обучить ими пользоваться, и, некоторое время спустя, я смог приступить, наконец, к трапезе.

Да, пока я учился кушать ниппонскими палками, шуток в мой адрес, беззлобных и не обидных, конечно, полетело множество, а каждый раз как я их ломал звучал новый взрыв хохота, но я был верен слову и упрям, а содержатель кафетерия, к которому такая толпа констеблей привлекла внимание едва не всего променада на набережной – терпелив, и наука ниппонского питания мне поддалась. Ведь нет такой вещи, что не осилит изучить ирландец! И пусть блюдо пришлось сготовить заново аж пять раз – результат того стоил.

Как человек небогатый, и к излишним тратам не склонный, я тут же мысленно подсчитал, в выгоду или в убыток мне будет есть эдакий вот "рис" с рыбой, и пришел к удивительному выводу, что нашим, с Зеленого Эрина родом, содержателям таверн и прочих кафетериев я переплачиваю за сытость чуть не вдвое!

С тех пор, при случае, я обедаю у мистера Сабурами. Как, кстати, и многие констебли, ради которых ему пришлось ввести в свое меню некоторые перекусы из европейской кухни – например, пончики. Правда, продает он их лишь в том случае, когда ты находишься при исполнении: в форме. Боюсь что даже комиссару Дубровлина он без формы не продаст ничего, что не относится к его родной ниппонской кухне – настолько мистер Сабурами человек принципиальный. Уважаю его за это.

Так вот, при случае, сказал я – и это случай отведать "рис" был весьма подходящий, ведь, формально, кафетерий находился на границе моего участка, и я могу зайти туда, дабы проверить благочиние.

Второй же причиной для таскания груза была сама сестра Епифания. Так мне приятно на нее посмотреть…

Не подумайте дурного, Христа ради! Она – Его невеста, никакой похоти я, глядя на нее, не испытываю. Ведь не вожделеете же вы русалок и ундин на памятнике адмиралу О`Ривзу, или наяду, что там же, в неглиже. И я так, гляжу на нее как на памятник того, что мне нравится в женщинах: большая грудь, широкие бедра и легкий такой жирок на талии. Будь она ниже меня, а не вровень, лет хоть на десять моложе, и не католической монахиней, ох, я бы не устоял пред греховным соблазном. Но озвученные факты мне, в нарушение заповеди "не возжелай", в её-то отношении, впасть позволения не дают. А отнюдь не ее дородность, как говаривают некоторые шутники насчет наших с ней добрых отношений.

— Да, констебль, — кивнула Епифания. — Мать-настоятельница увлекается садоводством, выписала из Киото какую-то "Персиковую ветвь", и что-то там про нефрит, по минералогии, я полагаю. И перевод богословского трактата из Чайнской империи: "Дао любви". Это, насколько могу судить, размышления тамошних святых отшельников на тему заповеди "Возлюби ближнего своего". Опять, не иначе, целый месяц с дамами из попечительского совета будут изучать на предмет отсутствия ересей, и опять решат, что воспитанницам эти трактаты читать еще рано.

— Судя по весу, в мешке имеются и образцы к трактату по минералогии, — дружелюбно заметил я.

Сопроводив монахиню до обители и распрощавшись с нею, я направился к кафетерию мистера Сабурами, твердо намереваясь перекусить поплотнее, однако случиться этому было, увы, не суждено. Практически у самого входа я был перехвачен одной пожилой леди, представившейся как мисс Бурпл, домовладелица и профессиональная сваха, которая требовала немедленно прекратить безобразное поведение своего соседа, в окошко демонстрирующего всем желающим обнаженную женскую натуру. Попрание общественных приличий было налицо, и я вынужден был поспешить по указанному ею адресу.

Нарушитель проживал в мансарде доходного дома, и, прежде чем заходить к нему, я выяснил его личность у соседей. Оказался он студентом Художественной Академии, звался Доналл О`Хара, и ни в чем предосудительном ранее замечен не был. Наоборот, соседи характеризовали юношу исключительно с положительной стороны. Так, с их слов, молодой художник охотно оформлял соседям поздравительные открытки, и никогда при том за этот свой труд не брал и полпенни (хотя от домашней выпечки, в качестве благодарности, отказаться сил в себе и не находил), расписывал яйца к пасхе, тоже даром, а на Рождество нарисовал целую картину, каковой жильцы украсили фасад своего дома к празднику. Удивительно положительный студент выходил из описания соседей. Даже подозрительно это.

— А бывают ли у него девицы, мэм, — поинтересовался я у его соседки, дамы в летах, но еще отнюдь не старушенции. Бывшей, как она сообщила, актрисе.

— Разумеется, — кивнула та с непередаваемым апломбом. — Но вовсе не для того, что себе навыдумывала эта мисс Бурпл. Молодой человек их у себя рисует. Хотя, честно говоря, лучше бы старая склочница была бы права, если вам интересно мое мнение. Картины, это очень хорошо, но надо в доме и живую женщину иметь.

Такие эмансипичесткие рассуждения со стороны пожилой леди, сказать по чести, несколько смутили меня, однако не до такой степени, чтобы не отметить произнесенной ею фамилии заявительницы. Поскольку сам я о том, кто именно вызвал констебля, не сообщал, то пришел к выводу, что конфликт мисс Бурпл с соседями куда как более давен и глубок, чем могло показаться на первый взгляд, и поставил себе в уме зарубку, поспрошать об этом прочих констеблей нашего участка.

Все требования инструкции были мною выполнены, и ничто более не препятствовало мне осмотреть место возможного правонарушения. Попрощавшись с соседями студента, и заверив их, что помощь мне не требуется, я немедленно поднялся по ветхой скрипучей лестнице к обиталищу молодого мистера О`Хара, и постучал в его дверь, не забыв произнести предписанную Уставом фразу "Откройте, полиция".

Житель мансарды оказался молодым и болезненно худощавым, навряд ли старше шестнадцати лет. Лицо его было заспанным, рубаха и брюки, видневшиеся из-под халата, выглядели несвежими, а на заметной через дверной проем старенькой оттоманке наблюдался беспорядок. Из всего вышеперечисленного любой бы сделал вывод, что юноша перед моим приходом спал, а, следовательно, никак девиц демонстрировать был не в состоянии, если только не страдает лунатизмом (о чем его соседи не упоминали, а ведь будь с ним такая беда – неприминули бы). Однако же служба полисмена предполагает тщательное и всестороннее исследование поступающих нам заявлений, отчего и отринуть слова мисс Бурпл, посчитать их блажью выжившей из ума старушенции, я никак не мог.

— Мистер Доналл О`Хара? — поинтересовался я у юноши, и, дождавшись кивка с его стороны, представился сам. — Констебль Вильк. На вас от соседей поступила жалоба, сэр, что вы демонстрируете в окно обнаженных девиц.

— Но здесь нет никаких девиц, — воскликнул художник, моментально просыпаясь. — Я совершенно один!

— Прошу меня извинить, мистер, но я обязан проверить это утверждение, — сурово ответил я. — Прошу вас впустить меня в помещение.

— Да ради всего святого, извольте, — он всплеснул руками и посторонился, давая мне пройти. — Как можете видеть, комната тут одна, и кроме нас здесь никого нет!

— Хм, — я сдвинул свой шлем чуть на затылок, и огляделся, уперев руки в бока.

Что ж, как и обиталища многих студентов, виденные мною за полтора года службы неоднократно (увы, не всех соседи характеризовали столь положительно, как этого), эта мансарда была скудно обставлена, содержа лишь самый минимум необходимого: оттоманку, стол с изрезанной столешницей, на котором лежали несколько холстов, потертый платяной шкап, три видавших еще прошлое царствование стула из разных гарнитуров, да мольберт близ окна. В углу, за занавесью, угадывался умывальник и ведро для нечистот. Там же должна была быть и плита, если судить по проходящему по стене дымоходу.

— Попрошу вас открыть занавесь и шкап, мистер О`Хара. Я должен убедиться, что там никто не скрывается.

— Убежден, что мне-то скрывать как раз и нечего, констебль, — вспыхнул художник, порывисто отдернул занавеску, и не менее резким движением распахнул шкаф.

Разумеется, никого там не было и быть не могло, но порядок есть порядок.

— Хм…

Я подошел к окну мансарды, однако и на стекле никаких признаков обнаженной девицы не обнаружил. А вот прямо напротив окна, на мольберте – обнаружил.

— Вот, — указал я юному дарованию на холст, где явно проглядывались, пока еще только в наброске, очертания женской фигуры. — Вероятно, имелось в виду это.

— Возмутительно, — воскликнул художник. — Это будет картина с греческой богиней Афиной, и она будет в одежде!

— Но сейчас этой одежды на ней не наблюдается, — отметил я. — Посему, я вынужден вынести вам предупреждение, и попросить впредь закрывать эту мистрис Афину чем-то, когда не будете рисовать ее портрет. И поступать вас так прошу впредь до тех пор, пока одежда не будет нарисована, поскольку отсутствие оной одежды может оскорблять чувства добрососедства. Вы согласны со мной, мистер О`Хара?

— Это ханжество, констебль, но я сделаю так, как вы сказали, — кивнул молодой человек, внимательно рассматривая меня. — Я, однако, тоже хочу попросить вас о услуге. Видите ли, на этом полотне также должен быть изображен и второй греческий бог, Арес, и, как мне кажется, вы бы гляделись в его роли весьма выигрышно для полотна. Не уделите ли вы мне несколько минут? Я только сделаю карандашный набросок.

— Хм… В роли иностранца, сэр? Не уверен что мне это позволено правилами, при всем моем уважении к людям искусства. К тому же я вроде как при исполнении, — просьба художника ввергла меня в некоторый ступор.

— Иностранного бога военного ведомства! Уверен, в этом нет никаких нарушений, — горячо принялся убеждать меня тот. — И это займет не более чем пять минут! Не погубите, где еще я найду такой типаж?

— Хм… Военного, значит? Ну, хорошо, — решился я. — Но прошу вас никому о том не распространятся.

Заняло это упражнение в рисовании, правда, чуть более, чем обещалось, однако результатом я мог быть вполне доволен: вышло на меня очень похоже, и уж точно лучше чем у нашего штатного мазилки. Из-под карандаша того рисунки арестованных такие выходят, что опознать по ним кого-то можно лишь будучи очень пьяным.

По окончании же, распрощавшись с юношей, я спустился на улицу, где, у самого крыльца, меня уже поджидали и соседи художника, и мисс Бурпл с парой кумушек.

— И что же вы скажете, констебль, — трагическим голосом вопросила бывшая актриса. — Наш сосед и впрямь преступил закон?

— Не совсем, мэм, — честно ответил ей я. — На его полотне и впрямь отсутствует изображение одежды на леди. Но и то, что должно бы быть под ней, оно отсутствует тоже. Я попросил мистера О`Хара закрывать холст до тех пор, покуда одежда не будет нарисована.

Поскольку добрые соседи из двух доходных домов явно собирались сцепиться в споре, участвовать в котором я не имел никакого желания, мне не оставалось ничего иного, как побыстрее откланяться, сославшись на службу.

От обиталища мистера О`Хара я направился именно туда, куда и намеревался перед этим – к мистеру Сабурами, ибо голод, как известно, не тетка, а такого крупного мужчину как я надобно кормить регулярно, чтобы не случился упадок сил, препятствующий исполнению служебных обязанностей. Но стоило мне лишь ступить на крыльцо кафетерия, как с соседней улицы раздался громкий сигнал полицейского свистка, на который моя нагрудная бляха отозвалась мелодичным перезвоном.

Ну, все понятно – свисток по форме два, означает что подкрепление полисмену не требуется, но помощь отнюдь не помешает.

Вздохнув о несостоявшемся обеде, я развернулся, и быстрым шагом направился в ту сторону, откуда слышался сигнал.

Буквально в сотне ярдов, за поворотом, моему взору предстал констебль Стойкасл, удерживающий за шкирку красномордого господина в помятом распахнутом светло-сером макинтоше поверх бежевого костюма в мелкую клетку, и без шляпы. Судя по качеству и потертости (вернее – не потертости) ткани пиджака, удерживаемый джентльмен, который нынче, отчаянно пыхтя что-то нечленораздельное, но явно – возмущенное, пытался вырваться из крепкой руки констебля, относился он к жителям среднего достатку.

— А, Айвен, — обрадовался Стойкасл, словно ожидал увидать на моем участке кого-то иного. — Гляди-ка какую пьянь я на твоем участке задержал. Еще и темнеть не начало, а он лыка не вяжет!

Собственно, он был прав – участок мой кончается только на следующем перекрестке, у дома с мезонинами. Однако же готов побиться об заклад, что шел он к мистеру Сабурами, когда этого пьянчужку приметил.

— В общем, волоки его в участок, дружище, пусть там проспится.

— М-м-ня-мыму-мымур сам, — подал голос задержанный.

— Вот, видишь – совсем никакой, — осклабился Стойкасл. — Даже имя свое произнести не может. Мистер, как тебя звать-то?

Он встряхнул пьяницу за шкирку, отчего у того начала болтаться голова.

— Мнэумнэээ ффесстокл о-о-о адвокат, — попытался ответить тот.

— Будет, будет тебе, любезный, адвокат. И адвокат, и обвинитель, и жюри присяжных, — хохотнул мой коллега. — Ну, чего глядишь, констебль Вильк? Забирай клиента, а я пошел. Меня пончики у Сабурами заждались!

Вот же гад! Пока я задержанного до участка доведу, покуда оформлю, ведь время обеда давно пройдет. Нет вот чтобы самому сволочь в кутузку…

Мы поставили друг-другу отметки о встрече в наших журналах дежурства, я принял (под роспись, разумеется, все строго по инструкции) задержанного, и потащил упирающегося и норовящего при этом упасть джентльмена в участок.

Боюсь, что по прибытии в него я был весьма далек от такой христианской добродетели, как любовь к ближнему. Обшарив карманы злосчастного пьяницы, лишившего меня обеда, а мистера Сабурами – клиента, и сдав все найденное, по описи, дежурному констеблю на хранение, я запихал задержанного в камеру к бродягам и цыганам.[1] Вот будет ему стыдобище, негоднику, когда проспится! Особенно, если подхватит вшей от соседей – уж тогда не только совесть грызть его станет.

Глава II

В которой констебль Вильк продолжает исполнять свои прямые обязанности, стойко перенося тяготы и лишения службы, доктор Уоткинс оказывает пострадавшим первую медицинскую помощь и обращает внимание следствия на странности дела, а инспектор О`Ларри не только успешно вербует штатского специалиста, но и обнаруживает источник зловредного токсина.

Наскоро перекусив пирожками миссис Хобонен, которые она продавала в обед дежурным констеблям в участке (старушка проживает неподалеку, готовит воистину ужасно, но в летнее время это единственная возможность достать что-то себе на обед, поскольку погреб с ледником в участке не предусмотрен, и принесенная с собой пища непременно протухла бы), я поспешил вернуться на свой участок.

От жареных на прогорклом масле, начиненных квашеной капустой пирожков у меня началась натуральнейшая изжога, а привкус во рту стоял премерзопакостный – хорошо хоть икота, как в прошлый раз, когда я отведал стряпню миссис Хобонен, не приключилась, — однако эти неудобства никак нельзя было счесть достаточным основанием для того, чтобы отлынивать от несения службы.

В последующий час я успел шугнуть с набережной стайку мальчишек из фабричных кварталов – нечего им делать там, где гуляют джентльмены и леди, стибрят ещё чего, а коли так уж хотят на корабли поглазеть, то пускай бегут к докам, как и я в детстве бегал, — и рассудить спор между кэбменом и приезжим деревенщиной. Молодой, лет семнадцати, провинциал прибыл вторым классом из Рёкьявида, главного (и чуть не единственного) города Туманного Эрина, в Дубровлин, и, уже усевшись в кэб, отказался платить названную цену за проезд, сочтя ее чрезмерно высокой. Пришлось объяснить, что таковы правила имперской столицы, установленные городским магистратом: сел, так плати. И если молодой джентльмен не желает оказаться в участке…

Он не желал.

Хотя цену, конечно, кэбмэн задрал несусветную. Видано ли – два гроута за пятиминутную поездку! Осталось лишь утешить себя тем, что не я принимаю законы, а лишь тщательно слежу за их выполнением.

Еще чуть позже я попросил слегка подгулявшего в пабе "Русалка и Тритон" джентльмена покинуть набережную, тот поведал мне о своей боязни плаваний и том, что он уже спешит на ждущий его корабль, отказался от сопровождения, и слегка нетвердой (но все еще остающейся в рамках приличия) походкой поспешил к причалам. Я внимательно проследил за ним – не раз такие вот гуляки рассказывали мне подобные истории, оказываясь при том лжецами, — но этот господин и впрямь поднялся по сходням на палубу бригантины "Бранвен", и со спокойной душой я вернулся к обходу.

Проходя мимо заведения мистера Сабурами я с печалью вспомнил пирожки миссис Хобонен, которые все никак не желали улечься у меня в животе, и, дабы не расстраиваться, отвернулся в противоположную сторону. Взор мой при этом уперся во вход Института Благородных Девиц, к которому я сегодня провожал сестру Епифанию.

Стоило мне лишь глянуть в ту сторону, как высокая арочная дверь института распахнулась, а на пороге его появилась донельзя растерянная монахиня. Увидав меня эта невысокая, весьма пожилая и сухонькая сестра всплеснула руками, сложила их в молитвенном жесте, на миг возведя очи горе, истово перекрестилась, и засеменила в моем направлении.

Я, признаться, не привык к таким проявлениям чувств при виде полисмена, и поспешил ей навстречу, подразумевая неладное. О, как я оказался прав!

— Констебль, ох, констебль, как хорошо что вы здесь, — громким шепотом зачастила монахиня, вцепившись в мой рукав. — Скорее, пойдемте же скорее, пока этого не увидели воспитанницы и остальные сестры! Это же такой ужас, это же страх Господень, я сама-то думала, что мое старое сердечко не вынесет такого зрелища!

— Да что случилось, сестра, — удивился я, давая увлечь себя в направлении входа в институт. — Опять на кухне сидит здоровенный пасюк?

Был с полмесяца назад случай, не в мою, правда, смену. Здоровенная крыса неизвестно как пробралась в это женское царство, — с корабля пришла, не иначе, — и нахально расположилась с уворованным куском вареного мяса прямо на разделочном столе, до полусмерти напугав повариху. На женские визги рыжая тварь никоим образом не реагировала, и монашкам, дабы справиться с сим наглым захватчиком, пришлось звать на помощь полицию. После того случая, в институте завели кота, быстро ставшего всеобщим любимцем. Видал я его несколько раз в окне: здоровенная раскормленная скотина с наглой мордой. И тоже, кстати, рыжий. В общем, настоящий ирландец – одобряю.

— О, боюсь все гораздо и гораздо хуже, — престарелая Христова невеста продолжала тянуть меня за рукав, увлекая по коридору института. — У нас в саду… Ох, я вымолвить не решаюсь, вам самому на это надо глянуть, констебль.

Пара встреченных нами девиц проводили нашу пару удивленными взглядами.

— Они же сначала разговаривали в беседке, смеялись, я сама слыхала, — тараторила монахиня, открывая двери на нашем пути. — А потом уселись пить чай, и через некоторое время, я пошла спросить, не надо ли чего…

За дверьми оказался внутренний двор с садом в колониальном стиле. Бассейн в центре, имитирующий озерцо с каменистыми берегами, на его кромке беседка и небольшие домик в ниппонском стиле, с окошками под самым скатом крыши, вечнозелёные кустарники, бамбук, сосны, кипарисы по всему двору, равно как и заросшие мхом валуны, между которыми петляют тропинки, выложенные из булыжников разных форм и размеров. Прямо и не знаю, что за удовольствие ходить по таким, когда можно сделать тропы из нормальной брусчатки?

— Я подошла, — монахиня всхлипнула, продолжая тянуть меня за рукав с настойчивостью локомотива, — глянула, да и сердце у меня обмерло. А внутри, внутри-то тишина мертвая, будто и нет никого, а они ж все там!

Мы стремительно приближались к строениям в глубине сада.

— А я и войти боюсь, и бежать боюсь, страх меня такой взял. А она – там. И не шевелится.

— Да кто же, "она", — попытался я вклиниться в речь пожилой сестры.

— А она. Вот, — монахиня указала на приоткрытую до половину дверь (узкую и низкую, я если и войду, то с трудом) в домик.

На выскобленных до белизны досках отчетливо виднелась бледная рука, выглядывающая из-за полуоткрытой ширмы-двери. Женская, судя по форме, и покрою манжета на сером рукаве.

— Стойте здесь, сестра, — сурово приказал я, и стремительно открыл дверь.

Монахиня сдавленно пискнула. На полу вытянувшись во всю длину, лежала леди в строгом платье из очень хорошей ткани. В глубине помещения, а домик представлял собой одну-единственную комнату, виднелись еще несколько женских тел.

Наклонившись к лежащей у входа даме, я, как учили, попытался проверить у нее биение жилки на шее.

— Жива, — констатировал я, поднимаясь. — Но без чувств.

Честно говоря, первоначально мне инструкция предписывала оценить место происшествия, но, поскольку первым его я обнаружил, так уж случилось, впервые, мой растерянный порыв вполне, надо полагать, простителен.

Выяснив же, что предо мною не хладный труп, а вполне живая леди, я вспомнил о своих обязанностях, и немедленно оглядел комнату, не входя, впрочем в нее. И правила таковы, да и, даже кабы я про них запамятовал, протиснуться внутрь домика с моими габаритами довольно проблематично.

Очень скромный это оказался домик, с настоящей монашеской аскезой возведенный: стены, без лепнины или резьбы, ковров и позолоты, отделанные простой серой глиной. Полы застелены обычными соломенными половичками, — кажется, они называются "татами", хотя я не уверен в этом, — из мебели только низенький овальный столик и сундучок, скорее даже шкатулка, натуральная мечта старьевщика, должен заметить.

Имелся в домике также очаг, в самом центре зала, такой… Бедняцкий очажок, открытый, над которым, на огне, можно готовить и кипятить воду – этакие только в глухих деревнях и на вконец уж нищих окраинах встречаются.

Прямо напротив входа имелась ниша, в которой виднелись дымящаяся, и распространяющая приятные ароматы курильница, цветы в неказистой вазе, и лист бумаги на стене, с начертанным на нем вручную, какой-то, я полагаю, кисточкой, а никак не пером, изречением из писания: "Мужи, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь, и Себя предавайте за них". Ещё, вокруг столика, сервированного простейшими чашками и чайником (столь же затрапезного вида, что и сундучок), а также полупустым подносом с пирожными, было несколько каких-то пуфиков, на которых ранее, вероятно, сидела обнаруженная мною леди и ее товарки.

Сейчас же и остальные леди, подобно первой из увиденных мною, лежали вокруг стола, живописно раскинувшись. Четверо из них были облечены в светлого тона платья, пятая же, почти невидимая мною за столиком, была в монашеском одеянии. Вероятно, это была мать-настоятельница.

Падали, дамы, по всей вероятности внезапно – три чашки валялись на полу, одна, при том, в виде осколков, чай из них разлился по полу, а под стол натекло что-то еще, более темное. Вино?

— Сестра… Простите, не знаю вашего имени, — повернулся я к престарелой монашке.

— Приняла с постригом имя Евграфии, вот уже тридцать пять лет тому как, — сообщила она мне.

— Сестра Евграфия, в этот сад выходов из института и обители сколько?

— Два, — ответила она. — Врата из обители сегодня затворены, а из института мы с вами пришли.

— Тогда я попрошу вас пройти к воротам из института, и проследить, чтобы никто до прибытия полиции в сад не входил, и, если окажется, что кто-то внутри, не выходил из него тоже. Сам я останусь охранять место происшествия. И, попросите кого-нибудь пригласить сюда врача. Вам понятно, сестра?

— Да, — кивнула в ответ она, развернулась, и засеменила по тропинке к трехэтажному особняку позапрошлого века, соединенному стеной из дикого камня со зданием аббатства Святой Урсулы. Собственно, именно в этом особняке Институт Благородных Девиц и располагался.

Я же вновь глянул внутрь домика, и, вздохнув, потянул из кармана свисток. Темная лужа под столом все росла и росла, и, боюсь я, никакое это не вино.

Я покачал головой, вставил мундштук свистка в рот, и, ухватив его у самых своих губ, подал сигнал по форме четыре. Негромкая, почти неразличимая трель пронеслась по саду, и все сидевшие на деревьях птахи немедленно вспорхнули в воздух. Животные вообще, я слыхал, недолюбливают этот сигнал, как правило, являющийся вестником чьей-то смерти. Да и мне слегка от него на уши надавило.

Первым, что неудивительно, мне на подмогу примчался запыхавшийся констебль Стойкасл.

— Что? — он глотал воздух, словно выброшенная рыба. — Случилось?

— Сам глянь, — предложил я.

— Мер… Уф, мерзко, — заключил он, пытаясь отдышаться. — Кто у калитки?

— Э, — не понял я. — У какой калитки?

— У калитки в стене, разумеется.

— А там и калитка есть? — удивился я.

— Балбес, — резко выпалил он, развернулся, и бросился по тропке, прочь от меня.

Вернулся Стойкасл быстро, раньше того, как подоспели еще несколько констеблей с соседних участков патрулирования.

— Ушел, — он зло сплюнул наземь. — Калитка нараспашку, сестры-привратницы тоже нет. Прикрыл на запор покуда, чтоб не шастал никто. Да не журись, Вильк, про тот ход мало кто знает. Монахини им сейчас почти и не пользуются – только утром, за молоком через него шныряют. Так им до рынка ближе выходит. Инспектору я сам доложусь о открытой калитке, пусть на меня рычит за то, что я тебе раньше про нее не рассказывал.

Он махнул рукой.

— Пойду, сестру у входа сменю, а то опять сержант все мозги съест, если наших монашка вместо констебля встретит.

И вновь я остался один ненадолго. Едва Стойкасл сменил на посту сестру Евграфию, как, один за другим, появились, сначала еще пять констеблей из нашего участка (двоих Стойкасл развернул, чтобы никого не выпускали из института и обители, еще одного направил к калитке, и последнего к запертым воротам, на всякий случай), затем появились старший инспектор Ланиган, в сопровождении инспектора О`Ларри, даггеротиписта О`Кучкинса и его ассистента, Бредли, тащащего аппарат для съемок и раскладную треногу. К моему удивлению, с ними не было мистера О`Блинка, нашего штатного художника.

Все четверо быстро прошли к охраняемому мной домику, задержавшись лишь на пару мгновений у поста Стойкасла – тот доложил о обнаруженной им открытой калитке.

— Ну-с, констебль, докладывайте, что у нас тут, — потребовал Ланиган, заглядывая в домик.

— Пять леди без чувств, но живы. Слабо шевелятся, инспектор, и им все хуже. У этой, что у порога, осмелюсь доложить, пульс все слабее и слабее. Еще одна леди, вероятно мать-настоятельница обители, лежит за столиком, предположительно зарезанная – крови, осмелюсь доложить, на полу все прибывает и прибывает. Я, согласно инструкции, в помещение не входил, чтобы не повредить улик.

— А если аббатиса еще жива?! — возмутился О`Ларри.

— Бросьте, Брендан, живые так не лежат, — отмахнулся старший инспектор. — А отчего полагаете, что зарезана, Вильк, а не, например, ей размозжили голову?

— Тогда бы, при всем моем почтении, и вимпл и корнетт пропитались бы кровью, а видимые из-за стола край платка и шляпы сухи и белы, — ответил я.

— Резонно, — кивнул старший инспектор и развернулся к даггеротиписту, вместе с ассистентом устанавливающему свой аппарат для снимков на треногу. — Мистер О`Кучкинс, долго вы еще? Полагаю, дам надо бы вынести на воздух.

— Непременно надо, — раздался голос за моей спиной.

Я резко развернулся, и узрел средних лет джентльмена, с небольшими аккуратными, слегка рыжеватыми усиками, какие часто носят кавалеристы, облаченного в распахнутое кремовое пальто поверх темного костюма в мелкую полоску и котелок. В левой руке мужчина держал пухлый кожаный саквояж с блестящими ручками.

— Уоткинс, — воскликнул Ланиган. — Что вы здесь делаете?

— Странный вопрос, инспектор, — с огромным внутренним достоинством ответил тот. — Я доктор, и мой долг оказать помощь этим несчастным. А поскольку мой дом находится в непосредственной близости от обители, неудивительно, что сестры обратились за помощью именно ко мне. А теперь позвольте приступить к моим обязанностям.

— Как только будет сделан даггеротипический снимок – пожалуйста, а покуда прошу вас не загораживать дверной проем. Долго вы еще О`Кучкинс?

— Уже все, — пропыхтел тот, критически осматривая свой аппарат. — Готов снимать.

— Помилуйте, господа, но ведь даггеротипия занимает до получаса, — возмутился доктор Уоткинс. — А если леди умрут за это время? Мне непременно надобно их сейчас же осмотреть!

О`Ларри, до того внимательно вглядывавшийся в лицо одной из пострадавших, подошел к старшему инспектору и что-то шепнул ему на ухо.

— Вот как, — недовольно буркнул он. — Ладно, снимем общий план уже без тел. Хорошо, осматривайте их, но ничего, — слышите меня, — ничего не трогайте. Мы покуда быстро обведем тела, и зафиксируем на пластине так.

Ланиган извлек из кармана пиджака кусок мела.

Доктор, не удостоив старшего инспектора ответом, стремительно подошел к лежащей у входа леди, пощупал ей пульс, оттянул веко и нахмурился.

— Констебль, — обратился он ко мне, не обращая внимания на возящихся внутри дома и негромко переговаривающихся инспекторов, — это вы первый прибыли на место трагедии?

— Да, сэр, — со всей возможной учтивостью ответил я.

— Вы проверяли пульс у этих леди, когда явились сюда?

— Только у этой. Осмелюсь сообщить, он тогда был сильнее, чем две минуты назад, когда я проверил его вновь.

— Ничего удивительного в этом не вижу, — пробормотал тот, поднимаясь с колен. — Мистер Ланиган, поторопитесь. У этих леди сильнейшее отравление неким токсином.

— Отравление, — чертивший мелом силуэт вокруг тела старший инспектор резко разогнулся. — Будете делать промывание?

— Скорее всего, — кивнул тот. — Хотя яд мог проникнуть в их организмы и другим путем. Помните то дело, когда опекун травил свою подопечную парами ртути, инспектор?

— Как же, как же, — старший инспектор с подозрением покосился на жаровню, где все еще тлели благовония и принюхался. — Вы полагаете?..

— Вполне возможно, — ответил доктор. — Потому предлагаю немедленно вынести всех леди из комнаты, да и самим покинуть помещение, дабы избежать возможного отравления.

— Всех нужды нет, — ответил мистер Ланиган. — Бедной матери Лукреции вы ничем уже не поможете – нож прямиком в сердце. Но прочих… Констебль, помогите-ка нам.

Вытянув через дверной проем лежащую у порога леди, и оставив ее на попечении мистера Уоткинса, я, с трудом протиснувшись в ярко освещенный через окна домик, стараясь при том не дышать, споро подхватывал лежащих на полу дам, переносил их к выходу, и передавал их с рук на руки инспекторам и даггеротипистам. Те, в свою очередь, препоручали их подтянувшимся за это время констеблям, и я слышал, как доктор велел немедленно доставить их к нему на дом, на улицу Архитектора Бейкера, дом 221-б.

Бросил я взгляд и на покойную мать-настоятельницу, которую мне велено было не трогать. Как и сказал старший инспектор, она была жестоко зарезана, и кинжал, с каким-то непривычным кругляком на месте перекрестья, так и остался у нее в груди, будучи воткнут в тело почти по самую рукоять.

Лицо несчастной было ужасно – боль, страх, отчаяние были отражены на нем, и застыли теперь, навеки, посмертной маской. Изумрудно-зеленые глаза этой, еще достаточно молодой женщины, были широко распахнуты, рот приоткрыт в беззвучном крике, и тонкая струйка слюны, вытекшая из его уголка, нынче уже подсохшая, оставила потек на щеке. Некрасивая это штука, смерть, доложу я вам. Особенно когда молодых и красивых леди убивают, это вот мне неприятно вдвойне.

А уж что за изверг на монахиню руку мог поднять, что ж за черное у такого душегуба сердце, этого я и вовсе никогда не уразумею.

Выбравшись из домика, я наконец позволил себе вздохнуть полной грудью – очень уж инспектор и доктор меня отравой в воздухе напугали. Сами мистеры Ланиган и Уоткинс разговаривали здесь же. Доктор, как я понимаю, давний знакомый старшего инспектора, торопился вслед эвакуированным нами леди, — их унесли на нашедшихся в обители носилках, — но настаивал, как я понимаю, чтобы инспекторы навестили его, когда закончат осмотр места преступления. Вот интересно, ему-то с этого что?

— Я знаю, знаю мистер Уоткинс, о вашем интересе к запутанным и загадочным преступлениям, но пока что ничего ни на какую загадочность не намекает. Мы, заметьте, даже осмотр места происшествия пока не провели, — отнекивался старший инспектор.

— Вы полагаете, — с иронией в голосе отвечал доктор. — Однако странности в этом деле прямо бросаются в глаза, инспектор.

— И это какие же, позвольте полюбопытствовать, — с ничуть не меньшей иронией отвечал мистер Ланиган.

— Это же очевидно. Из шести обнаруженных леди, пять отравлены, однако, судя по их состоянию, смерти им, скорее всего, не желали, а одна убита кинжалом. Следовательно, яд на нее либо не подействовал, что само по себе весьма странно, либо же она и не должна была быть отравлена. Это раз.

— У любого отравителя может произойти накладка, — отмахнулся инспектор. — Вам ли не знать? Вспомните хотя бы того мстителя, Хоупа. Того самого, что умер от аневризма аорты не дождавшись суда. Его ошибка стоила мне тогда хорошего пса.

— Допустим, — кивнул доктор. — Допустим, что яд просто не попал в организм матери Лукреции. Это, кстати, отметает версию о ядовитых испарениях или чем-то подобном.

Я мысленно перекрестился, и вознес про себя молитву о том, чтобы мистер Уоткинс оказался прав. Очень уж, признаться, помирать неохота.

— Не очевидно, но вполне вероятно. Допустим. Но, обратите внимание еще на такую странность, тел вы обнаружили шесть, а чайных приборов в помещении семь. Это два.

— Так седьмой, это убийца и есть, — отмахнулся Ланиган. — Что же тут непонятного или странного? Сейчас допросим монахинь, узнаем, кто еще был на это чаепитие приглашен, — не может быть, чтобы никто этого не знал, он, или она, проходил сюда как и прочие, через институт, — и арестуем. В крайнем случае, дождемся выздоровления ваших подопечных, они-то точно знают, кто присутствовал.

— Убийца мог прийти и уйти через калитку в стене, инспектор, — покачал головой мистер Уоткинс. — Тогда его видела лишь та из сестер, что была сегодня привратницей. Однако констебль Стойкасл был так любезен, что сообщил мне и об открытой нараспашку калитке, и об исчезновении привратницы. Это три.

— Ну так выходит, у нас будет не только убийца, но и его сообщница, — насмешливо фыркнул старший инспектор.

— В этом случае, — язвительно отозвался доктор, — этой парочке следовало бы разделаться со свидетельницами так же, как они разделались с матерью-настоятельницей, чтобы избежать опознания хотя бы одного из них. Однако это сделано не было, из чего я прихожу к выводу, что убийство не планировалось вовсе, и что мать Лукрецию неизвестный злоумышленник никак не рассчитывал застать в сознании. Она, если хотите, невольная жертва.

— И что же тогда планировалось, — озадачено спросил Ланиган.

— Ну это же очевидно, инспектор, — покровительственно улыбнулся мистер Уоткинс. — Кража. Осталось лишь выяснить, что же пропало. В любом случае, мне интересно, что вам удастся узнать после осмотра. Я, как вы верно заметили, интересуюсь странными и запутанными преступлениями, и если оно таковым не является, то мы с вами и мистером О`Ларри просто выпьем по бокалу-другому кларета. А теперь, прошу меня простить, я вынужден поспешить к своим пациенткам.

Доктор подхватил свой саквояж и удалился, а мистер Ланиган, человек, должен заметить, весьма кипучей натуры, немедля обратил свое внимание на дагерротиписта.

— Ну-с, мистер О`Кучкинс, вы уже приступили, или нам заката солнца ждать?

— Как только вынесли из помещения всех леди, так и приступил, — мрачно усмехнулся тот в ответ, одной рукой извлекая из кармана жилета хронометр на цепочке, а второй указывая на открытый объектив своего аппарата. Колкость со стороны старшего инспектора этот флегматичный джентльмен привычно пропустил мимо ушей. — Пластину я обработал и вставил в фотокамеру непосредственно перед нашим отбытием из участка, однако, с учетом того, что йод на ней за время пути несколько подвыдохся, а освещение в комнате, хоть и хорошее, но с прямым солнечным никак не сравнить, фиксироваться картинка должна никак не менее получаса. Иначе я никак не могу гарантировать, что на снимке можно будет хоть что-то различить.

Дагерротипист открыл крышку на хронометре, и глянул на его циферблат.

— Осталось еще двадцать пять минут, господин старший инспектор.

— Прекрасно, — мистер Ланиган повернулся к инспектору О`Ларри. — Мы как раз можем допросить присутствовавших в институте. Кстати, а где мистер О`Блинк? Кто будет зарисовывать улики, их местоположение, кто будет заниматься, черт возьми, всеми этими художествами? Вы же не забыли известить его, Брендан? Если забыли, то самое время послать к нему констебля.

— Как, мистер Ланиган, вы не в курсе дела, — изумился О`Ларри.

— В курсе чего я должен быть? — насторожился тот. — Неужто он опять запил?

— И это еще не все, — скорбно кивнул в ответ инспектор. — Не просто запил, а прямо в участке напился вчера вечером, и когда суперинтендант сделал ему замечание, начал с ним ругаться. Мистер Канингхем тогда заявил, что он устал от выходок мистера О`Блинка, и потребовал от него написать рапорт на увольнение. С сего дня тот больше не служит в полиции. Нового художника обещали нанять в ближайшее время, но пока…

О`Ларри обескураженно развел руками.

— Весьма неприятно, — мистер Ланиган извлек из внутреннего кармана трубку с кисетом, и начал с остервенением набивать чашу табаком. — Не стану утверждать, что буду тосковать по О`Блинку, мистер О`Ларри, но кто же будет фиксировать улики на бумаге? Вы обладаете художественным даром, Брендан?

— Увы, — печально ответил инспектор. — Способность к рисованию у меня настолько дурна, что если бы это была способность петь, то я бы характеризовал её как последствия исполнения джиги пьяным медведем на мох ушах.

— Должен заметить, что у меня с этим схожие затруднения, — сказал Ланиган, продолжая терзать чашу трубки. — Мистер О`Кучкинс, мистер Бредли, а вы?

Дагерротипист и его ассистент переглянулись, и дружно покачали головами.

— Не так плохо как у господ инспекторов, — произнес О`Кучкинс, — но явно недостаточно, чтобы приобщать наши рисунки к материалам расследования. И на мой аппарат можете не рассчитывать, господа – солнце скоро уйдет, и даже если я умудрюсь обработать и вставить пластину прямо здесь, потребное количество снимков сделать все равно не удастся. Это даже если не вспоминать о том, насколько такая фиксация предметов, может и ненужных в дальнейшем вовсе, дорога.

— Вы правы. Проклятье, но что же делать, — старший инспектор закусил мундштук зубами, и начал хлопать себя по карманам в поисках спичек. — Констебль Вильк, а вы, или кто-то еще из констеблей, случайно не умеете рисовать?

— Увы, нет, — ответил я. — Художественные школы, это нам не по карману, господин старший инспектор, сэр.

— Нет, ну где же спички-то, — пробормотал Ланиган, продолжая охлопывать карманы. — Черт побери, неужто придется выпрашивать мазилку в одном из соседних участков?

— Кхм, — прочистил горло я. — Не посчитайте дерзостью сэр, но это вовсе не обязательно. У меня, если позволите, есть предложение.

— Вот как, — старший инспектор прекратил свои поиски, взял трубку в руку, и с интересом поглядел на меня. — Констебль, вы меня, право, заинтриговали. Что у вас за идея? Как нам не оказаться в должниках перед соседями?

— Если позволите, сэр, тут неподалеку проживает один молодой художник. Я, конечно же, не разбираюсь в искусстве, господин старший инспектор, но мне показалось, что изображения его работы весьма схожи с оригиналом.

— Ха! А ведь мы вполне можем привлечь его к этому делу как вольнонаемного специалиста, — воскликнул мистер Ланиган. — О`Ларри, немедленно следуйте вместе с констеблем к этому юному дарованию, и если он хоть вполовину так хорош, как заявил мистер Вильк, тащите сюда.

Несколькими минутами спустя я вновь, уже второй раз за этот день, стучал в дверь каморки мистера О`Хара. Надобно отметить, местные кумушки с интересом следили за нашим появлением через свои окна, а поскольку не опознать в мистере О`Ларри инспектора никак не могли, — кто еще мог прийти к недавнему нарушителю общественного спокойствия в сопровождении констебля, сам будучи облачен в партикулярное, — повод для пересудов мы им дали знатный.

На сей раз юноша не спал, и открыл нам практически моментально, хотя "Откройте, полиция!" я и не произносил. Инструкции запрещают требовать открывать именем закона в тех случаях, когда никакого повода для визита полиции нет.

— Констебль Вильк?! — лицо его вытянулось от изумления и обиды, едва он увидел меня. — Но я же накрывал картину при вас! Вы что же, не верите мне на слово, и явились проверить? Так извольте, вот, я прямо сейчас над ней работаю, и спиной закрываю полотно от окна!

Он широко распахнул дверь, демонстрируя мольберт и ту специальную дощечку, где художники смешивают краски – к сожалению я не знаю, как она правильно называется. В левой руке О`Хара была зажата кисть, и именно ею он указывал на полотно.

— Мистер Доналл О`Хара? Я инспектор полиции, Брендан О`Ларри, — оттеснил меня детектив. — И мы здесь по совсем иному делу – полиции требуется ваша помощь. Вы позволите мне войти?

— Да-да, заходите, господа, — растерялся художник. — Чем могу вам помочь?

— Мы, должен сказать, находимся в крайне затруднительном состоянии… Вы позволите полюбопытствовать, — инспектор кивнул в сторону мольберта.

— Ради Бога, а что произошло?

— Понимаете ли, какое деликатное дело, мистер О`Хара… Батюшки святы, да это же вылитый констебль Вильк, ну как живой, — изумленно воскликнул О`Ларри. — Недаром он вас рекомендовал!

Я украдкой покосился на картину. Само тело греческого бога из военного ведомства, натурщиком для которого уговорил меня побыть художник, было едва обозначено, однако голова, лицо, были полностью готовы и, несомненно, изображали меня. Вот только шлем был какой-то, как у кирасира: золотисто-бронзовый и с плюмажем.

— Прекрасно, просто прелесть, — продолжал восторгаться О`Ларри изображением. — Как назовете полотно?

— "Афина и Арес у Яблока Раздора". Вы мне безбожно льстите, инспектор, — юноша потупился и аж зарделся от комплиментов. Видно было, что слушать такое ему приятно – а кому неприятно, когда его хвалят? — Я, право, еще только учусь рисованию.

— Должен со всей ответственностью заявить, что хорошо учитесь. И многое уже даже умеете, — серьезно заверил его О`Ларри. — И это возвращает нас к цели моего визита. Дело в том, что мы, Третий Полицейский Участок Дубровлина находимся в крайне затруднительной ситуации. Наш штатный художник вышел в отставку и, как назло, тут же приключилось преступление. А у нас, представьте только себе, некому зарисовать улики и фрагменты места происшествия. Общий план дагерротипическим аппаратом сейчас делают, но вот частности, детали, зафиксировать невозможно. Как же прикажете преступление без этого раскрывать? Мы, полиция Дубровлина, просим вас оказать содействие следствию и выполнить все потребные зарисовки.

— Но инспектор, — воскликнул О`Хара. — Это никак невозможно! Я и так запаздываю с исполнением курсового проекта, вот той самой картины, которую пишу сейчас!

— Погодите, сэр, я что-то не понял, — с нажимом произнес О`Ларри. — Вы что же, не патриот? Вы не хотите послужить делу правосудия, осуществляемого от имени и по поручению Его Величества, короля Зеленого, Туманного и Льдистого Эрина, эрла Хайленда, протектора колоний Винланда и Лемурии, императора Ниппона, Кеннела Второго Уи Нейла? Быть может вы вовсе враг короны? Картину-то пишете с политическим душком: Арес ведь символизирует Североамериканские Штаты, а Афина Южноамериканскую Конфедерацию, верно? И то, что империя Эрин поддерживает конфедератов вам известно, не можете вы этого не знать. А что же вы? Имперского полисмена, констебля, который, кстати, мог бы и не быть так с вам мягок из-за правонарушения, на роль северян? Делаете полисмена символом врага? Тут уже политика проглядывает, сэр. Уж не всю ли нашу государственную систему вы поносить в своей картине собрались?

Честно говоря, я из этого спича мало что понял. Как я могу символизировать Федерацию Британских Колоний в Америке, коли сам там никогда не был, и не собираюсь? И какое отношение это имеет к устроенной ими войне с отвалившейся от них недавно Конфедерацией Британских Колоний в Америке? Ясно одно – художник мне подложил большого порося.

— Нет, сэр, быть этого не может, — продолжал меж тем О`Ларри. — Я верю, что вы настоящий ирландец и не опуститесь до такого! Так помогите же нам, слугам нашего Императора и Короля! Это займет всего несколько часов, после чего вы сможете вернуться к написанию "Афины и Ареса у Яблока Раздора". Кроме того, это оплачиваемая работа, мистер О`Хара. Опять же, благодарственное письмо от полиции в вашу Художественную Академию никак не может скверно сказаться на обучении, а вот положительно – очень даже может. Ну же, мистер О`Хара, решайтесь!

— Ох, ну хорошо, — оглушенный напором инспектора парень затряс головой. — Там, я так понимаю, графика? Или что-то надо будет и в цвете?

Во двор обители Святой Урсулы мы возвратились еще до того, как мистер О`Кучкинс закончил дагерротипию. Молодой О`Хара, как выяснилось, интересовался и этим методом получать изображения, вступив в малопонятный мне разговор с О`Кучкинсом. Что-то вроде:

— А отчего не использовать калотипический или амбротипический аппараты?

— Потому, сэр, что металлическая пластина, хотя и дороже, но она и прочнее. А бумажные калотипы и стеклянные амбротипы слишком подвержены случайной порче, что для полиции неприемлемо. Хотя, признаю, последние фиксируют картинку много, много быстрее.

Наконец мистер Бредли закрыл объектив крышкой, и начал разбирать аппарат. Меня старший инспектор оставил при себе, на случай если придется, как он выразился, "что-то ломать или отдирать", остальных же констеблей, закончивших прочесывать двор, отправил обратно на участки.

— Итак, — произнес мистер Ланиган, когда мы все четверо оказались внутри домика, — что же мы имеем? Пять леди, членов опекунского совета Института Благородных Девиц собрались у его директрисы попить чаю.

— С пирожными. — О`Ларри взял одно из них с подноса. — Хм, словно и не простояли столько времени на открытом воздухе, какие нежные. А запах… Хм-м-м, какой интересный запах…

Инспектор принюхался, нахмурил брови, и решительно отделив верхний бисквит от нижнего, принялся внимательно изучать крем. Мистер Ланиган тоже взял пирожное и последовал его примеру.

— Черт возьми!! — ошарашенно произнес он.

— Да, сэр, — кивнул О`Ларри. — Так и есть. Опий-сырец.

Глава III

В которой констебль Вильк все еще исполняет свои служебные обязанности, приносит вести, проливает свет на происхождение ниппонского кинжала (но благодарности за это не получает), а суперинтендант Канингхем заполучает на свой участок нового сотрудника, который немедленно просит его об одолжении.

— Опий? Я так и думал, — сказал доктор Уоткинс, снял с переносицы пенсне в золоченой оправе, и начал протирать его стекла носовым платком. — Все симптомы указывали на отравление именно опиатами, хотя уверенности быть, разумеется, не могло. Премного вам благодарен, констебль, за доставленные известия.

— Это мой долг, сэр, — ответил я.

Разумеется, долг. И, разумеется, мой. Не побежит же к доктору инспектор, о том, чем именно леди отравили сообщать. Ему место преступления надо осматривать, проводить допросы, а на то, чтобы известить мистера Уоткинса, при нем констебль находится, когда посыльных мальчишек из сыновей полисменов нет.

— Теперь главное не давать им теплого питья ближайшие несколько дней. И, само собой, алкоголь, — задумчиво произнес доктор, ни к кому, собственно не обращаясь. — Слыхивал я про то, что некоторые любители этого зелья потребляют его с горячим чаем, как халву, но сталкиваться не приходилось, да… Скажите, констебль, а имена пострадавших уже известны? Мне надобно уведомить их родных о состоянии леди и месте их нахождения.

— Да, сэр, известны, их опознала сестра Евграфия, — ответил я, извлекая из нагрудного кармана свой блокнот. — С вашего позволения, инспектор О`Ларри поручил сообщить о судьбе несчастных их родне именно мне.

— Буду весьма вам благодарен, мистер Вильк, — кивнул доктор, продолжая тереть стекла платком. — А вы не сообщите их имена и для меня?

— Это не положено, — я даже и не знал, можно ли доктору в таком отказать. В конце-концов, именно он оказывает помощь, вероятно, будет производить какие-то записи и отчеты, каковые, вполне возможно, затем будут затребованы в материалы дела. — Думаю, не произойдет ничего страшного, если я скажу вам их имена, сэр.

Я открыл блокнот.

— Первая. Мисс Элизабет Суонн, дочь губернатора Тринидада, выпускница Института Благородных Девиц позапрошлого года и член его попечительского совета, проживает на Розмари-роуд, в доме девять. Вам записать?..

— Я запомню, — мистер Уоткинс убрал платок в левый карман пиджака, пенсне же положил во внутренний. — У меня хорошая память. Будьте добры, продолжайте, констебль.

— Как вам будет угодно, сэр. Вторая, миссис Мэрион Конолли, леди Борзохолл, супруга эрла Борзохолла, секретарь попечительского совета и статс-дама Ее Величества Королевы-матери. Третья – миссис Кэтрин Куртц, баронесса Халадан, член попечительского совета, вдова, проживает на Набережной Лип, дом пять. Четвертая, мисс Ивни Африк, виконтесса Мойлург, казначей попечительского совета, фрейлина Ее Величества. Пятая, миссис Кила Стюарт, вдова эрла Колмайна, мать и опекун юного эрла Оссиана Колмайна. Председатель опекунского совета института, сэр, проживает в своем загородном имении Колмайнхолл.

— Бог мой, констебль, вы еще и в поместье отправитесь? — изумился доктор Уоткинс.

— Нет, сэр, я извещу лишь родню мисс Суонн и миссис Куртц. В Колмайнхолл отправят посыльного на локомобиле, а ко Двору, вероятно, вести доставит комиссар Дубровлина – инспектор Ланиган уже послал ему рапорт с констеблем Стойкаслом.

— В ближайшее время стоит ожидать нашествия придворных чинов, — иронично усмехнулся доктор. Кажется, это не казалось ему сколь-либо важным. — Скажите, констебль, а что, поиски отравителя ничего так и не дали?

— Увы, сэр. Судя по всему негодяй покинул место преступления через калитку. Вместе с ним пропала и привратница, сестра Епифания.

— Хм, пропала? Не убита, не отравлена опием, а похищена или бежала?

— Похитить её было бы довольно трудно, сэр, — ответил я. — Сестра, дама весьма габаритная, если вы понимаете о чем я. Дебелая. Не уверен, что похитить ее без долгого сражения удалось бы даже мне, а я был чемпионом района по боксу, не сочтите за похвальбу.

— Ну, ей ведь могли подложить в еду все того же опия, констебль, — покровительственно улыбнулся мне мистер Уоткинс. — А затем незаметно загрузить в кэб, и увезти.

— Сильно в этом сомневаюсь, сэр, — я решительно отмел предположение доктора. — Сестра Епифания не любительница сладкого.

— Вы ее знаете, — доктор приподнял бровь.

— Немного, — кивнул я. — Меня часто ставят на дневные дежурства в районе обители Святой Урсулы. Сестра же Епифания нередко ходит ходит на рынок, по поручению матери-настоятельницы, одна… Ходила, по ее поручению, прошу извинить. Она в обители чем-то вроде интенданта. Иногда я помогал ей донести корзины с продовольствием – хотя она и сильная женщина, но все же женщина. Вот и сегодня, например, помог ей донести из порта какие-то книги и предметы в опечатанном мешке – передали с попутным кораблем из Ниппона.

— Даже так? А что именно передали, вы не знаете?

— Увы, нет, мешок, как я говорил, был опечатан. Сестра говорила о каких-то трактатах – кажется богословском, о любви к ближнему, садоводческом, про пупсики…

— Возможно, про персики, констебль, — поправил меня доктор.

— Вполне может быть и так, мистер Уоткинс. Не знаю, что это – никогда их не пробовал.

— Нечто вроде желтой сливы, но гораздо крупнее и слаще, — просветил меня тот. — А что еще прислали в обитель? Канонисса не поделилась с вами?

— Еще что-то про минералы. Нефертит, или как-то так, сэр.

— Нефрит, — на губах доктора появилась ироническая улыбка. — И персики. "Персиковая ветвь", я верно полагаю?

— Истинно так, сэр, — подтвердил я. — Еще, держу пари, кроме книг в мешке были и какие-то коробочки. К сожалению, не могу сказать с чем, сэр.

— А печати на мешке вы не разглядели?

— Увы, нет.

— Что же, констебль, я вам весьма признателен за рассказ, — произнес доктор, и, вынув из кармана гроут, вручил его мне. — Это было весьма интересно и познавательно.

— Благодарю, сэр, — ответил я, убирая монетку. — Что мне сообщить родственникам мисс Суонн и миссис Куртц о их состоянии?

— Скажите, небольшое и неопасное отравление, — серьезно ответил доктор Уоткинс. — Ничего страшного, но рекомендован покой – пусть отправляют экипажи с рессорами помягче и не лихачат на обратной дороге. Пожалуй, этого довольно.

— Тогда, сэр, не смею более отнимать вашего времени, — я кивнул доктору на прощанье, и уже сделал к выходу первый шаг, когда пирожки миссис Хобонен вновь напомнили о себе. — А, кстати, мистер Уоткинс, что вы обычно рекомендуете своим пациентам от изжоги, если это не секрет?

— Чайную ложку столовой соды и стакан теплой воды, констебль, — ответил тот, уже будучи погружен в какие-то свои размышления.

Я вновь кивнул доктору, приложив на этот раз два пальца к краю своего шлема, и поспешил покинуть кабинет, покуда тот не вспомнил, что одно обращение к доктору стоит никак не менее пяти шиллингов, и не потребовал оплаты за рецепт.

Его экономка, миссис Кристи, ранее сопроводившая меня от двери к доктору, препроводила меня и обратно. Может быть боялась, что я стяну что-то? Обидно, но могу понять престарелую леди: живет мистер Уоткинс отнюдь не бедно, а даже полицейский констебль – лишь человек, и может поддаться искушению.

От дома доктора я поспешил на Розмари-роуд, к особняку мистера Суонн, где нынче проживала лишь его дочь. На стук в дверь почти минуту никто не отзывался, но наконец обе ее створки отворились, и передо мной появился их дворецкий – мужчина в летах, с бакенбардами, и таким выражением превосходства на холеном лице, что, прости меня Святая Бригита, немедля захотелось двинуть ему по физиономии.

— Добрый день, констебль, — произнес он тоном, который явно подразумевал слова "какого черта вам тут понадобилось, милейший?" — Чем могу быть вам полезен?

— Полиция Дубровлина, констебль Айвен Вильк, Третий участок, — со всей возможной официальностью в голосе ответил я. Какого дьявола? Я тут представляю Корону, а он лишь слуга ее представителя, значит ниже меня! — С кем я могу поговорить из хозяев?

— Боюсь, что ни с кем, — спеси в голосе этого мерзавца не поубавилось. — Губернатор Суонн на Тринидаде, мисс Суонн отсутствует. Домоуправлением занимаюсь я.

— В таком случае могу рекомендовать вам немедленно заложить экипаж с мягкими рессорами и посадить на ее козлы самого аккуратного из кучеров, — с затаенным злорадством ответил я. — У мисс Суонн легкое отравление, она сейчас находится на улице Архитектора Бейкера, дом двести двадцать один Би, у доктора Уоткинса.

— Бог мой, что случилось?! — было приятно наблюдать, как маска надменности на лице этого хлыща сменяется выражением искреннего ужаса (за свое положение, я полагаю). — Она?..

— Вне опасности, насколько я понял. Как я уже сказал, небольшое отравление, и ее жизни, по словам доктора, ничего не грозит, — да, такие утешения встревожат его лишь сильнее, я уверен. — Ей оказана помощь, полиция ведет расследование. Большего сказать не имею права, прошу извинить.

Я приложил два пальца к шлему, салютуя, развернулся, и ушел, внутренне, хотя это и недостойно доброго католика, радуясь переживаниям этого спесивого наглеца. Пусть поволнуется за свой доход, ему это на пользу пойдет.

В доме миссис Куртц, скромном, но буквально утопающем в кустах шиповника (бутоны лишь набухли, чуть раскрылись, но это уже производило неизгладимое впечатление – какая же будет красота, когда они наконец зацветут в полную силу), меня напротив, встретили со всей приязнью. Молодой, моих лет, джентльмен, представившийся как личный секретарь баронессы, Коннор Маклеод, вначале пригласил меня в холл, предложил виски (я отказался), с искренним беспокойством выслушал новости, и как же душевно он проявил свое облегчение, когда понял, что его патронессе ничего не грозит…

Ну что же, леди она довольно молодая, много если за тридцать, так что может и не только по долгу службы, но и из искренней любви к ней приязнь ночами проявляет. А может статься, даже, и без того обходится. Знавал я подобные случаи.

Взять вот хоть приятеля моего из Британии. Хозяин наш, когда я молотобойцем работал, аж всю смену на свой новый тамошний завод отправил раз, показать, значит, как это – работать по-ирландски. Ну и научить этому заодно.

Так сдружился я тогда в Лондоне с одним французом, Паспарту. Добрый малый, и подраться не дурак. Только нам уезжать, а он заявляется в цех да сияет весь. Увольняюсь, мол, меня аж за 15 фунтов в год один джентльмен нанял, некий сэр Филеас. Да, тот самый рекордсмен, про него в прошлом году во всех газетах писали, как он в срок 80 дней весь земной шар обогнул.

Так прислал мне после той поездки Паспарту письмо. Хвастался, конечно, и путешествием, но в первую очередь тем, что поколотил аж целого британского сыщика, который его хозяину решил вредить. Фикс, кажется, тот прозывался.

Вот что ему, французу, казалось бы, зачем на блюстителя порядка буром попер? Ан нет! Порядочность и чувство долга. Хороший и добрый хозяин оказался этот мистер Фогг, Паспарту его как уж превозносит… Писал, неймется ему только все. Списывается постоянно с североамериканцами, хочет полет на Луну из пушки устроить, да еще и с каким-то профессором Челенджером в Африку планирует ехать, непонятно каких дивных завров искать. А уж что такое эта его, сэра Филеаса, за задумка с локомобилем времени – это и сам Паспарту не уразумел. Хоть и нахваливал.

Маклеода я как мог успокоил, даже сказал, чем отравлена была его баронесса, хоть и не положено, да и пенни, что он мне совал, не стал брать. Совестно. Знаю я их секретарские жалования – хорошо, если вшестеро против моего получает, а одеваться надо соответственно статусу, да за свой счет, мне же форма от казны положена. Попросил только разрешения вечером зайти, да несколько веток шиповника, что распустился уже, сорвать – мне для моей Мэри надо. Мы вечерком с ней на прогулку собрались.

Он тут же садовника вызвал да строго тому наказал букет по всем правилам для меня к вечеру составить. Добрый малый, что еще сказать?

А с Набережной Лип я уж обратно, в Святую Урсулу поспешил. Доложиться старшему инспектору, да и вообще, проверить порядок и спокойствие. Такая наша, констеблей, служба – если требуется, и монахинь будем утешать. Лишь бы не голосили на весь город.

К моему возвращению с осмотром и допросами инспекторы уже почти полностью управились, собираясь вскорости отбыть. Проследовав в кабинет покойной матери-настоятельницы, где они расположились, я коротко доложился об исполнении их поручения.

— Прекрасно, констебль, просто прекрасно, — пробормотал старший инспектор в ответ, рассматривая зарисовки с места событий.

Листов с ними набралась немалая стопка, и теперь он разглядывал одну бумагу за другой. Мистер О`Хара нетерпеливо топтался рядом.

— А вот это вот очень, просто исключительно похоже вышло, — сказал Ланиган, поднося, для сравнения, к листу бумаги длинный, в половину локтя, изогнутый нож с овальным "блинчиком" на месте перекрестья, и с чрезмерно вытянутой, для ножа, рукоятью. Лезвие его хранило следы запекшейся, скверно оттертой крови. — Каждая каверна металла на орудии убийства вырисована, можем, хе-хе, даже потерять, и ничего страшного. Что скажете, Брендан?

— Ниппонский кинжал "вакидзяся", по тамошней классификации, так даже и меч, — инспектор О`Ларри оторвался от какого-то, похожего на гроссбух, фолианта, который до этого без видимого интереса пролистывал. — Аристократическое оружие, сэр, что-то вроде европейской рыцарской мизерикордии. Ножны, что мы нашли, и рукоять довольно богатые и, очевидно, изготовлены недавно, а вот сам клинок, хм… Судя по качеству металла, железо тогда, при его изготовлении, в стране Ямато только научились выплавлять, дрянь оно, прямо скажем, железо-то, никак не оружейное. Потому я склонен сделать вывод, что вещь это весьма и весьма древняя, почтенного так сказать, возраста. Вероятно, реликвия какого-то из ниппонских дворянских родов.

— Ну что же, инспектор, блестяще, — кивнул мистер Ланиган. — Я, строго говоря, пришел к тем же выводам, и даже несколько развил их. На Острове не так уж много ниппонских аристократов, особенно из их старинных родов, у кого могла бы быть подобная вещица, не находите?

— Совершенно согласен с вами, сэр, — ответил инспектор.

— И что же из этого следует, дорогой Брендан, — вопросил Ланиган, и сам же на свой вопрос ответил: – А следует из этого то, что достаточно показать паре-трем господам-ниппонцам из света наше орудие убийства, и мы точно выясним, чья это вещь. Ну а там можно уже и брать под арест владельца, мотив и подробности убийства уточнять. А? Каково? Похоже, что за пару дней раскроем это таинственное дело! Констебль, а что вы так внимательно смотрите на эту вакидзясю, а? Никогда не видали таких ножей?

— Нет, сэр, в смысле – видал и не раз, сэр, — очень не хотелось говорить старшему инспектору правду, но, судя по всему, придется это сделать.

— Вот как, — развеселился мистер Ланиган. — Вы что же это, ниппонец и самурай?

— Нет, сэр, не ниппонец, сэр, и не самурай, сэр. Но видывать приходилось несколько раз.

— Знакомство с художниками и монахинями, теперь еще и с коллекционным оружием… Да вы полны сюрпризов, мистер Вильк, — хохотнул старший инспектор. — Быть может и конкретно с этим предметом вам приходилось сталкиваться?

— Вполне допускаю такую возможность, сэр, — я кивнул. — Если позволите взглянуть, сэр?..

— А извольте, — мистер Ланиган протянул кинжал рукоятью вперед, с интересом глядя на меня. — Было бы очень удачно, если бы вы его опознали. Это сэкономило бы нам кучу времени.

— При всем моем уважении, сэр, это сильно навряд ли, — я принял вакидзасю и пригляделся к лезвию. — Даже, сэр, скажу вам, с точностью до наоборот, сэр.

— Что вы имеете в виду, констебль, — нахмурился старший инспектор, чье хорошее настроение от моих слов стало стремительно улетучиваться.

— О, ничего такого, сэр, прошу меня извинить. Этот кинжал, он, видите ли, сэр, как совершенно верно заметили вы с мистером О`Ларри, сделан не из оружейной стали, сэр. Он, строго говоря, если и бывал в Ниппоне, то только в качестве обшивки. Это корабельное железо, сэр, которое идет на защиту днища и корпуса. Не на броненосцы, а на купцы, я имею в виду, сэр. Мне приходилось с таким сталкиваться, когда я работал на фабрике мистера Стойка молотобойцем.

— Это что же, мистер Стойк, получается, делает поддельные ниппонские кинжалы, — изумился инспектор О`Ларри. — Но, черт побери, зачем?

— О нет, сэр! Сам мистер Стойк не в курсе подобного, — воскликнул я. — Но, иногда, от производства остаются небольшие куски металла, которые негде применить. На фабриках, как правило, их разрешают забрать любому мастеровому, кому надобно, на мелкие хозяйственные нужды. Нож себе там кухонный выточить, или что-то подобное, сэр.

— И вы считаете, что некто изготовил из такого вот огрызка вакидзасю? — мрачно поинтересовался мистер Ланиган. — И к чему рабочему ниппонский нож?

— Рабочему, так совершенно он не нужен ни за чем, сэр, — ответил я. — Но есть такое у некоторых мещан. Дешевые подделки под заморские вещицы собирают, а затем приятелям да соседям пыль в глаза пускают, вот де, я-то да побогаче иных прочих стану, у меня и трактаты тибетские есть, и статуэтки чайнские, и оружие ниппонское да индусское водится. Все одно же они, прошу меня извинить, ни бельмеса в подлинниках не смыслят, а показать, что и им увлечения высших кругов не чужды, хочется. Вот и закупают такие вот, сэр, эрзацы. И не по бедности зачастую, — могли бы и подлинники себе позволять, — но из прижимистости и экономии. Вот тут вот, к слову, рукоять из рога королевского оленя, недешевая штучка, а лезвие дрянь.

— Да-да, мне приходилось о подобном слыхать, — подтвердил мои слова мистер О`Хара.

— Прелестно, господа, — старший инспектор уже напоминал своим видом грозовую тучу. — Констебль Вильк только что развалил самую правдоподобную версию из всех возможных. Что же, быть может теперь он соизволит нам и мастера, этот кинжал изготовившего, назвать?

— Пожалуй, что назову, мистер Ланиган, сэр, — вздохнул я. Эх, ну почему меня дедушка приучил таким правдолюбцем быть, почто за каждую лжу порол? — Этот кинжал изготовил, с вашего позволения, я. Года два тому уже как.

В кабинете матери-настоятельницы на несколько долгих секунд повисла мертвая тишина.

— И, вы, быть может, помните, кто у вас его приобрел, — наконец спросил меня мистер О`Ларри.

— Боюсь, что нет, сэр. Такие поделки я всегда продавал через скобяную лавку мистера Пукса. Он держит дело на рынке, что на Хитроу-плёс.

— Так-так, — старший инспектор в раздражении побарабанил пальцами по столешнице, поднялся из кресла, ранее принадлежавшего матери Лукреции, и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. — И как вы считаете, констебль, есть шанс, что этот Пукс теперь, два года спустя, вспомнит о том, кому он продал вашу вакидзясю?

— Маловероятно, сэр. Он и сейчас их, порой, сбывает, а тогда на ниппонское оружие целая мода была.

— Да-да, была, помню, — пробормотал он. — Что же, мистер О`Ларри, этого Пукса мы и завтра допросить можем. Сейчас, давайте, посетим доктора Уоткинса – как ни печально это признавать, дело и впрямь запутанное, и его мнение будет не лишним, — а мистера Вилька попросим сопроводить мистера О`Хара в участок, дабы с ним рассчитались за проделанную, блестяще причем, замечу, работу. Я напишу записку нашему суперинтенданту.

Художник вновь зарделся от похвалы.

По дороге мы с ним разговорились – все не давали мне покоя слова инспектора О`Ларри о том, что я английские колонии символизирую. Мистер О`Хара вкратце рассказал мне о том, из-за чего воюют протектораты нашего немирного соседа: оказалось, что северяне хотят освободить рабов из африканцев, что за века навезли в Америку британские и испанские купчики, а южане уперлись, и давать волю им ни в какую не желают, через что меж ними нынче смертоубийство идет. Сказывал, что вся прогрессивная общественность за свободу для бедняг-негров, которые целыми днями трудятся на плантациях (ха, это он у нас, в ирландских фабричных цехах зимой не был!), но что дело тут политическое, и уж коли метрополия встала на сторону северян, то недругам Великобритании сам Бог велел поддержать их врагов, какими бы они мерзкими ни были. Заодно про древнюю ту войну, по которой он картину рисует, рассказал, и весьма интересно – стихами даже, порой, да странными такими, гекзаметр называются.

Презанятная там вышла история, доложу вам, столько лет воевали, и все из-за одной-единственной женщины. Непременно перескажу своей красавице Мери, ей интересно послушать будет про древнегреческих Ши, коих они, греки, в безбожном язычестве прозябая, за небожителей почитали. Ну и про то, как ту многолетнюю осаду закончить удалось тоже: это же как у нас, в полиции, почти выходит, когда злачное какое местечко надо накрыть. Сначала внедряют внутрь банды своего человека, а он в нужное время в притон дверцу и откроет. Так и у греков, с их деревянным конем, вышло, почитай. В общем, послушал я, да и не в претензиях на художника остался. Мало ли что там О`Ларри привиделось на той картинке? А греческий бог из военного ведомства, это, как по мне, так никак не ниже майора.

Потом мистер О`Хара мне еще про бегство троянцев в Италию начал рассказывать, да закончить не успел – прибыли мы на место. Входим в участок, а там на месте дежурного констебля сержант Сёкли, и лицо у него ой недоброе.

— Вильк, — шипит, — быстро к суперинтенданту, доложишься о происшествии. У него там комиссар Чертилл, оба новостей ждут.

— Мне, шкипер, — отвечаю я без волнения, — аккурат к мистеру Канингхему и надобно. Инспектор Ланиган вот записку ему передать приказал, чтобы мистеру О`Хара за его художества заплатили.

— Сам-то он где?

— К доктору Уоткинсу, вместе с инспектором О`Ларри, отправился, — я пожал плечами.

— К Уоткинсу, говоришь, — сержант нахмурился еще сильнее. — Знаю я такого. Какой он доктор, это бог весть, меня не пользовал, а вот сыщик он получше всех наших инспекторов вместе взятых. И, скажу я тебе, Айвен, если он этим дельцем заинтересовался, то раскроет непременно. Только нам, констеблям, беготни от этого ой и прибавится же…

— Как так, сержант, — удивился мистер О`Хара. — Доктор, и сыщик?

— Хобби, сэр, — пожал плечами Сёкли. — Или призвание, быть может. Констебль Вильк, вас долго целый герцог будет дожидаться? Идите уже.

Это он про нашего комиссара Чертилла. Не могут же столичную полицию незнамо кому доверить, верно? Вот и поставили отставного военного моряка во главу, члена Палаты эрлов, герцога Данхилла. У этого, прямо скажешь, не забалуешь, но и за своих он стоит крепко. Враз газетенки и крикунов, что поносными словами полицию поливали почем зря, прижал, да долги по довольствию погасил моментально.

— Простите, сарж, уже бегу, — козырнул ему я. — Идемте, мистер О`Хара, вас комиссару с суперинтендантом тоже будет послушать интересно. Вы же на месте преступления подольше моего были. Покуда я по городу-то бегал…

— Это точно, — кивнул сержант Сёкли.

В кабинете нашего суперинтенданта, "Старика", как мы его за глаза называем, было жутко накурено. Сам-то мистер Канингхем табаком не злоупотребляет, так, пару-тройку трубок за день разве что набьет, а вот сэр Винстон, тот с сигарой и не расстается почти – его на карикатурах даже в виде нее изображают.

— Констебль Вильк по вашему приказу явился, — доложился я, после того, как на мой стук последовало разрешение входить.

Перед тем как стучать я, разумеется, одернул форму и поправил шлем.

— А, Айвен, входите, мой мальчик, — обратился ко мне стоящий у окна суперинтендант, человек пожилой и долговязый, и обернулся к пухлому коротышке в кресле. — Вот, сэр Винстон, именно этот-то богатырь и обнаружил первым место происшествия. Э, констебль, а кто это с вами?

— Осмелюсь доложить, это мистер Доналл О`Хара, художник. Старший инспектор Ланиган просил сопроводить его к вам, сэр, и передать записку. Вот, — я протянул сложенный вдвое листок.

— Давайте уж мне. Не возражаете, сэр Эндрю? Прелестно, — пробасил мистер Чертилл. — А вы, юноша, входите, не стесняйтесь.

Герцог развернул послание (суперинтендант подошел к нему и прочитал письмо, заглядывая сэру Винстону через плечо) и быстро пробежал его глазами.

— Ага, — комиссар удовлетворенно кивнул и передал бумагу сэру Эндрю. — Всегда был наилучшего мнения о ваших подчиненных мистер Канингхем, что при таком-то начальнике не сложно. Значит, старый лис Ланиган даже в отсутствие при участке штатного художника смог извернуться? Похвально, похвально. Знаете, давайте не будем утомлять юношу этой канцелярской беготней? Пусть, право, напишет расписку, а деньги я ему выдам сам, прямо тут и сейчас. И, знаете что еще, сэр Эндрю?

Герцог полез в карман, и извлек из него несколько монет.

— Что же, сэр Винстон? — "старик" вопросительно изогнул бровь.

— Вы обратили внимание на совет Ланигана, — комиссар быстро отсчитал своими толстыми, коротенькими, напоминающими сардельки пальцами, пять шиллингов, и положил их на столешницу, остальные же монеты ссыпал обратно в карман. — Мистер О`Хара, я вас попрошу… Присядьте вон там, у письменных принадлежностей, и напишите расписку, что получили от меня крону за выполненную для полиции Дубровлина работу. Деньги вот они. Так что скажете, сэр Эндрю? Я вот полагаю это наилучшим выходом.

— Склонен согласиться с вами, — кивнул суперинтендант. — Но согласиться ли он сам?

— А мы уговорим, — мистер Черчилл хрипло хохотнул, и извлек из внутреннего кармана щипчики и сигару. — Мистер О`Хара, что бы вы сказали, если бы получили от полиции Дубровлина предложение поступить на службу в должности художника криминальных расследований Третьего участка, а?

— Кто? Я?! — парень вскочил со стула как ужаленный, и поставил на листе, где писал расписку, здоровенную кляксу. — Но, ваше Эрлство, я еще только студент!

— Ну и прекрасно, — флегматично произнес мистер Канингхем. — Значит у вас взгляд еще свеж и не скован косными догмами, вы будете рисовать так, как оно есть, а не дабы оно вышло покрасивее.

— Вот именно, — подтвердил герцог Данхилл. — К тому же подумайте о том разнообразии сюжетов, которые вы сможете написать. Это же настоящую славу можно обрести, мировую, не побоюсь этого слова, известность, чего на амурах и зефирах не достичь.

— Простите, — юный художник был само недоумение. — Я не совсем…

— Стыдитесь, мистер О`Хара, — воскликнул комиссар, и воздел незажженную сигару вверх, словно указующий перст. — Как вы можете такого не помнить? С чего началась истинная слава ван Рейна? Да с того, что он нарисовал то, как проводят вскрытие покойника![2] А у вас в качестве натурщиков выступят все криминальные преступления Дубровлина! Истинный художник может о подобном шансе лишь мечтать, а мы вам его предоставляем!

— Черт возьми, а ведь и впрямь… Я еще во время осмотра инспекторами и констеблем места убийства прикидывал, какая выходит шикарная композиция, — он закусил губу, и отчаянно замотал головой, словно отгоняя наваждение. — Вы просто змей-искуситель, эрл Данхилл, но как я совмещу службу с учебой? Надо мной и так висит угроза отчисления из-за того, что я курсовой проект никак не закончу, сэр!

— Да это и вовсе проще простого, — дружелюбно усмехнулся комиссар, откусывая щипчиками кончик сигары. — Я напишу письмо вашему ректору, и он, я убежден, войдет в ваше положение. Как же ему не дать вам отсрочку, коли вы исполняете государственные поручения?

— И ваша служба в полиции навсегда заткнет фонтан красноречия мисс Бурпл, — негромко заметил я.

— Хм, верно. Не имею чести знать, кто эта почтенная дама, но склонен согласиться с констеблем, — мистер Чертилл прикурил сигару от спички и, сквозь клубы дыма выжидающе, с хитрым прищуром, уставился на Доналла О`Хара.

— Ах, да гори оно все огнем, — воскликнул художник. — Почему и нет? Я согласен! Но, у меня будет просьба выдать сегодняшний дагерротип из обители Святой Урсулы мне для пользования. Я нарисую полотно "Осмотр места происшествия"!

— Прекрасно, — произнес сэр Эндрю. — Дагерротип вам выдадут. Но, кроме расписки, прошу вас написать и заявление на имя сэра Винстона, он, раз уж здесь, сразу и завизирует. Жалование, правда, всего четыре флорина в день, но через год вам можно будет повысить классный чин, и жалование до двух, соответственно, крон. А покуда вы пишете, констебль Вильк вкратце введет нас с господином комиссаром в курс дела по сегодняшнему происшествию.

Вновь мне пришлось излагать сегодняшнее свое приключение, и вновь меня слушали с полным вниманием, задавая только уточняющие вопросы. Лишь когда речь зашла о появлении доктора Уоткинса, эрл Данхилл остановил меня жестом, и, откинувшись на спинку кресла, поглядел на мистера Канингхема.

— Тот самый? Который раскрыл убийство в деле о пестрой ленте и расшифровал знаки пляшущих лепреконов, сэр Эндрю? — уточнил он.

— Совершенно точно, сэр Винстон, — подтвердил суперинтендант.

— Хорошо, — кивнул эрл. — Но скверно. Продолжайте, констебль.

Впрочем, продолжать мне было особо и нечего – я быстро поведал о последовавших событиях, удостоился похвалы, и был отпущен. Уже через закрытую дверь до меня донесся голос мистера Чертилла:

— Что ж, мистер О`Хара, через час меня ожидают с докладом Его Величество и Премьер, так что если вам есть что добавить к словам констебля…

Подслушивать я не стал. Не моя это работа, раскрывать преступления – а свою службу я сегодня уже исполнил.

Спустившись в общий зал я заполнил свой журнал дежурства, сдал его по смене, выслушал напоминание сержанта о том, что завтра мне дежурить по участку, и отбыл домой, в полицейское общежитие, в котором Корона мне, как полисмену, предоставляла бесплатную комнату. Еще полагался кусочек придомового участка для выращивания продуктов, и сарайчик, для разведения кур или кроликов, но их я, за малую плату, уступил своим соседям, чете Донованов. Им с их-то тремя карапузами эта вся свежатинка нужнее, а я лишний фартинг надежнее собственными руками в свободное время сшибить смогу. Кастрюльку там запаять, гвоздей из толстого прутка нарубить и заточить, еще чего по мелочи.

А еще у меня есть увлечение, механические штуковинки с тонким механизмом. Делать у меня их, конечно, не получается, чинить пока тоже не особо успешно выходит, но я стараюсь. Сейчас вот, перекушу после службы, и полчасика уделю ремонту напольных часов с боем. Ходить они у меня уже ходят, пускай и недолго, но вот врут при этом совершенно безбожно. Ничего, я настойчивый, и починю их всенепременно! Рано или поздно.

Глава IV

В которой повествуется о том, что настоящий констебль всегда на посту – даже во внеслужебное время, — а также о том, как задержание пьяницы может пролить свет на обстоятельства загадочного убийства.

Хорошо это, вот так вот, ранним майским вечерком, когда солнце уже закатилось и небо налилось темнотой, сохранив, впрочем, остатки дневной синевы, а легкий сумрак не превратился в непроглядную тьму, когда зажглись, подобно волшебным огням Ши над холмами, газовые фонари, когда дневная суета города улеглась, но улицы и площади не стали безлюдными окончательно, когда пыльные рабочие наряды прохожих сменились на более нарядные, вечерние, костюмы и платья – хорошо это, совершить в такое время прогулку с любимой девушкой под руку. Пройтись по набережной эдаким гоголем-щеголем, в новеньком, почти и неношеном костюме, подобно многим подобным парочкам, поболтать с милой подругой сердца, крепко прижимающейся к тебе, сорвать украдкой поцелуй с ее губ, покуда не видит никто, полюбоваться видами, да построить планы на будущее. И пофорсить, конечно – гляньте все, какая у меня невеста раскрасавица. Поглядите, какая нарядная, да справная, да какой букет я ей подарил роскошный.

Маклеод слово свое сдержал, и цветы, увязанные голубой лентой из шелка, меня после окончания дежурства уже ждали. Сам мистер Коннор, правда, был занят, ну так и мне было не до него – меня Мери дожидалась. Ух, как она взвизгнула восторженно, когда я ей букет преподнес, ох как глаза заблестели восторженно! Вот ради таких-то, доложу вам, моментов жить и стоит.

Попеняла она мне, правда, что дорого это и зря я ее так балую, ну да это не от сердца было.

И пошли мы с моей разлюбезной на променад, сладостей я ей накупил, поворковали опять же – всё как у людей. Я ее потом до дома сопроводил – она горничной у соседки мистера Крагга служит, и та, старая ведьма, поздно ей возвращаться не велит. Поцеловал на прощание – как же без этого? Да и полетел домой окрыленный.

— Деньгу гони, дура, — донесся до меня голос из подворотни, когда я уже почти был на месте. — Быстро, а то кровь пущу!

— Прошу вас, только не убивайте, я все отдам, — ответил жалкий, трясущийся голос.

Ну вот. Все настроение испортили. Мало мне службы, так я и свободное время на всяких жуликов тратить должен? Эх, а делать нечего – в форме я, или нет, но всеж-таки констебль.

— Стоять, бояться, полиция, — гаркнул я, врываясь в подворотню, и тут же чуть не получил в брюхо несколько дюймов стали.

Мозгляк какой-то, вот слов нет на него, респектабельного старичка в уголке зажал, да ножичком перед его лицом поигрывал, а как увидал меня, так и бросился, словно цепной пес. Огорчил он меня, крепко расстроил таким вот своим поведением – я аж с правой его встретил, а не с левой. Ну и кто теперь виноват, что у него челюсть в трех местах поломана?

Потом, конечно, по третьей форме сигнал свистка подал, дождался телепеней с Четвертого участка, сдал им на руки потерпевшего и супостата, да и домой пошел. Рапорт, его и завтра написать можно.

Ну и не выспался, конечно – не один же миг это все заняло. Так что с утра, заступая на дежурство в участке, был я хмур и весьма себе зол.

— Твой вчерашний заарестованый в себя пришел, инспектора требует, — сообщил мне ночной дежурный.

— Хм? Который, — я не сразу вспомнил, что вчера поместил к бродягам пьянчужку. — Та пьянь, которую сдал мне Стойкастл? Он что же, намерен жаловаться?

— Я-то почем знаю, — зевнул констебль. — Говорит, хочет сообщить о преступлении, что отравили его якобы.

— Все бы так травились, вином да вискариком, — хмыкнул я.

— А ты знаешь… А ведь от него, пожалуй, что и не несет.

— А и верно, и когда я его сюда волок, тоже запаха не чувствовал. Вот, чудно, — я покачал головой. — Ну, иди отсыпайся, посмотрю я, кто его там несвежим пивом травил.

Заняв место за конторкой дежурного и расписавшись в журнале приема смены, я попросил одного из констеблей доставить вчерашнего напившегося джентльмена. Пару минут спустя тот уже стоял предо мною, и вид у него был при том совсем неважнецкий. Впрочем, несмотря на изрядную, после ночевки в камере, помятость, оказался он весьма энергичен.

— Констебль, я хотел бы сделать заявление о преступлении, — с порога заявил он, так и не дав произнести заготовленную укоризненную фразу "Что же вы вчера так напились-то, мистер?"

— Понимаю, — я кивнул ему на стул. — Но никак не могу оформить вам явку с повинной. Вот, изволите ли видеть, рапорт констебля Стойкастла…

Я положил на столешницу исписанный корявым почерком лист бумаги.

— …а вот, извольте видеть, журнал обхода, по которому он вас мне передал, — я выложил еще и раскрытый журнал обхода, после чего повернул к нему журнал дежурства по участку. — И вот, видите ли, отметка о вашем задержании с описью бывшего при вас имущества. Вы проверьте, ничего ли не пропало?

С последними словами я высыпал его барахлишко из льняного мешочка.

Задержанный рассеяно оглядел свои вещи, быстренько глянул на монеты и ассигнации в кошельке, и отрицательно покачал головой.

— Нет, констебль, все в полном порядке. Только я хотел сказать не о…

— Давайте-ка по-порядку, мистер, — я придвинул к себе лист чистой бумаги и обмакнул в чернильницу перо. — Как вас зовут, каков ваш род занятий?

— Э-э-э, — слегка растерялся тот. — Фемистокл Адвокат, репортер "Светского хроникёра". Но, послушайте же, констебль!..

— У вас ранее были приводы в полицию, сэр, — я не дал себя сбить, заполняя протокол.

— Что?! — возмущенно задохнулся газетчик. — Да никогда в жизни!

— Это очень похвально, мистер Адвокат. На первый раз выношу вам предупреждение и можете быть свободны, но в случае повторения непотребства мы будем вынуждены доставить вас к мировому судье и сообщить о вашем неподобающем поведении в редакцию, — я тяжелым взглядом посмотрел на него, и все же не сдержался от использования заготовки. — Что же вы так вчера-то назюзюкались, сэр?

— Да я вам об этом уже битый час тут толкую, констебль, — взъярился тот. — Меня отравили! И не меня одного! Мы пили чай, когда я это почувствовал, а леди стали без чувств падать! Да я!..

— По порядку, сэр, — прервал его я. — Где пили, что пили, с кем пили, в каком заведении?

— Заведении? Ха! А это забавно, — воскликнул репортер. — Непременно надо довести до ушей матери Лукреции, как вы назвали ее обитель! Думаю, она будет долго смеяться.

— Стоп, — я попытался собрать в кучку разбежавшиеся мысли. — Вы, мистер Адвокат, утверждаете, что вчера пили чай в монастыре Святой Урсулы и вас там отравили?

— Совершенно верно, констебль, именно так все и было. Кстати, нельзя ли мне чего-то и сейчас попить? Я просто умираю от жажды.

— Только не горячего, — пробормотал я себе под нос, припомнив слова доктора Уоткинса. — Парни, инспекторы Ланиган или О`Ларри в участке?

— Нет, еще не были, — отозвался один из констеблей, готовящийся к началу обхода. — А что?

— Ничего, — я поманил к себе посыльного. — Робби, быстро беги домой к мистеру Ланигану, и скажи что у нас есть свидетель по делу о вчерашнем убийстве.

— Убийстве, — изумился газетчик. — Каком убийстве?!!

— Убийстве до смерти, сэр, — я налил в стакан воды и протянул ему. — Прошу вас дождаться инспектора, я не имею полномочий что-то вам объяснять.

— Я что же, в чем-то подозреваюсь, — возмутился репортер.

— Это решать будут инспектор и суперинтендант. Последнему я сейчас же о вас доложу. Прошу вас не покидать зал приема до тех пор, покуда я не вернусь. Парни, проследите.

Оставив мистера Адвоката в весьма расстроенных чувствах, я поднялся в кабинет сэра Эндрю и доложил тому о случившемся. Суперинтендант аж прищелкнул пальцами и просветлел лицом.

— Славно, славно, мой мальчик, — произнес он. — Это ведь именно ты его вчера задержал?

— Нет, сэр. Его задержал на границе наших участков констебль Стойкастл.

— Что ж, значит шиллинг премии достанется ему. Ты уже отправил за Ланиганом?

— Да, сэр, — кивнул я. — С вашего позволения, я бы отправил посыльного и за доктором Уоткинсом – он осматривал остальных пострадавших.

— Уоткинсом, — суперинтендант ненадолго задумался. — А что же, здравая идея. Но доставил этого писаку в участок ты?

— Да, сэр.

— Тогда вам обоим по шиллингу к жалованию, хотя тебе больше за находчивость. И – главное, мой мальчик – направь человека к эрлу Чертиллу. А мистера Адвоката проведи пока обратно в камеру. Мы с инспекторами и доктором скоро им займемся.

Мистер Канингхем ничуть не сомневался, в отличие от меня, в том, что доктор Уоткинс прибудет в участок – к чему бы ему это, вряд ли мистер Адвокат ему заплатит хоть фартинг, — однако и оказался абсолютно прав: кэб доктора и кэб инспектора Ланигана прибыли к подъезду одновременно.

Джентльмены, вместе с прибывшим на службу буквально за минуту до них инспектором О`Ларри, поднялись в кабинет суперинтенданта, и через пару минут я получил распоряжение доставить туда же мистера Адвоката.

— Прошу вас следовать за мной, сэр, — произнес я, открывая камеру (на этот раз я поместил его в относительно комфортабельную одиночку).

— Это какое-то невообразимое недоразумение, — всплеснул руками он. — Мне кажется, что я сплю, и это не со мной происходит!

— Убежден, что господа инспекторы во всем разберутся, сэр.

— Да, конечно, да, разберутся, — он нервически хихикнул, но тут же взял себя в руки. — Что же, ведите меня, констебль, раз уж это столь неизбежно.

Сопроводив его до кабинета начальника участка, я постучал в дверь, и, получив разрешение войти, доложил, что задержанный мистер Ф. Адвокат, доставлен. Сэр Эндрю распорядился ввести арестанта, что я и исполнил.

— Господа, вы не возражаете, если я его для начала осмотрю? — спросил доктор Уоткинс.

— Простите, что вы имеете в виду, сэр? — немедля отреагировал газетчик. — На какой это предмет вы намереваетесь меня осматривать?

— Ну вы же сами утверждали, что вас отравили, — заметил инспектор Ланиган. — А мистер Уоткинс – доктор медицины, он просто проверит ваше состояние.

— Ах, вы в этом смысле, — облегченно выдохнул репортер. — Да, разумеется, это будет с вашей стороны весьма любезно.

— В таком случае, прошу вас присесть в это кресло… Господа, мне не будет мешать, если вы будете задавать вопросы во время осмотра.

О мне, казалось, все забыли, сам же я не счел возможным спрашивать о том, необходимо ли все еще тут мое присутствие. Начальству виднее, когда констеблей отпускать из своего кабинета.

— Прекрасно, доктор, просто прекрасно, — инспектор Ланиган прошелся по кабинету. — Итак, мистер Адвокат, вы вчера присутствовали на чаепитии у настоятельницы Святой Урсулы, матери Лукреции?

— Совершенно верно, мистер… Простите, не имею чести вас знать.

— Я – инспектор Ланиган, это – инспектор О`Ларри. Расскажите нам по порядку, с самого начала, как вы там оказались, и что же в чайном домике все же произошло?

— По порядку? — газетчик попытался собраться с мыслями. — Что же, попробую.

Еще секунду он помолчал.

— Я работаю репортером в газете "Светский хроникер", веду раздел, посвященный различным, приличествующим людям Света, увлечениям и хобби. Таким, знаете ли, дабы без скандалов и обвинений в эксцентричности. Рауты, скачки, благотворительность и все в таком роде.

— Попечение над институтом, — добавил инспектор О`Ларри.

— Совершенно верно, сэр, и это тоже, — кивнул мистер Адвокат. — Вам, господа, наверняка известно, какие леди покровительствуют Институту при Святой Урсуле. Без ложной скромности должен вам заметить, что все они почтили меня своим доверием. Я, знаете ли, не первый год подвизаюсь на репортерском поприще, и ни разу ни одного своего конфидента еще не подвел.

— Весьма похвально, — заметил инспектор Ланиган.

— У меня, знаете ли, есть в тех кругах определенная репутация… Впрочем, это вы и сами можете проверить, господа – не стану себя нахваливать.

Он вновь прервался на миг.

— Вам, вероятно, известно, что уже который год, с тех самых пор как Его Величество принял еще и титул микадо Ниппона, в свете существует определенный интерес к тамошним обычаям и культуре. Их находят весьма утонченными, и изучают, в надежде приспособить кое-что и к нашим нравам. Мать Лукреция, а, убежден, вам известно, господа, из насколько знатной семьи она происходит, увлеклась в свое время ниппонской чайной церемонией. Довольно сложная вещь, доложу я вам – в институте ее выделили в отдельную дисциплину.

— И, позвольте полюбопытствовать, для чего понадобилась такая дисциплина, — спросил мистер Ланиган.

— Ну, сэр! — Адвокат поглядел на инспектора с нескрываемым превосходством. — Неужто вы позабыли какой был скандал, когда леди Кларвик решилась выйти замуж за лорда Нобунаги? Мнение света, однако же, за эти три года переменилось, и теперь девицы благородного происхождения, пусть и не так уж часто, но выходят замуж за ниппонцев, и не получают при том порицания от общества. Разумеется, на подобный случай они должны знать чайную церемонию.

— Я понял, продолжайте рассказ, пожалуйста, — сухо ответил мистер Ланиган.

— Увлечение чайными традициями не стало для матери Лукреции единственным. Она изучила ниппонскую письменность и начала заказывать из этой нашей колонии трактаты – на самую, надо сказать, разную тематику. Члены попечительского совета разделяли это ее увлечение к заморскому чтиву, и я, как репортер "Светского хроникера", не мог остаться в стороне от такого хобби. Леди пытались переводить стихотворные сборники и философские трактаты… Многие, весьма спорные, должен заметить. Ну да кто я, чтобы судить об этом? Свои посиделки они, обыкновенно, сопровождали чайной церемонией – особенно в тех случаях, когда прибывали новые книги.

— Так же, как вчера? — спросил доктор Уоткинс, прекращая наконец свои манипуляции. — Отравление опиатами средней степени, я после вам запишу процедуры и рецепты, дабы вывести токсин из организма побыстрее.

— Благодарю вас, сэр, — кивнул газетчик. — Да, вы верно заметили, вчера тоже должны были прибыть свитки, в связи с чем я получил приглашение посетить чайную церемонию у матери Лукреции.

— А вас всегда приглашали в таких случаях, — поинтересовался инспектор О`Ларри.

— Ну разумеется, нет, — слегка усмехнулся мистер Адвокат. — В Ниппоне, не то что у нас в Эрине, леди имеют довольно большую самостоятельность, причем с древнейших времен. Неудивительно, что и суфражистки появились у них еще во времена седой древности, и, в отличие от наших, они не ограничились написанием романчиков, о – нет, джентельмены. Они выстроили целые философские школы и учения, трактаты которых для мужчин и вовсе-то не предназначены.

— Следовательно, ничего этакого, суфражистского, рассматривать не предполагалось, — поинтересовался Уоткинс.

— Помилуй Бог, доктор! Леди обладают большим чувством такта и не стали бы терзать меня подобными опусами, — рассмеялся репортер. — Нет, вчера мы должны были просмотреть некую "Радужную нить" Уэно-тян. Насколько могу судить по обмолвкам матери Лукреции, это нечто вроде рыцарского романа.

— С этим понятно, просим простить за то, что перебили вас, сэр, — суховато произнес мистер Ланиган. — Продолжайте, пожалуйста. Вы получили приглашение, и?..

— Ответил, что буду непременно, — пожал плечами мистер Адвокат. — Мать-настоятельница уведомила меня еще с вечера, когда ожидаемый ею корабль встал на рейде, ожидая прилива. На следующий день, то есть вчера, я заглянул в редакцию и сказал Джей Джею…

— Кому, простите? — не понял О`Ларри.

— Редактору Блинксу. Мы все называем его "Джей Джей", по первым буквам его имен, Джейсон Джером. Эдакая, знаете ли, традиция, — дождавшись понимающего кивка со стороны инспектора, репортер продолжил свою историю. — Так вот, я уведомил редактора о приглашении, получил от него "добро", и отправился в обитель Святой Урсулы. Прибыв туда я сразу проследовал в чайный домик…

— Вы вошли через Институт, или через обитель? — перебил его доктор.

— Ну что вы, мистер Уоткинс, — ответил укоризненным взглядом Фемистокл Адвокат. — Как же можно? Вход в обитель и в институт мужчинам строго ограничен – только родственникам, и то не во всех случаях. Разумеется, я прошел через калитку.

— И она что же, была не заперта? — прищурился Ланиган.

Газетчик посмотрел на него еще более укоризненно, чем на доктора перед этим.

— Разумеется, она была заперта, инспектор. Меня впустила привратница, этакая крупная монахиня, сестра э-э-э-э…

— Епифания, — подсказал О`Ларри.

— Совершенно верно, сестра Епифания, — согласно кивнул светский репортер. — Именно она. Даже удивительно. Как я запамятовал ее имя – ведь это именно она меня обычно через калитку и впускала. Как я уже сказал, я прошел в чайный домик…

— В сопровождении сестры Епифании? — поинтересовался доктор Уоткинс.

— Нет, к чему бы? Я прекрасно знаю дорогу.

— То есть сестра Епифания осталась у калитки? — задал вопрос Ланиган.

— Ну, разумеется. Должен же меня был кто-то потом выпустить наружу, инспектор. Кроме того, мать Лукреция упоминала, что будет еще один… визитер. Да, именно так она и сказала, когда мы все уселись за столик. Не могу сказать, джентльмен это был бы, или леди, но в первом случае привратница впустила бы его так же, как и меня – через калитку.

— А скажите, кто присутствовал на чаепитии кроме вас, и матери Лукреции, — сощурился мистер Ланиган.

— Да вам и без меня это, верно, отлично известно… Да извольте, я скажу. В этом ничего предосудительного нет: присутствовали леди Конноли, Куртц, Африк, Суонн и Стюарт – они все члены попечительского совета.

— И более никого не было, — спросил мистер О`Ларри.

— Нет, боле… А, хотя, постойте – нет, на миг заглядывала какая-то монахиня, принесла посылку с пирожными к чайной церемонии. Право, даже не знаю, кто она – мать Лукреции приняла у нее коробку в дверях.

— Голос молодой, старый? Вы не приметили, — спросил Ланиган.

— Нет, я в это время беседовал с леди Борзохолл, хотел узнать ее мнение по поводу одного предмета. Затем мать-настоятельница вернулась, разложила пирожные, и мы приступили к чайной церемонии.

Мистер Адвокат пару мгновений помолчал.

— Почти сразу после ее начала я почувствовал сильнейшее головокружение и помутнение рассудка, как от доброй бутылки виски, а леди начали терять сознание. Поднявшись, я вышел из домика, чтобы позвать на помощь, прошел через калитку… хм, странно, она была распахнута, а сестра Епифания при ней отсутствовала, теперь я это совершенно точно припоминаю… Да, мне кажется, что я встретил констебля, но, сдается, не смог объяснить ему суть ситуации… Очнулся я уже утром, в камере. Это, пожалуй, все.

— А где в момент отравления была сама мать Лукреция, — поинтересовался доктор Уоткинс.

— О, она, оказывается, забыла "Радужную нить" у себя в кабинете, и выходила ненадолго… Да, как раз в тот момент, когда я почувствовал отравление, ее в чайном домике не было.

— Вы, вероятно, не очень любите сладкое, и съели только одно пирожное, — не вопросительно, а вполне утвердительно произнес доктор.

— И даже не целиком, — согласился газетчик. — Зуб, знаете ли, побаливает, а на заговор времени сходить совершенно последние дни и не было.

— Ну что же, мистер Адвокат. Вы очень помогли следствию…

— Да, черт побери, следствию о чем? Меня тут пугали убийством до смерти!

— Нет, не пугали, — ответил мистер О`Ларри. — Вчера была убита мать Лукреция.

— О Боже мой, — ошарашенно прошептал репортер.

— Гм. Остался еще один вопрос, — мистер Ланиган с неудовольствием покосился на своего коллегу, и выложил на стол давешнюю вакидзясю. — Вам знаком этот предмет?

— Что? А, да, простите. Это мое.

В кабинете повисла мертвая тишина, и даже сэр Эндрю, всю беседу молча смотревший в окно, чуть пошевелился, словно намеревался развернуться в сторону мистера Адвоката, но передумал.

— Так, вы говорите, ваше? — вкрадчиво спросил инспектор О`Ларри. — Это, получается, в чайный домик вакидзясю принесли вы?

— Да, инспектор, — газетчик все еще выглядел огорошенным, но стремительно приходил в себя.

— И с какой же, позвольте полюбопытствовать, целью?

— Простите? Разве я не упомянул об этом? — Фемистокл Адвокат виновато развел руками. — Я не мог понять, действительно ли это старинная вещь, или же просто подделка – не являюсь, знаете ли, экспертом в ниппонских кинжалах. А вот эрл Борзохолл – он известный эксперт в холодном оружии, и его супруга увлечение мужа вполне разделяет. Я хотел понять, что это, безделушка, или стоящая вещь, какую не стыдно и на аукцион выставить, или презентовать, например.

— Не стоящая, — вмешался инспектор Ланиган. — Нам отлично известно и тот, кто ее изготовил, и даже лавка на Хитроу-плёс, в которой вы его приобрели. Странно, что вы решили, будто там можно купить что-то воистину древнее.

— Но я ее, простите, не покупал, — слабо улыбнулся репортер. — Этот кинжал достался мне от недавно скончавшегося двоюродного дядюшки, мистера Ройстона. По завещанию он оставил мне кое-что, в том числе и коллекцию оружия. В большинстве своем – дешевых подделок в дорогих ножнах, сказать по чести.

— И вы принесли его с собой, чтобы показать леди Борзохолл? — уточнил Ланиган.

— Да, инспектор, я же уже говорил, — пожал плечами Адвокат – Я только передал его ей, с просьбой взглянуть и высказать свое мнение, как началась чайная церемония. Она обещала взглянуть чуть позже.

— И оставила у себя? А вы, как я полагаю, сидели с противоположных сторон от столика, — подал голос мистер Уоткинс.

— Вы совершенно правы, доктор, — кивнул тот. — Именно так оно все и было.

— Проклятье, какая версия развалилась, — инспектор Ланиган аж прищелкнул пальцами.

— Простите, — не понял газетчик. — Вы, собственно, о чем?

— Дело в том, мистер Адвокат, — прервал наконец свое молчание сэр Эндрю, — что этот кинжал является орудием преступления. Именно им была убита настоятельница обители Святой Урсулы.

Сэр Эндрю медленно повернулся от окна, и несколько удивленно приподнял бровь.

— Э, джентльмены, — сказал он с некоторым неудовольствием, — а отчего никто из вас не додумался отпустить констебля Вилька? Он, должен вам напомнить, является сегодня старшим дежурным по участку, а мы отвлекаем его от исполнения прямых обязанностей, причем без какой либо нужды к этому. Идите, мой мальчик, идите, вы больше не нужны. А к вам, мистер Адвокат, у нас есть несколько уточняющих вопросов…

Едва я спустился, и вновь занял место за конторкой, как дверь в участок порывисто распахнулась, и в Зал Приема буквально влетел некий несуразный джентльмен средних лет. Был он высок и худощав, необычайно лопоух и лыс, весьма неплохой костюм на нем гляделся так, словно он надевал его второпях (хотя, возможно, он просто не умеет носить такую одежду – бывает такой сорт людей). Обведя комнату своими большими, выпуклыми глазами, сей мистер с вытянутым, но не лишенном приятности лицом остановил взгляд на мне, и стремительной, но какой-то дерганой и неуклюжей походкой двинулся к конторке.

— Констебль, я бы хотел сообщить о преступлении, — заявил он, стремительно, едва не налетев на разделяющую нас преграду, останавливаясь. — У меня пропал сотрудник. Его нет ни дома, ни где-то еще, где его можно было бы найти.

— Разберемся, сэр, — заверил его я, обмакивая перо в чернильницу, и придвигая к себе бланк протокола первичного опроса. — Сообщите мне ваше имя, род деятельности, а равно те же данные о пропавшем и обстоятельства его исчезновения.

— Меня зовут Джейсон Джером Блинкс, я редактор "Светского хроникера"…

Глава V

В которой под подозрение, последовательно, попадают сестра Епифания, констебль Вильк, доктор Уоткинс и мистер Сабурами, инспектор Ланиган находит тайник убиенной, что не мешает содержимому оного так и остаться секретом, а наш герой благополучно завершает суточное дежурство по участку, успокаивает владельца кафе, а затем получает нежданное приглашение и неожиданное предложение.

— Ну что же, доктор Уоткинс, похоже теперь убийцу мы не найдем никогда, — произнес мистер Ланиган, неторопливо спускаясь по лестнице.

Мистер Адвокат, вместе со своим редактором, покинули участок четверть часа назад, а инспекторы и врач оставались что-то обсудить с сэром Эндрю.

— Разве что нам удастся найти живой сестру Епифанию, при которой, как показывают свидетели, мать Лукреция открывала посылку, но лично я не поставлю на это и ломаный фартинг. Ее, либо устранили как свидетеля, либо же, к чему я больше склоняюсь, она была с убийцей в сговоре.

— Полагаете, инспектор, — иронично поинтересовался мистер Уоткинс.

— Полагаю, — ответил тот. — Нам неизвестно, что же пропало, и пропало ли вообще, если брать за версию ваше заключение, должен сказать – весьма и весьма умозрительное, — о том, что произошла кража. "Радужная нить" была в чайном домике, и это действительно рыцарский роман, как утверждает видный знаток ниппонских иероглифов, инспектор Махоуни с Первого участка. Больше, кроме как узнать, что же пропало, я зацепок в этом деле не вижу. Мы опросили всех, кого можно, мистер Канингхем лично вчера совершил визит в Борзохолл, чтобы снять показания с леди Конноли, и никакой, ни единой зацепочки.

— А с чего вы взяли, что что-то уже пропало, мистер Ланиган, — усмехнулся себе в усы доктор. — Вы ведь, как я понимаю, не осматривали кабинет настоятельницы на предмет тайников?

— Именно этим, собственно, мы с мистером О`Ларри и намерены были сегодня заняться, мистер Уоткинс, — ответил инспектор. — Кабинет закрыт на замок и опечатан, а раз иных зацепок нет, то придется покопаться в личных вещах убитой, как это ни прискорбно. Уже представляю, какой шум по этому поводу устроит ее благородное семейство.

— Ах да, она ведь племянница эрла Фартингдейла, — пробормотал доктор. — Однако, смотрите – как бы вас не опередили, мистер Ланиган.

— Опередил? Кто, — изумился инспектор О`Ларри.

— Убийца, — пожал плечами Уоткинс. — Или его сообщник. Вернее – сообщница. Насколько я знаю, никто из пансионаток Института или монахинь, кроме сестры Епифании, не пропал. Следовательно та персона, что получила посылку с пирожными, все еще скрывается или в обители, или в Институте Благородных Девиц. Ожидает возможности достать то, за чем охотилась – иначе какой бы смысл ей там оставаться?

— Отвести от себя подозрения, э? — крякнул Ланиган, останавливаясь прямо посреди Зала Приема, рядом с моей конторкой. — Нет, это чересчур рискованно. Ну, а почему вы так убеждены в невиновности сестры Епифании?

— Хотя бы и потому, что ничто не препятствовало ей скрыться с посылкой еще до того, как она вошла в обитель, — спокойно ответил доктор.

— А вот тут вы ошибаетесь. Препятствие стоит слева от вас, за конторой дежурного констебля. Ведь вы проводили сестру до самых ворот обители Святой Урсулы, констебль Вильк? — с некоторым ехидством произнес мистер О`Ларри.

— Совершенно верно, сэр, до самого порога, — кивнул я.

— А что помешало бы ей солгать, что у нее есть еще дела, за пределами патрулируемого им участка, например, на рынке? — иронично изогнул бровь мистер Уоткинс. — И что она желает принести все разом, а не бегать туда-сюда?

— Хм, немного странно, но не подозрительно, — ответил инспектор Ланиган. — Но ведь злоумышленники… Или одна лишь злоумышленница – чтобы ударить кинжалом и достать прямо до сердца нужна недюжинная сила, а у сестры Епифании она есть, — могли и не быть уверенными в том, что нужный им предмет прибыл именно в этой посылке.

— Я больше скажу, — добавил мистер О`Ларри. — Искомый предмет, если дело и впрямь в нем, мог быть получен матерью Лукрецией гораздо раньше, а вчерашняя посылка может и вовсе не иметь никакого отношения к преступлению.

— Весьма маловероятно, инспектор, — парировал доктор. — Хотя и возможно, разумеется. Также возможно, что убийство как-то связано с придворными интригами: дядюшка покойной все же Третий Морской эрл как-никак. Но это я тоже почитаю мало похожим на истину – в этом случае дело немедленно забрала бы морская контрразведка, чего не наблюдается. Ну а что касается недюжинной силы, так с тем же успехом вы могли бы подозревать и констебля Вилька.

Я поперхнулся воздухом от такого поворота разговора.

— Ну, знаете ли, — взъярился Ланиган. — Вы тоже весьма сильный человек, доктор! Мне отлично известна та история времен вашей службы в гуронской кавалерии, когда вы, в приграничной стычке, голыми руками задушили двухметрового ирокеза!

— Вот видите, инспектор, — флегматично пожал плечами мистер Уоткинс, — подозревать сестру Епифанию лишь на том основании, что она не была Господом обделена силой, несколько… преждевременно. И, я бы на вашем месте проверил, где же были заказаны пирожные.

— Ба, да в любом кафетерии, — всплеснул руками О`Ларри. — Мы их проверим, разумеется, но это займет много времени. И, не думаю, что опий в пирожные подложили именно при изготовлении. Хотя, разумеется, все возможно.

— Прошу прощения, сэр, — я кашлянул, — но это ниппонские пирожные. Мне доводилось видеть подобные в заведении мистера Сабурами.

— Хм, а "Цветок вишни" расположен рядом с обителью, — инспектор задумался.

— Как, констебль?! — воскликнул мистер Ланиган. — Вы знаетесь с художниками и монахинями, разбираетесь в коллекционном оружии, да еще и ниппонскую кухню изучили?!! И это я еще молчу про ваш хук левой. Нет, мистер Вильк, определенно, вы уже второй день меня беспрестанно изумляете!

— Констебль – один из ценнейших сотрудников Третьего участка, — улыбнулся доктор Уоткинс.

— Да бросьте, господа, у Ода Сабурами столуется половина Третьего участка, — отмахнулся мистер О`Ларри. — С тех самых пор, как мистер Вильк, на спор, отведал ниппонской стряпни. Должен заметить, что оторвать его от пищи в тот раз было бы абсолютно невозможно никакими силами, что послужило продукту хорошей рекламой. К тому же для констеблей, находящихся при исполнении, хозяин заведения подает еще и пончики.

— Прекрасное прикрытие, Брендан, — язвительно произнес Ланиган. — Кто же станет подозревать кормильца полицейских?

— Вы сегодня склонны подозревать, старший инспектор, положительно всех, — хохотнул его младший коллега.

— Такая служба, — желчно ответил тот. — Впрочем, шутки шутками, а давайте-ка заглянем в этот ваш "Цветок вишни" по дороге в обитель, да порасспросим хозяина. Доктор Уоткинс, вы с нами?

— Нет, господа, боюсь у меня есть еще масса дел на сегодня.

— Ну что же, как желаете.

Джентльмены раскланялись, и покинули участок, направившись каждый своим путем (инспекторы, притом, прихватили с собой дежурный наряд), а я продолжил исполнять свои обязанности дежурного.

День выдался, нельзя сказать, чтобы шебутной. Обычный вышел-то день. Пара горожан была, написавших заявления о мелких кражах, констебли доставили в кутузку несколько пьянчуг и побродяжек, вчерашних задержанных отконвоировали к мировым судьям, ну и вся тому подобная рутина – ничего необычного.

Пару часов спустя вернулся из Святой Урсулы дежурный наряд, причем у всех четверых констеблей, его составляющих, лица были весьма озадаченные.

Старший наряда, констебль Хайтауэр, подошел ко мне, чтобы, как это и положено, записать в книге дежурства данные о том, куда они направлялись, и что на месте прибытия делали.

— Ну, что там у Сабурами? — задал я ему вопрос, терзавший меня всю первую половину дня. — Его не закрывают?

— Успокойся, ничего с твоей любимой закусочной не случится, — усмехнулся Мозес. — Вины за ним никакой не нашли. Пирожные в обитель, да, пек он, потом его сынишка их отнес и отдал сестре-привратнице у калитки. За что же его закрывать-то?

— Эх, по всему видать, опий в них Епифания подложила, — расстроился я. — Зачем ей это?

— Как знать, Айвен, — пожал плечами Хайтауэр. — Может и она, а может и нет. Кабинет аббатисы-то открыт сегодня оказался.

— Да ты что?! — изумился я. — Это что же, и печати сломаны?

— Ну а как же. — Мозес кивнул. — И внутри форменный бардак – все, ну абсолютно все перевернуто вверх дном, единственно что стены целы. Я думал старину Ланигана карачун хватит, так он от злости аж затрясся-то.

— Поди, и разнос монахиням устроил, — хмыкнул я.

— А вот и, представь себе, нет. Вызвал сестру Амброзию, она сейчас за аббатису, показал ей, что за безобразие в кабинете покойной творится, — бедняжка чуть чувств не лишилась, — да и начал тайники искать. Нашел за съемной панелью несгораемый шкаф, вмурованный в стену.

— И что?

— А ничего. Ключей-то нет, да и хитрый он, шкаф, швейцарский, с цифирьным кодом. Сидит вот теперь старший инспектор, думает, как его открывать. Кстати, он просил прислать ему нашего нового художника.

Мы обменялись еще парой дежурных сплетен, я сообщил мистеру О`Хара о том, что инспектор Ланиган ожидает его в кабинете аббатисы обители Святой Урсулы, и день вновь потянулся, неспешно, неторопливо. Один раз на оперативной карте отобразился знак свистка по второй форме, а чуть позже констебли Стойкасл и Мерфи притащили в участок мужчину в халате, задержанного по заявке соседей за то, что смертным боем бил свою супругу (я сразу, после того как оформил арест, сплавил его мировому судье Дредду, покуда тот не ушел из присутствия), являлись несколько свидетелей, вызванных инспекторами по расследуемым ими делам, приходил отметится выпущенный судом на поруки брачный и финансовый аферист О`Бендер, вдова Дринкс явилась забрать заявление о пропаже золотого кольца (старушка нашла его в стакане со вставной челюстью, — в общем дежурство выдавалось совершенно ничем не примечательное. Никак не могу сказать, что меня это обстоятельство расстраивало.

Наконец, часам к трем дня, в участок вернулись господа Ланиган, О`Ларри и О`Хара. Художник нес с собой тубус с, надо полагать, зарисовками из кабинета матери Лукреции.

— …видимо, придется резать проклятый шкаф, — из этих слов мистера О`Ларри я сделал вывод, что до тайн аббатисы инспекторы добраться не смогли.

— Это, боюсь, будет слишком долго. Крупповская броня в пять дюймов – да чтобы распилить такую дверцу потребуется уйма времени, — отвечал ему мистер Ланиган.

— А если подорвать, — подал голос художник.

— Исключено, — отрезал старший инспектор. — Даже если не учитывать то обстоятельство, что мы при этом разнесем весь кабинет, предметы внутри несгораемого шкафа, особенно бумаги, могут изрядно пострадать.

— Ну, не знаю, — развел руками мистер О`Ларри. — Лично мне не известен ни один человек, что смог бы его вскрыть.

— Мне известен, — ответил Ланиган. — Но ему еще пять лет сидеть. Нет, однозначно, из стены шкаф придется выковыривать, и…

Инспекторы и художник, пересекши Зал Приемов, скрылись в отделе детективов-инспекторов. Чуть позже господа О`Ларри и Ланиган поднялись в кабинет суперинтенданта, и почти сразу вслед за этим в Зале Приема появился элегантно, даже не без шика, одетый мужчина средних лет. Сняв цилиндр, и бросив внутрь него перчатки, он прошествовал к моей конторке, и лучезарно улыбнулся.

— Добрый день, констебль. Меня зовут Патрик О`Лири, я солиситер юридической фирмы "Джекил, Хайд и Ко". Как я могу увидеть сэра Эндрю Канингхема?

— Он у себя сэр, — ответил я. — Я могу доложить господину суперинтенданту о вашем визите, если вы сообщите мне его цель.

— О, дело в том, что мы ведем дела семьи Фартингдейл, а Третий участок, как нам известно, расследует дело о смерти матери Лукреции, в миру носившей имя леди Лидия Фартингдейл, и также нам стало известно то, что инспекторы уже обнаружили личный сейф покойной. Нам с сэром Эндрю необходимо обсудить вопрос о недопустимости его взлома.

— Я извещу сэра Эндрю о вас.

Поднявшись к кабинету мистера Канингхема (место дежурного я ненадолго оставил констеблям из дежурного наряда) и постучав в дверь, я, дождавшись разрешения, вошел.

— Что вам, констебль? — суперинтендант, что-то обсуждавший до моего прихода с инспекторами О`Ларри и Ланиганом, задал свой вопрос довольно сухо.

— Сэр, солиситер О`Лири из "Джекил, Хайд и Ко" просит вас его принять.

— Что еще потребовалось этому крючкотвору? — поморщился начальник участка.

— Насколько могу судить, сэр, он намерен, от имени клана Фартингдейл, препятствовать вскрытию несгораемого шкафа матери Лукреции.

— Вот, господа, а вы еще сомневались. Добрые монахини не преминули накляузничать семейству своих покровителей, — обратился сэр Эндрю к инспекторам, и, повернувшись ко мне, добавил. — Что же, ведите сюда этого плута, мой мальчик.

Впрочем, сам я провожать судебного представителя не стал, отправив его к мистеру Канингхему с одним из посыльных. Спустился от суперинтенданта солиситер спустя примерно полчаса, и вид при том имел весьма собой довольный. Видимо, ему удалось найти какие-то доводы в пользу своего дела, которые убедили мое начальство.

Инспекторы Ланиган и О`Ларри, напротив, довольными жизнью не выглядели, даже невзирая на то, что от сэра Эндрю, ввиду уже довольно позднего часа, отправились по домам. Недолгое время спустя начали собираться констебли ночной смены, которым сегодня инструктаж проводил сержант Сёкли, произошла пересменка, и суперинтендант тоже направился домой. В участке, на какое-то время, установились тишина и покой.

На очень и очень непродолжительное время, надо заметить. Едва загорелись газовые фонари на улицах, как в участке началось истинное "веселье": за ночную часть смены мне пришлось пять раз отправлять на вызовы дежурный наряд: три попытки взлома стоящих на сигнальном заклинании особняков удалось предотвратить, еще на одном жуликов даже задержали, в пятом же случае тревога оказалась ложной – хозяин дома установил охранный амулет совсем недавно, и попросту запамятовал его отключить перед тем, как лезть в собственный несгораемый шкаф. Это еще не говоря о куче задержанных драчунов, хулиганов, бродяг и прочих обитателей городского дна, вылезающих из своих нор с наступлением ночи.

Дежурному инспектору тоже трижды приходилось выезжать на убийства – один раз даже, по горячим следам, убийцу удалось задержать (морячки в кабаке повздорили). Все "прелести" оформления задержанных и размещения их по камерам так, чтобы друг друга не попереубивали, лежали, разумеется, на мне. За всю ночь присесть и отдохнуть удавалось буквально пару раз, так что к моменту сдачи смены я был совершеннейшим образом измотан, и мечтал лишь о том, чтобы добраться до своей кровати, и вытянуться на ней во весь рост.

Впрочем, сначала я зашел позавтракать в кафе мистера Сабурами – и голод давал о себе знать, и несколько волнительно было – все же раз почтенный трактирщик попал в число подозреваемых, у него запросто могли отозвать лицензию, а лишаться места, где можно сытно и недорого поесть мне вовсе не хотелось. Следовало получить информацию из первых рук: как верно заметил инспектор О`Ларри, в "Цветке вишни" привыкли есть половина констеблей, и, случись что, ходатайство наше о сохранении дела мистера Сабурами вес будет иметь.

По раннему времени в кафе никого еще не было: лишь сам хозяин протирал полотенцем посуду, да его старший сын, тринадцатилетний Хейхотиро, намывал полы шваброй.

— Здравствуйте, Айвен-сан, — вежливо поприветствовал меня владелец, едва я переступил порог. — Вы пришри нас арестовать?

— Нет, что вы, мистер Сабурами, — ответил я. — С чего вы взяли?

— Вчера заходири О`Рьарьри-домо и Рьаниган-домо, задаварьи вопросы, — печально ответил трактирщик, как всегда путая букву "Л" с буквой "Р" (которую ниппонцы произносят мягко, "рь"). — Я так понярь, что моими пирожными отравирься кто-то из знатных господ. В бырьые времена, у меня на родине, за такое казнирьи и кондитера, и всю его семью.

— Нет-нет, почтенный, вы совершенно напрасно волнуетесь, — поспешил успокоить его я. — Никто от ваших пирожных не умер. Я вам скажу больше – вы тут совсем ни при чем, и дабы заверить вас в том, что полиция Дубровлина, как и прежде, относится к вам с наивысшим доверием, я сразу после окончания дежурства направился в "Цветок вишни", дабы заказать у вас завтрак. Несомненно и то, что прочие констебли, из тех, что привыкли делать у вас заказы, посетят вас сегодня или завтра.

— Вы просто возвращаете меня к жизни, констебрь, — мистер Сабурами поклонился мне так, как это принято у них, в Ниппоне, и некоторое напряжение, ранее бывшее на его лице, сменилось облегчением. — Вам как всегда, Айвен-сан? Да? Ну что же, присаживайтесь, прошу вас, сейчас все будет готово.

Стульев в "Цветке вишни" отродясь не водилось: вместо них, у низких-низких столиков, лежали некие подушечки или пуфики – я даже затрудняюсь как определить эти ниппонские предметы для сидения. Вот располагаться на них не затрудняюсь. Привык.

Удобно усевшись "по-турецки" и положив шлем на стол, я дождался, когда владелец кафе принесет мне рис и палочки. Тот не заставил себя долго ждать, и скоро передо мной стояла чашка с рисом и рыбой, лежали палочки, и, к тому же, мистер Сабурами выставил на стол маленькую чашечку, почти блюдце, и небольшой кувшинчик.

— Простите, — удивился я. — Что это? Я не заказывал питья.

— Это саке, наше ниппонское рисовое виски. Мне захотелось отбрьагодарить вас за добрые известия, Айвен-сан. Не побрезгуйте моим скромным угощением, — ответил владелец кафетерия кланяясь.

Обижать ниппонца мне не хотелось (а откажись я – он и впрямь мог смертельно оскорбиться), да и, положа руку на сердце, ничего дурного в том, чтобы пропустить рюмашечку после тяжелого дежурства я не видел. К тому же, в настоящий момент я не находился при исполнении своих обязанностей, так что и подношением, сиречь взяткой, это ниппонское виски тоже считать было никак нельзя.

— Благодарю вас, мистер Сабурами, — ответил я. — Полагаю, не будет никакого греха, если я выпью одну рюмку, чтобы снять усталость.

— Вы оказываете мне верьикую честь, Айвен-сан, — поклонился хлебосольный хозяин, присел напротив меня, и налил в чашечку прозрачной жидкости из кувшина.

Меня, честно говоря, эта ниппонская церемонность, когда к тебе постоянно обращаются словно к важному барину, несколько смущает, тем более что мистер Сабурами и постарше меня, но объяснять ему, что не стоит так себя вести имеет примерно такой же смысл, как убеждать кошку не охотится на воробьев. Не поймет. В крови у него это.

Я в виски не разбираюсь, поскольку и не пью его почти никогда, так что судить о достоинствах его ниппонской разновидности не возьмусь: по мне, так обжигает пищевод и шибает в нос сивухой как и любой другой. Но для аппетита, надо заметить, это очень даже неплохо, хотя я на него и так, обыкновенно, не жалуюсь.

— А скажите, Айвен-сан, — ниппонец налил мне в чашечку еще саке, чему я возразить никак не мог – рот был забит едой, — что же не так бырьо с моими пирожными, которые я послал иэмото Рьукреции?

— С пирожными было все хорошо, — ответил я, после того, как прожевал и проглотил пищу. — Но ими воспользовался злоумышленник, подложил в них наркотик, через что несколько достойных леди и один репортер впали в беспамятство.

— Ай-я-яй, как нехорошо, как неприятно, — покачал головой почтенный содержатель кафетерия. — Хейхотиро, подойди-ка к нам.

Мальчик немедленно отставил швабру к стене, и поспешил приблизиться.

— Скажи, сын, — обратился к нему мистер Сабурами, — точно ли ты отдавал те пирожные Епифании-тян, а не кому-то еще?

— Да, отец, точно, — мальчик стоял чуть поклонившись, не поднимая глаз. — Я отдал ей посылку из рук в руки. Разве что уже она потом отдала ее той второй, невысокой, монахине, лица которой я не видал, но это мне уже неизвестно.

— И они ничего при тебе не крьарьи в пирожные, — строго спросил его отец.

— Нет, я уже говорил это вчера. Я отдал посылку и ушел сразу же после этого.

— Хорошо, иди.

— Мистер Сабурами, а почему вы говорили с сыном на ирландском, а не на ниппонском? — удивился я.

— Как можно, Айвен-сан? Это бырьо бы вопиющее неуважение к вам!

Ну что же, ему виднее, конечно. Хотя, может, думал – буду подозревать, что они о чем-то сговариваются.

Так или иначе, но я доел свой завтрак, позволил мистеру Сабурами уговорить себя выпить еще чашечку ниппонского виски, тепло с ним попрощался и отправился домой, где сразу же уснул без задних ног.

Снилась мне склонившаяся над столиком в чайном домике монахиня, разделяющая пирожные пополам, и вакидзасей намазывающая на нижние бисквиты коричневую массу, как масло на бутерброд. На груди у нее, отчего-то, вместо креста, висела тихо позванивающая "музыка ветра", вимпл и корнетт были не белоснежными, а кроваво-красными, лицо же и вовсе скрывала черная повязка, наподобие тех платков, что кавалеристы натягивают на лицо, защищая дыхание от пыли.

Вот ведь, до чего уработался.

Несмотря на довольно сумбурные и неприятные сновидения, проспал я до двух часов дня, и продолжил бы это занятие и дальше, если бы не настойчивый стук в дверь. Недоумевая, кому и что от меня могло понадобиться (ведь все соседи знали, что я вернулся после суточного дежурства, и сегодня у меня отсыпной день), я поднялся с постели, чтобы поинтересоваться, кого же это по мою душу принесло.

За порогом обнаружился мальчик лет двенадцати, облаченный в форму почтмейстера.

— Мистер Айвен Вильк? — важно поинтересовался он, глядя на меня, и, дождавшись утвердительного ответа протянул мне сложенный лист коричневой бумаги. — Вам телеграмма, распишитесь в получении.

Поставив свой автограф и вручив посыльному полпенни на чай, я вернулся в свою комнату, чтобы ознакомится с содержимым послания. Телеграфировал мне, как оказалось, доктор Уоткинс, с просьбой как можно скорее навестить его у него дома, на улице Архитектора Бейкера.

Послание это меня изрядно озадачило – определенно не могу понять, зачем бы это я ему понадобился. Так, теряясь в догадках, я немедленно собрался, сел в кэб, и уже спустя полчаса был у дома 221б.

Дверь открыла миссис Кристи, которая проводила меня в знакомый уже мне, заставленный стеллажами с книгами кабинет, угостила чашечкой чая, и удалилась. Минуту спустя в кабинет вошел и мистер Уоткинс.

— Здравствуйте, сэр, — я поднялся из кресла, приветствуя хозяина.

— Добрый день, констебль, — кивнул мне доктор. — Понимаю, вы удивлены моей просьбой о визите, к тому же я, верно, вытащил вас из постели. Вы ведь отдыхали после дежурства, верно?

— Ничего страшного, мистер Уоткинс, — поспешил успокоить его я. — К трем я все равно обыкновенно встаю, иначе не смогу уснуть ночью, так что недоспал я буквально самую малость. Наверстаю вечером, сэр.

— Если примете мое предложение, то сильно в этом сомневаюсь.

— Прошу прощения? — не понял его слов я.

— Не буду ходить вокруг да около, констебль. Вы показались мне человеком весьма решительным и сообразительным, к тому же вы очень сильны физически, и по этим причинам я решил просить вас составить мне компанию в одном предприятии, — решительным тоном произнес доктор. — По своим каналам мне стало известно, что сегодня в Дубровлин, утренним поездом, прибыл некий мистер Джон Доу, крупный криминальный специалист в области несгораемых шкафов. С учетом того, что за его голову негласно объявлено довольно солидное вознаграждение сразу в нескольких дубровлинских бандах, вернуться в столицу его могло заставить лишь обещание очень и очень солидного вознаграждения, и у меня нет ни малейших сомнений в том, что вознаграждение это ему назначено за вскрытие тайника матери Лукреции.

— Но, позвольте, сэр, — удивился я. — Ни один, даже самый умелый взломщик не вскроет дверь, которая в принципе не открывается снаружи, а Обитель и Институт на ночь запираются на засов – мне сестра Епифания об этом как-то говорила. Как же он доберется до кабинета настоятельницы?

— Ах, мистер Вильк, мистер Вильк, — покачал головой доктор Уоткинс. — Ну неужто вы еще не поняли, что у злоумышленников есть свой человек внутри? Ведь все на это указывает. Двери, безусловно будут отперты, и он войдет внутрь совершенно невозбранно. Я решил устроить засаду на негодяя и арестовать его, но, поскольку он может оказаться и не один, я прошу вас составить мне компанию в этом предприятии.

— Сэр… Но имею ли я право на такие действия без разрешения начальства?

— Вам не о чем беспокоиться, констебль, — начал было говорить доктор, но в это время дверь отворилась, и миссис Кристи доложила:

— К вам мистер Ланиган, сэр.

Вслед за этим в кабинет стремительным шагом проследовал и сам инспектор.

— А, Вильк, вы уже здесь? Превосходно, — произнес он.

Глава VI

В которой констеблю Вильку выпадает шанс продемонстрировать свои навыки уличного бокса и игры в "городки", а также доказать истинную, а не мнимую чудотворность старинной иконы, после чего инспектору Ланигану остается лишь надеть наручники на не раскаявшихся грешников.

Сидеть в засаде в платяном шкафу, это не самое приятное занятие из тех, что только можно себе вообразить. Нет, если бы одному – то это, наверное, было бы еще ничего, а вот когда в нем находятся разом три джентльмена, присесть даже и на корточки никак не получается. Стоять же, почти неподвижно, несколько часов подряд – это несколько утомительно.

В кабинет матери Лукреции мы проследовали уже к вечеру. Инспектор Ланиган и доктор Уоткинс здраво рассудили, что по дневному времени проникнуть в обитель хотя и гораздо легче, но слишком велики шансы на то, что кто-то заметит злоумышленников и поднимет шум, а потому взлом несгораемого шкафа, наверняка, будет происходить в ночное время.

Тайно проникнув через садовую калитку, у которой нас уже ожидала сестра Амброзия, мы, следом за ней, тихонько, покуда большая часть монахинь была на вечерне, прокрались к кабинету матери Лукреции. Инспектор Ланиган осмотрел дверь, на которой еще виднелись остатки сургучных печатей, и довольно хмыкнул.

— Комната не вскрывалась. Все мои метки на месте.

— Никак не могу сказать, что меня это расстраивает, — заметил доктор Уоткинс.

Ну, я тоже, в общем-то, не увидел тут повода огорчаться, однако благоразумно промолчал.

Сестра Амброзия притворила за нами дверь, не забыв перед тем осенить крестным знамением и, прошептав "In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen",[3] заперла ее на ключ.

— Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix,[4] – пробормотал мистер Уоткинс, и с интересом оглядел кабинет, подсвечивая себе и нам светящимся шаром на гальваническом элементе Лекланше (штуке новой, и весьма дорогой). — И где же расположен несгораемый шкаф, инспектор?

— За вон той иконой Святой Урсулы двенадцатого века, — мистер Ланиган указал на огромную и толстую доску на стене. На потемневшей от времени поверхности, в свете шара, лик святой великомученицы был почти неразличим. — Претяжелая вещица, доложу я вам, доктор, хотя и, по слухам, чудотворная.

— Нечто подобное я и предположил, когда узнал, что сестра Епифания была наперсницей матери Лукреции, — в задумчивости ответил Уоткинс.

Инспектор с доктором перекинулись еще парой фраза, после чего мы засели в засаду.

Ждать злоумышленников пришлось долго: старинные башенные часы на обители прозвонили десять, затем – одиннадцать, и, судя по тому сколь давно это было, готовились бить полночь, когда за дверью сначала скрипнула половица, а затем в ее замочной скважине раздалась какая-то возня.

Я, признаться, слегка к тому времени подремывал, но едва заслышав шум прогнал от себя сон и напрягся. Наконец дверь отворилась, и на пороге, в свете керосиновой лампы, стало возможно разглядеть (через щелочку между чуть приоткрытыми дверцами шкапа) двух мужчин. Один из них, в кургузом пиджачке и котелке, оказался настоящим исполином – едва ли ниже и щуплее меня. Второй… Обычный такой мужичонка оказался второй, не высокий, но и не маленький.

Оба они беззвучными тенями проскользнули в кабинет и поспешили прикрыть за собой дверь.

— Ставни без щелей? — свистящим шепотом спросил тот, что пониже. — В свете последних событий, навряд ли добрые монахини решат, что тут светится дух аббатисы, не обретший покой. Скорее догадаются о правде и позовут кого-то из Легальной федерации идиотов в шлемах.

Так, а вот за флика ты мне, гад такой, ответишь.[5] Дай я только доберусь до тебя, сморчок.

— Не стоит переживать, мистер Доу, — шепот этаким, как из бочки, басищем, это, доложу я вам… — Ставни замечательные, ни одного огонька не пропускают. Сам проверял давеча.

— То-то я гляжу, тут до сих пор полнейший разгром, — собеседник взломщика в ответ обиженно запыхтел. — И нечего дуться, мистер Маккейн, да пыхтеть тут как чайник на огне. Сразу надо было доверить дело профессионалу, а не заниматься самодеятельностью. Несгораемый шкаф, полагаю, вмурован за той вон старинной иконой?

— Да, но… Как?!!

— Тише вы, мистер, — вор усмехнулся себе под нос. — Я лучший медвежатник на весь Зеленый Эрин, так что для меня это элементарно. Снимайте, а то я без шума буду проделывать это долго.

Здоровяк подошел к иконе Святой Урсулы, перекрестился, взял ее за края, и, без какого-то видимого напряжения, снял образ со стены. Это был, пожалуй, самый удобный момент, чтобы наброситься на него, и арестовать, — заломать такого бугая даже мне будет не так-то просто, — и я вопросительно глянул на инспектора Ланигана. Тот, однако, лишь отрицательно покачал головой.

Ну, да – они ведь с доктором Уоткинсом очень желали взглянуть на содержимое тайника несчастной матери Лукреции, а потому заранее договорились арестовать мистера Доу лишь после того, как тот вскроет несгораемый шкаф. Что же, надеюсь, что этот Маккейн будет потом вешать икону на месте. Я бы точно так поступил, чтобы скрыть следы взлома хоть на время. Да и, потом, представьте только, придут родственники открывать тайник, а он пуст, хотя и цел. Наверняка эрл Фартингдейл заподозрит в пропаже содержимого инспектора, ежели этот Джон Доу такой умелец, как его доктор расписывает, да и устроит первостатейный скандал. Вот злоумышленникам-то будет потеха…

Хотя после такого им лучше бы не попадаться мистеру Ланигану никогда в жизни.

— Поставьте у стены, и подсветите мне, — распорядился Доу, доставая из внутреннего кармана сюртука стетоскопическую трубку Лаэннека, а из правого – набор отмычек на веревке.

Минуты две или три он вертел два колесика на дверце шкапа, вслушиваясь в него через свой инструмент так, как врач вслушивается в дыхание пациента, затем негромко усмехнулся, убрал трубку, резко крутанул оба циферблата и сунул отмычку в отверстие для ключа. Миг, и в полной тишине кабинета раздался громкий щелчок.

— Voila! Готово, мистер Маккейн, — самодовольно произнес Доу. — Содержимое – ваше.

— Да вы… чудотворец, — выдохнул тот. — Вы кудесник и маг!

Сказать по чести – я был со здоровяком совершенно согласен. Этакого фокуса я даже в цирке не видывал! Воистину, за такое зрелище, как открытие неоткрываемого, я этому прощелыге даже "флика" готов был простить. Ну… Почти готов, если уж быть честным.

— Приятно слышать похвалу своему мастерству, — ответил взломщик, отходя к окну, и убирая отмычки в карман. — Проверьте шкаф на внутренние, запираемые отсеки – они иной раз случаются.

— А вы что же, не полюбопытствуете, — спросил Маккейн, отворяя дверцу, и освещая внутренности тайника фонарем.

— Ни к чему. Я не вымогатель, а честный вор, так что меня не интересуют чужие тайны – только деньги. Заплачено же мне было более чем достаточно, чтобы не покушаться на находящееся внутри барахло. Мне ведь, по сути, надо не так уж, хе-хе, много, да и отложено кое-чего. Могу спокойно отойти теперь от дел, уехать в колонии, купить себе там небольшое поместьице, жениться, детишек наделать супруге, и всю оставшуюся жизнь предаваться безделью. Что еще надо усталому мужчине в годах?

— Весьма мудро, — ответил здоровяк, выныривая из внутренностей несгораемого шкафа. — Пожалуй, когда все это закончится, я последую вашему примеру, а вам могу лишь пожелать, чтобы мечта ваша осуществилась как можно скорее. Внутри секций нет, мистер Доу, а жаль – я бы еще поглядел на то, как вы эдак ловко – р-раз, да и все.

Маккейн смущенно улыбнулся.

— Ну что же, в таком случае я откланиваюсь.

— Торопиться не стоит, — произнес мистер Ланиган, выходя из платяного шкапа, и нацелив свой "Веблей Р.И.К."[6] на воров.

Мистер Уоткинс вышел с ним, и уже держал одной рукой наготове свой чудовищный кавалерийский револьвер Гассера под карабинный патрон, во второй сжимая разгорающийся гальванический элемент. Я, надо заметить, от инспектора и доктора ничуть не отстал, и тоже вернулся в кабинет из пыльного и душного предмета обстановки, поигрывая в руках полицейской дубинкой.

Негодяи от звука голоса и начавшегося разливаться света вздрогнули, резко развернулись, готовясь, видимо, дать отпор, но дула двух револьверов, взведенные курки, общая решимость на лицах Ланигана и Уоткинса, да и мое, смею надеяться, присутствие, остудили их пыл.

Маккейн затравленно зыркал по сторонам, отчаянно ища путь к бегству (я чуть переместился в сторону двери и погрозил ему – не балуй, мол). Доу же, вдруг, расслаблено прислонился к стене, и сложил руки на груди.

— Инспектор Ланиган собственной персоной, надо же, — произнес он. — И доктор Уоткинс тут, кто бы мог подумать! Да вы оказываете мне честь, господа!

Вор приподнял шляпу, приветствуя их.

— Давненько не видались, мистер Доу, — ответил врач.

— Да, давно, — протянул тот в ответ. — Не могу сказать, что сильно страдал от разлуки, но рад, чертовски рад наблюдать вас обоих в добром здравии.

— Проклятый предатель, — прорычал Маккейн. — Ты что же, сдал нас легавым?!!

— Что за ерунду вы такую несете, — сморщился взломщик. — Будь так, инспектор бы в меня не целился.

— Я еще помню, насколько вы хорошо бегаете, — улыбнулся Ланиган.

— С тех пор как вы прострелили мне ногу – уже не так споро, сэр.

— Вы, мистер Маккейн, — произнес доктор Уоткинс, — поставили бы лампу на пол. А то еще, не приведи Бог, уроните, пожар учините… А тайник-то уже открыт.

— Как скажете, мистер, — мрачно ответил тот, медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, опуская свой светильник на пол.

— И вы нас весьма обяжете господа, — мистер Ланиган откинул полу своего пиджака, чтобы отцепить от пояса наручники, — если наденете вот эти украшения сами. Констебль, бросьте им вторую пару.

Мы с инспектором, казалось бы, только на миг отвлеклись от наших подопечных, а события тут же приняли дурной оборот. Склонившийся, когда ставил на пол фонарь, и так не распрямившийся в полный рост Маккейн, ухватил одной рукой край стоящей рядом с ним иконы и, словно атлет-метатель диска, запустил ею в мистеров Ланигана и Уоткинса.

Доктор и инспектор, проявив завидные ловкость и прыть, от броска уклонились, причем Уоткинс, отпрыгнувший вправо, в падении, даже успел разрядить свой револьвер в мерзавца – увы, лишь сбив с него котелок. Мистер Ланиган, державший на мушке взломщика, выстрелить не успел: он упал на одно колено, резко разворачиваясь в сторону удирающего, однако было уже слишком поздно – как ни велик оказался кабинет абатиссы, а все же не бальный зал. Маккейн уже был рядом со мной, на линии огня.

Когда тот, как бегун, рванулся к двери с низкого старта я, долго не размышляя, тоже уподобился спортсмену. Словно игрок в "городки" свою биту, я запустил дубинку в Джона Доу, памятуя и о упоминавшейся его способности к быстрому бегу, и "флика". Бедолагу сбило с ног, я же ринулся навстречу проявившему нежданную прыть громиле, торопясь остановить его оверхэдом с левой. Тот, впрочем, оказался малый не промах, и встретил мой удар отбивом, тут же, переходя в уклон и зарядил мне короткий прямой в левую сторону груди. Целил-то, наверняка, в селезенку, ну да не на того напал – у нас, в рабочих кварталах, и поподлее удары на турнирах бывали. Все еще двигающемуся мимо меня Маккейну я ответил апперкотом с правой, но увы, удар вышел смазанный, и не свалил здоровяка, а лишь отбросил к стенке. Он тут же ринулся в контратаку, и обменявшись серией ударов мы с ним вошли в клинч, понеслись куда-то в сторону (увы, светильник мистера Уоткинса разбился, а лампа у несгораемого шкафа давала слишком мало света) и налетели плечами на дверь, с грохотом ссадив ее с петель и разбив в щепки.

Расположенный на третьем этаже обители кабинет выходил своей, теперь уже – бывшей, дверью на проходящую полукругом галерею, огороженную каменным парапетом и колоннами из того же материала. Одна из таких колонн, к нашему с Маккейном счастью, находилась как раз напротив выхода. Твердый гранит прекрасно выдержал удар, остановив наш разбег. Мой противник немедля попытался ударить меня в переносицу лбом, однако же дело состояло в том, что идея так поступить пришла мне одновременно с ним. Соприкоснулись головами мы крепко, даже отпустили один другого на какое-то мгновение.

Не буду утверждать, что мой лоб крепче его – наверняка удар несколько смягчил шлем констебля. Именно это обстоятельство и помогло мне прийти в себя первым и, схватив Маккейна за грудки, запустить его обратно в кабинет. Влетая в дверной проем он сшиб с ног инспектора Ланигана, с револьвером в руках поспешавшего мне на подмогу, и отбросил с пути доктора Уоткинса, чуть отставшего лишь из-за того, убежден, что ему пришлось взводить курок.

— Чиф, я его беру, — крикнул я перепрыгивая мистера Ланигана, и устремляясь к Маккейну.

— Бери-бери. У Вилька бульдожья хватка, не будем ему мешать, Уоткинс, — донеслось мне в спину.

Остановившийся наконец, в глубине кабинета, преступник схватил с письменного стола статуэтку Святого Патрика, и с воплем "Alba gu brath"[7] запустил ею в меня.

— Черта с два, — ответил я, уклоняясь, и налетел на негодяя всем корпусом, отчего мы с ним, как до того немногим ранее дверь, разбили тот самый платяной шкап, где я столько времени просидел в засаде.

Впрочем, удар был не столь силен как в прошлый раз, и несчастная конструкция лишь рассыпалась, а не разлетелась вдребезги. Возможно даже, что ее потом удастся починить.

Маккейн ловко выскользнул из моего захвата и откатился в сторону. Я начал вставать, когда увидал у него в руках здоровую доску – он явно намеревался ею меня ударить (а шкафчик-то был из толстых досок дуба), а потому я тоже поспешил вооружиться здоровущей и широкой доской. Увы мне – негодяй успел первым и часть шкапа с громким хрустом сломалась об мою спину. К моей удаче она, вероятно, треснула до того, как соприкоснулась с моим хребтом, и я пережил этот удар без особых последствий.

Со своей стороны я, недолго думая, распрямляясь и разворачиваясь, дабы придать удару большую силу, приласкал своим орудием Маккейна по лицу и верхней части груди. Преступник покачнулся, сделал пару шагов назад, и с размаху сел на пол. Вскинув доску над головой, я нанес удар ему по темечку.

Маккейн оказался крепок, и не упал окончательно, лишь оперся руками об пол, хотя определенно и пребывал в нокдауне, и я вскинул свое оружие в третий раз.

В этот миг свет от так и стоявшей на полу все время боя лампы осветил мое "оружие", и моему взору открылась дивная по красоте картина во фресочном стиле, какой еще можно видеть в старинных храмах и дворцах-музеумах.

— Ad majorem Dei gloriam![8] — выдохнул я, и отправил Маккейна в нокаут третьим ударом, после чего медленно прислонил изображение к стене, опустился на колени и истово перекрестился. — Благодарю тебя, Святая Урсула! Теперь я точно знаю кто там, на небесах, молится за констеблей!

Противника, как оказалось, я поверг старинной чудотворной иконой, ранее скрывавшей тайник матери Лукреции.

— Чудо, — раздался от входа в кабинет придушенный женский голос. — Свидетельствую!

Я повернул голову на звук, и увидел сестру Амброзию. Из рук исполняющей обязанности аббатисы доктор Уоткинс бережно принимал штуцер, а сама она опускалась на колени, воздев очи горе и истово крестясь. На лестницах и в коридорах обители слышался топот многочисленных ног и рассерженные женские голоса.

Да уж, наши святые сестры, это вам не континенталки какие – со времен норманских нашествий готовы дать укорот любому.

Инспектор Ланиган, тем временем, подобрал с пола наши с ним наручники, одел их на Маккейна и Доу (последний уже шевелился и слабо стонал), после чего извлек из кармана полицейский свисток и подал сигнал по третьей форме.

— Мистер Вильк, — обратился он ко мне, — прошу вас, раз вы в форме, поспешите успокоить сестер обители, пока они до нас не добрались и не разорвали как воров.

Закон у нас, на Зеленом Эрине уважают, представителей его тоже, так что стоило полуодетым монахиням, вооруженным кто кочергой, кто канделябром, увидать у входа в кабинет полисмена, как они сразу успокаивались. Полиция не дремлет, полиция уже здесь. Нет повода для беспокойства.

Чуть позже, когда прибывшие на место констебли уже грузили в арестантский экипаж Доу и Маккейна, ко мне подошел доктор Уоткинс.

— Мистер Вильк, рассейте мои сомнения, — попросил он. — Почему ваш жетон не издал ни звука, когда инспектор Ланиган подал сигнал?

— Но сэр! А если бы кто-то из констеблей за пределами обители, но в пределах его досягаемости для свистка, подал подобный в то время, что мы сидели в засаде, что было бы? Мы бы спугнули воров! Разумеется я надел парадный, не зачарованный. Простая начищенная медяшка, доктор.

— Силен, умен, да еще и святыми любим… Вы меня поразили, констебль.

— У меня хороший сержант, сэр, — с достоинством ответил я.

Глава VII

В которой мистер О`Хара приступает к реставрационным работам, инспектор Ланиган и доктор Уоткинс ведут допрос задержанных, наряд констеблей вызволяет сестру Епифанию из узилища, а Айвен, вместе с невестой, отправляется в оперу.

Разумеется, после окончания нашего приключения в обители Святой Урсулы я предпочел бы отправиться домой, спать – благо на завтра мне вновь предоставили "отсыпной" день, — да и полежать после схватки с Маккейном было бы совсем невредно (победа, признаюсь честно, далась мне нелегко). Служба, однако ж, есть служба, и вместо рандеву с подушкой я был вынужден отправиться в участок, писать рапорт о произошедшем: наверняка уже утром материалы затребует мистер Канингхем, да и визит эрла Чертилла вполне вероятен. Не может же инспектор Ланиган подать им дело, где отсутствует хоть один документ!

Впрочем, особо много писанины разводить я не стал, да и не о чем, собственно, было. Несколькими строгими фразами я описал, что, по приказу начальства, и совместно с ним, находился в засаде, что в кабинет матери Лукреции проникли двое мне ранее неизвестных, которые вскрыли несгораемый шкаф, и что я, под руководством инспектора, принял меры к их задержанию. Что там еще написать-то было можно?

Посыпав чернила песком, и дав им засохнуть, я проследовал в кабинет инспекторов, чтобы приобщить документ к материалам дела. Дежурный инспектор, мистер Макензи, в это время составлял перечень изъятых из тайника предметов, а мистер Лангиан, совместно с доктором Уоткинсом, вел допрос Доу.

— А что, собственно, у вас на меня есть, инспектор? — с порога услышал я голос задержанного. — Незаконное проникновение, всего-то и делов. Я ведь, заметьте, даже не открывал тайник, только его замки, не говоря уж о том, чтобы что-то оттуда взять. Да что я, право, вы же прекрасно слышали наш разговор с Маккейном. А незаконное проникновение, без цели кражи, это всего-то навсего штраф. Утром полностью признаю вину, уплачу сколько судья назначит, да только вы меня и видели.

— Ну-ну, не надо юродствовать, мистер Доу, — инспектор Ланиган сморщился так, словно что-то кислое ему в рот попало. — Налицо прямое соучастие в краже.

— Так ведь не случилось никакой кражи, сэр!

— Ну хорошо, хорошо. Соучастие в покушении на кражу, Вам эта казуистика вряд ли облегчит участь.

— Да что такое вы говорите, инспектор? — усмехнулся взломщик. — И что же, мистер Маккейн что-то достал из несгораемого шкафа? Нет, сэр, нет и нет! Он только заглянул внутрь, и не более того! Откуда мы с вами, господа, можем знать, что он не доверенное лицо покойной аббатисы, заблаговременно нанятое ей присматривать за вещичками, коли с ней случится что?

— Э, мистер Доу, прекратите вы балаган. Я устал, я спать хочу… Маккейна мы расколем, ему нападение на констебля, как минимум, светит. Вот и он сам, кстати, наш герой. Что у вас, Вильк?

Взломщик вздрогнул и потер здоровенную шишку на лбу.

— Рапорт о сегодняшнем задержании, сэр, — доложил я. — В дело.

— Отдайте мистеру Макензи, он подошьет, когда закончит с описью. Гм, а что это вы так покраснели, голубчик?

Дежурный инспектор, открывший один из фолиантов, сидел неподвижно, вперив взгляд в страницу, и стремительно приобретал цвет вареного рака.

— "Персиковая ветвь", — произнес доктор Уоткинс. — Я говорил вам, инспектор, что в тайнике будут и подобные произведения тоже.

— Да, хм, — мистер Ланиган подошел к Макензи, заглянул ему через плечо, и придушенно кашлянул. — Однако… А ведь я вам тогда не слишком-то поверил. Каюсь – был неправ.

Мистер Доу попытался приподняться на стуле, чтобы заглянуть в содержимое книги, но под моим строгим взглядом плюхнулся обратно и вновь потер шишку.

— Неудивительно, что эрл Фартингдейл был категорически против вскрытия тайника, — продолжил старший инспектор. — Это как же нам подобное в опись-то внести, а?

— Полагаю, если не впадать в ханжество, то можно записать как трактаты о… скажем, об обустройстве счастливого семейного быта, — невозмутимо ответил доктор.

— Хм-хм, гм, думаете? А что же, вполне и так можно трактовать. Именно с такой формулировкой и вносите в перечень, мистер Макензи. Вильк, давайте-ка свой рапорт мне, я… недооценил занятость инспектора.

Отдав документ, я уже хотел поинтересоваться, можно ли мне, наконец, направляться домой, когда в кабинете появился отчаянно зевающий О`Хара.

— Неужто это никак не могло подождать до утра, инспектор? — спросил он, и потер ладонями глаза.

— Поверьте – нет. Уведите мистера Доу, мы с ним чуть позже продолжим, — крикнул Ланиган констеблям, дожидавшимся за дверью, и повернулся ко мне. — Помогите-ка нам с доктором, Вильк. Только аккуратно.

Инспектор кивком указал мне на стоящую в углу, упакованную в оберточную бумагу, икону Святой Урсулы (ее тоже, как вещественное доказательство, забрали в участок, хотя я сам слышал обещание мистера Ланигана, которое он давал сестре Амброзии – вернуть образ не позднее завтрашнего полудня).

Освободив икону от обертки мы аккуратно, стоймя, водрузили ее на стол старшего инспектора. Наш штатный художник пригляделся, и потрясенно ахнул.

— Да это же Эндрю Флорин, лопни мои глазоньки, — пораженно воскликнул он. — Но что за негодяй покрывал изображение лаком? Это же бронирование, а не олифление… Постойте, да оно отслаивается.

Мистер О`Хара провел рукавом по поверхности, и на столешницу посыпались темные чешуйки лака, открывая нам удивительно яркие, словно только что нанесенные, краски.

— Сможете привести образ в нужное состояние, — напряженно спросил инспектор. — Это позволит нам привлечь на свою сторону Церковь, что в свете сегодняшних событий будет нелишним.

— Да, но… Нужна не простая, но именно иконная олифа, а у меня ее нет.

— Льняное масло, отбеленное под действием дневного света в продолжение двух лет и вареное затем со свинцовыми белилами или свинцовым глетом? — спросил доктор Уоткинс, и, получив утвердительный ответ, произнес: – У меня есть. Осталось от одного дела… Можете послать ко мне домой, инспектор – миссис Кристи знает, где это.

— К обеду закончите, мистер О`Хара?

— Помилуйте, сэр! Я-то, положим, и к утру закончу, но олифе полтора дня надо сохнуть!

— Ну это-то уже вопрос решаемый, — пробормотал инспектор.

В дверь постучали, и на пороге появился Стойкасл – нынче он был дежурным по участку.

— Сэр, — обратился он к мистеру Ланигану, — осмелюсь доложить, сегодняшний задержанный здоровяк пришел в себя.

— А! Прекрасно, — потер руки старший инспектор. — Давайте-ка его сюда, голубчика… Мистер О`Хара, скажите, как долго вы будете удалять старый лак?

— С четверть часа, может немного больше, — пробормотал художник не отрываясь от занятия. — Если констебль будет столь любезен, что подержит икону это время.

— Что же, мистер Вильк, не откажете в любезности, — спросил мистер Ланиган.

— Не откажу, сэр, — еще четверть часа без сна я переживу, а поглядеть, как облик святой будет выглядеть без этой, раскритикованной нашим художником лакировки, было страсть как интересно.

Да и конка еще не ходит, а тратиться на кэб (тем паче идти домой пешком) что-то не хотелось.

Вскоре Маккейна, в наручниках, доставили в кабинет.

— Лучше мне не дергаться, — хмыкнул он, покосившись на меня, и тот предмет, что я держал в руках.

— Уж будьте так любезны, — ответил мистер Ланиган, и, кивнув на стул, добавил: – Присаживайтесь.

Задержанный последовал его указанию (пара констеблей, ну просто на всякий случай, осталась стоять рядом с ним), а старший инспектор, сложив руки в замок, посмотрел на него долгим взглядом.

— Скажите, мистер Маккейн… Это, кстати, ваша настоящая фамилия?

— Да, сэр, — ответил тот.

— Так вот, скажите нам мистер, зачем вы убили мать Лукрецию?

— Что?!! Да я, — преступник хотел было в возмущении подскочить, но был остановлен тяжелой рукой Мозеса Хайтауэра. — Э, нет, сэр, вот это вам на меня повесить не удастся! Уж чего-чего, а этого-то я точно не делал!

— А что же делали, — мягко поинтересовался доктор Уоткинс. — Ну, кроме того, что проникли в женскую обитель без дозволения настоятельницы или лица ее замещающего, что действующим законодательством трактуется как святотатство, и оказали сопротивление полицейскому? Ведь это вы похитили сестру Епифанию, верно?

— Моя вина, сэр, — ответил Маккейн, тяжко вздохнув и поникнув даже как-то. — Не знаю как вы про это прознали… Но она жива и здорова! Я собирался ее отпустить когда вся эта катавасия со старинными чертежами закончится, ей-богу, сэр!

— Где вы ее держите?! — хлопнул ладонью по столу мистер Ланиган.

— В домике, который снимаю, Коннахат-лайн сорок пять, в подвале. Я оставил ей еды и воды, перед тем, как отправиться на дело, сэр, так что…

— Констебль Стойкасл, — крикнул старший инспектор.

Когда тот явился, Ланиган распорядился отправить в дом Маккейна дежурный наряд, и доставить в участок удерживаемую там монахиню.

— Ну а теперь, — сказал Уоткинс, — расскажите нам, что же вы искали в тайнике аббатисы.

— И на кого работаете, — добавил старший инспектор.

— Сэр… Я не знаю, на кого я работаю. Мне никогда не доводилось видеть этого человека.

— Так, — насупился Ланиган. — И вы полагаете, будто я в такое поверю?

— А пускай мистер Маккейн расскажет нам свою историю с самого начала, инспектор, — предложил доктор. — Ведь сотрудничество со следствием, если я верно помню, смягчает вину.

— Вплоть до перевода в разряд свидетелей – зависит от степени сотрудничества.

— Что же, — вздохнул арестованный. — Я расскажу вам, господа, историю своей жизни и падения.

Он помолчал немного, собираясь с мыслями.

— Происхожу я из небогатого дворянского рода в Дамфрисе, что в Стрэтклайде.

— Англичанин? — удивился Макензи.

— Шотландец, сэр, — с негодованием ответил Маккейн. — И именно это стало причиной моих горестей. После несчастливой битвы при Куллодене, почти полторы сотни лет назад, как все вы знаете, хайлендеры во главе с Джорджем Мюрреем запросили помощи в Эрине, и короновали вашего короля Донхада шотландской короной. Стрэтклайд же достался англичанам, и скверные оказались это хозяева для нашей земли. Нет таких притеснений, что не чинили бы они шотландцам, имевшим несчастье оказаться под управлением британской короны. Арендаторов сгоняли с земель, дворян лишали их ленов… Мы бунтовали, но бунты быстро и жестоко подавлялись, а в землях наших селилось все больше и больше англичан. Что я рассказываю, вы сами все это прекрасно знаете, господа.

Он покачал головой.

— Как и многие в юности, я мечтал о свержении ненавистного владычества, и вступил в тайное общество заговорщиков – "Круг Чертополоха", надеясь или победить, или с честью погибнуть в борьбе. Увы, прекрасному порыву моей души не суждено было сбыться. Мои соратники, смирившись с невозможностью открытого противостояния Лондону, решили действовать путем террора: убивать английских поселенцев, жечь их фермы, и чиновников англичан они тоже приговорили к смерти. — Маккейн вновь тяжело вздохнул. — Незадолго до того, как я вступил в их ряды, одно из покушений вышло удачным – был убит проезжавший через наш городок лорд-протектор Глазго. Надо ли говорить, какие силы были брошены на поиск его убийц? Я, в отличие от большинства членов "Круга Чертополоха", не обладал еще навыками уходить от слежки, путать следы и скрываться. Англичане без труда меня арестовали, хотя я-то как раз был и ни при чем, и приговором мне должна была стать виселица. Тут-то я и попался на крючок своим нынешним хозяевам. Будучи отнесен к особо опасным преступникам, злоумышлявшим против короны, я был заключен в одиночную камеру, где дожидался судилища и казни. Надо ли говорить, насколько я был угнетен? Никому не хочется умирать в семнадцать лет, и я не был исключением, однако твердо был намерен не выдать никого из своих товарищей с "Круга Чертополоха" – тем паче, что и известны мне были весьма и весьма немногие.

Маккейн вновь помолчал пару мгновений.

— И вот, однажды, под дверь моей камеры просунули записку, где мне предлагалось бежать. От меня не требовалось ничего, просто дать свое согласие, а неведомые доброжелатели обещались устроить все сами. Тогда я подумал, что это члены "Круга Чертополоха" смогли проникнуть в ряды надзирателей тюрьмы – ведь и шотландцы служат там, — и, разумеется, я не смог отказаться. Наивно полагая, что это мои братья по борьбе с английским владычеством над Стрэтклайдом пришли мне на помощь, я дал свое согласие на побег. Не буду утомлять вас его подробностями, господа, отмечу лишь что именно в ночь, когда мне довелось покинуть свое узилище, один из надзирателей, мужчина уже в летах, очень удачно скончался от удара.

— Чем же это так удачно-то? — подивился инспектор Ланиган.

— О, полагаю, что могу подсказать вам, — улыбнулся доктор Уоткинс. — Во многих случаях удара происходит посинение лица умершего, отчего несведущий человек легко может принять его за задушенного. И, готов держать пари, нашего гостя обвинили еще и в его убийстве. Я прав, мистер Маккейн?

— Совершенно правы, сэр, — кивнул тот. — Тот человек, что вывел меня за ворота тюрьмы, — я видел его тогда первый и последний раз, — предупредил меня, чтобы я не вздумал отрицать его убийства перед членами "Круга Чертополоха". Намекнул, что после такого меня допустят к серьезным акциям, и я, от юношеского тщеславия, согласился. Тогда я еще не понимал, в какую ловушку себя загоняю.

Арестованный побарабанил пальцами скованных рук по своим ляжкам.

— Разумеется, — в голосе его появилась горечь, — я направился на один из известных мне конспиративных адресов. Один из тех, что не были обнаружены коронными следователями в Дамфрисе. Товарищи из братства встретили меня как героя – новость о моем побеге напечатали в утренних газетах, а пробирался я окраинами и поспел позже почтальона, — и я представить даже не мог, что все время за мной вел слежку профессиональный филер. После того, как мне выправили документы и я покинул родной городок, полиция накрыла ту явку, арестовав многих, кто счел это место безопасным логовом. Уже на новом месте пребывания, — я не буду утомлять вас подробностями своих скитаний за целых полгода, — меня нашли мои "освободители". Они напомнили мне о том, что я письменно дал согласие на бегство, и рассказали, что это я вывел шпика на явку "Братства Чертополоха", копию рапорта показали, еще бумаги… По всему выходило, что я согласился работать на Скотленд-Ярд чтобы спасти свою шкуру, и попади эти документы в братство, смерть моя была бы делом решенным. Признаюсь, я смалодушничал, тем паче что и просили-то меня о сущих пустяках – присмотреться к одному, рассказать немного о другом, предупредить о незначительных акциях "Братства Чертополоха", наподобие сожжения мельницы, например… День за днем, месяц за месяцем, я все глубже увязал в этом предательстве, по-прежнему оставаясь коронным преступником. Хотел уже, было, на себя руки наложить от всей этой непроходимой отчаянности, но тут "хозяева", а общались мы строго письмами, лишь редко-редко через посланцев, всегда притом разных, сообщили мне, что я должен переселиться в Хайленд. Для "Братства Чертополоха" я погиб во время неудачной операции по подрыву моста, через который должен был проследовать состав Стрэтклайдского губернатора, для английского правосудия, боюсь, нет… Так или иначе, но я, с новыми документами переселился к хайлендерам, где выдавал себя за согнанного с земли арендатора. Мне даже помогли добрые люди из окрестностей Дингуолла обзавестись небольшой фермой, и я постарался стать им добрым соседом.

Маккейн в очередной раз испустил тяжелый вздох.

— Мои хозяева не трогали меня целый год, и я начал надеяться, что больше не нужен им, что меня оставили в покое. Даже позволил себе начать ухаживать за одной вдовушкой, имея виды на ней жениться – о, хотя ей и было уже двадцать пять, но это оказалась воистину чудесная женщина, господа. Добрая, отзывчивая, понимающая и хозяйственная. На мою беду в это время начали тянуть ветку чугунки к Кайл-оф-Лохалш, и мне снова напомнили о моем незавидном месте в этом мире. Распоряжение пришло по почте, обычным письмом, в котором содержались инструкции по дальнейшим действиям. Мне предписывалось взять на постой несколько, как можно больше, инженеров и квалифицированных рабочих со строительства, интересоваться ходом работ, и раз в неделю слать отчеты в один из отелей Дингуолла, на имя мистера и миссис Смит…

Арестованный чуть поерзал на стуле.

— Дорогу в это время тянули как раз в миле от моего дома, и несколько инженеров с удовольствием сменили временный лагерь строителей на комфорт проживания пусть и в небольшом, но настоящем доме, с пансионом. Цену я к тому же не ломил, мотивируя это возможностью пообщаться с образованными людьми. Мы прелестно проводили вечера с этими славными, молодыми, полными энтузиазма людьми, и тем печальнее мне от постигшей их судьбы. После месяца их у меня проживания, я снова получил письмо. На сей раз мне приказывалось сесть вечером в бричку, и отправиться на встречу в относительно безлюдном месте. Сказав своим постояльцам, что мне необходимо навестить соседа, у которого собралась телиться корова, я поступил согласно полученной инструкции. На месте меня уже ждали четыре человека, под одеждой которых я заметил оружие. Мне дали коня, новые документы, и велели спешно уезжать в Дингуолл, где сразу же, нигде не останавливаясь, сесть на шхуну, идущую в Амстердам. Место на ней уже было мне оплачено. Сами же прибывшие сели в мою бричку и поехали к дому. Клянусь вам, господа, я даже предполагать не мог, что это вот мое соглядатайство за строительством обернется жестоким убийством пяти человек! Через час, когда я уже несся по дороге во весь опор, на месте моего жилища поднялось зарево пожара.

— Черт побери, — ошарашенно прошептал Макензи.

— Эта ветка строилась военным ведомством, и мы тогда были на грани войны с Англией. Наш полк тогда, помнится, передислоцировали на границу с Мэном, — печально произнес доктор Уоткинс. — Но, продолжайте мистер Маккейн, прошу вас.

— Да продолжать особенно нечего, сэр. Несколько лет я провел на материке: в Голландии, Франции, Дании и Испании, опять же и в колониях побывать пришлось, и везде все было, примерно, одно и то же. Не стану отрицать – несколько раз мне приходилось убивать людей, но правосудия Эрина это не касается. А три месяца назад, "погибнув" в очередной раз, я переселился в Дубровлин. Некоторое время потребовалось на "врастание", обзаведение знакомствами, а затем меня свели с неким, выдающим себя за ниппонца буддийским монахом. Он родом из Кореи, мне приходилось работать с ним на Филлипинских островах три года назад. Опасный, очень опасный человек, джентльмены. Сейчас он называет себя Дэнгё-дайси, и представляется учителем, получившим посвящение "приходящего монаха". Это очень высокий ранг посвящения в буддизме, выше только монахи без изъянов и естественные монахи, сиречь будды. Такое его звание, ложное разумеется, открывает ему двери в очень многие дома знатных и влиятельных людей.

— Это новомодное увлечение всем ниппонским переходит уже всякие разумные границы, — недовольно пробурчал инспектор Ланиган.

— Рёкай,[9] — кивнул доктор.

— Выдавая себя за кэбмана, я возил его по городу, и, в случае чего, должен был помочь этому лжемонаху бежать, — продолжил свой рассказ Маккейн. — Нужды такой, впрочем, ни разу не случилось, вплоть до дня, когда была убита мать Лукреция. За день до этого Дэнгё-дайси сам явился ко мне в чрезвычайном возбуждении и велел завтра быть наготове. Из некоторых его обмолвок я понял, что человек моих хозяев в Ниппоне телеграфировал о том, что в обитель Святой Урсулы прибудет старинный трактат, содержащий некие чертежи. Не могу сказать, какие – он не распространялся, но полагал, будто эти документы могут значительно усилить империю Зеленого Эрина. Ему удалось добиться приглашения на церемонию в чайном домике, и он намеревался неким образом необходимые бумаги у настоятельницы изъять. В час пополудни я доставил его к калитке в ограде обители, он вошел туда, а я остался ждать. Впрочем, ожидание мое продлилось недолго: еще и четверти часа не миновало, а он вернулся. Забрызганный кровью, и сам тоже раненый в левое надплечье. Рана была не слишком глубокой, но кровила, скажу вам, изрядно.

— Ого, кто же его так, — присвистнул мистер Макензи.

— Откуда же мне знать, — пожал плечами Маккейн.

— Ну это же очевидно, джентльмены, — сказал доктор Уоткинс. — Мать Лукреция, разумеется.

— Согласен с вами, — кивнул инспектор Ланиган. — До пострига она была той еще штучкой. А монашеский сан приняла после скандала, когда вызвала на дуэль леди О`Брэдли и изрядно ее шпагой нашинковала. Но вы, мистер Маккейн, продолжайте.

— Да, сэр, — кивнул тот. — Лжемонах укрылся внутри кэба и велел мне затащить туда еще и сестру-привратницу, которая лежала без чувств во дворе. Затем мы проехали ко мне, сестру Епифанию я оттащил в подвал, помог Дэнгё-дайси перевязать его рану. Этой же ночью мы вдвоем проникли в монастырь – как и сегодня, ворота не были заперты, — и обыскали кабинет аббатисы. Не найдя ничего, мы вновь вернулись ко мне, и допросили пришедшую наконец в себя монахиню о том, где находится тайник матери Лукреции.

— Вы применяли к ней… меры воздействия, — сурово нахмурился мистер Ланиган.

— Нет, разумеется, инспектор. Много ли надо, чтобы запугать беззащитную женщину?

— А затем вы вызвали мистера Доу, — утвердительно произнес старший инспектор.

— Вызвал, да и нашел его не я. Мне лишь поручили встретить его на вокзале, а затем сопроводить в обитель Святой Урсулы. Я обязан был очистить содержимое тайника, а утром все украденное у меня должны будут забрать. Мы вновь проникли в монастырь через открытые ворота, вскрыли кабинет настоятельницы, а остальное вы знаете.

— Мн-да. Засаду мы в доме, конечно оставим, но сомневаюсь, что кто-то явится, — произнес мистер Ланиган. — Однако, сэр, вы понимаете, что я вынужден буду передать вас суду по обвинениям в соучастии убийствам и шпионаже? И, сомневаюсь, что хоть один судья вынесет решение, не связанное со смертной казнью.

— Конечно, инспектор. Просто мне необходимо выговориться было. Очень уж я устал носить это все в себе, — Маккейн посмотрел на икону, с которой мистер О`Хара только что закончил удалять последние остатки старого лака, перевел взгляд на меня, и весело подмигнул. — А хорошо, что ты мне по шее ни разу не приложил, здоровяк.

Сказав это, он вцепился зубами в воротник своего пиджака, и тут же рухнул со стула на пол. Стерегшие его констебли, инспектора Макензи с Ланиганом и мистер Уоткинс бросились к нему, но уже ничего не смогли поделать.

— Мертв, — констатировал доктор. — Цианистый калий. Чувствуете этот легкий запах миндаля, джентльмены?

— Проклятие, — произнес старший инспектор. — Но кто бы мог ожидать, а? На ледник его, парни.

— Он… что же… покончил с собой, — потрясенно спросил наш художник, побледнев как мел, и тяжело сглатывая.

— Совершенно верно, мистер О`Хара. О-о-о-о, вот только не вздумайте тут падать в обморок, — мистер Ланиган открыл секретер, извлек из него початую бутылку бренди, и налил половину бокала. — Вот, выпейте. Это поможет вам прийти в себя.

Покуда художник, трясясь словно осенний лист, крупными глотками пил, а констебли выносили покойного, я аккуратно положил чудотворный образ на столешницу, и хотел уже испросить разрешения уйти домой, однако тут со стороны Зала Приемов раздался шум и довольный смех сразу нескольких мужских голосов. Затем раздался стук в дверь, и на пороге появился ухмыляющийся Стойкасл.

— И чем вы так довольны, констебль? — желчно поинтересовался инспектор Ланиган.

— Осмелюсь доложить, сэр, дежурный наряд доставил сестру Епифанию, — посмеиваясь ответил тот. — Только она, прошу прощения, уже сама готова была себя спасать. Разобрала, осмелюсь доложить, свой топчан, и когда в подвал вошел констебль О`Йолки, ударила его по голове и выбежала из подвала, размахивая доской. У констебля шлем теперь, ну чисто сложенный шапокляк,[10] и в голове звенит.

— Благослови вас господь, инспектор, — могучая длань сестры Епифании без труда сдвинула Стойкасла с дороги, а сама она прошествовала в кабинет, осеняя Ланигана крестным знамением. — Я уже думала, что эти враги рода человеческого заперли меня в подвале навечно, и никто не придет мне во спасение.

Доктор Уоткинс негромко фыркнул себе в усы, и отвернулся, скрывая ухмылку. Я же позволил себе улыбнуться совершенно открыто – рад был, что с монахиней все хорошо.

— Все позади, сестра. Большая часть злоумышленников задержана, и все ваши горести позади, — произнес Ланиган, и, поглядев на бренди, которое все еще держал в руках, спросил: – Выпьете немного? Вон, доктор Уоткинс утверждает, что от нервов это полезно.

— Разве что самую малость, — ответила та.

Инспектор достал из секретера еще один бокал, наполнил его на треть, затем с сомнением посмотрел на сестру Епифанию и налил его целиком.

— Благодарю, — сказала монахиня, принимая бренди, крякнула, и опустошила бокал в два глотка. — Ух, прямо чувствую как нервы успокаиваются. Констебли говорили, что вы хотели меня о чем-то спросить, господа?

— Да, сестра, — сказал доктор Уоткинс. — Скажите, как так получилось, что вы отравились пирожным? Ведь вы не любите сладкого.

— Я к нему равнодушна, но отказаться от угощения аббатисы, — та пожала плечами, отчего груди ее под сутаной всколыхнулись, словно морские волны в шторм.

— Она что же, сама его вам дала, — поинтересовался инспектор.

— Нет, я стерегла калитку, ожидая визита ниппонского отшельника, и когда принесли пирожные, их вызвалась отнести сестра Анабелия, подошедшая перед этим со мной поболтать. Затем она вернулась с одним пирожным, и сказала, что мать Лукреция меня угощает. Я было хотела поделиться, но эта егоза уже упорхнула, и пирожное я скушала сама. Затем… А затем я, кажется, лишилась чувств и пришла в себя уже в каком-то подвале, слабая, словно воробышек.

— И давно вы знаете эту Анабелию? Как ее в миру звали, — напряженно спросил доктор.

— Она новенькая, недели две как перебралась к нам откуда-то из Корка, не скажу подробнее на память. А в миру она звалась Шарлотта Баксон. Я отчего знаю – я ведь еще и обязанности секретаря настоятельницы исполняю.

— Стойкасл, — распорядился инспектор Ланиган. — Прикажите дежурному наряду сопроводить святую сестру в обитель, а оттуда доставьте сестру Анабелию.

— Держу пари, этой Баксон там уже нет, — заметил Макензи, когда все покинули кабинет.

— Склонен согласиться с вами, но попробовать мы обязаны, — задумчиво ответил старший инспектор. — Вильк, мы вас задержали почти на всю ночь… Простите нас, идите, голубчик, отдыхайте.

Перенеся икону в мастерскую мистера О`Хара и дружески попрощавшись со Стойкаслом, я уже совсем было собрался идти домой, однако в тот самый момент когда я вышел из участка на улицу, из-за поворота появился несущийся во весь опор кэб. Он мчался так споро, словно за ним гнались все падшие ангелы преисподней, и, хотя в утренней сероватой мгле фонари на нем были отлично различимы, такой аллюр создавал опасность для случайных прохожих. Я уже извлек свисток, собираясь подать сигнал по форме два и оштрафовать нарушителя, когда тот резко затормозил, и из кэба выскочил мистер Адвокат.

— Констебль, — воскликнул он, увидев меня. — Вас послало мне само небо!!!

— Надеюсь, сэр, вы не хотите сказать, что теперь пропал мистер Блинкс, — ответил я.

Я, сказать по чести, чувствовал некоторые угрызения совести из-за того, что этот джентльмен, по моей вине, провел ночь в камере с бродягами, и потому убрал свисток, решив ограничиться устным предупреждением.

— Ах, вам бы все шутить, а я погиб, погиб считайте бесповоротно, если вы мне не поможете!

— Да что же такое произошло, сэр, — опешил я.

— Ах, трагедия всей моей жизни! Джей Джей отчего-то решил, что раз я был участником событий в обители, то мне и необходимо освещать эту трагедию. А ведь я совсем, ну совершенно не работал с криминальными хрониками – у нас в "Светском хроникере" и колонки-то такой нет! Конечно, есть некоторые связи, но не в полицейских или преступных кругах – слава Богу хоть парочку монахинь из аббатства я знаю, и смог убедить немедленно извещать меня о новостях. Сегодня ночью, как сообщил мне посыльный от моих конфидентов, произошло задержание злодеев. Скажите, вы ведь знаете что-то об этом? Если мы дадим новость в утреннем выпуске, а не в дневном, как все прочие, я спасен. Если нет – боюсь, мне придется искать другую работу, — лицо Фемистокла Адвоката приняло самое что ни на есть унылое выражение.

— Хм… Вы ставите меня в затруднительное положение, сэр, — ответил я. — Признаю, подробности задержания мне известны, но я не вправе вам их разглашать.

— Ну хоть что-то? Скажите, умоляю вас! Убийцы задержаны?

— Сэр… Могу вам сказать, что арестованные есть. Большего же… Хотя, нет. Могу поделиться с вами еще одной новостью. Во время ареста преступников произошло явление чудотворной иконы Святой Урсулы.

— Да, — журналист посмотрел на меня со скепсисом. — Вы уверены?

— Более чем, — я наклонился к мистеру Адвокату, и негромко добавил. — Я сам, лично видел ее явление во время ареста злоумышленников. И более того вам скажу, сэр – это работа старинного мастера, ранее считавшаяся утерянной, или вовсе неизвестная.

— Не может быть, — в глазах светского репортера зажглись огоньки радости.

Еще бы – новость-то как раз по их разряду.

— Вам известно такое имя, — я продолжал говорить так же негромко, заговорщицким тоном, — как Эндрю Флорин?

— Как?! — ахнул мистер Адвокат. — Неизвестная работа самого Флорина?!! Ах, взглянуть бы на нее хоть одним глазком!

— Это можно устроить. Наш художник, мистер О`Хара, сейчас занимается ее реставрацией, дабы вернуть к утру в обитель Святой Урсулы. Пойдемте. Если сможете уговорить, он вправе сделать вам калотип, для иллюстрации статьи.

Я, собственно, что подумал в тот момент. Доналл О`Хара не век же будет у нас, в полиции, вековать – когда-то захочется ему славы, как художнику, выставок и всего такого прочего. А что для того надо? А надо для славы, чтобы знатные и богатые люди ему картины заказывали, чтобы модным он был художником и на слуху. "Светский хроникер" же такие вот, потенциальные заказчики молодого художника и читают. Так что совсем не лишним будет в газете упоминание его имени. Мне так кажется.

— Констебль, я вечный ваш должник, — воскликнул репортер, — даже не знаю как вас отблагодарить! А хотя, знаете… У вас невеста есть?

— Есть, сэр, — кивнул я, не понимая к чему он клонит.

— Как удачно, — обрадовался Фемистокл Адвокат. — Не желаете сводить ее в Императорскую Оперу? Билеты туда очень дороги, даже в партер, но у меня есть две контрамарки с открытой датой. Не желаете ли?

Он полез во внутренний карман пиджака.

— Это что же, сэр – взятка, — нахмурился я.

— Это презент. Из дружеского к вам отношения и заботы о вашем семейном счастье.

Эх, а хорошо бы было. Если Мэри небрежно так, разговаривая с подругами, обронит что-то вроде "Мы с женихом вчера в императорской опере были", да они же все от зависти полопаются…

Взял я, в общем, контрамарки. Не взятка же – я же за них ничего незаконного делать не обязан. А прятать образ приказа от начальства не было.

— Айвен, дружище, ты что же, уже по службе соскучился, — рассмеялся Стойкасл, когда я вернулся в Зал Приема. — О, и мистер Адвокат здесь! Неужто вас опять арестовали?

— Доброе утро, констебль, — ответил журналист. — Я хочу взять интервью у вашего художника по поводу неизвестной иконы Эндрю Флорина.

— Хм. Запрета на это не было… Айвен, проводишь?

— Разумеется, Леган, — кивнул я.

Проводив мистера Адвоката к мистеру О`Хара, и представив их друг другу я, не забыв шепнуть художнику, чтоб о самоубийстве Маккейна помалкивал, наконец отправился домой. Газовые фонари на улицах уже начали гасить, слышался звон первой конки, так что до своего обиталища я не пошел пешком, а доехал. Сняв форму, и почистив ее, я перекусил бутербродами и лег спать. У Мэри нынче тоже свободный день, вечером и сходим на представление. Записку, чтобы ее отправили к ней с посыльным, я в участке оставил – ребята не подведут, доставят в лучшем виде.

С этими мыслями я заснул, и спал без сновидений до двух дня.

Проснувшись и, в некотором роде, позавтракав, я, первым делом извлек из шкафа свой лучший, выходной костюм в мелкий рубчик и повесил его отвисать, погладил сорочку, почистил цилиндр из светлого шелкового плюша с серой лентой (когда-то он мне стоил очень дорого, и я берег его для сватовства), начистил серебряные запонки, потом немного повозился с ремонтом напольных часов, и отправился за Мэри на кэбе. Да, дороговато это, постоянно на нем разъезжать, но и запылить костюм мне ничуть не улыбалось.

Добравшись до особняка, где служила моя Мэри, я постучал в дверь черного хода, и, когда она открылась, поприветствовал местного дворецкого, приподняв шляпу:

— Добрый день мистер О`Генри.

— Здравствуйте, мистер Вильк, — кивнул тот. — Проходите, мисс Сью уже почти оделась, она с другими девушками что-то там доделывает в своем туалете. И, должен вам заметить, что вы превосходно выглядите сегодня, констебль.

Он добрый малый, на самом деле, просто должность у него такая.

— Благодарю вас, — ответил я, проходя в дом. — Сказать по чести, я несколько волнуюсь. Все же Императорская Опера, где бывает весь свет – не буду ли я там смотреться нищим бродягой?

Дворецкий отступил на пару шагов назад, и, склонив голову на бок, начал внимательно меня рассматривать.

— Хм, — наконец вынес вердикт он. — Насколько я понял из присланной вами записки, вы будете сидеть в ложе для репортеров?

— Да, именно так и есть.

— Хм… Запонки простоваты, но в целом – вполне достойно. Можете не переживать, там вы будете смотреться вполне уместно. А вот и ваша спутница, — он кивнул в сторону лестницы.

Я обернулся, и, честно говоря обмер. Мэри, она и так раскрасавица, а тут – слов нет. Одета она была в строгое, но элегантное платье бистрового цвета, край юбки, отвороты рукавов, ворот и грудь на блузе были украшены накладками цвета старого золота. Голову моей невесты венчала шляпка, а на левом плече виднелась изящная серебряная брошь в виде веточки остролиста.

— Сударыня, — я приподнял цилиндр, и протянул руку. — Разрешите вас сопроводить в театр?

— Окажите мне любезность, сударь, — ответила Мэри.

Так получилось, что к Императорской Опере мы прибыли одновременно с коляской семейства Крагг, также решившим сегодня посетить это заведение. Сэр Долий, в смокинге и цилиндре, и его супруга в роскошном платье с тюрнюром, цвета экрю, смотрелись, разумеется, гораздо выигрышнее нас, однако именно они поздоровались с нами первыми.

После того, как мы обменялись приветствиями, миссис Крагг предложила побыть нашим гидом по театру – до начала представления оставалось еще двадцать минут, и сидеть в ложе просто так, как она выразилась, было довольно глупо. Ее супруг поддержал предложение, и, хотя я и испытывал неловкость в обществе людей света, отказать было бы с моей стороны невежливо – пришлось соглашаться.

— И не надо, не надо смущаться, мистер Вильк, — улыбнулся сэр Долий. — Про меня "Светский хроникер" ни разу не писал, хотя я не последний человек в Адмиралтействе, Первый сюрвейвер[11] все же, а вот про вас эта газета сегодня упоминала дважды. В утреннем и дневном выпусках.

— Скажите, кстати, это правда, то о чем сегодня писали, — спросила его жена. — Я состою в Дубровлинском Католическом Обществе, и для меня очень важно это знать.

— Простите, мэм, но я не читал сегодняшних газет. Не подскажете, что именно там писали?

— О! О том, что вам явилась чудотворная икона Святой Урсулы, благодаря чему и удалось задержать убийц несчастной матери Лукреции.

— Того кто нанес ей удар, увы, задержать не удалось, — честно ответил я. — А остальное – чистая правда. Неизвестная работа мистера Эндрю Флорина.

— Потрясающе, — произнесла миссис Крагг. — Голубчик, но я требую от вас подробностей.

Глава VIII

В которой констебль Вильк начинает понимать чувства зверей в Зоосаде, узнает о богатстве фантазии газетчиков, целях злоумышленников, а также об истории одного знакомства.

Нам, констеблям, раз в месяц вообще-то положено в оперетту или театр ходить. За счет казны. Чтобы, как говаривает сержант Сёкли, своей дурью и рылом деревенщины полицию не позорили. Ну так, доложу я вам, оперетта и Императорская Опера – это небо и земля.

Оно, во-первых, размер. Оперетта, куда нас обычно направляют, имеет зал на две с половиной сотни человек, это если не только партер считать, но и два уровня балконов. А огромный, подковообразный зал, окруженный светло-бежевыми, богато украшенными позолотой балконами в шесть ярусов, освещенный громадной хрустальной люстрой с редкими каолиновыми электросвечами (по паре таких светильников, кстати, имелось и в каждой ложе, и по одному – на каждом балконе), светлый, яркий, огромный, без труда вмещает до двух тысяч человек. И не пустует ведь, несмотря на цены билетов и в буфете!

Что касается фойе, так тут сравнивать и вовсе нечего: начать с выложенной мрамором разных цветов лестницы в вестибюле, продолжить первым фойе, изукрашенном мозаикой с золотым фоном, а там, полное зеркал, статуй и картин большое фойе с расписным потолком, переходящее в Зеркальный салон – место где можно подкрепиться вкусно, изысканно и очень, очень дорого… Дворец и лачуга, вот как можно сравнить Императорскую оперу с любыми из тех театров, где мне приходилось бывать раньше.

Ну и уж понятно, разумеется, что именно здесь певцы, актеры и музыканты самые-рассамые во всем Эрине. Прямо скажу – весь первый акт я с отвисшей, от восторга, челюстью просидел. До того это все прелестно было – сил передать нет!

Но прозвенел звонок, возвестивший начало перерыва, и я с удивлением отметил, что от долгого неподвижного сиденья у меня затекло все тело. Понятное дело – с непривычки. Мы, народ простой, нам сидеть в креслах с газетой целыми днями не с руки, весь день движемся, да вертимся – вон и Мэри, гляжу, аккуратно так плечами повела. Тоже, выходит, засиделась.

— Мисс Сью, не прогуляться ли нам, покуда антракт, — спросил я.

— С удовольствием составлю вам компанию, мистер Вильк, — ответила она.

Ну и слава Богу, а то эти прощелыги-щелкоперы-газетчики, что, в основном, с нами в ложе сидят, нехорошо как-то в ее сторону поглядывают. Неправильно. Знать, зубов лишних много.

Но не успели мы толком начать свой променад, как вновь наткнулись на миссис Крагг – не с супругом, на сей раз, а с пятью товарками.

— О, леди, — она так и просияла при виде нас, словно охотник в засаде, на которого вышел благородный олень. — А вот и тот, о ком я вам рассказывала! Позвольте представить вам, это тот самый мистер Вильк. Мистер Вильк, представляю вам миссис Дэби Каллахан, миссис Кэтлин Киркленд, миссис Коллин О`Ридли, миссис Сесилию Макморн и миссис Нэтали О`Шей. Дамы, эта очаровательное дитя – невеста мистера Вилька, мисс Сью.

Делать нечего – пришлось проявить вежливость и знакомиться. У нас даже в инструкции написано, что стражи порядка обязаны быть вежливыми с людьми всех чинов и классов (с леди-то тем более), а полисмен, он всегда на службе, даже если на отдыхе. Хотя чуял я, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет.

Так оно и получилось, в общем-то. Дотошная миссис Крагг еще до начала представления выпытала из меня все, что не представляло тайны следствия (а может, сдается мне, и что-то эдакое смогла), и теперь, упиваясь перед подругами своей осведомленностью, начала пересказ событий, оставив мне роль декорации, которой полагалось подтверждать ее, красочным образом излагаемые тезисы: "Да, миссис Крагг", "Совершенно верно, мэм, так оно и было", "Несомненно, это правда"…Злость меня в это время брала, на болтушек-кумушек из света. Меня, полицейского констебля, в клоуна превращать, как на неведому зверушку в Зоологическом саду смотрят! Но надо терпеть – полисмен всегда при исполнении. "Да, мэм", "Вы совершенно правы, именно так", "Точнее и сказать нельзя"…

— Нет, миссис Крагг, монахини аббатства не продемонстрировали явившийся образ сегодня лишь оттого, что на нем сохнет свежая олифа. Старая лакировка осыпалась с него, и наш художник всю ночь занимался реставраций чудотворной иконы.

— Как? Простой полицейский художник и работой Флорина, — удивленно воскликнула мисс О`Ридли.

Эдакое в ее голосе послышалось мне пренебрежение… Ну что же, милая леди, сейчас я ударю в обратную вашим же оружием.

— Да будет вам известно, мэм, — ответил я, подпустив в голос капельку снисходительности, и поглядывая на леди сверху вниз, — что мистер Доналл О`Хара пришел на службу в полицию по личной просьбе эрла Чертилла. Тому даже пришлось писать письмо ректору Художественной Академии, чтобы тот позволил юноше стать нашим художником.

Ну а что же – ни слова неправды, — старый Ниро был бы мной доволен. Герцог Данхилл и впрямь писал то письмо, ну а что они мальчонку на эту каторгу на пару с сэром Эндрю заманивали, так это уже недостойная упоминания мелочь.

— О, и вы точно это знаете, мистер Вильк, — со скептической улыбкой спросила О`Ридли.

— Разумеется, мэм, — кивнул я. — Я присутствовал при их беседе и сам слышал просьбу Его Светлости.

— Вы? Присутствовали, — удивилась миссис Крагг.

— Совершенно верно. Эрл Чертилл часто посещает участки по долгу службы

— Боюсь, не так часто как надо. Мое почтение, леди, — раздался за моей спиной голос комиссара полиции Дубровлина. — Эрл Фартингдейл, вот тот самый богатырь, чьими стараниями архив вашей племянницы не достался ворам.

На звук голоса начальства тело мое, без всякого участия разума, отреагировало машинально – я развернулся к герцогу Данхиллу, одновременно с тем принимая стойку "смирно" и щелкнул каблуками штиблет. Хотя я и был одет в партикулярное платье, но привычка…

Сам эрл Чертилл, облаченный в смокинг, выглядел довольным, словно слон – благо комплекция его с этим животным, виденном мною как-то в цирке, сравнить вполне позволяла. Единственное, пожалуй, чего Его Светлости в этот момент не хватало для полноты счастья – так это сигары. Тот бы ещё был хобот.

Спутник его, долговязый мужчина в изумрудной форме вице-адмирала и форменной двууголке с плюмажем, напротив, напоминал редкое животное жирафу, как его рисуют в книгах и газетах, с вытянутым индифферентным лицом и большими, печальными глазами.

Ну что же, о причине грусти Третьего морского эрла мне нетрудно было догадаться – разумеется, причиной тому было то, что в руки полиции попал архив его племянницы. Не знаю уж что в нем было такого, не мое это дело, но явно что-то эдакое, способное вызвать первостатейный скандал. При том, что с формальной точки зрения мы с инспектором Ланиганом и доктором Уоткинсом этот самый архив спасли буквально в последний момент, ничуть не сомневаюсь в том, что герцог Данхилл его содержимое в своих политических играх разыграл не хуже карточного шулера. Дорого бы дали, надо думать, миссис Крагг с подругами, за этот секрет…

Однако, что-то многовато знатных и именитых на нас с Мэри, не к добру это.

— Рекомендую. Констебль Вильк, лучший, пожалуй, констебль во всем Дубровлине, — продолжил свой спич глава столичной полиции

— Выправка отменная, — флегматично кивнул дядюшка покойной матери Лукреции. — Стать тоже – хоть сейчас в гвардейский экипаж.

— Э, нет, — рассмеялся мистер Чертилл. — Такого молодца я вам не отдам, Фартингдейл! Быть, непременно быть ему сержантом, и не позднее чем через пару лет, попомните мои слова. А там, глядишь, и в инспекторы выйдет – такой-то молодец!

— Могу лишь порадоваться за вас, герцог, — ответил Третий морской эрл. — С такими подчиненными, убежден, покой жителей Дубровлина в надежных руках.

Это вот мне сейчас показалось, или сей паркетный адмирал только что намекнул комиссару на небольшую важность занимаемой им должности?

Впрочем, мистер Фартингдейл уже переключил свое внимание на леди, в связи с чем я поспешил откланяться. Ну его – хватит с меня знати. Вот, слыхивал я, разные ученые мужи через оккиолинио[12] мельчайших созданий рассматривают, каких простым взглядом не углядеть – так вот я себя эдаким вот мелким существом рядом с аристократами чувствовать начал. Только ученые с акадэмиками, они ж не из простого любопытства на тех бациллов с вирюсями смотрят, они из того толк для науки извлечь пытаются, а эти-то вот… Эх. Не про нас такое общество, не про простых смертных. Одно радует – слова комиссара про сержантские нашивки. Не стал же бы он так жестоко шутить над подчиненными?

Остаток представления и следующий антракт нас, правда, не трогали, так что неприятный осадок от общения с сильными мира сего как-то к концу выступления испарился. Покинув здание Оперы мы с моей Мэри прогулялись еще полчаса по бульвару, затем сели в кэб, и я доставил ее в особняк старой миссис О`Дэйбигалл, где она служит горничной. Старушенция подглядывала за нами сквозь щелку в портьере, когда мы выбирались из экипажа – не иначе хотела уличить в чем-то неприличном и поскандалить. На самом деле, у нее доброе сердце, но какие у пожилой леди еще развлечения-то, в ее девяносто с лишним лет?

Опасаясь ненароком испачкать свой выходной костюм, я вновь разорился на кэб, а не пошел домой пешком – сплошное с этими развлечениями разорение, эдак не скоро я на собственное, для нас с Мэри, гнездышко накоплю. Ну да ничего, недельку попитаюсь попроще, было бы брюхо набито.

Вернувшись в полицейское общежитие я тщательно почистил платье и вновь упрятал его и цилиндр в глубины шкапа, поближе к россыпям нюхательного табака (от моли), поужинал, да и лег спать.

Утром, сказать по чести, вставать не шибко-то и хотелось – такие мне после посещения Императорской Оперы красочные и приятные сновидения пригрезились, — но делать нечего. Подъев остатки продуктов на завтрак и облачившись в форму, я поспешил на службу, в участок, где меня уже поджидал мистер Сёкли.

— А-а-а, вот и он, — поприветствовал меня сержант, едва я переступил порог. — Вы поглядите-ка, персональный святой Третьего участка почтил службу своим присутствием.

— О чем это таком вы говорите, шкипер, — удивился я. — Мне вчера отсыпной день за ночную засаду давали, а до того я дежурил. И инспекторы все про то знали, и парни, да и сам сэр Эндрю тоже. И почему же – святой-то? Я так вроде еще не помер…

— Зато я от твоих выходок того гляди преставлюсь, — рявкнул сержант, потрясая стопкой газет. — Все утро читаю заголовки вчерашних статей и рыдаю горючими слезами! Что ты там такое мистеру Адвокату наплел, паршивец эдакий?

— Кто наплел, — у меня от возмущения аж перехватило дыхание. — Я? Да будет вам известно, сержант, что я лишь сопроводил его к нашему художнику! А что там такое пишут-то?..

— А ты вот погляди, — почти ласково ответил Сёкли. — Полюбопытствуй, значит. Все статьи на передовицах.

Я поглядел. Ох, Боже – за что караешь?

Чего только репортеры не понапридумывали. Мистер О`Хара, знамо дело, на задержании не был, и знал лишь то, что рассказали констебли, опрашивавшие свидетелей… А сдерживать себя он, как любая творческая натура, не привык.

Чего я только не узнал из вчерашних газет – и о том, что самолично скрутил опасную банду насильников, пробравшихся в монастырь с гнусными целями, и о явлении Святой Урсулы (в компании с двумя архангелами, вооруженными огненными мечами), и о своей будущей канонизации… Довольно сдержанны оказались лишь "Ведомости епархии Дубровлина", сухо отметившие факт обнаружения мною чудотворной иконы, да "Светский хроникер", написавший то же самое, плюс пространно восхищавшийся неизвестной ранее работой мастера Флорина и работой полиции, предотвратившей ее хищение. Эрла Чертилла хвалили очень, мистера Канигхема тоже. Ну и нам с инспектором Ланиганом уделили пару слов. Имелся в статье Фемистокла Адвоката и снимок с подписью "Художник Д. О`Хара восстанавливает покрытие образа".

А о докторе Уоткинсе – ни слова. Вот ему, верно-то, досадно.

— Ну и что же вам, шкипер, не нравится? — поинтересовался я у сержанта. — Все газеты наш участок хвалят. Ну, кроме "Под шпицем", но то ж понятное дело – адмиралтейские. Эдак, того гляди, премию к празднику всем составом получить можно.

— По шее получить можно. Тебе, — усмехнулся Конан Сёкли. — Потому как тут вчера всему личному составу, включая инспекторов и суперинтенданта, пришлось отбиваться не только от газетчиков, но и от паломников всех мастей. Заполночь некоторые приперлись, думали злые полицейские начальники тебя от доброго дубровлинского люда прячут, не дают поклониться избраннику святой. Работать стало ну решительно невозможно.

— Эк, — опешил я. — Это что же, они и сегодня прийти могут?

— Вряд ли, — сержант зевнул и потянулся. — Я послал в обитель Святой Урсулы констебля и попросил новую аббатису – мать Епифанию, — как-то их всех отвадить. К тому же и олифа уже на образе подсохла, надобно было образ возвращать… Да не глядите вы на меня так, Айвен! Да, его преосвященство, кардинал О`Нил, вчера рукоположил сестру Епифанию в аббатисы, после того как сестра Амброзия от этого отказалась.[13]

— И что же, преподобная явилась умиротворять толпу с чудотворной доской, которой уже благословила бедолагу О`Йолки, — зная ее, вполне можно было предположить и такой исход.

— Было бы неплохо. Авось выбила бы из некоторых дурь и напускную набожность, — ответил мистер Сёкли. — Но нет. Она прочитала им проповедь о смирении гордыни и не введении в этот грех тебя, после чего забрала икону и устроила с ней крестный ход до аббатства. Ладно, это все дела минувшие, давай-ка ближе к делу. С репортерами тебе общаться пока запрещено, на патрулирование ставить – так толпу соберешь… Заступай-ка в дежурный наряд старшим.

Произведя развод и расставив всех патрульных по маршрутам, шкипер отправился отсыпаться, предварительно сдав смену дежурному по участку, мы же, наряд, начали маяться от скуки и безделья.

И то сказать – азартные игры во время смены запрещены, да и не азартные, вроде шахмат или шашек, тоже, так что когда никаких происшествий, слава Богу, на участке нет, так и констеблям занять себя ну совсем уж нечем. Я-то хоть вчерашние газеты почитал, там и утренняя почта подоспела (мистер Канингхем специально для дежурного наряда и посетителей выписывает, не сам, разумеется – за казенный кошт), потом вызов был, несколько буянов утихомирить было надобно и… Все. Пошла тоска зеленая до самого обеда.

Питаться опять пришлось пирожками миссис Хобонен. Я же рассказывал уже, что это за дрянь, но все уже привычные… Кроме нашего дежурного, сержанта Юджина Теклбери, всего полторы недели как переведшегося к нам в связи с повышением. Вот ему-то от стряпни старушки мигом худо стало – так свернуло, что сил нет.

Я тут аккурат и припомнил средство, которое мне доктор Уоткинс прописал.

Ну, а покуда посыльный побежал за содой в лавку, дежурный попросил меня занять его место и спешно проследовал в туалет, желудок прочистить. Ну а что, не в зале же приема ему такое делать, верно?

И вот, покуда сержант отсутствовал, уличная дверь отворилась, и в помещение вошел морской офицер, строгий такой, подтянутый, в парадной форме, при орденах, и с папкой под мышкой.

— Добрый день, констебль, — сказал он, снимая двууголку и приближаясь ко мне. — У нас на сегодня с суперинтендантом Канингхемом назначена встреча. Он на месте?

— Да, сэр, — ответил я. — Как прикажете доложить?

— Коммандер Спок, контрразведка флота.

— Прошу вас следовать за мной. Парни, приглядите тут, покуда сержант не вернулся.

Нельзя сказать, что наш Старик обрадовался визиту, но и расстроенным он не показался тоже. Попросив вызвать к нему в кабинет мистеров Ланигана и О`Ларри, суперинтендант отправил меня дежурить дальше.

Примерно полчаса спустя, когда место за конторкой уже вновь занимал сержант, инспекторы и коммандер спустились из кабинета, и потребовали открыть им хранилище вещественных доказательств. Теклбери, все еще несколько более бледный, чем это положено человеку от природы, и, даже слегка с прозеленью, вручил ключи мне, и велел проводить джентльменов. Ну что же, тоже занятие – все лучше, нежели мух считать.

Открыв решетку на хранилище, я, как это и предписывается инструкцией, остался у входа, а инспекторы и коммандер проследовали внутрь.

— Вот, предметы изъятые из тайника матери Лукреции, — произнес мистер О`Ларри, открывая один из коробов. — Предметы изъятые с места преступления – в соседнем ящике.

— А? — мистер Спок покосился в мою сторону.

— Бросьте это, коммандер, — поморщился инспектор Ланиган. — Вильк их все видел, да и, в целом, в курсе дела.

— Тот самый "Чудотворный Констебль", — моряк позволил себе едва заметную усмешку. — Как же, читал. Ладно, джентльмены, давайте покончим с этим побыстрее.

Он аккуратно извлек все найденные фолианты, водрузил их на стол, и, при неверном свете трех свечей в канделябре, начал их листать.

— Напрасно тратите время, мистер Спок, — заметил Ланиган. — Мы все их внимательнейшим образом просматривали, и никаких чертежей в них нет. Конечно, можно предположить симпатические чернила…

— В шестнадцатом веке их в Ниппоне и Корё еще не знали, — покачал головой контрразведчик. — А если и знали, то как чертежи смог прочесть наш человек? Нет, они проявлены.

— Может стоит связаться с вашим агентом по телеграфу и все узнать, коли это так важно?

— Вряд ли это возможно, инспектор, — моряк на миг оторвался от книг, и задумчиво поглядел на Ланигана. — Разве что телеграфную линию протянули на тот свет… А последняя его шифровка, судя по всему, писалась и отправлялась в спешке, и не содержит подробностей.

— Погодите, но какие броненосцы в шестнадцатом веке, да еще и в Азии, — вмешался в разговор мистер О`Ларри. — Их же в Европе строить начали буквально пару лет назад!

— Вы правы, в Европе их стали строить сравнительно недавно, после появления бомбических пушек Пексана. А в Корё адмирал Ли Сунсин уже в одна тысяча пятьсот девяносто втором году применил свои броненосцы против флота микадо Гоёдзэя и разгромил его на голову. Европейские конструкторы сейчас идут путем проб и ошибок, путем поиска новых технических решений в изменившихся условиях, в то время как эти решения были давно найдены… И забыты, впоследствии. К счастью для нас, шпионы генерала-регента Тотоёми смогли, в те еще времена, выкрасть чертежи броненосцев из ставки адмирала Ли, и доставить их во дворец Тотоёми Хидэёси. Слишком поздно, впрочем – сам он уже был на смертном одре, а его наследники не смогли сохранить свое положение, и были вырезаны конкурирующим кланом Токугава. Так и получилось, что почти триста лет книга с секретными чертежами кочевала из вивлиофики в вивлиофику ниппонских эрлов, но никто не знал о скрытом в ней секрете, а потому не смог и прочитать. Лишь пять лет назад, перед самой закладкой французского броненосного фрегата "Глуар", контрразведке флота случайно удалось напасть на след фолианта. Мы искали его все это время, но… где-то произошла утечка, и к охоте присоединились и иные державы – за Англию-то уж можем поручиться точно. Так случилось, что прямо у нас из-под носа книгу увел перекупщик, действовавший по заданию матери Лукреции. Планировалось получить чертежи через эрла Фартингдейла, но противник опередил нас.

Он помолчал, и мрачно добавил:

— То государство, что заполучит старинные чертежи, вырвется вперед в кораблестроении, будет владеть морями, прочим же придется его напряженно догонять.

— Или не вырвется, — флегматично заметил мистер Ланиган. — Если броненосцы Корё окажутся немореходным барахлом, а то и вовсе – легендой.

— Такое возможно, — кивнул коммандер. — Мы допускаем такой вариант развития событий, но рисковать, как понимаете, не можем.

— И все же, никаких чертежей в этих книгах нет, — категорически заявил старший инспектор. — Я, знаете ли, в молодости успел немного послужить в артиллерии, в том числе в штабе полка, да и по нынешней должности мне разбираться в стеганографии[14] положено, так что уверенно вам заявляю, мистер Спок, что никаких тайных чертежей, в том числе и вписанных в иллюстрации книг, тут нет. Впрочем, можете проверять – дело ваше. Вы ведь, я так понимаю, дело от нас забираете?

— Нет, инспектор, — покачал головой тот. — Содействие окажем, конечно… Кстати, чуть было не запамятовал. Вот, держите, список лиц, в домах которых был принят Дэнгё-дайси. Мы еще уточняем данные, но то, что на сегодня удалось раскопать, перед вами.

Коммандер извлек из внутреннего кармана лист бумаги и протянул его мистеру Ланигану.

— Изрядно, — крякнул тот, пробежав список взглядом. — Это сколько ж народу надо опросить?

— Можно послать констеблей с письмами, где мы зададим необходимые вопросы, — сказал О`Ларри. — Парни у нас на участке грамотные, знающие, ответы записать смогут.

— Для большинства хватит и записки от мистера Канингхема, — проворчал старший инспектор, и несколько раз ткнул пальцем в лист. — Но вот сюда, сюда, сюда, сюда и вот сюда тоже надобно идти именно инспектору, причем не меньше чем с письмом от эрла Чертилла.

— Я, господа, еще побуду здесь под присмотром констебля, а вас не смею задерживать, — отметил мистер Спок.

Пробыл он в комнате с вещественными доказательствами еще порядка полутора часов, внимательно вглядываясь в бумажные страницы, и прощупывая корешки с обложками, но так и ушел ни с чем. А суперинтендант все это время, как оглашенный, подписывал опросные листы. И сам умаялся, и бедняги-переписчики (их у нас в участке двое) взмокли.

К тому моменту, как все было готово, как раз пришло время пересменки. Часть писем раздали констеблям на патруле (кому сколько – в зависимости от того, сколько свидетелей проживало на их участке), и по одному нам, сменившимся сотрудникам дежурного наряда. Это, я так понимаю, дабы жизнь медом не казалась.

Мне по жребию, выпало послание к недавней потерпевшей, мисс Суонн. Надобно было видеть лицо ее дворецкого, когда он снова узрел меня…

Письмо от суперинтенданта, впрочем, принял, попросив обождать внизу, а затем сопроводил в кабинет юной леди.

— Ах, констебль, — та чуть заметно улыбнулась мне.

Было видно, что дочь губернатора Тринидада все еще недомогает после отравления, да и одета она оказалась по-домашнему.

— Это вы и есть наш спаситель?

— Нет, мэм, я только исполнял свой долг. Обнаружила беду сестра Евграфия, — вежливо ответил я.

— Вы скромничаете, констебль. Я попросила доктора Уоткинса пока понаблюдать меня, да и газеты читаю, так что мне все-все известно, — она погрозила мне пальчиком своей маленькой ухоженной руки, а в глазах леди Элизабет зажглись смешливые искорки.

— Вы чересчур добры ко мне, мэм. Я не сделал ничего особенного, а в газетах публикуют сплошные фантазии.

— Вам конечно виднее, — вздохнула она. — Но, простите, я не могу уделить вам много времени – мне пока еще порядком неможется.

— Разумеется, мэм. Я ненадолго. Скажите, вам знаком ниппонский монах Дэнгё-дайси?

— Да, констебль, — на лице юной леди отразилось искреннее недоумение. — Мы познакомились с ним случайно, около двух с половиной недель назад – этот добрый монах помогал донести продукты с рынка одной из монахинь, сестре Анабелии, и мы повстречались у входа в Институт. А что, он как-то причастен к… всему этому? Или?..

— Мы полагаем, что он находится в руках банды воинствующих протестантов.

Ну а что же, опять ни слова лжи. Убийство и два взлома на них числится, так выходит что они банда. Если он завербован, значит находится в руках, причем у разведчиков (которые, как известно, относятся либо к армии, либо ко флоту), коли я верно понял слова коммандера – следовательно воинствующими назвать их можно. Ну и кто ж они, как не протестанты, если родом из Англии?

— Мы непременно его найдем, уверяю вас, — заверил я мисс Суонн, видя испуг, отразившийся на ее лице. — Когда вы встречались с ним последний раз?

— За день до того злосчастного чаепития. Он навестил меня и я передала ему приглашение от матери Лукреции, — она всхлипнула, видимо припомнив о судьбе аббатисы. — Больше мы не виделись.

— Что ж, благодарю вас, мэм. Если увидите его – сообщите в полицию, но только тайно. За ним могут наблюдать, и нам бы не хотелось спугнуть… Ну, вы понимаете?

— Да-да, непременно, — она промокнула глаза платочком.

— А? — я уже собрался уйти, но тут мне пришел в голову один вопрос. — А выходит что это вы познакомили святого ниппонского отца с матерью-настоятельницей?

— Ах, я только собиралась это сделать, — трагически воскликнула она.

Врет небось.

Глава IX

В которой констебль Вильк выражает сомнение, а доктор Уоткинс получает послание от старого друга и демонстрирует его инспектору Ланигану, хотя выйти на след неуловимого монаха удается отнюдь не благодаря этому.

— Итак, здесь у нас тоже тупик по всем направлениям, — вздохнул инспектор О`Ларри. — Баксон скрылась, лжениппонца тоже никто больше не видал, засада в доме Маккейна результатов не дала…

— По крайней мере, благодаря сообразительности Вилька, мы теперь знаем как Дэнгё-дайси вошел в контакт с матерью Лукрецией, — сухо отметил мистер Ланиган. — Хотя я и ума не приложу, как нам это может помочь.

— При всем моем почтении, сэр, сдается мне, что мисс Суонн что-то недоговаривает, — позволил я себе небольшое замечание.

— Вот как, — изумился старший инспектор. — Из чего же вы делаете такой вывод, констебль?

— Возможно, сэр, что я ошибаюсь, но, припомните сами – когда вы допрашивали мистера Адвоката, он с трудом вспомнил, как зовут сестру, открывшую ему калитку – это при том, что она исполняла обязанности секретаря матери Лукреции и кастелянши аббатства, а мисс Элизабет легко назвала имя монахини, совсем недавно перебравшейся в Святую Урсулу. Думаю, к моменту знакомства с лжеотшельником они с этой Анабелией уже успели сойтись покороче, сэр.

— Гм, а что же, это возможно, — пробормотал Ланиган. — Надобно будет спросить сес… мать Епифанию, тем паче что сегодня у них вечерню служит сам кардинал О`Нил и мы с суперинтендантом и доктором Уоткинсом в числе приглашенных… Да, мы сможем с ней поговорить не вызывая ничьих подозрений. А вы наблюдательны, констебль! Что же, отдыхайте пока – дежурство давно закончено, а мы вас так задержали.

Сказать по чести, я успел зайти в таверну по пути от мисс Суонн и перекусить, однако доводить это до сведения инспекторов не стал. Тем более что и впрямь, я вынужден был потратить два часа своего времени на поручение, и сомневаюсь, что мне их оплатят. Это рабочие на фабриках трудятся от гудка до гудка, по сменам, а в полиции с этим несколько иначе.

Освободившись со службы я направился на рынок, где последнее время приходилось мне бывать гораздо чаще. Весной ледник в доме, где я проживаю, затопило талыми водами (а может и грунтовые поднялись – Бог весть), так что заготовленные нами за зиму запасы снега и льда пришли в плачевное состояние: пока вычерпывали воду половина потаяла. Теперь большого количества запасов, особенно из продуктов скоропортящихся, делать мы не могли, и визиты на торговые ряды стали для нас насущной необходимостью – тем более что холодильный шкаф Карре никому из нас не был по карману, а приобретать его в складчину, на несколько семей толку никакого нет. Не столь уж много он и вмещает. Работает, опять же, на аммониаке, так что если у него где-то что-то потечет, потравиться все можем. Нет уж, лучше не полениться на рынок лишний раз сходить.

Быстро пробежавшись по торговым рядам, посетив бакалейную лавку и булочную, я направился домой. От Хитроу-плёс, где расположен рынок, до дома мне было бы гораздо удобнее добираться на подземке, и хотя недолюбливаю я езду паровозов по тоннелям, усталость взяла свое, и до станции конки я пешком не пошел.

Арочные тоннели столичной железной дороги[15] и на сей раз не обрушились на головы пассажиров, каковое обстоятельство всегда вызывало у меня искреннее удивление. Хорошо еще, что сержант Сёкли с пониманием относится к этому моему маленькому страху, и практически никогда не ставит дежурить в подземке. Да и то сказать, с учетом постоянной тамошней копоти (после смены в подземке форму приходится стирать с особым усердием) и едва достаточного освещения, а равно и постоянного грохота от составов, на дежурство там ставят только в качестве наказания, а я, так на хорошем счету вроде бы.

Мэри никак не могла сегодня со мной встретиться, так что вернувшись домой я быстро сготовил немудрящий холостяцкий ужин, немного повозился с напольными часами – прогресс в их ремонте налицо, скоро отрегулирую совсем и будут как новенькие, — полистал новый роман-авантюру Магуайра "Путешествие Александра фон Гумбольдта и Эме Бонплана", который одолжил почитать у Стойкасла, да и лег спать пораньше.

На следующий день мне предстояло заступать во вторую смену, так что я смог посетить литургию третьего часа[16] (увы, со службой очень редко получается проявить себя добрым католиком и посещать все положенные богослужения, отчего настоятель храма Святого Деклана, отец Киаран, смотрит на меня хмуро), затем умудрился перехватить свою невестушку по дороге в лавку и потолковал с ней несколько минут, пообедал пораньше, чтобы не терзать себя на службе стряпней миссис Хобонен, почистил форму, да и поспешил на службу.

— Да бросьте, сэр, — дверь в отдел инспекторов была открыта, и прямо на пороге участка меня встретил насмешливый голос доктора Уоткинса, раздающийся из кабинета мистера Ланигана. — То, что губернатор Суонн до этого назначения два года служил в Корке вовсе не тайна, и отчего вам это ранее было неизвестно я, определенно, не могу понять.

— А вам, стало быть, известно, — интонации в словах старшего инспектора выдавали недюжинное раздражение.

— Разумеется. Едва получив сведения о том, что подозреваемая перебралась к нам из Корка, я немедленно телеграфировал тамошнему своему старому другу, отцу Брауну из церкви Святой Анны, и попросил его собрать данные по нашей пропавшей. Вот, поглядите что он мне пишет: "Дорогой Джон…" Ну, это можно пропустить. Вот. Слушайте! "Сестра Анабелия появилась в аббатстве Святой Бригитты около двух лет назад, незадолго перед тем как "Этне", второй из броненосных фрегатов Его Величества был спущен на воду в Рашбруке, что недалеко от столицы графства. Как, верно, тебе известно, наш мэр, сэр Уэзерби Суонн смог добиться того, чтобы бригада броненосцев базировалась именно на Корк, что для всех нас было поводом гордиться высочайшим доверием, и когда, после его повышения до губернатора Тринидада, "Ниам", "Этне" и "Айфа" были переведены в Дубровлин…" Так, это тоже не важно. Вот, дальше, слушайте: "Откуда в обители появилась сестра Анабелия точно мне уже и не выяснить, поскольку никаких документов по этому поводу отыскать не удалось, а сестры, с которыми я беседовал, дали самые различные адреса, однако все сходятся в том, что из колоний. Обращаю, мой дорогой друг, твое внимание на то обстоятельство, что обитель Святой Бригитты стоит в непосредственной близости от порта, как и новое место обитания сестры Анабелии, куда она отправилась вослед нашим броненосцам. И еще, не уверен что это имеет какое-то отношение, но мэр Суонн покровительствовал обители, как раньше и его несчастно утонувшая жена". Ну-с, что вы на это скажете, инспектор?

Что он на это скажет интересно было всем собравшимся в зале приема констеблям – да что там, мы просто все превратились в слух. Не каждый день мистеру Ланигану устраивают выволочку, да еще кто? Гражданский!

— Не сходится, — наконец, после долгого молчания, произнес старший инспектор. — Леди Элизабет в то время еще училась в Институте Благородных Девиц здесь, в Дубровлине, и если в Корк, к родителям и отъезжала, то ненадолго.

— На лето пансионаток отправляют домой, мистер Ланиган, и, я убежден, минимум последние свои каникулы она провела в обществе отца. Именно там-то и могла она узнать Шарлотту Баксон. По времени как раз совпадает.

— Так-так… Получается, тут у нас на полноценный заговор тянет. Сэр Уэзерби и аббатиса Святой Бригитты покрывали соглядатайшу, а затем помогли перебраться в столицу, леди Элизабет способствовала ее вживанию… Кто же еще может быть замешан в этой чудовищной афере?!!

— Ну-ну, не стоит делать столь поспешных выводов о, — дверь в кабинет притворилась, и в зале приемов воцарилась тишина.

— Странно все это, — наконец сказал сержант Сёкли. — Первую броненосную, оно конечно, перевели в столицу, но аккурат сейчас в Корке формируют вторую бригаду, из броненосных корветов.

— Это откуда ж вам такое известно, шкипер? — влез с вопросом неугомонный Стойкасл.

— А я что, по-твоему, зря двадцать лет флотским каптенармусом[17] оттрубил, — усмехнулся тот. — Ладно, парни, распределяемся по участкам. Стойкасл, берешь с собой О`Йолки и…

Сержант окинул взглядом всех присутствующих:

— …и Вилька, заступаете на патрулирование рынка на Хитроу-плес. Леган, ты сегодня за старшего. И у десятского[18] Гордона не забудьте отметиться при заступлении, разгильдяи!

— Обижаете, шкипер. Когда такое было?

— Я вот тебе сейчас напомню и когда, и сколько раз, Стойкасл, — рыкнул мистер Сёкли. — Марш на патрулирование, охламоны!

Вообще-то, рынок этот, место для патрулирования не самое дурное. Сам я из рабочих кварталов Нижнего Сити родом, а они аккурат за Хитроу-плес и начинаются, так что и меня там все знают, да и мне каждый второй известен. Так что и словечком всегда будет с кем перемолвиться, да и перекусить пирожком каким, или ватрушкой, положим, прямо на ходу в любой момент можно.

С другой стороны, местечко-то шебутное, конечно. Тут тебе каждые полчаса и "Держи вора", и "Наших бьют", да и покойники, иной раз, встречаются – куда ж без этого? Но последнее, это все больше рядом с пабами на границе с Фэкториз, а там-то народишко известно какой живет. Так и они в те, с позволения сказать, заведения, не ходят, если только не опустились совсем.

Впрочем – Бог миловал, обошлось сегодня на рынке без убиенных. Пара массовых драк, когда нам аж силу пришлось применять, и тащить задержанных к мистеру Гордону (их потом дежурный наряд до участка забирает), такое да, случалось за время дежурства. Задержанные воришки, да погашенные скандалы из-за обвеса и жульничества – было тоже. А вот смертоубийства, нет, не произошло.

Мистера Пукса встретил, опять же, аккурат возле его скобяной лавки. Тот, как меня увидал, так аж побледнел – не иначе решил, что я иду его арестовывать. Ну да, инспекторы Ланиган и О`Ларри его же навещали…

— Вот не думал никогда я, Айвен, что ты на такое пойдешь, — быстро же он, однако, пришел в себя. — Все знали, что простой трудяга-нижегородец Вильк пошел в копы[19] и никто не говорил ему при том за это ни одного дурного слова, все знали, что он славный малый. И вот, дождались! Он начал сдавать старых друзей.

Вообще, конечно, Пуксу было от чего испугаться визита инспекторов (да даже и десятского), рыльце у него в пушку.

Нет, ничего такого не подумайте, так, мелочи – контрабандишкой кой-какой немудрящей промышляет, скупает, порой, вещички, что с других рынков уворованы, гроссбухи подделывает, чтоб налогов платить поменьше, ну и тому прочее по мелочи. Хотя в сумме это может ему дать полный мешок неприятностей.

— Что это такое вы про меня рассказываете, мистер Пукс? Если вы про то, что вас навещали из-за вакидзяси, так я и про то, что это моей работы ножик, тоже сказал. Надо так было. Вы же вот не знаете, по какому делу он проходит вещественным доказательством, а сразу же и ругаться.

— Что там знать, — фыркнул лавочник. — Кровь так толком и не оттерли, так что понятно – по делу об убийстве.

— Да, но чьему, — я улыбнулся (надеюсь – загадочно), а Пукс удивленно моргнул. — Вот про смерть в аббатстве вы слыхали?

— Да ты что? — ахнул старый пройдоха. — Неужто?..

— Вот видите, почтеннейший, как все серьезно? А вы мне тут претензии высказываете. Дело-то такое, — я сделал кистью правой руки круговое движение, показывая насколько все серьезно, — непростое оно дело-то, ре-зо-нанс-но-е. Такие вот дела. Тут уж, простите мистер Пукс, инспекторы все по сто раз должны проверить и выспросить.

— А я-то все думал, что ж с этим ножиком ко мне десятский Гордон который день пристает, — вздохнул лавочник. — Вынь да положь ему, кто у меня два года назад его покупал? Можно подумать, я помню. Ну а убийцу-то что, схватили? Кто он?

— Ищем, — вздохнул я. — Ниппонец один, сбежал и залег где-то на дно. Теперь уж, поди, и не поймаем мерзавца.

— Да уж, в наших кварталах ниппонцы большая редкость. Ни-то пять, ни-то шесть только и живет, поди. Это если с факториалами, конечно. Слабенькие они, супротив ирландца, ни молотом помахать, ни груз потаскать толком не могут. Вот у рыбаков три семьи точно есть, с парусом и сетью, что греха таить, управляются не хуже нашего. Еще, правда, ошивался тут несколько дней назад один, не из местных… Э, да не он ли и был это?

Я вытащил из кармана стопку калотипов с фотографиями и рисунками разыскиваемых преступников, нашел изображение Дэнгё-дайси, и продемонстрировал его Пуксу. Он давно уже дела ведет, человек опытный, ему никакой народ "все на одно лицо" не будет.

— Этот?

— Хм, — мистер Пукс извлек из кармана жилетки видавший виды лорнет, и, чуть щурясь, начал вглядываться в изображение. — А что же, похож. Только этот лысый, а у того волос был до плеч… Хотя, оно ж ясно дело – волоса и подделать можно.

— Но куда он потом девался, вы, конечно же, не знаете, — естественно, он же торговец, а не жулик.

— Увы, — вздохнул владелец скобяной лавки сомнительных товаров. — Хотя, приметил я, что он с нищими поблизости терся, а кто в Дубровлине сможет кроме них спрятать что-то или кого-то надежнее, а? Поговорить бы тебе с Добрым Робином, да только не станет он полицейскому ничего рассказывать.

— Мистэр Пэк? Он еще жив, — я улыбнулся.

Некоронованный король столичных нищих, глава их неофициальной гильдии, я знал его немного. Когда дедушка совсем уж начал сдавать и без слез на него смотреть было жалко, Робин Пэк навестил нашу хибару и предложил ему немного подзаработать, семье помочь. "Подумай сам, Ниро, — говорил он тогда. — Ведь ты совсем исхудал, постоянно кашляешь, на тебя, положа руку на сердце, смотреть страшно. Одеть еще в тряпье погрязнее, да посадить у какого из соборов – ну кто из богатеек мимо пройдет, без подаяния?"

Дед на то предложение лишь губами пожевал (зубов уже почти и не осталось). "Ну а что же я скажу, отчего побираюсь?" — спросил он Доброго Робина.

"Ну, это уж как водится, — рассмеялся тот сухим старческим кашлем. — Жену схоронил, оглоеды бросили да из дому турнули, наследства не дожидаючись, не дайте люди добрые помереть старику с голоду. Или еще какую душещипательную историю придумать можно".

Ох и помрачнел же тогда деда…

"Это что же, ты меня на детей наговаривать заставляешь, — возмутился он. — Сын мой с супругой живы покуда, слава Богу, да и внук в возраст вошел, полгода уже в молотобойцах ходит, женить вскорости пора. Не бросили старика, ухаживают как могут, а я про них такую лжу клеветать стану? Да не бывать тому! Эх, стар я, встаю с трудом, а не то морду б тебе за такое предложеньице поначистил. Уйди из моего дома прочь".

Отец-то с матерью на рынке были, а я дома по хозяйству занимался – вот и слышал их беседу.

Робин Пэк потом еще пришел, с бутылкой настойки, извиняться. Да и после несколько раз заглядывал о чем-то с дедом посоветоваться – умен был мой предок, хоть и деревенский. Вот на похороны его, правда, не появился – сам в ту зиму сильно хворал.

— Коптит еще свет, — кивнул мистер Пукс.

— И что же, он по-прежнему обитается в "Оловянной кружке"?

— Ну так то – известное дело.

Распрощавшись с лавочником, я поспешил доложиться мистеру Гордону, и отправить с посыльным мальчишкой записку инспектору Ланигану.

— Может мне с тобой вместе пойти, — нахмурился десятский, выслушав мои соображения.

— Боюсь, сэр, что это только все испортит, — ответил я.

Глава X

В которой констебль Вильк отправляется в преступное логово.

Трактир "Оловянная кружка" – это, как называют такие места у нас, в полиции, "заведение для респектабельных хобо[20]". Ночлежка и таверна, где еще не до конца опустившиеся и имеющие кой-какую монету в кармане побродяжки могут переночевать и перекусить. О происхождении денег хозяева таких, с позволения сказать, доходных домов не спрашивают. Им все едино, украл их клиент, или честно заработал. Контингент там, разумеется, самый разношерстный, и к закону, равно как и к его представителям, относится без пиетета. Нам, констеблям, строго-то говоря, в одиночку в такие места ходить инструкцией заказано, кроме случаев крайней необходимости. Ну так разве же поймать убийцу матери Лукреции и английского шпиона (в одном лице, — не крайняя необходимость?

По дневному еще времени – до Vesperae[21] целых три часа, – обеденный зал трактира был полупуст: кто из постояльцев на заработке, кто на промысле. Лишь с десяток сомнительного вида личностей кучковались за угловым столом, да трактирщик за стойкой лениво протирал кружки грязной тряпкой.

При моем появлении люди в углу замерли, и прекратили беседу, а вот хозяин "Оловянной кружки" и бровью не повел.

— Мне нужен мистер Робин Пэк, — сказал я ему, приблизившись вплотную.

— Не знаю такого, — флегматично отозвался трактирщик.

— Он у вас снимает апартаменты в мезонине с дюжину лет, милейший. Мистер Робин Пэк. Он мне нужен.

— Эй, констебль, — раздался сзади развязный голос. — Ты, верно, очень смелый коп, коли явился сюда в одиночку.

Я повернулся в сторону говорившего вполоборота и узрел все тех же, ранее сидевших в углу, личностей. У каждого из них было какое-то оружие: нож, дубинка, кастет или гасило.

— Брысь, шантрапа. Вами заниматься некогда, — цыкнул я на них, и резко повернувшись обратно к трактирщику, громко и с нажимом произнес, — Передай Доброму Робину, что с ним хочет встретиться внук Ниро Вилька.

Если старый нищий впал в маразм или еще какой склероз с ним приключился, то уйти отсюда целым будет не так-то и просто, пожалуй.

— Присядь вон за столик, погоди, — криво усмехнулся трактирщик. — Пивка налить… напоследок?

— Не употребляю, — мрачно ответил я.

Ждать пришлось недолго. Несколькими минутами спустя хозяин "Оловянной кружки" вернулся, и жестом отогнал от двери жуликов, все это время безуспешно игравшими со мной в гляделки.

— Проводить, — спросил он меня. — Или сам дорогу найдешь?

— Разберемся, — ответил я поднимаясь, и одергивая китель.

Добрый Робин, как это нищему и положено, жил скромно. Мезонин, который он занимал, был поделен всего на четыре (не считая уборной и прихожей) комнаты: спальню, столовую, одновременно исполняющую роль гостиной, кухню и библиотеку. В последнюю он меня и пригласил, встретив на пороге.

— Айвен, малыш, как же ты вырос и возмужал, — произнес глава гильдии нищих, открыв дверь на мой стук. — Слышал, что ты стал полицейским, а теперь вижу въяве. Форма тебе к лицу, и стать-то какая! Слыхивал я, в твое патрулирование нищих никто обижать не смеет… Да проходи, проходи, мой хороший

— Здравствуйте, мистер Пэк, — произнес я, переступая порог.

— Идем-идем мой красавец… Ах, как ты похож на старого Ниро. В молодости он был… А, ну ты ж не знаешь, мы с ним с одной деревни… Идем, малыш, в вивлиофику, я как раз чай заварил, все там.

Следуя за неторопливо идущим чуть шаркающей, стариковской походкой Добрым Робином я успел на глазок оценить обстановку его жилья. Хм… Ну, не сказать, что богато живет. Мебель добротная, приличная, но не новая, никаких предметов роскоши, указывающих на истинный статус жильца мезонина – вот разве что обои, штофные,[22] из фетра, ничего казалось бы этакого, да вот швов не видать. По всему выходит, что обтянуты комнаты едиными гобеленами, что недешево. Зато тепло хорошо сохраняется и шум глушится неплохо. Я и сам о таких обоях давно мечтаю.

Зато вивлиофика (бывшая, видимо, еще и кабинетом мистера Пэка) поразила меня до глубины души. Вдоль стен она вся, от пола до стропил потолка, была заставлена книгами. Даже над окнами и ниже подоконников располагались полки. Я так и замер на пороге, будто громом пораженный и, боюсь, челюсть моя при том несколько отвисла. Это ж сколько времени можно читать не отрываясь!

— Да, чего только люди не выбрасывают, что можно подобрать и использовать, — произнес голова дубровлинских нищих, ласково проведя иссушенной годами ладонью по корешкам книг, остановив ее на одной, весьма и весьма потертой. Рядом с ней, к слову, стояли две точно такие же – по всему видать, что сборник. — Это вот, например, "Математические начала натуральной философии" Ньютона, первое прижизненное издание. Даже представить не могу сколько могут стоить сейчас такие фолианты в среде знатоков, а вот, поди ж ты, выкинуты на свалку из-за старых обложек. Видимо кого-то из нашей новой аристократии, нуворишей не знающих истинной цены вещей, не устроили экстерьером.

Старый нищий невесело усмехнулся, и сделал пару шагов, продолжая касаться пальцами фолиантов.

— Вот это "Микрография" Гука, — задержал он пальцы на очередном корешке, — виновная лишь в том, что детишки изрисовали ее чернилами. Современное издание, но со старых лекал и оригинальных гравюр – они все сохранились, я слыхал. А вот "Математические Трактаты по Физической Астрономии" мистера Эйри, нашего нынешнего Королевского астронома. Не слишком-то патриотично от такого рода книг избавляться, даже если в написанном там ни бельмеса не понимаешь.

Ладонь старика вновь переместилась и коснулась разом двух корешков, стоящих рядом книг.

— А вот это вот как раз вышвырнули из патриотических побуждений! Сборник легенд о короле Артуре мистера Мэллори и "Путешествие в Лилипутию" Свифта – оба англичане.[23] Много чего люди ценного и хорошего выкидывают, а подопечные, памятуя про мою любовь к чтению приносят, если найдут что. Ах, что-то я разболтался, мой мальчик. Присаживайся, — Добрый Робин указал на стулья у примостившегося в углу журнального столика, на столешнице которого располагался чайный набор. — Выпьем по чашечке ниппонского чая… Ты ведь пьешь чай?

— Да, мистэр Пэк, — кивнул я, аккуратно присаживаясь. — Других напитков без алкоголя в "Цветке вишни", где я обедаю иногда, не подают.

— Тогда тебя ждет сюрприз, — старик улыбнулся, отчего лицо его собралось морщинами и стало напоминать сушеный виноград. — Мне тут на днях презентовали сборник рецептов "Блюда Тартарской кухни"…

Хозяин споро откусил щипчиками несколько кусочков кленового винландского сахара (недешевая вещь, я себе не часто позволяю – обхожусь кленовым сиропом) от сахарной головы, разложил их по чашечкам, залил заваркой, кипятком, а потом, к моему изумлению, добавил в чашки по дольке лимона (напиток начал быстро светлеть) и по несколько кубиков льда. Последние он извлек из очередной технической новинки, всего пару лет назад изобретенной одним молодым шотландцем – сосуда Дьюара. Я вот тоже порываюсь себе такой купить, чтобы осенью и зимой носить с собой на патрулировании горячий чай, но цена на него меня все же смущает.

— Вот так чай пьют московиты, — прокомментировал свои действия хозяин. — Рискнешь отведать?

— Отчего же и нет, сэр, — я взял десертную ложечку и, по примеру мистера Пэка, начал тихонечко помешивать содержимое чашки, помогая сахару раствориться побыстрее. — Изволите ли знать, в "Цветке вишни", где я порой обедаю, подают блюда ниппонской кухни, из самой что ни есть Азии. Хозяин заведения, мистер Сабурами, сказывал, будто в южной Чайне и Дай-Вьете и вовсе насекомых с личинками готовят, а это с Ниппоном вроде бы рядом. Тартарцы же и вовсе почти европейцы, погань такую кушать поди и не станут.

Я взял чашку за ручку, поднес к губам и отпил маленький глоточек. Что ж, необычно – кислинка небольшая, и при том сладко, не говоря уже про смешение кипятка и холодной воды от таящего льда, это все давало непривычные ощущения от напитка, — но весьма приятно. Стоит при случае предложить Мэри попробовать. Скажу, что был у меня знакомый моряк-тартарец, он-де и научил. И не брехня это вовсе, а так… Прихвастнул называется. По-ученому, так и вовсе – гипербола.

Чай, под блинчики с овощной начинкой (видимо их, а не сладости или печенье, принято употреблять в Тартарии с напитками – спросить я как-то постеснялся), мы выпили в полном молчании.

— Еще чашечку? — поинтересовался Добрый Робин.

— Нет, сэр, благодарю, — вежливо отказался я. — Боюсь, что не смогу у вас надолго задержаться.

— Эх, молодежь, вечно куда-то торопитесь, — вздохнул мистер Пэк. — Ладно, выкладывай уж, зачем пришел.

Я извлек из кармана кителя изображение Дэнгё-дайси и протянул его хозяину.

— Я разыскиваю этого человека, сэр. И я, и вся полиция Дубровлина.

Мистер Пэк достал монокль в золоченой (а может и золотой) оправе, вставил его себе в левую глазницу и внимательно вгляделся в рисунок.

— Хм… Вся полиция? Что ж он такого натворил-то?

— Совершил убийство до смерти, сэр.

— Ай-я-яй, а с виду вполне приличный азиат… — Добрый Робин укоризненно покачал головой.

— Сэр, я понимаю, что это не в ваших правилах, — я решил брать быка за рога, покуда старый нищий меня не заболтал и не выпроводил несолоно хлебавши, — но тут вопрос государственной важности. Нам доподлинно известно, что этот человек просил гильдию нищих укрыть его…

— Этот? — Пэк спрятал монокль, скептически поглядел на меня, потом на рисунок, и снова на меня. — Первый раз вижу, мой мальчик. Ты извини, мне собираться пора.

— Сэр, — ответил я поднимаясь, — этот человек – английский шпион.

— Ничего об этом не знаю, — отрезал Добрый Робин.

— И это он убил мать Лукрецию.

Старик, приподнявшийся уже со стула, замер как громом пораженный.

Я как в других странах точно не знаю, я не бывал, но у нас в Эрине все, что касается Веры и Церкви – это очень серьезно. Попадаются, конечно, и эти новоявленные "светочи натурфилософии" – атеистами кличут, — но мало, очень мало у нас ихнего брата. Да и слава Господу, без них спокойнее. Вон, в Британии их тьма, так один до того договорился, что человека-де не Бог сотворил, а что якобы мы произошли от бибизьяны-мартышки. Дурной совсем – люди тогда были б хвостатые, и нас цыгане бы на ярмарке честному люду на потеху показывали.

— Это с чего же ты такое взял, мой мальчик? — Добрый Робин опустился обратно на стул.

— Мы схватили его сообщника, и я присутствовал при допросе, мистер Пэк, — я тоже присел.

— А чего ж не помешал душегубу твой свидетель-то, — покривился старик. — Или сам того не лучше?

— Шотландец, сэр, — пожал плечами я. — Из Стрэтклайда. Что с него взять?

— А, чертов протестант, — пробурчал мистер Пэк. — Тогда понятно.

Да уж, старой закалки люди еще помнят те дни религиозного противостояния, когда обесчестивший дочь эрла О`Ши английский граф, попытавшийся загладить свою вину и жениться на совращенной им девице, получил ответ "Пусть моя дочь будет лучше проституткой, чем протестанткой" и отказ. Сейчас-то все не так люто, больше смотрят на самого человека, чем на то, на каком языке он псалмы поет. Но и то, всякое случается.

— Повесить мерзавца надо ногами в крапиву, — добавил Добрый Робин.

— Боюсь, это никак невозможно, сэр, — ответил я. — Это, вообще-то, секрет, но он уже умер.

— Эк! Ловко, — глава гильдии нищих даже хлопнул себя по ляжке в восторге. — Всегда знал, что когда нужно восстановить истинную справедливость, на закон даже коп плюет

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром, и добавил:

— Ладно, Айвен, мы тоже кое-что можем. Завтра поутру пришлю тебе записку, где тело этого – он положил изображение лжемонаха на столешницу рядом со мной, — негодяя искать.

— Сэр, нет, — воскликнул я. — Он нужен нам живой, иначе бесследно скроются остальные его сообщники!

— Там еще сообщники есть? — изумился Добрый Робин. — Да сколько ж человек бедную аббатису убивало? Или?..

Он сощурился.

— Или они проводили какой-то богомерзкий ритуал?

— Мы разное подозреваем, сэр, — гордись мною дедушка, я ни разу за всю беседу не соврал.

— Да-а-а-а, дела ж однако творятся в нашем городе, — протянул мистер Пэк. — Живой нужен, значит, чтоб подельников сдал?

— Да, сэр. Мы подозреваем, что они еще и в Корке набедокурили, в обители Святой Бригитты.

Добрый Робин побарабанил, в задумчивости, пальцами по столешнице.

— Устраивал да сводил с нужными людьми твоего душегуба, разумеется, не я. Ты, Айвен, знаешь что? Ты иди покуда к себе на участок и жди. Я тебе пришлю через пару часов весточку.

В участке меня уже ждали. Вернее – ждали меня еще до участка: десятский Гордон силами приданных ему констеблей, в том числе сменившихся Стойкасла с О`Йолки, не пошедших сдавать журналы, а задержавшихся дабы подстраховать меня, и также патрульных со всех прилегающих участков обхода, перекрыл имеющиеся подступы к "Оловянной кружке" и уже намеревался ее штурмовать, предполагая случившуюся со мной неприятность. Только довод Стойкасла о том, что "если бы Вильк попал в передрягу, половине города было бы слышно как он "Кружку" разносит" удержал его от поспешного шага.

Уже смеркалось, когда мы – я, О`Йолки, Стойкасл и полицейский десятский прибыли на наш Третий участок. Тоже, должен отметить, необычайно людный.

Сержант Сёкли, нахохлившийся как сыч, находился за конторкой дежурного, но увидев нас тут же ее покинул.

— Лугар, черти бы тебя взяли, — с порога напустился он на мистера Гордона. — Кто тебе позволил гробить моих парней?!!

— Успокойся, Конан, жив твой богатырь и цел, — усмехнулся десятский, ожидавший, вероятно, чего-то такого от нашего сержанта. — Даже чая с блинами на чужой кошт поел.

— Вот только это тебя и спасает, Гордон, — процедил мистер Сёкли. — Но учти – рапорт я на тебя все равно буду писать.

— Шкипер, не надо рапорт, это моя идея была, — попытался вклиниться я.

— Цыть, — приказал сержант грозно взирая на меня. — С тобой отдельная беседа будет, по душам. Риск твой, я надеюсь, оправдался? Ибо если нет – вылетишь из констеблей со скоростью орудийного снаряда. Ну? Что молчишь? Мистер Канингхем всех парней, кто не на патруле, собрал. Известно, где этот фальшивый ниппонец прячется?

— Кой-кому известно, — усмехнулся мистер Гордон. — А через пару часов и мы узнаем.

Глава XI

В которой комиссар Дубровлина находит политический выход из непростой ситуации, доктор Уоткинс указывает на местоположение чертежей, сэр Эндрю проводит мудрую кадровую политику, а секретарь эрла Чертилла доставляет в участок архиважный документ.

— И как я буду объяснять это в Большом Холле, господа? Тахте Дойле поднимут вой на весь Ойряхтас.[24] Нет, на весь королевский дворец, — герцог Данхилл в раздражении так сжал кончик сигары зубами, что сплющил его не хуже парового пресса. — Да и канцлер О`Каралан такого просто не поймет. Вы ж не абы к кому предлагаете вломиться, а к уважаемому человеку, к тышаху[25] Дойле, черт возьми! Да кто поверит, что я дал санкцию и сам же этого ниппонского монаха в особняк О`Даффи не засунул? То, что мы с тышахом один другого на дух не переносим – это в империи каждому известно. Вот вы, Канингхем, лично вы бы поверили утверждению, что нищим, — Бог мой, нищим, — удалось пристроить человека в такой дом, да еще и практически моментально?

— Гм… Должен признать, сэр Винстон, что уже дал распоряжение своему дворецкому негласно проверить рекомендации всех своих слуг, — невозмутимо ответил Старик. — Хотя новость, которую мы раздобыли благодаря находчивости и самоотверженности констебля Вилька, она… Поразительна, сэр.

— Да уж, воистину – наш констебль чудотворен, — поморщился комиссар, поворачиваясь ко мне.

На доклад к эрлу Чертиллу суперинтендант прихватил с собой и вашего покорного слугу. Не то, чтобы сэр Эндрю сам не справился бы с докладом о сложившихся обстоятельствах, но комиссар Дубровлина вполне мог поинтересоваться какой-то мелкой деталью, о котором начальник Третьего участка не имел представления. И, разумеется, прятаться за моей спиной, спихивать все на самодеятельность нижнего чина, мистер Канингхем отнюдь не намеревался. Хотя с такими новостями, убежден, соблазн у него наверняка был.

Добрый Робин не солгал – на исходе второго часа в зале приемов появился мальчик в форме почтмейстера и поинтересовался у мистера Сёкли где бы ему найти меня, дабы вручить срочную телеграмму. Текст послания заставил глаза на лоб полезть у всех присутствующих: "Феникс-парк, Арас ан Тышах, младший садовник Ки Таро".

— Ничего себе, — вымолвил, наконец, десятский Гордон. — И как это Старику докладывать?

— Понятия не имею, — мрачно отозвался сержант Сёкли. — Твоя была операция, ты и докладывай, что у тебя предводитель Дойле в подозреваемых. А я погляжу, как тебе с этим вот охламоном головы отворачивают.

Охламоном, это он меня назвал, разумеется.

Впрочем, мистер Канингхем, как это и полагается истинному джентльмену, новость воспринял стоически, с каменным лицом. А то пресс-папье, что он расколотил о стену, оно ему и не нравилось никогда.

И вот мы с ним у комиссара, причем я мысленно распрощался уже и с предсказанными сержантскими нашивками, и, собственно, с формой.

— Ну, Вильк, что скажешь, — эрл невесело усмехнулся и отложил сигару в пепельницу.

— Полагаю, сэр, — осторожно ответил я, — что вам стоит дать то же самое распоряжение своему дворецкому, что отдал уже господин суперинтендант.

— То-есть, сам ты в правдивости этого своего Пэка не сомневаешься, — фыркнул Чертилл.

— Не сомневаюсь, сэр. Он предлагал избавить полицию от хлопот и организовать несчастный случай Дэнгё-дайси…

— Лучше б ты согласился, — тяжко вздохнул комиссар. — Вот ну что мне с этим всем теперь делать, сэр Эндрю?

— Строго говоря, сэр, а ведь констебль выявил шпиона в резиденции главы нижней палаты. И ладно бы – в личной, это еще куда не шло бы, но нет – в государственной. В месте, где он ведет свои дела, приемы, в хранилище государственных тайн.

— Хм-м-м-м, — герцог Данхилл побарабанил своими толстыми короткими пальцами по подлокотнику кресла и задумался на пару мгновений. — А искали шпионы старинные чертежи. Это ведь больше по линии контрразведчиков, вы не находите?

— Совершенно с вами согласен, полиция сделала за них их работу, — кивнул суперинтендант.

Герцог помолчал еще немного, погруженный в свои мысли, а затем прищелкнул пальцами.

— Вот что, сейчас мы с вами едем к Фартингдейлу, но сначала телеграфируем тому… Ну, из контрразведки флота, — произнес он, уже полностью отринув уныние. — Как его, бишь?

Ну чтобы наш комиссар, да ничего не придумал, чтобы выкрутиться из скользкой ситуации – такого быть не может.

— Вы имеете в виду коммандера Спока, сэр?

— Его самого, Канингхем, его самого! Пускай инициатором, на завтрашнем заседании Сенад Эрен… Нет, думаю совместное заседание палат по столь чрезвычайному поводу будет не сложно и более правильно организовать… Так вот, инициатором пусть будет флот, — за ночь этот монах-садовник все равно никуда не денется, — а мы… Мы тоже поучаствуем, но так, чтобы до времени никто о наших успехах не знал.

— Сэр, но Феникс-парк, это не на моем участке. Не стоит ли уведомить мистера Блейса с Девятого?

— Резонно… Но рано. Айвен, голубчик, а вы идите. Ваше же дежурство давно закончилось?

— Да, сэр, — кивнул я.

— Ну вот и отдыхайте. Завтра будем брать убийцу, и я надеюсь на вашу расторопность.

Мн-да, ну я за торжество закона и справедливости, но что, на Девятом участке своих констеблей не хватает? Они работать там вообще-то собираются, интересно, или на наших плечах хотят в Рай въехать?

К вечеру с моря принесло тучки, изрядно посвежело, так что дома мне даже пришлось истратить несколько брусков торфа на обогрев. Поужинав скворчащей яичницей с кусочком бекона и выпив травяного взвара, я перекрыл вытяжку в печной трубе, сполоснул подогревшейся в тазу водой посуду и отправился в царство Морфея. Это такой древнегреческий бог снотворного ведомства – мне мистер О`Хара рассказывал.

За ночь прошел небольшой дождь, похолодало еще больше, так что я, под своим куцым одеялком к побудке даже и замерз (тепло от не так-то уж сильно и протопленного Пенсильванского камина Франклина за ночь полностью выветрилось), туч нагнало черноты необычайной, что вкупе с показаниями висящего у нас в коридоре барометра явственно указывало на приближающуюся бурю. А ведь как тепло и солнечно было только лишь день назад!

Позавтракав, облачившись в форму и накинув сверху форменный макинтош, я поспешил на службу, стараясь попасть туда как можно ранее, еще до утреннего развода. Вчерашние события подсказывали мне, что события могут начать развиваться самым резвым аллюром в любой момент, и если удастся при этом себя хорошо проявить, то мои сержантские нашивки из области гипотетических размышлений руководства могут перейти в разряд объективной реальности. К тому же, очень не хотелось попасть в пути под собирающийся разразиться буквально вот-вот ливень.

Оказалось, что собрать членов Ойряхтас на внеочередное заседание, это отнюдь не то же самое, что вызвать суперинтендантов к комиссару, и, даже министров к канцлеру. Нету у них дисциплины, не привыкли они, бросив все дела, мчаться в Большой Холл по первому зову. Как мне рассказал дежуривший в ночь констебль Хайтауэр, мистер Канингхем вернулся в участок уже довольно поздно, и долго что-то обсуждал с дожидавшимися его господами Ланиганом и О`Ларри. Судя по тем обмолвкам, что услыхал Мозес от уходящих домой инспекторов (а пребывали они при том в изрядной ажитации), совместное заседание палат, где мистер Спок должен был прочесть некий доклад, было назначено на сегодняшний полдень, и то, лишь при вмешательстве канцлера О`Каралана удалось организовать такую спорую встречу. Ну оно-то понятно – люди в Ойряхтасе все сплошь знатные или хотя бы богатые, привыкли командовать, но не подчиняться. Их бы на недельку к сержанту Сёкли под начало…

На разводе меня поставили в дежурную группу, а прочих парней, чья смена еще не наступили, или же и вовсе выходных в этот день, также оставили на участке в тревожном ожидании. Сохранить от них в тайне то, что наконец удалось выяснить место нахождения убийцы матери Лукреции, конечно, не вышло, потому и отлучаться всем, не занятым на патрулировании, было запрещено. Болтун, как говорят, находка для шпиона. А этот самый Дэнгё-дайси самый натуральный шпион и есть.

Ближе к обеду, когда напряжение на участке достигло практически своего пика, а дождь успел оттарабанить по крышам, в участок пожаловал доктор Уоткинс.

— Нет, инспектор, — медик шел через общий зал вместе со встретившим его у порога мистером Ланиганом. — Мне, разумеется, лестно ваше предложение поучаствовать в аресте, но смысла я в этом не вижу никакого. Убийство раскрыто, личность преступника и его мотивы установлены, что мне в этом деле теперь за интерес?

— Ну а Шарлотта Баксон и пропавшие чертежи? Что вы про них скажете?

— Арест лже-ниппонца найти Баксон нам не поможет, — флегматично отозвался доктор. — Что же касается чертежей, то они все это время находились у вас, в полиции.

— Вот как, — озадачено произнес инспектор. — С чего вы взяли? Насчет чертежей, я имею в виду – насчет Баксон я согласен.

— Ну, мистер Ланиган, это же очевидно, — мистер Уоткинс позволил себе легкую улыбку. — Не надо быть специалистом по старинным фолиантам, чтобы заметить – все найденные у матери Лукреции книги написаны на бумаге, кроме одного.

— "Радужная нить". - кивнул инспектор. — Она написана на пергаменте. Для востока этот материал не характерен, хотя и не понимаю, что нам это дает. Пергамент был дорогим материалом, его чистили от надписей и использовали по много раз. Вероятно, некий европейский том, через Чайну, попал в Ниппон и там был таким образом применен.

— Но иллюстрации, а их довольно много, выполнены на бумаге, и просто приклеены к страницам, — заметил доктор.

— И в этом ничего удивительного нет, — ответил мистер Ланиган. — В Ниппоне отсутствует культура нанесения изображений на пергамент, и все пергаментные книги там иллюстрируются именно таким образом.

— Ну так отклейте одну из иллюстраций, и отыщите искомый чертеж, — усмехнулся Уоткинс. — Тайные послания в Ниппоне передавались и таким вот именно образом.

— Потрясающе, — инспектор замер на месте. — Это необходимо немедленно проверить! Сержант – ключ от хранилища вещдоков, немедленно!

Инспектор, сержант и доктор скрылись в коридорчике, а меня вызвал к себе мистер Канингхем. Эх, ну не мог Старик про меня минут на пять позже вспомнить? Страсть как интересно, право же, угадал мистер Уоткинс про чертежи, или же нет.

Суперинтендант ожидал меня, стоя у окна и разглядывая улицу. Вполне, казалось бы, спокойно и флегматично, вот только легкое постукивание ладонью по бедру выдавало его волнение. Да уж, ойряхтас – это и для него высоты запредельные. Переживает поди, как бы не вышло чего.

— А, Вильк, — он встретил мой доклад о "по вашему приказанию явился" с явным облегчением, видать от дурных мыслей я его отвлек. — Проходите, мой мальчик, присаживайтесь.

Я аккуратно пристроился на краешке стула, а мистер Канингхем, заложив руки за спину, пару раз прошелся по кабинету туда-сюда.

— Айвен, — наконец обратился ко мне суперинтендант. — Вы далеко неглупы, и понимаете, что если добытая вами информация окажется неверной, то сегодняшний день станет последним днем вашей службы в полиции.

Ну… Понимаю конечно. Очень даже волнительно это, чего уж скрывать, да только не верю я, что Добрый Робин мог ошибиться. Нет, мистер Пэк не из таковских.

Да коли б даже и так. Парень я молодой, руки-ноги на месте, голова светлая (все говорят), от жизни в Нижнем Сити не отвык еще – не пропаду коли что. Опять в молотобойцы подамся, а там, глядишь, и в мастера выйду – с грамотой и арифметикой у меня за время службы в полиции куда как лучше стало. Трехзначные цифири в голове складываю.

Или вот в матросы подамся – мир повидаю.

Мери, правда, за простого работягу или палубного навряд ли замуж пойдет. Женщины… им стабильность да перспективы подавай… А может и пойдет – кто ж их, девушек, разберет-то? Любит ведь, сказывала…

— Но я, впрочем, такое развитие событий почитаю маловероятным, — продолжил меж тем сэр Эндрю. — И как добрый католик, — недаром чудотворная икона явилась именно вам, — и как профессионал. Имею некоторые представления о возможностях гильдии нищих. Так вот, к чему я это все говорю. Если, а вернее – когда добытая вами информация подтвердится, вы, мой мальчик, вправе рассчитывать на нашивки сержанта. Может быть даже и на медаль.

Да-а-а, медаль бы – это хорошо. Во-первых, почетно и для служебной карьеры вовсе даже небесполезно, а во-вторых – прибавка к жалованию в полукрону. Денежки-то, они не лишние, коли всерьез намерен семьей обзаводится. А я-то как раз и намерен.

— Но вот в чем дело, констебль, — суперинтендант немного помялся. — Приказ на ваше повышение я уже подготовил, осталось только подписать, только на Третьем участке сержантских вакансий сейчас нет. А мне, не стану скрывать, вовсе не хотелось бы отдавать такого молодца на сторону. Вы понимаете?

— Да, сэр, — кивнул я.

Эх, видать плакало мое повышение. Ну да может хоть медаль дадут – и то уже кленовый сахар.

— Так вот, Вильк. Через месяц мистер Сёкли выходит в отставку – выслужил пенсион. Согласитесь ли вы этот месяц подождать повышения, мой мальчик? Уважьте уж мою просьбу.

— Сэр, — ответил я, поднимаясь. — Вам, человеку которого безмерно уважаю, я отказать совершенно не в состоянии.

Хо-хо! А жизнь-то налаживается! Сержанту не такая конура, как у меня положена, а в две комнаты, не считая кладовки. Ну, Мэри – готовь приданное!

— Прекрасно, Айвен, я знал, был уверен, что вы пойдете навстречу этой моей маленькой прихоти. Но только глядите, не зазнавайтесь раньше времени. И нашу беседу до времени прошу вас сохранить в секрете. Сержант Сёкли оценивает вас крайне высоко, но считает, что пока у вас для нашивок маловато опыта. Носить их, согласитесь, не только честь, но и большая ответственность.

— Я понимаю, сэр.

В этот миг часы в кабинете начали отбивать полдень. Суперинтендант едва заметно вздрогнул, и поглядел на циферблат.

— Началось, — едва слышно пробормотал он. — Так или иначе, в ближайший час решится многое. Как же мне хотелось бы услышать хорошую новость…

— Прошу прощения, сэр, — я кашлянул. — Полагаю, что добрых вестей вы дождетесь в ближайшие минут пять, если не меньше.

— Вот как? — Старик удивленно приподнял бровь. — Что вы имеете в виду, констебль?

Ответить я не успел, поскольку дверь в кабинет, — без стука, — распахнулась, и через порог перешагнул сияющий, словно новенький пенни, инспектор Ланиган.

— Сэр Эндрю, — торжественно провозгласил он и положил на стол стопку рисовой бумаги, — нам удалось обнаружить чертеж броненосца из Корё.

— Корабль-черепаха, сиречь кобуксон, — добавил улыбающийся доктор Уоткинс входя следом.

Я покосился на верхний лист стопки. Тушью там был изображен корабль, действительно напоминающий черепаху. И, при этом, еще и ежа, поскольку покатая, словно купол романского храма, крыша над палубой, ощетинилась сонмом шипов. Из бортов корабля, в промежутках между пушечными портами, торчали весла.

— Великолепно, господа, — воскликнул мистер Канингхем в восторге. — Надо срочно уведомить эрла Чертилла – это должно помочь ему на заседании ойряхтаса. Вильк, пришлите ко мне посыльного постарше, да посмышленее. И поспешите, поспешите констебль!

К суперинтенданту я отправил Томми, старшего из внуков сержанта Сёкли, мальчика уже практически взрослого – тринадцать лет как-никак. В посыльных на участке он с девяти лет, ни разу не осрамил за это время деда, так что лучше кандидата на выполнение миссии было и не сыскать.

У сэра Эндрю парень пробыл буквально пару минут, затем выскочил из кабинета сжимая в руке запечатанный конверт, скатился по перилам лестницы на первый этаж и вылетел во двор участка, где под парами, на всякий случай, стоял локомобиль. Почти сразу тихое пыхтение агрегата перешло в громкое шипение, послышался цокот передаточного механизма и звон металлических колес по брусчатке. Оголец хотя еще и мал, но управляется со сложной машиной мастерски – у нас не каждый констебль-то решается за его штурвал встать, хотя уметь управлять дорожным паровозом нам и положено, а Томми вот словно в будке машиниста родился. И ведь, отчаянная голова – не боится даже до безумной скорости тридцать миль в час разгоняться! Лихач растет, одно слово.

Когда из кабинета мистера Канингхема вышли инспектор Ланиган и доктор Уоткинс, а и минуты не прошло, как оттуда пулей вылетел Томми, грохот локомобиля уже и слышен не был.

— Однако, я ваш должник, доктор, — произнес мистер Ланиган, спускаясь по лестнице.

— Пустое, инспектор, — ответил тот.

— Однако, признайтесь, как вам удалось узнать о способе передачи тайных посланий ниппонцами?

— Ну это же очевидно, — мистер Уоткинс пожал плечами. — Расспросил ниппонца. Удивлен, что этого не сделали вы. Ведь у него столуется половина Третьего участка.

— Сабурами?! — инспектор замер, словно громом пораженный и удивленно выпучил глаза.

— Он служил в знатной семье из Кагосимы и был доверенным оруженосцем своего господина. Затем, когда восемь лет назад в Сацуме поднялась замятня, его сеньор погиб, защищая власть Его Величества, а сам мистер Сабурами вынужден был бежать. Ну, вы помните, что тогда творилось.

— Да-да, разумеется, — кивнул старший инспектор, и продолжил движение по лестнице. — Доверенный оруженосец, говорите? Пожалуй, его мнению стоило бы доверять, даже если ваша догадка и не подтвердилась бы. Что ж, это урок мне на будущее. Однако, я полагаю, чертежи стоит показать кому-то в морском министерстве – не подсунули ли нам пустышку? И сделать это надобно поскорее.

— Сегодня воскресенье, инспектор, — улыбнулся доктор. — Кого из адмиралтейских и где вы сегодня намерены искать?

— Ах, проклятие, — мистер Ланиган поморщился. — Как неудачно. Что, констебль? Вы опять намерены меня поразить до глубины души?

Это он уже обратился ко мне – видать на лице у меня мысли по поводу их беседы нарисовались.

— Прошу извинить, сэр, но Первый сюрвейвер Адмиралтейства, сэр Долий Крагг, проживает на территории нашего участка, и в это время обыкновенно еще дома. С визитами или в театр он ранее двух часов не отправляется, — нехотя ответил я.

— Что? Вам-то откуда это известно?! — изумился инспектор.

— Моя невеста служит в соседнем с ним доме, сэр, — потупил глаза я.

— Нет, вы первостатейная каналья, Вильк, — расхохотался мистер Ланиган. — Есть хоть что-то, о чем вы не знаете?

— С вашего позволения, я совершенно не разбираюсь в политике и лесных грибах, сэр.

Посыльный к мистеру Краггу отбыл, разумеется, не с такой поспешностью, как к комиссару. Во-первых, сэру Эндрю потребовалось обстоятельно изложить, отчего это сэр Долий в столь неурочное время как воскресный день понадобился полиции – тот ведь вполне вправе был и отказаться жертвовать заслуженным отдыхом. Во-вторых локомобиль у нас на участке только один, да и водить его со столь головокружительной скоростью решается один лишь Томми, так что посыльный отправился в особняк Краггов пешком. Ну и в третьих, послание-то было не столь спешное, как предыдущее.

Первый сюрвейвер, впрочем, ждать себя не заставил. Уже три четверти часа спустя он, вместе с курьером, прибыл в участок на своем экипаже, где его встретил инспектор О`Ларри, выдал бланк стандартного договора для привлеченных гражданских специалистов – сэр Долий подписал его не глядя (а он, между прочим, содержит в себе и пункт о неразглашении, например), просто сгорая от нетерпения.

— Подумать только – старинный броненосец, — бормотал он себе под нос, ставя росчерки на листах. — А я всегда говорил, что эти азиаты вовсе не такие уж и дикари, а просто пришли в упадок, и тому есть доказательства. То же хиндусское "Сказание о великой битве потомков Бхараты" взять, там же описаны самоходные аэростаты Жиффара, причем гораздо более совершенные…

Настолько он был увлечен предвкушением исследования, что даже меня не заметил.

Покончив с формальностями, инспектор проводил Первого сюрвейвера к суперинтенданту, где был уже и мистер Ланиган. Ну, оно и понятно – чертежи секретные, их поди до особого распоряжения и выносить-то из кабинета Старика нельзя.

Томми, меж тем, отчего-то не возвращался, и начальство, в лице сержанта Сёкли, начало проявлять недюжинное беспокойство по этому поводу. За пару часов он настолько успел всех до печенок достать своими придирками и язвительными замечаниями, что парни уже мечтали об участии в какой-нибудь полноценной масштабной облаве – главное, чтоб подальше от шкипера.

Наконец, уже ближе к середине третьего часа дня, до нас донесся приближающийся рев сирены полицейского локомобиля, — а включать ее разрешается лишь в крайне ограниченном числе случаев, — и пару минут спустя во двор участка, куда уже высыпали все не занятые какими-то делами полицейские, вкатился, громыхая словно адова колесница, пуская дым и искры из трубы, полицейский локомобиль с цифрой "три" на борту. С громким шипением он замер, заглушил ревун и обдал окружающих густыми клубами пара. В следующий миг дверца пассажирского отсека отворилась, и из нее появился молодой, в модного кроя костюме, джентльмен, в котором я опознал личного секретаря эрла Чертилла, сэра Руперта Колвилла.

— Какая прелесть, господа, — громко, с улыбкой, произнес он. — Из вашего мальчонки выйдет толк, ей-ей. Королевские гвардейцы не желали его пускать во дворец без пропуска, так доложу я вам, картина вышла преизрядная. Парень заявил, я, внимание, цитирую: "У меня срочное послание для членов ойряхтаса, касаемое нынешнего заседания, болваны вы лакированные, и я доставлю его хотите вы того или нет", а когда караул поднял его на смех, забрался в свой агрегат и собрался протаранить часовых у ворот – благо, они успели разбежаться.

Слова мистера Колвилла встретил одобрительный смех. Не любят у нас гвардию, взаимно при этом – потому-то эти парадные хлыщи, видать, и решили помешать Томми попасть во дворец.

— А что сэр Эндрю? На месте? Тахте Дойле разрешили провести операцию в резиденции тышаха, причем именно полиции провести – оттого столько и телились, — и я привез ему соответствующий акт.

Глава XII

В которой повествуется о том, насколько сопротивление аресту вредит здоровью, и способствует появлению броских заголовков в газетах.

Охраной Арас ан Тышах, как и всех важных королевских и правительственных зданий, занимается гвардия. Как по мне – толку от такой стражи немного (за исключением, разве, королевского дворца, где как-никак монарх проживает, да к тому же внутренние покои стережет еще и гуронский ЕИВ Конвой). Им палаш, ну и коня – да на линию огня. Там они, спору нет, молодцы, там они герои. А охранять, пресекать да подозревать гвардейцы умеют откровенно плохо. Были, правда, слухи что дворец еще и ребята из армейской контрразведки стерегут, да только достоверность их как в газете "Один парень говорил".

Ну, то есть ни о какой помощи при задержании беглого лжемонаха говорить не приходилось. Не будут мешаться – и то ладно.

Думаю, начальство наше это прекрасно понимало, когда планировало операцию. Парней с Девятого уведомили только перед самым началом, чтоб не проболтался, значит, никто случайно, из всей охраны тышаха в курс дела ввели только дежурного офицера, да еще и под подписку о неразглашении… Ну вот как, спрашивается, в таких условиях работать?

Брать Дэнгё-дайси начальство решило без лишнего шума. Во-первых, ни к чему это, а во-вторых хитрый лжениппонец мог учуять опасность и сбежать, так что ни замены охраны, ни чего-то подобного не произошло. Единственное что, констеблей с двух участков согнали в окрестности Феникс-парка, окружили его так, чтобы и мышь не проскочила, после чего инспекторы Ланиган и О`Ларри, вместе с присоединившимся к ним коммандером Споком, направились к ажурным воротам резиденции председателя Дойл Эрен, где предъявили караулу недавно принятый билль (ох и глаза же были у часовых при входе, когда они узрели сей документ – ну натурально как у омаров). Не знаю уж за кого их приняли, не иначе за личных порученцев Его Величества, или еще кого-то в этом роде, но общались, насколько я видел, предельно вежливо, где-то даже и подобострастно.

Видел я это все довольно хорошо, поскольку с констеблем О`Фареллом с Девятого фланировал мимо ограды Арас ан Тышах. Все ж таки гвардия только за то, что по ту сторону узорчатого чугунного забора отвечает, а снаружи – это полицейская вотчина. Непорядок это, конечно, у семи нянек дитя без глазу, ну да так уж у нас заведено.

Господа инспекторы и коммандер, меж тем, что-то уточнив у караула отправились внутрь, однако отнюдь не к особняку, а практически навстречу к нам. В какой-то полудюжине ярдов от ограды, там, где за кустами роз слышалось щелканье ножниц, они остановились. Замерли и мы с О`Фареллом. Коллега попытался изобразить раскуривание трубки, постоянно ломая шведские самогарные спички о терку, и невнятно ругаясь. Как по мне, так выходило у него вполне правдоподобно, прямо как у настоящего актера.

— Здравствуйте, садовник, — донесся до нас голос коммандера Спока из-за кустов. — Нам нужен некто Ки Таро.

— Это моя, господина, так моя звать, — раздался в ответ тонкий, полный униженных интонаций голос. — Моя садовник у тышах, он хотеть сад камней и моя нанимать. Это моя есть Ки Таро.

— Ну здравствуй, дерево.[26] – услышал я насмешливый голос мистера О`Ларри. — Ты арестован. И прекрати уже коверкать ирландский, Дэнгё-дайси.

— Господина что-то путает…

— Прекратите паясничать. Ваша песенка спета, — суровый голос инспектора Ланигана сопровождался звуком взводимого бойка. — Мы пришли арестовать вас по обвинениям в убийстве и шпионаже.

В следующий миг до нас донеслись несколько буцкающих звуков, грохот выстрела, громкий вскрик инспектора О`Ларри и сдавленное проклятие мистера Спока, после чего невысокий мужчина в рабочей одежде, словно кузнечик, перемахнул через заросли розовых кустов и бросился к ограде. Резво преодолев невеликое расстояние до забора он оттолкнулся от земли и, раскинув руки, перелетел ласточкой штыри ограды. Едва не задев их острия, приземлился на руки, перекатился колобком и оказался прямо перед нами.

О`Фарелл среагировал первым – бросился на фальшивого ниппонца, замершего в позе эмбриона на мощеной брусчаткой дороге, намереваясь навалиться на него всей массой, однако преступник крутанулся на месте, выбросив одну ногу далеко в сторону, подсек констебля под колени и сбил с ног. О`Фарелл рухнул на спину, приложился затылком о камни и затих, а ниппонец вскочил на ноги, сорвал с головы парик, отбросил его в сторону, и принял странную, явно не боксерскую стойку. Хотя то, что он намерен драться – это мне было ясно.

— Дэнгё-дайси, — я повел плечами, разгоняя по мышцам кровь. — Вы обвиняетесь в убийстве матери Лукреции, покушении на кражу, отравлении, шпионаже и сопротивлении при аресте. Я вас арестую и доставлю в участок.

Лжениппонец ничего не сказал, только неприличным жестом мои слова прокомментировал, хамло.

— Не стоит усугублять своего положения, — я двинулся вперед. — Сопротивление бесполезно. Живой или мертвый, но ты пойдешь со мной.

Ответом мне была лишь кривая усмешка. Ну что же, он напросился сам…

В общем, когда, несколько минут спустя, констебли и гвардейцы добежали до места нашей схватки, О`Фарелл начал подавать признаки жизни и пытался встать, а Дэнгё-дайси лежал у ограды будто сломанная кукла и тяжко стонал. Я сидел рядом с ним, тяжело привалившись к забору, взирая на все это одним правым глазом. Левый болел и стремительно заплывал.

Резвый малый оказался этот лжемонах, доложу я вам. Резкий, стремительный, необыкновенно быстрый, да еще бил, подлюка, и ногами, и руками, в такие места болезненные, куда и не в каждой уличной драке ударить решаются – влетело мне изрядно. Только нас в полиции тоже кой-чему учат, да и до того как стать констеблем, пай-мальчиком я не был, а этому сморчку хватило и одного раза, чтоб я его достал. Не помер бы еще чего доброго.

Ребята, как увидали чего с супостатом приключилось не сразу и решили за кем бежать – за фельдшером, или уже за священником. Хорошо, начальник караула у гвардейцев сообразительный оказался – мигом отрядил одного из бойцов за тышаховым лейб-медиком. Тут через розовые кусты и инспекторы с коммандером прорубились. Натуральнейшим образом прорубились – посредством шпаги мистера Спока.

Сам-то он не сильно пострадал, больше его форме не повезло, выкидывать ее теперь придется, похоже, а вот мистер О`Ларри аккуратно баюкал свою левую руку, предплечье которой оказалось насквозь пронзено садовыми ножницами. И ведь эту изогнутую гадость еще из него вытаскивать – оторопь берет, как это себе представлю. Ну и мистеру Ланигану тоже досталось: шляпу он где-то потерял, и на лбу его теперь прямо на глазах росла, наливаясь багрянцем и синевой, здоровенная шишка. Может стоило Дэнгё-дайси двоечку провести в корпус, а не одним ударом ограничиться?

— Однако, мы нашего визави сильно недооценили, — заметил инспектор Ланиган, подходя к ограде с внутренней стороны.

— Профессиональный убийца, сиречь нипонский шиноби, — буркнул мистер Спок, засовывая испачканную зеленью шпагу в ножны. — Едва ведь и не ушел. А дрался как, вы заметили? Потрясающая скорость движений и ударов.

— На каждого шустрого шиноби найдется ирландский констебль с финтом. — О`Ларри был бледен, в глаза бросалось, насколько больно ему любое, даже случайное движение рукой, а рукав его пиджака уже весь намок от крови, однако бодрости духа и присущей ему ироничности инспектор не утратил. — Приложите уже монету ко лбу, мистер Ланиган, пока шишка не превратилась в бушприт.

Весьма он мужественный человек, этот мистер О`Ларри, и среди констеблей уважаем – как за отчаянную храбрость (подумайте только, год назад, в одиночку, только лишь с револьвером Beaumont-Adams,[27] вышел задерживать пятерых грабителей!), так и за простоту в общении, да незлобивый характер.

Хотя, если уж говорить о его шуточке, никакого там финта и не было – был короткий прямой правой.

— Да, отделал нашего злодея Вильк изрядно, — старший инспектор извлек из кармана пенни, и приложил его к шишке. — Вы-то сам как, Брендан? На вас, по чести сказать, лица нет. Голова не кружится? Может быть вы приляжете, а мы позовем врача?

— Пустое, — О`Ларри попытался отмахнуться, но тут же скривился от боли. — Хотя, честно говоря, сожалею об отсутствии доктора Уоткинса. Он был чемпионом полка по боксу, и окажись здесь – могло и не случиться нужды в его навыках полевого хирурга.

— Рад, что вы в добром расположении духа и сравнительном здравии, инспектор. Надеюсь и задержанный не преставится после встречи с вашим полицейским чудовищем, — сухо заметил мистер Спок.

Это он сейчас вот меня что ли монстрой обозвал?

— Попридержите язык, морячок, — резко среагировал инспектор Ланиган. — Констебль Вильк не только сам вышел на след опасного преступника и, между прочим, шпиона, но и лично же его задержал, пострадав при этом ничуть не менее, чем ваша форма.

Коммандер уже было открыл рот, чтобы ответить нечто резкое, вступаясь за честь порватого мундира, но тут прибежал, наконец, запыхавшийся лысый толстячок с докторским чемоданчиком, — лейб-медик тышаха, не иначе, — и вокруг стонущего Дэнгё-дайси начались сущие шаманские пляски. Я про них, про шаманов и их обряды, в журнале "Этнографический вестник" как-то прочитал, пока мы в вивлиофике одного джентльмена в засаде на воров сидели.

Наконец с осмотром было покончено.

— При должном уходе жить будет. Перелом трех ребер справа и плеча правой руки, это уже со смещением, треснувшая ключица, ушиб грудины, контузия, сильное сотрясение мозга, ушиб спины, возможно трещина в правой лопатке, — вынес заключение лейб-медик. — Рекомендован строгий покой. Все что надо мой ассистент сейчас наложит, но переносить потом осторожно, не растрясти. Голова пострадала особо тяжело, как череп не разошелся только?

Ну да, тыковкой своей, о брусчатку, он приложился знатно, это я видал.

— Кто еще пострадал, — продолжил меж тем неуемный и, казалось, даже счастливый такому количеству пациентов, доктор. Видать, как кони застаиваются, так и он у тышаха хандрить начал, от одних и тех же хворей. — Констебль? Или… О Бог мой, сэр! Да вы же сейчас кровью истечете! Срочно в операционную!!!

Это он мистера О`Ларри углядел, понятное дело – они с коммандером и старшим инспектором успели забор обойти и к общей нашей толпе примешаться. Инспектор и впрямь дюже погано уже гляделся, а стоял сам, похоже, одним лишь напряжением силы воли.

В Арас ан Тышах его, аккуратно поддерживая, увели двое дюжих гвардейцев, при том лейб-медик постоянно крутился вокруг, и норовил сунуть О`Ларри под нос склянку с аммониачным спиртом.

Так вот нас с О`Фареллом и не попользовал элитный коновал, о чем мы, может, внукам бы рассказывали. Ну да не беда – инспектору он сейчас право же нужнее нас.

Совсем правда избежать внимания ескулапова племени мне не удалось (Ескулап – это такой древнегреческий бог по медицинской части – мне мистер О`Хара рассказывал). Едва мы вернулись в участок – злодейского лжениппонского лжемонаха аккуратно отвезли в гошпиталь Святой Маргариты, под конвоем разумеется, — и мистер Ланиган доложил суперинтенданту о результатах, как последний лично спустился в Зал Приемов и приказал мне, самым что ни на есть категоричным тоном, идти к нашему участковому фельдшеру на осмотр. Тот пощупал где неприятно, постукал где больно и вынес вердикт, что "пациент скорее жив чем мертв", однако узрев грозно сдвинувшиеся брови Старика, поспешил поправить свою "высокоученую" формулировку:

— Ничего страшного нет – несколько ушибов мякоти… простите, мягких тканей, да фингал. Сотрясения нет, потому как сотрясаться там не, — он покосился в мою сторону и запнулся на мгновение. Ну надо же, разумник какой, пупом земли себя мнит, констеблями, как черной косточкой, пренебрегает, а сам-то провалил экзамен на бакалавра. — Не очень просто. Кость толстая, крепкая, выдержит и не такое. К синяку надо прикладывать лёд… Ну и отдохнуть бы ему до завтра, полежать. Все и пройдет к утру. Ну, кроме бланша. Тому надобно недельку.

— Благодарю, — кивнул сэр Эндрю. — Так и поступим, пожалуй. Ступайте-ка домой, Вильк, приложите на глаз холод, и отдохните хорошенько. Завтра я вас в ночной патруль поставлю – в темноте ваш фингал будет незаметен.

Это что же, получается я еще сутки свободен? Вот неплохо!

Почти у самого выхода из участка мне встретился знакомый, которого я тут встретить ну уж совсем не ожидал – мистер Фемистокл Адвокат. Он внимательно наблюдал за дверьми и делал вид что прогуливается. Увидав же меня и вовсе просиял, да поспешил на встречу.

— Что с вами случилось, констебль, — без обиняков спросил он, едва мы обменялись приветствиями. — Неужто кто-то посмел не подчиниться полицейскому приказу?

— Истинно так, сэр, — подтвердил я. — Но горько о том сожалеет.

— Зная вас – ни секунды в том не сомневался, — горячо заверил меня журналист. — А я кстати хотел вас спросить, как вам понравилось то представление в опере?

— Весьма, — искренне ответил я, недоумевая, что репортеру светской газеты потребовалось от простого копа. — Не большой я знаток в этом деле, чего греха уж таить, но показалось мне представление выше всяких похвал.

— Вот! Я всегда считал, что человек вы по натуре чуткий и склонный к прекрасному. И мистер О`Хара вас так характеризовал.

— В самом деле? — удивился я.

— Да, — заверил меня газетчик. — Скажите, а слышали ли вы, что в Дубровлине нынче гастролирует Эмиль Рейно, изобретатель праксиноскопа и создатель оптического театра?

— Это тот, у которого рисованные человечки на стене ходят так, словно живые, — уточнил я. — Читал про это изобретение с полгода назад.

— Да-да, их еще называют "светящиеся пантомимы". Был вчера на его представлении по долгу службы, и, доложу вам, это полный восторг. Настоящий спектакль из света, такой триумф прогресса! И музыку мсье Рейно к постановкам пишет сам. Имеет оглушительный успех, леди Борзохолл уже получила его согласие на приватный показ в ее поместье, как особую изюминку даваемого ею бала, но об этом прошу вас никому – ужасный секрет.

— О, я буду нем как могила, — заверил я мистера Адвоката.

Да и кому б это я из высшей аристократии мог про то проболтаться? Эрлу Чертиллу разве – так он точно даже супруге не скажет. Разве что перед самым началом этого светопредставления.

— А я меж тем не зря вам это все рассказываю, — улыбнулся сотрудник "Светского хроникера". — Я, видите ли, все еще чувствую себя в долгу перед вами, мистер Вильк – ведь вы спасли мою карьеру. Так позвольте вам презентовать пару контрамарок в "Оптический театр Рейно" – он гастролирует в столице до конца недели, представления по вечерам, в шесть, семь и восемь часов соответственно.

Мой собеседник жестом фокусника извлек пару изукрашенных тиснением и гравюрами билета, с открытыми датами и временем.

— Ох, да не стоит, — пробормотал я в изумлении, однако рука моя сама потянулась к этим пропускам в волшебный мир науки, поставленной на службу человечеству.

— Берите-берите, или я категорически обижусь, — безапелляционно заявил тот.

— Даже не знаю как вас и благодарить, сэр, — я с благоговением принял контрамарки.

— И не думайте даже – это я у вас кругом в долгах! Впрочем… Знаете, а вы не видали случаем, это не мистер Колвилл сегодня заезжал в Третий участок на локомобиле с сиреной? Просто мы тут поспорили с одним коллегой по этому поводу…

— Именно он, — кивнул я. — Привез срочный билль ойряхтаса мистеру Канингхему.

— Да вы что, — изумленно всплеснул рукам репортер. — Прямо с заседания? Я слышал, что сегодня заседали обе Дойле по инициативе эрла Фартингдейла, все гадал, к войне это с Англией, или к отправке эскадры на помощь конфедератам, а это полицейский вопрос так высоко ушел. Вот чудно! Но какое же он имеет отноше… Помилуй Бог! Да неужто это связано с гибелью матери Лукреции?

— Более чем, — сущей бы я был свиньей, если бы не рассказал мистеру Адвокату после такого презента то, что завтра и так станет общеизвестно – пусть он первым напечатает, да прославится. Ну, не вдаваясь в подробности рассказать, разумеется – тайна следствия все же. — Полиции удалось разыскать лишившего ее жизни злодея. Он, кстати, известен в читающих вас кругах, хотя я не вправе сообщить подробностей и, тем более, имя.

— Потрясающе, — журналист простодушно хлопал глазами. — Молю вас, продолжайте, еще хоть что-то, или же я умру от любопытства.

— Преступник, под видом иностранного шпиона, внедрился садовником в резиденцию тышаха. Думаю – злоумышлял, — понизив голос сообщил я своему собеседнику новость. — Однако силами Третьего участка злодей был раскрыт, и ойряхтас собирался, дабы дать нам разрешение на его арест. За пределы Арас ан Тышах убийца не выходил, а внутрь уже нам нельзя – тышах для полиции лицо неприкосновенное, и дом где он живет, соответственно, тоже.

— И этот билль…

— Привез мистер Коллвил на локомобиле. А потом мы отправились арестовывать обвиняемого.

— И? — выдохнул мистер Адвокат.

— Арестовали, — внушительно произнес я. — Иначе и быть не могло. Мерзавец, правда, оказал сопротивление.

Я чуть склонился к газетчику, и вновь понизил голос:

— Имеются пострадавшие.

— До смерти, — ужаснулся мой бывший задержанный.

— Слава Святой Урсуле – нет, — поспешил успокоить его я. — Однако одного взялся лечить только личный врач тышаха. Он же, я понимаю, светило?

— Профессор медицины и доктор прикладной волшбы, — ошарашенно пробормотал мой собеседник. — Читает лекции о зачаровании хирургических инструментов.

— Вот, — с чувством произнес я. — Раненого-то в его операционную пара дюжих гвардейцев несла. Ну, вы понимаете.

— О, да!

— А вот большего я вам сказать, увы, не вправе. В одном могу заверить – следствие об убийстве практически завершено.

Мы тепло распрощались – у мистера Адвоката в глазах горели огни, прямо указывающие, что где-то поблизости летает его муза (это такой древнегреческий ангел женского пола с маленькой арфой – она играет, а творческий люд от этого сочиняет и лучше и быстрее. Мне мистер О`Хара рассказывал), а у меня все болело и койка манила как никогда. Лишь в конке я вспомнил, каким образом "Светский хроникер" подал прошлые мои, и нашего художника, откровения, да как потом это переврали прочие газеты, и внутренне приготовился к завтрашним крикам сержанта Сёкли "Где они взяли погибших при исполнении полисменов и целую банду?!!"

Вечером я не поленился сходить и купить свежий выпуск "Светского хроникера", удивив своим приобретением продававшего его ларечника донельзя. Что ж, я был практически прав. Статья на передовице называлась "Покушение на тышаха и смерть матери Лукреции раскрыты". Меня мистер Адвокат обозначил как "наш высокоинформированный конфидент в полицейском ведомстве Дубровлина".

Но до того я весь оставшийся день нежился на кровати, вставая лишь перекусить, да наковырять с ледника ледышек на новый глазной компресс, и при том умудрился почти дочитать книгу о увлекательных приключениях двух ученых в дебрях Амазонки и на вершинах Анд.

Эх, как знать, может и я, когда-нибудь побываю в местах не менее увлекательных?

Глава XIII

В которой у констебля Вилька спокойная и размеренная жизнь налаживаться начинает, но, увы, тут же и заканчивает.

Жизнь (и график дежурств) потихоньку возвращались в привычную колею. Шумиха с убийством матери Лукреции и обретением чудотворной иконы в прессе улеглись, полностью вытесненные кризисом в Прусско-Французских отношениях и развитием событий в Североамериканской войне, конфликтами между боливарскими республиками, увлеченно выясняющими, кому принадлежит очередная никому на самом деле не нужная сопка Великий Прыщ или как проходят границы по болоту Вонючие Хляби, а также очередным актом научной полемики о возможности реализации аэростата на ракетном движителе, прожект коего уже сколько лет тому как предложил российский инженер Третесский. Последнее сержант Сёкли, как и все кто дежурит по участку прочитывающий имеющуюся прессу, метко характеризовал как "аэросрач".

Не могу сказать, что возвращение жизни в более или менее привычное русло меня расстроило. Приключения, всяческие там неожиданности, выбивающие из колеи и ломающие привычный, размеренный быт, они хороши в романах, когда читаешь их лежа в уютной, залитой солнцем комнате, на кушетке, а вот в жизни они, как правило, никаких положительных эмоций не вызывают. У меня – так уж точно.

Взять хотя бы нашумевшее дело полугодичной давности, когда британские коллеги из Скотленд-Ярда расследовали в Лондоне бесчинства некоего трансильванского графа-вампира. Сколько бессонных ночей, сколько напряжения им пришлось вынести, сколько этот мадьяр[28] тогда им крови попил – как в прямом, так и в переносном смысле слова, — это же уму непостижимо! Кто, спрашивается, будучи в здравом уме, захочет таких приключений, вместо ловли обычных домушников, карманников и прочих убийцев с дебоширами и хулиганами? А ведь, поди, кто-то про то дело и книгу напишет потом, да такую, что читатели поучаствовать в событиях возжаждут!

Так что успокоение в жизни, связанное с поимкой Дэнгё-дайси, я воспринял с огромным облегчением, чего, однако, никак нельзя было сказать о мистере Ланигане, причина чему была довольно прозаична: злодей, казалось бы, вот он, в твоих руках, а сделать с ним ничего нельзя, даже допросить доктор не разрешает. Говорит, что наш шпион-преступник очень уж при аресте пострадал. У старшего инспектора от такого поворота в пьесе происходило обширнейшее разлитие желчи, челюсти он сжимал – аж зуб крошился… В общем, я ему на глаза старался не попадаться. Благо и ставили меня, покуда синяк под глазом проходит, на участки патрулирования, где требования к внешности констебля не столь высоки, как в районах обжитых или часто посещаемых людьми из высшего общества, а туда начальнику наших сыскарей выезжать, как правило, невместно. Ему дела сложные, могущие вызвать резонанс в свете, раскрывать положено.

Правда, попасть в "Оптический театр Рейно" нам вместе с Мэри так и не удалось – не совпали у нас с ней на неделе полностью свободные вечера. Тут я, однако, сумел выкрутиться: во время очередного визита в комнаты для прислуги особняка мисс О`Дэйбигалл, я, посовещавшись с мистером О`Генри, преподнес билеты хозяйке дома, с намеком на то, чтобы сопровождала ее туда именно Мэри. Дело шло к получению сержантских нашивок и свадебным колоколам, и в последнем-то участие нанимательницы моей ненаглядной было отнюдь не лишним: во-первых, женщины суть существа непредсказуемые, склонные менять свои приоритеты и решения в последний момент, чего, я надеялся теперь, старушка не допустит, а во-вторых, контракт у Мэри истекал только через восемь месяцев, и до того времени мисс О`Дэйбигалл могла и не позволить ей выйти замуж, не говоря уже о том, что за ней оставалось право на продление договора еще на год. Оно, известное дело, если уж припечет, невесты при таких обстоятельствах, бывает, попросту сбегают вместе с женихами. Только констеблю-то куда бежать? Особенно если его повышение ждет.

Старушенция подарок приняла благосклонно, побурчав, правда, для приличия, о "всех этих новомодных новшествах" и "наших временах", когда все было "совсем-совсем иначе и куда как благочиннее", однако было видно, что невзирая на свой преклонный возраст она крайне заинтригована, взбодрила ее возможность выйти под благовидным предлогом в свет, который уже и похоронил, поди, ее давным-давно.

Как рассказывала мне впоследствии Мэри, старушка (несмотря на годы остроту зрения не утратившая) была восхищена и потрясена двадцатиминутным представлением до глубины души, причем потрясение это сказалось на ее здоровье самым положительным образом. Она даже нанесла пару визитов и сама приняла нескольких посетителей, а также взялась принимать деятельное участие в судьбе внучек и внуков ее покойной сестрицы.

Ну и уже со слов мистера О`Генри, который мисс О`Дэйбигалл был искренне предан, и улучшению в ее самочувствии искренне рад, я узнал и о том, каким буйным цветом расцвела зависть прислуги женского пола в окрестных домах в отношении моей невесты. Оно и после оперы укусы на локтях не поджили у многих (особенно у тех, кому я когда-то безуспешно пытался уделить внимание), а уж стоило Мэри упомянуть о том, что ее-де жених билет ей в "Оптический театр Рейно" презентовал, да начать пересказ даже не только и не столько самого представления, а больше того, кто там был, да в чем – скрежет зубовный начинался на пару кварталов вокруг.

Медаль же мне тоже покуда попридержали, но это не из-за того, что Старик ее вручать не хотел, или кто-то в Наградном Департаменте противился – нет. И сама медаль "За служебное рвение", и наградной лист на нее, оформленный надлежащим образом, покоились в сейфе мистера Канингхема. Однако вручать ее должны в торжественной обстановке, непременно перед строем, с публикацией калотипического изображения награждаемого в "Криминальных известиях" (нашего департамента официальном издании), а у меня еще синяк вокруг глаза, как у редкого чайнского медведя панды. Запудрить его, разумеется, перед церемонией можно, но как при этом не заставить парней не ржать прямо не выходя из строя – этого, наверное, и сержант Сёкли не знает. Да и прозвище обидное какое дадут, типа Модистки, а мне это надо?

Вот, правда, даже невзирая на неподзаживший синяк, появление моей скромной персоны в окрестностях дома мисс О`Дэйбигалл начало вызывать настоящий ажиотаж среди женской части района. Этак вокруг меня молоденькие служаночки тереться начали, что мне приходилось чуть ли не дворами пробираться – чтобы, значит, Мэри не ревновала. А то увидела б, что я кому-то там из ее, как она называет, "подружаек", корзинку помогаю донести, а та вокруг увивается и липнет всем телом, так и быть непременно скандалу. Поди докажи женщине, что это не я какие-то преференции раздаю, а это их к Мэри завидки берут, и они, сугубо по дружбе, пытаются у нее увести перспективного жениха.

А что? Перспективного! Едва двадцать миновало, в полиции всего год, а уже без пяти минут сержант. Не каждый таким продвижением на служебном поприще похвастать может.

Я, правда, на такие девичьи потуги только посмеивался внутренне. Поздно спохватились, голубушки, нечего было в свое время носом крутить, да с эдаким надменным превосходством разговаривать, "мы-де и получше ухажеров видывали". Вот и милуйтесь теперь со своими кучерами да лакеями, и ждите, когда их карьер в гору пойдет, а я вон свою Мэри люблю, и только ей желаю сделать предложение. Токмо знать про то ей покуда рано.

Но, если отбросить подобные мелочи, жизнь, однозначно начинала налаживаться, и даже ремонт часов, которым я занимался практически весь последний месяц, был успешно мною завершен. Деревянную часть, правда, пришлось заказать у знакомого краснодеревщика, больно уж старые панели корпуса были обшарпанные, но вышло мне это не слишком дорого. Так что теперь я, единственный из всех живущих в доме констеблей, мог похвастаться настоящим маятниковым механизмом с боем. Не с шварцвальдской птахой,[29] и не карманный хронометр, конечно, но тоже вовсе даже неплохо.

Новые деревянные панели на корпус я тоже устанавливал и покрывал лаком сам, и лишь после того, как часы стали не только идти точно, но и выглядеть так, словно только что из мастерской, пригласил соседей полюбоваться результатами трудов.

Этакая моя "рукастость" среди жителей нашего полицейского общежития вызвала ко мне неподдельное уважение: не гвоздей, поди, нарубил и не ножик выточил, а со сложной механикой управился. Осматривание соседями часов и обсуждение их достоинств, порой и немного завистливое, плавно и как-то незаметно перетекло в празднование. Я не поскупился, и в честь такого торжественного повода достал пару бутылок однозернового виски, давным-давно прикупленных на всякий случай на вискокурне мистера Коффи (поддержал дело бывшего коллеги,[30] так сказать) и предложил мой успех малость спрыснуть. Добрые соседки тут же, буквально моментально, накрыли во дворе большой стол, натаскали кто чего, мужчины тоже извлекли на свет божий, кто эля, кто бренди или рома из своих упрятанных от жен запасов, а Леган Стойкасл и вовсе расщедрился на горшочек сакэ, когда-то приобретенного им у мистера Сабурами. Тут же, в большом котле, из доброй половины этого всего и остатков хранящегося в погребе варенья был организован пунш, а в другом, на несильном костерке, началось приготовление стобхэча.[31]

Посиделки удались на славу и затянулись до самой темноты, притом те из соседей, кто возвращался с дежурства, присоединялись к общему празднованию, внося свою лепту из напитков и угощений, а когда Леган принес скрипку, так и танцы начались. Дежурный патруль к нам во двор даже заглядывал, чтобы подивиться – что за праздник у нас такой, да по какому поводу.

В потреблении горячительных напитков, конечно, никто особо не усердствовал. Многим, и мне в том числе, на следующий день надо было заступать на службу, да и попросту не принято у нас тут напиваться допьяна, так что утром, сколько сержант к нам не принюхивался, ничего неблаговидного не нашел.

— Тэкс, Вильк, часовых ты мой дел мастер, — резюмировал по результатам осмотра мистер Сёкли. — Чтоб тебе время тянулось подольше, становишься сегодня на спецпост, охранять недоубитого тобой ниппонца. В палату никого, кроме доктора и сопровождающих его сестер милосердия не впускать, наружу тоже не выпускать никого.

— Полагаете, Дэнгё-дайси уже сможет попытаться сбежать, шкипер, — с сомнением ответил я. — Он, как мне думается, сам еще и до ветру ходить не в состоянии. К тому же, я слыхал, он там прикованный лежит.

— Умничать прекращаем, — рыкнул сержант, — а берем ноги в руки и идем в гошпиталь Святой Маргариты, сменять Хайтауэра после ночной смены. И поторапливаемся, поторапливаемся молодой человек!

Так меня и подмывало меня ответить мистеру Сёкли словами из читанной полгода назад книги восточных сказок, — "Слушаю и повинуюсь", — только вот не оценил бы он, боюсь, такого.

Здание гошпиталя некогда принадлежало королевскому семейству, и в разное время повидало среди своих хозяев немало ненаследных принцев и принцесс, было пристанищем двух или трех фавориток, затем было передано под нужды посольства Святого Престола, в те смутные времена, когда Папа держал в Эрине чрезвычайного посланника, и лишь в прошлом веке, когда миновала опасность распространения в благословенной Ирландии англиканской ереси и апостольский нунциий перебрался в особняк, содержать который было подешевле, трон решил озаботится свирепствовавшими в столице хворями, и передал строение ордену Камиллианцев.[32] В настоящее время гошпиталь почти целиком перешел в ведение женской ветви этого ордена, насчитывая в своем штате всего двух братьев-монахов имеющих дипломы докторов медицины – остальные же врачи являлись светскими лицами: кто на постоянной основе, по ангажементу, а кто и бесплатно, хотя и не регулярно – по велению сердца. При том сестрами милосердия и сиделками оставались исключительно камиллианки. Не без гордости за родной город могу отметить, что Дубровлинская община их немногочисленного нынче ордена – самая большая в Европе, что, как мне кажется, нашей столице лишь на пользу.

Конечно, за свою многолетнюю историю нынешнее строение, где расположился гошпиталь Святой Маргариты неоднократно расширялось, достраивалось и перестраивалось, превратившись нынче в разномастный комплекс, где строения времен едва ли не Бриана Бору соседствовали с вполне современными корпусами.

Центральное здание, старинное, в романском стиле, из толстого камня с окошками-бойницами и все еще сохранившимися галереями для лучников, но пристроенными готическими башнями с химерами и узорчатыми балюстрадами многочисленных балконов и террас, как раз и стало пристанищем для Дэнгё-дайси. Ирония судьбы – обитель, носящая имя избавительницы от неправедного суда, клеветы, наветов и беззаконного приговора нынче охраняла убийцу аббатисы от вполне правомерного допроса.

До самого гошпиталя я добрался от участка пешком – благо они расположены не очень далеко друг от друга, и трястись в полицейском фургоне никакой нужды нет. Осведомившись у сидящей на приеме пожилой сестры-камилланки, где мне можно увидеть архиатера, и, следуя полученным от нее инструкциям, вскоре отыскал кабинет главы гошпиталя.

Как и следовало ожидать, оказался он лицом духовным – высокий сухопарый но статный мужчина с усталыми глазами и уже необязательной в наши времена тонзурой, облаченный в черную сутану с красным крестом на груди – традиционное одеяние монахов и священников ордена, — он представился отцом Эгидием. Представился без всякого небрежения, словно равный, хотя в Имперском Табеле о рангах звание его соответствует не менее чем пехотному майору, а узнав кто я, и зачем прибыл, осенил пастырским благословением и взялся лично проводить меня к посту.

— Не стану скрывать, констебль, — сказал он по дороге, — мне не по душе то обстоятельство, что в гошпитале находится закованный в кандалы человек. Да, он убийца и преступник, но и им наш орден не отказывает в помощи, как не должен отказывать и любой добрый христианин вообще-то. Возможно, что он опасен, хотя я и тешу себя надеждой привести эту заблудшую душу к покаянию, когда он пойдет на поправку. Но держать несчастного больного на цепи, словно дикого зверя… Это дикость и варварство какое-то.

— Этот несчастный больной едва не убил двух вооруженных инспекторов, офицера флота Его Величества, одного констебля и еще одного изрядно отдубасил, отче, — ответил я. — Боюсь, что другого выхода у полиции просто нет.

— Сейчас он не опаснее новорожденного котенка, — печально улыбнулся отец Эгидий. — Поэтому я попрошу вас, мистер Вильк, если во время дежурства вам покажется что-то подозрительным – не стоит пускать в ход свисток иначе, чем по первой, ну на крайний случай второй форме.

— Но отчего, — изумился я.

— Я не ученый, я только врач, — вздохнул священнослужитель. — Но опыт подсказывает мне, что близкое от людей с подобными травмами применение ваших волховских свистулек сказывается на больных самым печальным образом. Вплоть до летального исхода.

Разумеется я тут же пообещал архиатеру что воспользуюсь свистком только если выхода у меня не будет никакого. Пусть лжениппонец и заслужил петлю, но если он помрет до того, как ответит на вопросы инспектора Ланигана – тот меня со свету сживет. И будет при этом прав, пожалуй.

По пути к нам присоединилось несколько врачей и сестер милосердия – как я понял, любезность отца Эгидия имела и прагматическую сторону: вот-вот должен был начаться врачебный обход пациентов. Что ж, простому констеблю и не стоило рассчитывать на излишнее к своей персоне внимание.

Впрочем, указав мне на сидящего у входа в отдельную палату Хайтауэра, камиллианец вновь преподал мне свое пастырское благословение.

— Ну слава Господу и всем Его апостолам, — увидав меня Мозес поднялся со стула и от души, с хрустом потянулся. — Я чуть не помер со скуки за время смены.

— Что же так, — спросил я. — Неужто нечем было заняться?

— Не то слово, — подтвердил Хайтауэр. — Дежурный врач – надменная скотина, словом не перемолвится – не с монашками же мне было разговоры вести, им же окромя как о вере запрещено.[33] Из чтива тут тоже одни медицинские справочники с журналами, в которых я не смыслю ни бельмеса, да жития святых. А это чтение я еще с воскресной школы переношу слабо. Даже покурить нельзя – дым, мол, не положено. Хотел было забить тайком трубочку, покуда не видит никто – да какое там. Постоянно кто-то туда-сюда шлындает, а с поста не отойдешь. Даже оправиться приходится в палату ходить – ниппонцу ночная ваза покуда без надобности. Думал уже там и подымить малость – благо окно у него широкое, воздух хорошо проходит, если рамы открыть, не учуял бы никто, да только ну как оно и вправду ему от этого заплохело бы? Зато ты глянь, что мне тут презентовали!

Мозес ухмыльнулся и вытащил из внутреннего кармана деревянный пенал, внутри которого оказалась небольшая, источающая сильный кофейно-миндальный запах сигара.

Я вот курение не одобряю. Табак – удовольствие не дешевое (еще бы, из-за океана привозят), особенно табак хороший – а толку от него никакого нету. Сплошной перевод денег на дым, так все финансы в трубу выпустить недолго. К тому же видывал я тех, кто курит долго – кашляют по утрам, словно в угольных копях трудятся, да и одышка их быстро одолевает. Нет уж, не про нас такое удовольствие. Вон, если нравится Хайтауэру на такое деньгу тратить – пожалуйста, а меня увольте.

— Ладно, пошли клиента принимать, — усмехнулся Мозес, увидав, что я не тороплюсь выказать зависти или восхищения. — Мне еще в участок бежать, прежде чем с подушкой встретиться.

И, аккуратно убрав сигару обратно в пенал, добавил:

— После ужина выкурю эту штукенцию.

Дэнгё-дайси выглядел немногим лучше, чем при нашей последней встрече, шторы в его палате были задернуты (как объяснил мне вполголоса Хайтауэр, на любой резкий звук или запах и яркий свет у него пока сильное раздражение и боли, это от, если Мозес ничего в диагнозе не перепутал, черепной травмы головы, которую я устроил убийце), пациент, прикованный к тяжеленной кровати лежал не шевелясь и слабо дышал – спал наверное. Приняв смену и расписавшись в журнале сдачи-приема поста, я сел на стул у входа в палату, и уже начал прикидывать, что бы это мне выдумать, дабы убить время, когда из-за поворота вышли еще два человека. Один из них в такой же, как и у отца Эгидия, сутане, ничем не примечательный джентльмен средней комплекции, явно был вторым монахом-лекарем в гошпитале, а вот рядом с ним… Рядом с ним шел доктор Уоткинс.

Увидав меня он приветливо и, как мне показалось, удовлетворенно даже улыбнулся.

— О, какая удача. Здравствуйте, констебль Вильк.

— Доброго утра, сэр, — ответил я поднимаясь.

— Позвольте вам представить, дорогой Мартин…

— Уже давно брат Власий, Джон, — поправил мистера Уоткинса монах.

— Да, разумеется. Позвольте представить вам мистера Вилька, который и обеспечил вас столь тяжелым пациентом. Тот самый "Чудотворный констебль". Констебль – это мой старый друг и коллега, в миру носивший имя Мартина Макдугласа, а ныне принявшего имя брата Власия, лечащий врач нашего Дэнгё-дайси.

Интересно, а что доктору Уоткинсу тут надобно? Неужто и он служит в гошпитале? Но нет – у него же частная практика. Если слухи о его способностях детектива хоть вполовину правдивы, то он вышел на след Шарлоты Баксон, и тот привел его именно сюда. А означает это очередную порцию приключений. Кончилась твоя спокойная жизнь, Айвен.

Глава XIV

В которой констебль несёт дежурство справно, но согласно своему разумению, попутно знакомясь с распорядком приема пищи в гошпитале, а вред курения становится полностью доказан.

Конечно, я не стал препятствовать доктору Уоткинсу осмотреть пациента брата Власия. Человек он проверенный, благонадежный, и со следствием по делу об убийстве матери Лукреции сотрудничает с самого начала. Может я и чересчур вольно, конечно, трактовал инструкцию по охране объекта, но дурного в визите мистера Уоткинса к Дэнгё-дайси не видел ровном счетом ничего. Лженнипонец – больной, отчего бы лечащему врачу и не вызвать стороннего специалиста для консультации? А покуда тот консультирует, то является сотрудником гошпиталя, и вход в палату, стало быть, ему разрешен. По-моему так.

У больного врачи пробыли, впрочем, недолго. И правильно – чего там осматривать? Где у фальшивого монаха чего сломалось или ушиблось и так известно, опрашивать его тоже смысла нет – чай не чихает и не кашляет, источник болезни выяснять не надо. А спроси у него доктор где и что болит… Так я не медик, но и сам за больного отвечу: все болит. А нечего было сопротивление при аресте оказывать.

От Дэнгё-дайси брат Власий и доктор Уоткинс пошли осматривать прочих пациентов камиллианца, оставив мня скучать в коридоре. Хорошо, что по пути я прикупил утреннюю газету, полистал, сидя у входа на стуле.

Нынче основной новостью стало испытание подводного корабля "Лир" на острове Холбуолин. Вот уж не знаю, какими посулами на него моряков набирали – не так уж много времени прошло, как подобную монстру в Киле испытывали, так потонул их "Брандтахуэр", и все. Нет, вот не положено, если вам интересно мое мнение, человеку под водой плавать, аки рыбе. Ежели б Господь того хотел, так плавники нам дал.

Газета, впрочем, рапортовала об успешных испытаниях. Ну и слава Богу, что не потоп никто.

Надолго мне, впрочем, чтения не хватило – изрядно я за время службы в полиции в нем преуспел, да и в письме тоже, — и вновь пришлось выдумывать себе занятие. Ну вот не могу я просто сидеть и ничего не делать, а просто в потолок пялиться, или в стенку там. Угнетает меня такое времяпрепровождение. Грусть-тоска снедает.

Увы, отправляясь на дежурство я никак не мог предполагать, что отправлюсь в гошпиталь Святой Маргариты, иначе хоть танграм[34] бы прихватил. Тоже, конечно, пустопорожнее занятие, но хоть как-то занимает.

Тут как раз подоспела сестра милосердия, собиравшаяся войти к Дэнгё-дайси по своим сестринским делам, но я, твердо помня инструкцию, без доктора пускать ее отказался. Мало ли, кто кем прикинуться может. Инспектор О`Ларри, вон, как-то раз даже в леди переодевался, чтобы убийцу поймать. И поймал! Притащил в участок, нижней юбкой связанного.

Монахиня поджала губы, выказывая мне свое неодобрение, и унеслась разыскивать доктора, бормоча себе под нос что-то о том, что делать-де ей больше нечего, как со всякими там, которые исполнять свои обязанности не дают, пререкаться. Так что и она надолго меня не заняла. Зато, нежданно-негаданно, я увидал среди снующих по коридору монахинь знакомое лицо.

— Сестра Евграфия! Мое почтение, — поприветствовал я старушку, поднимаясь.

— Ах, констебль! Это вы, — облачена она была в одеяние камиллианской сестры милосердия. — Что вы тут делаете? Неужто заболели?

— О, нет, — покачал головой я. — Я здесь по службе. Но что тут делаете вы?

— Я так и не смогла смириться со смертью нашей аббатисы, — печально вздохнула она. — Все в обители напоминает мне о ней, причиняя душевные страдания. Я больше не могла там находиться, констебль, а перебираться в другой город в моем возрасте… К счастью, в ордене Святого Камилла отнеслись с пониманием к моему горю и несколько дней назад я сложила с себя урсулинскую сутану. Теперь вот тут за больными хожу, полы мою…

Мы перемолвились еще несколькими фразам, я искренне и от души пожелал сестре поскорее обрести душевный покой на новом поприще, и она удалилась по своим делам. А мне даже ненадолго интересно стало – пустил бы я ее к Дэнгё-дайсе без врача или нет? После некоторых размышлений я пришел к выводу, что нет, не пустил бы. Она, конечно, человек мне известный, и к делу по которому наш убийца в госпитале лежит прямое отношение имеет, как и мистер Уоткинс почти, только инструкция ясно гласит – сестер милосердия без доктора не пускать. К тому же монахинь разных в гошпитале много, а Уоткинс один.

Через пару минут подошел ко мне и джентльмен из пациентов, не старик еще, но уже в летах – видно было что тоже скучает. Облачен он был в темный халат поверх пижамы, а при ходьбе опирался на тросточку, изрядно приволакивая левую ногу.

— А-а-а, выходит мистер Хайтауэр уже сменился. Доброе утро, констебль, — довольно дружелюбно обратился он ко мне.

— Доброе утро, мистер?..

— О`Ширли, Оэн О`Ширли, галантерейщик, к вашим услугам.

Ага, ну с этим больным все понятно – то-то, я гляжу, халат из больно уж добротной материи сделан. Не бедняк, какие лечатся в гошпиталях за казенный кошт, а зажиточный бобыль, предпочевший оплатить лечение в отдельной палате гошпиталя, вместо того, чтобы нанимать сиделку. Этакое нынче среди мелких буржуа модно.

— Айвен Вильк, к вашим, — ответил я.

— Что-то знакомое… Вильк, — нахмурился он. — Вы не знаменитость, случаем?

— Ну что вы, сэр, простой констебль.

От нечего делать я поддержал беседу с мистером О`Ширли, да и тому, видимо, хотелось поболтать, так что мы, прямо скажем, разговорились.

Оказался галантерейщик вдовцом, недолгий брак коего с белошвейкой Консалдиной не принес детей, и единственным человеком, который несколько скрашивал его серые будни, был постоялец, снимавший мансарду дома О`Ширли, некий молодой гвардейский сержант Шон Бац-Кастлмур… Хотя "скрашивал", как мне кажется, это несколько не то слово, которое следовало бы применить в данном случае. Не давал покоя – вот что скорее, если верить словам почтенного буржуа. То дебоши пьяные устраивал, то драки с индсменами из гуронского ЕИВ Конвоя, постоянно задерживал ренту… Кажется и за покойной супругой мистера О`Ширли волочился… В общем, к удовлетворению моего собеседника, мы достаточно легко сошлись во взгляде на гвардейцев, как на бузотеров и вертопрахов.

Впрочем, и сам галантерейщик показался мне тем еще прохиндеем и продувной бестией. Отчего – не скажу, но сложилось такое ощущение. Больно уж взгляд был у него хитрый.

В гошпитале же Святой Маргариты оказался он нечаянно и нежданно: разбирал хлам в подвале, да наткнулся ногой на что-то острое.

— Лечусь вот теперь, заживаю понемногу, — подвел итог О`Ширли. — Оно, знаете ли, мистер Вильк, я подсчитал, у камиллианцев уход лучше и дешевле, чем доктора с сиделкой нанимать. Общество опять же какое-никакое, а не сидишь словно сыч в комнатах. Того же мистера Грю Фелониуса Мексона взять – интереснейший субъект, вот только дымит как паровоз, ну просто без перерыва. Бедолага Хайтауэр весь вечер провожал его завистливыми взглядами, когда тот выходил покурить на балкон.

Галантерейщик кивнул на украшенную витражами дверь в конце коридора.

— Или вот Эдуардо Перец, бакалейщик. Никогда не относился к испанцам хорошо, но какие рецепты он рассказывает, местный повар записывать не успевает… Кстати, скоро завтрак – здесь его подают довольно поздно, так что если желаете заморить червячка, констебль, я скажу сестрам, чтобы принесли и вам мисочку каши.

Обычно-то я всегда перекусить не против, тем более если угощают, но тут уж чересчур ранним время мне для обеда показалось – только аппетит перебивать. К тому же как раз сегодня я прихватил с собой на смену пару сэндвичей, кои, завернутые в чистую тряпицу, покоились сейчас во внутреннем кармане моего кителя.

— Благодарю вас, сэр, но не стоит. Вот если только к обеду или меренде[35] проголодаюсь…

— Обедов тут нет – больным вредно переедание, говорят. А в два часа пополудни легкий перекус всегда, — проинформировал меня О`Ширли. — Обычно дают что-то печеное, булочку там, или пирожок, кусочек омлета, довольно небольшой, впрочем, и компот из сушеных яблок.

Вот и прекрасно. Аккурат к моим сэндвичам в компанию – до конца смены этого хватит. А там и к Сабурами заглянуть будет можно.

Тут галантерейщик узрел, что остальные страдальцы потихонечку тянутся по коридорам в одном направлении – видать к гошпитальной столовой, — и тоже заторопился туда.

Чуть позже меня навестила и сестра Евграфия, тоже поинтересовавшаяся, не желаю ли я мисочку кашки – добрейшая старушка ей-же-ей. Обещалась выбрать мне в меренду пирожок покрупнее, да и омлета кусочков хоть парочку.

— Вы, констебль, мужчина крупный, — сказала она, когда я начал отнекиваться, что неловко мне, мол, объедать больных людей. — Вас кормить надо посытнее и побольше, иначе тогда-то как раз и расхвораетесь. Я, знаете ли, в этом хорошо разбираюсь – мой покойный муж был точно такой же здоровяк.

— Вы состояли в браке, сестра, — изумился я.

— Никто не рождается монахиней или старухой, — печально улыбнулась она. — Когда-то давно я тоже была молода и любима. Увы, Господь призвал моего мужа к себе, на небеса…

Монахиня промокнула одинокую слезинку в краю глаза рукавом своей сутаны.

— Напрасно вы отказываетесь от завтрака, констебль. Но, думаю, я смогу уговорить нашего повара выделить вам два пирожка.

Я не стал удерживать ее, когда сестра Евграфия поспешила распрощаться. Думаю, это очень тяжело, близких людей терять. Когда дедушка умер, а затем, год спустя, и мать сошла в могилу от чахотки, я был еще мал – всего-то десять мне исполнилось, когда мамы не стало, — и полностью не осознавал всего. А тела отца, не вернувшегося после ночной смены я так и не увидал. Хотя и было мне тогда уже шестнадцать лет, и уже два года как махал молотом на фабрике – взрослый уже совсем, — а все ж не верилось мне в то, что папа умер, пусть и сказывали мужики с его бригады, будто видали, как он поскользнулся да в канал полетел. Оно, коли уж на то пошло, я и сейчас сердцем в это не верю. Разумом-то понимаю конечно, да.

После завтрака мистер О`Ширли вновь подошел перемолвиться словечком, но ненадолго на сей раз – вскорости должны были начаться процедуры, и пациентам предписывалось находиться в это время в палатах.

— Сейчас-то нога поджила, почти и не кровит, считай, — поделился со мной галантерейщик. — А поначалу бинт постоянно к ноге присыхал, а она у меня жуть до чего волосатая – первый раз как дернули, так я и света белого невзвидел. Не столько и рану потревожили-то на самом деле, сколько волосья повыдирали. Эдакая, как французы говорят, эпиле – причем за мой же счет.

Не хотелось ему на перевязку. Волосы на ноге заново отрасли, наверное.

Скучать в одиночестве, когда мистер О`Ширли набрался духу, наконец, встретиться с Асклепием (это такой древнегреческий бог от медицинской службы – мне мистер О`Хара рассказывал), мне пришлось недолго, впрочем – вновь явился доктор Уоткинс. Один, на сей раз.

— Как самочувствие, констебль, — улыбнулся он. — Изжога прошла?

— Это все пирожки миссис Хобонен, — смутился я. — На обед в участке и не достанешь ничего больше.

Экая, однако, незадача. Он, выходит, догадался, что его консультацию я тогда получил задарма. Неловко-то как.

— Не злоупотребляйте ими, и содой тоже, — мягко произнес доктор. — Лечить надо причину, а не следствие – а то до дырки в желудке долечитесь.

— Что же это, сэр, теперь и не обедать вовсе? — удивился я.

— О, нет, эдак можно заполучить катар желудка, — ответил мистер Уоткинс. — Поступите проще: ведь все равно весь Третий участок перекусывает у мистера Сабурами время от времени. Так договоритесь с ним, чтобы Хейхотиро в обед приносил нужное количество порций. А за доставку доплачивайте по фартингу. И вы нормально поедите, и "Цветку вишни" малая прибыль.

— Вы гений, доктор, — воскликнул я. — Как же мы раньше до этого не догадались?

— О, это сравнительно новая метода, — улыбнулся доктор. — Появилась в Неаполе[36] не так уж и задолго до вашего рождения и покуда распространена мало, но, полагаю, за ней большое будущее. Однако я рад, что вы в добром здравии. Ведь в добром?

— Совершенно верно, сэр.

— Хм… А вот, положим, тот констебль, которого вы сменили, он тоже себя чувствовал хорошо?

Это что же, доктор патрульных полисменов пользовать собрался что ли? К чему это такие расспросы, иначе?

— Прекрасно, — отвечаю, — спать только хотел. А так – доволен был как удав. Кто-то ему сигару хорошую презентовал, так он до утра ее сохранил, сейчас поди, после завтрака, дымит на крылечке, наслаждается, значит.

Тут доктор аж в лице переменился. Такое оно у него стало, словно призрака увидал.

— Фамилия, — резко выдохнул он. — Где живет?

— Мозес Хайтауэр. В полицейском нашем доме живет, в служебном.

— Вы-то не ели или не пили тут ничего?

— Нет, сэр, а…

— И не вздумайте, если жизнь дорога, — рявкнул доктор Уоткинс и бегом бросился к лестнице.

И вот к чему бы это?

Впрочем, где-то через час я выяснил к чему. Сначала с улицы разнесся вой полицейской сирены и шум приближающегося локомобиля, затем на лестнице раздался топот множества ног, свистки по первой форме и крики "Посторонись" (я, на всякий случай, поднялся со стула и взял дубинку в правую руку, готовясь защищать вверенный объект), а затем из-за поворота коридора вылетели мистер Ланиган, размахивающий своим "Веблеем Р.И.К.", и дежурный наряд в полном составе.

— Слава всем Святым и ангелам Господним, — увидев меня воскликнул старший инспектор убирая оружие в кобуру под пиджаком. — И на посту, и живой!

— А что, кто-то уже и умер, сэр? — задал я довольно глупый в такой ситуации вопрос.

— Хайтауэр, — кивнул Ланиган. — Его убило курение.

Глава XV

В которой констебль Вильк подвергается допросу, оказывает любезность коммандеру Споку, договаривается о снабжении участка качественным питанием и идет к свахе.

— Вспоминайте, Вильк, вспоминайте все подробно, — требовательно произнес мистер Ланиган. — Все подозрительное, все непонятное, все вспоминайте.

Бедолагу Хайтауэра действительно убило курение. Верхний, оберточный, лист той сигары, что ему подарили, был аккуратно удален и заменен на другой. Перед заменой, впрочем, во внутренние листы был помещен цианистый калий – именно его-то запах я и принял за аромат миндаля. Несчастный Мозес, после того как отметился в участке, вернулся домой, плотно позавтракал (а какой же сон на пустое брюхо?) и присел на лавочку, покурить. От смертоубийственного презента он успел сделать едва ли и пять затяжек, когда яд, смешавшись со слюной, проник в его организм. Так он и умер, — сидел-сидел, да и упал, — с выражением редкостного благодушия на лице. Хоть не мучился перед смертью…

Кроме меня и старшего инспектора, в кабинете которого и происходило дознание, присутствовали еще коммандер Спок, инспектор О`Ларри, все еще носящий руку на перевязи, дабы не тревожить рану, и доктор Уоткинс. Последний выглядел довольно понуро – он опоздал спасти Хайтауэра всего на минуту.

— Что рассказывать, не знаю я что рассказывать, — из моей груди вырвался тяжелый вздох. — Прибыл на место несения дежурства, принял смену, заступил, происшествий не было.

— Припомните, мистер Вильк, — обратился ко мне мистер Уоткинс, — Вы говорили, что констеблю Хайтауэру преподнесли сигару. Не знаете – кто?

— Увы, сэр, — ответил я. — Он не говорил, а я и не поинтересовался. Просто сказал он мне, что курить все дежурство хотелось, а отойти он не мог, да и в палате задержанного не решился…

— А?! — воскликнул старший инспектор. — Что скажете, доктор? Может быть ядовитым дымом хотели нашего клиента убрать?

— Нет, — Уоткинс поморщился. — Дым цианида токсичен, но не многим более чем дым фабричной трубы. Яд под действием температуры разлагается. Убрать хотели именно охранника.

— Выходит, убийца находился в гошпитале Святой Маргариты, — резюмировал мистер Спок. — И не просто находился, но был там по праву, раз убитый принял презент. Это либо врач, либо пациент.

— Безусловно, — кивнул инспектор О`Ларри, и обратился ко мне. — Констебль, скажите, а вас не пытались отравить? Ну, положим, предлагали еду, или питье? Может быть кто-то в палату пытался попасть?

— В палату, сэр, да, пыталась одна из сестер. Я сказал ей, что без доктора пустить не могу и она ушла. Потом так и не вернулась.

— Это стоит проверить, — пробормотал мистер Ланиган.

— И покормить, сэр, да, пытались.

— Вот как? Это интересно, — заметил мистер Спок. — И кто же?

— Пациент гошпиталя, некто Оэн О`Ширли, галантерейщик, как он мне представился, — ответил я. — Лечит бытовую рану ноги. Если позволите мне высказать свое мнение, то изряднейший лисован и продувная бестия, но человек беззлобный, как мне показалось.

— Берем? — спросил мистер О`Ларри.

— Спугнем, — ответил инспектор Ланиган. — Да и какое мы ему предъявим обвинение? Надобно про него разузнать, если не смылся еще.

— Гошпиталь оцеплен моими людьми, не мог он уйти, — сказал коммандер.

— И все же торопиться не стоит, — произнес доктор Уоткинс. — Я верю в редкую наблюдательность констебля Вилька, он бы наверняка почувствовал фальшь в словах этого галантерейщика. Порасспросить о нем можно и нужно, потом стоит поговорить с ним… Не выдавая своих подозрений, разумеется. Но ведь его могли и использовать, причем исподволь, так, что он этого даже не заметил.

— Резонно, — ответил старший инспектор. — Надо навести об этом О`Ширли справки.

— Если позволите, сэр, — я кашлянул. — Он упоминал, что мансарду в его доме снимает гвардии лейтенант Шон Бац-Кастлмур, эсквайр. Возможно он будет предвзят, мне показалось будто они не ладят, но кто же еще смог бы рассказать лучше, кроме как его покойная жена, что мистер О`Ширли из себя представляет, кроме как постоялец?

— Гвардеец, — инспектор Ланиган сморщился как от зубной боли. — Нам он наговорит… Коммандер, вы не сочтете за труд?

— Это и в моих интересах, — улыбнулся мистер Спок. — Навещу его вечером, он как раз сменится с караула. А мистер О`Ларри пусть с таинственным видом поприсутствует – я не стану его представлять. Хм… Однако мне знакомо это имя. Бац-Кастлмур… Не тот ли, что был замешан в деле с подвесками Ее Величества?..

— Простите, — удивленно изогнул бровь старший инспектор.

— Вам не положено об этом знать, джентльмены, прошу меня простить, — ответил коммандер, и вполголоса добавил. — Да, однозначно тот…

Затем мне задали еще несколько незначительных вопросов, да и отпустили восвояси. Смена моя почти закончилась к тому времени, на посту у ложа Дэнгё-дайси уже находился сдвоенный пост, и удерживать меня в участке никто не стал.

Как и планировал, после смены я отправился в "Цветок вишни", дабы малость заморить червячка. К удивлению моему, на полпути я был настигнут коммандером Споком, лицо которого выражало все что угодно, вплоть до смущения, но только не начальственное превосходство.

— Констебль, — он начал без обиняков, — я прошу вас оказать мне одну услугу.

— Разумеется, сэр, — ответил я, мысленно попрощавшись с обедом. — Чем могу вам помочь?

— Понимаете ли, — контрразведчик малость стушевался, но тут же взял себя в руки. — В этом году я должен получить повышение с переводом в Киото, а вы, я слыхал, большой знаток ниппонской кухни, чего о себе я сказать никак не могу. У людей своего круга, поймите, я спрашивать совета не решаюсь, но не хотелось бы в колонии выглядеть невеждой, незнакомым ни с местными реалиями, ни с церемониями ниппонцев, включая застольные – этак ведь и конфуз выйти может. Не могли бы вы мне порекомендовать место, где я смогу все это изучить?

Ну это да. Подсуропят свои – это как пить дать. Повышения-то всем хочется.

— Сказать по чести, сэр, ниппонских церемоний я и сам не знаю, но, убежден, мне известно кто может ввести вас в курс, — ответил я. — Разумеется, мистер Сабурами. Он и ниппонец, и самурай, как они называют эсквайров, сэр. Я как раз к нему и следовал, так что прошу, если угодно, со мной. Палочками пользоваться научу, если желаете, и сам, это несложно.

Итак – обед мой спасен. Ура! Ну и оказать любезность этому джентльмену я вовсе не против. Мне не сложно, а ему и Короне только на пользу.

В такое время в "Цветущей вишне", обыкновенно, достаточно многолюдно, и этот день не стал исключением. Посетители, в основе своей люди богемы или светские эпатиры, к визитам констеблей привыкли давно, и на меня никакого внимания ровным счетом не обратили (ну, за исключением мистера О`Хара, который обедал за дальним столиком в обществе двух девиц своего возраста, и дружелюбно помахавшего мне рукой в знак приветствия), а вот форма коммандера вызвала неподдельный интерес. Не каждый день в ниппонскую ресторацию высокопоставленные офицеры заглядывают.

Мистер Спок, впрочем, чего-то подобного видимо и ожидал, а потому не обратил ровным счетом никакого внимания на заинтересованные взгляды.

Я сразу провел его к мистеру Сабурами, представил их одного другому, и кратко изложил суть дела, после чего, оставив их договариваться, прошел за один из немногочисленных свободных столиков. Договорились ниппонец и моряк довольно быстро, после чего в руки мистера Сабурами перекочевало несколько ассигнаций, и его сын, Хейхотиро, удалился вместе с коммандером в отдельный кабинет. Оно и правильно – показывать перед окружающими свое неумение пользоваться приборами мистеру Споку было бы неловко. Да и ученичество, оно дело такое, что праздных зевак не терпит.

Отправив коммандера обучаться ниппонской премудрости кушать не ложкой, а двумя палками, сам содержатель заведения присел за мой столик, который как раз закончили сервировать две молодые ниппонки-подавальщицы.

— Айвен-сан, мне нерьовко бырьо спрашивать у тюса[37] Спока, когда мы с ним договариварьись об уроках, но быть может вы знаете, в каком кругу он будет общаться в Киото? — спросил он, присаживаясь напротив. — Вкушать пищу у гейши, в деревенской рьачуге, придорожном трактире и во дворцах знатных рьюдей принято по-разному. Чему мне учить его?

— Наверняка не скажу, сэр, — ответил я. — Но, думаю, следует учить всем видам. Коммандер служит в контрразведке флота.

— В кэмпэтай, — в глазах владельца "Цветка вишни" мелькнуло удивление, преклонение и еще что-то такое… надежда что ли? — Вы правы, кэмпэю надо знать все способы и традиции. Однако, это займет куда борьше чем тот месяц, о котором мы договорирьись.

Мистер Сабурами заметно пригорюнился.

— И вовсе не вижу никакого повода для уныния, сэр, — этакому моему настрою способствовали, не в малой степени, ароматы от еды на моем столе. — Мистер Спок отлично знает, что обучение делится на несколько ступеней: начальная или приходская школа, каковую закончил я, затем средняя, потом следуют колледж или реальное училище, а затем и университеты с академиями. Сейчас он поступил на первую ступень обучения – надо ему лишь об этом напомнить.

— А ведь вы правы, Айвен-сан, — лицо Сабурами просветлело. — У нас иная система обучения, поэтому я о таком подходе и не подумарь.

Он уже хотел было вернуться к своим делам, но тут я вспомнил совет доктора Уоткинса, и принялся уговаривать почтенного владельца заведения организовать питание Третьего участка на неаполитанский манер.

— Как-как? — удивился мистер Сабурами, когда я растолковал ему итальянскую методу. — Посетитерьи едят не в зарье, а где им удобно, на срьужбе ирьи же вовсе дома? Это… очень необычно, Айвен-сан. Нет, иногда, по предваритерьным заказам так дерьается, но чтобы каждый день? Никогда о таком не срьыхарь.

— Недавнее изобретение в ресторанном деле, — пояснил я. — Мистер Уоткинс, вы знаете его, полагает это делом весьма прибыльным. Сами посудите, сколько человек желало бы, да не может посетить "Цветок вишни" по разным обстоятельствам, да и зал, к тому же, не безразмерен. А так они смогут насладиться вашей кухней при любом раскладе, и принести вам дополнительный доход. Разве же это плохо? Вот, взять хотя бы наш участок – каждый обед по полторы дюжины порций как минимум. А и в иные места люди потом захотят также горячую еду получать.

Ниппонец задумался ненадолго, что-то прикидывая, а затем разочарованно пожевал губами.

— Придется нанимать еще одного повара и расширять кухню, — сказал он. — Это съест практически весь доход.

Нет, ну надо же?!! Вот о чем доктор не подумал. Ну да мы, ирландцы, народ изворотливый.

— Ба, удивляюсь я вам, мистер Сабурами. Да зачем еще один повар? Не лучше ли попросту жениться?

— Как жениться, — изумился тот.

— Обыкновенно, как все женятся, — невозмутимо ответил я.

— Но… На ком?

— Странный вопрос, сэр. Разумеется, что на женщине. На ком же еще? И Хейхотиро ваш будет под женским доглядом, опять же. Без матери молодому человеку тяжело – это я по себе знаю, сэр.

— Немногие захотят связать свою жизнь со стариком, а тем паче с азиатом, — горько ответил трактирщик. — Собственно, навряд рьи вообще кто-то.

— Ну, во-первых, какой же вы старик? Сколько вам лет? Пятьдесят?

— Пятьдесят два, — он тяжело вздохнул.

— Вот видите? Вполне вы в подходящем возрасте. Мой прадед как раз в ваши годы женился в третий раз на моей прабабке.

— Скорько раз он на ней женирься, — узкие глаза мистера Сабурами стали круглыми.

— На ней – в первый и последний раз, — невозмутимо ответил я. — После того как дважды овдовел. Во-вторых же, знаю я одну женщину, которая с удовольствием за вас пойдет.

Ну, Айвен, куй железо пока горячо – весь Третий участок надеется на тебя. Правда, покуда об этом не знает.

— Она аккурат кухаркой и служит, в том же, кстати, доме, где и моя невеста горничной. Согласитесь, неумеху держать бы там не стали. Правда, ей уже тридцать лет…

— Впорьне пригодна для деторождения, — задумчиво ответил мистер Сабурами, и в глазах его появилась эдакая мечтательность что ли, такая знаете ли романтическая томность. — А что же, она так уж и жерьает замуж?

— Не то слово, сэр, — заверил я его. — Она, прошу прощения, уже в тех летах, когда восторгов и вздохов под луной не надо, а хочется крепкого мужского плеча и устроенности, супруга знаете ли такого, чтобы чувствовать себя как за каменной стеной. Вот ну совсем как вы. Опять же, сэр, у вас дворянское происхождение, а одно только это немаловажно. Определенно – она будет на седьмом небе от счастья, если вы ее посватаете.

— А она что же, хороша собой, — осторожно поинтересовался ниппонец.

— Вполне. Правда, есть один недостаток. Она будет на пару дюймов выше вас.

— Это вовсе непрьохо, — спокойно отреагировал Сабурами. — Дети будут росрьые. А она что же, относитерьно, гм, женских форм, дородная?

— Ну не как мать Епифания, конечно, но как-то, — я обрисовал в воздухе объемные прелести Ультаны О`Дарра, добрейшей и веселейшей субретки, которая и впрямь служит кухаркой в доме миссис О`Дэйбигалл.

"Разборчива я в юности слишком была, а теперь и не нужна никому, перестарок", — вздохнула она, когда я, однажды, поинтересовался, отчего она, при всех ее несомненных достоинствах, включающих между прочим и умение готовить просто потрясающий черничный пирог, так и не вышла замуж.

— Это очень хорошо при родах и кормрьении, — кивнул мистер Сабурами. — А какого же цвета у нее ворьосы?

— Очень светлые, почти что и блондинка, но с рыжеватым таким вот, знаете ли, отливом. Да вон, поглядите на мистера О`Хара, нашего участкового художника – точь-в-точь такого цвета, только шелковистые и мягкие. Коса – так в три моих пальца толщиной!

— Ох, как замечатерьно, — вздохнул в очередной раз трактирщик, но тут же затревожился. — А стопа, что же стопа? Борьшая?

— Ноги она мне, конечно же, не демонстрировала, сэр, но моя Мэри говорит, что они иногда заимствуют одна у другой туфельки. А у нее ножка на дюйм-то всего и длиннее моей ладони.

— Верно и кожа у нее чистая?

— Чистая, и очень светлая, — кивнул я. — И даже зубы все при ней.

— Ах, как бы мне ее увидеть хотя бы одним грьазком, — ну вот то-то же, а то "старый"…

— Нет ничего проще, мистер Сабурами, — ответил я. — Через полчасика она отправится в лавку зеленщика на Кухулин-плёс, — каждый день туда ходит в одно и то же время, — и я совсем не вижу причин, отчего и вы не можете приобретать себе зелень в той же лавке и в то же время.

На том мы и порешили.

Через полчаса с небольшим, — я едва успел поесть, — мы вдвоем были на рынке, где закупалась продуктами прислуга изрядной части знати и богатеев Дубровлина. Я издалека показал мистеру Сабурами Ультану, как раз входившую в лавку, сам же отошел поговорить с видневшимся неподалеку Стойкаслом.

— Айвен, ты что тут делаешь, дружище, — изумился тот, узрев меня.

— Забочусь о пропитании, причем не только о своем, Леган, — ответил я, и вкратце рассказал ему о неаполитанской методе и своем хитром плане.

— Ну, старина, если у тебя все выйдет, тебе памятник надо поставить, — восхитился тот. — Подумать только – нормально есть во время дежурств, причем именно тогда, когда захочется – да это же просто праздник! Тебя парни будут на руках носить!

Тут на выходе от зеленщика появился ниппонец, галантно придержавший дверь перед выходящей Ультаной, и я поспешил перехватить его.

— Ну и что же скажете, сэр? — спросил его я.

Хотя мог бы и не спрашивать, глядя на его мечтательное выражение лица.

— Вопрьощенная Бэнтэн, — восторженно прошептал почтенный трактирщик.

Ну, не знаю кто такая[38] эта леди, но видимо очень хороша собой, коли он о ней так отзывается.

— Кстати, у меня есть знакомая сваха, — улыбнулся я. — Если желаете, то немедленно пришлю ее к вам.

— Вы меня обяжете до конца дней, Айвен-сан, — взял себя в руки мистер Сабурами и церемонно мне поклонился.

— Пустое, мне все равно это почти по дороге домой. Кстати, так что насчет доставки еды в участок?

— Присырьайте заказы, констебль, присырьайте – будем доставрьять, — ответил ниппонец. — Хоть прямо сейчас присырьайте.

Сначала я, разумеется, заглянул в участок, чтобы порадовать парней новостью. Дежурный наряд, только что умявший пирожки миссис Хобонен, встретил известие тяжелыми взглядами. А вот сержант Сёкли, которому жена присылает в обед горячего из дома с одним из внуков, тот наоборот, поглядел с одобрением и некоторым уважением даже.

— Соды скушайте, джентльмены, соды, — посоветовал я констеблям, и поспешил по известному мне адресу.

Четверть часа спустя я уже стучал в нужную дверь.

— Констебль, вы? — удивлению хозяйки не было предела. — Если это из-за того недоразумения с молодым мистером О`Хара…

— Ни в коем случае, мэм, не из-за этого, — ответил я. — Требуются ваши профессиональные услуги свахи. Одному почтенному ресторатору необходимо организовать Айтин Гусак[39] и чем быстрее, тем лучше. Должен предупредить, что он ниппонец и в летах, но я уверен, что вы справитесь с этой нетривиальной задачей, мисс Бурпл.

Глава XVI

В которой констебль Вильк снова оказывается в гошпитале, добрый доктор разрешает послабление в режиме, а злоумышленник получает подушкой по голове.

Следующая смена у меня должна была случиться очень и очень неспокойной. Во-первых – ночное дежурство. Во-вторых, именно на эту ночь была запланирована облава. Где конкретно и кого должны были ловить, этого нам до самого инструктажа при заступлении не доводили, дабы не проболтался никто, но и так ясно, что не в богатых районах. Опять подпольные бои с тотализатором, притоны и игорные дома, видимо, разгонять придется, а если перед сменой начнут оружие выдавать, так и на бандитское логово натравить могут.

Главное, чтоб не вышло как в прошлый раз – снес я с петель дверь плечом, врываемся внутрь, а там, сказать смешно, тараканьи бега устраивают. Оно мало того, что ставки на них смешные, так ведь и законом разрешены без уплаты сборов. Устроитель тотализатора только раз в месяц должен в казну полсоверена уплатить, и все.

А инспектор О`Ларри, который тогда с нами был, он тараканов на дух не переносит. Брезгует ими до полного омерзения – даже для того чтобы придавить рукой прикоснуться не может. Такая вот у него, по-научному говоря, фобия. Так он как "скакунов" увидал, до того его перекорежило, такое зло его взяло, что приказал он нам все кверху дном перевернуть – чего это вы, мол, такие-сякие, запираетесь, если ничего предосудительного не делаете? Долго проваландались там, а так и не нашли ничего – только изглыздались все, словно чушки.

Ну да, Бог милостив – может нормально все пройдет…

В этот раз милость Господня явилась мне в виде бурчания сержанта Сёкли: "И так народу не хватает, где я им на сдвоенный караул у недоприбитого ниппонца людей возьму? — и тут взгляд его остановился на мне.

— Вильк, — скомандовал он мне. — Значит так, чудотворный ты мой, сегодня опять заступаешь в гошпиталь. Ты у нас герой – двоих стоишь, за четверых жрешь. Дуй, давай, покуда конка ходит! И чтоб у меня без происшествий!

Вот так я вновь к камиллианцам и попал. И снова без какого-то занятия – не уснуть бы ночью, на стуле сидючи…

Однако и тут моя счастливая звезда не изменила мне, послав мистера О`Ширли. Может у инспектора Ланигана он и подозреваемый, я не знаю, да и прохиндей поди, как все торговцы, но малый, как по мне, добрый.

— А, мистер Вильк, — поприветствовал он меня. — Опять в нашу юдоль скорби, констебль? И один? После того переполоха по двое ставили у этой палаты. Кстати, а что там произошло?

— Умер констебль, дежуривший до меня, сэр, — секрета тут никакого нету, можно и сказать. — Подозревают, что здесь отравился чем-то.

— Ай-я-яй, ну надо же, — сокрушенно покачал головой галантерейщик. — Какая беда! А я-то все думал, чего ж это ко мне инспектор приходил, вопросы задавал? Не курю ли я, спрашивал, да несколько раз… А что же, не курю, да-с. Это вот мистер Мексон себе деньги на ветер пускать позволяет… А что, Грю в чем-то подозревают?

— Насколько мне известно – нет, сэр, — ответил я. — А с чего вы это взяли?

— Ну как же, инспектор так настойчиво расспрашивал, кто у нас из больных курит, да что, да много ли, да кто сигары, а не трубку, да у кого они в футлярах-хюмидорах хранятся, а ведь только у мистера Мексона такие-то и есть. Его что же, теперь арестуют? По подозрению? Ой, а в чем?

Я несколько опешил от такого словесного напора, однако от необходимости осознавать такую кучу вопросов и что-то отвечать меня спасло появление высокого и нескладного джентльмена лет сорока – лысого как коленка и длинноносого как удод, — облаченного в черную пижаму и длинный полосатый шарф, обмотанный вокруг шеи.

— Оэн, вы балбес и олух Царя небесного, — мрачно произнес он, приближаясь к нам. — Ваше квохтанье слышно на весь этаж. Подозревают меня! Ха! Да меня тут обворовали! Украли хюмидор с сигарой, а они не мало стоят, доложу я вам.

— Грю, да я же за вас переживаю, — мистер О`Ширли крутанулся на месте как волчок. — А что бы было кабы вы оказались злодеем и вас арестовали? А? Не спорю, мистер Перец очень занимательно рассказывает рецепты, я уже через полчаса его монологов чувствую лютый голод, но ведь он совершенно не играет в Блэк-Джэк, а вы у нас тут признанный мастер. Кто ж составил бы мне партию-другую перед сном?

— Определенно, на такой незамутненный эгоизм нельзя обижаться, — пробормотал мистер Мексон, после чего повернулся ко мне, смерил долгим взглядом, а затем вдруг улыбнулся и спросил: – Констебль, а вы в вист играете? А то Блэк-Джек мне, говоря честно, уже осточертел, а четвертого мы себе в компанию сыскать никак не можем.

— Ну, если в две колоды, да с десяткой-онером, — задумчиво ответил я. — Но я ведь, в некотором роде, при исполнении, и не уверен, что мне…

— Ну вот и прелестно, — перебил меня Мексон. — Столик перенесем из моей палаты, она ближе всего к вашему посту. Дежурного врача уговорит Эдди с помощью повара, Оэн – сестра милосердия на вас. Кто у нас сегодня в крыле блюдет за порядком?

— Добрейшая Евграфия, — с воодушевлением произнес мистер О`Ширли. — С ней мы уладим дело, она была клиенткой моего папеньки еще до пострига и мне благоволит. Значит, в две колоды, да при десяти понтах,[40] констебль? Вы знаете толк в игре.

И, не дав мне возразить даже слова, пациенты гошпиталя Святой Маргариты умчались реализовывать свой план.

Я, на самом-то деле, не большой любитель играть в карты, но иной раз, с соседями, собираемся во дворе, или у кого-то в квартире (да и мальчишкой когда был, тоже поигрывал порой). Ставки делаем по фартингу, так, лишь бы поддержать удовольствие, и не думаю, что трое почтенных буржуа попытаются меня сегодня раздеть. Да я им и не дам. Коли не задастся у меня нынче игра, так проведем три-четыре роббера, да погоню их спать – режим, мол.

Опять же, четверо взрослых сильных мужчин, в случае нежданной ситуации, это куда как лучше одинокого констебля.

Менее часа спустя Грю Фелониус Мексон уже принес небольшой круглый столик (невзирая на изрядную худобу, тащил он его, взявшись за единственную ножку, без каких-то видимых усилий) и канделябр на пять свечек. Затем, с двумя табуретами, явился довольный донельзя Оэн О`Ширли, горделиво поведавший нам об устранении помехи со стороны дежурной сестры милосердия и выложивший на стол две запечатанные колоды.

— Между прочим, джентльмены, — поведал он нам, — не только продаются в моей лавке, но и выполнены по моим личным эскизам одним молодым дарованием. Бац-Кастлмур все надеется заказать ему свой портрет, но поскольку вечно без денег…

Галантерейщик издал сдавленный смешок и доверительным тоном добавил:

— Я попросил сделать джокер похожим на своего постояльца.

Приглядевшись к упаковке карты, на которой красовалось изображение короля пик, обозначающего, как известно, царя Давида (это мне уже не мистер О`Хара, а сержант Сёкли рассказывал), я обнаружил в самом уголке знакомый автограф.

— Пускай поторопится с заказом, сэр, иначе так и останется в истории шутом, — посоветовал я. — Об этом "молодом даровании" уже писали в "Светском хроникере", и отказывается от заказов он покуда лишь потому, что пишет полотно, призванное произвести настоящий фурор.

— Да что вы такое говорите, констебль, — всплеснул руками мистер О`Ширли. — Это мне что же, стоит придержать оставшийся тираж?

— Лучше закажите новый, на бумаге лучшего качества, коллекционный. В ограниченном количестве, — флегматично посоветовал мистер Мэксон. — Если художник прославится, то сделаете на реализации хорошие деньги. А если и нет, так со временем все одно отобьете свои вложения. Качество рисунка, признаюсь, весьма недурно. Господа, покуда мистер Перец отсутствует, я, пожалуй, выйду на балкон выкурить сигару.

— А и верно, стоит сходить за еще одним табуретом, — добавил галантерейщик. — Значит, коллекционный набор?.. Завтра же телеграфирую в типографию!

Хм… Интересно, каков был уговор у мистера О`Хара с мистером О`Ширли? Если наш художник выполнил работу за разовый гонорар и навсегда, то, получается, хитрый галантерейщик не будет ему выплачивать никаких привилегий. А на что нужна слава, если она не приносит тебе доход?

Едва мои будущие партнеры по висту удалились, — двух минут не прошло, — как из-за поворота появились плотный смуглокожий брюнет средних лет, облаченный в ярко-бордовый халат поверх небесно-голубой пижамы и… доктор Уоткинс собственной персоной.

— Ну что же вы такое говорите, мистер Перец, — втолковывал врач своему спутнику. — Брат Власий попросил его подменить, приглядеть ночь за его пациентами, а вы меня закрыть глаза на нарушение предписанного режима пытаетесь сподвигнуть.

— Hostia, medico![41] – экспрессивно воскликнул больной, размахивая руками. — Какое нарушение? Мы же не собираемся бегать по коридорам с дикими криками, пить вино и приставать к монашкам! Мы чинно-благородно сядем вон за тот столик, зажжем свечи, распишем несколько партий для лучшего сна, и разойдемся по своим палатам. Ну, кроме вот этого бедняги, что вынужден будет скучать у входа к этому вашему арестованному, причем совсем без дела. Дайте нам занять его хоть на пару часов – он-то вам что сделал?!!

Доктор Уоткинс повернулся ко мне, удивленно вскинул брови, хмыкнул и произнес:

— Ну хорошо, мистер Перец, можете порадовать своих друзей из соседних палат – однако после полуночи я отправлю всех спать, так и знайте. Констебль, а вас я попрошу на пару слов.

Обрадованный пациент тут же умчался, а доктор Уоткинс отвел меня на пару шагов в сторону.

— Констебль, а вы что же, один нынче дежурите? — спросил он.

— Да, сэр, — подтвердил я.

— Однако, если я верно помню, мистер Ланиган дал распоряжение установить у палаты сдвоенный пост.

— Это правда, сэр, — отрицать всем известное не было никакого толку. — Но людей не хватает, а нынче ночью запланирована облава.

— Понимаю. Там будут важны не столько сила, сколько количество, — задумчиво ответил доктор. — И все же, я вас прошу, будьте начеку. Дэнгё-дайси идет на поправку, через неделю его, вероятно, позволят допросить. У злоумышленников осталось совсем немного времени для того, чтобы заставить замолчать его навсегда… Ну или выкрасть, хотя это совсем уж маловероятно.

— Сэр, вы можете не сомневаться – мимо меня и мышь не проскочит, — заверил я мистера Уоткинса. — А когда мы будем играть, я сяду напротив входа в палату, и дверь в нее открою. Газовые рожки в коридоре скоро погасят, насколько я знаю, а свет от нескольких свечек навряд ли будет помехой охраняемому.

— Надеюсь на ваше благоразумие и здравомыслие, мистер Вильк, — вздохнул доктор. — Если что, я буду поблизости, и револьвер мой держу при себе.

Что ж, добрый доктор с оружием, это серьезная подмога, в случае чего.

Четверть часа спустя, когда освещение уже было практически везде погашено, я, с господами О`Ширли, Мексоном и Перцем расположились за столиком, у самого входа в палату, дабы расписать несколько партий под неторопливую беседу обо всем и ни о чем одновременно. Сквозь открытую дверь в палату мне был прекрасно виден лежащий на койке Дэнгё-дайси, — даже несмотря на то, что канделябр со свечами был расположен между ним и мной, — и окна-бойницы в его палате, через которые едва ли и кошка смогла войти спокойно. Впрочем, читывал я романы о старинных строениях со всевозможными потайными ходами…

Видимо именно потому, что я не мог посвятить все свое внимание игре, удача не спешила мне навстречу. Не то, чтобы я проигрывал, но и выигрыш мне не светил ни в коем разе. Так, колебался, что называется, при своих, то отыгрывая пару пенсов, то проигрывая столько же.

Мои партнеры по игре также особо не усердствовали, впрочем, скорее получая удовольствие от самого процесса – лишь экспрессивный мистер Перец постоянно кипятился при проигрыше, но и отходил практически мгновенно. При этом он не умолкая рассказывал нам о всевозможных блюдах, каковые готовят в разных концах мира, и появлению сосущего чувства под ложечкой препятствовало лишь то, что он не делал различия между рецептами вызывающими аппетит, и рецептами, вызывающими омерзение. Когда он рассказывал о хиндусском методе кушать мозг обезьянок, так нас всех чуть дружно и не сдурнило.

— Эдуардо, друг мой, давайте уж лучше про напитки, — попросил его мистер Мексон. — Этак мы от представления заморских кушаний и расхвораться можем.

— Действительно, — поддержал его мистер О`Ширли, — напитки, что ж в них может быть отвратительного? Их из всякой дряни не делают.

— Ну не скажите, — усмехнулся Перец. — Вот в Дай-Вьете в вино желчь живой змеи добавляют, в Чайне – гекконов, это такие, знаете ли, ящерицы, а в мексиканский мескал кидают личинку долгоносика или гусеницу. Это уж не говоря…

— Умоляю – ни слова более, — взмолился галантерейщик. — Я долго этого не выдержу!

— Долго и не выйдет, — отозвался мистер Мексон, достав из кармана пижамы хронометр и поглядев на его циферблат. — Мы успеем сыграть не более одной партии, поскольку доктор разрешил нам всем посидеть лишь до полуночного часа. Всем, кроме мистера Вилька, разумеется.

— Бедолага, как же вы будете здесь до утра, без еды, без питья, — посочувствовал мне мистер Перец.

— Ну, без еды я долго могу…

— А о питье я для вас, друг мой, позаботился, — радостно заявил мистер О`Ширли. — Дражайший Эдуардо давеча поделился со мной рецептом тонизирующего напитка из шиповника и меда – без змей и гекконов, не беспокойтесь. Шиповник у меня есть, мед тоже, так что аккурат перед тем, как идти сюда, я взял у сестер кипяточка, заварил, и теперь напиток уже должен бы настояться.

— Должен, — подтвердил испанец.

— Даже не знаю, как вас благодарить, — начал было я.

— Пустое, мне это ничего не стоило, — отмахнулся галантерейщик, — Да и мысль, сказать по чести, не моя. Ну-с, а мы с Эдуардо и Грю, с вашего позволения, пропустим по стаканчику наливки перед последней партией. Мне только нынче вечером сосед прислал. Очень крепкому сну, знаете ли, способствует. Я покуда за бутылками и стаканами, джентльмены, а вы, мистер Вильк, тасуйте колоду. Ваш черед.

Вернулся он практически моментально, с двумя стеклянными бутылками в одной руке, и четырьмя стаканами в другой.

— Извините, констебль, вам не предлагаю, — произнес мистер О`Ширли, откупоривая один из сосудов, — Вы на посту. Зато вот эта бутыль полностью в вашем распоряжении. Теплая еще, но это не страшно.

— Даже и к лучшему, — кивнул в ответ мистер Перец. — Ну что же, констебль, можно и раздавать.

Видимо наливка соседа и впрямь обладала каким-то успокоительным воздействием, поскольку к исходу уже первого роббера финальной партии все трое пациентов камиллианского гошпиталя отчаянно зевали, я же, от настойки О`Ширли, напротив, ощущал прилив сил и бодрости, так что к концу игры, в целом, по результатам всех партий, стал богаче на гроут и один фартинг.

Джентльмены разошлись почивать, прихватив стулья и табуреты (добрейший галантерейщик, впрочем, один стакан мне оставил), я же остался скучать на стуле, практически в полной темноте – лишь фонари в противоположных концах коридора давали некое подобие освещения, да свет луны через бойницы в палате слегка разгонял тьму.

Время тянулось медленно, и даже вечного "развлечения" ночного патрульного – прислушиваться к звукам улицы, – я был лишен. В гошпитале стояла тишина, лишь откуда-то издалека, время от времени, раздавался чей-то богатырский всхрап, да разок сестра Евграфия проскользнула по коридору по каким-то своим делам – кажется, утку чью-то выносила, я не разглядел. Похоже, она даже не заметила меня в темноте, да и я не стал ее беспокоить.

Не знаю уж, сколько времени прошло точно с того момента, как я остался на посту в полном одиночестве, навряд ли более чем два часа, если судить по тому, как теплая бутыль с настойкой шиповника (к коей я еще пару раз за это время приложился) остыла, когда мой организм недвусмысленно мне намекнул, что обильно пить на таком посту, это не самая умная идея из тех, что приходили мне в голову. Впрочем, эту проблему я, по недолгому размышлению, решил довольно споро: в палате Дэнгё-дайси, под кроватью, отчетливо виднелась ночная ваза, которой сам пациент пользоваться покуда еще не мог, так как являлся лежачим больным. Так отчего ею не воспользоваться лицу, его охраняющему, коли уж оное лицо отойти и на миг не может? Решительно не вижу – отчего.

Закончив дело в палате фальшивого ниппонца и вернув сосуд на место, я сделал шаг, чтобы вернуться на место, когда, неожиданно, почувствовал сильнейшее головокружение, в глазах у меня потемнело, а к горлу подкатила тошнота. Я покачнулся, оперся рукой о стену, и тут на меня накатила ужасающая слабость. Дыхание мое сбилось, мысли, до того предельно ясные, спутались, и по всему телу выступил обильный пот. Мне подумалось, — вяло как-то, без малейших эмоций, — что надо крикнуть, позвать на помощь, но в горле тут же образовалась сухость подобная той, о какой я читал в книге, описывающей пустыню Сахара. Сиплый хрип вырвался из моей глотки, ноги, помимо воли, подкосились, и я упал на колени, стукнувшись еще при том о стену головой. Искры в глазах на миг прояснили мое сознание – я вытянул руку, пытаясь найти, за что ухватиться, нашарил одну из двух подушек на постели, потянул ее, и рухнул на пол, стащив ее за собой. Дэнгё-дайси издал приглушенный стон.

Где-то на границе моего меркнущего сознания билась мысль о том, что надо выползти в коридор, крикнуть, как-то еще позвать на помощь… Не знаю, где я нашел в себе силы, чтобы приподняться, выпрямиться – так при этом и не выпустив подушку из правой руки, — мне это не помогло все равно. Миг, и я упал спиной на стену палаты, тут же съехал по ней, оказавшись на корточках, и все. Больше у меня ни сил, ни желания двигаться не было. Лишь гулко ухала кровь в ушах, вызывая у жалких границ оставшегося разума некое подобие раздражения.

— Все. Потух, — раздался от двери тихий голос. Я едва различил его. — Долго ж тебя пробирала отрава, здоровяк… Жаль тебя, миленький, конечно – ты и правда напомнил мне Джоша. Извини, ничего личного.

Несколькими секундами позже, — а может и целую вечность спустя, — передо мной появилась неверная тень, остановившаяся у кровати. Темнота уже почти полностью застила мне глаза, и различал я лишь смутный размытый силуэт.

Дэнгё-дайси что-то прошептал на своем языке (а может и на нашем, от шума в ушах я почти не различал его слабого голоса).

— Все будет хорошо, — ответила тень. — Теперь все будет хорошо.

Затем неверный силуэт изогнулся, лжемонах издал какой-то стонущий звук, а тень, изрядно увеличившаяся, выпрямилась, а потом рухнула на койку, перегнувшись буквально пополам. Началась возня, Дэнгё-дайси приглушенно издавал невнятные звуки.

"Эва, да это ж его подушкой душат", понял я. И тут же родилась мысль: "Надо это прекратить".

Я попробовал пошевелиться, и ничего не вышло. Тогда я напряг все силы, всю свою волю вложил в одно единственное движение, возопил мысленно, "Святая Урсула, не оставь меня при исполнении! — и паралич отступил. На одно только мгновение, но отступил. Я резко выпрямился, оттолкнувшись ногами от пола, круговым движением руки обрушил по прежнему зажатую в руке подушку на то место, где должно было находиться голове "тени" и издал приглушенный полурык-полурев. Тень охнула и осела на пол, а следом, с высоты всего своего немалого роста, на нее рухнул и я – как был, стоймя, попутно перевернув мной же недавно заполненную ночную вазу. Затем меня вырвало, прямо на придавленную мной фигуру, и сознание мое погасло окончательно.

Глава XVII

И последняя, в которой все тайное становится явным, а также рассказывается о том, что было после, и чем закончилось.

— Констебль… Констебль, — голос раздавался глухо, как через вату, а затем в нос мне шибанула едкая аммониачная вонь, заставившая меня завертеть головой. — Констебль, вы меня слышите? Жив, господа, опасность миновала.

Я открыл глаза, и тут же зажмурился – из окна неподалеку, прямо мне в лицо, падал яркий солнечный свет. Смутно помнились какие-то голоса, что кто-то меня теребил, куда-то таскал, кажется мне еще и желудок промывали, и на все это накладывался негромкий стук в бубен, однотонное невнятное завывание на непонятном языке, да запах дыма и степных трав.

— Где я? — помимо воли вырвался у меня вопрос.

— Все там же, мистер Вильк, в гошпитале Святой Маргариты, — донесся до меня знакомый голос. — Только уже в качестве пациента.

Я, наконец проморгался, и смог оглядеться. Чистое светлое помещение, с казенной окраски стенами – сразу видно, что не для жилья оно, — не слишком большое, но и не чрезмерно маленькое. В центре непонятный стол-кровать с прикрепленным над ним электросветильником (в настоящее время – погашенным), на котором я и лежу, шкафчики, столики, разная посуда, явно медицинского назначения, и повсюду множество врачебных инструментов самого пренеприятного вида.

Кроме меня в комнате присутствовали еще трое. Двое – в обычных таких врачебных фартуках, в каких доктора пациентов пользуют, а еще один… Я проморгался, и даже потер глаза, будучи убежден, что у меня начались галлюцинации. Между двумя медиками стоял доктор Уоткинс. С полосами белого и синего цвета на щеках, в вышитом бисером кожаном плаще-накидке поверх костюма, и роуче[42] с рогами, на голове. В одной руке доктор держал бубен, а в другой – нечто вроде погремушки из тыквы. Вид у него был измученный.

— Вы в операционном блоке, голубчик, — просветил меня один из "нормальных" врачей. — Вас отравили, пришлось токсины из организма выводить. Как себя сейчас чувствуете, констебль? Слабость, тошнота, головокружение?

— Тошноты, пожалуй, что и нет, — ответил я, прислушавшись к ощущениям своего организма.

— Ну еще бы, там особо-то и нечем, — усмехнулся второй "нормальный" доктор, постарше и с бородкой. — Хотя кабы не коллега Уоткинс, могли бы так просто не отделаться.

Он повернулся к доктору-сыщику, и с чувством добавил:

— Я, должен признать, в восхищении! Соединить воедино методы фармакологии, шаманизма и ароматерапии – да это же прорыв!

— Ароматы – составная часть шаманизма, — устало ответил мистер Уоткинс.

— И все равно! Вам непременно надобно дать об этом статью в "Медицинском вестнике" и сделать доклады в соответствующих обществах. Пойдемте, коллеги, пусть санитары отнесут больного в его палату, а мы обсудим как это вот все в научном свете преподать.

Врачи удалились, а вместо них появилось двое дюжих, — кабы и не поздоровее меня, — санитаров с носилками.

— Перебирайся, — скомандовал один из них. — Осилишь?

— Да я и своими ногами осилю, — ответил я.

— Ногами отставить, больной, — рыкнул второй, и кивком головы указал на носилки. — Перелазь. Еще не хватало, чтоб ты на лестнице у нас упал. Сами уроним.

Надо сказать, что насчет "своими ногами" – это я изрядно погорячился. Непривычно было себя этаким слабым, словно мышонок, ощущать, неприятно, едва не болезненно даже. Даже когда болел после спасения молодого Крагга из Лиффи, и то так не было. Что ж это такое эскулапы со мной вытворяли, интересно?

Ну да ничего, здоровьем Бог не обделил – поправлюсь скоро, не иначе.

Отнесли меня в тот самый конец гошпиталя, где располагалась и палата Дэнгё-дайси, в отдельную палату. Интересно, кто за такую роскошь платит, и не помру ли я тут со скуки до смерти?

Перебрался я на кровать с носилок сам, хотя санитары и предлагали меня на нее перевалить. "Как кучу мусора" по их же меткому выражению. Через пару минут заскочила сестра милосердия, поинтересовалось, не надо ли мне чего, и снова упорхнула. А я, оставшись в одиночестве, начал потихонечку задремывать. Впрочем, сразу заснуть мне было не суждено. Дверь в палату открылась, и на пороге появился инспектор Ланиган. До крайности замотанный инспектор Ланиган, я бы сказал. Но, учитывая то, как именно собрались морщинки в уголках его глаз, и донельзя довольный.

— Жив, герой, — усмехнулся он.

— Так точно, сэр, — ответил я.

— Ну и хорошо. Вильк, вот скажите, что вы за человек такой?

— Простите?..

— Не можете без какого-то выверта, констебль. То чудотворной иконой арестуете, то вот как нынче, — старший инспектор усмехнулся. — Давно у нас таких задержанных не случалось: пришибленных, заблеванных, вся спина в урине, да еще чтоб и подушка в руках. Даже и не знаю, как отчет писать.

Он усмехнулся ещё раз, а потом чуть нахмурился.

— Не позволил бы себя отравить, так и под еще одну медаль мог бы дырку вертеть. А так, прости, лечением за казенный кошт и премией обойдешься, за задержание.

— А я?..

— Задержал, — мистер Ланиган хохотнул. — И чуть не убил. Все, отдыхай, не велели врачи тебя беспокоить.

— Да кого задержал-то? — увы, вопрос оказался обращен уже к закрывшейся двери.

Так вот я и остался в полном неведении, причем на последующие три дня. Лечащим врачом моим назначен был брат Власий, — преинтереснейший, доложу я вам субъект, хоть и чрезмерно религиозный, как по мне, — однако и он отговаривался незнанием. Упомянул только, что вместе со мной были отравлены господа Перец, О`Ширли и Мексон, однако и их спасти удалось благодаря поднятой мной тревоге. Ох, чую я, не поверит сержант Сёкли, что мы с ними из разных бутылок пили…

Мэри ко мне моя каждый день забегала, навестить, книгу принесла, которую мне ее хозяйка передала, чтоб я не скучал. "Илиаду". Ну, ту, про которую мне мистер О`Хара рассказывал.

Вот с участка или из соседей никто не навещал. Они может и хотели, да брат Власий запретил. Сказал, что нечего беспокоить больного, так что эти дни я читал про древнегреческих Ши и осаду Трои, да отсыпался. Ну, кушал еще, сил набирался.

А на четвертый день меня навестили доктор Уоткинс и мистер О`Ларри.

— Ну-с, как себя чувствуете, Вильк? — с порога поприветствовал меня инспектор.

Рука его, видать, уже поджила, поскольку с перевязи он ее снял, хотя, сдается мне, все еще осторожничал, действуя ею.

— Спасибо, сэр, хорошо, — ответил я. — Готов приступить к несению службы.

За то время, что я валяюсь, жалование-то мне, поди, не начисляют.

— Это хорошо, — улыбнулся он. — Ваш доктор тоже упоминал, что через пару дней выписать вас намерен. А раз вы полагаете себя в достаточной степени бодрым, то я вас нынче и допрошу о произошедшем, а то дело закрывать надо.

Он уселся на стул возле койки и достал блокнот с карандашом, а доктор пристроился у окошка, на табурете.

— Сейчас мы проверим, насколько умственные выкладки мистера Уоткинса были верными. Докладывайте, констебль.

Я честно, как на духу, изложил все события, начиная с того самого момента, когда сержант откомандировал меня в гошпиталь, и до тех самых пор, когда очнулся в операционной. Боюсь, что в самом конце, я невольно покосился в сторону мистера Уоткинса.

Тот понял мой взгляд правильно.

— Я ведь служил полевым врачом в гуронской кавалерии, констебль, — ответил доктор на мой невысказанный вопрос. — Был там у нас такой унтер Сат Ок, шаман, настоящие чудеса вытворял. У него пару приемов я и перенял. Оно, порой, и не лишнее вовсе. Экзотика, опять же, а многие мои клиенты на нее падки.

Мистер Уоткинс добродушно ухмыльнулся.

— Ну что же, дело можно закрывать и передавать в суд, — подытожил мистер О`Ларри и захлопнул блокнот. — Убийца матери Лукреции найден, человек, стоявший за ним – тоже… Я, мистер Вильк, когда оформлю протокол, пришлю его к вам с посыльным, на подпись. Выздоравливайте. Синяк у вас уже сошел, можно и медаль "За служебное рвение" вручать перед строем.

— Я, со своей стороны, тоже хочу вас поблагодарить, мистер Вильк, — добавил доктор Уоткинс. — Если бы не вы, боюсь, что меня бы переиграли в этой партии, и Дэнгё-дайси был бы теперь мертв, а личность, его направившая, так и осталась бы для нас неизвестной.

— Как, сэр, а разве я задержал не известную нам Шарлотту Баксон, — удивился я. — Ну, вы сказали, что личность установили, а ее мы еще когда устанавливали – найти не могли просто, — вот я так и понял, что это не она.

— У вас острый, хотя и неторопливый ум, — сказал доктор. — Да, причиной последних событий была вовсе не она, хотя и о недоговоренности со стороны мисс Суонн вы догадались абсолютно верно. Дело в том, что сестра Анабелия и леди Элизабет – сводные сестры, о чем мисс Суонн прекрасно известно. Сэр Уэзерби, как и многие господа из высшего света, женился по расчету, без любви. Впоследствии чувства между ним и супругой разгорелись, но поначалу он изменял ей с вдовой мануфактурщика Баксона, женщиной, чьи дела после смерти супруга пришли в упадок. От их связи и родилась Шарлотта. Многие осудили бы его, если бы узнали об этом, — он ведь не венценосец, чтобы открыто признавать своих бастардов, — а потому рождение девочки держалось в секрете. Роман его, к тому же, продолжался недолго, хотя впоследствии он принимал участие в судьбе дочери, щедро субсидируя ее мать. Увы, это не уберегло ее от чахотки, и в четырнадцать Шарлотта осиротела. У нее не имелось близкой родни, а взять девочку в свой дом градоправитель Корка позволить себе не мог. В отчаянье он открылся супруге…

Доктор вздохнул.

— Это была воистину святая женщина. Она отнеслась к беде малышки так, словно та была ее родной дочерью, и лишь резоны о том, что признание девочки погубит карьеру ее супруга, не позволило той заняться напрямую ее воспитанием. Тогда она предложила отдать Шарлотту в аббатство Святой Бригитты, которому она протежировала. Именно этим-то вмешательством сильных мира сего и объясняется то, что установить откуда она туда попала отцу Брауну не удалось. Поначалу, по крайней мере – он обладает пытливым умом, настойчив, и, в результате, раскопал эту историю.

— Но… почему она тогда исчезла, сэр, — удивился я.

— Потому что ее убили, — будничным тоном ответил мистер Уоткинс. — Избавились от нежелательного свидетеля.

— Бог мой, но кто?!!

— Как, вы еще не поняли, констебль, — доктор с некоторым разочарованием поглядел на меня. — Сестра Евграфия, разумеется. Не лично, наняла пару хобо из факториалов – таким за монетку и самого Папу убить ничего не стоит. Не думаю, что мы даже тело несчастной сможем отыскать.

— Да зачем же ей это нужно, сэр? — поразился я. — Или она тоже заодно со злодеями?

— Она – их главарь, Вильк, — ответил инспектор О`Ларри

— Совершенно верно, — подтвердил доктор Уоткинс, и, глядя на мое ошарашенное лицо, решил пояснить. — Еще до нашего с вами рождения будущая сестра Евграфия носила имя леди Розанна Гилберт. Она происходила из знатной семьи, и какой же был скандал, когда она, во время очередного дипломатического похолодания между нашей империей и Англией, решилась выйти за британского военного атташе… Первостатейнейший! Отец, хотя и не отказался отдать жениху назначенное ей приданное, видеть молодоженов в своем доме не желал. Весь свет отвернулся от нее. Впрочем, вскоре ее супруга отозвали обратно на родину, и она смогла блистать в обществе у наших соседей. Однако же, в свете возможного франко-голландско-датского союза, который в те времена как раз намечался, наши отношения с Туманным Альбионом резко потеплели, и сэр Джошуа Хастингс вновь был возвращен в Дубровлин. Он был связан с английской разведкой, если и вовсе прямо не служил в ней, и леди Розанна уже тогда была в это посвящена. Полагаю, что еще в то время она оказывала помощь своему мужу, коего искренне обожала, в деле шпионажа. Так или иначе, но союз континенталов не состоялся, отношения с англичанами остыли вновь, а мистер Хастингс…

Доктор Уоткинс пожал плечами.

— Шпионаж – дело опасное. Он был убит нашими контрразведчиками. Надо полагать, что именно тогда-то у будущей сестры Евграфии и родилась ненависть к своей родине, которая сначала отвернулась от нее, а потом и вовсе отняла любимого человека. Именно тогда она из добровольной помощницы стала полноценным шпионом. Леди Розанна вновь была принята во многих домах, чем и пользовалась первое время. Ну кто не пожалеет бедную вдову, тем более что правда о ее муже не стала достоянием гласности?

Доктор позволил себе легкую саркастическую усмешку.

— Однако, долго так продолжаться не могло. В отчий дом ей дороги по-прежнему не было, — да она туда и не рвалась, — а поскольку детей она своему мужу не подарила, то и свекор не рвался ее содержать. Жалование же, если она его тогда уже получала, было бы явно недостаточным, дабы продолжить светскую жизнь. Вероятно, она могла бы снова выйти замуж, но, то ли мысль об этом ей претила, то ли очереди из достаточно богатых претендентов не наблюдалось – леди Розанна приняла постриг. Этот ее шаг был также принят светом с пониманием, и, даже, с одобрением, и она поначалу еще могла как-то шпионить в высших кругах, но затем новые сплетни и переполохи совсем отодвинули ее от общества, "самопожертвование" ее было забыто, и сестра Евграфия перешла на полностью нелегальное положение. Где только не побывала она за тридцать пять лет! Можно с уверенностью сказать, что она объехала весь зеленый Эрин, весь Хайленд – там она была как раз тогда, когда мистер Маккейн обитался под Диннгуоллом, так что и смерть инженеров, видимо, ее рук дело, — некоторое время пробыла на Туманном Эрине, пока, пять лет назад, окончательно не осела в Дубровлине. На сей раз – окончательно. Я даже не возьмусь судить, сколько вреда они принесла нашей стране, и каковы размеры ее агентуры.

— Пусть с этим разбирается коммандер Спок, доктор, — криво усмехнулся инспектор О`Ларри. — На наш век и преступников довольно.

— Как показало это дело – шпионы часто бывают преступниками, и наоборот, — ответил мистер Уоткинс.

— Но я все равно не понимаю, зачем было убивать аббатису и монахиню, — от вываленной на меня, как из ушата, информации голова моя, казалось, начала распухать.

— Да никто мать Лукрецию убивать и не собирался, — ответил доктор. — Как я и предполагал, намечалась кража. Нам известно, что Дэнгё-дайси был принят во многих домах, благодаря нынешней моде на все ниппонское. Известно нам и то обстоятельство, что "Радужная нить" с чертежами кобуксонов, как именуют в Корё эти броненосцы, ушла буквально из-под носа у английской и нашей разведки прямо в обитель Святой Урсулы, что в Дубровлине. Знаем мы и то, что англичанам удалось устранить нашего агента, так что Евграфия обладала полной информацией. Чем она не обладала – так это доступом в кабинет аббатисы, поскольку исполняла роль эдакой "серенькой мышки". Зато она знала тайну происхождения сестры Анабелии, и устроила якобы случайную ее встречу со своим человеком. Бедная девушка рассказала о нем своей сводной сестре, — так Дэнгё-дайси получил доступ в дом губернатора Тринидада, что уже немало, — а мисс Суонн, в свою очередь, поведала о нем аббатисе. Вы наверняка помните, что и она была подвержена "ниппонскому поветрию". Дэнгё-дайси без труда получил приглашение на чайную церемонию именно тогда, когда ему это требовалось – в день, когда дамы должны были читать старинный ниппонский роман, скрывающий в себе чертежи броненосцев. Саму дату этого действа Евграфии выяснить не составило ни малейшего труда, разумеется. Далее все было просто: Евграфия попросила встретить сестру Анабелию посыльного из "Цветка вишни" и забрать у него пирожные, пока она якобы хлопочет, подготавливая домик, да находится на подхвате, ежели что. Девушка выполнила поручение, и передала посылку все той же Евграфии, которая и добавила в выпечку опий. Сама она покуда покидать аббатство не намеревалась, но и факт появления Дэнгё-дайси в нем афишировать не хотела – он-то и должен был "обнаружить" отравленных дам, и поднять тревогу, предварительно вручив чертежи Маккейну. Кто заподозрил бы его тогда? Напротив, его позиции упрочились бы. Поэтому-то она и дала одно пирожное для сестры Епифании… Прошу прощения, уже для матери Епифании, конечно. Отлично зная широкую душу и доброе сердце этой женщины, она ни капли не сомневалась, что та поделится угощением с Анабелией, так что обе монахини также окажутся отравлены. И даже то, что сестра мисс Суонн не стала есть сладкое мало на что повлияло – девушка, скажем прямо, не академического была ума и выводов не сделала. Однако отлучка матери-настоятельницы и ее темперамент сыграли с Евграфией злую шутку. Увидав лежащих без чувств товарок и ведущего обыск Дэнгё-дайси, аббатиса схватила вакидзясю со стола, и набросилась на лжениппонца. В завязавшейся схватке он был ранен, а Лукреция погибла. Ну а дальнейшее, до самого задержания убийцы, вы знаете.

— Да, сэр, понимаю. Она пыталась похитить чертежи любой ценой.

— Верно, — кивнул доктор Уоткинс. — При этом Маккейн оказался схвачен, а Дэнгё-дайси полиция и контрразведка плотно сели на хвост. Он был провален и попытался залечь на дно, и тут вы, констебль, смогли выудить его из мутного пруда. Когда же он был схвачен вами, мистер Вильк, — а ведь едва не ушел, подлец, никто от него этакой прыти не ждал…

Инспектор О`Ларри поморщился и потер раненую руку.

— …ей оставалось лишь одно: устранить его, покуда он не начал давать показания, для чего она и перевелась в гошпиталь Святой Маргариты. Жизненный опыт у нее был и богатый, и самый разнообразный, так что практически моментально ее выдвинули в то самое отделение, где находился арестованный агент. Ну и денежные пациенты тоже. Похитив сигару в хьюмидоре у мистера Мексона она подсунула ее Мозесу Хайтауэру, предварительно начинив цианистым калием, конечно. На беду Евграфии, бедняга-констебль решил приберечь подарок и выкурить его после дежурства, так что план провалился с треском. Именно тогда-то я и начал ее подозревать и наводить справки, хотя о том, что Дэнгё-дайси попытаются устранить, безусловно, догадывался.

Доктор вздохнул.

— Со спаренной сменой поделать, без риска раскрыть себя, она ничего не могла, и тут, очень удачно для нее, сержант Сёкли назначил дежурить вас в одиночку. Вы спросите меня, что я сам делал там? Так я, со своим верным "Гассером" ждал штурма, поскольку это был, по моему мнению, единственный для Евграфии возможный выход. Но, в третий раз за всю эту историю в дело вмешалась Ее Величество Случайность.

Мистер Уоткинс вздохнул еще раз.

— План родился у нее моментально – импровизирует она вообще мастерски. Евграфия намекнула добряку О`Ширли, что вам неплохо бы принять что-то для бодрости, и тот заварил вам шиповник с медом. Перед самой партией в вист она же передала галантерейщику бутылку наливки, якобы от его соседа, прекрасно зная пагубную привычку О`Ширли принять перед сном стаканчик другой. Покуда шла игра, она добавила яд в обе бутылки – устранить и вас, и свидетеля, и тех, кому он мог о ней проболтаться. И план сработал. Если бы не ваше недюжинное здоровье, то все бы у Евграфии вышло, а она оказалась бы вроде как не при чем и вновь исчезла, растворилась на просторах империи. К счастью, вы смогли ее схватить и подать сигнал тревоги. А там и я подоспел. Вот такая вот история, констебль. Пойдемте, инспектор, дадим мистеру Вильку отдохнуть, и переварить услышанное.

Эва как. Единственное, о чем доктор Уоткинс не упомянул, так это о том, каким образом сестра Розанна-Евграфия собиралась появление в пирожных опия объяснять, хотя, никакой это ведь и не секрет. Пропала ниппонская книга. Отравились леди (и Фемистокл Адвокат) ниппонским же угощением. А у кого оно куплено? Правильно, у Ода Сабурами, ниппонца. Да кто бы в полиции стал разбираться, зачем он это сделал, если дело-то ясное? Промолчал доктор об этом, такт проявил.

Мистер Уоткинс и инспектор О`Ларри попрощались и собрались уходить, когда доктору попалась на глаза моя книга.

— Гомер? Однако, констебль, вы далеко пойдете, — с удивлением произнес он.

Через два дня брат Власий действительно выписал меня из гошпиталя – я к тому моменту оправился уже полностью, да еще и отъелся на казенных харчах, отоспался опять же, так что к службе вернулся бодрый и веселый. В тот же день мне и медаль вручили перед строем, да не абы кто, а сам эрл Чертилл сподобился. Вот нашивки пока еще придержали – и мистер Сёкли в отставку еще не вышел (как я и думал, в то, что наливку я не пил он не поверил), да и жюри присяжных на суде, где я должен был давать показания, смущать не хотели. Не каждый гражданский сразу поймет, что это теперь я сержант, а когда мать Лукрецию обнаружил, так был еще простой патрульный констебль.

Газетчики до самого объявления даты заседания о аресте сестры Евграфии так и не пронюхали, так что почти что месяц, покуда Дэнгё-дайси не начал ходить без костылей, жизнь моя была скучна и размеренна, насколько это для копа вообще возможно. Мистер О`Хара за это же время закончил свой курсовой проект, который презентовал мне. Изображены на полотне были мистрис Афина Паллада, тянущая руку к покоящемуся на мраморной тумбе яблоку, с надписью "Прекраснейшей", и Арес с моим лицом, демонстрирующий ей кукиш. Я картину у себя повесил, на самом видном месте, дабы гости, значит, впечатлялись. Ну и грогох[43] чтоб свое место знал.

Однако, все же наступил тот далеко не прекрасный день, когда высокий Суд Дубровлина объявил о начале слушаний по "Делу, об убийстве матери Лукреции и иных преступлениях против людей и Короны". Ох, что тут началось! Ушлые папарацци осаждали всех – от Старика до мальчишек-посыльных, — надеясь вытянуть хоть какие-то подробности, какую-то сенсацию… От прочитанного по этому поводу в газетах сержант Сёкли ругался в голос – такого надомысливали порой, что диву дашься. Только "Светский хроникер" ограничился короткой заметкой, что редакция не желает строить догадки и будет печатать отчет с иллюстрациями с каждого заседания. Ведущий же его "криминальной колонки" (если такое определение вообще применимо к разделу салонной газеты), Фемистокл Адвокат, отловил меня на патрулировании и, смущаясь словно девица на первом свидании, признался, что уже опубликовал под псевдонимом два детективных рассказа в одной из газет, и попросил, когда все закончится, поделиться подробностями. Отказывать причин у меня не нашлось, да и желания тоже, так что я твердо пообещал удовлетворить его любопытство взамен на газеты с опубликованными детективами. И, знаете ли, не прогадал – чтиво вышло увлекательное. Легану Стойкаслу тоже понравилось, особенно момент пребывания главного героя в каталажке.

— Ну, тут уж грех газетчику было неправду написать, — хохотнул он. — По нашей с тобой милости почти сутки там провел.

Так, отбиваясь от газетчиков, а иной раз и навирая им с три короба, Третий участок прожил целую неделю, ну а потом от нас отстали – слушания начались. На первом, "техническом" заседании, где выяснялся состав жюри, обвинение, нет ли кому каких отводов и тому подобное я не был, а вот на следующее вынужден был явиться – все же это именно я первым прибыл на место преступления, и должен был быть допрошен в качестве свидетеля.

Разумеется, прибыл я в суд при полном параде и с медалью на груди. Мэри с миссис О`Дэйбигалл тоже пришли посмотреть, при том выглядела старушка изрядно помолодевшей. Вот что научный прогресс с людьми-то делает.

Председательствующий судья Джордж Джеффирс привел меня к присяге, и представитель обвинения попросил изложить события того злополучного дня, когда мать Лукреция встретила свою судьбу. Ну что же, и изложил. Защитники задали несколько уточняющих вопросов, однако ничего интересного я сообщить им не смог. "Да, сэр, именно сестра Евграфия сообщила мне о преступлении", "Нет, сэр, она не говорила, что произошло убийство, это я уже увидел сам", "Да, я никуда не отлучался до прибытия инспекторов и в осмотре места происшествия участие принимал, сэр".

— И обвинение хотело бы предъявить суду первую улику по делу, даггеротипический снимок с места преступления, прошу моего помощника передать улику Его Чести.

Судья Джеффирс внимательно оглядел металлическую пластину с изображением и вынес вердикт:

— Темновато, но рассмотреть можно. Секретарь, предоставьте снимок жюри и защите для ознакомления.

— Ваша Честь, — обвинитель просто просиял услышав эти слова, — как вы совершенно верно заметили, снимок темноват. Поэтому, специально для участников процесса, у которых слабое зрение, а также для допущенных в зал зрителей на Третьем участке полиции, ведшем расследование, художником участка, коллежским регистратором Доналом О`Хара, была изготовлена увеличенная копия, к тому же в цвете. Вы позволите внести ее в зал для обозрения?

— Любопытно, — произнес судья. — Не припомню таких прецедентов. Что ж, для обозрения, но не для приобщения к делу – вносите.

Двое констеблей из Главного управления (именно они охраняют присутственные места и поддерживают в них порядок) внесли сначала здоровенную подставку навроде мольберта, а затем упакованный в бумагу плоский предмет, размерами где-то шесть на восемь футов, установили его, аккуратно разрезали бумагу по краям, и сняли ее.

Зал ахнул. Я тоже. Под простой оберточной бумагой, в золоченой раме, скрывалось полотно, изображавшее нутро чайного домика таким, каким оно был в момент, когда мистер О`Кучкинс снял крышку с объектива своего аппарата. Все было передано в мельчайших деталях, доподлинно, так как мне и запомнилось, за небольшим исключением: там был я.

Строго говоря, не только я – инспекторы Ланиган и О`Ларри стояли чуть согнувшись над полускрытым от зрителя столиком телом аббатисы и, явно, что-то горячо обсуждали, а чуть в стороне, вполоборота, прямой как телеграфный столб, стоял ваш покорный слуга и олицетворял. Ну, то, про что сержант Сёкли говорил – чего-то там к власти и правопорядку.

Старый судья, при виде полотна даже снял пенсне, протер его, и снова водрузил на нос.

— Однако, — крякнул он. — Такого в суде еще точно не бывало. Господа Ланиган, О`Ларри и… Вы, констебль?

— Я, ваша Честь, — с места для свидетелей меня еще никто не отпускал.

— Н-да, — судья Джеффирс вновь перевел взгляд на картину. — Оригинально. Талантливо. Свежо. Наглядно. Коллежский регистратор О`Хара, говорите? И как он назвал… вот это?

— Насколько я знаю, "Осмотр места преступления", Ваша Честь, — ответил обвинитель.

— К месту, тут не поспоришь, — кивнул судья. — Но, вернемся к процессу. У защиты или обвинения есть еще вопросы к свидетелю?

У защиты не было.

— Если суд не возражает, я бы хотел допросить констебля Вилька по еще одному эпизоду данного дела, — произнес обвинитель. — Именно он, так уж вышло, задержал обвиняемую Евграфию тогда, когда она, по версии следствия, пыталась задушить обвиняемого Дэнгё-дайси подушкой…

— Протест, Ваша Честь, — вскочил защитник. — Факт покушения еще не доказан!

— Протест отклоняется, — флегматично ответил мистер Джеффирс. — Обвинитель ясно сказал: "По мнению следствия". Продолжайте.

— Так вот, я бы хотел допросить констебля и об этом эпизоде, дабы мы больше не отвлекали его от службы.

Последовавшая затем словесная перепалка, со ссылками на законы и судебную практику могла бы быть выражена всего двумя короткими фразами:

— Вы запутаете присяжных, да и пока до рассмотрения этого эпизода дойдет, они все забудут.

— Ничего, прочтут протокол сегодняшнего заседания, и все вспомнят.

Послушал судья прения, послушал, да и постановил – допросить.

В общем, три часа меня в общей сложности мурыжили, но поскольку я не врал, и в показаниях не путался, отпустили с миром восвояси. Даже про засаду в кабинете не стали опрашивать – решили, что им одних показаний Ланигана хватит. Когда до этого момента дело дойдет.

Это заседание принесло, кстати сказать, истинную славу мистеру О`Хара, а "Осмотр места преступления" ушел с молотка за бешеные деньги. Теперь в холле Главного управления полиции в Дубровлине висит – эрл Чертилл приобрел.

Суд длился три месяца, и закончился смертным приговором для сестры Евграфии с лишением ее сана, смертным же приговором для Дэнгё-дайси, оказавшегося на деле дай-вьетцем Ли Си Цыном, и, о чудо, штрафом для мистера Доу. Он был признан виновным лишь в незаконном проникновении. Там, как я понимаю, старший инспектор с доктором Уоткинсом постарались. Что-то их с этим взломщиком связывает, что-то из старых времен, и не только простреленная нога Джона Доу, но и нечто хорошее.

Ну да мне-то что? Пусть старый медвежатник исполнит свою мечту, коли и правда завязал – вреда он в этом деле не причинил никому, да и законы больше не будет нарушать.

Ну, а на следующий день после оглашения решения мне и нашивки сержанта вручили. Отмечать это дело всем участком мы отправились в "Цветущую вишню", к не менее цветущему (от счастья) хозяину. Забегая вперед, скажу, что все у него с Ультаной сладилось, и очень скоро, уже осенью, он вел ее, облаченную в голубое платье, к алтарю а я был среди тех, кто нес над ними черный полог.[44] Ну и в традиционном похищении невесты до этого поучаствовал – как без этого.

Но это было впереди, а пока для него только Айтин Гусак миновал, где он произвел на родителей невесты самое благоприятное впечатление своими рассудительностью, степенностью и быстро растущим делом – еда на вынос оказалась воистину золотым дном для пожилого ниппонца.

Мистер Сабурами подошел поздравить меня с новым званием, и хотел уже было сам нас начать обслуживать, но мы с Леганом ему не позволили, а усадили за стол. Чай, подавальщицы и без него справятся, а еду я заказал заранее – все было готово.

Подошел меня поздравить и коммандер Спок, как раз закончивший очередной свой урок у Хейхотиро. Его мы тоже хотели усадить – после нескольких чашек саке море нам всем было по колено, — но он вежливо отказался.

— Искренне благодарен, господа, но вынужден вас покинуть. Сдаю дела перед переводом в Киото. Ода-сан, вас же хочу поблагодарить еще раз. Не знаю как бы и обживался на новом месте, если бы не ваш сын. Я в вечном долгу перед вашей семьей.

— Ах, тюса, я дорьжен признаться – Хейхотиро не мой сын, — прослезился захмелевший мистер Сабурами. — Это сын моего господина, которого я увез во время мятежа в Кагосиме. Не мне чета, он знатного рода, но земрьи его захвачены соседями, и появись он на родине – ему не жить. Так и придется марьчику прозябать под моим жарьким именем.

Коммандер нахмурился на миг.

— Но ведь документы, подтверждающие его происхождение у вас сохранились?

— Да, Дженкинс-домо, — кивнул ниппонец.

— Тогда… Да, полагаю, что у этой проблемы есть решение. Мой друг, капитан Кирк, в скором времени выходит в море, дабы совершить кругосветное путешествие. Полагаю, что смогу уговорить его, взять юного Хейхотиро мичманом на его фрегат. А когда он выслужит лейтенанта, то сможет предъявить свои права. Флот – большая сила в нашей империи, и своих в беде не бросает.

— Ах, я буду вечно морьиться за вас всем святым и буддам, — воскликнул Сабурами.

Славно мы посидели в тот раз, долго еще вспоминали это событие на Третьем. Хотя для меня служба под началом мистера Канингхема продлилась недолго.

Суть в том, что дело об убийстве матери Лукреции получилось настолько громким, что дошло даже до Его Величества, и эрл Чертилл, не будь дурак, смог подмять под себя всю полицию графства (и это, похоже, не предел – ему, по слухам, грезится единое полицейское управление империи), с неизбежными при таком раскладе реформами и перетасовками. Не избежал переезда и я. Для начальников небольших участков в сельской местности ввели новую должность окружного околоточного, промежуточную между полицейским десятским и инспектором. Место одного из них предложили мне.

Дурак бы я был гольный, если б отказался.

Но, перед переездом к новому месту службы, мы с моей Мэри сыграли свадьбу, и уже ожидаем первенца.

Вот так и завершилась вся эта история.

Ах да, наверняка вам интересно знать, что же вышло из изучения сэром Долием чертежей кобуксона, из-за которых и начался весь этот сыр-бор? Что же, с удовольствием могу сообщить, что мне даже довелось полюбоваться детищем первого сюрвайера на газетных иллюстрациях. Это именно построенный на основе старинного броненосца корабль разгромил эскадру северян в битве на рейде Хэмптон-Роудс и взял на абордаж искалеченный его ядрами "Монитор".[45] А вы что, думаете, южане сами додумались "Мерримак" в броненосец "Вирджиния" перестроить?

Приложения:

1). Формы сигнала полицейского свистка:

Форма 1. "Полиция здесь". Предупредительная. Применяется для привлечения внимания потенциального нарушителя(лей) общественного порядка, с целью недопущения им(и) нарушения. На оперативной карте не фиксируется.

Форма 2. "Происшествие". Сигнализирует находящимся поблизости полисменам о факте незначительного правонарушения. Свободным констеблям предписывается, по возможности, выдвинуться на сигнал, на случай необходимого оказания помощи.

Форма 3. "Преступление". Сигнализирует о факте серьёзного правонарушения, обладает оглушающим эффектом. Всем, находящимся в радиусе слышимости сигнала констеблям предписывается немедленно, со всей доступной скоростью, выдвинуться для задержания преступника и помощи подавшему сигнал полисмену.

Форма 4. "Чрезвычайное происшествие". Сигнализирует о необходимости срочного прибытия на место детектива-инспектора. Всем, находящимся в радиусе мили (расстояние взаимодействия свистка с полицейским значком-детектором) констеблям предписывается немедленно, со всей доступной скоростью, выдвинуться для оказания содействия.

Форма 5. Секретно. Для старшего состава полиции.

2). Монетарная система империи Зеленого Эрина

1 гинея = 21 шиллинг или 252 пенса

1 фунт (соверен) = 4 кроны или 20 шиллингов или 60 гроутов или 240 пенсов

1 крона = 5 шиллингов

1 полукрона = 2 шиллинга и 6 пенсов

1 флорин = 2 шиллинга

1 шиллинг = 3 гроута или 12 пенсов

1 гроут = 4 пенса

1 пенни = 2 полпенни или 4 фартинга

Также встречаются монеты в половину, два и пять соверенов.

3). Полицейская иерархия

На момент, описываемый в романе, империя Эрин не имеет единой полицейской службы. Каждый округ или крупный город сами содержат полицейские формирования, подчиняющиеся, соответственно, главе округа или города. Однако столичная полиция, в виду особой важности Дубровлина в жизни государства, подчиняется непосредственно канцлеру Империи. Комиссар Дубровлина в табеле о рангах соответствует министру без портфеля, что на организацию столичной полиции, впрочем, не влияет – ее структура характерна структуре полиции любого другого округа или крупного города:

Комиссар полиции – самое высшее звание, начальник полиции всего города или округа.

Суперинтендант – звание старшего офицерского состава полиции, второе после комиссара. Это звание имеют все руководители полицейских участков, которые подчиняются главному управлению.

Старший инспектор – звание старшего офицерского состава полиции, старшие инспектора возглавляют различные отделы в главном городском/окружном управлении полиции, организуют деятельность инспекторов на участках или/и занимают должности следователей по особо важным делам.

Инспектор – звание младшего офицерского состава, выполняют функции детективов.

Сержант – руководит констеблями, а также выполняет каждодневную рутинную работу. Зачастую констебли обращаются к своим сержантам "шкипер", что на разговорном языке означает "глава или руководитель чего-либо"

Констебль – звание сравнимое с рядовым.

4). Земли империи Эрин:

— Зеленый Эрин (о. Ирландия)

— Туманный Эрин (о. Исландия)

— Льдистый Эрин (о. Гренландия)

— Хайленд (Северная Шотландия)

— Винланд (Канада, за вычетом Квебека)

— Лемурия (Австралия и Новая Зеландия)

— Ниппон (Японский архипелаг и о. Окинава)

— Капские провинции (ЮАР)

— О-ва Тринидад и Тобаго

— остров Рапа-Нуи (о. Пасхи)

Также империи принадлежит ряд небольших островов в Тихом и Индийском океанах.

Примечания

1

Шельта, "ирландские путешественники (скитальцы)", коренной народ Ирландии ведущий кочевой образ жизни. В русской переводческой традиции именуются "цыгане" (например в "Пестрой ленте" А. Дойла). Несмотря на схожие образ жизни и традиции, шельта к ромалам никакого отношения не имеют.

2

Сэр Уинстон имеет в виду полотно работы Рембрандта "Урок анатомии доктора Тульпа"

3

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. (лат.)

4

Под Твою защиту прибегаем, Святая Богородица! (лат.)

5

Federation Legale des Idiots Casques (фр.) – flic, жаргонное название полицейских в ряде европейских стран.

6

Royal Irish Constabulary – R.I.C. - полицейский револьвер обр. 1867 г. (такой действительно существует)

7

"Шотландия навсегда!" (скотск.)

8

К вящей славе Божией! (лат.)

9

Так точно. (яп.)

10

Складывающаяся до состояния "блина" разновидность цилиндра.

11

Чиновник, отвечающий за конструкции и проектирование кораблей, строящихся для флота Его Величества.

12

"маленький глаз" (ит., устар.), микроскоп

13

Сержант Сёкли заблуждается. Дело в том, что таинство рукоположения осуществляется только над священнослужителями – диаконами, пресвитерами, епископами, которыми могут быть только мужчины. Поставление в аббатисы осуществляется изданием указа правящего епископа и благословением.

14

Стеганография (греч. "тайнопись", — наука о скрытой передаче информации путём сохранения в тайне самого факта передачи. В отличие от криптографии, которая скрывает содержимое секретного сообщения, стеганография скрывает сам факт его существования.

15

слово "метрополитен", сокр. от фр. chemin de fer metropolitain, действительно переводится как "столичная железная дорога".

16

Tertia hora (лат. третий час, — один из трёх так называемых "малых часов", время для молитвы в католической церкви. Традиционно проводится в 9 утра, в третий час после восхода солнца.

17

Master-at-arms, унтер-офицерская должность по интендантской (как правило) части.

18

Полицейский десятский – полный аналог нашего участкового уполномоченного (но не американского шерифа). Звание является промежуточным между сержантом и инспектором.

19

от "Constable on Patrol, — собственно, даже не прозвище, а аббревиатура, получившая хождение в разговорном языке. Не оскорбительно.

20

hobo – бездомный бродяга, бомж.

21

Vesperae – Вечерня. Как и Tertia hora входит в Officium divinum (Литургия часов). Совершается на закате.

22

то-есть текстильные (от нем. Stoff – материал, ткань).

23

В реальной истории семья Джонатана Свифта перебралась в Ирландию из Кентербери во время Английской гражданской войны 1642-60 годов. В истории этого мира Свифт так и остался коренным англичанином.

24

Ойряхтас – парламент Эрина, делится на Дойл Эрен, где заседают Тахте Дойле, выборные от графств (Teachta Dаla – депутаты, ирл.), и Сенад Эрен, состоящий из крупных землевладельцев-эрлов, ректоров столичных университетов и виднейших церковных иерархов Эрина. Расположен в Большом Холле – одном из зданий королевского замка (в нашей истории это здание сгорело в 1673 г.).

25

Taoiseach (ирл., — предводитель. Здесь – спикер.

26

[ki] – дерево (яп.)

27

Бельгийский пятизарядный револьвер с надеваемыми на штырьки внешними капсюлями.

28

До Первой Мировой войны Трансильвания входила в состав Австро-Венгрии в числе прочих венгерских земель.

29

т. е. с кукушкой (родина таких часов г. Триберг, Шварцвальд, кор. Вюртенберг)

30

Коффи, Аэнас – бывший акцизный полицейский, изобретатель перегонного аппарата для производства виски.

31

Ирландское рагу.

32

Орден регулярных клириков – служителей больных, основан Св. Камиллом де Леллисом в 1584 г.

33

До Декрета "О монашестве" Второго Ватиканского Собора (1963–1965) монахиням запрещались разговоры вне основной их деятельности, а так же прикосновения.

34

Головоломка, состоящая из семи плоских фигур, которые складывают определённым образом для получения другой, более сложной, фигуры (изображающей человека, животное, предмет домашнего обихода, букву или цифру и т. д.).

35

завтрак в обеденное время, полдник.

36

в пиццерии Port'Alba, в 1830-м году. Она существует до сих пор.

37

[тю: са] – капитан второго ранга, коммандер (яп.)

38

Бэнтэн – богиня удачи, мудрости, искусств, тяги к знаниям и любви в синтоизме.

39

ирландский обряд сватовства, когда предполагаемого жениха приглашают в дом невесты перед свадьбой и готовят в его честь жирного гуся.

40

понт – полученная при сдаче карта-онер (козырь от десятки или валета до туза), засчитывается в висте как взятка.

41

Блин, доктор! (исп.)

42

индейский головной убор из перьев, может быть украшен также и рогами бизона.

43

ирландский домовой.

44

В Ирландии платье невесты, традиционно, было голубого цвета, а черный полог, который друзья несли над шествующими к алтарю женихом и невестой, символизирует таинство ночи. Также над головами молодоженов могли нести по ситу с мукой, но на свадьбе у Сабурами такого не было.

45

в реальной истории "Вирджиния" в бой ядра не взяла и была вооружена только бомбами.

Content

Сэй Алек
КОНСТЕБЛЬ С ТРЕТЬЕГО УЧАСТКА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Приложения:

Примечания