А. Домбровский

МАЛЬЧИШКИ ИЗ ВАСИЛЬКОВ

*

ОСТРОВ СТАРОЙ ЦАПЛИ

повести

МАЛЬЧИШКИ ИЗ ВАСИЛЬКОВ

1

Если вам скажут, что село Васильки расположено на скале, не спешите спрашивать, высока ли эта скала. Спросите лучше, глубоко ли надо копать, чтобы добраться до нее. Задайте такой вопрос мне, и я отвечу: в нашем дворе, например, не глубоко. В апреле, когда хозяйка дома, в котором я живу, решила посадить за оградой несколько кустов дрока, мне пришлось полдня ковырять ломом проклятую скалу. Да и сыну хозяйки, Сереже, — мать иногда называет его Сереньким — тоже досталось в тот день: пока я махал ломом, он таскал ведром землю от ворот. Машину хорошей черной земли привез нам из лесополосы сосед Иван Якушев. Когда-то очень давно над Васильками пронеслась черная буря и в лесополосы с полей нанесло целые сугробы земли. Деревья засыпало по самые ветки, а от кустов маслины и желтой акации остались только макушки. Чернозем из лесополос вывозят на приусадебные участки — без него на скале ничего бы не росло. А так есть все: прямо перед верандой зацвел ранний картофель и взошел сладкий перец, за картофельной грядкой густо поднялись темно-зеленые кусты помидоров. Здесь же растет несколько вишен. По каменной ограде — она тянется вдоль улицы — и по металлической сетке, которой наш двор отгорожен от двора бухгалтера совхоза Никиты Григорьевича, сплошной стеной заплелись крученые панычи — так здесь называют вьюнки. Хозяйкин сын Сережа называет их еще дудочками, потому что белые, бледно-розовые и фиолетовые цветы очень похожи на игрушечные дудочки. С тех пор, как я услышал это слово — дудочки, я не раз ловил себя на том, что, любуясь заплетенной вьюнками изгородью, слышу тихую музыку. Называют эти цветы еще и ранней зорькой, потому что они распускаются на рассвете. Но правильное название все-таки — крученые панычи, — так утверждает мать Сережи Елена Ивановна. Слово крученые означает еще и непослушные, вертлявые, неугомонные. А панычи — это барчуки. Вот и получается, что цветы эти похожи на непослушных барчуков, которым и запретить-то ничего нельзя, а они знай себе забираются то на ограду, то на крышу, то на деревья, заглядывают в чужие окна — одним словом, крученые панычи да и только.

Утром, когда вся изгородь покрыта цветами-дудочками, цветами-зорьками, есть чем полюбоваться и нам, и нашему соседу — бухгалтеру Никите Григорьевичу, если только цветы хоть на минуту могут привлечь его внимание. Кроме огромной развесистой ивы, во дворе бухгалтера ничего не растет. У него не двор, а птичник — бухгалтер разводит кур, уток, гусей, цесарок. И еще у него самая богатая в Васильках голубятня — вместительный деревянный домик на высоком каменном фундаменте. Голубей там видимо-невидимо. Говорят, что около двухсот. На иве днюют и ночуют скворчата и шумные воробьиные выводки.

В безветренную погоду, когда гонять голубей неинтересно — они не могут зависать над голубятней, — Никита Григорьевич часами сидит во дворе и слушает птичий гомон. Обычно он устраивается на скамейке в тени дома, снимает рубаху, и обмахиваясь белой пляжной кепочкой, слушает, склонив набок бритую голову. Кажется, что он просто дремлет. Но стоит, например, крохотному декоративному петушку выжать из себя нечто, отдаленно напоминающее «кукареку», как бухгалтер в ту же секунду поднимает голову и говорит громко: «Ай да петя, ай да молодец!»

Голуби обычно кормятся перед голубятней на земле. Сам Никита Григорьевич, а иногда его жена или младший сын Шурко, подсыпают им зерна. Хлопая крыльями, голуби срываются тогда с шестов, а вместе с ними на дармовую кормежку слетаются воробьи. К воробьям Никита Григорьевич относится враждебно. Он попросту не может их терпеть, очевидно потому, что они склевывают зерно, предназначенное для голубей. Его сын Шурко, которому лет десять-одиннадцать, стреляет по воробьям из рогатки. Но чаще всего этим занимается Никита Григорьевич. Протянув в сторону Шурко руку и не спуская глаз с какого-нибудь воробья, он командует: «Скорей! Рогатку! Скорей!» — и пуляет проволочными скобками. Так некоторые воришки-воробьи находят свою преждевременную смерть. Никита Григорьевич перебрасывает их через изгородь в наш двор, и тогда на них набрасываются коты.

У Елены Ивановны, как и у бухгалтера, тоже водятся куры. Держит она их в птичнике и во двор не выпускает. Есть у нее и кошачья семья. Котята Тишка и Антошка серые, точнее, серый Тишка, а Антошку я назвал бы голубым, к тому же кончики лапок, шея и хвост у него белые. Мурка — мать Антошки и Тишки — черная, но тоже щеголяет, как и Антошка, в белом переднике и белых носочках. А кот Васька белый, с черным пятном на носу.

Спит кошачья семья обычно под столом в кухне, а когда включают телевизор, котята стремглав мчатся в комнату и забираются к кому-нибудь из нас на колени. Голубой Антошка при этом начинает мурлыкать, а Тишка сразу же засыпает. Кот Васька иногда тоже приходит смотреть телепередачу — запрыгивает на стул, стоящий у телевизора, и подолгу смотрит на экран. Сережа утверждает, что по этой причине Васька стал заметно умнее других деревенских котов.

2

В Васильки я приехал прошлой осенью по приглашению директора совхоза Егора Кузнецова, товарища моих студенческих лет.

Кузнецов был вызван в Киев на какое-то совещание и зашел проведать меня.

— Великому артисту — наш сельскохозяйственный, — пробасил он, заполнив собой весь дверной проем. Росту в нем около двух метров, а весу килограммов сто сорок. Обнял он меня бережно — «Экое ты, брат, хрупкое создание!» — приподнял слегка, взъерошил мне своей лапищей волосы и принялся расспрашивать с порога о моем житье-бытье, об отце, о маме, о здоровье. Ничего нового в тот раз я ему не рассказал — все у нас было по-прежнему. А мои дела обстояли неважно: я терял голос при малейшем волнении и по этой причине оставил театр. Голос мог пропасть в любую минуту, как это случалось уже не раз. Врач, к которому я обращался, сказал: «Болезнь ваша такого свойства, что вам, быть может, придется сменить профессию».

Егор выслушал мою печальную историю, помолчал, а потом предложил:

— Ты вот что, Ген-Геныч, ты давай жми ко мне в Васильки. Есть у меня клуб. Я определю тебе зарплату рублей в сто. Хватит?

Я сказал что хватит.

— Помимо прочего, — продолжал Егор, — ты не станешь делать ничего такого, что портило бы тебе настроение. Все только по желанию, только для радости и, значит, для веселья. Мой совхоз производит в год несколько миллионов диетических яиц. И ты, стало быть, для улучшения деятельности голосовых связок будешь иметь возможность пить эти самые диетические яйца в неограниченном количестве. По себестоимости, разумеется, — добавил он и хлопнул меня по плечу. — К тому же Крым есть Крым. Солнце так и веселит. До моря — рукой подать, семь километров. Простор моря и простор степной восстановит твое здоровье, Ген-Геныч!

— Да! — сказал я после некоторого раздумья. — К черту все! Я еду в Васильки!..

***

Поезд прибыл на конечную станцию утром. Я вышел на перрон и заторопился к вокзалу: сеял мелкий дождь. Зал ожидания был пуст. Сквозь затянутое дождевой пленкой окно я разглядел на привокзальной площади такси и направился к нему.

Такси домчало меня до Васильков за пятнадцать минут. Остановились у совхозной конторы. Я расплатился с шофером и вышел из машины. Дождик унялся, но было мокро и неуютно. Ветер рвал с головы шляпу, задирал полы плаща. У проходившей мимо женщины я спросил о директоре, и она меня огорчила, сообщив, что со вчерашнего дня Кузнецов где-то на совещании в тресте. Она показала мне дом Егора, и я зашагал туда, обходя мелкие, но частые лужицы.

Зайдя во двор, я постучал в дверь застекленной веранды. На мой стук вышла крохотная старушка.

— Надо же, надо же, — развела руками бабуся, когда я назвался. — Егор говорил про тебя, что приедешь к нам работать. Какое несчастье, какое несчастье, — бабуся поглядела на меня сочувственно. — Бывает же такое горе. Да, болезнь она не спрашивает, когда явиться, когда уйти. Вот и у меня стали что-то ноги побаливать. А раньше такого не было. Шастаешь цельный день туда-сюда, все на ногах — и ничего им не делалось. А тут, как дождичек, так ноют в суставах. С чего бы это?

— Да-а, — сказал я печально, хотя не разделял бабусиного недоумения: ей было уже около семидесяти.

Егор должен был вернуться только к вечеру. Я оставил в доме чемодан и побрел по селу. Хотелось проверить, насколько я отвык от тишины, от одноэтажных домиков, от обыкновенной земли, от неба, не затянутого электрическими проводами. Смогу ли я прожить здесь не день, не месяц и, может быть, не год?

Должен признаться, что я никогда не любил деревню, хотя родился в ней. Разумеется, остались связанные с детством воспоминания, которые мне дороги, но большую часть моей жизни в деревне я мечтал о том дне, когда навсегда уеду из нее. Возможно, потому, что для тогдашней деревни я был слаб и трусоват. Во мне рано замолк задорный колокольчик, который звенит в груди большинства деревенских ребятишек. Я так и не научился хорошо ездить верхом, хотя все мои сверстники лихо скакали на лошадях. И не только это… Моя мама — учительница. Она привила мне несколько твердых принципов: драться — нехорошо, разорять птичьи гнезда — варварство, убивать из рогатки воробьев — чудовищно, нужно быть всегда опрятным и не водить дружбу с плохими детьми. Но большинство сельских мальчишек дрались друг с другом, разоряли птичьи гнезда, привязывали к кошачьим хвостам консервные банки, а с наступлением лета забывали о том, что существуют на свете сандалеты и рубашки, вода и мыло, и считали плохими тех мальчишек, которые поступали иначе. Единственное, что мог позволить себе я, — это переживать ощущения моих одногодков в воображении: представлять себя мчащимся на лихом скакуне с блистающей саблей в руке, мечтать о том, как я стану взрослым и тогда чем-то необыкновенным удивлю весь мир…

Я брел по мокрой улице, глядя по сторонам без особого любопытства. Все это я уже когда-то видел: дома и ограды из камня-ракушечника, пустые по-осеннему дворы, лужи, голые деревья. Мне давным-давно был знаком этот запах птичников, крольчатников, запах мокрого сена и земли.

Васильки стоят в низине. Дома сбегают по ее пологим склонам к балке, промытой исчезнувшей в каком-то там тысячелетии речушкой. Я шел по улице в гору и вскоре оказался за селом. Справа и слева от меня расстилалась усыпанная белесыми камнями равнина с редкими кустиками полыни на бурых земляных плешинах.

Вскоре я добрел до скирды соломы, успевшей почернеть от времени и дождей. Укрылся за нею от ветра. Дорога, которая привела меня сюда, сворачивала от скирды вправо и ныряла в глубокую балку, дальше поднималась по противоположному склону, размытому потоками воды, и уходила то ли к деревеньке, видневшейся вдали, то ли к кошаре с домом чабана — я видел светлые пятна двух или трех шиферных крыш. Через несколько минут я различил в той стороне глухое позвякивание колокольцев. Я подумал о том, что чабан так же одинок сейчас в этой степи, как и я. Спустился в балку — там было потише, — закурил, огляделся. Склон, по которому я сошел, был крутой и высокий. Метрах в ста левее дороги он обрывался совсем отвесно, оттуда выступали серо-зеленые козырьки каменных пластов, испещренные дырами. В таких дырах обычно селятся сизоворонки, пестрые удоды и сычики-кукувавы. Мальчишки в нашей деревне утверждали, что сычики кричат не к добру: «Кукував, кукував — свою мамку поховав».

Сизоворонка — синяя птица. Кто поймает ее, тот будет счастливым. Так говорили в нашей деревне. Мне никогда не удавалось поймать сизоворонку. Да и не синяя она а голубая с зеленоватым оттенком, а спинка отливает красной медью.

Предвестники беды и счастья — сычики и сизоворонки — селятся рядом. Удивительно, не правда ли?

О пестрых удодах, которые носят на голове веер-хохол, говорили, что они улетают осенью в теплые края на журавлях — забираются к ним на спину, усаживаются, как пассажиры в самолете, и отправляются в дальний путь. Много раз, глядя на улетающих журавлей и слыша их печальное «курлы-курлы», я пытался уловить и знакомый крик удодов — «у-пу-пу», но мне это не удавалось.

А хорошо бы поймать сизоворонку, синюю птицу, приносящую счастье. Поймать, и глядя ей в глаза, проговорить:

Синяя птица,

Хочешь откупиться?

Ты мне — хлеба,

Я тебе — небо.

Ты мне — меду,

Я тебе — свободу.

Ты мне — век без беды,

Я тебе — три звезды…

И как только она мигнет обоими глазами, разжать ладони и выпустить ее. Только я и теперь не знаю, что это такое — три звезды и почему за них сизоворонка может подарить целый век счастья. А что такое счастье?..

Под одним из скальных карнизов я увидел глубокую и просторную нишу. У ее входа лежали обгоревшие стебли чертополоха и ветки — кто-то недавно укрывался в нише от дождя и жег костер. Может быть, тот самый чабан, к которому я направлялся. А скорее всего — мальчишки, деревенские мальчишки.

Чабан сидел на валуне и внимательно глядел на меня. Я ожидал увидеть пожилого человека, но передо мной был мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Мне не сразу удалось это установить, потому что он был закутан в серый брезентовый плащ с капюшоном, спадавшим на лицо.

— Здравствуй, — сказал я.

Мальчик кивнул головой и отбросил на спину капюшон.

— Как идут дела? — спросил я.

— Так себе, — ответил неохотно мальчик.

— Отца подменяешь?

— Заболел отец, — ответил он. — А вы что хотели?

— Ничего. — Я присел на соседний камень. — Скучно?

— Скучно, а надо. Только вот второй день в школу не хожу — влетит.

— Объяснишь в чем дело — не влетит.

— Все равно влетит.

— Боишься?

Мальчишка прищурил глаза, в которых я без труда прочел: «Зачем молоть чепуху?». Потом запустил пятерню в спутавшиеся волосы, попытался зачесать их назад, отчего они поднялись торчком, шмыгнул носом и спросил:

— Закурить найдется?

— Не курю, — соврал я.

— А пахнет от вас табаком, — сказал мальчишка. — Ну ладно! — и громко крикнул: — Трезор! Трезор!

Грязно-белая лохматая собака выскочила из-за ближайшего камня и помчалась к отаре. Видно она хорошо знала свое дело.

— Пойду я, — то ли извинился, то ли просто чтобы я отстал от него сказал мальчишка. Натянул на голову капюшон, перекинул через плечо герлыгу — длинную палку с крючком на конце, которой ловят овец, и направился к отаре. Там уже шел перезвон колокольцев: Трезор усердно наводил порядок.

Я выбрался из балки, снова вышел на дорогу и вдруг почувствовал, что запахло грибами. Сойдя на обочину, остановился. И тут я их увидел — целый выводок прижавшихся к кочке грибов с упругими, землистого цвета шляпками. Я присел возле них на корточки и сосчитал — девять штук. Сломал один гриб, самый большой, и унес с собой, чтобы показать бабусе. Уж она-то знает, съедобный он или нет.

***

Бабуся взяла гриб, надломила краешек, бросила кусочек в рот и сказала:

— Егорка страсть как любит эти грибы. Мы их жарим с картошкой. Жаль я плохо вижу: мне грибы собирать — только время убивать. И некому больше сходить.

— Как они называются? — спросил я.

— А кто их знает. Егорка их пятачками называет. Как у поросенка пятачок, так и у гриба. Оно и похоже: грибок ведь тоже своим пятачком землю роет.

Я засмеялся: мне понравилось, что у грибов не шляпки, а пятачки.

До вечера было еще далеко. Я взял ведро, нож и отправился снова в степь. Теперь шел не по дороге, а по целине. Грибы попадались не часто, к тому же я не сразу научился различать их среди потемневшей от дождя травы. Случалось и наступал на притаившийся под кустом или кочкой пятачок.

Балку я пересек правее скальных выступов и побрел вверх по косогору. Чаще всего грибы попадались в старых колеях, в промытых дождем канавках. Я срезал их кухонным ножом, бережно укладывал в ведро, пятачок к пятачку, и радовался тому, что ведро становится все тяжелее, а грибной дух окутывает меня, словно облаком. И еще сладко пахло дюшаном, каменным мохом. Что-то совсем-совсем позабытое шевельнулось в моем сердце, чрезвычайно далекое, чему не было ни названия, ни образа, налетело, как едва ощутимый ветерок, как слабый вздох загрустившего человека, нечаянно вспомнившего пути-дороги к забытым родным краям.

***

Когда я вернулся, Егор уже был дома. Он облапил меня, помял до хруста в костях, подержал, приподняв на вершок от пола. Затем вдавил в кресло и, упершись в мои плечи руками, сказал, усаживаясь рядом:

— Значит, начнем?

— Начнем, — сказал я.

Мы вместе чистили картошку, вместе спускались в темный погреб за соленьями, потом мылись в ванне, натирая друг другу мочалкой спины до жжения. Потом Егор принялся показывать мне свои «ценности», первым делом — сверкающий, отделанный перламутром многорегистровый аккордеон.

— Играешь? — удивился я. — Что-то новое!..

— Самую малость, — ответил Егор, и аккордеон в его руках рявкнул, потом издал шипение. Егор свесил через планку голову и, следя за собственными пальцами, сыграл нечто напоминающее вальс.

— Вальс Наполеона, — сказал на всякий случай Егор. — Уловил?

Затем он показал двустволку с голубыми отполированными стволами. На щечках замков — искусный узор, сверкающие собачки, красного дерева приклад.

— Прекрасное ружье, — хвалился Егор, — редкое. Специальный заказ. Не ружье — лазер. — Егор погладил ружье и, переломив его, зачем-то понюхал патронник. — А на свет взгляни — какие каналы… Лучи, а не каналы, лучи лазера.

Потом он демонстрировал электрогитару с верньерами для регулирования громкости и тембра. Подключил ее к радиоприемнику, рубанул по струнам. И был такой гром, что стекла в окнах задребезжали.

Жена его, Надя, всплеснула руками и сказала испуганно:

— Ты сдурел, что ли?

— Ничего, — успокоил ее Егор. — Надо, чтобы человек ощутил всю мощь инструмента. Сейчас сыграю, — сказал Егор. — Опять вальс Наполеона. — А вот, — спохватился он и сунул руку за спинку дивана. — Погляди-ка! — Он показал красную кожаную сумку и принялся извлекать из нее охотничьи ножи, топорик, вилку, ложку. Все это было добротное, тяжелое и сверкающее. — Ведь ценности, а?

— Ценности, — согласился я.

— Все это Васильку оставлю, сыну. Ты видел моего Василька? Бабуся! — позвал он громко. — Василька сюда! Где он там?

Бабуся принесла Василька. Голубоглазый, краснощекий Василек потянулся, улыбаясь к отцу.

— Ух ты, бутуз, — Егор уткнулся лицом в голый животик Василька. — Ах ты ж, бездельник!

Василек от щекотки засмеялся, замахал толстыми ручонками.

— Хорош? — спросил меня Егор.

— Герой, — сказал я.

Весь дом вскоре наполнился запахом жареных грибов. Надя позвала нас обедать. За столом собралась вся семья: бабуся с Васильком на коленях, который размахивал суповой ложкой, словно саблей, Надя, надевшая по такому случаю нарядное платье и приколовшая к ушам золотые сережки, и Егор в просторной белой рубашке, распахнутой на груди.

— Значит, решился? — спросил он, взглянув на меня.

— Решился.

— И правильно сделал. Завтра же введу тебя в курс дела, примешь свое хозяйство.

— Я вот думаю о жилье, — сказал я.

— Устроим. Поживешь с недельку у меня. Как гость, — уточнил он. — А потом... Договорился я тут с нашей комендантшей, Еленой Ивановной. Она сдаст тебе комнату. Отличная женщина, культурная. Тебе понравится. Живет вдвоем с меньшим сынишкой. Старший в армии. Муж ее помер после аварии, был шофером... А потом я дам тебе дом. Сейчас свободных нет. Но строим. Если решишь осесть — дам. К будущей осени, например, через годик. Может и женишься к тому времени, — подмигнул он. — А пока, значит, поживешь у Елены Ивановны. Работу начнешь с того, что организуешь в клубе ремонт — надо побелить, покрасить.

Должно быть, я сделал большие глаза, услыхав о ремонте, потому что Егор поспешил меня успокоить:

— Дело простое. Я тебе помогу. Главное, чтоб ты проявил свой вкус, где чего подмалевать, как что расположить — картины там, портреты, наглядную, значит, агитацию... Уловил?

— Уловил, — ответил я.

— Ну вот и хорошо, — сказал Егор и положил мне руку на плечо. — Не бойся, не жалей голоса — и все пойдет. То есть, ты извини, — спохватился он, — что я про голос… Просто к слову пришлось. Просто многое придется брать горлом. А вообще-то, как оно у тебя?

— Нормально, — сказал я. — Пока…

— Тогда давай попоем. Наденька, принеси гитару, — попросил он жену. — Ген-Геныч большой мастер играть, я тебе говорил про это. А сейчас услышишь… Эх, вспомним, как, бывало, певали в институте, в объединенном хоре. Там мы с тобой, Ген-Геныч, кажется и познакомились?

— Да, — ответил я.

3

Ремонт клуба длился почти месяц. И это меня едва не доконало. То не было извести, то краски, потом гвоздей и досок, и еще целую неделю я искал человека, который взялся бы оборудовать сцену кое-какими простыми приспособлениями: чтобы занавес раздвигать не шестами, чтобы задники не прибивались всякий раз гвоздями к стене — хотя задников еще никаких не было, чтобы суфлерская будка могла убираться со сцены в случае необходимости, и чтобы кулисы можно было снимать и чистить, а не выколачивать из них пыль метлой. В конце концов все уладилось, и я вздохнул с облегчением. Теперь предстояло самое важное — сколотить коллектив художественной самодеятельности. Я вывесил на дверях клуба красочное объявление с призывом записываться в кружки — драматический, танцевальный и хоровой. Спустя неделю записались пять человек — четыре девушки и киномеханик Лука по прозвищу Консул, который заявил мне, что желает быть членом всех трех кружков.

Рыжий, горбоносый, нескладный Лука утверждал, что похож на древнего римлянина и что именно поэтому ему дали такое прозвище — Консул.

— Почему ты хочешь записаться непременно во все три кружка? — спросил я его.

— Видите ли, я ищу невесту, — ответил он, показав крупные белые зубы.

Лука оказался настоящей находкой: он играл на баяне, исполнял пантомиму «Жил-был у бабушки серенький козлик» и пел баритоном. Я был просто счастлив, что киномехаником в Васильках оказался Лука Филатов, бывший матрос Черноморского флота, человек с «возвышенным» образованием — Лука закончил десятилетку, — музыкант, танцор, певец и холостяк. Правда последнее его не устраивало, и он упорно искал невесту.

Вторым артистом мужского пола стал Сережа, сын Елены Ивановны, или просто Серый, как стал звать его я. Познакомились мы с Серым в тот же день, когда я, поблагодарив за гостеприимство Егора, его жену и бабусю, перекочевал со своим чемоданом в дом Елены Ивановны и занял одну из четырех комнат — как выяснилось, комнату Серого. За день до моего появления в доме Серый перетащил в другую комнату свои учебники, ящик с инструментом и запчастями к мопеду. Рыболовные снасти, которые хранились в ящике стола, Серый сложил в коробку из-под ботинок и вынес в кладовку. Он уступил мне также свой письменный стол, изрядно залитый чернилами, поцарапанный, с глубокими, прожженными паяльником и оловом ямками. Диван мы вынесли в соседнюю комнату, а на его место поставили металлическую кровать с никелированными спинками, взятую напрокат в совхозном общежитии.

В моей комнате одно окно — в северную сторону. За окном стоит вишня, а дальше — бывшая времянка. За ней забор с воротами, за воротами степь.

Я положил на тумбочку электрическую бритву, зубную щетку, пасту и мыло, повесил на вешалку полотенце, плащ и шляпу, затолкал под кровать чемодан и сел за стол.

Елена Ивановна и Серый стояли в дверях.

— Курить можно? — спросил я.

— Можно, — ответила Елена Ивановна и почему-то вздохнула.

Серый принес и поставил передо мной на стол керамическую пепельницу.

— Старший мой курил. В армии сейчас, весной вернется… — Она присела у другого конца стола.

Мы обсудили все наши взаимные обязанности и права: пищу я готовлю себе сам; топлю, в порядке очередности, печь; участвую во всех тяжелых работах в доме и во дворе. Беспрепятственно пользуюсь всей имеющейся в доме посудой, утюгом и другим хозяйственным инвентарем, включаю и смотрю, когда мне заблагорассудится телевизор, привожу в дом без предварительных консультаций с Еленой Ивановной гостей, обращаюсь к ней с любыми просьбами и выполняю по возможности ее просьбы. В отношениях с Серым должен быть требовательным, не давать никаких поблажек, имею право отчитывать и наставлять на путь истины, по праву старшего и мужчины, конечно; прогоняю его из комнаты, как только он начинает мне мешать, даю ему всевозможные поручения и , если есть время, проверяю, как он выполняет домашние уроки. Этот устный контракт мы скрепили ужином, приготовленным Еленой Ивановной, и долгим сидением перед телевизором.

Я предложил Серому записаться в драматический кружок, так как в пьеске, которую решил поставить, была роль мальчика. Сначала я хотел поручить эту роль голубоглазой толстушке Соне Замятиной, продавщице мясного ларька, но на первой репетиции стало ясно, что в Соне, как ее не наряжай, без труда угадывается девушка, и что по этой причине зрители будут наверняка хохотать, хотя роль и не рассчитана на такую реакцию.

С моим мнением был не согласен только Консул, потому что ему досталась роль отца мальчика. По ходу действия он обнимал сына и целовал в глаза. Понятно, ему хотелось видеть перед собой голубые глаза Сони, которые, как он уверял меня, освещали его бронзовый римский профиль. Но слово режиссера — закон для артиста. Я пригласил на роль Серого, и на следующей репетиции Консул обнимал уже его.

И все же нам недоставало мужчин. Хор мы собрали женский, танцевальный ансамбль — тоже женский. Лука лишь солировал как певец и как танцор. Он пел две песни про любовь и исполнял свою пантомиму «Жил был у бабушки серенький козлик», изображая по ходу действия то бабушку, то козлика, то волка. А драматический кружок без мужчин существовать попросту не мог. Мы это знали и всеми силами старались привлечь в кружок парней. И вот в один из вечеров Соня Замятина привела в клуб тракториста Григория Шура — флегматичного, неповоротливого парня. А Серый — соседского мальчишку Петю Якушева, такого нескладного и долговязого, что на него без улыбки нельзя было смотреть. Петю мы нарядили во фрак и цилиндр и заставили читать меланхолические стихи. У него это получалось настолько смешно, что я сам хохотал до колик в груди — режиссеру так вести себя не полагается — а потом облобызал его и сказал, что он гений.

Совсем иначе обстояло дело с Сониным протеже Григорием Шуром. У него решительно ничего не получалось. Едва мы приступили с ним к очередной пробе, как у Сони глаза из голубых становились черными, и лицо приобретало выражение глубоко несчастного человека. С мольбой она поглядывала на меня, надеясь, что на этот раз мне удастся нащупать в Григории и открыть миру хоть какой-нибудь артистический дар, хоть кроху, хоть песчинку таланта. Но Шур никак не проявлялся. Он забывал и путал слова, у него была ужасная дикция, но зато совершенно обворожительная улыбка, которая обескураживала меня и не позволяла сказать решительное «нет». К тому же мне было очень жаль Соню и очень не нравилось то, что Лука принимался злорадно хохотать, едва Григорий появлялся на сцене. Я несколько раз просил Луку удалиться. Он уходил в свою кинобудку и хохотал там. В конце концов мы нашли для Григория подходящую роль. В пьесе, которая называлась «Обед на четыре персоны» — речь в ней шла о полевом стане, о четырех трактористах, — мы поручили Григорию роль тракториста-лежебоки, который, лежа на боку и время от времени зевая, произносил либо: «о-хо-хо», либо «у-ху-ху». На самом же деле, не по пьесе, Григорий был хорошим трактористом, о чем я не раз читал в районной газете.

Как только мы нашли роль для Григория, Соня Замятина успокоилась, а Консул перестал хохотать и загрустил.

— Как успехи? — спросил я его однажды. — В каком кружке невеста?

Лука улыбнулся, сощурил глаза и сказал:

— Кое-кто уже освещает зеленым светом мой бронзовый римский профиль. Ведь талант, как вы знаете, манит…

Зеленые глаза были только у одной нашей хористки. Они принадлежали молодой учительнице совхозной начальной школы Зинаиде Петровне.

***

Силами нашей художественной самодеятельности в канун Нового года был дан трехчасовой праздничный концерт. Под конец у меня пропал голос — я вел конферанс, — но на этот раз, как выяснилось, от холодного шампанского, которым угостил меня в антракте Егор.

— Ну, брат, — хвалил он меня, сжимая ручищей мое плечо, — ну, брат… Такого и по телевизору не показывают. Это ж хорошо, а? Хорошо! Молодец! Я дам тебе дом, обязательно. Если к тому времени не удерешь, — добавил он смеясь. — Не удерешь?

— Если ты запишешься в драмкружок, не удеру, — ответил я.

— Смеешься, Ген-Геныч. Директор совхоза играет на сцене… Как по-твоему это можно назвать?

— Нерон был императором, однако не гнушался сцены, — сказал я.

— Мне бы с ролью директора справиться, — вздохнул Егор.

— А что такое?

— Да разное, — махнул он рукой. — Газету вчера видел? Областную. Там нас изрядно поругали… За дело, — поспешил он добавить. — Но это только цветочки. После праздника на бюро райкома приглашают. Обвиняют в нетребовательности… Мягкое у меня сердце, Ген-Геныч. Не научился бить кулаком по столу, а надо.

— Надо ли?

— Иногда надо. Урожайность зерновых у меня самая низкая в области — на этих камнях ни черта не растет, виноград не уродил, кормов для птицы и скота заготовили мало... А ты — в артисты. Только этого мне не хватало... Но ничего, переживем. Поколотят, крепче станем. Такая диалектика. А концерт — великолепный, душа тает... Жми и дальше в таком же духе. Награда за мной.

— Какая? — поинтересовался я.

— Да дом, целый, понимаешь, дом тебе дам. Только ведь удерешь, а? Многие уже удрали, — вздохнул он сокрушенно. — А хорошие были люди, деловые, — и он налил мне бокал того самого шампанского, из-за которого я потерял голос. Третье отделение концерта по этой причине вел Лука. И хорошо вел. Да что там хорошо — превосходно! Он выдал все шутки и побасенки из моего репертуара — запомнил, бестия! Я от всей души пожелал Луке, чтобы его бронзовый римский профиль освещался зеленым светом все ярче.

4

После новогоднего концерта наши клубные кружки пополнились. Записались новые девчата и парни. Вот что значит агитация делом! — сказал я себе. Драматический кружок пришлось разделить надвое. Во вторую группу вошли новички и те из прежних кружковцев, которые сами пожелали оказаться под началом Луки. Там же, после некоторых колебаний стала заниматься и зеленоглазая Зинаида Петровна. Соня Замятина, ее жених Григорий Шур, мой друг Серый, Петя Якушев и еще десять человек остались в моей группе. Хоровой ансамбль я тоже оставил за собой. А танцевальный уступил все тому же Луке. Разделение это я произвел с умыслом. Если вдруг случится мне покинуть Васильки, думал я, меня заменит Лука.

Со стихами у меня никогда не ладилось, но здесь, в Васильках, я впервые, кажется, пожалел об этом. Нам нужны были частушки на местные темы. И не только стихи нам были нужны. Я мечтал о пьесе, которая называлась бы, к примеру, так: «Это было в Васильках» и в которой рассказывалось бы о красных партизанах девятнадцатого года. В Васильках и поныне живут двое партизан из отряда «Стальная каска»: старик Селиванов и его жена Евдокия Марковна. Партизанский отряд «Стальная каска» базировался в каменоломнях, недалеко от Васильков. Селиванов обещал съездить со мной по хорошей погоде к катакомбам и подробно рассказать о том, как все тогда было.

И еще мне мечталось о том вечере, когда на клубной сцене зазвучат наши песни, когда мои артисты заговорят языком своих земляков — грубоватым, сочным, и когда зрители, собравшиеся в клубе, увидят занимательную комедию, чем-то похожую на то, что они не раз наблюдали в собственной жизни.

Еще я мечтал о декорациях, выполненных мастером...

И все же иногда меня одолевали хандра и желание уехать. Я отправлялся тогда в город, к железнодорожным кассам, тщательно изучал расписание поездов и убеждался в том, что могу покинуть Васильки в любой день.

Серый уже успел привязаться ко мне, улавливал колебания моего настроения как барометр. Вечно он терся возле меня с каким-нибудь вопросом, замечанием или просьбой. Временами меня это раздражало, и я откровенно говорил:

— Серый, отстань! Не липни как смола к пятке. Займись чем-нибудь.

Серый исчезал, но вскоре появлялся снова, морщил нос, словно ждал щелчка, поднимал брови и, часто мигая пушистыми ресницами, за которыми улыбались большие карие глаза, говорил что-нибудь в этом роде:

— Ген-Геныч, а что это там такое?

— Где? — спрашивал я?

— А на стенке. За кулисами.

— И что же ты там увидел?

— Написано карандашом: «Гриша плюс Соня равняется любовь».

— И что? — хмурился я.

— Стереть? — спрашивал он.

— Сотри, — махал я рукой.

Серый замолкал, а потом вдруг признавался:

— А я двойку по истории получил.

— Странно, — говорил я. — Почему?

— Так, — снова морщил нос Серый. — Было дело. А бухгалтер опять голубей выбраковывает. Непонятный человек.

— Что же в нем непонятного?

— А вот: голубей вроде любит, а выбраковывает. Но это только слово такое — выбраковывает. А по-простому — головы сворачивает и выбрасывает.

— Зачем же он это делает? — удивился я.

— В том-то и дело — зачем? Одни голуби болеют, у других порода не кажется, некрасивые, значит, по его понятиям. Вот он им и сворачивает головы, чтобы не засоряли стаю. Пацаны их с радостью взяли бы. А то деньги на завтраках экономят, чтоб голубя купить. И вот что непонятно — он воробьев со своим Шурком из рогатки лупит.

— Будто ты никогда не лупил?

— Лупил, сознался Серый. — Так то когда было? Еще до пионеров. А потом у нас постановление вышло: не убивать воробьев. И других птиц тоже.

— Ну, а бухгалтеру ты когда-нибудь говорил про голубей, дескать, Никита Григорьевич, не сворачивайте голубям головы, раздавайте выбракованных пацанам?

— Шурку говорил.

— А он?

— Говорит: не суй носа в чужое просо. Мы, говорит, раздадим вам выбракованных, а они потом снова к нам вернуться.

— А ты?

— Я ничего, дал ему по шее. Он отцу пожаловался, отец к нам приходил, с мамкой беседовал, мамка мне ухо накрутила, я снова дал Шурку по шее...

***

И дома от Серого не было покоя.

— Принести соленых огурцов? — приставал он. И тут же опасаясь, что я откажусь, добавлял: — У нас целая кадушка. Нам с мамкой их за два года не съесть.

— Ладно, — соглашался я, — неси.

— А окорочка? Мамка сказала, чтоб я отрезал для вас.

— Ну что тут делать, раз мамка сказала. Только самую малость.

Ужинали в моей комнате. Поговорили о яичнице — Серый сказал, что она вполне съедобна, об огурцах я сказал, что сроду не ел таких вкусных. Потом пили чай.

Серый помог убрать со стола посуду.

Я, не раздеваясь, прилег на кровать. Серый долго разглядывал мою шариковую ручку — ничего особенного в ней не было, простая пластмассовая ручка, потом спросил меня:

— А вы стихи не сочиняете, Ген-Геныч?

— Нет, — ответил я. — А что?

— А Петька Якушев, только по секрету, конечно, сочиняет.

— Расскажи мне про Петьку, — попросил я. — Какой он?

— Я как-то вам уже начал рассказывать, но вас куда-то позвали. Помните?

— Помню, — сказал я, хотя ничего такого припомнить не мог. — Что же ты рассказывал?

— Про фотоаппарат, который отец купил Петьке, а он им не пользуется.

— Да, да, припоминаю. Отчего же он им не пользуется? Не умеет?

— Нет, что вы, — улыбнулся Серый. — Фотоаппаратом мы пользоваться умеем — это дело простое. Только есть такая хитрая мысль. Мысль или еще как-то там... Одним словом, опасность.

— Опасность? — удивился я. — Какая такая опасность? Выкладывай, раз начал.

— Наша вожатая нам про это говорила. Вы не знаете нашу вожатую, Ольгу Николаевну?

— Не знаю.

— Очень красивая, — сказал Серый. — Вы бы познакомились с ней...

— Об этом не надо, — потребовал я. — Ты давай сразу же про опасность. А про знакомства поговорим в другой раз.

— Ладно, — вздохнул Серый. — Значит, так, — он громко поскреб себе затылок. — Как бы это сказать, чтоб вам понятно было?

— Ты уж постарайся.

— Так вот, Ольга Николаевна говорит: если все время думать о всяких вещах, то не останется времени, чтобы жить... Вот, например, носитесь вы с фотоаппаратом, все время думаете про него, а жизнь проходит. Или еще так: крутите транзистор, слушаете музыку, а в это время стрелки на часах движутся.

— Ну и что? — сказал я. — Пусть себе движутся.

— А когда жить?

— Так ведь и это жизнь, — возразил я.

— Не-е, — закрутил головой Серый. — Это не жизнь, это пустое время. Ясно?

— А что же, по-твоему, жизнь?

— Когда размышляешь и делаешь что-то полезное, — сказал Серый.

— Но надо же и отдыхать.

— Надо. Когда станешь взрослым и уже много успеешь сделать. А пока ты пацан, нельзя отдыхать. Вот Петька, например, книги читает и пишет стихи. Поэтому ему никакие вещи не нужны.

— Ладно. А ты что делаешь?

— Я ничего пока не делаю, потому что до сих пор не нашел себя.

— Понятно. Все это, конечно, не очень логично, но понятно. И про что же Петька пишет стихи?

— Про все. Про что думает, про то и пишет. Теперь он пишет поэму про партизанский отряд «Стальная каска».

— О, это интересно, — сказал я, — и хорошая получается поэма?

— Хорошая. Как у Пушкина. А Петькин отец считает, что это блажь и что Петька может свихнуться. Правда же, такого не бывает? Петька совсем нормальный, правда?

— Вполне, — серьезно сказал я. — Вполне нормальный.

— Ну вот, — с облегчением вздохнул Серый. — А его отец в этом ничего не смыслит.

— Бог с ним, с Петькиным отцом, — сказал я. Ты мне лучше про Петькину поэму расскажи.

— Мы ходим иногда к деду Селиванову, дед нам рассказывает про партизан, а Петька потом записывает, что запомнит, и перекладывает на стихи. Поэма уже почти готова.

— Как бы мне на нее взглянуть хоть одним глазом? — сказал я.

— Не знаю, — пожал плечами Серый. — Это пока тайна. — И вдруг без всякого перехода предложил: — Ген-Геныч, давайте мы с вами токарный станок построим, чтоб дерево на нем можно было обтачивать. Есть чертежи.

— Хорошо, — согласился я. — Сегодня у нас что? Среда?

Серый кивнул головой.

— С будущего понедельника начнем.

— Со вторника лучше, — сказал Серый. — Понедельник — тяжелый день. — Он посмотрел в окно и нахмурился. — Опять Васька голубя в сарай потащил. Там уже целая куча перьев, можно перину набивать. Видели?

Я не бывал в сарае, поэтому не видел.

— Может мне поговорить с бухгалтером о голубях? — предложил я. — Как ты думаешь?

— Не знаю, — дернул плечами Серый.

Мне хотелось курить, но, обшарив все карманы пальто и пиджака, я не нашел ни одной сигареты. Идти в магазин было уже поздно. Тогда я спросил у Серого, не попросит ли он для меня одну сигарету и Петиного отца.

— Сейчас, — согласился Серый и вышел. Через минуту он вернулся с Петей. Петя сказал, что его отец просит меня «заглянуть к нему на секундочку, если можно».

Якушев с женой ужинали и пригласили меня к столу. Я впервые попал в их дом и поэтому не без любопытства оглядел комнату, хотя все в ней было обычно: отделанный голубым пластиком сервант с горками посуды, диван-кровать, на стене недорогой ковер, в углу этажерка с книгами, на лакированной тумбочке телевизор. Пахло раскалившейся глиной, которой была обмазана печь, и еще хлебным духом, и свежим подсолнечным маслом: на столе стояла миска с крупными ломтями хлеба, салат из соленых огурцов и помидоров, обильно политый подсолнечным маслом. Здесь же в широком блюде красовался запеченный с картошкой кролик, нарезанная колбаса была уложена на тарелочке пирамидкой, а рядом стояла такая же тарелочка с сыром. И было вино в стеклянном графине, выставленное, думаю, по случаю моего прихода.

С Якушевым я и прежде встречался, здоровался, когда он появлялся в своем дворе, отделенном от нашего невысоким деревянным забором. Да и жену его тоже часто видел и тоже раскланивался с ней. Впрочем, я здоровался со всеми встречными — так принято, кажется, в любой деревне.

Петя и Серый пришли со мной, но за стол их не пригласили, и они удалились в другую комнату. Вскоре оттуда послышалось бренчание гитары. Затем что-то грохнуло на пол. Жена Якушева крикнула:

— Эй вы, антихристы! Чего там?..

— Пусть, — махнул рукой Якушев. — Что я вам хотел сказать... — повернулся он ко мне.

— Ты сначала угости человека, — перебила его жена. — Налей...

— Ах да, — засуетился он. — Своего, так сказать, приготовления... Не побрезгуйте. Из слив. По-нашему, сливянка.

— По-нашему, тоже сливянка, — улыбнулся я.

— Ну да, конечно, — немного смутился он.

Он налил в стаканы вина, посмотрел свой стакан на свет. Его обветренное лицо стало на секунду серьезным, даже мрачным. Потом он улыбнулся, показав зубы и десны, кашлянул и сказал:

— Вот мы вам очень благодарны за то, что вы привлекли нашего Петьку в самодеятельность.

— Да, да, очень, — кивала головой жена. — Это прямо спасение.

— А в чем дело? — спросил я.

— Дело такое, — принялся объяснять Якушев, изредка косясь на дверь соседней комнаты, за которой снова забренчала гитара. — Наш Петька как бы того... — Он повертел у виска пальцем. — И учителя на него жалуются. На прошлой неделе заезжал я в школу, беседовал с директором. Так он знаете что мне сказал? — понизил он голос до шепота. — Ваш сынок, говорит, на уроках ворон считает. Очень рассеянный. Так и сказал. И еще говорит, что Петька как бы все время головой покачивает, вправо-влево, шевелит губами и качает. — Якушев показал мне, как Петька качает головой.

— Надо же так, — тяжело вздохнула его жена. — Это он стихи сочиняет... И ничего не слышит, что им учителя на уроках объясняют. Спросят его: о чем шла речь, Якушев? А он только глазами луп-луп... Просто беда.

— Мне Серый как-то говорил про стихи, сказал я.

— А, Серый, — раздраженно проговорил Якушев. — Серый... Это все из-за него.

— Это он его сбивает с толку, — объяснила мне Якушева. — Выдумал какую-то мысль, чтоб его... Не слыхали?

— Не слыхал, — слукавил я. — А что именно?

— Да так, ерунда какая-то. Блажь. Он мне тут как-то заявил: «Для пользы, говорит, надо жить, а не для...» — Якушев посмотрел на жену. — Там какое-то слово было, не помнишь?

— Не помню, — ответила она.

— Одним словом, так: ежели у человека время уходит без пользы, то это как бы сон, а от сна, видите ли, мало толку... А сам вон на Петькиной гитаре играет. Это он все от зависти придумал. Потому что нет у него ничего такого, что есть у Петьки. Не в осуждение говорю, но факт. Покажу я, наверное, ему от ворот поворот, а к Петьке с ремнем подступлюсь... Как вы считаете?

— Не стоит пожалуй, — сказал я.

— Это крайняя мера, конечно, — заговорила жена. — Только уж и не знаем, что делать. Вот вы его к самодеятельности привлекли — так это хорошо. Но опять же он у вас там стихи читает. Лучше б он на гитаре играл или пел... Надо его от стихов отучить.

— Да, про стихи. Я тут... — Якушев встал, направился к этажерке и вынул из-за книг школьную тетрадку, сложенную вдвое. Вернулся к столу, протянул ее мне. — Полюбопытствуйте.

Я раскрыл тетрадку. Она была исписана крупным, неустоявшимся почерком. Я не сразу даже понял, что в ней стихи.

— Это я переписал, — снова заговорил шепотом Якушев, — так, чтобы Петька не знал, из его тетрадки. Тетрадку свою он прячет, да я нашел. Два вечера корпел над ней, чуть рука не отвалилась. Давно не писал так много.

— Если вы разрешите, я как-нибудь посмотрю эти стихи, — сказал я. — Дома посмотрю.

— Об этом я и хотел вас просить. Посмотрите и потом покритикуйте нашего Петьку как следует.

— Хорошо, — согласился я.

Я вернулся домой и, не зажигая света, — в окно светила лампочка, висевшая на столбе возле времянки, — разобрал постель и лег спать. Ночью в мою комнату неслышно пробрался Серый и стащил тетрадку со стихами, которую я оставил на столе. Но об этом я узнал значительно позже.

Якушев, встреч с которым я избегал, настигая меня где-нибудь на улице, неизменно спрашивал:

— Ну как с критикой?

— Удобного момента никак не выберу, — отвечал я, утвердившись в мысли, что тетрадку потерял, возвращаясь в тот вечер от Якушевых домой.

5

О Сане Данилове, художнике-самоучке, инвалиде от рождения, я услышал задолго до того, как секретарь парткома Степан Степанович Чернушин повел меня к нему. Признаться, я тогда неохотно откликнулся на предложение Степана Степановича пойти к Сане, даже пытался отказаться, сославшись на какое-то срочное дело. Помнится, во мне боролись два чувства: естественное любопытство, желание увидеть работы Саши Данилова («Он великолепный художник, — говорил о нем Чернушин. — Чистейший самородок») и боязнь оказаться в том положении, когда нельзя хвалить, но и бранить невозможно. «Он обидчив?» — спросил я у Степана Степановича. — «Трудно сказать что-нибудь определенное. Он очень молчалив. А на лице его ничего не прочтешь». — «Каменное?» — «Нет. Он постоянно улыбается. Даже не улыбается, а словно вот-вот улыбнется. В глазах улыбка уже видна, а на губах нет. Два года назад он закончил десятилетку, с хорошими оценками, — рассказывал мне Степан Степанович. — Поступил на заочное отделение пединститута, собирается стать историком. Живет с родителями. Всякий год мы преподносим выпускникам школы какие-нибудь подарки. Сане подарили жеребчика. Вы сами поймете, почему мы это сделали, когда увидите Санины картины».

К Сане Данилову мы направились через несколько дней после того, как я стал редактором совхозной стенгазеты «Птицевод». Степан Степанович рассудил, что без Сани Данилова, без художника, я никак не смогу обойтись. И он был, конечно, прав: что такое стенгазета без рисунков?

Первое, на что я обратил внимание, когда мы вошли во двор Даниловых, был большой стог сена. Сено предназначалось для коня. Его-то и не замедлил показать мне Степан Степанович. Я так давно не видел лошадей, что невольно сказал: «Ого!», едва переступил порог сарая. Белый длинногривый конь высоко вскинул красивую голову, звякнул цепью. Кожа на его гладком крупе вздрогнула.

— Спокойно, Снежок, спокойно, — низким голосом проговорил Степан Степанович и погладил коню холку. Затем сунул руку в карман, и я увидел на его ладони кусочек сахара. Он поднес сахар к вздрагивающим ноздрям Снежка, и тот взял лакомство, едва коснувшись губами ладони Степана Степановича.

— Хотите потрогать? — спросил меня Чернухин, как спрашивают взрослые, обращаясь к детям.

Мне действительно хотелось потрогать Снежка, просто прикоснуться к нему, белому красавцу и великану. Я поднес руку к его жесткой гриве. Снежок лениво повернул голову, как бы спрашивая: «Ну, что там еще?», и махнул хвостом. Я засмеялся от удивления и восхищения: на земле, оказывается, до сих пор существуют кони...

— Как вам нравится наш Снежок? — спросил Степан Степанович.

И я ответил, как отвечают мальчишки:

— Вот бы мне такого!

Когда выходили из сарая, я запнулся о порог и чуть не упал, потому что смотрел не под ноги, а на Снежка. И он смотрел на меня. Я услышал, как он фыркнул, когда я споткнулся.

— А ему смешно, — сказал я.

Я влюбился в Снежка с первого взгляда и с тех пор, едва вспомнив о нем, ощущаю в груди смутную тревогу — будто собирался сделать что-то очень важное, но забыл. И еще я с огорчением думаю о том, что в детстве так и не научился ездить верхом на лошади. Мы подошли к двери дома Даниловых. Степан Степанович не постучал, а крикнул:

— Эй, хозяйка, встречай незваных гостей!

Маленькая женщина, мать Сани Данилова, вышла в коридор, шлепая по полу домашними туфлями и кутаясь в шерстяной платок. Приветливо улыбнулась, увидев Степана Степановича, бросила быстрый взгляд на меня и сказала:

— Входите, всегда рады гостям.

Мы вошли следом за ней в просторную комнату, стены которой были увешаны картинами; некоторые стояли на полу, прислоненные к стене. Саня Данилов, бледный и худой юноша, полулежал на диване, прикрытый до пояса клетчатым пледом. В руках он держал книжку — учебник истории. Он откинул со лба прядь длинных черных волос, улыбнулся точь-в-точь как мать, отложил в сторону книгу и вопросительно посмотрел на меня. У него был маленький рот, над верхней губой пробивался тонкий пушок. Глаза у Сани были поставлены широко. От этого и еще, наверное, оттого, что щеки его были худы и бледны, лоб казался непропорционально большим. Саня, должно быть, и сам это замечал, и поэтому зачесывал волосы не назад, а набок, так, что они пересекали лоб и касались правой брови.

— Это наш новый заведующий клубом, — представил меня хозяевам Степан Степанович. — Зовут его Геннадием Геннадиевичем. Он же редактор «Птицевода». Вот пришли к Сане. К тебе, значит, — повернулся он к Сане.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась Санина мать. — Вот стулья берите, садитесь.

Степан Степанович сел сразу, а я не удержался и прошелся по комнате, разглядывая картины. Возле одной из них, занявшей всю стену между двумя окнами, я остановился. Она было написана маслом, чистыми яркими красками. Золотой закат сиял над темно-зеленой степью. По самой кромке горизонта и немного ближе мчался, словно несомый ветром, табун лошадей. Впереди табуна, едва касаясь копытами земли, скакал белый длинногривый конь. На коричневой раме белела полоска бумаги с названием картины. «Куда же вы?» — прочел я написанные тушью мелкие буковки, и меня словно что-то кольнуло в самое сердце. В ту же секунду я почувствовал на затылке взгляд Сани — холодок какой-то, легкое прикосновение. Я невольно оглянулся. Саня не смотрел на меня.

— Не буду вам мешать, — сказала Санина мать и вышла. Я взял стул и сел рядом со Степаном Степановичем.

— Что скажете? — спросил меня Степан Степанович. — Понравилось что-нибудь?

Я кивнул головой. Я еще не успел разобраться в своих чувствах, поэтому не мог говорить, но уже знал что накрепко привяжусь к Сане, к его удивительным картинам со скачущими во весь опор лошадями.

Степан Степанович и Саня говорили о Снежке, потом о Саниных институтских делах. Чернушин пообещал, что для поездки в институт на экзамены даст Сане свою машину. Затем Степан Степанович спросил Саню, над чем он сейчас работает.

— А вот там, — махнул Саня рукой в сторону картин, стоящих на полу и повернутых к нам тыльной стороной. — Взгляните на первую, если хотите.

Степан Степанович повернул ту, что стояла первой.

— Ну-ну! — удивился он, присев перед картиной на корточки.

На полотне была изображена бегущая по красным макам серо-голубая лошадь, а рядом с ней — держащийся одной рукой за гриву длинноногий голый человек.

— Читал тут одну фантастическую повесть, — сказал Саня, — и вот... Может быть одеть того человека? — слегка прищурив глаза, спросил он и посмотрел на меня.

— Не надо! — как-то уж очень решительно ответил я и снова почувствовал себя мальчишкой, который не умеет скрывать свои чувства.

— Так вам нужны рисунки для стенгазеты? — вдруг спросил Саня.

— Да, конечно, — ответил за меня Степан Степанович. — Найдется у тебя время?

— Сколько угодно, — ответил он. — Приносите газету. Я почти всегда дома.

***

Вторично я встретился с Саней уже после Нового года, хотя и выпустил три номера «Птицевода». С первым номером газеты к нему вызвался сходить Серый. Во второй раз мы обошлись без Сани — он был в то время на экзаменах. В третьем номере в качестве художника дебютировал Лука Филатов. Мы выпустили этот номер в большой спешке, так как все время у нас отнимала подготовка к новогоднему концерту. Лука нарисовал цветными карандашами большого Деда Мороза. Он же написал все заголовки к заметкам. И тут я уловил одну особенность: мне показалось, что заголовки к заметкам и слова «Соня + Гриша = любовь», которые, словно грибы после дождя, обильно появлялись на клубных стенах, написаны одной и той же рукой. Луке я об этом открытии не сказал, но не без улыбки подумал о том, какое странное чувство движет Лукой, когда он втайне от всех то углем, то мелом, то просто карандашом выводит сакраментальную формулу.

Был вечер. Я миновал клуб, сельсовет, школу.

Даниловы жили в третьем доме от школы. На мой стук вышел отец Сани — Иван Иванович, бригадир полеводов первого отделения. Он узнал меня, протянул руку.

— Не снимайте ботинки, — предупредил он. — Зима, пол холодный. Саня в ванной, моется. Так что, если вы к нему, придется немного подождать.

— Подожду, — сказал я.

— Чайку попьем, телевизор посмотрим, а там и он появится, — говорил, пока я раздевался, Иван Иванович. — Лука у нас, помогает Сане. Так что будет целое общество.

Вошла мать Сани. Поздоровалась, взяла из моих рук пальто и шапку.

Телевизор был включен. Шла передача из Женевы, где проходили в ту зиму международные соревнования по фигурному катанию на коньках.

— Варвара Семеновна, — сказал о своей жене Данилов, — из всех видов спорта признает только фигурное катание. А футбол и хоккей ненавидит, — улыбнулся он. — Собирается писать в Москву, чтобы футбол и хоккей запретили.

— Ей-богу напишу, — ставя на стол чайные чашки, сказала Варвара Семеновна. — Все женщины жалуются: зимой через этот хоккей в доме от мужиков никакой работы не дождешься, а по теплу — через футбол. Так и прилипают к телевизору, чтоб им пусто было, никакой силой не оторвешь.

— Тогда надо и фигурное катание запретить, — ответил Иван Иванович.

— Э нет. Фигурное катание — это ж искусство. А вы как считаете? — обратилась ко мне Варвара Семеновна.

— Так же, как и вы, — ответил я.

И мы принялись, попивая чай, толковать о футболе, о хоккее, о фигурном катании, вообще о спорте, о том, что полезно и что важнее для человека. Этого разговора нам хватило бы, пожалуй, еще надолго. Но тут появился Лука с Саней на руках.

— Мы выкупались, — сказал Лука, скаля в улыбке зубы. — Мы тоже хотим чайку...

Пили чай с баранками, макая их в мед. Мед был цветочный; тягучий, душистый. И не менее ароматным был цейлонский чай.

— Принесли газету? — спросил меня Саня.

— Нет, — ответил я. — Просто так зашел...

Саня внимательно посмотрел на меня:

— Вы ведь чтец?

— Великий чтец, — сказал Лука.

— Сиди смирно, — нахмурился Саня и снова обратился ко мне: — Я не бываю в клубе. Зимой на моей коляске передвигаться неудобно, а на Снежке в клуб не въедешь. Летом как-нибудь... А Лука говорит, что вы отлично читаете.

— Великолепно, — снова заявил Лука.

— Сиди смирно, — поморщился Саня. — Не даешь слова сказать.

— Пардон, — склонил голову Лука. — Но считаю своим долгом. Пардон, — он окунул разломанную пополам баранку в мед, поднес ко рту и замолчал.

— Я хотел вас попросить прочесть что-нибудь. Какой-нибудь монолог, — сказал Саня. — Если можно.

— Можно, — ответил я. — Правда, я давно не читал, забыл, наверное, кое-что...

— Мы не догадаемся, если вы что-то и пропустите, — осклабился Лука.

То ли от волнения, то ли от выпитого чаю на лбу моем выступила испарина. Я волновался не потому, что мне предстояло читать перед Саней, его родителями и Лукой, а совсем по другой причине. Я действительно давно не испытывал себя серьезным чтением — мой клубный конферанс не стоило брать в расчет — и невольно прислушался к своему горлу. Мне показалось, что в нем возникло легкое жжение, которое всегда предшествовало хрипоте, и был момент, когда я пожалел, что согласился читать. Не хватало только потерять голос теперь, подумал я, и возбудить сочувствие в Сане.

Иван Иванович выключил телевизор. Я встал из-за стола, прошелся по комнате — это была не та комната, где висели Санины картины, — остановился у окна. Я смотрел в темноту за окном и воображал, что это и есть та самая пустота, в которой мы исчезаем, обращаясь к ней с вечным вопросом: быть или не быть? Я никогда не играл Гамлета на сцене и, наверное, никогда не сыграю. Так что моя зависть к Смоктуновскому не угаснет до самой смерти. И до самой смерти я не перестану любить его и думать о нем: «Вот подлинный артист, он сыграл Гамлета».

Едва я закончил читать монолог, Лука захлопал в ладоши.

Саня молчал, опустив голову. И только когда я снова подсел к столу, положил свою руку на мою и тихо спросил.

— Страшно было смотреть в темноту?

Я кивнул головой.

— А мне показалось, что вы видите там звезду.

— Почему?

— Не знаю, — пожал плечами Саня и улыбнулся.

Я так и не понял, похвалил он мое чтение или нет.

— Надо бы сена дать Снежку, — вздохнув, сказала Санина мать.

Иван Иванович встал из-за стола и вышел. Варвара Семеновна последовала за ним.

— Вы видели уже Снежка? — спросил меня Лука.

— Видел. Очень понравился.

— Сначала мы хотели купить мотоколяску, — сказал Лука. — Я был в то время преподавателем физкультуры в школе... А потом передумали. Саня не любит технику.

— Это не так, — возразил Саня. — В мотоколяске удобно передвигаться только по дорогам. А конь везет по степи, по камням, по берегу. Много ли увидишь из мотоколяски? К тому же Снежок — живой. С живым существом можно дружить, живые понимают друг друга, за любовь платят любовью и состраданием. Разве не так?

— Можно еще разок взглянуть на картины? — спросил я.

— Конечно, — ответил Саня.

Лука перенес Саню в мастерскую, включил свет. Я долго стоял перед той картиной, где табун быстрых лошадей уносился в золотой закат. «Куда же вы?» — обращался я к ним с безмолвным вопросом.

***

Лука проводил меня до самого дома. Прощаясь, сказал:

— На той неделе мы с Зиной распишемся. Придете на свадьбу?

— Приду. Это очень хорошо.

Лука вопросительно вскинул глаза.

— У тебя будет красивая и умная жена, — ответил я. — Вот это и хорошо. К тому же мне не придется больше просить уборщицу каждую неделю забеливать стены клуба...

— Дознались? — расхохотался Лука.

— Дознался. А теперь скажи, зачем ты это делал?

— А черт его знает, — ответил Лука. — Может быть, желал Соне и ее Шуру крепкой любви. У них, говорят, тоже скоро свадебный пир... А у вас? Ольга Николаевна что-то зачастила в наш клуб, а?

6

В доме было темно. Я снял ботинки на веранде и, не включая свет, прошел в свою комнату. Печной щит дышал теплом. Я разделся и сел, прижавшись к нему боком и щекой. Разогретый кирпич тихонько посвистывал и пощелкивал. Пахло горячей известью и глиной — точь-в-точь как на лежанке, где я проспал все зимы далекого детства.

Хлопнула наружная дверь. Я подумал, что оставил ее открытой, и вышел запереть. На веранде нос к носу столкнулся с Серым. Подрыгав ногами, он сбросил с ног материны резиновые сапоги и сказал:

— Холодина. Мороз дает. А вы еще не спите?

— Нет, — ответил я, поворачивая в двери ключ.

— А будете спать?

— Конечно.

— Можно я посплю с вами?

— Можно, — ответил я.

Серый обрадовался и шмыгнул в комнату. Когда я вернулся, он лежал уже в постели у стены, натянув до глаз одеяло.

— Завтра воскресенье, — сказал Серый.

— Ну?

— Начнем строить станок?

— Пожалуй, начнем, — сказал я.

— Правильно, — похвалил меня Серый. — А то уже сколько раз откладывали...

***

Через несколько дней моя комната стала походить на столярную мастерскую. Все свободные от репетиции вечера мы пилили, строгали, вколачивали гвозди, сверлили. И наконец увидели, что старались не зря: получился вполне приличный станок. Мы даже покрасили его раствором марганцовки, так что он стал коричневым.

Сначала мы выточили на станке скалку и преподнесли ее Елене Ивановне. Елена Ивановна придирчиво оглядела, погладила ее ладонью и сказала:

— Хорошая скалка.

В тот же вечер мы выточили еще одну скалку.

— А это вам на хозяйство, — сказал Серый, ставя скалку в угол. — Пригодится, когда женитесь. Я же говорил, что наша Ольга Николаевна вам понравится... А что? Не так?

— Так, — ответил я. — А что?

Мы засмеялись.

Потом мы выточили два пестика, которыми толкут вареную картошку. Один подарили Елене Ивановне, другой поставили в угол рядом со скалкой.

— Пестик тоже полезная вещь, — сказал Серый. — Задаром нигде не возьмешь.

И вот что мы еще сделали: две березовые кружки («Будем квас пить», — сказал Серый), две ложки («Теперь будем только этими ложками пользоваться», — сказал Серый).

— А чем чай размешивать? — спросил я.

И мы тут же сделали еще две ложки поменьше, для чая.

Во втором часу ночи в комнату вошла Елена Ивановна и заявила:

— Завтра тоже будет день.

— А вдруг Солнце уже погасло? — сказал Серый.

— Марш спать! — приказала Елена Ивановна. — Весь дом гудит от вашего станка.

— Да, — согласился я, — конечно...

Я уже спал, когда Серый забрался ко мне под одеяло.

— Есть мысль, — прошептал он.

— Какая? — спросил я.

— Выточим большой шар, чтоб он был пустой внутри, и сделаем из него скворечник. А к нему прикрепим луну и солнце. Скворечник поставим на крышу времянки. На шаре нарисуем море и горы, как на глобусе, а к солнцу приделаем лучи из блестящей проволоки. На лучах будут сидеть скворцы и скворчата.

— Хорошая мысль, — согласился я. — Спи.

— А знаете, что еще можно сделать?

— Только выкладывай все сразу, — потребовал я.

— Ладно, Ген-Геныч. Ну вот, — заторопился Серый, опасаясь, что я не дам ему договорить, — сами сделаем стол на точеных ножках — это раз. Можно и стулья, верно? У вас нет стульев. А самое главное — сделаем деревянного робота, чтоб он мог ходить...

— Вряд ли мы сумеем, — усомнился я. — Пожалуй, и приниматься не стоит.

— Стоит! — прошептал мне в самое ухо Серый. — Честное слово стоит! Я сам нарисую чертеж.

— Утро ночи мудренее, Серый, — сказал я, поворачиваясь к нему спиной. — Утром решим.

— Ладно, — вздохнул Серый и замолчал.

В стружках, которые я смел в угол, что-то зашуршало. Я приподнял голову и прислушался.

— Это кот, — сказал Серый. — Выгнать?

— Пусть, — ответил я и, чувствуя, что Серый снова может заговорить, приказал: — Спать, спать, спать — и ни слова больше.

***

Утром нас разбудила Елена Ивановна. Пожурив Серого за то, что он снова залез ко мне в постель, она сообщила, что пришел старик Селиванов и хочет меня видеть.

— А меня? — спросил Серый.

— Как же, и тебя. Без тебя и солнце не взойдет...

Пока я одевался, Серый успел сбегать на веранду, где ждал меня Селиванов, и сказал, что старик нарядился, как в праздник, пришел в шляпе, в новом пальто и в начищенных до блеска ботинках, что он побрит, курит трубку и от него пахнет одеколоном.

— А сам такой важный, будто сидит в президиуме, — тараторил Серый, — а на улице стоит его «Запорожец». Говорит, что поедем к каменоломне и что меня с Петькой возьмет. А в дом войти отказывается, говорит, погодка отличная, в такую погодку грешно сидеть в комнате... Завтракать, наверное, не будем? — спросил Серый.

— Не будем, — ответил я.

— Побегу будить Петьку.

Селиванов сидел на табурете у раскрытой двери веранды, щурился на солнце и дымил трубкой из черного дерева. На мое приветствие ответил кивком головы и сказал:

— Как обещал вам, Геннадий Геннадиевич.

— Отлично, — ответил я, — одну минутку, — и принялся умываться под краном.

Примчались Серый и Петя. У Пети в руке был бутерброд, Серый тоже что-то жевал, набив рот до отказа.

— У вас каникулы? — спросил у мальчишек Селиванов.

— Угу, — мотнул головой Серый.

— Вот вам и погодка как по заказу, — сказал Селиванов. — Так все и сверкает. Хорошая будет весна...

На нем была зеленая фетровая шляпа с высокой непримятой тульей и широкими полями, мягкое серое пальто с отороченным черным бархатом воротником. Шея повязана красным в серую клетку мохеровым шарфом. На носках коричневых ботинок играли солнечные блики. Белые мохнатые брови, белые, тщательно приглаженные и подкрученные усы, широкая борода, розовый цвет лица наводили меня на мысль, что Селиванов без грима легко мог бы исполнить роль Деда Мороза. Только вот темным со слегка припухшими веками глазам не хватало озорства новогоднего гостя.

Я сел рядом с Селивановым. Мальчишки устроились на заднем сиденье. Старик включил двигатель, просигналил, хотя на улице не было ни души, и мы, покачиваясь на выбоинах, двинулись к каменоломням. Ехали по той же дороге, по которой я бродил в первый день моего приезда в Васильки. Миновали скирду соломы, спустились в балку. В гору поднимались на первой скорости. Машина дрожала от натуги, но упорно ползла вверх. Старик, словно помогая своему «Запорожцу», весь напрягся, крепко, так, что вздулись вены на руках, ухватился за руль и дымил трубкой, как идущий на подъем паровоз.

Серый закашлялся от дыма и что-то проворчал. Петя опустил боковое стекло и принялся выгонят из машины дым шапкой.

— Не выйти ли нам? — предложил я.

— Ха! — сказал Селиванов, не вынимая трубку изо рта. — Грош цена тогда этой технике, если она нас не вывезет.

Наконец мы выползли из балки, и «Запорожец» пошел веселей. Вскоре мы увидели отару овец и того самого мальчишку-чабанка, с которым я когда-то разговаривал. На этот раз он был не в плаще с капюшоном, а в ватнике. Увидев наш «Запорожец», чабанок помахал рукой.

— Это Гаврилка, — сказал Селиванов и затормозил. — Спрошу его кое о чем. — Он вышел из машины, выбил о ноготь большого пальца трубку и крикнул: — Гаврилка! Айда сюда!

— Ишь как мчится, — сказал улыбчиво Серый. — Галопом.

— Знаешь его? — спросил я, отворив дверцу машины.

— А как же, — ответил Петя. — В одном классе учимся. Вот потеплеет — вместе будем летать на мопедах.

Селиванов поздоровался с Гаврилкой за руку, спросил о здоровье отца и матери, о его, Гаврилкином, здоровье, о том, не падают ли овцы, есть ли еще запас кормов, и, получив исчерпывающие ответы, задал последний вопрос:

— Как наган?

— Не нашел, — ответил Гаврилка.

— А искал?

— Искал.

— Поищи еще, — попросил Селиванов.

— Ладно, — пообещал Гаврилка, — поищу.

Пока старик садился в машину, Гаврилка поздоровался с мальчишками. Приглядевшись ко мне, почесал за ухом и сказал:

— А вы, оказывается, курящий. А тогда сказали, что не курите.

Я улыбнулся в ответ и, раздавив окурок о спичечный коробок, бросил его в сусличью нору.

Миновали кошару, старый полуразрушенный колодец с большим барабаном между тремя каменными столбами, рощицу лоха у развалин какого-то дома, снова спустились в балку, выбрались из нее, пересекли асфальтированное шоссе и, наконец, нырнули по крутому спуску в огромный желтый кратер — каменный карьер. Высокие отвалы земли и почерневшей каменной крошки, утыканные по гребню и склонам бурьяном, вырезали круг неба с солнцем у самой кромки. Ниже желтели отвесные каменные стены со следами пил. Мы выехали на середину кратера и остановились.

— Вход в катакомбы не здесь, — сказал Селиванов, — дальше. Пусть двигатель немного остынет, перегрелся.

Мы оказались в царстве тишины. И поэтому не было ничего удивительного в том, что я на минуту вообразил себе, будто мы находимся на Луне, в одном из ее кратеров. Дно карьера устилала слежавшаяся пыль, на которой четко отпечатались следы «Запорожца», нашего «лунохода». Под ногами ни одной травинки. Только впереди у проема в отвале, запрудив проезд, сбились в неподвижное стадо какие-то существа, похожие на крупных ежей — шары сухого перекати-поля. Оставалось лишь вообразить еще, что небо над головой не по-весеннему синее, а черное и что рядом с солнцем видны звезды... Я дал себе слово, что непременно побываю здесь ночью, чтобы уже совсем почувствовать себя на другой планете.

— Лиса, — сказал Селиванов и показал рукой.

По склону отвала слева от нас кралась бурая степная лисица, из-под ног ее скатывались, шурша в прошлогоднем бурьяне, камешки.

— Вав, вав! — залаял на нее по-собачьи Серый.

Лиса метнулась и исчезла за гребнем.

— Давайте поищем нору, — предложил Петя.

— В другой раз, — сказал старик. — Поедем дальше.

«Запорожец» подмял под колеса серых ежей, и мы оказались в узком проезде, который привел нас в еще более величественный кратер.

— Раньше, конечно, все это выглядело иначе, — сказал Селиванов. — Теперь снимают верхний слой земли, очищают скалу и пилят ее комбайном. А тогда делали так: выроют шахту и принимаются выпиливать камень под землей метр за метром. Образовывались целые галереи, тоннели. Скоро, однако, сами увидите.

По размытому талыми водами склону мы выехали из кратера. Теперь дорога петляла между широкими воронками — заброшенными шахтами, — обогнула еще один кратер, и мы оказались возле кладбища — высокого кургана, обнесенного побеленной каменной стеной. На вершине кургана стоял четырехгранный, сложенный из ракушечника обелиск, к которому от кладбищенских ворот вела посыпанная песком дорожка.

Селиванов снял шляпу и пошел впереди нас.

С минуту мы стояли перед обелиском молча. На цементной плите, вмурованной в грань обелиска, были оттиснуты слова: «Партизанам, погибшим за власть Советов».

Потом заговорил Селиванов:

— Мои товарищи похоронены здесь, Геннадий. Это были хорошие люди. Да я уже рассказывал вам. Рассказывай не рассказывай — мертвых не воскресишь...

Серый и Петя стояли позади нас и о чем-то перешептывались. Я оглянулся и погрозил им пальцем. Селиванов положил руку мне на плечо.

— Лихие были ребята, — вздохнул он. — Смерти не боялись.

История партизанского отряда мне была уже хорошо известна, и не только со слов старика Селиванова. Три вечера я просидел в читальном зале городской библиотеки и прочел все, что было написано об отряде. Я намеревался сочинить хотя бы одноактную пьесу о партизанах для нашей клубной сцены. Впрочем, я мечтал поставить спектакль не на сцене, а в степи, на ближайшем кургане, соорудив там из камня-ракушечника нечто вроде входа в каменоломню. Когда действие пьесы переместится в каменоломню, зрители перейдут, усядутся с противоположной стороны кургана и как бы увидят ее изнутри и в ней горстку заживо погребенных партизан. Над головой звездное небо, вокруг звенящая цикадами темная степь, и только вершина кургана освещена. Золотом отсвечивает камень-ракушечник, разыгрывается заключительное действие героической истории. Раненые, измученные голодом и жаждой партизаны лежат на каменных глыбах, обрушившихся с потолка. Убит в бою их командир. Рядом с ним, скошенная пулеметной очередью, упала его молодая жена. Замурованы душники. Под потолком висит дым от горящей где-то в боковом штреке смолы. Долгая гнетущая тишина — предвестник надвигающейся смерти. Но вот откуда-то издалека доносится едва слышная музыка. Это возвращается гармонист Никанорка Селиванов, последний из тех, кто ушел на поиски выхода. Музыка грустная — Никанорка наигрывает старинную песню о ямщике, который замерз в степи. Ничего не надо объяснять — музыка сама рассказала партизанам о том, что Никанорка не нашел выхода. Да никто, впрочем и не надеялся, что гармонисту повезет. Поиск длится уже целую вечность, напрасный поиск... Никанорка садится, долго смотрит на молчащих товарищей, растягивает свою «хромку» и, прижавшись щекой к планке, как это он делал на вечеринках, пробегает пальцами по костяным пуговицам сверху донизу и обратно, и вот уже звучит залихватски «Сударыня-барыня»... «Умирать, так с музыкой! — выкрикивает Никанорка. — А с музыкой и умирать не хочется! Да что ж это такое, братцы? Ведь без нас над землей и солнце не взойдет!». Ах Никанорка, Никанорка, шальная твоя голова. Живот к позвоночнику присох, губы потрескались, до крови ободраны пальцы, а он наяривает на своей «хромке» и петушится. Не человек Никанорка, а гвоздь. Его в гранит вколачивают, а он, бестия, не гнется, только искры от шляпки летят. «Я нашел десять кирок! — кричит Никанорка. — С таким инструментом можно землю насквозь продолбить. На той стороне вылезем, где люди вверх ногами ходят. А нам все едино — хоть вверх головой, хоть вверх ногами, абы ветерком подышать да водички напиться. Мы и там революцию раздуем!». Играет Никанорка, зажигательные слова бросает. Поднимаются партизаны, ждут, когда Никанорка играть кончит. А он уже и остановиться не может. Боится, что перестанет дышать вместе с гармошкой, потому что ни капли сил в нем, кажись, не осталось. Партизаны уходят вслед за Никаноркой, и через несколько минут уже слышны удары кирок, возбужденные голоса и непрекращающиеся лихие Никаноркины переборы...

— На тот наш грохот и пришел Игнатюк, дед Гаврилки-чабанка, — сказал Селиванов, — и указал нам на выход. Кабы сидели, так и померли бы, — от повернулся и стал спускаться с кургана. Я хотел было взять его под руку, но он улыбнулся, скосил на меня блеснувшие глаза и сказал: — У старого Никанорки есть еще силы! Не надо...

Вход в штольню был заперт покрашенными в зеленый цвет деревянными воротами. На них висел огромный замок. Объяснялось все это очень просто — в штольне хранились овощи: картофель, кадки с солениями, свекла, капуста. Овощехранилище принадлежало городу.

Заведующий хранилищем жил рядом, Сергей и Петя сбегали за ним.

— А-а, — сказал он, увидев Селиванова, — наш боевой дедушка! Добро пожаловать, — заведующий снял шапку и поздоровался с Селивановым за руку. Затем отпер ворота, щелкнул выключателем, нащупав его где-то на стене, и мы вошли в штольню. Пахнуло сыростью, запахом картофеля и укропа. Тусклые лампочки цепочкой тянулись вглубь и исчезали за дальним поворотом.

— Далеко до конца? — спросил я.

— Километра полтора, — ответил заведующий. — Но мы не все используем. Дальше — обвалы. Ответвления тоже пустуют. Пришлось замуровать их, чтобы температурный режим был устойчивым. Но один проходец по просьбе нашего боевого дедушки оставили.

— Он ведет как раз в ту галерею, — сказал Селиванов. Пойдемте. Где твой фонарь, Корнеев? — обратился он к заведующему. Корнеев зажег фонарь, и мы двинулись в глубь штольни, обходя бурты картофеля и свеклы, пробираясь между ящиками и рядами бочек. Последняя лампочка висела как раз над крутым поворотом в узкий и низкий тоннель. Шли медленно. Корнеев с фонарем впереди. Следом Никанор Андреевич. Затем, держась за руки, Серый и Петя. Я замыкал шествие и постоянно натыкался на камни — свет фонаря до меня не доходил.

— В галерею нельзя, — остановившись, сказал Корнеев. — Там обрушивается потолок.

Мы остановились у ступенек, ведущих вниз, в широкую галерею, заваленную обломками черных мокрых камней.

— Это было примерно здесь, — сказал Селиванов, — где-то здесь. Справа обвалившийся вход. Там еще перед этой войной нашли несколько винтовок и человеческие косточки. Старик Игнатюк откопал наган нашего командира. Хранил его у себя, отказывался передать в музей. Когда пришли немцы, спрятал его где-то во дворе. Вскоре старик умер, а где спрятал наган, никому не сказал. Я поручил Гаврилке поискать. Пока никаких результатов... Вот тут все это и было. — Селиванов коснулся рукой моего плеча. — Посмотрели?

— Посмотрел, Никанор Андреевич.

— Ну и довольно. Тишина, — покачал он головой, — какая тишина...

У выхода мы присели на тарные ящики, и Корнеев угостил нас соленым арбузом.

— А теперь можно и дальше, — сказал Селиванов. — Пройдемся пешочком, тут недалеко.

Идя по дну карьера, мы обогнули известняковый выступ и оказались над обрушенным входом в галерею — хаотическим нагромождением почерневших от времени глыб ракушечника.

— Отсюда мы вырвались в ту зимнюю ночь с примкнутыми штыками. У той стены, — Селиванов обернулся и посмотрел на высокую мшистую стену с выветренными нишами, — у той стены беляки расстреляли многих наших товарищей. Вечная им память, — у старика задрожала борода, он кашлянул и отвернулся от нас. — Я пойду, — сказал он, — а вы постойте тут, посмотрите. Я подожду вас у машины, — и Селиванов, опустив голову и по-стариковски шаркая подошвами, направился к известняковому выступу. Когда он скрылся за ним, Серый подошел ко мне и сказал:

— Вон та глыба похожа на человеческую голову в каске. Заметили? — и он кивнул в сторону огромной обомшелой глыбы, сползшей в провал.

— Действительно, — согласился я, вглядевшись.

— Ее бы немного обтесать и сделать лицо... Мы с Петькой уже смотрели. Получился бы отличный памятник...

— Мы пробовали, — сказал Петя, — но это очень трудно. Тут надо много работать. И потом — мы не скульпторы, можем только испортить все, а нельзя.

— Нельзя, — сказал я.

— А вы не хотите попробовать? — спросил Серый. — Мы с Петькой помогли бы вам. И инструмент достали бы.

— Я ведь тоже не скульптор, — сказал я. — И потом, почему ты думаешь, что мне удалось бы?

— Расположите все, как на сцене, — сморщил нос Серый. — Я же видел, как вы из дерева для Ольги Николаевны фигурки вырезаете...

— Но где брать время, Серый? Разве у меня будет столько времени? А если мне придется вообще уехать...

— Тогда и говорить об этом нечего, — сказал Петя. — Пойдемте тогда... Мы может быть и сами... А что? — и он посмотрел на меня с вызовом. Думаете не сумеем?

— Я так не думаю, — ответил я спокойно. — Вот ведь и поэму вы, кажется, закончили писать. Почему не хотите показать ее мне? — я взял Петю за плечо. — Почему?

— Критиковать все мастера, — сказал Серый. — А дело делать охотников мало. Если бы я тогда не украл у вас Петькину поэму, вы бы, наверное, давно ее уже... — Серый махнул рукой. — Скоро, значит, удерете? Но мы и без вас все сделаем.

Я никогда прежде не видел Серого таким сердитым. Глаза у него сузились, ноздри раздулись. Я невольно рассмеялся.

— Что тут смешного? — надулся Серый.

— Ладно, — сказал я примирительно. — Время покажет, кто прав. Я ничего не обещаю вам, кроме одного: мы попробуем здесь поработать. Вместе.

— Когда? — спросил Петя. — У нас еще три дня каникул.

— Если достанете инструменты, то завтра же.

***

Ночью подул северный ветер и принес снег.

— Вот видишь, погода против нас, — сказал я Серому. — Так что работа в каменоломне откладывается до лучших дней.

— Давайте вынесем из вашей комнаты станок, — сказал Серый, глядя себе под ноги. — Мамка приказала. Поставим его во времянку.

— Плохое настроение? — спросил я. — Не я командую погодой.

Серый не ответил.

— А станок действительно надо вынести. Неуютно с ним.

Серый ничего на это не сказал, только ниже нагнул голову, подошел к станку и потащил его к двери.

— Помогу сейчас, — сказал я. — Пупок порвешь.

Серый посмотрел волком.

— Ты почему злишься? — спросил я.

Серый и на этот раз не удостоил меня ответом и продолжал тянуть станок, покраснев от натуги. Я зашел с другой стороны и стал ему помогать. Дело пошло быстрей. Мы молча вынесли станок из дома, молча дотащили до времянки.

Пока Серый ходил за ключом, я наблюдал, как сосед кормить голубей. Разбросав зерно по земле перед голубятней, Никита Григорьевич выпустил птиц, и они, шумно хлопая крыльями, стали слетать вниз. Тех, что уселись на крыше голубятни и на насестах, Никита Григорьевич согнал длинным бамбуковым удилищем.

— А вы что ж это? Куда это годится? — ворчал он. — Сказано: всем есть! Или ждете особого приглашения?

Вернулся Серый с ключом, отпер времянку. Вошли внутрь, чтобы посмотреть, где удобнее поставить станок. Пахло сухим зерном и мышами.

— Надо бы Ваську и Мурку посадить сюда на ночь, — сказал я.

Серый нагнулся и попробовал сдвинуть с места ящик с пшеницей. Но ящик оказался слишком тяжелым. Даже вдвоем мы еле-еле передвинули его в угол.

— Станок надо поставить к окну, — сказал я.

Но оказалось, что Серый думал иначе. И поэтому, когда мы внесли станок, Серый двинулся к стене, а я к окну. Серый не удержал станок, и тот одним концом грохнул об пол так, что из щелей между половицами полетел песок.

— Теперь я сам, — сказал Серый. — Спасибо за помощь.

Он по-прежнему не смотрел на меня, морщился, словно тяготился моим присутствием.

— Сам так сам, — сказал я и вышел.

Небо было серым, холодным, заснеженная степь угнетала своим однообразием. Из сарая выбежал кот Васька, подошел ко мне, потерся об ногу.

— Доброе утро, — увидев меня, крикнул бухгалтер. — Зайдите сегодня ко мне в контору, нужно кое-какие документы подписать, на мебель, которую вы получили.

— Зайду, — ответил я и подошел к изгороди.

— Хозяйство, — глядя на голубей, не без гордости сказал бухгалтер. — Светлая птица. Некоторые уже нестись начали, — сообщил он доверительно. — Хотите посмотреть?

Я вышел за ворота, миновал сарайчики. Никита Григорьевич ждал меня у ворот своего двора. Мы подошли к голубятне, поднялись по ступенькам к двери. В ячейках у стены сидело несколько голубей.

— Насиживают уже, — объяснил мне бухгалтер и тронул одну голубку концом бамбукового удилища. Голубка нехотя сошла с гнезда, и я увидел три белых яичка, лежащих на пуховой подстилке.

— Красиво? — заглянул мне в глаза бухгалтер.

— Да, — согласился я.

— Показать другие? — по тому, как дрожала трость в его руке, я понял, что он готов показать мне все гнезда и что ему самому страстно хочется согнать других голубок, чтобы еще раз увидеть устланные мягким пухом ямки, в которых покоятся белые теплые яички, будущие голуби, возможно, самые лучшие.

— Не стоит, — сказал я и спустился со ступенек. Лицо бухгалтера сразу же стало неприветливым. Он поставил трость и вытер о ватник руки, не глядя на меня.

— А какой голубь самый дорогой? — спросил я.

Он ответил не сразу. Протянул руку к удилищу, взялся за комелек, и тонкий кончик трости, трепеща, повис над голубями, клевавшими зерно.

— У меня, сказал он, снова подобрев лицом, — у меня вон та голубка, — кончик трости осторожно коснулся крыла крупной птицы. — Обратите внимание на расцветку — редчайшая, скажу я вам. Белые места отливают голубизной, как нержавеющая сталь, а красные — сплав червонного золота с серебром. Когда солнышко, она вся горит, как жар-птица. А в полете, как весенняя бабочка — легкая, светлая, как цветочек. Я за нее десятку заплатил, верите? Как увидел ее на толчке у одного деда, так и замер, аж сердце, знаете ли, застучало... Но почему-то не пошло потомство: птенцы получились вон в того голубя, в белого. Не знаю, что и делать.

— А еще у кого-нибудь в Васильках есть такая голубка или голубок? — спросил я.

— Не-не-не, — замахал руками бухгалтер. — Не только в Васильках, а на тысячу километров в округе, наверное. И дедок тот говорил, что эта — единственная, что ему племяш ее откуда-то со Львовщины привез. Единственная, единственная! Тут уж ко мне приходили, предлагали за нее десять голубей. Но разве можно отдать такую красавицу? Вы разве отдали бы?

— Ни за что, — сказал я.

— Вот! — Никита Григорьевич шагнул ближе и, казалось, готов был заключить меня в объятия. На лице его сияла улыбка счастливейшего человека.

— Пойду завтракать, — сказал я.

— Да, да, Геннадий Геннадиевич. Про документики не забудьте. Забегите на минутку. Дело пустяковое... — он любезно проводил меня за ворота, не подозревая, какой коварный план возник в моей голове...

Серый стоял у жаркой печи с пустым угольным ведром.

— Ага, — сказал я, — поджарим колбаску здесь. И чаек поставим. Позавтракаешь со мной?

Двух секунд было достаточно, чтобы на лице Серого прочесть ответ, который звучал бы наверное так: «А катитесь вы со своей колбаской...» Неужели он думал, что я отправлюсь в каменоломни в такую погоду?

— Позавтракаешь! — повысил я голос. — И чтоб никаких разговоров! А потом поедем в город.

— Зачем? — скучным голосом спросил Серый.

— Купим голубя.

— Для чего? — Серый остановил на мне взгляд.

— Бухгалтер будет рыдать. Я придумал, как отучить его от варварской привычки отрывать голубям головы...

— Пусть отрывает... — продолжал дуться Серый.

— Ну вот что! — взорвался я. — Не забывай, Серый! Я тебе чужой человек. И могу хоть сегодня освободить твою комнату и перебраться в общежитие. Тащи сюда станок и все свои инструменты. — Тут я вынужден был прервать свою гневную речь, потому что в комнату вошла Елена Ивановна.

— Что за шум? — удивилась она, даже с улицы было слышно.

Я не знал, что ответить. Серый с хитрецой взглянул на меня, сморщил нос и сказал:

— Репетируем. Есть одна такая пьеса, вот Ген-Геныч и кричит...

— А я-то думала... — засмеялась Елена Ивановна. — Надо же... Совсем забыла, что в доме у меня артисты.

7

Был субботний день. Многолюдье. Жидкая грязь противно чавкала под ногами. Возле торговых рядов нас то и дело останавливали, предлагая купить всякую всячину. Сначала я отвечал: «Спасибо, не нужно», потом качал головой, а затем уже просто старался проскочить мимо, таща за собой Серого.

Мы купили два стакана жареных семечек, выпили томатного соку и только после всего этого подошли к голубятникам. Серый сразу же нашел знакомых. Одного из них узнал и я. Это был Гаврилка-чабанок.

— Ты чего? — спросил его Серый. — Продаешь или покупаешль?

— Покупаю, — ответил чабанок. — А ты?

— Тоже. Присмотрел уже?

— Да вон у того небритого хочу купить белую голубку, — кивнул головой чабанок, — а он требует на пол-литру, дешевле не отдает. У меня черный голубь, воронок, холостой. Хотел, чтоб были черно-белые. Пьяница чертов, наверняка украл где-нибудь голубку. Но я еще похожу, может, сбавит цену... А вам чего надо?

— Нам, — я прищелкнул пальцами, — нам надо жар-птицу, самого красивого голубя на свете.

— Таких не бывает, — ответил чабанок.

— Как у бухгалтера, объяснил Серый, — голубой с золотом. Помнишь?

— Которого он у деда из церковного хора купил? За десятку?

— Во, во! Только б еще красивее.

— А дедок этот здесь, — сообщил чабанок. — Только с ним не сторгуешься. У него привычка — десять пальцев показал, и никаких гвоздей. Я к нему и не подхожу. Показать вам, где он?

— Веди, — сказал я. — А потом поможем тебе сторговаться с тем небритым.

— Не получится, — вздохнул чабанок.

— Посмотрим, — подмигнул я ему. — Есть одно средство. Веди!

Старик сидел у забора на скамейке. Рядом с ним стояла черная хозяйственная сумка с застежкой «молния». Один угол сумки был слегка приоткрыт, но заглянуть внутрь я не успел — старик прикрыл угол рукой, такой маленькой и с такими тонкими пальцами, что не будь она морщинистой и с выцветшими ногтями, я подумал бы, что это не его рука. Сам старик был не так уж и мал, длиннолиц, с отвисшими нижними веками. Он сидел прямо, прислонившись спиной к забору, закутанный до самых ботинок овчинным тулупом.

— Мы к вам со всем почтением-с, — сказал я. — Имеем благое намерение, так сказать, на предмет приобретения по сходной цене красивой птички-с.

— Ась? — встрепенулся старик. — Как изволили?

— Птичка — тварь божия, — наклонил я почтительно голову, — однако для нас, грешных, и божия тварь имеет цену, так сказать, потребностями нашего бренного бытия означенную.

— Тэк, тэк, — часто замигал глазами старик. — Цену? — Он поднял обе руки, растопырив пальчики, и тут же прикрыл ладошкой расстегнутый угол сумки.

— Деньги — тлен, — продолжал я. — А дух пребывает во веки. Ни купить душу, ни продать, только совратить дьявольскими посулами...

Старик хотел что-то сказать, но закашлялся, утерся носовым платком и, вздохнув, расстегнул сумку.

— Вона, — сказал он, и подобие улыбки появилось на его лице. — Чистый маркизет.

Серый и Гаврила склонились над сумкой. Старик взял в руки голубя, повернул его к нам хвостом и взмахнул. Голубь распушил хвост в нежно-голубой плотный веер.

— Маркизет? — спросил старик. — Чистый маркизет.

Я не стал возражать. Старик вертел голубя в руках, показывал его крылья, голову, шейку, коготки на лапах. Подул голубю в затылок и на живот.

— Чистый пух? — спросил.

— Пух, — ответил я.

— Золото? — он развернул голубиные крылья.

— Электрон, — сказал я.

— Золото, — настоял на своем старик. — Маркизет.

Я кивнул головой и назвал цену:

— Загибаем три пальчика.

— Два, — показал два пальца старик.

— Два, — тотчас согласился я и протянул старику восемь рублей.

— Бери птицу, — сказал я Серому и присел на скамью рядом со стариком. Он передал голубя Серому, который тут же спрятал его на груди под пальто, положил на колени пустую сумку и повернулся ко мне.

— Бесплатно на вопросы отвечаете? — спросил я.

Старик подумал и ответил:

— Рубль.

— Хорошо, получите рубль. Сколько надо держать голубя взаперти, чтобы он привык?

— Нет, — старик придвинулся ко мне. — Неправильно. Не держать, а развлекать, завораживать... Простая вещь, сам испытал. Положите на полочку, на видном месте, зеленые и красные стекляшки, чтоб он их видел, чтоб лучик солнышка на стекляшки падал. Для него это как телевизор для человека и как музыка... Неделю посмотрит и никуда больше не улетит.

— Благодарю вас, — сказал я и вручил старику рубль. — Значит неделю?

— Неделю.

— А если две?

— Еще лучше, — хитро улыбнулся старик.

Это был именно тот голубь, о котором мы мечтали. Хвост и спинка голубоватой белизны, червонное золото широких крыльев. Нос и лапки красные, как у чайки. Вокруг глаз двойные колечки синего и зеленого цвета. Шейка гладкая, с тремя красными бусинками над зобиком. Одним словом, как сказал старик, маркизет. Едва отойдя от старика, мы с Серым решили, что так и будем звать нашего голубя — Маркизет.

Чабанок, то и дело поглядывая на оттопыренную пазуху Серого, все вздыхал и прищелкивал языком, чесал лоб, и глаза его были грустными.

— Покажи мне твоего небритого, — сказал я.

Небритый стоял у закрытого киоска, привалившись к прилавку плечом. В зубах у него торчала погасшая папироса, он ежился от холода и пальцами левой руки придерживал белую грудку голубя, который выглядывал из рукава заляпанной белой и зеленой краской фуфайки. Должно быть, он не брился дня три или четыре, густая серая щетина топорщилась на подбородке и щеках, а над верхней губой выделялся валик прокуренных усов. Я подошел к нему, держа руки в карманах пальто и, глядя прямо в тусклые, с покрасневшими белками глаза, строго спросил:

— Запил? Опять?

Он выплюнул окурок и отстранился от киоска.

— Доиграешься ты у меня, — хмурил я брови. — Совсем потерял человеческий облик. Ну на кого ты похож? А ведь был парень как парень.

Глаза у небритого забегали. Он попытался спрятать голубя, втянув его в рукав, но я взял голубя за шейку и осторожно потянул к себе.

— А это что? Где берешь? Ведь у тебя не только голубятни, но, считай, и дома своего нет. Где? — повысил я голос.

Небритый выпустил голубя, и он оказался у меня в руке. Я прижал его к груди, чтобы он не хлопал крыльями, и сделал такое свирепое лицо, какого никогда, пожалуй, не делал.

— А ну марш отсюда! — прикрикнул я. — Иди в свою бригаду. И чтоб это было в последний раз, понял?

— Виноват, товарищ начальник, — промямлил небритый и бочком юркнул за угол киоска.

Пока я разговаривал с небритым, мальчишки стояли метрах в пяти от нас и прислушивались. Когда я вернулся к ним, чабанок сделал большие глаза и выдохнул с восхищением:

— Вот это да-а!

— Пустяки, — сказал я, чертовски довольный собой. — Держи и радуйся. Чабанок бережно взял из моих рук голубку, оглядел со всех сторон, прикоснулся губами к клюву и проговорил:

— Гуленька, гуль-гуль...

Потом вопросительно посмотрел на меня.

— Не стоит благодарности, — похлопал я его по шапке. — Но будешь моим должником: поймаешь как-нибудь для меня синюю птицу, сизоворонку.

— Хотите счастья купить? — спросил понимающе чабанок.

Я нахлобучил шапку ему на глаза.

***

Вся оставшаяся часть дня ушла на сооружение голубятни для Маркизета. Впрочем, то, что вышло из-под наших рук, нельзя было назвать голубятней. Получился симпатичный домик. похожий на большой скворечник, только вместо летка была дверца, а в боковых стенках мы вырезали окошки и застеклили их. Внутри, у задней стенки, приладили закромок для гнезда, под окошками прибили по дощечке, насыпав туда мелких осколков зеленой бутылки и красного велосипедного стопсигнала. Свет, проникая в оконца, отражался от стекляшек, и разноцветные блики весело прыгали по стенкам.

Голубятню мы поставили на крыше курятника, привязали проволокой, чтобы не опрокинул ветер. Постлали на пол мелкой соломы, насыпали в закрома зерна и впустили Маркизета и белую голубку, отвоеванную у небритого. Чабанок сам настоял на том, чтобы мы взяли голубку.

— Потом отдадите, — сказал он. — Иначе Маркизет затоскует.

Мы с Серым решили, что надо послушаться чабанка, и голубку взяли, назвав ее Чайкой.

Чайка сразу же уселась в закромок, а Маркизет, ворочая головкой, долго сидел на полу и присматривался к новому жилью. Стекляшки, как нам показалось, совсем не привлекали его.

Весь вечер нам с Серым не сиделось в доме. То вместе, то по одному, прихватив фонарик, мы выходили во двор и карабкались к голубятне. Маркизет к вечеру устроился на одной из полочек, где были насыпаны стекляшки, а Чаечка по-прежнему сидела в закромке.

— Не познакомились еще, — говорил Серый. — Так долго знакомятся, — и качал головой.

— Вы мне из-за голубей весь дом выстудите, — сделала нам замечание Елена Ивановна. — Бегаете без конца...

После этого мы проверили голубей еще раз перед сном.

— А какой у вас план, Ген-Геныч? — спросил наконец Серый. — Как вы заставите бухгалтера рыдать?

К тому времени я уже хорошо знал Николая Николаевича, слесаря винзавода, и его жену Лидию Александровну, работавшую в медпункте. Они были давними друзьями Елены Ивановны и часто заходили к нам «на телевизор». Всякое такое посещение заканчивалось ужином с непременными пельменями или жареной курицей. Разговорившись как-то за столом, я с восхищением отозвался о голубином хобби бухгалтера. «Да ни одного голубя у него порядочного нет, — возразил вдруг Николай Николаевич. — Так, разноцветные тряпочки. Вот у меня были когда-то голуби — орлы! А один был — ценнейший. Я с ним под загон штук тридцать выиграл». — «Что значит — «под загон?» — спросил я. — «Не знаете? А еще жили в деревне! — изумился он. — Это очень просто. Вот как у меня было с тем голубем. Многие хотели его под загон выиграть, а он не поддавался. Кто только не старался его в свою голубятню загнать, а он, такая ж была умница, чуть тронешь — пырх, и домой. Вот я стал с одним мужиком под загон играть, — продолжал Николай Николаевич. — Принес своего голубя. Спрашиваю: «Сколько дашь?» — «Трех голубок», — говорит. Ну, я выпустил своего. Он его тростиночкой, к дверцам, тот идет как будто. Хитрюга. Только до дверцы довел, а он — пырх, и домой. Я беру трех голубок, а мужик за мной следом, чуть не плачет, говорит: «Давай еще на троих». — «Давай», — говорю. Снова приношу голубя, орла своего. И снова он улетел. Так тот мужик решил ночью его у меня украсть. Слышу однажды, кто-то над головой топает. Я — на чердак. А он сидит, того голубя, орла моего, в руке держит, а своих, которых я выиграл, за пазуху попрятал. Смех! — мотнул головой Николай Николаевич. — Было дело».

Именно этот рассказ Николая Николаевича и навел меня на мысль сыграть под загон с бухгалтером.

8

Время шло к весне. Елена Ивановна все чаще заводила разговор о своем старшем сыне Андрее. Серый при этом вздыхал — у него дух, наверное, захватывало от планов, которые он связывал с возвращением брата. Будущая невестка Елены Ивановны, Маруся, — она работала медсестрой в каком-то санатории на берегу, хотя жила в Васильках, — стала бывать у нас по воскресеньям. Из ее разговоров с Еленой Ивановной я уже знал, что свадьбу сыграют сразу же, что жить Маруся и Андрей будут на первых порах у Елены Ивановны, а потом, возможно, переберутся в город.

Я пообещал Елене Ивановне, что освобожу комнату, как только понадобится — за неделю или за две до приезда Андрея, чтоб можно было покрасить пол, побелить — навести, одним словом, порядок — и перееду в общежитие.

— Там плохо, — сказал Серый. — Вам же не дадут отдельную комнату.

— Да, подтвердила Елена Ивановна, — отдельную комнату вряд ли вам дадут.

— Ничего, — сказал я. — Все будет нормально. Ведь я не принц какой-нибудь...

***

Дня через два после этого разговора Серый пришел ко мне в комнату. Я читал, лежа на кровати. Серый долго покашливал, пытаясь привлечь мое внимание, пробовал даже свистеть, но я погрозил ему пальцем и сказал:

— Ладно, выкладывай, что там у тебя.

— У меня мысль, Ген-Геныч.

— Ну?

— Перебирайтесь жить в нашу времянку.

Поколебавшись, я спросил:

— А что скажет твоя мама?

— Она согласна! — запрыгал от радости Серый. — Я ее уговорил. — И тут же притих, захлопал ресницами, даже губы надул — и это означало, что отказ жить во времянке сильно огорчит его. Я недолго мучил Серого молчанием и сказал, что согласен.

— А станок? — спохватился я. — Куда мы денем твой станок?

— Найдем место, — ответил Серый, расплываясь в улыбке. — Куда-нибудь пристроим, хоть в сарай. А еще лучше — сделаем для него специальный навес от дождя и солнца. Там-то уж можно будет сколько хочешь крутить его, никому не помешает...

— Уговорил, — сказал я.

Серый никогда не рассказывал мне об отце, а я не решался спросить — не хотелось бередить мальчишке рану. Его отец погиб три года назад, когда Серому было десять лет. Серый заговорил об отце сам. Начав ремонт времянки, мы первым делом решили перестелить пол. Сорвали старые половицы, выгребли ячменную и пшеничную шелуху, которую натаскали в подпол мыши, устроили праздник коту Ваське, предоставив ему неограниченную возможность разорять мышиные гнезда. Новые доски мы принесли из сарайчика. Доски были уже оструганные и сухие, и мы сразу же принялись пилить их и укладывать на бревенчатый подстил, плотно пригоняя одну к другой, Работа спорилась, все необходимые инструменты оказывались у меня под рукой, стоило лишь сказать о них Серому.

— Да вы с мамкой просто богачи, — сказал я, когда он принес циркуль с острыми наконечниками из жести.

— Это от папки осталось, — объяснил Серый. — Он любил мастерить. Все деревянные и малярные работы в доме сделал сам, а эту времянку сложил от фундамента до макушки. Вот только дом не успел подштукатурить.

— Да, — сказал я, много было работы...

— А он все время ее находил, — продолжал Серый. — Кажется уже все сделано, а он все равно что-нибудь да найдет, — проговорил Серый с хрипотцой в голосе и замолчал.

Мы снова взялись за работу. Подогнали половицу, принялись вколачивать в нее гвозди. Я старался не глядеть на Серого, да и Серый не поднимал глаз. Потянулся на подоконнике и выпрыгнул во двор кот Васька, которому надое, наверное, грохот молотков.

— Удрал, — сказал я про него.

— Папка мой очень спокойный был человек, — снова заговорил Серый. — Мамка даже ругала его за это. А Николай Николаевич очень завидовал ему. Ведь Николай Николаевич нервный. Я тоже нервный, — сказал Серый и ударил молотком по гвоздю. — У меня не папкин характер. Из-за этого я часто дерусь в школе... — Серый взмахнул молотком и угодил себе по пальцу.

— Что? — вскочил я. — Покажи палец.

Серый зажал ушибленный палец в кулаке и отвернулся.

— Больно?

— До свадьбы заживет, — ответил Серый. — Ерунда.

Но палец все-таки пришлось залить зеленкой и забинтовать — я настоял на этом, потому что над ногтем была содрана кожа и непрерывно сочилась кровь.

Серый помогал мне и в последующие дни, после школы, а вечерами, когда у меня не было дел в клубе, мы толклись с ним во времянке до первых петухов.

К концу второй недели жилье было полностью оборудовано. Мы настелили и выкрасили пол, побелили стены, забили фанерой потолок в коридорчике и сложили из красных кирпичей новую печную трубу.

Мне можно было перебираться во времянку, но в этом пока не было нужды.

Едва закончив ремонт времянки, мы с Серым принялись сооружать скворечник. В совхозной плотницкой выцыганили толстый сосновый чурбан и в течение трех дней превратили его в шар, который затем распилили пополам, сделали полым и, продолбив в одном из полушарий летку, снова соединили, обив шар латунной полоской, о которой Серый сказал, что это экватор. Красками нарисовали материки и океаны и закрепили шар на шесте. Крылечко перед леткой сделали в виде кораблика, который плыл, как было задумано, по Тихому океану. В районе Гренландии и Чукотки ввинтили алюминиевые трубки и прикрепили к ним Луну — деревянный посеребренный полумесяц, — и Солнце, тоже деревянный круг, который покрасили бронзовой пудрой на олифе. Лучи солнца сделали из велосипедных спиц.

Ранним воскресным утром мы забрались с Серым на крышу времянки и установили на ней наш чудо-скворечник. Бухгалтер, увидев наше сооружение, спросил:

— Это что, громоотвод?

Мы объяснили ему, что это никакой не громоотвод, а скворечник, причем самый лучший в мире. Бухгалтер покачал головой и сказал, что скворцы в нем жить не станут. После того, как он отошел от ограды и снова занялся чисткой голубятни, Серый усмехнулся и сказал:

— Скоро мы устроим тебе громоотвод!

Он имел в виду предстоящую игру под загон. Мы надеялись выйти из нее победителями. В течение последней недели мы уже несколько раз перебрасывали Маркизета во двор бухгалтера, к его голубятне, и Маркизет под наши восторженные возгласы, которых, разумеется, не слышал бухгалтер, неизменно возвращался к своей Чаечке.

Петя Якушев, следивший из своего двора, как мы укрепляем с Серым на крыше времянки скворечник, оценил нашу работу так:

— Никогда еще наверное не было таких скворечников.

— Слушай, Петя, — сказал я ему, сидя на крыше. — Покажешь ты, наконец, свою поэму или нет?

— Я же не обещал, — ответил Петя.

— Он не обещал, — поддержал Петю Серый.

— Значит, не покажешь? Так я тебя понял?

— Сейчас принесу, — ответил Петя, подумав. — Если хотите, конечно.

— Хочу, — сказал я.

Петя, не торопясь, пересек двор и скрылся за углом дома. Мы с Серым спустились с крыши.

— Ну что? — посмотрел я на Серого.

— Что — «что»? — насупился он.

— Принесет все-таки Петька поэму...

— Ну и пусть, — сказал Серый. — Ему же хуже.

— У тебя еще есть время пойти и остановить его, — сказал я.

— Пусть. Интересно все-таки, что вы скажете.

Я зашел в дом, а Серый остался поджидать Петю во дворе. Ко мне в комнату мальчишки вошли вместе. Петя положил на стол синюю школьную тетрадку, прихлопнул ее ладонью и сказал со вздохом:

— Вот.

Квадратик бумаги белел на том месте обложки, где обычно пишут фамилию ученика и название школы. На квадратике цветными карандашами — красным и синим — были старательно выведены слова: «Партизаны», а под ним в скобках «Поэма»

— А где фамилия автора? — спросил я, еще не раскрывая тетрадку.

— Там, снова вздохнул Петя, присаживаясь к столу. — На первой странице. Мы вдвоем...

— Вдвоем? — переспросил я, и моя левая бровь удивленно полезла кверху. — С кем?

— Да с ним же, — кивнул на Серого Петя. — А то с кем же еще?

Я раскрыл тетрадку. На первой странице еще раз написано название поэмы — теперь уже чернилами — а сверху, где и положено, стояли обе фамилии с инициалами: П. И. Якушев и С. В. Пашков. Против каждой строчки стихов проставлен порядковый номер: 1, 2, 3, 4 и так далее. Я сразу же взглянул в конец тетрадки: последняя строка поэмы значилась под номером 326. Здесь же красными чернилами под жирной синей чертой было нацарапано: «Слов — 1283, знаков препинания — 213, букв — 8152».

— А это зачем? — спросил я.

— Просто так, от нечего делать, — ответил Петя. — Сидели и считали...

— А не маловато ли знаков препинания?

Петя посмотрел на Серого.

— Пока хватает, — ответил тот.

— Угу, — сказал я и, раскрыв тетрадку на первой странице, принялся читать:

В Мамайских катакомбах хлад и мрак.

В душник-колодец снег летит колючий.

За камнями отвалов скрылся враг.

На горстку партизан нахлынув тучей...

Прочтя эти четыре строки, я, не поднимая головы, посмотрел на притихших и даже, как мне показалось, побледневших мальчишек. Лицо Пети выражало если не горе, то острую печаль. Серый, прищурив глаза и сморщив нос, готов был, казалось, броситься в драку. Я ничего не сказал им, опустил глаза, но еще какое-то время не читал, а прислушивался к тому, как дышат сидящие рядом мальчишки — оба через нос, отрывисто, короткий вдох и почти неслышный выдох.

— Читайте дальше, — заерзал Серый.

Я понял, что они пристально следят за моими глазами, за выражением лица, ждут и боятся моего первого слова. Мне не хотелось их мучить, но и сказать я им долго ничего не мог. И даже когда прочел последнюю строку: «К утру следы их снегом замело» — речь шла о том, что оставшиеся в живых партизаны вышли из катакомб, — я продолжал мучительно искать те слова, которые должен был произнести первыми. Я набрал в легкие воздуху и выдохнул, откинувшись на спинку стула:

— Ладно. — И тотчас добавил, видя, что Петя и Серый продолжают смотреть на меня растерянно: — Кусок из этой поэмы вы прочтете вдвоем, — на слове «вдвоем» я сделал ударение, — вы прочтете вдвоем на первомайском вечере. И это все, что я могу вам сказать.

— А вообще? — спросил Серый.

— Вообще? — переспросил я. — Вообще мало знаков препинания.

Мальчишки улыбнулись.

— А какой кусок можно прочесть? — спросил Петя, вытирая ладонью лоб.

— Это мы сейчас уточним, — ответил я и. полистав тетрадку, выбрал середину.

— Понятно, — вдруг помрачнел Серый и встал. — Я так и знал.

— А что такое? — удивился я.

— Это написал Петька. Пусть он сам их и читает, — ответил Серый и направился к двери.

— Стоп! — поймал я его за руку. — А если добавим еще строк сорок?

— Зачем? — потянул руку Серый и отвернулся. — Раз они вам не понравились, значит... — Мальчишка взял в нем верх над рассудительностью, мальчишка обидчивый и строптивый.

Я посильнее сжал руку Серого и привлек его к себе. Мне захотелось посадить его на колени и погладить по голове.

Но Серый, пожалуй, обиделся бы на меня после этого еще сильней.

— Ты будешь читать! — приказал я. — И те сорок строк тоже! Ты — артист, я — режиссер. Мой приказ надо выполнять, иначе...

— Что иначе? — спросил Серый.

— Иначе все развалится, — ответил я. — И всем нам станет очень скучно жить. — Мне должно быть удалось изобразить на лице скуку зеленую, потому что Серый улыбнулся и сказал:

— Артист вы, ей-богу. И как вам это удается?

— С трудом, — ответил я.

9

Вечером в совхозе состоялось открытое партийное собрание. Не первое с тех пор, как я приехал в Васильки, но памятное для меня тем, что я впервые выступил в прениях по докладу. Речь в докладе директора шла об итогах хозяйственной деятельности совхоза за прошедший квартал. Итоги были утешительные: совхоз сдал запланированное количество яиц; директор хвалил доярок и чабанов. Но вот что было плохо: затягивался ремонт дождевальных машин и тракторов, опаздывали с обрезкой лозы, медленно продвигалось строительство склада ядохимикатов. Всюду ощущалась нехватка рабочих рук — город продолжал переманивать на свои предприятия парней и девчат.

Выступали многие, мне особенно понравилась речь старика Селиванова. Он начал с вопроса:

— А в чем дело, товарищи? Что нам мешает? — и сурово посмотрел на президиум. — Что нам мешает? — повторил свой вопрос Селиванов глядя в зал. — Одно. Да я не первый раз говорю об этом. Ослабел дух братства. Мы забыли, что помимо прав и обязанностей у нас есть еще, должен быть, без него не обойтись, дух братства, магнит, который притягивает людей друг к другу, отчего им становится тепло жить. Вот приказ, вот начальственный окрик, вот кулаком по столу Егор Павлович трахнул — и все полетело в разные стороны, как бильярдные шарики, который в лузу, а который об стенку. Плохо!

— Соблюдайте регламент! — крикнул кто-то из зала.

— Вот, — поднял руку Селиванов. — Слыхали? Про собственную беду знать не хотят. Но я кончил. Все, — старик вернулся на свое место.

Тогда попросил слова я. Мне было жаль старика, и я озлился на Егора. Во время выступления Селиванова он улыбался глядя в зал, и качал головой, — дескать, и мне, и вам все это уже давно знакомо, старик чудачит, что с него возьмешь. А старик был прав. Дух братства — это огонек, на который сходятся люди. Его питают человеческое участие, добрая забота друг о друге, спокойное размышление и такое решение дел, когда каждый прилагает к тому свои силы. Тогда огонек разгорается и светит ярко всем. Многим можно пожертвовать ради дела, но огонек этот должен светить всегда.

Если некоторым кажется, что это только красивые слова, сказал я, пусть задумаются над таким фактом: из всех парней и девчат, участников клубной художественной самодеятельности, только пятеро работают в совхозе. Остальные — в городе, в санаториях, в магазинах, на винном заводе. А сколько народу толпится по утрам на остановке городского автобуса? Не развлекаться они ездят в город, не за покупками, а на работу. Город отнимает у совхоза рабочую силу, сказал я, потому что васильковцы заскучали в своем селе, утратили с ним духовное родство. Я сказал еще о том, что руководители хозяйства не пытаются наладить духовный контакт с рабочими, особенно с молодыми. Это, конечно, не значит, закончил я свое выступление, что все ведущие специалисты должны заниматься в кружках художественной самодеятельности, хотя и это не самый плохой способ общения с молодежью. Я посоветовал директору не улыбаться, а подумать об этом всерьез.

— Стало быть, против меня пошел, — сказал мне после собрания Егор. — Впрочем, найдутся и у меня к тебе претензии, — и посмотрел на меня из-под бровей.

— Вряд ли, — сердито ответил я.

***

Серый, услышав, как я хлопнул калиткой, вышел мне навстречу.

— Наговорились? — спросил он.

— Наговорились.

— А у меня мысль, — сказал Серый.

— Интересная?

— Что надо!

— Выкладывай, — сказал я и присел на каменный бордюр, которым был отделен от дорожки огород. Серый пристроился рядом. Я закурил. Вечер был звездный и тихий. Вдруг кто-то промчался мимо нашего дома на мопеде. Серый бросился к калитке и вернулся разочарованный.

— Кто это был? — спросил я.

— Думал, что Гаврилка.

— А оказалось?

— Не успел разглядеть, — ответил Серый и снова сел рядом со мной. — Так вот мысль, Ген-Геныч... Вам надо купить велосипед.

— Велосипед? — удивился я. — Зачем?

— А как мы будем добираться до каменоломни?

Я не сразу сообразил, зачем нам нужна каменоломня, и Серый напомнил:

— Чтоб те камни... Ну, памятник партизанам...

— Ясно.

— Скоро будет совсем тепло. Каникулы скоро. И на свидания с Ольгой Николаевной вам далеко ходить...

— Да, да, — несколько смутился я. — А ты знаешь, велосипед — это, действительно, мысль.

— Конечно! — обрадовался Серый. — И еще одна мысль.

— Какая же?

— Можно приделать к велосипеду парус...

— И?

— И мчаться. Чуть ветер подует, и ты летишь, педали крутить не надо. Никому, наверное, такое в голову еще не приходило. Как, Ген-Геныч? Вот было бы здорово! А на парусе — золотые звезды!..

— Думаешь, получится?

— Получится. Я уже чертеж сделал. Показать?

— Покажи.

Мы вошли в дом. Пока я раздевался, Серый успел не только принести чертеж, но и высказал все, что он думал о своем проекте. Мне осталось только сесть к столу и, глядя на чертеж, вернее, на рисунок велосипеда под раздутым парусом, молча удивляться выдумке Серого.

— Ну что, Ген-Геныч? — нетерпеливо спросил меня Серый.

— Уговорил, — ответил я.

Перед сном я отправился во двор покурить. На веранде повстречал Серого с одеялом на плечах.

— Не спится? — спросил я.

— Ага. А вон то Юпитер, — сказал он, глядя на яркую голубую звездочку, повисшую на макушке ивы.

— Знаю. В августе будет противостояние Марса, — в свою очередь похвастался я своими астрономическими познаниями.

— Директор, наверное, вам теперь дом не даст, — сказал Серый.

— Не даст? Почему?

— А потому, что вы его покритиковали. Он этого не любит.

— Откуда тебе известно, что я его покритиковал?

— Слышал. Я был в кинобудке, с Лукой. Оттуда все слышно. Не даст теперь директор вам дом. Лука тоже так думает. И вы, наверное, теперь захотите уехать? Но я с мамкой уже поговорил...

— О чем? — спросил я.

Серый молчал. Я поймал его за вихор и переспросил:

— О чем говорил?

— Больно, — скривился Серый. — О том, чтоб вы всегда жили у нас. И когда женитесь... Мамка не будет брать с вас деньги. А Андрей с Маруськой пусть живут во времянке, все равно им в город уезжать... Пустите!

Я отпустил вихор и, не сказав больше ни слова, ушел в свою комнату. Я слышал как Серый щелкнул выключателем, погасив в прихожей свет, как скрипнула дверь в другую комнату. Я решил, что он отправился спать, но тут раздался тихий стук и на пороге появился Серый. Он по-прежнему был закутан в одеяло. Не поднимая головы, Серый спросил:

— Чего я плохого сделал?

— Ничего, — ответил я, снимая рубашку. — Иди спать.

— Нет, вы скажите, чего я плохого сделал?

Я повесил рубашку на спинку стула, сел на кровать и принялся снимать туфли.

— Я же как лучше хотел, — стал оправдываться Серый, — чтобы вам было лучше... А то денег вы получаете мало, и Ольга Николаевна, наша вожатая, не больно-то много получает.

— Мамке твоей тоже деньги нужны, — сказал я и подошел к Серому. — Чтоб тебя одевать-обувать...

— Я тоже могу работать, не думайте. Пойду летом на подвязку винограда. — Серый поднял на меня печальные глаза. — Чтоб вам же лучше было хотел...

Я обнял его и прижал к себе.

— Чего? — стал он вырываться. — Телячьи нежности...

Я повернул его и легонько толкнул к двери:

— Спать, Серый, спать...

***

Автобус отправлялся от клуба. Я пришел туда минут за пятнадцать до отхода и сидел на скамейке у крыльца. Лука вынес из клуба коробки с кинолентами — ехал обменивать фильмы в райцентре — и присел рядом, стрельнув у меня сигарету. Подходили еще люди. На площади стояла кучка ребятни. Они тоже поджидали автобус, но другой, который каждое утро отвозил их в школу в соседнее село. Там были Серый, Петя Якушев и другие школьники. Серый, увидев меня, помахал рукой. Я спросил у Луки, какой фильм он будет «крутить» сегодня.

— Какой дадут, — ответил Лука. — Раньше знал за месяц вперед, а теперь не знаю: вы своими мероприятиями срываете мне весь график, нарушаете планы кинопроката. Но я не против, — улыбнулся он.

— То-то же, — сказал я. — Никто не против. Впрочем, после женитьбы ты, Лука, охладел к сцене. Пора тебе да и жене твоей, как говорится, снова включиться...

— Дела мешают, всякие дела, — вздохнул Лука. — Но я включусь. А богатая была свадьба, — таращил глаза Лука, — верно?

— Богатая, — ответил я. — Славная свадьба.

Лука вспоминал о свадьбе всегда с охотой и непременно требовал от всех, кто на ней был, чтобы они хвалили ее.

— Как вы тогда плясали — ого!

— Было дело.

— И пели... А ваша свадьба когда? Не скрывайте — всем известно...

— Возможно, летом, Лука, — ответил я.

К нам подошел старик Селиванов.

— Тоже в район? — спросил Лука.

— В район, — ответил Селиванов. — В Совет ветеранов. Собираемся.

— Ясное дело. А почему эти шпачки до сих пор не уехали? — проговорил Лука, глядя на школьников. — Время уже. Автобуса нет, что ли? — и крикнул: — Петька! Якушев! Почему стоите?

— Автобус не подают, — отозвался Петя. — Говорят, сломался. Если через две минуты не придет, опоздаем.

Селиванов покачал головой:

— Вот ведь как, а? Мальчишек в школу на автобусе, со всем комфортом. В школе завтраки и горячие обеды. За неуспевающих ругают учителей, за недисциплинированных тоже... Хорошо это, а?

— Конечно, хорошо, — ответил Лука.

— Хорошо, да не совсем.

Прибежал из гаража какой-то мальчишка, размахивая портфелем, и заорал во весь голос:

— Автобуса не будет! Клапан, говорят, полетел! Айда по домам!

Несколько портфелей полетело вверх, ребята радостно загалдели.

— Вот, — сказал Селиванов. — Я же говорил, что не все хорошо. В свое время я в церковноприходскую каждый божий день за шесть верст топал. Да-а.

— То было когда, — махнул рукой Лука, — при царе Горохе. С тем временем и сравнивать не стоит.

— А ну постойте, постойте! — прикрикнул на ребят Селиванов, видя, что некоторые стали уходить. — Объявление есть! — и направился к ним. — А объявление такое: раз вы не попадаете в школу, то надо же об этом учителям сообщить. Вот я и пойду в школу. Как раз за час и дойду. И скажу, что вы не приедете, потому что клапан полетел. А как же иначе?

Ребята притихли.

— За всех на уроках посижу, запишу домашние задания.

— Так у вас же машина есть, — сказал кто-то из мальчишек. — Можете на машине съездить.

— Ишь, грамотный, — ответил Селиванов. — Нет, уж я пешочком. Погодка-то — одно загляденье. И тихо, и небо чистое, и земля сухая, и травка зеленеет. А вон и солнышко пошло. Солнышко пошло, и я пойду. А вы, значит, отдыхайте, — он оглянулся на нас и пошел по улице.

— Во дает! — восхитился Лука. — Агитатор! Интересно, что теперь будут делать шпачки?

— Посмотрим, — ответил я.

Ребята, глядя на удаляющегося Селиванова, продолжали молча стоять на площади.

— Думайте, шпачки, думайте! — засмеялся Лука. — У старика голова одна, а у вас вон сколько!

— Надо и нам идти, — сказала какая-то девочка. — Как стыдно! — и первой отделилась от ребят.

— Айда, — скомандовал тот же мальчишка, что сообщил о поломке автобуса. — Догоним деда!

И ребята гурьбой помчались по улице вслед за Селивановым.

Селиванов к автобусу не вернулся.

— Пошел с учителями беседовать о воспитании подрастающего поколения, — сказал Лука, когда автобус тронулся. — Бедовый старик.

Автобус свернул на шоссе. Темная зелень посевов была расцвечена алыми и желтыми маками, по кюветам и обочинам сновали суслики. Я смотрел в окно и радовался зелени посевов, цветению маков, тому, что взошло солнце, а по небу разбрелись редкие утренние облака. Красота земли нередко навевает грусть — и только по той причине, что не вечно дано нам ее созерцать, что никогда и нигде мы не возникнем вновь, и что так расточительно и безрассудно наш взгляд большую часть жизни скользит по мелочам. Порой мы размышляем над каждым своим шагом, смотрим себе под ноги, но, может быть, правильнее было бы собрать однажды все свои силы и сделать один единственный прыжок за черту обыденности. А не удастся — и шут с ним, жалеть не стоит. Жизнь то и дело окликает нас, не по имени окликает — по свойствам души. Душа рвется на этот зов, а мы ждем, когда услышим свое имя. Тщетная надежда робкого человека. Мы все обучены арифметике и спокойно прибавляем к году жизни еще год, еще и еще. А надо складывать победы и поражения: победа — плюс, поражение — минус, и жить так, чтобы сама смерть была лишь ничтожно малым поражением. Надо. А как?

***

В райцентре мне предстояло разыскать художника Дома культуры и всеми правдами и неправдами заманить его недельки на две в совхоз. Мне позарез были нужны настоящие декорации — совхозный зритель мирился со сценическими условностями весьма неохотно. Доска со словом «лес», например, вызывала смех, не говоря уже о «кукурузном поле» — были у меня две такие одноактные пьески, действие одной происходило в лесу, а другой — на кукурузной плантации.

Я готовился к встрече с художником несколько дней — внутренне готовился, так как роль просителя противоречила моим нравственным и эстетическим установкам. А то, что мне предстояло исполнять именно эту роль, было неизбежным: кое-кто из васильковцев уже общался с художником районного Дома культуры Николаем Щукиным, когда тот оформлял игровую площадку в совхозном детском саду, и хорошо знал его несговорчивую натуру. Особенность положения Щукина заключалась в том, что он был единственным художником на весь район (официально признанным, разумеется). В довершение ко всему он был известен и как поэт — его стихи печатались в районной газете «Авангард». В основном это были, как говорил один мой знакомый, «датские стихи», то есть стихи, посвященные знаменательным датам. Некоторые из них я прочел специально, готовясь к предстоящему разговору со Щукиным.

Но оказалось, что терзания мои были напрасны. Едва я представился Щукину и изложил цель моего появления, как он похлопал меня по плечу и сказал:

— Ты вовремя приехал. Я в данный момент очень нуждаюсь в деньгах и поэтому готов за деньги поехать куда угодно. Завтра буду у вас. Аванс полагается?

— Полагается.

— Тогда полный порядок.

На радостях я предложил ему поселится во времянке моей хозяйки и пообещал, что буду кормить самыми изысканными блюдами.

— Это лишнее, — сказал Щукин.

«Парень как парень, — сказал я себе о Щукине. — Даже симпатичный парень». Говоря это, я имел в виду не внешность Щукина, хотя и внешность его была вполне приятна: высокий, худощавый, смуглый, с очень белыми ровными зубами и очень черными волнистыми кудрями. Но главное — не ломака.

— Может, отметим это дело в ресторане? — предложил я.

— И это лишнее. Нужно обмывать не начало дела, а конец.

Я ушел от него в хорошем настроении, да и было отчего: доброе начало, как известно, половина дела. К тому же целыми остались деньги. Это были мои наличные деньги, и мне пришла в голову мысль купить на них что-нибудь эдакое бесполезное, но приятное, раз уж так повезло. Я направился в универмаг, еще не зная, что это будет за покупка. Но, едва переступив порог, загорелся страстным желанием купить велосипед — голубой, с никелированными крыльями, с мелодичным звонком на изящно изогнутом руле. Он стоил больше тех денег, которые я намеревался истратить в ресторане, и мне пришлось добавить из других, предназначенных на хлеб, молоко и мясо, то есть на обеспечение моего физического существования. Я сделал это с легкостью.

Чем смазаны новые велосипеды? Солидолом, автолом, тавотом? Во всяком случае, не вазелином. Пока я снимал этот «не вазелин» кусками газеты, около меня собралась толпа мальчишек — благо места было достаточно, так как я занимался этой работой в скверике. Едва я попросил одного из мальчишек помочь мне, как желающих стать помощниками оказалось столько, что мне в течение нескольких минут не удавалось пробиться к собственному велосипеду. Но потом грозным окриком я разогнал их, ухватился за руль велосипеда и выбежал на тротуар. Поехать я не мог: нужно было еще накачать камеры. Я сделал это уже на шоссе, куда выбрался через полчаса. А потом — боюсь, что многим это чувство не знакомо — потом я мчался под высоким голубым небом, часто нажимал на блестящую лапку звонка и чувствовал, что весь я — стремление, полет и этот мелодичный звон, и этот весенний вольный дух...

***

— Шикарный велик, — восторгался Серый, оглядывая и ощупывая мой велосипед. — Настоящая машина. Парус к нему нужно обязательно белый, верно?

— С золотыми звездами! А на верхушку — алую шелковую ленту!

10

— Здравствуйте, Никита Григорьевич! — крикнул я, увидев соседа-бухгалтера у водопроводной колонки под ивой.

— А, здравствуйте, — ответил он.

— Как поживают ваши голуби?

— Хорошо поживают. Скоро новые малыши появятся, совсем скоро.

Я подошел к изгороди.

— Вот тоже хочу развести голубей. Что посоветуете, Никита Григорьевич?

— Славное дело, — бухгалтер завинтил кран, из которого лилась вода в цинковое корыто, и подошел ко мне. — Славное дело. Лучше голубя птицы нет.

Нас разделяла теперь только металлическая сетка.

— А я смотрю и гадаю, что это за ящик у вас на курятнике, — продолжал бухгалтер, — голубятня — не голубятня, а так, что-то похожее. Шурко говорит, что у вас даже парочка голубей уже есть.

— Есть. Хотите взглянуть?

— Николаевские? Крымские? Или драконы? — спросил Никита Григорьевич.

— Берите выше, — сказал я.

— Египетские?

— Еще выше, Никита Григорьевич.

— А что же выше?

— Маркизет, — сказал я.

— Это какой же «маркизет»? — глаза Никиты Григорьевича забегали от любопытства.

— Да тот самый.

— Не слыхал. Покажите.

— Сейчас покажем, — я подал рукой знак Серому, который уже сидел на крыше курятника. Серый в ту же секунду сунул руку в голубятню, прильнул лицом к окошку и вытащил Маркизета.

Никита Григорьевич еще издали разглядел, что в руках Серого не просто голубь, не крымский, не николаевская бабочка, не дракон, а... Он вцепился пальцами в сетку и весь подался вперед. Серый, улыбаясь, поднес голубя к носу Никиты Григорьевича.

— Головку, — попросил тот.

Серый показал головку Маркизета.

— Грудку. Теперь грудку. Убери руку.

Серый исполнил и эту просьбу.

— А теперь взмахни, чтоб он развернул хвост.

Серый взмахнул. Маркизет развернул веер хвоста.

— Как мой, — посмотрел на меня Никита Григорьевич, и у него при этом задрожали губы. — Не мой ли? — он бросил быстрый взгляд на свою голубятню и снова прильнул к сетке.

— Не ваш, — ответил я. — Мой. Собственный.

— Быть не может. Где достали?

— На рынке. У старичка из церковного хора.

Никита Григорьевич отстранился от сетки, отряхнул куртку, к которой прилип голубиный пух, взволнованно потер руки.

— Трудно будет вам разводить голубей, — сказал он, глядя себе под ноги. — Не советую.

— А что ж так?

— Да вот, моя голубятня рядом, — объяснил Никита Григорьевич, — ваши голуби перелетят к моим. У меня голубятня первый класс, вы такую не сделаете.

— Сделаем, — сказал Серый, — снимем мерку с вашей.

— А может быть наоборот? Может быть ваши голуби, Никита Григорьевич, перелетят к моим? — сказал я.

— Никогда! — встрепенулся он. — Что вы! Сто раз испытал, даже тысячу. Ни один голубь до сих пор не ушел, а ко мне прилетают. Вчера, например, один крымский с колечком на ноге... Не советую.

— Давайте попробуем, — предложил я. — Пустим нашего Маркизета к вам и посмотрим, останется он или уйдет.

Это можно, но... — Никита Григорьевич замялся.

— Что — но? — спросил я. — Выкладывайте, Никита Григорьевич. Я согласен.

— На что согласны?

— На все, — ответил я.

Никита Григорьевич облизал верхнюю губу, затем нижнюю, почесал костяшкой большого пальца под носом и вдруг выкрикнул с задором:

— Идет! Под загон!

Я посмотрел на Серого. Тот кивнул головой.

— Под загон, — сказал я. — Идет. Но условия ставлю я.

— Какие?

— Пару черных николаевских, если вам не удастся загнать Маркизета в голубятню.

— Пару?

— Пару. Ведь Маркизет того стоит?

— Стоит, — согласился Никита Григорьевич. — Начнем.

— Мягкие условия, — сказал Серый, когда мы выходили со двора. — Надо было сразу на всех выбракованных.

— Спокойно, — посоветовал я Серому. — Нельзя сразу раскрывать все карты.

Из дома вышли Шурко и жена Никиты Григорьевича. Мы с Серым, встреченные Никитой Григорьевичем у калитки, не останавливаясь, прошли к голубятне.

— А он хоть летать умеет, твой голубь? — вызывающе крикнул Шурко, когда мы проходили мимо него. — Он, наверное, и летать не умеет, дохляк какой-нибудь...

— Цыц! — приказал сыну Никита Григорьевич. — Ни слова больше!

Необходимы были некоторые приготовления. Никита Григорьевич распахнул дверь голубятни, и птицы взлетели на крышу. Я невольно прикрыл ладонями уши — такой поднялся шум.

— Они твоего дохляка сейчас по перышку растаскают, — снова выкрикнул Шурко.

— Я что сказал! — Никита Григорьевич погрозил кулаком.

Никита Григорьевич опустил треугольную решетчатую дверцу чердачка голубятни. Эта дверца, если потянуть за веревку, перекинутую через блок, тут же поднималась и захлопывала круглое отверстие в чердаке. Затем взял свою длинную бамбуковую трость, стал спиной к голубятне и приказал Серому:

— Выпускай. С земли выпускай.

Серый присел на корточки и выпустил Маркизета.

Красавец Маркизет сделал несколько шагов по земле, взмахнул золотыми крыльями и порхнул на крышу голубятни.

— Так-так, — сказал Никита Григорьевич, — так-так, — и поднял трость.

— Пара черных николаевских, — напомнил я.

— Будет вам пара, будет. — Тонкий конец трости Никиты Григорьевича задрожал в воздухе и потянулся к Маркизету.

— Стукни его! — крикнул Шурко.

— Я тебе дам, — не оглядываясь, пригрозил Никита Григорьевич. — Ни слова больше, иначе схлопочешь.

Серый показал Шурко язык.

Угроза отца на Шурко не подействовала.

— Надо же было петлю привязать, — почти запричитал он, — и набросить поскорее ему петлю на шею.

— Это против правил, — сказал я Шурко. — Помолчи.

Конец трости коснулся крыши у самых ног Маркизета, на секунду замер, затем приподнялся и легонько толкнул Маркизета в бок. Маркизет отодвинулся. Еще толчок, еще... Маркизет все ближе подвигался к подъемной дверце.

— Садани! — завопил от нетерпения Шурко. У Никиты Григорьевича побагровели уши и шея.

Еще одно прикосновение трости. Маркизет подпрыгнул, взмахнул крыльями и оказался на решетчатой дверце.

— Каюк, прошептал Серый. — Плакали ваши денежки.

Я от напряжения прокусил фильтр сигареты, которая уже успела погаснуть.

Никита Григорьевич согнал с дверцы двух других голубей, рябых драконов, подогнал Маркизета к отверстию в чердачке и осторожно потянул за веревку. И в это время блок, через который была перекинута веревка, взвизгнул, почти мяукнул, потому что, наверное, была не смазана оська. Маркизет шарахнулся, часто-часто захлопал крыльями и повис над голубятней. Так он висел секунды три или четыре, потом, словно его подхватило боковым ветром, словно он заскользил по крутому невидимому скату, пронесся над изгородью, сарайчиком и, подняв кверху крылья, опустился на крышу курятника рядом со своей голубятней.

Никита Григорьевич швырнул под ноги трость, и скрестив на груди руки, сел на ступеньку у голубятни. Затем провел ладонью по лицу, поднял глаза на Шурко и сказл глухим голосом:

— Поймай двух черных николаевских.

— Может, не надо? — стрельнул в меня глазами Шурко.

— Я сказал: поймай! — Никита Григорьевич встал, поднял с земли трость, принялся вертеть ее в руках. — Где масленка? — спросил он у сына. — Принеси масленку.

Шурко трусцой направился к дому.

— Живей! — прикрикнул Никита Григорьевич. — Да, если б не скрипнула катушка... — Он посмотрел на меня, и я прочел в его глазах мольбу.

— Можно еще раз, — сказал я, — на ваших условиях.

Серый дернул меня за пиджак.

— Одного дракона, — сказал Никита Григорьевич, и добавил, боясь, видимо, что я не соглашусь: — Молоденького...

— Принимаю, — ответил я.

— Шурко! — крикнул Никита Григорьевич, и лицо его повеселело. — Тебя только за смертью посылать.

Шурко принес масленку. Никита Григорьевич приставил к голубятне лестницу и полез смазывать блок. Серый поплелся в свой двор ловить Маркизета.

— И чтоб больше ни одного слова, — сидя с масленкой на крыше голубятни, ворчал на сына Никита Григорьевич, — чтоб не единого. Ведь птица понимает слова, смысл улавливает... Иначе схлопочешь!

— Ладно, — буркнул Шурко.

У Серого было кислое лицо. Он протянул мне голубя и сказал:

— Сами проигрывайте. Такую птицу за какого-то там рябого дракона...

— Да любой дракон твоему общипанному попугаю сто очков вперед даст, — не удержался Шурко. — Я за него и дохлого цыпленка не дал бы.

— Цыц! — рявкнул Никита Григорьевич. — Что было сказано?!

Думаю, что на этот раз он непременно влепил бы сыну оплеуху, если бы не сидел на крыше. Блок, обильно политый маслом, вертелся совсем бесшумно. Никита Григорьевич перекинул через него подъемную веревку и спустился на землю.

И вот трость снова в его руке. Я присел и выпустил Маркизета. Он вел себя точно так же, как и несколько минут назад: прошелся по земле и взлетел на голубятню. Но дальше все было иначе. Едва Никита Григорьевич прикоснулся к нему кончиком трости, он поднялся в воздух и спикировал к своей голубятне.

У Никиты Григорьевича задрожали руки. Он прислонил трость к лестнице и сказал, не глядя на нас:

— Еще одного... дракона...

— Принимаю, — ответил я и подтолкнул Серого: — Неси.

Серый весело подмигнул мне и помчался за Маркизетом.

Второй дракон был тоже наш. Маркизет взлетел с земли и не пожелал сесть на чужую голубятню.

— Это против правил! — закричал Шурко. — Это не в счет!

Жена Никиты Григорьевича, молча стоявшая все это время у деревянной оградки, которой была отделена от остального двора площадка голубятни, покачала головой и спросила мужа:

— Валидол принести?

— Уходите! — побагровел Никита Григорьевич. — Все уходите! И ты тоже! — крикнул он на Шурко. — Болтун!

Я решил, что и нам с Серым следует уйти. Но Никита Григорьевич, едва я сделал шаг, подбежал ко мне, схватил за руку и, тряся ее, заговорил:

— Еще раз. Последний. На любых условиях. Какие ваши условия? Принимаю любые. Еще раз. Последний. Какие?

— Выбракованным голубям головы не рвать, — сказал я. — Все выбракованные — мои, пока я здесь живу.

Никита Григорьевич отпустил мою руку и засмеялся:

— Да я и так могу вам отдать их. Это не условие.

— Это — условие, — настоял я.

— Принимаю.

Когда Маркизет после долгих стараний Никиты Григорьевича все же улетел, вырвавшись из-под почти захлопнувшейся дверцы, Никита Григорьевич со стоном опустился на каменную ступеньку, уронил трость и закрыл лицо руками.

— Вам плохо? — спросил я.

Никита Григорьевич покачал головой. Я присел перед ним на корточки, коснулся рукой его колена.

— Продайте, — сказал он, все еще не отнимая ладоней от лица.

Я промолчал.

— Продайте, — повторил он.

— Не продаю, — ответил я.

Он вытер рукавом куртки лицо, встал и пошел к дому. В дверях его ждал Шурко.

— Отдашь соседям двух черных николаевских, — сказал ему отец, — и двух рябых драконов. Сейчас же!

Шурко проводил меня и Серого злым взглядом.

— Тащи, как тебе сказано! — крикнул ему от калитки Серый. — Болтун!

— А за болтуна ты еще поплачешь, — ответил Шурко, — получишь еще.

— Драться, да? — остановился Серый.

— Драться!

— Домой! — приказал я Серому и толкнул его в плечо.

— Что, сдрейфил? — кричал Шурко, пока мы с Серым шли домой. — Сдрейфил, да? Сдрейфил?

— Ты неси голубей, — напомнил я ему.

— Бэ-э-э! — ответил Шурко и показл язык.

Шурко перебросил нам голубей в мешке через изгородь.

— Берите своих дохляков, — сказал он, — а мешок верните.

— Хорошие голуби, — сказал Серый, когда мы пересадили черных николаевских бабочек и двух пятнистых драконов в нашу голубятню. — Совсем не дохляки. Болтун все-таки этот Шурко.

— Да, — согласился я. — А вообще-то ты доволен? — спросил я Серого, когда он вернулся от изгороди, отдав мешок Шурко.

— Доволен. Только бухгалтера чуточку жалко. Как бы он не заболел.

***

Я проснулся среди ночи от того, что кто-то сильно тряхнул меня за плечо.

— В чем дело? — рявкнул я со сна и сел, пытаясь разглядеть в темноте непрошеного гостя.

— Тише, Ген-Геныч, — зашептал Серый, — это я.

— Так можно человека заикой сделать, проворчал я, — Что случилось?

— Кто-то стоит возле курятника, — все так же шепотом сообщил Серый. — Я вышел, а там кто-то притаился.

— Показалось, наверное, — зевнул я, — померещилось.

— Честное слово. Вот пойдемте. Кто-то есть.

— Ладно, пойдем,— я спустил ноги с кровати, пытаясь нащупать шлепанцы. — Включи свет.

— Нельзя, Ген-Геныч, вор увидит и удерет.

— И пусть уходит нам же лучше.

Серый протянул мне руку. Я запнулся о порог и чуть не растянулся в прихожей.

Серый приоткрыл дверь веранды и выглянул.

— Ну что? — перешел на шепот и я.

— Есть, — ответил Серый. — Сидит на курятнике возле голубятни.

— Может быть, это кот? — предположил я.

— Человек. Посмотрите.

Я высунул голову за дверь и вгляделся в темноту. На фоне звездного неба хорошо был виден силуэт нашей голубятни. Рядом с ней на коленях действительно стоял человек.

— Наверное, это Шурко, — сказал Серый. — Надо его поймать.

Я выскользнул за дверь и, пригнувшись так, что почти касался руками земли, двинулся к голубятне. За мной неслышно крался Серый. Теперь я уже не сомневался, что на курятнике сидит Шурко. Он взмахивал руками, кряхтел, пытаясь открыть дверцу голубятни, которую Серый запер на велосипедный замок. Цепочка замка, продетая между скобками, позволяла приоткрыть дверь голубятни лишь настолько, что в щель едва пролезала рука Серого. И, конечно, рука Шурко. Но вытащить голубя через эту щель было невозможно, и поэтому Шурко пытался выдернуть скобу.

— Слезай! — сказал я грозно и выпрямился. — Я тебя узнал, ты Шурко, удирать бессмысленно.

— Это вы так думаете, — ответил Шурко и, прогромыхав по крышам сарая и свинарника, спрыгнул в свой двор.

— Скажу отцу! — крикнул я в темноту.

— Напугали, — отозвался Шурко. — Все равно я украду у вас всех голубей.

— Не стыдно? — спросил я.

В соседнем дворе хлопнула дверь — Шурко скрылся в доме.

— И украдет, — сказал Серый. — Он такой. Или кота затолкает в голубятню. Я его знаю.

— А что же делать?

— Надо, наверное, отдать всех голубей Гаврилке.

— Это мысль. Скажи ему завтра же. К тому же драконы и бабочки могут вернуться к бухгалтеру: Шурко наверняка дал нам распарованных... А ты не хочешь держать голубей?

— Нет. Мне это неинтересно, — ответил Серый.

— Понятно. Мне тоже. А все-таки разноцветные стеклышки нам помогли, согласен?

Ночью я еще дважды просыпался и ходил к голубятне. Шурко больше не появлялся.

11

Щукин работал неделю. И всю эту неделю я проклинал тот день и час, когда вздумал ехать в Васильки. Холст, краски, кисти, рейки для подрамников — все это удалось достать с большим трудом. К тому же я с каждым днем все глубже влезал в долги, так как Никита Григорьевич под всякими предлогами отказывался давать мне деньги на материалы и не оплачивал работу Щукина. Разумеется, он не совсем отказывался, а лишь отодвигал сроки, ссылаясь на то, что в настоящее время денег на счету якобы нет.

— А когда же они будут? — спрашивал я, не скрывая раздражения.

— Когда будут, тогда и будут, — отвечал Никита Григорьевич. — Когда трест перечислит... — и багровел, потому что едва сдерживал желание нагрубить мне.

Часть необходимых денег одалживал мне Николай Николаевич, часть — родители Сани Данилова. Тридцать рублей добровольно внес Лука Филатов. В качестве аванса я отдал Щукину свою зарплату за полмесяца и стал обедать в совхозной столовой в долг.

Я помогал Щукину раскрашивать на холстах поля, дома и деревья, пилил и строгал рейки для подрамников, сшивал на машинке и вручную куски мешковины, грунтовал ее, разводил и смешивал краски, мыл кисти — короче выполнял работу подмастерья и, как сказал Щукин, «выполнял ее с великим усердием, достойным похвалы».

— Мне такого компаньона, как ты, и я бы через год стал миллионером, ей-богу, — сказал как-то Щукин.

Я горько усмехнулся в ответ, подумав о том, что еще несколько дней такого усердия, и я за год не вылезу из долгов.

Каждое утро, когда я входил во времянку, где поселился Щукин, он обязательно спрашивал:

— Появились деньги на счету?

Всякий раз огорчив Щукина ответом, я тут же торопился пригласить его в свою комнату на чашку кофе с бутербродом.

Он вздыхал и принимался одеваться, кряхтя и зевая.

Горячий кофейник и бутерброды с брынзой уже были на столе, когда я отправился будить Щукина в то утро. Войдя во времянку, я сел на стул у кровати и стал насвистывать марш. Щукин заворочался, высунул из-под одеяла голову.

— Вставайте, граф, — сказал я словами слуги Сен-Симона, — вас ждут великие дела.

— А-а, — закряхтел он. — Это опять ты.

Я подсунул ему тетрадку и сказал:

— Декарт размышлял, валяясь в постели, а ты прочти вот это.

— Что тут? — заморгал он, скривился, но тетрадку взял.

— Это стихи, которые сочинили мальчишки — Серый и его друг Петя Якушев. Послезавтра они прочтут их со сцены. Я хотел бы знать твое мнение — мнение поэта. Не отпирайся, я читал твои стихи в «Авангарде», — при этом я щедро улыбался.

Щукин ухватился одной рукой за спинку кровати, подтянулся к подушке, протер кулаком глаза и стал читать с таким мрачным лицом, словно у него перед глазами был смертный приговор. Явился кот Васька и стал тереться о сползшее на пол одеяло.

— Уходи, — сказал я ему. Васька покосился на меня с прищуром и запрыгнул на кровать, на Щукина.

— Брысь! — крикнул тот и ударил кота ладонью по спине. Васька мяукнул от неожиданности и птицей вылетел за дверь.

— Нельзя бить животных, — сказал я. Мне было искренне жаль Ваську.

— От кошек заводятся глисты, — сказал Щукин и бросил себе на живот тетрадку со стихами. А от плохих стихов появляется дурнота. Я бы на твоем месте не называл эту писанину стихами.

— А как же? — спросил я.

— Барахлом, — ответил Щукин и вернул мне тетрадку.

— Ты так думаешь?

— Это не стихи, я уже сказал.

— И все-таки мальчишки прочтут их со сцены.

— Думаю, что со сцены, управляющим которой ты являешься, можно читать и не такую чепуху. Деньги появились?

— Нет. — Я вышел, с трудом подавив в себе желание послать Щукина ко всем чертям.

Он отправился в клуб голодный.

Бутерброды я положил в холодильник, а кофе выплеснул в окно. Выкурил подряд две сигареты, бродя по двору. Поймал залетевшую в наш двор чужую курицу и швырнул через ограду к бухгалтеру — Серый сказал, что надо было выпустить ее во двор Якушевых, так как это их курица. И, наконец, принялся вскапывать грядку под помидоры; Серый обещал помочь, когда вернется из школы. Едва Серый вышел за калитку, сломалась лопата. Я плюнул с досады и опять задымил. Занятый своими мыслями, я не сразу расслышал, что на скворечнике поет скворец. А услышав, рассмеялся — ведь все было ладно: светило весеннее солнце, под оградой цвели одуванчики, на грядке взошел щавель, над головой было чистое голубое небо, летали желтые мотыльки — и про все это и еще про что-то очень хорошее разливался скворец. Ну его, этого Щукина, подумал я, пускай себе ворчит и злится. Позлится и перестанет. Ведь нельзя же забывать о весне. А еще я вспомнил Ольгу... Оленьку... Впрочем, я думал о ней постоянно.

***

Вечером состоялась генеральная репетиция праздничного концерта. Серый и Петя впервые декламировали со сцены стихи о партизанах.

— Хорошие стихи написали шпачки, — восхитился Лука. — Надо же!

Сразу же после репетиции я отправился домой. Елена Ивановна купила для меня в совхозном мясном ларьке петуха, и я намеревался зажарить его с картошкой в духовке. Серый вызвался помогать. И пока я чистил картошку. он держал петуха над огнем плитки. Веранда наполнилась запахом горелого пуха и едким дымом. Я распахнул дверь и сел у порога с миской на коленях. Опалив петуха, Серый принялся мыть его под краном. По глазам Серого я давно догадался, что он собирается спросить о чем-то, но никак не решится. Я подумал, что он хочет узнать мое мнение о том, как они с Петей прочли стихи, и сказал:

— Когда читаешь, меньше размахивай руками. А то машешь, словно на тебя пчелы напали. И не выкрикивай последние слова строк.

— Ладно, Ген-Геныч.

— Остальное все было хорошо.

— А Щукину стихи понравились? Я видел, как вы к нему шли утром с тетрадкой.

— Он не читал, — соврал я.

— Ясно, — вздохнул Серый.

— А если бы не понравились, тогда что? — спросил я.

— Обязательно не понравятся, — сказал Серый. — Я знаю. А вам понравились.

— Разве я говорил об этом?

— А что? — вскинул глаза Серый. — Иначе зачем разрешили читать со сцены?

— Это другое дело, — ответил я. — Ваши стихи — это подарок, который вы преподнесете своим землякам. Я так это понимаю. Как бы неуклюже один человек не сказал другому, что он его любит, слова его будут поняты. Вы, как тот человек... Понимаешь?

— Постараюсь понять, — ответил Серый. — Это честный разговор?

— Да, честный.

— И хорошо, — Серый положил петуха в миску. — Духовку включить?

— Включи.

— Это хорошо, — продолжил свою мысль Серый. — Мы же с Петькой знаем, что мы не поэты, но мы старались...

— Я все понимаю, Серый.

— Вы все понимаете — это правда, — сказал он. Вы хороший человек...

— Спасибо, — ответил я и бросил в Серого картошкой.

***

Праздничный концерт состоялся за два дня до Первого мая, после торжественного собрания. Секретарь парткома Чернушин вышел на сцену после концерта и произнес короткую благодарственную речь, адресованную участникам концерта и мне лично. Зал ему шумно аплодировал. После Чернушина на сцену поднялся старик Селиванов и потребовал к себе Серого и Петю. Когда они подошли, он обнял их, поцеловал каждого в макушку и сказал, что они «являются достойными представителями славного поколения юных пионеров». Старик растрогался, и, пока вытирал платком глаза, зал неистово хлопал в ладоши.

Егор радовался как дитя. Закатывал глаза, хохотал громко на весь зал, щелкал пальцами и во время антракта затащил меня в библиотеку.

— Такого в Васильках еще не было, — гудел он. — Все прямо поют от восторга. А про Селиванова, про то, что я улыбался, когда он клеймил нас, — ведь из-за этого ты разозлился на меня, я видел — так это у меня дурацкая привычка улыбаться, когда меня ругают. Старик он мировой. Правильно говорит, я его ценю. Но как все изменить, а? Разве до всего руки доходят? Устаю, Ген-Геныч, потому и кричу. Люди ведь не ангелы... Дух братства — это хорошо! Я за дух братства, но приказы и распоряжения директора тоже надо выполнять, — и он так хлопнул меня по плечу, что я даже присел. — Секретарша сказала, что ты приходил ко мне, но я был занят. Комиссия приехала из райкома... Ты зачем приходил?

— Деньги надо уплатить художнику, — сказал я.

— Ах, да! Декорации — что надо. Настоящее село. Чистые тебе Васильки нарисовал. Завтра же скажу бухгалтеру, чтоб начислил...

Звонок возвестил об окончании антракта.

После концерта я сообщил Щукину об обещании директора.

— Хорошо бы, — вздохнул Щукин. — Ведь послезавтра праздник. А какой же праздник без денег, а? Думаю, что теперь бухгалтер сдастся: народ увидел мою работу. Я слышал, как в зале ахали, говорили «как настоящее», «что значит художник» и тэ дэ. А ведь кроме села есть еще и степь...

— Степь плохая, — сказал я. — Очень скучная получилась. Да и деревня... А! — я махнул рукой.

— Но, но! — Щукин сделал грозный вид и сразу же рассмеялся. — Давай не будем... Лучше выпьем винишка в честь праздника. Согласен?

— Согласен.

***

Ночь упала темная и зябкая. Во времянке густо пахло сыростью, и мы со Щукиным затопили печь.

— Идиллия, — сказал я. — Печь горит, тишина, перед нами бутылка вина...

— Стихами заговорил? — усмехнулся Щукин. — Чужие лавры покоя не дают?

— А, — отмахнулся я. — Все это, разумеется, пустяки... А как ты живешь, Щукин? Рассказал бы что-нибудь про себя. Неделю трудимся рядом, а кроме песенок да анекдотов, от тебя ничего не слыхал. Ведь стихи пишешь, читал в газете... В какие же такие минуты приходит к тебе вдохновение?

— Когда денег нет, — ответил Щукин и засмеялся. — Тогда я пишу стихи, несу в газету и требую трешницу.

— Врешь ведь?

— Может и вру. Живу я брат глупо... Но самое страшное в том, что, кажется, мечтать перестал. Вспомню, о чем мечтал еще недавно, а в груди ничего не колышется — мертво. А мечтал я стать...

— ... великим художником, — подсказал я.

— Угадал. Да и нетрудно угадать. Вот ты, если я не ошибаюсь, мечтал стать великим артистом?

— Возможно.

— А кем стал? Сельским шутом.

— Ты это брось.

Щукин попросил у меня сигарету, хотя вообще не курил. Прикурили от уголька из печки.

— Побалуюсь, — сказал Щукин, дымя. — На тебя глядя. Вредная, правда, эта штука — курение. Я где-то прочел, что в табаке обнаружен новый яд, очень опасный.

— Я тоже читал.

Мы помолчали.

— У меня мать больна. Вот уже три года не поднимается с постели. А сестренке десять лет, — не глядя на меня, проговорил Щукин. — Все заботы на мне...

— И какого же ты черта здесь торчишь?

— Деньги нужны. Ради них и торчу, и малюю направо-налево ради них. О великом ли тут мечтать? А у тебя?

— У меня? У меня все проще. Кстати, как тебе понравился наш концерт? — задал я вопрос, который уже давно вертелся у меня на языке.

— Видишь ли, сегодня грешно, наверное, огорчать тебя, — Щукин выпустил струю дыма и разогнал ее рукой. — Я не затягиваюсь и тебе не советую.

— И все-таки?

— Сегодня у тебя праздник. Стоит ли? — тянул с ответом Щукин. — Вот пройдет праздник, тогда...

— Перестань ломаться, — сказал я. — Я хочу знать твое мнение. Речь идет не о пустяке, а о том основном деле, которое я делаю. Для меня это важно.

— Ну вот — ломаться и тэ дэ... Ты слишком прямолинеен. Но я, конечно, скажу, раз ты требуешь. Пожалуйста, — он встал, подошел к печке и сбил в угольное ведро пепел с сигареты.

Мне уже было ясно, что ничего хорошего Щукин мне не скажет, но что он скажет такое, я не ожидал.

— Балаган, — проговорил он, выпятив губы. — Кривлянье на самом примитивном уровне. Когда ты появляешься на сцене сам — это еще терпимо, хотя неловко за тебя. А все прочее — балаган.

Я вышел из времянки, хлопнув дверью. Потом подошел к окну, просунул голову в открытую форточку и сказал:

— А все тряпье, которое ты размалевал, — чистейшая халтура! И это я говорю не со зла. Халтурщик!

***

К завтраку Щукина я будить не стал. Выпил кружку молока, надел праздничный костюм и вышел во двор. Было еще рано и потому совсем безлюдно. Восточный край неба сиял яркой голубизной, а на западе еще клубился сумрак. Чирикали воробьи. Акации, распрямив свои упругие перья, молча выстроились вдоль улицы. Выпустил листочки и буйно зазеленел дрок. Я постоял у калитки, разглядывая деревца, которые посадили мы с Серым. Кору на них начали общипывать гуси, и я подумал, что следовало бы обмотать стволы пленкой и обвязать проволокой. Я не зря вышел на улицу — мысли о балагане стали не столь назойливы, будто их прихватило утренней прохладой. Зато ночь прошла в кошмарных снах и панических размышлениях. «Что если и на самом деле балаган? — думал я. — Если все мои старания напрасны? Что тогда? Не бросить ли мне все и не вернуться ли домой? Но как быть с разговором о духе братства? И Серый обидится на меня смертельно — собирались ведь, как только начнутся летние каникулы, приступить к работе в каменоломне. И вообще обидится. Придется сказать ему о том, что уезжаю из Васильков, в самую последнюю минуту, чтобы недолго видеть его глаза... Клубные дела передам Луке — это ясно. Что еще? Ударю родителям телеграмму, что скоро приеду. Пусть не хлопочут о летнем отпуске, который они решили провести здесь, со мной, в Васильках. Пусть готовятся встретить меня и Ольгу...»

Размышляя, я побрел по улице. Невзначай оглянувшись, увидел, что у калитки, на том месте, где только что был я, стоит Серый.

— Надо обмотать акации пленкой, — сказал я.

Он кивнул головой.

— А то пропадут...

Он спросил:

— Вы куда?

— Не знаю, — ответил я. — Прогуляюсь. Что-то голова трещит.

— Можно мне с вами?

— Как хочешь, — ответил я.

Серый подбежал ко мне.

— В какую сторону пойдем? — спросил я.

— Туда, — махнул рукой Серый в сторону клуба.

Мы не спеша пошли по улице.

Серый поднял с земли гальку и принялся подбрасывать ее на ладони. В какой-то момент ему не удалось ее поймать, и галька упала на каменистую дорогу. Серый остановился, но за галькой не нагнулся. Я тоже остановился.

— А я знаю, куда вы собираетесь, — сказал он неожиданно.

— Куда?

— В город.

— Зачем, не скажешь?

— На телеграф, потому что наша почта сегодня не работает. Вы хотите дать домой телеграмму о том, что скоро вернетесь.

— Неужели?

— Да, — Серый пнул гальку ногой и снова зашагал.

Изумленный словами Серого, я стоял как вкопанный. Но потом догнал его и спросил:

— Ты что — телепат? Знаешь такое слово — телепат?

— Знаю.

— И что же?

— Я не телепат, — ответил Серый и низко опустил голову.

— А что же тогда?

— Я слышал, как вы стонали, Ген-Геныч, — сказал Серый. — Вы вслух разговаривали. Немного помолчите и опять разговариваете. Я думал, что вы заболели, и зашел в вашу комнату. Потрогал лоб — холодный. Потом сидел на стуле. И вы опять стонали и разговаривали. Про телеграмму говорили, про Щукина... Я не виноват, — Серый поднял на меня печальные глаза. — Так получилось. Это все из-за Щукина? — спросил он.

— Нет, ответил я.

— Если из-за Щукина, то не стоит, Ген-Геныч, — Серый взял меня за руку. — Честное слово, не стоит.

— Ты так думаешь?

Серый кивнул.

— А если он прав?

— Все так смеялись, так хлопали... Один он ушел с кислой рожей.

— Нельзя так говорить о человеке, — сказал я.

— Да ну его... Всем, наверное, счастливые сны снились, а вы плакали, — Серый ткнулся головой мне в бок, и мы остановились.

— Ты что? — спросил я.

— Жалко очень, — замотал головой Серый. — Я так привык к вам...

— Ну, ну, — взъерошил я Серому волосы, — не надо, — и отстранил его от себя. — Что за телячьи нежности?..

Серый отвернулся и вытер глаза рукавом.

— Конечно, — проговорил он. — А что? Если вы уедете, я тоже...

— Ложная тревога, Серый, — сказал я. — Ночные страхи. Никуда я не уеду. Но мы с тобой все-таки отправимся сейчас на телеграф. Надо поздравить родителей с праздником.

— А меня припишете? — спросил Серый. — Мое имя? Денег хватит?

— Наскребем, — ответил я.

12

Когда мы вернулись, Щукин уже не спал. Я наскоро переоделся, приготовил завтрак и постучал в окно времянки.

— А, это ты, — отозвался Щукин совсем дружелюбно. — Что, уже утро?

— Уже, — ответил я. — С наступающим праздником.

— И тебя тоже. Сейчас встану.

Серый выкатил из сарая свой мопед.

— Скоро он у тебя загудит? — спросил я, садясь на скамейку.

— Вот карбюратор поставлю, и загудит. Бензину, правда, нет, но я достану. У Петьки есть. Давайте пойдем в лесополосу, — предложил он. — И художника возьмем.

— А что будем делать там?

— Что делать? Я покажу вам куропатку в гнезде, сорочат... Хотите?

— Хочу. Только вот художник захочет ли.

— А вы ему прикажите.

***

Там, где сходились две лесополосы, образуя как бы гигантскую букву «Т», ножка которой была отрезана от перекладины глухим проселком, мы остановились.

— Теперь ни слова, — сказал Серый. — Идите за мной. — Крадущимися шагами он пробирался между рядами низкорослых тутовников и маслин. Мы со Щукиным, заглядывая через голову Серого, следовали за ним. Серый поднял руку, веля остановиться. Мы замерли.

— Где? — спросил я.

Серый присел, постучал пальцем по кустику сухого чертополоха:

— За ним.

Мы со Щукиным, насколько позволяли позвонки, вытянули шеи. За кустом в ямке гнезда сидела куропатка и, не мигая, глядела на нас черной бусинкой глаза.

— Ух ты, — вполголоса произнес Щукин. — Не боится.

— Боится, — ответил Серый. — Но будущих птенцов жалеет больше, чем себя. Она думает: если взлетит, мы заберем яйца. А если мы ее не заметим — тогда полный порядок. Но если погибать, то лучше вместе с ними, чтоб совесть потом не мучила. Где-нибудь рядом, наверное бегает петушок...

— Взглянуть бы, какие у нее яички. Никогда не видел, — сказал Щукин.

— Нельзя, — ответил Серый. — Отходим.

Затем Серый показал нам желтобрюхого полоза, до смерти напугав Щукина. Мы шли по земляным «кучугурам» — так Серый называл земляные сугробы в лесополосе. Серый шагал впереди — вел нас к сорочьему гнезду. Вдруг он остановился и сказал:

— Вот лежит полоз, греется. Не раздавите его.

— Что это — полоз? — спросил Щукин и поравнялся с Серым.

— А вот, возле вашей ноги, — ответил Серый. — Он не жалится.

Боюсь, что Щукин не расслышал последних слов Серого. Он смешно подпрыгнул на месте, повалился на куст акации, затем вскочил и выбежал на дорогу. Потревоженный полоз исчез в траве.

Серый безудержно смеялся.

— Зря ты так, — сказал я ему. Серый только махнул рукой и вытер выступившие из глаз слезы.

Щукин стоял на дороге. Лицо у него стало пепельным с прозеленью. Он скреб пальцами подбородок и беззвучно шевелил губами.

— Ты извини Серого, — сказал я ему. — Но ведь он предупредил...

— Это еще что! — не чувствуя за собой никакой вины, проговорил Серый. — Прошлым летом к нам в дом заползла гадюка. Я ее насилу вытащил из-под шкафа... А когда потеплеет, появятся тарантулы. Лохматенькие такие, крупные пауки. Кот Васька охотится за ними, как за мышами. В прошлом году мы выкопали в огороде целое гнездо тарантулят. И еще фаланги бывают — черные и коричневые. Одна фаланга укусила меня за палец, так он вот такой стал, как надутая соска. А Петьку Якушева фаланга укусила вот за это место. Петька сел на нее. Так после этого у него была два дня температура, врача из города привозили.

— Остановись, — сказал я Серому. — Что это ты про всякие страхи заладил?

— А у моей мамки за ухом клещ однажды присосался, — как ни в чем не бывало, продолжал Серый. — Она тогда на винограднике работала. Хорошо, что клещ оказался не энцефалитный.

— Серый, хватит! — приказал я. — Ты что это?

Впрочем, я сразу догадался, какую цель преследовал Серый, рассказывая все это: он мстил Щукину за мои ночные кошмары.

Перед нами простиралось зеленое хлебное поле. Метрах в двухстах горбился курган, поросший цветущей желтой сурепкой. Над курганом, гонимые легким ветром, плыли узкой грядой белые облака. Пели жаворонки. И небо было таким голубым и высоким, что нельзя было смотреть на него, не щуря глаз.

— Это — чудо! — сказал Щукин.

Чудо это или не чудо — но степь на самом деле была удивительна неповторимым запахом молодой травы, пестротой цветов — синих, белых, желтых — и безграничным простором высокого голубого купола, щедро расшитого яркими солнечными нитями.

— Вы идите, если вам нужно, — сказал Щукин. — А я здесь порисую.

— Можно мне посмотреть, как вы будете рисовать? — спросил Серый.

— Нет, — отрезал Щукин.

Серый фыркнул и сморщил нос.

— Пойдем, — сказал я ему. И когда зашагали в лесополосе по земляным сугробам, упрекнул: — Ты уже и так испортил человеку настроение. Зачем?

— А ему можно? — насупился Серый. — Пусть знает.

Но тут застрекотала сорока, и Серый, пригнувшись, помчался на ее голос. Когда я добежал до дерева, в листве которого темнело сложенное из сухих веток гнездо, Серый, улыбаясь, протянул мне сорочонка.

— Вот, — сказал он. — Поймал. Покажем Щукину?

Я хотел погладить сорочонка, но тот больно ущипнул меня за палец и зло закричал:

— Чак-чак, чак-чак!

— Понятно? — засмеялся Серый. — Его зовут Чак-чак.

Сорочонок широко разевал клюв, вертел головой, пытаясь вырваться из рук Серого.

— Отпущу, — сказал ему Серый. — Покажу тебя одному герою и отпущу. А ты его тоже долбани, ладно?

Щукин, пряча планшетку в карман, шел навстречу.

— Кто это? — спросил он, увидев сорочонка. — Поймали? — он прикоснулся пальцем к головке присмиревшего сорочонка. — Трепещет весь. Дай подержать. — Он так неловко взял сорочонка, что тот вырвался и, удирая, запрыгал по дороге.

Серый поймал его снова.

Щукин больше не просил подержать сорочонка, но стал умолять, чтобы мы подарили сорочонка ему.

— Он будет у меня жить. Я его воспитаю. Ведь сороки — умные птицы. Их можно приручить. Они все понимают...

— Хлопот с ними много, — сказал Серый. — Он будет мешать вам, и вы его выбросите. А коты слопают. Жалко.

— Не выброшу, — пообещал Щукин. — Подари его мне.

— Нет, — ответил Серый и направился с сорочонком к лесополосе.

— Да-а, — усмехнулся Щукин. — Пацаненок предан тебе до мозга костей. Это очень опасно.

— Почему?

— Сделаешь один неверный шаг, и он возненавидит тебя. Это опасно. Трудно сохранить дружбу с мальчишкой. Но ты, кажется, из этих, из чудаков. Мальчишки обожают чудаков...

Я промолчал.

— А не пора ли нам возвращаться? — сказал Щукин. — Мне сегодня нужно быть дома.

— Да, согласился я. — Еще в бухгалтерию надо зайти. Директор мне вчера обещал, что нажмет на бухгалтера. Возможно, что получим деньги.

Щукин махнул рукой.

***

Холсты оказались испорченными до такой степени, что о восстановлении их не стоило и помышлять. Во-первых, они были изрядно залиты чернилами и заляпаны краской, а во-вторых, изодраны — не порезаны, а просто изодраны.

— Кто-то здорово повеселился, — сказал после долгого молчания Щукин. — Буйная сила...

— Вызови участкового и расскажи ему все, что знаешь, — приказал я Луке.

— А что я знаю? Ничего я не знаю. Кто-то влез в окно, которое я оставил открытым, и вот... — Лука плюнул со злостью и отошел.

— Что же делать? — задумался я.

— Да, брат, — вздохнул Щукин. — Насколько я понимаю, мне не видать теперь денег, как своих ушей. Так?

— Пожалуй, — ответил я.

— Это самое печальное. А холсты — шут с ними, туда им и дорога. Труд, конечно, но труд халтурный, в чем тебе искренне и признаюсь. Ты был прав. Ведь я умею лучше, гораздо лучше. Веришь?

Я кивнул головой.

— Тебя мне более всего жаль, — продолжал Щукин. — Ведь ты расплачивался со мной из своих денег, верно? И не мне напакостили, а тебе отомстили... За что?

Я пожал плечами.

— И какого дьявола ты тут сидишь? А? Ты ведь толковый парень, а зарылся в эту глушь. Зачем? Рвать тебе надо отсюда когти. Предлог есть. Послушайся моего совета.

— Не ваша забота, маэстро, — ответил я.

— Ну что ж, тогда прощай, крестьянин. — Щукин остановился и протянул мне руку. — Мне пора домой.

***

Никита Григорьевич встретил меня неопределенным покашливанием. Едва пожав мне руку, снова уткнулся в свои бухгалтерские бумаги, потом выдвинул ящик стола и копался в нем до тех пор, пока я не заговорил.

— Так что же теперь будем делать, Никита Григорьевич? — спросил я.

— А что надо делать? Ничего не надо делать, — ответил он, не глядя на меня. — Завтра праздник — вот и все заботы. А что же еще? Если бы вы раньше оформили документы на художника, мы уплатили бы ему. Но... — он перестал рыться в столе и посмотрел на меня. — Но вам было бы хуже, потому что с вас же и удержали бы, поскольку работа испорчена, а материально ответственное лицо — вы. А теперь — как будто никто ничего и не делал. Директору я так и объяснил. Он согласился. Стало быть, с праздничком вас, Геннадий Геннадиевич. — Никита Григорьевич тихо засмеялся и замотал головой. — Выходит, что кто-то ловко загнал и вашего голубка, а

Когда я был уже за дверью, мне послышалось, будто Никита Григорьевич запел.

Говорят, что больные собаки сбегают со двора, уходят в степь и отыскивают там целебные травы. Я вспомнил об этом поверье, когда сидел на кургане и мрачно созерцал окрестность, жуя горький стебелек полыни. «Что я здесь потерял? — спрашивал я себя. — Какого дьявола я торчу в этих Васильках?» Ответ слагался не из слов, а из картинок, которые одна за другой возникали в моем воображении. То я видел огрызок ссохшегося сыра на столе, а рядом забитую окурками пепельницу, то клубный пол, усеянный подсолнечной шелухой, а то вдруг полотенце, висящее на гвозде возле умывальника, — и полотенце давно не стиранное, и вода в умывальнике ледяная...

Действительно, что я здесь потерял?

С кургана мне было видно все село, закутанное в прозрачную зелень ив и акаций. Сквозь зеленую дымку просвечивали там и сям белый шифер и красная черепица крыш. На восточной окраине Васильков блестела под солнцем покрашенная серебрином водонапорная башня. И легко можно было себе вообразить, что башня — это труба того самого паровоза, который тащит за собой состав из побеленных к празднику домов-вагонов, выбрасывая клубами в небо зеленый прозрачный дым...

— Любуетесь? Геннадий Геннадиевич!

Я оглянулся и увидел Саню Данилова верхом на Снежке.

— У меня есть деловое предложение, — сказал Саня после того, как мы обменялись крепким рукопожатием. — Я сделаю нужные вам декорации. Думаю, что это не так сложно, что я справлюсь.

Я погладил гриву Снежка и кивнул головой, а хотелось до невозможности глупого: повиснуть на шее коня и зарыдать.

***

Праздник я встречал в доме Николая Николаевича вместе с Еленой Ивановной и другими гостями. Среди них была и Ольга, моя невеста. Домой возвратился за полночь. Уснул, как только забрался под одеяло. И сразу увидел сон. Мне приснилось, что кто-то выстрелил в меня из винтовки. Пуля пробила сердце. Но умер я не сразу. Я лежал на спине и видел, как из дырочки на груди течет красная, как закатное солнце, кровь.

Я проспал бы дольше, но Серый растолкал меня.

— К чему снится кровь, Серый? — спросил я.

— К родственникам, — ответил Серый. — Родственники к вам приедут. Или женитесь...

— Ты прав, Серенький, — сказал я. — Они скоро приедут. Завтра начнем побелку-покраску.

13

Сразу после праздников я получил письмо от Щукина. Ценное письмо с сургучной печатью. Хотя в нем ничего ценного и не было. Два листа почтовой бумаги, исписанные мягким карандашом, — вот и все, что я извлек из конверта.

«Привет, крестьянин! — писал Щукин. — Надеюсь, что ты жив и не страдаешь животом после обильных праздничных закусок. А если страдаешь, пей простоквашу — она здорово помогает. Впрочем, если в эти светлые дни ты не бывал в гостях у ваших деревенских хлебосолов, то, наверное, мечтаешь о бутерброде с тюлькой, так как остался без гроша в кармане и проклинаешь меня. Сочувствую тебе и каюсь.

Теперь о главном: не ищи того хулигана, который сокрушил всю мою работу, ибо хулиган — я. После твоего крика в форточку: «А все размалеванное тобой тряпье — халтура!» — я целый час сидел в оцепенении, преисполняясь тоской и злобой, а потом отправился в клуб и изодрал все в клочья. Как тебе это нравится?

Сначала я думал, что мщу тебе, а потом понял, что сделал это по двум причинам: а) потому что моя работа — действительно халтура и б) потому что возненавидел себя за это. Как видишь, это трагедия моей души, и я надеюсь найти в тебе сочувствие. Более того, я готов возместить весь нанесенный материальный ущерб по первому твоему требованию, а пока отправляю тебе посылку с холстом и красками.

Пожалей меня, сохрани мое признание в тайне. Если хочешь, чтобы приехал, я приеду и сделаю всю работу бесплатно.

Щукин-сын».

Посылка пришла на следующий день. Я ответил Щукину коротким посланием: «Спасибо за посылку. Признание сохраню в тайне. Сочувствую. Поздравляю с прозрением. Не попадайся мне на глаза».

Правда, я не до конца выполнил просьбу Щукина. Одному человеку я все-таки показал его письмо — Сане Данилову. В тот день мы заканчивали с ним работу над новыми декорациями.

— И слава богу, — сказал Саня, возвращая мне письмо. — Такая догадка приходила мне в голову.

— Почему?

— Просто потому, что, на мой взгляд, в Васильках нет такого человека, который смог бы разорвать декорации, пусть даже дрянные... Разве вы так не думали?

Я схитрил. Я только улыбнулся в ответ.

14

К приезду родителей я успел окончить ремонт комнаты. Елена Ивановна выстирала занавески, заменила скатерть. Вместо тумбочки появился новый платяной шкаф. Я вымыл с уксусом люстру и оконные стекла, забил жестью мышиную дыру под кроватью, погладил все свои рубашки и брюки.

Отец и мать приехали десятого июня. Я встречал их вместе с Егором.

— Мне в райкоме сообщили, — вспомнил вдруг Егор, когда мы стояли на перроне в ожидании поезда, — что ты в каменоломне сооружаешь с пацанами памятник партизанам. Это правда?

— А ты бы приехал и посмотрел, — ответил я. — По нашим планам, первого сентября состоится открытие. Соберем всех мальчишек и девчонок, пригласим гостей. Селиванов произнесет речь, а Серый и Петя Якушев прочтут свои стихи. Возможно, что к этому времени нам удастся поставить пьесу о партизанах. Тогда покажем ее прямо там, в каменоломне.

— А где достали пьесу? — спросил Егор.

— Сам написал, — ответил я. — А что?

— Я вижу, ты развернулся во всю ширь. Не жалеешь, что приехал ко мне?

— Не жалею.

— Вот и хорошо. Я очень надеюсь на твою помощь. Дух братства — ведь это сила, а?

— Сила, — ответил я.

— Слушай, а как ты решил с Оленькой? — спросил он.

— Что именно?

— Когда свадьба?

— Не знаю. Жить негде...

— А если я тебе дам дом? Как? — засмеялся он.

— Тогда другое дело, — сказал я.

— Ладно, в ближайшее время будет дом. А ты подумай о свадьбе. Пора, дружище. Постарайся.

— Постараюсь! — ответил я.

***

В середине июля я и Оля перебрались в каменный дом под шиферной крышей на западной окраине Васильков. Отец Пети Якушева навозил чернозема, который Серый и Петя помогли мне разбросать по будущему огороду. Елена Ивановна подарила на новоселье дюжину красных и черных цыплят с наседкой и кота Антошку.

В ночь великого противостояния Марса неожиданно сорвался свирепый ветер и размел с нашего огорода всю землю, обнажив серую скалу. Утром, когда я сидел посреди двора на камне, к изгороди подкатили на мопедах Серый и Гаврилка-чабанок.

— А мы к вам, — сказал Серый, подходя ко мне. — Здравствуйте.

Я кивнул в ответ головой.

— Здравствуйте, — сказал Гаврилка и сунул руку за оттопыренную пазуху.

— Что там у тебя? — спросил я.

— Да так, — ответил чабанок и подмигнул Серому.

— Унесло, значит, — вздохнул Серый.

— Унесло. Какой был ветер... — Я еще раз оглядел разоренный двор и чуть не заплакал: так жаль мне стало на миг затраченного труда и будущих крестьянских радостей.

— А у нас ни грамма не унесло, — сказал Серый, — это потому, что наша земля уже слежалась, и потому, что она вся пронизана корнями.

— Наверное, — согласился я и схватился за горло, вдруг ощутив знакомое жжение.

— Что? — сочувственно спросил Серый.

Я махнул рукой, бросился в коридор и зачерпнул из ведра кружку воды. Сделал несколько глотков, но жжение не исчезало. Попробовал сказать «а-а-а», но услышал только жалкое шипение.

Вышла Оля и по моему лицу догадалась, что произошло.

— Из-за чего? — обеспокоилась она.

Я пожал плечами.

— Мы как раз про землю говорили, — сказал Серый. — Совсем пропал?

— Почти, — ответил я шепотом, взглянул на Серого и попытался улыбнуться.

— Новую землю привезем, — утешал меня Серый. — Не все же ветру дуть. Слежится земля, укрепится корнями — и будет железный порядок.

Я погладил Серого по голове.

— А знаете, чего Гаврилка здесь? Он привез вам синюю птицу. Помните, вы просили поймать сизоворонку? Так он поймал. И примчался чуть свет к нам. Думал, что вы еще у нас живете.

Я спустился с крыльца и поманил чабанка. В его руках трепыхнулась крупная птица с сине-зелеными блестящими крыльями и медно-красной спинкой.

— Ты знаешь эту колдушку: «Синяя птица, хочешь откупиться?» — спросил я у Серого.

— Знаю.

— Проколдуешь, когда я попрошу. А мы будем за тобой повторять.

Оле я сказал, что сейчас выпустим чудо-птицу, после чего всегда будем жить счастливо. Жена засмеялась и прижалась ко мне, я поцеловал ее голубые глаза. Мы стали в ряд — я, Оля, Серый и Гаврилка-чабанок. Я поднял сизоворонку над головой.

— Давай! — скомандовал я Серому.

Серый облизал губы и начал колдушку о синей птице. Он говорил, а мы повторяли:

Синяя птица, хочешь откупиться?

Ты нам — хлеба, мы тебе — небо.

Ты нам — меду, мы тебе — свободу.

Ты нам — век без беды, мы тебе — три звезды.

Я разжал руки, и синяя птица улетела.

— Три звезды — это что? — спросила Оля.

— Серый знает, — сказал я.

— Это солнце, Луна и Земля, — ответил Серый. — Весь мир. — Потом повернулся ко мне и сказал: — Вы совсем забыли про парус, Ген-Геныч, про белый парус с золотыми звездами. Самый раз испытать — такой хороший ветер...

ОСТРОВ СТАРОЙ ЦАПЛИ

Десятка два домов, обнесенных невысокими изгородями из ноздреватого камня-ракушечника, тянутся вдоль пустынного берега залива. К югу от Гавани — так называется деревня — километров на пять простираются солончаки. Там ничего не сеют, лишь пасут овец. Солончаки сменяет пахучая полынь. А уж дальше начинаются поля пшеницы, ячменя, кукурузы, принадлежащие соседнему колхозу. Его центральная усадьба виднеется в солнечную погоду в дрожащем мареве, а по ночам светится мигающими электрическими огоньками. К западу от Гавани минутах в двадцати ходьбы на чистом песчаном берегу возвышается двухэтажный дом отдыха. С наступлением лета, когда дом отдыха принимает гостей, часть жителей Гавани работает там. Другие заняты на заготовке камки — морской травы. Длинные и узкие ленточки камки — сначала темно-зеленые, а потом бурые — выносят из залива волны, устилая берега толстым мягким ковром. В жаркую погоду камка источает ни с чем не сравнимый аромат соли, рыбы, сероводорода — дух залива. Камку сушат, вытряхивают из нее песок и ракушки, складывают в копны, а затем спрессовывают в тюки, как сено, и отправляют на мебельные фабрики. Морская трава не горит, не крошится и хороша для набивки матрацев и диванов. В Гавани, да и в соседних деревнях, ею утепляют на зиму чердаки.

Вот, пожалуй, и все, чем занимаются жители Гавани, если, конечно, не считать занятием бесконечные ежедневные хлопоты по хозяйству, которые есть у каждой семьи, — небольшой огород, корова, гуси, куры и прочая живность.

Есть такое хозяйство и у Кузьмы Петровича Камнева. Но такой работы, как у него, ни у кого в Гавани нет. Он охраняет заповедные острова и все, что там водится. А водятся там чайки, дикие утки, цапли, кулики, да вокруг островов кормятся стаи белых лебедей-кликунов. Три песчаных острова один за другим тянутся к востоку в глубь залива. Последний из них, самый большой, уходит за горизонт. Есть у Кузьмы Петровича лодка. Перекинув через плечо ружье и повесив на грудь бинокль, он садится на весла, объезжает острова, наведывается в мелководную бухту за Желтым мысом. И почти всякий раз — летом, разумеется, — берет с собой дочь Лену. Иногда они пропадают на дальнем острове по нескольку дней.

Еще прошлым летом, перед приездом ученого-орнитолога, Кузьма Петрович сколотил на острове деревянный домишко. Орнитолог прожил тогда в нем больше месяца, изучая птичьи повадки. Это он назвал дальний остров островом Старой Цапли, хотя на картах все три острова именуются Песчаными.

Снова пришло лето. Лена все чаще стала вспоминать об орнитологе. Она и прежде не забывала о нем. Был он человек добрый и веселый. А теперь всякая мелочь напоминала ей, как они вместе собирали и окольцовывали птенцов, как собирали на подводных камнях мидий, а потом жарили их на углях, как удили бычков и охотились с гарпунами на камбалу. Вспоминала его рассказы, в которых главными героями чаще всего были птицы, — и те, что водились на островах, и те, что обитали в других краях, где Лена никогда не бывала. И еще в этих рассказах всегда было небо — то звездное, таинственное, указывающее путь перелетным птицам, то просто голубое и глубокое до головокружения.

Звали орнитолога Колей Ивановичем. И было ему двадцать четыре года.

— Ты напиши письмо Коле Ивановичу, — попросила однажды Лена отца. — Пусть приезжает.

— Ладно, — пообещал отец. И вскоре выполнил обещание — отправил письмо Коле Ивановичу. Но прошла неделя, другая, началась третья, а ответного письма все не было.

Тогда Лена написала Коле Ивановичу письмо сама и отдала его Алешке Голованову, своему однокласснику, который летом часто разносил почту вместо матери.

— Отправил письмо? — спросила она Алешку на следующий день.

— Известное дело, — ответил Алешка, глядя в сторону. — Как же, отправил. Жди, приедет твой Коля Иванович. Он только об этом и мечтает, наверное.

— Не твоя забота, — сказала Лена. — Понял?

— Что понял? — скривился Алешка. — Понял я, что глупая ты, — сказал он с печалью в голосе, — и что ничего теперь тебе не поможет — ни капли, ни таблетки...

Лена сощурила глаза, покачала головой, — дескать, что с него, с Алешки возьмешь? — повернулась на одной ноге и пошла прочь. Ветер закинул волосы на одно плечо, обжал сбоку платье, она шла, словно опираясь о ветер, наклонясь в его сторону. Ситцевое в черную полоску платье было коротко, как и все сшитое и купленное в прошлом году, и потому ее длинные ноги казались еще длиннее, а сама она выше, чем была на самом деле.

Алешка не глядел ей вслед. А зачем глядеть — не видел он ее, что ли? Лишь один раз оглянулся, чтобы крикнуть:

— Не приедет твой Коля Иванович! Так и знай!

Лена оглянулась и выкрикнула в ответ:

— Пустомеля! — и показала Алешке язык. А сама подумала, что, конечно же, совсем не от Алешки зависит, приедет Коля Иванович или нет. Плохо, если не приедет... И зачем только Алешка каркает? Чтобы позлить ее. Но она не станет злиться. Не станет — и все. А когда приедет Коля Иванович, познакомит с ним этого глупого Алешку. И пусть тогда Алешка попробует доказать, что Гринь лучше Коли Ивановича.

Из-за них, Гриня и Коли Ивановича, Лена и Алешка поссорились. А ведь дружили, сидели за одной партой — за последней, потому что были самыми высокими в классе. Эту парту называли «метагалактикой». Вернее, все три последние парты. Так вот, за одной из них, которая была в среднем ряду, в начале третьей четверти оказались Лена и Алешка. Это случилось после того, как староста класса Степка Клименко сказал на собрании, что в первой и второй четвертях Лена и Алешка «тянули весь коллектив назад» и что у них «все ценные вещества расходуются на рост костей и не попадают в мозг». Алешка после уроков загнал Степку в сугроб и вывалял в снегу, а Лена заявила на следующем собрании: «И правильно сделал. Я за это Алешку уважаю. А Степка Клименко получит еще и от меня». В итоге Алешке и ей снизили оценки за поведение. Позже Алешка нарисовал на Степку карикатуру, где Степка был изображен с воронкой, вставленной в голову, через которую учителя вливали в его мозг из бутылочек «умные мысли». Карикатура попала в учительскую, и все преподаватели, которые узнали себя на рисунке, страшно обиделись. Было много шуму и разбирательств. Все ополчились на Алешку. Тогда Лена пересела за его парту, и никакими силами ее не могли вернуть на прежнее место. Многие говорили, что это «демонстрация», «вызов», осуждали Лену. Зато Алешка ходил счастливый и коршуном бросался на тех, кто хоть намеком пытался обидеть Лену. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы Алешку и Лена не решили срочно подтянуться. Им это удалось, и их оставили в покое. Но Лена вскоре потеряла к Алешке прежний интерес и снова пересела за парту к Анке Егоровой. «Ты чего это?» — спросил ее Алешка. «А скучно с тобой, — ответила Лена. — Никаких происшествий». Алешка надулся, хотя ничего и не сказал. Правда, поссорились они не в тот день, когда Лена вернулась к Анке Егоровой. Алешка и раньше злился на нее. Из-за Коли Ивановича, о котором Лена часто ему рассказывала. Ей хотелось, чтобы Алешка хоть чем-нибудь был похож на Колю Ивановича, но Алешка о нем и слышать не хотел. Он считал, что на земле есть только один интересный человек — Гринь. А Лена называла Гриня хулиганом. Алешка не только не соглашался с ней — это было бы полбеды, — но во многом подражал Гриню: плевал сквозь зубы, хвастался своими кулаками и насмехался над девчонками. Получалось так, что Лена — это как бы Коля Иванович, а Алешка — Гринь. Но Коля Иванович и Гринь не смогли бы сидеть рядом. Вот Лена и вернулась на прежнее место к Анке Егоровой.

Все равно Коля Иванович приедет, думалось Лена. Она очень просила его об этом в письме. Писала, что погода стоит хорошая, что в сторожке на дальнем острове она навела порядок: законопатила все щели, оклеила стены изнутри обоями, а снаружи покрасила зеленой краской. Старую кадку из-под огурцов, в которой прошлым летом держали воду, заменили совсем новой, и вода теперь не будет пахнуть чесноком и укропом.

«Птиц в этом году очень много, — оканчивалось письмо такими строчками. — Чайки уже давно снесли яйца, уже есть и птенцы. А утят в этом озере, где растет тростник, полно — больше, чем в прошлом году. И креветок уйма.

Все говорят, что я очень выросла. Я это и сама замечаю. Ведь мне скоро 15. Так что я буду помогать Вам еще лучше.

Приезжайте. Мы Вас очень ждем».

Места на странице больше не было, и поэтому Лена приписала сбоку, на поле: «А та старая цапля, которую Вы назвали Кочергой, опять здесь».

Длинноногая, ничем не примечательная цапля давным-давно поселилась на дальнем острове у заморного озерца, где рос тростник и набирались силенок утята. Видно, ей трудно было летать далеко — стара была, «старее старого», — говорил о ней Коля Иванович. Целыми днями она бродила по озеру в одиночестве. Появление Лены и Коли Ивановича ее никогда не беспокоило. А вскоре привыкла к ним на столько, что откликалась на голос Лены — Коле Ивановичу почему-то не доверяла. Когда Лена звала ее — «цап-цап-цап», она подходила поближе к берегу и подолгу смотрела на людей, словно ждала от них чего-то. «Если к зиме не улетит, пропадет», — говорил о ней не раз с грустью Коля Иванович. Но прошла зима, а с Кочергой ничего не случилось — снова здесь, на озере. И, кажется, не забыла Лену.

Придя домой, Лена уселась перед зеркалом и принялась изобретать прическу — ну, ту самую, которую она сделает к приезду Коли Ивановича. Проще всего, конечно, зачесать волосы гладко и связать на затылке ленточкой. Или сделать «конский хвост»? «А ну ее, эту прическу! — она вскочила со стула. — Пора варить обед».

К обеду ей велено было приготовить борщ. Дело не хитрое. К тому же мясо было сварено еще с вечера. Лена поставила кастрюльку на газовую плитку. Теперь предстояло только почистить картошку, нарезать капусты, натереть на мелкой терке красного бурака, сорвать в огороде укропа и зеленого лука, все это опустить одно за другим в кипящий бульон, — и борщ готов. А если его подать на стол горячим да поперчить как следует, отец непременно скажет: «Черт, а не борщ!». Будь при этом Коля Иванович, он обязательно согласился бы с отцом и добавил бы: «Вкуснее вкусного!».

Ах, Коля Иванович, Коля Иванович!.. Счастливый вы человек, и профессия у вас счастливая. Все птицы — ваши друзья. Вы поэт, Коля Иванович. Хотя есть, конечно, в вашей работе и проза: пуховой покров, жировые отложения, сроки гнездования и вскармливания птенцов, места кормежки, состав пищи... И все-таки вы счастливый, Коля Иванович. Уже хотя бы потому, что иногда, как бывало, можете крикнуть птицам: «А ну, не шумите, дайте подумать о вашей же жизни!» А о моей жизни вы думали, Коля Иванович? Вы только представьте себе, что я тоже большая птица. Конечно, я не умею летать. Но разве ваши птицы могут мечтать о том, о чем мечтаю я, Коля Иванович?..

Молодая картошка чистилась легко. Полупрозрачная розовая кожица так и сползала с нее, словно клубни были просто завернуты в эту кожицу. Закипел на газовой плитке бульон. Лена ссыпала в кастрюлю картофелины. Накрошила укропа, нарезала кругляшками морковку, сняла с полки и поставила на стол банку с томатом. Теперь, кажется, все. Надо ждать, когда сварится картошка. Лена села на табурет и взглянула на часы. Половина четвертого. К четырем как раз управится. На циферблате часов была нарисована кошачья мордочка. Маятник качался, а вместе с ним то вправо, то влево бегали зеленые с золотой поволокой кошачьи глаза.

«Как у меня, наверное, — подумала Лена. — Глаза-ходики».

Все эти мысли, конечно, могут надоесть. Но хуже всего, что устаешь от ожидания. Ждешь, ждешь, но ничего не происходит. Да и ждешь неизвестно чего. Так, мечта одна. Человеку очень трудно только ждать. Все-таки должно что-то происходить. Вот она и ждет... Не приедет Коля Иванович, ничего она не докажет Алешке... Так и пройдет лето. А потом польют дожди, все померкнет, мир станет маленьким и серым, как на фотографии.

Лене захотелось расплакаться — так мрачно она подумала о будущем. Но мрачные мысли в конце концов проходят — иногда через полчаса, а иногда через минуту. Для этого стоит лишь подумать о чем-нибудь другом. О том, например, что осень — это не только дожди. Осенью она снова уедет из Гавани в райцентр и будет жить у тети, осенью она пойдет в школу, теперь уже в восьмой класс... Интересно, что скажет классная руководительница Елена Александровна, если Лена в первый же день сядет с Алешкой за одну парту? Ничего, наверное, не скажет и даже постарается сделать вид, что ничего не заметила. А что скажет Алешка? Станет ее прогонять? Пусть только попробует!

***

Знала бы Лена, в чем провинился перед ней Алешка Голованов, не пришли бы ей в голову такие мысли. А провинился он перед ней страшно и непростительно глупо. Он не отправил письмо к Коле Ивановичу. И не только не отправил. Он распечатал его и прочел. Мать чуть было не застала его за этим занятием. Но он успел сунуть письмо в карман, выскочил во двор и дочитал за сарайчиком.

— Хе-хе! — сказал он, прочитав строчку про цаплю. — Мы эту старуху, которую вы, дорогой Коля Иванович, называете Кочергой, укокошим.

Почему Алешке пришла в голову такая мысль, неизвестно. Но, высказав ее, он подумал, что, пожалуй, и в самом деле надо убить цаплю, о которой ему не раз рассказывала Лена. Рассказывала, когда они были еще друзьями...

Алешка понимал, что распечатав письмо Лены, он поступил плохо. И даже не просто плохо, а невообразимо плохо. Нельзя читать чужие письма. Никому нельзя. И меньше всего это позволено почтальонам. А ведь он почтальон! Конечно, если бы письмо было адресовано не Коле Ивановичу, он даже не притронулся бы к нему. Но Коля Иванович у него уже вот здесь сидит, в печенке, как говорит Гринь. Надоел этот Коля Иванович. Ленка только о нем и жужжит. Заикнется он, например, про охоту, а Ленка тут же: «Коля Иванович никогда в птиц не стрелял». Он не захотел в школьном хоре петь, а Ленка ему: « Коля Иванович не только поет, но и песни сам сочиняет». Рассказал он, как Гринь подрался на охоте с одним парнем из-за зайца, как уложил парня одним ударом, а Ленка в ответ: «Коля Иванович никогда не стал бы драться из-за зайца. Бандит твой Гринь».

Так вот всегда и было. Потому и надоел Алешке Коля Иванович. Потому и захотелось придумать такое, чтобы затмить навсегда Колю Ивановича, о котором Лена только и думает, — конечно, только о нем и думает! А что? Разве это профессия — орнитолог? Вот Гринь, например, тракторист, К-700 водит. А что такое орнитолог? Взрослый человек, а со всякими птичками возится. Разве это серьезное занятие? Никогда Алешка не станет орнитологом.

Вот такие горячие мысли бродили в Алешкиной голове, когда он прочел письмо, которое было адресовано Коле Ивановичу и которое он не отправил. Уходя из дому с письмом в кармане, он оставил конверт на столе. А когда вернулся, его на столе не оказалось. Алешка не на шутку испугался, подумав, что конверт нашла мать. Но вскоре убедился, что это не так: увидев Алешку, она ничего ему не сказала, ни о чем не спросила. Он искал его всюду, но не нашел. Можно было бы отправить письмо в другом конверте, да Алешка не запомнил адрес. Поэтому письмо он спрятал в сарайчике под ящиком с гвоздями. Не навечно, конечно, потому что надеялся каким-нибудь образом узнать адрес Коли Ивановича.

Просунув под ремень сумки большой палец, Алешка шагал от дома к дому, разнося почту. Писем с каждым днем становилось все больше — это писали те, кто собирался провести летний отпуск в Гавани, у моря. Алешку не радовал приезд отпускников по одной причине: в магазине из-за них будет все лето очередь. Пойдешь купить пустяк, а потеряешь целый час. Отдыхающим торопиться некуда, но каково занятому человеку? А так, конечно, пусть приезжают — на берегу места всем хватит.

Родители Степки Клименко больше других в Гавани получали газет и журналов. И письма к ним приходили часто. В основном с треугольным штампом от сына Ивана, из армии. Ивана Алешка уважал, тот был настоящим охотником, рыболовом и мотоциклистом. Себя Алешка тоже считал заядлым охотником и рыболовом. Довелось-таки ему прошлой осенью пострелять перепелок и зайцев. На его охотничьем счету уже четыре зайца и шестнадцать перепелок. Для начала неплохо. Так отец сказал. Даже Гринь, самый известный в Гавани охотник, тоже хвалил его. Гринь — человек, Иван — тоже. А Степка — зануда. Ну, может быть, это не самое подходящее слово — зануда. Алешка не будет спорить. Но есть в Степке Клименко что-то такое, что Алешке не по нутру. И очень жаль. Потому что Степка Клименко — единственный в Гавани одноклассник-мальчишка. Можно было бы дружить с ним, вместе ходить на рыбалку, а осенью на охоту. Про то, что Степка был в классе старостой и что из-за него поставили четверку по поведению во второй четверти — конечно, из-за него! — Алешка, пожалуй, не стал бы вспоминать. Дело прошлое. Но разве Степку вытащишь на рыбалку? Никогда. У него другие увлечения: он, видите ли, предпочитает читать книги. И еще сочиняет стишки. Пусть, конечно, читает книги и пишет стишки, раз ему это нравится, но надо быть еще и человеком. А то сидит, вздыхает над книжками, а ружье еще не разу в руках не держал. Может, и держал, конечно, да только не стрелял — это уж точно. Мужчина должен быть охотником. Так говорит Гринь. И Алешка полностью с ним согласен. Смешно даже сравнивать, но Лена больше похожа на мальчишку, чем этот Степка. Нет, не нравится он Алешке. Уже хотя бы потому, что летом прохлаждается: то дома на кровати с книжкой валяется, то на берегу под солнышком загорает. А Алешка целыми днями вкалывает: разносит почту, поливает огород, а иногда еще и отцу помогает перетряхивать и тюковать камку. И все же Алешка ничуть не завидует Степке. Разве у него настоящая жизнь? Настоящей жизнью там и не пахнет. Потому что и стишки он сочиняет про чепуху: про облака, про волны, про звезды... Алешка читал его стихи в школьной стенгазете. Правда, одно стихотворение напечатали в «Пионерской правде» — про дельфина, которого в шторм выбросило на берег: лежал дельфин и задыхался, а море было рядом... После этого Степку в школе стали называть поэтом, а девчонки... Просто смех! Вот если бы Степка умел хорошо стрелять, был настоящим охотником, тогда его уважали бы все мужчины. Не какие-то там девчонки-одноклассницы, а мужчины! Есть разница, правда?

Гринь выписывал только одну газету, спортивную. Еще в доме отдыха, куда привозили почту для жителей Гавани вместе с почтой для отдыхающих, Алешка узнавал из газеты Гриня спортивные новости, чтобы потом, вручая газету, можно было сказать: «А спартаковцы продули». Или: «Динамовцы подкачали на этот раз».

Гринь был не большой охотник до разговоров, но на такие слова откликался.

Так было и в этот раз. Гринь, в одних трусах, сидел на корточках перед мотоциклом и копался в двигателе.

— Забарахлил? — спросил Алешка.

Гринь оглянулся.

— А, почтальон?! Что нового!

— Наш Алексеев установил новый рекорд мира!

— Ну?

— Написано. — Алешка положил на сиденье мотоцикла газету.

— Точно, двести сорок два килограмма! Сила!

Гриню было лет двадцать пять. Он уже отслужил в армии. И хотя жил в Гавани, работал трактористом в соседнем колхозе.

— На работу? — спросил Алешка.

— Да, — вздохнул Гринь.

— Скоро охота, — сказал Алешка, потому что, встречаясь с Гринем, не мог не заговорить об охоте.

— Какое там скоро, ответил Гринь. — Только середина лета.

Алешка и сам знал, что начала охоты еще ждать да ждать. Просто хотелось напомнить, что он, Алешка, тоже охотник, а значит, и друг Гриню, потому что охотник охотнику — всегда друг.

— Говорили мне, будто в бухте у Желтого мыса уточек полно, — Гринь повернул к Алешке скуластое лицо, взглянул из-под широких черных бровей. — Не желаешь поохотиться?

— Нельзя ведь, — ответил Алешка.

— Знаю, что нельзя. А утятинки хочется. — Гринь ухмыльнулся, показал крупные белые зубы. — Может, пощипаем как-нибудь, а?

— Не-ет, — выпятил губы Алешка. — Если Кузьма Петрович поймает...

— Не ночует же он там?

— Не ночует, но все-таки. Закон...

— Ладно, — махнул рукой Гринь. — Это я так, провокация. Молодец, что не поддался. На то и заповедник, чтоб никто туда нос не совал. Когда я был таким пацаном, как ты, никакого заповедника не было и законов об охране природы — тоже... Да... Так что еще новенького?

— Ничего, — ответил Алешка. — Вот, работаю.

— Ну, работай, работай. Труд — основа жизни...

***

«Ишь, утятинки захотел, — хмыкнул Алешка, направляясь к дому Степки Клименко. — Утятинки ему захотелось! А если б я согласился? Хитрюга этот Гринь!..»

Алешка постучал в дверь кулаком. На стук вышел Степка. Был он заспанный, со взлохмаченной головой.

— Дрыхнешь? — усмехнулся Алешка. — Принимай почту. Тут и для тебя есть кое-что.

— Где?

— Среди газет. Потряси.

Степка тряхнул пачкой газет, и на порог упал синий конверт. Степка так поспешно наклонился за ним, что стукнулся лбом об Алешкину коленку.

— Так и чашечку можно раздробить, — проворчал Алешка, потирая колено.

Но Степка, казалось, ничего не слышал: он просто впился глазами в конверт.

— Из редакции, — сказал на всякий случай Алешка. — Прочти, что там.

— Нет! — вскинул глаза Степка и спрятал письмо за спину. — Нет!

— Нет так нет, — проговорил Алешка, поправляя на плече ремень сумки. — Твое право. Пока.

— Пока, — ответил Степка. Он стоял на пороге, пока Алешка не вышел за калитку. Потом бросился в комнату и поспешно распечатал письмо. То ли руки у него дрожали, то ли глаза спросонок ничего не видели — Степка сперва не мог разобрать ни строчки. Пришлось сесть и положить письмо на колени.

«Дорогой Степа!» — прочел он наконец первые слова и перестал дышать, словно нырнул в крутую волну. Так, не дыша, добрался он до последнего слова, ударил кулаком по письму и повалился на диван. А письмо скомкал и сунул под подушку. Застонал, завертел головой, словно больной в бреду, прошептал несколько раз:

— Это конец! Это конец!

Вскочил, подбежал к окну, облокотился о подоконник, уронил руки на голову. И снова прошептал:

— Это конец!

Потом бросился к книжной полке. Папка со стихами сначала шлепнулась на пол. Затем оказалась у Степки в руках. А еще через несколько секунд из нее полетели исписанные красивым ровным почерком листки. Он пинал их, топтал. Те, что взлетали повыше, ловил, комкал и рвал в клочья.

Кончилось все тем, что Степка вымел веником кучу бумаги за порог дома и бросил в нее пучок горящих спичек.

***

Алешка сидел на скамье в тени дома и размышлял. Размышлял о том, как ему все-таки расправиться с цаплей. Признаться, он не очень верил в то, что убьет ее. Может, и не убьет, может, не захочется ему. Но размышлять размышлял. Он уже не думал о том, почему ему надо убить цаплю и кому он хочет этим досадить. Его занимала техническая сторона дела — оружие. Проще простого, конечно, взять ружье и попробовать пробраться с ним на острова. Взять легко, а вот перебраться на острова — в сто раз сложнее. Лодки у Алешки нет. До первого острова, конечно, можно донести ружье, держа его над головой. Да и до второго, пожалуй, можно доставить сухим. Протока там, хотя и глубокая, но узкая. У Алешки хватит сил, чтобы переплыть ее, гребя одной рукой. А вот на третий остров уже никак не пройти с ружьем, — надо плыть по меньшей мере метров триста. Может быть, сделать плотик, сбить из досок? Но если пойдет крутая волна и захлестнет его? Тогда придется разбирать ружье до последнего винтика, сушить и смазывать — иначе мигом заржавеет от морской воды. Нет, лучше ружье не трогать, от греха подальше... Да и Кузьма Петрович не дремлет.

Ну а как же тогда с цаплей-то? Из рогатки, пожалуй, не выйдет. С первого раза не попадешь — это как пить дать, а второй картечины она ждать не станет, улетит. Да и рогатку надо могучую: ведь цапля близко к себе не подпустит. Лук бы сделать — вот это да! Только из чего? Акация не годится, маслина — тоже. Говорят, нужен дуб. Только где его найдешь? Да и стрелять из лука не так-то просто, уметь надо. Остается одно — арбалет. Но арбалет — сложная штука. Когда-то Алешка уже пытался смастерить арбалет — не вышло. Пружина попалась слабая, да и спусковой механизм не удался. Разве что еще раз попробовать? Арбалету никакая морская вода не страшна, и прицелится из него можно как следует. Если поставить мощную пружину, метров с тридцати можно бить по любой цели.

— Алексей! — позвала из летней кухни мать.

— Чего? — неохотно откликнулся Алешка.

— Принеси ведро воды!

— Воды, воды... — заныл Алешка. — Я же недавно принес.

Водопровода в Гавани не было. Приходилось ходить за водой к колодцу.

— И я пойду с тобой, — попросил Алешку пятилетний брат Петюнчик.

— Ладно, — зевнул Алешка, беря ведро. — Только я на твоем месте сидел бы в тени да носом свистел.

Алешка сходил к колодцу, набрал воды, отпил несколько глотков из ведра и крякнул от удовольствия.

— Я тоже хочу, — попросил Петюнчик.

— Нос вытри, — сказал Алешка и поставил ведро на землю.

Петюнчик стал на колени, вытер рукавом рубашки нос и, вытянув трубочкой губы, принялся пить.

— Как корова, — сказал он, оторвавшись от ведра, чтобы вздохнуть.

— Как теленок, — уточнил Алешка. — До коровы ты еще не дорос.

— А ты дорос? — спросил Петюнчик.

— Дорос, — ответил Алешка. — Хватит пить, а то живот лопнет.

***

Летом смеркается поздно, в одиннадцатом часу. День такой длинный, что все дела переделаешь, а солнце еще в небе. Повиснет над заливом, всмотрится в него и словно забудет, что надо двигаться, катиться к горизонту. Просветит всю водную толщу до самого дна, играет перламутровыми ракушками, рачков-отшельников из домишек выманивает, расцвечивает зеленух всеми цветами радуги. С запада поднимаются облака — словно взбитая пуховая постель, ждут солнце. А оно не торопится, щекочет лучами волны, любуется, как качаются в них голубые и розовые колокола медуз.

Побродил Алешка по двору, порылся в хламе за сараем: искал что-нибудь подходящее для арбалета. И нашел — деревянный брусок. Повертел в руках, пригляделся к нему и так, и этак. Решил, если острогать его, подолбить стамеской, да просверлить, где надо, получится приклад для арбалета.

Но слесарничать не стал. Отнес брусок в сарай и положил на полку. Серьезное дело надо начинать с утра, со свежими силами и ясным умом. А сейчас — сходить бы к кому-нибудь. Просто так, чтобы время убить. А то ведь одному скучно. Ну куда пойти, к кому? К Степке, что ли? Можно конечно и к Степке, расспросить его о письме... Интересно все-таки узнать, что ему там сообщили. Вдруг написали, что Степка великий поэт? Чудно было бы: Степка Клименко — великий поэт. Как Пушкин. Или как Лермонтов.

***

Алешка нашел Степку на берегу за кладбищем.

— Привет! — крикнул ему Алешка еще издали. Степка даже головы не повернул. Как сидел, так и остался сидеть. Любое другое место на берегу было, наверное, получше того, которое выбрал Степка. Здесь, за кладбищенским курганом, вдоль низкого глинистого берега рос чахлый тростник — пристанище комаров. Среди тростника догнивали остатки прошлогоднего перекати-поля. Вода здесь пенилась, словно мыльная. Пена эта серыми хлопьями лежала вдоль берега и дрожала, как студень. Отдыхающие сюда никогда не забредали, да и деревенские предпочитали купаться и загорать в другом месте. Загорать здесь мешали тощие длинноногие комары, а купаться — пеньки тростника да еще черные морские коты с хвостами-пилками, облюбовавшие илистое дно и вечно мутную воду. И если Степка забился сюда, то лишь для того, наверное, чтобы никто здесь не беспокоил, чтобы побыть одному. А Алешка, пожалуйста, тут как тут. Сел рядом, стукнул Степку по плечу, спросил:

— Стишки сочиняешь?

Степка искоса взглянул на него и не ответил.

— Мечтаешь? — толкнул он Степку в бок локтем.

— Отстань, — сказал Степка.

Алешка заглянул ему в лицо, покачал головой:

— Переживаешь, значит, — заключил он. И посоветовал: — А ты плюнь на все.

— На что плюнуть-то? — грустно спросил Степка.

— На стихи, — сказал Алешка.

— Дурак ты, — отвернулся Степка.

— Но, но! — надулся Алешка. — Полегче!

Был Алешка в два раза сильнее Степки и поэтому мог угрожать ему, совсем не опасаясь получить сдачи. Куда там Степке состязаться с ним: Степка и ростом не вышел, и силенкой не богат. Хилый Степка парень. Не то, чтоб больной, а просто хилый. В груди узкий, плечи острые. И лицо узкое — только в профиль и можно рассматривать. А зайдешь спереди, и ничего, кроме темных глаз да востренького носа не увидишь. Конечно, если б не длинные черные волосы, можно было еще полюбоваться оттопыренными ушами. Но Степка хитер, спрятал свои уши. Правда, девчонки почему-то считают Степку красивым — загадка природы! А по Алешкиному мнению, ничего в Степке красивого нет. И не было. И не будет. Вот так. Конечно. Алешка себя тоже не считает красавчиком. Волосы у него редкие и белые — кожа сквозь них просвечивает. И лоб розовый, и лицо розовое, — не загорают ни под какими лучами, потому что нет в нем, в Алешке, красящего пигмента. И то, что нос у него похож на картошку — совершенно справедливо. Вот так обстоят дела с Алешкиной красотой. Но зато он выше Степки сантиметров на двадцать, в полтора раза шире в плечах, имеет кулаки величиной со Степкину голову. Так что обижать Алешку — опасное дело.

Степка встал и пошел по берегу. Обиделся на Алешку.

— Не я же назвал тебя дураком, а ты меня! — крикнул ему вслед Алешка.

Степка не оглянулся.

— Ну и ладно! — разозлился Алешка. — Подумаешь, цаца какая!

Из тростников выкатились на водную прогалину два серых комочка — птенцы шилоклювика. Остановились, покачиваясь на мелкой зыби. Алешка отковырнул пальцами кусок мокрой глины, скатал его на ладонях, прищурил левый глаз и метнул в птенцов. Желтый фонтанчик воды вскочил перед ними. Они метнулись в разные стороны и скрылись в тростнике.

— То-то же! — проговорил Алешка, вытирая ладони о камку. Подождал, не появятся ли птенцы снова, вздохнул — опять надо искать какое-нибудь занятие — и встал, потягиваясь.

Степка был уже далеко. Не настолько, конечно, чтоб не услышать Алешку, если тот крикнет и попросит подождать. Но Алешка не стал окликать его. Раз пошел человек один — пусть один и идет.

Солнце уже коснулось самых высоких облаков, вспучившихся на западе. Если солнце садится за облака — будет дождь. Так говорят некоторые мудрецы. Может это и правильная примета, только не для здешних мест: почти каждый вечер солнце садится за облака, а дождь бывает редко.

Алешка потер ладонью лицо, облизал и вытер губы, засмотрелся на море. Каждый день он видит море, этот залив, если говорить точнее. Он уже привык к нему так, что порой и не замечает его. Смотрит, как в пустоту. А иногда вдруг словно вспомнит о нем. И тогда видит. Любуется не любуется, но остановит на нем долгий взгляд, примечает. Сегодня до горизонта далеко. Тучи висят над ним темно-синие, как небо после заката. Горят по краям ярко-малиновым огнем. И море стало чуть-чуть розовым от этого огня. Чайки возвращаются на острова с дневной охоты, кричат. Над самой водой, держась подальше от берега, черной цепочкой стремительно пронеслись утки. На уток Алешка не может смотреть равнодушно — тотчас же вспоминает о ружье. Белый шилоклювик мечется над тростниками, орет, птенцов своих ищет, на Алешку не обращает внимания.

— Да перестань ты! — прикрикнул Алешка. — Перестань! — и швырнул в него щепкой.

Цапли, обычно такие длинношеие и длинноногие, в полете выглядят очень кургузыми: только концы лапок торчат за хвостом, а головы почти и не видать — так умудряются они укоротить свою шею.

— Не лебедь, конечно, не лебедь! — проговорил Алешка вслед летящей цапле и засмеялся.

Он шел по берегу, пинал пробковый поплавок, оторвавшийся где-то от рыбацкой сети. Думал, что надо бы взять этот поплавок — в хозяйстве пригодится, но тот отскочил от ноги и плюхнулся в воду. Снимать туфли и лезть в воду Алешке не хотелось. Он постоял, ожидая, что поплавок прибьет к берегу. Но волна шла ленивая, тихая. Поплавок все качался и качался на том же месте, где упал. Алешка махнул рукой и принялся пинать просмоленную щепку.

Степку он увидел сидящим в лодке Кузьмы Петровича, отца Лены. Выброшенный на берег якорь, похожий на вагонный буфер, удерживал лодку на толстом канате. Она покачивалась на волнах, зеленая, большая, с черным от смолы днищем. Степка сидел на кормовой банке, скрестив руки на груди, смотрел в сторону островов.

— Воображаешь себя капитаном? — не без ехидства спросил Алешка, остановившись у якоря. Степка не оглянулся. Алешка нагнулся, поднял тяжелый якорь и, пятясь, потащил его подальше от воды. Канат натянулся, и лодка подошла к берегу, уткнувшись носом в песок.

— Приехали! — сказал, ухмыляясь, Алешка и бросил якорь.

— Что тебе надо? — обернулся Степка. — Чего привязался? — и вдруг стал смотреть мимо Алешки. Алешка оглянулся и увидел Лену. Она шла к берегу, неся на плече белую пластмассовую канистру.

Степка выпрыгнул из лодки и побежал навстречу Лене. Алешка не сразу понял, зачем Степке надо было бежать к ней. Но когда увидел, что Степка и Лена несут канистру вдвоем, усмехнулся и закатил глаза:

— Джентльмен!

Степка подошел с канистрой к лодке, спросил:

— Куда положить?

— Под банку, — ответила Лена.

— Куда, куда? — не понял Степка.

— Под скамейку, — засмеялась Лена. — Надо понимать язык мореплавателей.

— Это ты мореплаватель, что ли? — спросил Алешка.

— А что? Не похожа? — Лена тряхнула головой. — Свистать всех наверх!

— Похожа, — сказал Алешка. — На мачту похожа, — и захохотал. Не очень-то ему и хотелось хохотать, откровенно говоря, но приходилось, надо было, — чтобы досадить Лене. Он не только захохотал, но еще ухватился руками за живот, повалился на песок, задрыгал ногами.

Лена посмотрела на него с укоризной, отвернулась.

— Смех без причины — признак дурачины, — сказала она. — Смейся себе на здоровье.

Алешка перестал смеяться. Поднялся, отряхнул брюки.

— Хочется побывать на островах, — сказал Лене Степка. — Возьмете?

— Ой, Степа, конечно, возьмем! — ответила Лена и искоса взглянула на Алешку. — Пойдем к нам, скажем отцу. Он согласится.

— Правда? — обрадовался Степка.

— Так, так, — проговорил Алешка. — Понятно.

Лена и Степка посмотрели на него.

— Теперь мне все понятно, — сказал Алешка. — Счастливого пути, голубчики! — он сощурил глаза и зло взглянул на Степку. — Берегись!

— Не обращай на него внимания, — сказала Лена Степке. — А ты иди, куда шел, ну? — она наклонила голову, словно собиралась боднуть Алешку.

— Понятно, — Алешка хмыкнул, ковырнул носком туфли песок, нехотя повернулся и зашагал к деревне.

Лена забралась в лодку, села на борт, опустив ноги в воду. Степка стоял у нее за спиной, глядел на удаляющегося Алешку.

— Ты не бойся его, Стенчик, — сказала Лена, запрокинув голову, чтобы видеть Степку.

— Я не боюсь, — ответил Степка. — Что он мне сделает?

— Может поколотить, — улыбнулась Лена. — Он сильный, как бульдозер.

Степка насупился, промолчал.

— Но ты все равно не бойся, Стенчик.

— Не называй меня так, — попросил Степка. — Какой я Стенчик? Какой Стен Клименс? Степка я, Клименко моя фамилия.

— Значит мне нельзя называть тебя Стеном? А Тане Смоляковской можно?

— И Тане нельзя. Никому нельзя. Я с этим делом покончил.

— С каким делом? — спросила Лена.

— Потом расскажу... На острове. Сейчас неохота. Что из харчей брать? — спросил Степка.

— Что хочешь. Только не тащи с собой целый вагон — лодку утопишь. Рыбу будем ловить, мука и жиры там у нас есть... А родители тебя отпустят?

— Только согласился бы твой отец. А своих я уговорю. Постараюсь уговорить, — добавил он.

***

Степка не собирался уговаривать родителей. Он решил, что просто удерет, оставив на столе записку: «Уплыл на острова с Кузьмой Петровичем. Вернусь через несколько дней». Уговоры могли оказаться напрасными. Однажды мать уже не пустила его в туристский поход. Пошел весь класс, а он остался. Ребята насмехались потом: «Сдрейфил». Она же запретила ему заниматься в кружке художественной самодеятельности. «Занятия вечером? Кривляться на сцене? Нет, у тебя есть более серьезное занятие», — отрезала она. Этим занятием были стихи... Теперь — все, амба! Он сжег стихи вместе с письмом из редакции. Правда несколько стихотворений осталось у Тани Смоляковской. Но он и их сожжет. Возьмет под каким-нибудь предлогом — и в огонь! Горите, горите, голубчики! Нечего вам делать на этой земле. А Таня говорит, стихи ей нравятся. Неужели нравятся? Не может быть. Плохие стихи, барахло! Жаль, что Таня уехала с родителями в Москву. А то он уже сегодня забрал бы у нее стихи. Плохие! Плохие! Разве только одно, про дельфина, которого выбросило на берег в шторм. Целый час он возился с этим дельфином, но все было напрасно. Тогда-то он и написал стихи. Тогда-то Таня Смоляковская стала называть его на английский манер Стеном Клименсом... Глупость! А все остальные стихи — чепуха, выдумка. «Мой сын — поэт!» — хвастается перед знакомыми мать. Твой сын тряпка, мама. Если он не удерет завтра на острова, тогда уж без всякого сомнения — тряпка.

***

Он проснулся в пятом часу, с восходом солнца. Прислушался: в доме было тихо — отец и мать еще спали. Одеваясь, сунул руку в карман брюк — заготовленная с вечера записка была на месте. Вышел на крыльцо, потянулся. Пригнувшись, прошел мимо окон спальни, открыл дверь летней кухни. Предстояло сделать два дела: положить на стол записку и запастись съестным. На столе стояла посуда. Степка собрал тарелки, перенес на подоконник. Затем вытер стол тряпкой и бросил посредине развернутую записку. «Папа и мама, — было написано на листе крупными красными буквами. — Я уехал с Кузьмой Петровичем на острова. Знал, что вы меня не отпустите, а потому и не сказал. Вернусь дня через два. Не волнуйтесь. Степа».

Отошел к двери, проверил, увидит ли мать записку сразу, как только войдет в кухню. Решил, что увидит. А если и не увидит сразу, то потом, когда сядет завтракать, — обязательно. Теперь оставалось сделать последнее: завернуть во что-нибудь кусок свиного окорока и буханку хлеба. На глаза ему попался целлофановый пакет из-под отцовской нейлоновой рубашки.

— Прекрасно! — воскликнул Степка. — То, что надо.

Часы показывали пять, когда Степка вышел со двора. Он не торопился: до берега, где стояла лодка Кузьмы Петровича, было не более пятнадцати минут ходу. А отчаливать раньше шести Кузьма Петрович не собирался.

Отличное настроение было у Степки. И утро было отличное: ясное, тихое. На обочине дороги, ведшей к морю, паслись в лебеде перемазанные желтой пыльцой телята. Воробьи купались в отсыревшем за ночь песке. Тяжелые белые мартыны летели со стороны моря на поля за добычей. Лениво переговаривались: «Гав-ва, Гав-ва!»

— Гав-ва, гав-ва! — передразнил Степка. Мартын, пролетавший над ним, повернул голову, посмотрел на него внимательным черным глазом. — Что? — засмеялся Степка. Стайка молодых серебристо-серых скворцов расхаживала по бугорку у лимана — собирала уснувших комаров. Степка постоял, поглядел на них, похвалил: — Молодцы.

Лиман был тих, блестел. Но вот послышался слабый всплеск, и тонкое кружево разбегающихся колец заплелось на зеркальной глади — какая-то резвая рыбешка выпрыгнула из воды в погоне за мошкой. Степка не разглядел ее — может, это был пескарик, может, бычок.

А море словно исчезло. Будто прямо с берега, от кромки желтого песка начиналось небо. Не голубое, а какое-то таинственно темное. Бездна проглядывала сквозь голубизну. Там был край земли. К этому краю, казалось, можно было подойти и увидеть, что дальше ничего нет. Совсем ничего, пустота.

Но так казалось только издали. Потому что хоть и стоял на море штиль, у самого берега вода плескалась, словно море выбрасывало на гладкий песок прозрачные щупальца. И шорох был похож на спокойное дыхание спящего, а на песке оставались лежать студенистые, почти прозрачные пятачки маленьких медуз.

— Степка, стой! — услышал он вдруг голос Алешки и обернулся. Алешка бежал к нему, закатывая на ходу рукава рубашки.

Степка икнул от неожиданности и уронил пакет с едой.

— Ну вот, — сказал Алешка, переводя дух, — вот ты и попался, Степушка, или как там тебя кличет Смоляковская, Стен Клименс. Куда идешь?

— Так просто, — соврал Степка.

— Так просто? А это что? — Алешка поднял с земли пакет. — Рубовочка? Позавтракаем, — и принялся развязывать пакет.

— Не для тебя, — сказал Степка и вырвал пакет из Алешкиных рук. — Квас не про вас.

— Та-ак! — Алешка поглядел по сторонам. — Не про нас, значит? Так, так, — и вдруг схватил Степку за плечи. В одно мгновение он оказался на Степкином животе, вдавливая коленками в песок его руки. — Вот такой коверкот, Степушка, — проговорил он дыша Степке в лицо. — Вот в такой дружеской обстановке мы и проведем с тобой часок — пока Кузьма Петрович не отчалит. Ясно?

— Пусти! — попробовал вывернуться Степка, но не тут-то было. Алешка лишь сильнее навалился на него. Степка попытался ударить Алешку ногой в спину, но и это не удалось.

— Еще раз дрыгнешь, получишь по носу, — предупредил Алешка. Потянулся за пакетом, положил его Степке на грудь, развязал и вынул окорок. Понюхал, осмотрел со всех сторон, сказал с притворным вздохом: — Придется мне одному съесть.

— Лопнешь, — ответил Степка.

— Значит, тебе повезет, — Алешка отломил кусок хлеба и принялся есть.

— Чавкаешь, как свинья, — заметил Степка.

Алешка лишь грозно повел глазами, потому что рот был набит, но чавкать перестал.

Окорок он не осилил. Сунул остатки обратно в пакет, прижал руку к животу:

— Объелся, кажется, — заключил он. — Попить бы теперь. Жалко, что ты водички не прихватил. Хотя — да! Вода уже в лодке, в белой канистре. — Алешка завязал пакет, положил его на песок перед Степкиным лицом. — Отнесешь домой. То место, где я грыз, обрежешь, а остальное скушаешь. Запомнил?

Он издевался, а Степка ничего не мог сделать. Руки его, вдавленные Алешкиными коленками в песок, совсем онемели. Даже пальцы шевелились с трудом. И дышать было трудно, оттого что Алешка, тяжелый, как мешок с камнями, сидел у него на животе.

— Вот такие дела, Стенчик, — разглагольствовал между тем Алешка. — Посадил однажды какой-то старикашка репку, и выросла она величиной с бочку... Рассказать тебе сказочку? Не желаешь? По лицу вижу, что не желаешь. — Алешка наклонился и подул Степке на лоб, сгоняя капельки пота.

— Заботишься? — процедил сквозь зубы Степка.

— Просто смотреть неприятно, — ответил Алешка. — А вообще мне тебя, конечно, жалко. Не хотел бы я быть на твоем месте. Я не против тебя. Ты это пойми. Я против некоторых... Вот такие дела, Стенчик. Потерпи еще немного, — он приподнялся на коленках, отчего у Степки хрустнуло в запястье, и поглядел в сторону островов. Кажется, отчалил Кузьма Петрович...

Степка напряг все силы, рванулся и боднул Алешку в живот. Алешка охнул и повалился. Степка вскочил, но Алешка успел поймать его за ногу. Сцепившись, они покатились по песку к воде. Степка укусил Алешку в плечо. Алешка отпрянул и, еще стоя на коленях, стукнул Степку кулаком по лицу.

Степка сел, потер рукой под носом и увидел на ней кровь. Алешка стоял и ждал, что Степка сейчас вскочит и бросится на него. Но тот уронил голову на грудь и всхлипнул.

— Будешь знать, — виновато бормотал Алешка. — Будешь знать, как кусаться... — и ушел, поминутно оглядываясь.

Степка поднялся на ноги лишь тогда, когда Алешка скрылся за домами. Отнял пальцы от распухших ноздрей, зачерпнул ладонью воды, умылся. В носу защипало от соли, но кровь больше не шла. Снял рубашку, застирал пятна. Затем перекинул мокрую рубашку через плечо, поднял ставший заметно легче пакет и побрел к тому месту, где так и не дождались его Лена и Кузьма Петрович.

Эх, Стен Клименс, Стен Клименс! Что же такое случилось с тобой? Ты хлюпаешь распухшим носом, Стен Клименс?

Я? Хлюпаю? Никогда! Где шпага? Где моя шпага – подарок д’Артаньяна? Прочь, безумцы! На кончике этой шпаги угаснет ваша жизнь!

***

Алешка уже поостыл, и теперь его мучило раскаяние. Не надо было бить Степку по носу. Он и не ударил бы, если бы тот не укусил за плечо — до сих пор болит. Да и ударил он Степку не сильно, а кровь пошла. Слабоносый, потому что.

— Дурак ты, — сказал самому себе Алешка и крутанул себя за нос так, что слезы выступили на глазах.

***

Стен Клименс — это старый морской волк. Ему не страшны ни штормы, ни расстояния. Пусть ветер загибает над ним волну — он прошибет ее головой. Пусть затягивает его пучина — руки Стена крепче стали...

Он лежал на сухом берегу и грелся под солнцем. Хоть и не холодной была вода, но Степка продрог — все-таки не меньше часа пробыл в ней. Даже дрожал, когда вышел на берег острова. А теперь — хорошо. Он лежал у небольшого бугорка. Здесь его не доставал ветер, а солнце было ласковым. От усталости руки и ноги казались тяжелыми, но тем приятнее было лежать, не двигаясь, на теплом песке. Он подложил под голову пакет, в котором теперь были не окорок и хлеб — все это пришлось выбросить, — а брюки, рубашка и туфли. Это он здорово придумал. А то пришлось бы ждать, пока все высохнет, или появиться перед Леной и Кузьмой Петровичем в мокрой одежде.

Все хорошо, Стен Клименс! Ты вырвался из круга печали. Твой бриг взлетел на крутую волну, и отсюда виден иной горизонт. Вперед, Стен Клименс! Ты мчишься в кильватере солнца! Лене он скажет: «Я проспал. Будильник подвел. Могла бы забежать за мной».

Какое счастье, что она не забежала!

А Кузьме Петровичу — немного иначе: «Долго читал, часов до двух ночи. Интересная книжка попалась... Вот и проспал. Да еще будильник испортился. Если бы вы немного подождали, я бы успел».

Хорошо, что не стали ждать.

Обманщик ты, Стен Клименс. Почему бы тебе не сказать правду? Не про Алешку — об этом можно не говорить. А про то, что ты не спросил разрешения у родителей.

Про родителей? Не стоит. Иначе Кузьма Петрович скажет: « А ну-ка Степа! Как ты сюда добрался, так и обратно дуй!»

***

Протока между первым и вторым островом глубокая, но узкая. Степка, хоть и не был хорошим пловцом, преодолел ее без труда. Страшно, конечно, когда под тобою неведомая глубина, а ты один... Но если не думать об этом — все просто.

Надо было торопиться. Ветер становился все настойчивее, порывистее. По небу мчались растрепанные, беспокойные облака. Степка знал: когда поднимется большая волна с запада, в протоке между вторым и третьим островом образуется сильное течение. Даже умелого пловца оно быстро сносит к востоку, и тогда попасть на третий остров становится трудно.

Второй остров был узкий и длинный, похожий на большую лодку, доверху нагруженную песком. От кормы до носа — тысячи полторы шагов.

Короткая тень бежала рядом со Степкой — был полдень.

***

Алешка, закрыв дверь сарая изнутри на крючок, строгал. Пружину он нашел. Упругую стальную полоску. На концах ее — повезло! — были даже отверстия для тетивы.

В пазу бруска будет скользить бегунок с выступом, в который упрется стрела. Простая защелка снизу удержит бегунок во взведенном состоянии. Алешка вложит стрелу, прицелится, нажмет на спусковой рычаг и — клац! — стрела метнется в цель.

А пока он строгал. В сарае было душно. Лицо у Алешки покрылось потом. Он утирался рукавом рубашки, выпятив нижнюю губу, сдувал капельки пота с носа, шептал что-то и работал.

Петюнчик несколько раз стучал в дверь, просил впустить его, но Алешка не откликнулся даже на самые слезные упрашивания. И только когда Петюнчик пожаловался матери и та потребовала немедленно отпереть дверь, Алешка ответил: «Сейчас».

— Чем ты тут занимаешься? — спросила мать, входя в сарай и подозрительно глядя на Алешку.

— Строгаю.

Мать осмотрела брусок, повертела в руках стальную полоску, ничего не поняла и спросила:

— Что это будет?

— Самокат, — соврал Алешка. — Петюнчику.

— Почему же ты прячешься от него?

— Хотел сделать сюрприз, безбожно врал Алешку, но слова его походили на правду.

Петюнчик обрадовался, улыбался до ушей и, став на цыпочки, заглядывал на верстак.

— А где же колесики? — спросил он.

— Колесики потом найдем, — ответил Алешка. — Пусть он сидит тут тихо и не лезет под руку, — сказал он матери. — А то выгоню...

— Сиди тихо, — посоветовала Петюнчику мать и ушла.

— У-у, пожаловался, — проворчал Алешка.

— Надо было сразу впустить меня, ответил Петюнчик.

— Больно ты тут нужен.

— Я буду тихо сидеть, — пообещал Петюнчик.

Алешка подошел к верстаку, приладил брусок, взял в руки рубанок и снова принялся за работу.

— А у меня что-то есть, — сказал Петюнчик, когда ему надоело сидеть. Алешка обернулся, насупив брови, ждал. Петюнчик никак не мог вытащить что-то из кармана. Но наконец ему это удалось. Алешка увидел смятый клочок бумаги. Петюнчик разгладил его на коленке и протянул Алешке. Это была картинка, вырезанная из конверта.

— Ну и что? — сказал Алешка.

— Красивая, — ответил Петюнчик.

— Вот и радуйся.

На картинке был изображен летящий самолет. Алешка собрался уже вернуть картинку Петюнчику, но вдруг сжал ее в кулаке.

— Постой! Где ты взял эту картинку? — спросил он. — А?

Конвертов в доме было много — мать брала их на почте и продавала. Среди них были и такие — с самолетом на картинке.

— Где ты взял, спрашиваю? — грозно сказал Алешка.

— Вырезал ножницами, — ответил Петюнчик.

— Знаю, что вырезал. Из какого конверта?

— Из ненужного. Новенькие я не трогаю. — Петюнчик втянул на всякий случай голову в плечи.

— А где тот конверт?

— Отнес мамке на растопку...

— Та-ак, — проговорил Алешка. — На растопку... И что ж, она уже сожгла его?

— Не знаю, — ответил Петюнчик. — Я на плитку положил.

Алешку словно взрывом выбросило из сарая. Он метнулся к кухне и замер у двери. Мать, стоя у плиты, держала в руке конверт.

— Откуда это? — спросила она. — Без штемпелей... Адресовано в Асканию-Нову... Это писала Лена.

Алешка пожал плечами.

— Я схожу к ней, — сказала мать. — Может быть Петюнчик...

— Кузьма Петровичи и Лена уплыли на острова, — сказал Алешка.

— Да, да, я же видела... Неужели Петюнчик стащил письмо? Какой позор! Что же теперь будет? Понимаешь?

— Я-то понимаю, — Алешка взял из рук матери конверт.

— Ты у Лены не брал? Не помнишь?

— Вообще-то брал. Вчера, по-моему...

— Да, но где же само письмо? Позови-ка Петюнчика, — сказала мать. — Позови-ка!

***

Петюнчик сидел в сарае и ждал возвращения Алешки. Он боялся, что, если выйдет из сарая, брат потом не впустит его.

— Где моя картинка? — спросил Петюнчик, едва Алешка переступил порог.

Алешка сел перед ним на корточки, посмотрел в глаза, погладил по голове.

— Вот твоя картинка. Хочешь, я тебе еще таких картинок достану? Много-много. Разных.

— Хочу, — ответил Петюнчик.

— Но за это ты должен кое-что сделать, — сказал Алешка вкрадчиво.

— Что?

— Ты должен пойти сейчас к маме и сказать... Слушай внимательно! Скажешь ей, что письмо нашел в комнате на столе.

— Правильно, — обрадовался Петюнчик.

—Бумажки, которые были внутри, ты выбросил. Сделал из них самолетик, самолетик полетел и упал в колодец. А конверт взял себе, потому что понравилась картинка. Вот и все. Скажешь — получишь от меня кучу новеньких картинок. Как?.. И еще я тебе обязательно сделаю самокат.

— Петюнчик! — послышался голос матери.

—Ну, иди! — сказал Алешка. — Как только она спросит, где ты взял конверт, сразу и расскажи ей, как мы договорились. Иначе ни картинок, ни самоката не будет. Иди!

***

Петюнчик запутался в своем рассказе, разревелся и признался, что пустой конверт нашел в комнате на столе и что положил конверт на стол Алешка.

***

Хотя Степку и снесло течением в сторону, он без особого труда добрался до последнего острова. Выжал на берегу трусы, развязал пакет и оделся. Рубашку и брюки немного помялись, но зато были совершенно сухие.

Он причесался, посидел немного и пошел вглубь острова. Там на самом высоком месте, метрах в двухстах от заморного озерца, стояла сторожка. Сторожку закрывали тростники, буйно разросшиеся вокруг озера — оно хоть и было соленым, но не таким, как море: весной его наполняли талые воды, а летом питали дожди.

Из-за чаек Степка не надеялся подойти к сторожке незамеченным. С каждой минутой их становилось все больше. Они смелели и сновали уже над самой головой. Степка пригнулся и бегом пустился к тростникам. Очутившись в зарослях, он присел, затаился. Чайки покружили еще минуту-другую, вертя головами, и, успокоенные, расселись.

Степка понимал, что все это только игра. Увидят ли его издали или потом, когда он решится подойти к сторожке — так или иначе ему придется объяснить свое появление. Ему совсем не хотелось врать, но сказать правду он по-прежнему боялся: прогонит его Кузьма Петрович, а Лена станет смеяться. Может, и не прогонит, побоится, как бы со Степкой на обратном пути не приключилось чего: ветер крепчает, волна разгулялась пенная — утонуть можно. Останется лишь одно: посадить в лодку и целехоньким доставить к берегу. Кузьма Петрович не поленится сесть за весла.

Степка решил держаться поближе к тростникам, чтобы не тревожить чаек. Да куда там — не помогло. Так, в сопровождении их базарного крика, и появился перед сторожкой. Кузьма Петрович и Лена сидели на пороге и ждали его. Кузьма Петрович курил, а Лена грызла сухарь, макая его в кружку с водой.

— Здравствуйте, — сказал Степка и остановился шагах в пяти он них.

— Здравствуй, здравствуй, — ответил на приветствие Кузьма Петрович.

Лена промолчала. Лицо ее не выражало ни удивления, ни ехидства — оно было презрительно спокойным.

— Что скажешь? — спросил Кузьма Петрович.

— Вот... — замялся Степка. — Пришел к вам. Я тогда... опоздал к шести... Будильник у нас... Поздно лег, читал... Простите.

Кузьма Петрович кашлянул, воткнул в песок окурок, придавил ногой, посмотрел на Степку исподлобья, тихонько раскачиваясь всем корпусом, будто кто-то подталкивал его в спину.

— Вплавь добирался? — спросил наконец он.

— Да.

— А почему сухой? Успел высушить?

— Я вот в этом, — Степка вынул из кармана целлофановый пакет.

— Сообразительный. Молодец. Ну и что будем делать дальше?

Степка дернул плечами.

— Записку родителям оставил?

«Какую?» — хотел было спросить Степка и потупил глаза.

— Так оставил или не оставил? — повысил голос Кузьма Петрович. — Только без вранья!

— Оставил, — ответил Степка, не поднимая глаз.

— То-то же! — сердито заговорил Кузьма Петрович, почесывая коротко подстриженные усы. — «Простите, опоздал, будильник...» Ты это брось! За такие штучки я тебя под ружьем домой доставлю. Дипломат! — он встал, взял из рук Лены кружку, выплеснул из нее воду и пошел в сторожку. Лена по-прежнему увлеченно грызла сухарь и не замечала Степку.

— Выпей воды, — сказал Кузьма Петрович, появляясь в дверях с кружкой в руке. — Да подойди же, не укушу. Вон губы как запеклись.

Степке показалось, что Кузьма Петрович улыбнулся — вздрогнули морщинки возле уголков слегка прищуренных глаз.

Степка подошел, взял кружку, отпил несколько глотков.

— Надо было сразу сказать: «Родители не отпустили, а я удрал и оставил записку». Оставил или не оставил? — снова спросил Кузьма Петрович.

— Оставил. Честное слово.

— И правильно сделал, — он взял из рук Степки кружку и протянул ее Лене. — Макай свою кость... Да, хотел я тебя отругать как следует, — заговорил Кузьма Петрович снова со Степкой, — но не мастер я. Да что с вас взять — дети! Хотя — как рассудить... Короче — разговор на эту тему прекращаем. Располагайся, как удобнее, и живи. Если, конечно, за тобой отец не приплывет.

Степка улыбнулся.

— Думаешь, не приплывет? — спросил Кузьма Петрович.

— Он плавать не умеет.

— Вот человек. Живет у моря, а плавать не умеет. Однако не мне его судить. Отец — это во! — Кузьма Петрович поднял кверху указательный палец. — Понял?

— Понял, — кивнул Степка.

— Есть хочешь? — спросила Лена.

Степка поглядел на нее повеселевшими глазами: во-первых, потому что с Кузьмой Петровичем все было улажено, а во-вторых, потому что Лена наконец заговорила с ним.

— Она еще спрашивает! — возмутился Кузьма Петрович. — Человек два километра по воде да три по песку отмахал! Корми его да посытнее. А я пойду на кефаль побалуюсь. Правда, ветер посвежел, может, заштормит... Увидим. — Он перекинул через плечо сеть с круглыми свинцовыми грузилками — такую сеть мечут на стайку кефали прямо с берега — и не торопясь пошел к морю.

— А знаешь, я рада, что ты пришел, — сказала Лена. — Испугался, когда отец спросил про записку?

— Испугался, — признался Степка. — Как он догадался?

— По глазам. У тебя глаза были виноватые и бегали туда сюда... А потом вот еще что: он решил, раз никто из твоих родителей не пришел вчера, значит, тебя не пустили. Иначе бы мать прибежала, стала бы про все расспрашивать: какую одежду взять, сколько сахару, сколько масла... Разве не так?

— Так. Действительно. Как я не подумал об этом? Твой отец — психолог, да?

— И хороший повар. Сейчас убедишься. Пойдем, я тебя жареной камбалой накормлю.

***

Алешке тоже хотелось есть. Но вернуться домой он не мог. Вообще-то мог, но поесть ему все равно не дали бы. Не в прямом смысле, конечно. Просто из-за разговоров, которые там пойдут, как только он явится, ему кусок в горло не полезет. Эх, Петюнчик, Петюнчик!.. Впрочем, Алешка сам во всем виноват. На Петюнчика валить нечего — дурачок он еще.

Вот теперь уже точно — все против него: мать, отец, Лена, Петюнчик... И конечно Степка. Удрал все-таки на острова! Ну ничего, Алешка доберется до него...

***

Ночью разыгрался ветер. Налетел вместе с дождем, гудел над крышей, стучал в дощатые стены дождевыми каплями. Обитатели сторожки проснулись, пошептались, дескать, какой сумасшедший ветер, и снова уснули крепче прежнего: под шум ветра и дождя хорошо спится, сладко.

Спали на лавках: Степка и Кузьма Петрович по бокам от двери, Лена у глухой стены. У Степки над головой было окно. От ветра в нем дребезжало стекло. Кузьма Петрович встал, зажег спичку, сунул между стеклом и рамой щепку, и дребезжание прекратилось.

— Так-то лучше, — сказал он ложась. — Тоже мне сверчок нашелся...

«Каждый сверчок знай свой шесток, — вспомнилась Степке пословица. В песок воткнуты в ряд спички, и на каждой спичке сидит сверчок, черный певец ночи — пригрезилась ему картинка. С этим он и уснул.

***

К утру дождь перестал. Но небо было хмурое, все в низких рваных тучах. Море у берегов заилилось, стало грязно-желтым, кипело. Проголодавшиеся за ночь птенцы не бродили по берегу, а сидели, прижавшись у кочек, пищали, если ветер заламывал им бесперые крылья. Но когда появлялась редкая чайка с рыбешкой в клюве, они вдруг все срывались с мест, мчались к ней, и тогда ветер переворачивал их как хотел.

Едва Степан и Лена появились на берегу, птенцы устремились к ним.

— Садись, — сказала Лена Степке, — а то лапки оттопчем.

Степка завернулся в длинный плащ Кузьмы Петровича и сел на сырой песок. Лена опустилась на корточки рядом и принялась кормить птенцов из котелка размоченными сухарями. Серо-зеленые птенцы хватали хлеб прямо из рук, глотали, болтая головами, теснили друг друга, опрокидываясь то на грудь, то на хвост, просительно пищали. Вскоре их собралось десятка три. Это были птенцы крупной морской чайки-хохотуньи, прожорливые и бесстрашные. Они щипали Степана за пальцы, дергали за полы плаща, а один настойчиво старался выдернуть шнурок из ботинка, приняв его бог весть за что.

— Не дети, а хулиганы, — весело проговорил Степан.

— И вовсе мы не хулиганы, — возразила Лена. — Мы очень хорошие хохотушки. Правда? — она взяла одного птенца в ладони, и тот сразу же попытался оторвать белую пуговицу на блузке. — Это невкусно, — сказала Лена. — Но вам все интересно, да? — Она опустила птенца и выплеснула из котелка воду с оставшимися крошками. — Все, хохотушки! Больше ничего нет. Пусть вас теперь чайки-мамки кормят. Кричите погромче!

Большой мартын стоял поодаль, чистил клювом перья и время от времени поглядывал ни Степку и Лену, словно следил, не позволяют ли себе люди плохо обходиться с птенцами.

— Я его знаю, — сказала Лена, — у него на лапках два кольца. Одно наше — на правой, а на левой — чужое. Видишь, широкое? Мы с Колей Ивановичем рассматривали его в бинокль, но ничего не прочли. Может мартына окольцевали в другой стране... Он ужасно ленивый, все время бродит по берегу. Мы дали ему имя Чаймор — чайка морская. Просто?

— Очень.

— Я придумала. Чаймор! — крикнула Лена. — Иди к нам, Чаймор!

Чаймор взлетел и, отдав себя на волю ветра, понесся над островами.

— Холодно, — сказала Лена, — как осенью. Пойдем к озеру? Там за камышами не так дует. Посидим в затишке, и ты мне что-нибудь расскажешь. Покажу тебе цаплю, если она там.

— Как хочешь, — ответил Степка и побрел за Леной.

— Цапли нет, — сказала Лена, когда они пробрались через тростники к озеру.

Степка и сам это видел: плавали лишь две утки с утятами. Да и те, завидев Степку и Лену, юркнули в камыши, посеяв панику среди тонконогих куличков, бродивших на отмели у противоположного берега. Кулички снялись и улетели, обиженно крича.

— Нравится тебе здесь? — спросила Лена. Ей нравилось. Серый, как морская галька, овал озера обрамляли высокие зеленые тростники. В их чаще стоял звенящий шелест, что-то постукивало, посвистывало. И птицы любили это место. Не только ведь из-за пищи, наверное? В зарослях устраивали гнезда утки и цапли. Солнцу и луне, наверное, очень нравилось повисать над озером и глядеться в него, как в зеркальце. Кокетливые чайки, увидев в нем свое отражение, спускались к самой воде и, описывая круг за кругом, весело посмеивались.

Цапля опустилась на противоположном берегу. Вытянув шею, повела крыльями, укладывая их поудобнее, вошла в воду.

— Кочерга? — оживился Степка.

— Позови ее, — предложила Лена. — Спорим, что она на твой голос даже головы не повернет.

— На что спорим?

— Просто так.

— Ладно, — согласился Степка. — Как ты ее зовешь?

Лена сказала.

— Цап-цап-цап! — прокричал Степка, приставив ко рту ладони.

Цапля остановилась и посмотрела в их сторону.

— Ну что? — обрадовался своей победе Степка и снова позвал: — Цап-цап-цап!

Цапля помедлила немного, повертела головой и неторопливо пошла к ним.

— Ох противная, — сказала Лена, привстав. — Разве не противная?

Лена обиделась на цаплю. За Колю Ивановича обиделась, на чей голос цапля никогда не подходила. Степкина радость была ей неприятна, словно он победил в споре не ее, а Колю Ивановича.

— У тебя девчоночий голос, — нашла она, наконец, оправдание. — Она, наверное, подумала, что это я ее позвала.

Цапля остановилась от них метрах в тридцати, смотрела, вытянув кверху шею.

— Ну, что тебе? — спросил Степка.

— Она решила узнать, кто ты такой, — сказала Лена. — Ей непонятно, почему ты здесь. Правда, Кочерга?

Цапля опустила клюв в воду, поводила им по дну и снова подняла голову. С клюва часто капало, словно цапля вынула из воды низку блестящих бусин.

— Поговори со мной о чем-нибудь, — попросила Лена.

— Не знаю, о чем, — ответил Степка.

Пока выбрались из зарослей тростника, пока шли к сторожке, Степка думал о том, что надо, наверное, вернуться домой. Не потому, что расхотелось жить на острове. Степке показалось, что Лена обиделась на него. Сам он был в этом виноват, конечно. Ей хотелось, наверно, чтоб он веселил ее, разговаривал, а он все молчал — не совсем, правда, с немым сравнить его нельзя, но и интересным собеседником тоже не назовешь. Не стоило Лене приглашать его на остров, не стоило ради этого уговаривать отца. Она надеялась, конечно, что с ней будет болтливый Стен Клименс, а оказалось, что рядом бродит Степка-молчун, скучная личность.

— Как только утихнет море, я вернусь в Гавань, — сказал Степка, когда они подошли к сторожке.

— Почему? — удивилась Лена.

— Так нужно, — отвернулся Степка.

— Кому?

— Мне.

Степка втайне надеялся, что она примется отговаривать его, скажет: «Брось ты это, Степа!», но Лене не пришло это в голову.

Она сказала:

— Как хочешь.

И правильно сделала: ведь он даже не счел нужным объяснить ей, почему он решил вернуться домой.

***

Кузьма Петрович лежал на лавке и читал книгу. Это была старая книга с пожелтевшими листами, с растрепанными и замусоленными уголками.

— Намерзлись? — спросил он, не отрываясь от книги.

— Ага, — ответил Степка, потирая плечи.

— Я тут суп рисовый сварил. Похлебайте-ка!

— Какой ты молодец, папка! — сказала Лена.

— Делать нечего... Забрались мы с вами к черту в пасть.

— Ты чем-то недоволен? — спросила Лена.

— Показалось мне, будто на Желтом мысу стрелял кто-то... Разузнали, наверное, что я здесь, что не могу выбраться, и охотятся себе спокойно... Только я все равно узнаю, кто стрелял, — Кузьма Петрович отложил книгу и сел.

— Папка у меня настоящий комиссар Мегрэ, — сказала Лена. — Он браконьеров по глазам узнает. Если глаза вертятся — браконьер, если застывшие, как стекляшки, — тоже браконьер, — засмеялась она.

— А у остальных какие глаза? — спросил Степка.

— У остальных — спокойные, — ответил Кузьма Петрович, — потому что совесть спокойная. Вот у тебя, например... Ну-ка, ну-ка, погляди на меня.

Степка взглянул на Кузьму Петровича, но тут же отвел глаза.

— Тэк-с, — проговорил Кузьма Петрович. — Прыгают. Беспокойство души, нетерпение, тревога...

— Ты как цыганка-гадалка, — сказала Лена, ставя на стол кастрюлю с супом.

— А вы не поссорились? — спросил Кузьма Петрович.

— Нет, — ответила Лена. — С чего ты взял?..

— Ладно, это я так, — он взял книгу и снова лег.

— Садись, — сказала Степке Лена. — Гляди в тарелку — глаза прыгать не будут.

— Злюка ты, — проговорил Степка.

— Папка, ты слышал? — стукнула ложкой по столу Лена. — Он меня злюкой назвал!

— Не мешайте мне читать, — невозмутимо сказал Кузьма Петрович. — Тут Эдмон как раз в мешок залез. Сейчас будут бросать в море. Беспокоюсь, что на этот раз не успеет разрезать мешок...

— Жив останется твой несчастный Дантес, не волнуйся. Это он графа Монте-Кристо читает, — пояснила Лена Степке. — В который раз, папка?

— В третий, — ответил отец.

— Видишь, и все волнуется. Притворяешься, папка?

Кузьма Петрович улыбнулся и сказал:

— Большой был писатель этот Дюма, фантазер... Надо нам с тобой дочка поискать на острове клад. Может найдем, а?

— Видишь, какой он у меня еще мальчишка, — сказала Лена.

— Если ветер стихнет, поплывете в Гавань? — спросил вдруг Степка у Кузьмы Петровича.

— Посмотрим. А что?

— Я поплыву с вами.

Кузьма Петрович взглянул внимательно на Степку, потом на Лену, ничего не сказал. Лена встала из-за стола, подошла к отцу, взяла из его рук книгу.

— Чего тебе? — спросил он.

— Ты его не бери с собой, — сказала Лена. — Пусть возвращается, как добирался. Нечего тебе из-за него лишние мозоли натирать.

— Значит, поссорились, — заключил Кузьма Петрович. — Вот и дуйтесь теперь друг на друга на здоровье. А я буду спать, — он повернулся на бок лицом к стенке.

Лена, не взглянув на Степку, сняла с гвоздя плащ и ушла.

Степка остался сидеть. Он ждал, что Кузьма Петрович спросит его, почему они поссорились, и волновался, потому что не знал, как ответить, ко Кузьма Петрович даже не шевельнулся. Не верилось, что он уснул.

Степка снял ботинки и тоже лег, подложив под голову старый, пахнущий рыбой ватник. Лежал с закрытыми глазами, прислушивался, не идет ли Лена.

Лена сидела в вытащенной на берег лодке, завернувшись в отцовский плащ, тихонько напевала в нос, покачиваясь из стороны в сторону.

Чаймор, Чаймор, большая белая птица, бродит по берегу, совсем одна. Кольца на ногах. Одно подарили здесь, а другое — в какой далекой стране? Тоскует ли Чаймор по ней?

У Коли Ивановича тоже две страны: одна маленькая — этот остров, а другая там, на большой земле. Вспоминает ли Коля Иванович о маленьком острове?

Хочется думать, что Чаймор тоскует, что Коля Иванович вспоминает. Но кто, кроме них, знает, так ли это?!

Волны все бьются и бьются о берега острова. А остров стоит. Но мог, наверное, уплыть в далекие широты. Почему стоит остров? Что его удерживает? Может быть, он влюбился в звезду, которая по ночам горит прямо над ним? Или он жалеет Чаймора, которому тогда некуда будет вернутся?

Ты мой, остров. Ты должен крепко стоять на месте, потому что ты любишь свою звезду, жалеешь птиц, потому что ты маленькая страна Коли Ивановича, куда он может всегда вернуться.

***

Ветер согнал с неба легкие облака. Разбрелись по морю и исчезли белые барашки. Солнце заиграло на медленных покатых волнах.

— Приплыл Кузьма Петрович, — сказала мать, входя в комнату. — Сейчас пойдем к нему.

— Один приплыл? — спросил Алешка.

— Один. Собирайся!

Алешка вздохнул так, словно надо было нырять на большую глубину. Но придется идти, ничего не поделаешь. Иначе отец, как и вчера, снова всыплет ему по первое число.

— Да чтоб не молчал, — напомнила мать, — чтоб извинился, как следует, прощения попросил.

Алешка только потянул воздух через нос. Теперь всему конец. Кузьма Петрович расскажет Лене, и ничего ему не останется ждать от нее, кроме презрения.

— Может, ты сама? — заикнулся Алешка.

— И не подумаю! — ответила мать. — Надевай туфли и пойдем!

Алешка, конечно, надел туфли. Даже причесался, стоя перед зеркалом — тянул время.

Вот, пожалуйста, посмотрите на его физиономию, полюбуйтесь. Отвратительнейшая физиономия. Веки распухли... от переживаний. Губы белые, а нос красный, будто кто-то съездил по нему. И складка поперек лба от угрюмых размышлений. А нижняя губа так и дергается — нервы расшатались. Тут не только нервы расшатаются, тут такая качка... Глаз мутные — у-у, бесстыжие твои глаза! И уши пошли пятнами. С чего бы это? А-а... Пальцы у отца, как железные, как клещи. Наверное гвозди ими из бревен выдергивает.

— Хватит тебе перед зеркалом торчать. И так хорош! — сказала мать. — Пойдем!

Алешка, конечно, пошел. Вперед не смотрел — под ноги...

Руки держал за спиной, будто его под конвоем вели. Один раз только повел глазами в сторону, когда проходили мимо Степкиного дома. На острове, значит, остался. Понятно! С Леной разговорчики умные ведет, сказочки рассказывает. Стишки! Ну ладно... Алешка облизал губы, пошевелил за спиной кулаком правой руки, оглянулся на мать.

— Чего зыркаешь? — спросила она. — Иди уж! Лоботряс несчастный...

Алешка шмыгнул носом, промолчал.

***

Кузьма Петрович сидел в кухне за столом, ел. Жена укладывала в рюкзак банки с вареньем, свертки — продукты для островитян.

— Так ты не забудь там передать, — напомнил он ей, — что Степка у меня, на острове.

Во дворе залаяла собака. Кузьма Петрович выглянул в дверь, крикнул:

— Идите, идите! Она привязана. Гости к нам, — сообщил он жене. — Клавдия Голованова с сынком.

Разговор начал Кузьма Петрович.

— Зачем, Клавдия, сынка привела? По куликам стрелял, что ли? — спросил он глядя на Алешку, стоявшего у порога. — Ишь, глаза-то...

— Хуже, — сказала Алешкина мать.

— Хуже?! — Кузьма Петрович свел брови. — По лебедю шарахнул?

— Эх, кабы по лебедю, — вздохнула мать. — Стыд такой, что и признаться страшно.

— Хе-е! — Кузьма Петрович пригладил ладонью волосы. — Выкладывай.

— Да что выкладывать — плакать хочется.

— А ты не тяни душу. Да и тороплюсь я, Клавдия, на острова надо до заката. У меня там дочка и...

— Вот об дочке то и речь.

— Уф! — вздохнул облегченно Кузьма Петрович. — Дочка там, Алешка здесь... Что могло стрястись?

— Да письмо он, окаянный, ее не отправил! Она, вишь, Кузьма, в Асканию-Нову письмо написала. Этому... что прошлым летом был здесь.

— Так.

— А Алешка, значит, — стыд-то какой! — а Алешка письмо это распечатал, прочел, а конверт Петюнчик испортил, картинку вырезал. Вот какая история, Кузьма.

— Зачем? Прочел зачем? — поглядел на Алешку Кузьма Петрович.

Алешка молчал, переминался с ноги на ногу.

— Тут так просто не разобраться, — по губам матери скользнула чуть заметная улыбка. — Получается как бы из ревности, если по-нашему, по-взрослому судить...

— Из ревности?! — Кузьма Петрович хлопнул ладонью по столу. — Ах ты ж, штиль тебе под киль! Да как же это? Раз такое дело, друг Алексей, рассказывай. Иди сюда, садись и рассказывай.

Алешку ноги не слушались.

— Из ревности! Ах ты, бес тебе в ребро, — говорил Кузьма Петрович, пока Алешка усаживался. — Да ведь Ленка же девчонка совсем, Алешка... Да и ты, белобрысый... Неужто? Ха-ха! Мать!

— Успокойся, отец. Что ты? — сказала его жена. — Будто обрадовался чему?

— М-да, действительно, — Кузьма Петрович кашлянул, потер пальцами лоб. — Плохо это Алешка, некрасиво.

Мать толкнула Алешку в бок.

— Простите меня, — пробубнил под нос Алешка.

— Простить? Та-ак... А память у тебя хорошая?

— Ты о чем это, Кузьма? — спросила Алешкина мать.

— Я хочу спросить, помнит ли он, что в письме было написано.

— Вот оно, — сказал Алешка и вынул письмо из кармана.

Кузьма Петрович повертел письмо в руках, но читать не стал. Алешкина мать протянула ему чистый конверт.

— Правильно, — сказал Кузьма Петрович. Вложил письмо в конверт и заклеил.

— Ну вот, Алешка, — сказал Кузьма Петрович, подписав адрес. — На этот раз, надеюсь, отправишь письмо. Смотри, а то в суд подам... Такое дело — он протянул Алешке конверт. — Бери-бери, — сказал Кузьма Петрович, видя, что Алешка не решается поднять руку. — Не бойся. На этот раз тебе еще можно доверять. А в будущем — смотри сам.

Алешка взял письмо. Мать снова толкнула его в бок.

— Простите еще раз, — проговорил он.

— Ладно уж, — махнул рукой Кузьма Петрович. — Забудем пока об этом. Но Ленке я расскажу.

— А может, — заговорила Алешкина мать, — может, не надо, Кузьма?

— Надо, Клавдия. Ведь он не мое письмо распечатал. Чужое. Или сам скажешь? — обратился он к Алешке. — Смелости хватит?

— Скажу, — ответил Алешка.

***

Когда гора падает с плеч, жить становится легче. Алешка почувствовал это сразу же после разговора с Кузьмой Петровичем. Остались лишь два камня на сердце. Один камень — Ленка, другой — Степка. Алешка сам снимет с сердца эти камни. Для этого надо извиниться перед Леной и забыть о ней навсегда, а Степке показать, где раки зимуют. Перед Леной он извинится при удобном случае, попозже — куда торопиться? Степке же от него достанется, когда тот вернется в Гавань. Или отправится на острова сам. Цаплю трогать не станет — бог с ней, пусть живет. Но арбалет закончит и возьмет с собой, чтобы Степка лучше слушался.

***

К утру в Алешкином плане произошло небольшое изменение: в цаплю он все-таки выпустит одну стрелу. Если промахнется — ее счастье.

Разбирая почту, Алешка обнаружил письмо от Коли Ивановича, адресованное Кузьме Петровичу. Он мог бы, как и требовалось от почтальона, занести письмо в дом Камневых, но поступил иначе. Сунул письмо не в сумку, а в карман и похлопал значительно по нему рукой.

Быстро разнес почту, наспех позавтракал и заперся в сарае. Часа через два он появился во дворе с готовым арбалетом. Поискал мишень — выбрал дверцу курятника, прицелился и выстрелил. В доску вошел едва ли не весь наконечник стрелы.

— Хо-хо! — победно прокричал Алешка. — Бьет что надо!

Прибежавший Петюнчик попытался выдернуть стрелу, но только сломал ее и испуганно уставился на Алешку.

— У меня их вот сколько! — показал Алешка Петюнчику пучок стрел. — Прощаю.

— Дай стрельнуть, — попросил Петюнчик.

— Это оружие не для тебя. Я тебе рогатку сделаю.

— А самокат?

— Вот тебе самокат! — Алешка поднес к носу Петюнчика кулак. — Видал?

Петюнчик надул губы, собираясь зареветь.

— Ладно, сделаю тебе самокат, — сжалился Алешка. — Где мамка?

— К тетке Ольге пошла. Сказала, что скоро вернется.

— Ясно. Ты никуда не уходи и не шкодничай тут. Скажешь мамке, что я пошел на море. Понял?

— И я хочу на море, — заныл Петюнчик.

— В другой раз, — пообещал Алешка, — скажешь мамке, что я поплыл на острова, понес письмо Кузьме Петровичу. — И добавил грозно: — Запомнил?

Дальше Алешка сделал вот что: вошел в дом, разделся до плавок, вложил в резиновую купальную шапочку письмо Коли Ивановича, надел ее, намазался вазелином, чтобы не так мерзнуть в воде, взял арбалет и помчался к морю.

Через полтора часа он был на острове.

***

— Я тебя в бинокль уже давно заприметил, когда ты на втором острове песок руками рыл, — сказал Кузьма Петрович. — Зачем рыл? Прятал что-то или искал?

— Птенчик издох, так я его закопал, — соврал Алешка. Не мог же он признаться Кузьме Петровичу, что зарыл там арбалет. — А где... эти? — спросил Алешка.

— Лена и Степка?

— Да.

— Так бы и спрашивал. Пошли плавник собирать. Скоро придут. А ты зачем пожаловал?

— Да вот, — Алешка снял шапочку. — Письмо вам принес.

— Мог бы жене моей отдать, — проворчал Кузьма Петрович, распечатывая конверт. — Стоило ли из-за письма тащиться...

— Я подумал, может срочное...

— Срочные вести, как тебе известно, обычно сообщают телеграммами... А вообще-то спасибо, конечно.

Кузьма Петрович присел на опрокинутое вверх дном ведро, принялся читать письмо. Оно было короткое — всего в полстраницы.

— Так, так, — проговорил Кузьма Петрович, закончив читать. — Ясно. Шестнадцатого или семнадцатого, значит, приедет. Что ж, встретим. Коля Иванович приедет, — сказал он Алешке. — Ревновать я тебе запретить не могу, хотя, конечно, дурость все это, но чтоб никаких фокусов... Понял? Иначе будешь иметь дело со мной.

— Понял, — ответил Алешка. — Попить у вас найдется?

— Найдется. Там. — Кузьма Петрович кивнул на дверь. — В белой канистре. Кружка на столе.

В домике пахло свежей рыбой и луком. Алешка приподнял край полотенца, которым была накрыта миска, и увидел в ней очищенную кефаль. На дощечке около миски зеленела горка нарезанного луку, лежала пачка лаврового листа. «Живут же!» — с завистью подумал Алешка и выпил кружку воды.

— Гость у нас дорогой! — сказал Кузьма Петрович.

Алешка оглянулся и увидел Лену. Что-то тихонько ахнуло у него в груди.

— Кто, папка? — спросила Лена, успев подумать при этом, что, возможно, приехал Коля Иванович... Но это была нелепая мысль, потому что вряд ли Коля Иванович стал бы добираться сюда вплавь. И об этом она тоже успела подумать до того, как отец ответил:

— Алешка Голованов. Не рада?

Алешка вышел из сторожки и сказал:

— Привет!

— Привет! — ответила Лена.

Степка, не глядя на Алешку, кивнул головой и продолжал укладывать меж двух камней плавник — готовил костер для ухи.

— Зачем пожаловал? — спросила у Алешки Лена.

— Доставил нам письмо от Коли Ивановича, — ответил за Алешку отец. — Коля Иванович пишет, что шестнадцатого или семнадцатого будет у нас.

— Правда? — нараспев проговорила Лена. — А где письмо?

— Вот, — протянул ей отец письмо. — Почитай.

Лена сначала взглянула на адрес, убедилась, что письмо адресовано не ей, вынула из конверта листок и отвернулась, чтобы ни отец, ни Алешка не видели ее лица, когда она станет читать.

«Уважаемый Кузьма Петрович! — писал Коля Иванович. — Диссертацию я, слава богу, закончил. Уже получил отзывы — положительные. Защита состоится через месяц, а может быть еще позднее. Короче говоря, у меня теперь появилось свободное время. Надо мне набраться сил перед защитой. И вот я подумал, что мог бы провести недельки две у вас на островах, позагорать, порыбачить, повалять дурака. С пятнадцатого мне дают отпуск. Так что ждите меня шестнадцатого или семнадцатого. Хотел написать, что, возможно приеду не один, но боюсь, что из этой затеи ничего не выйдет.

Большой привет супруге и Леночке.

Ваш Коля Иванович».

Улыбаясь, Лена вернула письмо отцу, подошла к Алешке и протянула ему руку.

— Спасибо, почтальон, — сказала она.

— Кушай на здоровье, — ответил Алешка. — Ну, я пойду, — вздохнул он, как вздыхают, закончив важное дело. — Мне пора.

— Остался бы на ушицу, — предложил Кузьма Петрович.

— Спасибо, в другой раз.

— Я провожу тебя до стрелки, — сказала Лена.

Степка посмотрел им вслед и чиркнул спичкой. По сухим листьям тростника пополз быстрый желтоватый огонек.

— Ты большой молодец, — сказала Лена, когда у сторожки их уже не могли слышать.

— А Степка боится нос от земли поднять, — усмехнулся Алешка. — Чего он тут? Домой собирается?

— Завтра. Сегодня папка решил к Желтому мысу сплавать.

— Наговорил, наверное, на меня целый короб?

— На тебя? Он, если хочешь знать, ни разу даже не вспомнил о тебе.

— А ты? — спросил Алешка.

— Я? Зачем мне о тебе вспоминать? — улыбнулась Лена.

Алешка разбежался и прыгнул в воду вниз головой. Лена уже стала тревожится за Алешкину жизнь, когда его голова в синей резиновой шапочке вынырнула далеко от берега. Алешка не оглянулся, замахал руками, поплыл.

Лена подошла к воде, поймала головастого птенца, села на песок и заплакала.

Отчего девчонки плачут? Оттого, что у них глаза на мокром месте. И еще оттого, конечно, что им бывает больно, страшно и тоскливо. И еще они плачут от радости. Плачут, потому что не могут смеяться.

— Иди, гуляй, — сказала она наконец птенцу. Птенец отряхнулся, повертел головой и заковылял к воде.

Лена умылась, вытерла лицо подолом платья, посмотрела в ту сторону, куда уплыл Алешка, — он уже пропал из виду — и, сняв башмаки, пошла по кромке прибоя, печатая следы на мокром мелком песке. Несколько птенцов увязались было за ней, но она прогнала их.

***

Алешка перебрался на второй остров, выкопал из песка арбалет, ополоснул в воде и побрел дальше. «Надо было остаться на уху», — с досадой подумал он и проглотил слюну. Выпустил две стрелы по чайкам — не попал. Да и нельзя есть чайку: ее мясо воняет рыбой. Об утке и мечтать не приходится — утки близко не подпускают. А кулички такая мелкая мишень, что их стрелой не возьмешь. Но поесть все-таки надо, иначе сил не хватит... Пришлось ограбить несколько гнезд. Чаечьи яйца Алешка мог есть сырыми. Он опустил их в воду. Те, что остались на плаву, зашвырнул подальше — не тонут уже насиженные яйца. Утонувшие — три штуки, — взял, сел на берегу и выпил, разбивая их об арбалет.

— Не халва, конечно, — сказал он и поморщился: яйца были невкусные, теплые. Скорлупу зарыл, разгладил песок ладонью. Вспомнил о белой канистре с водой, вздохнул. Во рту вязало. Пожевал травинку, но она оказалась горькой. Алешка выплюнул ее, прополоскал рот морской водой, снова вспомнил о белой канистре...

— А! — вдруг хлопнул он себя ладонью по лбу, схватил арбалет и побежал на другую сторону острова. Там была небольшая бухточка, забитая камкой. Вода в бухточке была почти горячей. Едва Алешка вошел в нее, ощущая под ногами вязкий ил, как по голеням застучали мелкие рачки-дергунчики — креветки. Алешка выхватил из воды охапку камки и выбросил ее на берег. Потом еще и еще. Полупрозрачные усатые креветки — мечта уток и куличиков. Они становятся красными, если их сварить. Ими можно лакомиться сырыми. Именно этим, стоя на коленях и разгребая руками выброшенную на берег камку, Алешка и занялся.

Потом лежал на спине, прикрыв шапочкой глаза, думал.

Ничего ему уже не хотелось из того, что он замыслил раньше: ни в цаплю стрелять, ни Степку колотить. Припекало солнце, шумело море, кричали чайки... От просыхающей на берегу камки пахло рыбой и морским илом. Скрипел песок, когда Алешка шевелился, и так приятно впивался в кожу, словно почесывал. По животу кто-то бегал — должно быть, муравей, — но Алешка его не трогал. Пришел птенец, пощипал клювом пальцы на ноге — Алешка только шевельнул ступней. И ветерок то налетал, забираясь в волосы, то падал сверху и затихал, прикорнув рядом на солнышке.

Он снова вспомнил о Степке. Э-э, дурак ты, Степка! Чего мучаешься? Забрался на остров и ждешь, что тут тебе откроется счастье? А счастье-то вот оно где — быть совсем одному, ни о ком не думать, валяться на песке, и пусть на тебя падает ветер. Если хочешь знать, ты моя последняя забота. Я не горю особым желанием, но, чтобы успокоиться совсем, я тебя все-таки поймаю, доведу до дому и дам тебе пинка коленкой. Пойдешь ты к своей маме, к Софье Андреевне, она тебя причешет, даст чистую рубашку, и сядешь ты на крылечке, как святой, тихий и чистенький. И вернется к тебе, Степушка, ласковая мечта с крылышками...

Алешка заворчал, зашевелился. Снял с лица шапочку и посмотрел в небо. Там плыло белое облачко и таяло на лету. Когда оно совсем исчезло, будто и не было его, чуть в сторонке появилось новое, круглое, как пуговица.

Алешка смотрел на белое облачко, а мысли в нем рождались черные.

— Ты это брось, — сказал он себе, садясь. — Разнежился тут! — И икнул, потому что в животе было не хорошо. Он помял живот пальцами, кашлянул, посмотрел на разбросанную камку, в которой недавно искал креветок, и стало у него горько не только во рту, но и в душе. Лена все-таки не шла из головы. И пока он протирал кулаками глаза, она несколько раз появлялась перед ним и все по-разному: как на фотографиях: сначала смеющаяся — волосы трепал ветер, потом печальная, смотрящая ему прямо в глаза — аж жутко стало, затем лежащая на белом песке, как коричневая ящерица, и, наконец, убегающая по лапам прибоя.

— Перегрелся, — сказал себе Алешка. — Надо окунуться.

Он поплескался у самого берега, снова лег на песок — вода показалась прохладной, и опять, как по чьей-то команде, подумал о Лене. Он подумал: «Она красивая», и все. Со стороны моря летела цапля, Алешка поспешно зарядил арбалет.

***

Это случилось так неожиданно, что Алешка не поверил своим глазам: цапля перекувыркнулась несколько раз и упала в воду метрах в тридцати от берега. Алешка несколько секунд ошалело смотрел на бьющуюся птицу, потом отбросил арбалет и побежал к ней. Цапли, хоть и бродят по воде, не умеют плавать. А там, где она упала, было глубоко — Алешке по плечи. У цапли, как у курицы, намокли перья, она махала одним крылом, переворачивалась, сучила длинными неуклюжими ногами, выворачивала из воды шею, и Алешка не сразу решился подойти к ней: боялся, что она долбанет его клювом. Потом обхватил одной рукой поперек туловища, другой поймал за голову и понес к берегу. Еще бредя по воде, увидел, что стрела торчит у цапли из-под правого крыла.

На берегу Алешка, уложив цаплю на бок, зажал ее голову под мышкой, поднял раненое крыло, рывком выдернул стрелу и зашвырнул в воду. Потом поставил цаплю на ноги и отпустил.

Цапля уложила крылья и повернула к Алешке голову.

— Ну, ну! — сказал Алешка и на всякий случай отодвинулся подальше. — Иди! — махнул он рукой. — Проваливай!

Но цапля не двинулась с места.

— Уж не Кочерга ли ты? — спросил Алешка. — И как это я в тебя, дуреху, попал? Считай, не целился... Ну, иди, иди отсюда! Или ты Кочерга? Цап-цап! — позвал Алешка и увидел, как цапля дернула головой и приоткрыла клюв, словно хотела откликнуться. — Фу, черт! — удивился Алешка. — Значит, это все-таки ты. Судьба, значит, у тебя, дурехи, такая. Я уже не собирался за тобой охотиться, сама нарвалась на стрелу. Ну, катись отсюда!

Цапля поглядывала на Алешку то одним глазом, то другим, словно внимательно слушала его.

— Хорошо, что не в живот попал, — продолжал Алешка. — А то бы каюк тебе. Ладно, пока! — Алешка встал и отправился на другую сторону острова. Цапля помедлила немного и побрела за ним.

— Не понимаешь ничего, да? — сказал Алешка, остановившись. — Не понимаешь?

Цапля подошла совсем близко и стояла, опустив к земле голову, словно провинилась в чем-то.

— Это я тебя подбил, глупая птица. — Алешка присел на корточки и протянул к цапле руку. Она отвела немного голову, но с места не сдвинулась.

— Ты уж прости меня, старая. Я понимаю: ты думаешь, что я твой спаситель. Конечно, я тебя спас, о то бы ты, наверное, не выбралась. Но подстрелил тебя я... Вот такая сложная штука. Слушай, ты креветки лопать будешь? Могу предложить. Пойдем.

— Цап-цап! — звал Алешка, оглядываясь, и цапля шла за ним.

Алешка выбросил на берег несколько охапок водорослей. Цапля словно только и ждала этого. Она принялась деловито совать клюв в мокрую камку.

— Соображает! — восхитился Алешка, садясь на песок. — Значит, еще не выжила из ума, хоть и старая.

Перья на цапле стали заметно подсыхать. Она поводила клювом по грудке, затем посмотрела себе на спину, приподняла правое крыло, переступив при этом с ноги на ногу, — видно, было больно — и сунула под него голову.

Алешка, лежавший до этого на спине, приподнялся на локтях и участливо спросил:

— Ну как?

Потом он видел, как цапля, войдя в бухточку и окуная голову в воду, поливала скатывающимися с клюва каплями место, где была рана от стрелы.

У Алешки сжалось сердце. «Она мудрая, — подумал он, она все понимает...».

В бухточке цапля кормиться не стала. Вышла на берег и побрела к востоку, в сторону большого острова. Алешка помахал ей рукой.

***

Стоя в воде по пояс, Степка нагнулся, окунул голову, втянул носом воздух, и маска плотно прижалась к лицу. Немного воды успело просочиться внутрь, но он не стал ее выливать — она пригодиться, когда запотеет стекло: Степка качнет тогда головой, и стекло снова станет прозрачным. Сделал короткий резкий выдох — продул трубку, оттолкнулся ногами, и пенный валик забурлил у него перед глазами. Расставил руки ладонями вперед, остановился, приподнял немного лицо. Серебристая пленка водной поверхности разделяла два мира: прозрачный до самых дальних далей, светло-голубой — мир солнца и другой — сиреневый вблизи, темно-зеленый до черноты в глубине, неподвижный, немой — подводный мир. Степка согнул ноги в коленях, выбросил руки вперед, сжал плотно пальцы и почувствовал ладонями упругость воды. Прогнулся в поясе и заскользил в глубину, остановив дыхание. Увидев свою колеблющуюся тень на песчаном волнистом дне, окруженную пляшущими желтыми бликами, бороздки, оставленные раками-отшельниками, и самих раков в завитых спиралькой серых раковинках, ползущих по дну по каким-то своим делам. Бороздки — как паутина, как следы солнечных бликов. Степка парил над камнями, над бурыми водорослями, огибал корявые, облепленные мидиями камни, попадая то в теплые, то в холодные струи, словно в потоки подводного ветра. Водоросли задерживают этот ветер, и над ними тепло, а над ямами, словно из колодца, тянет холодом.

Плавное волнообразное движение всего тела — и Степка под козырьком черной каменной глыбы. Ухватился за выступ, застыл на мгновение, всматриваясь в мерцающую даль. Там — ничего. Оттолкнулся от камня ногами, перевернулся лицом кверху и увидел из глубины солнце — расплывшееся по водной поверхности золотое вздрагивающее пятно. Степка приближался к нему. Оно не жгло — это холодное рыбье солнце. Степка коснулся его лицом, и вдруг пятно лопнуло голубой вспышкой неба и тотчас стало недосягаемым.

Степка подышал немного и снова нырнул. Рыбешки не боялись его, медленно и грациозно шевеля плавниками. Но едва он протягивал к ним руку, как они превращались в невидимок. Черные и толстые морские собачки отдыхали на камнях и глиняных кочках, слегка приподнявшись на плавниках, словно на лапках. Горбатый колючий ерш юркнул в заросли, и Степка отплыл подальше, боясь наколоться на его иглы. Из-за камня появился пестрый, весь в зеленых и красных пятнах морской петух со взъерошенными плавниками-перьями, уставился на Степку выпученными глазами, изогнулся, едва не коснувшись головой хвоста и снова ушел за камень, выбросив оттуда облачко ила и мелких водорослей.

Серебристая кефаль кажется в воде полупрозрачной. Степке почудилось, что она возникла из ничего — из синих теней и золотых трепетных бликов. Она вдруг обозначилась на фоне бурого глиняного выступа и застыла, шевеля наджаберными блестящими щитками. Темный круглый глаз, окаймленный широким бронзовым кольцом, уставился на Степку. В глубине его пульсировал фосфорический огонек.

Он не мог больше оставаться под водой, взмахнул руками, как крыльями, и выскочил на поверхность, вспенив вокруг себя воду.

— Ну что? — крикнула с берега Лена. — Есть? Я тоже иду!

— Есть! — ответил Степка, вынув изо рта трубку. — Сейчас! — и опять погрузился в воду, работая руками и ногами. Лена надела маску, привязала к запястью левой руки авоську и вошла в воду.

Они подплыли к камням, облепленным мидиями. Степка нырнул, принялся срезать их. Подавал мидии Лене, лежавшей на воде лицом вниз. Поворачивая время от времени голову, он видел за овальным стеклом маски ее глаза. Ему казалось, что там, на земле, она никогда так пристально не смотрела. Степка втыкал нож в щель между камнями, держался одной рукой за него, а другую, зажав в кулаке четыре-пять мидий, протягивал Лене. Она брала их, касаясь пальцами Степкиной ладони. И все время глядела на него. Очень пристально, странно. Под водой все кажется больше чем на земле: и мидии, и руки, и нож. И глаза. Что можно прочесть в них, когда кругом сумрак и тишина? Она смотрела на Степку сверху, словно сквозь серебристое облако, будто с высокого неба, как существо из другого мира.

Лена потянула Степку за руку. Он выдернул из расщелины нож и всплыл.

— Хватит, — сказала Лена. — Полная авоська.

Они вышли на берег, сняли маски и пошли по горячему песку, огибая озеро. Остановились у зеленой поляны, покрытой стелющейся мягкой травой.

— Обойдем ее, — сказала Лена.

Степка не спросил, почему надо обойти поляну стороной. Это и так было понятно. Едва они подошли к ней, как маленькие серые кулички заметались в воздухе, подняв невообразимый писк. Поляна была их домом.

— Я хочу осмотреть поляну, — надумал вдруг Степка.

— Нельзя.

— А я хочу, — заупрямился Степка.

— Ну хорошо, — согласилась Лена: ей и самой хотелось побродить по мягкому травяному покрову. — Только пойдешь за мной. Шаг в шаг, и ни одного в сторону. Договорились?

Маски, нож и авоську с мидиями они оставили на берегу и поднялись на поляну.

Зеленый с голубоватым отливом покров пружинил под ногами. Примятая трава источала приятный запах и тепло. Хотелось лечь и поваляться по ней — такой она была мягкой. Попадались песчаные прогалинки, кусты тонких безлистых стеблей с фиолетовыми колосками, покрытые белым мохом глиняные кочки. Но настоящее диво было в другом. Гнезда. Лена обнаруживала их то справа, то слева, то прямо перед собой. Сама удивлялась. И Степка смотрел на них как заколдованный.

— Это маленький куличок, — объясняла Лена, присев у гнезда с тремя яичками в зеленую крапинку. — А это — шилоклювик. — В свитом из травинок гнезде лежало два яичка в коричневую крапинку. Одно яйцо было надтреснуто. Лена поднесла его к уху и улыбнулась.

— Что? — нетерпеливо спросил Степка.

— Пищит и дышит, — ответила Лена. — Не раздави, — и передала яйцо Степке.

Он приложил его к самому уху. Яйцо было легким, теплым и шершавым. Степка почувствовал подушечками пальцев, как в яйце что-то бьется, будто в нем стучало маленькое сердце — так это, наверное, и было! — и услышал тихое попискивание и едва уловимый шорох.

— Хватит, — сказала Лена и отняла у Степки яйцо. — Еще раздавишь...

Потом они увидали двух птенцов маленького куличка. Серый пушок на них еще не просох. Они сидели на яичной скорлупе, и головки их болтались на тонких и голых шейках.

— Боже мой, — сказала Лена, — какие крохотульки!

И тогда один из птенцов поднялся, уперся грудкой в кромку гнезда, засучил ножками и вывалился из него. Тут же поднялся и, проваливаясь в траве, стал удирать.

— Куда же ты? — поймав птенца, пожурила его Лена и посадила в гнездо. — Не смей! Мы уходим.

А метрах в десяти бегала куличиха, припадала к земле, распластав крылья, падала без сил и, казалось, говорила: ловите меня, ловите! Оборачиваясь и, увидев, что никто ее не преследует, вновь подкрадывалась как можно ближе и бросалась с криком прочь — старалась увести людей от своего потомства.

— Мы уходим, уходим, — сказала ей Лена.

Они отошли на песчаную прогалину и легли.

— Сейчас она успокоится, — сказала Степке Лена.

Куличиха, пригнув голову, подбежала к гнезду, притихла. А в небе уже разразился неистовый галдеж. Больше всех старались чайки, хотя чаечьих гнезд на поляне и в помине не было. Красноклювые гуртовики стремительно бросались вниз, пронзительно верещали и рвали крыльями воздух над самыми головами непрошеных гостей.

— Надо удирать, — сказала Лена.

***

На коленях у Кузьмы Петровича лежала раскрытая книга.

— Ну, что там происходит? — спросила Лена.

— Эдмон явился к Кадрусу с бриллиантовым перстнем, — ответил отец. — Начинается месть... — он захлопнул книгу и положил ее на лавку. — А вы, я визу, отлично поработали. С богатым уловом! Жарить?

— Жарить, — ответила Лена.

***

Огонь развели меж двух камней, положили сверху кусок жести, высыпали на нее часть мидий. Дым от горячих щепок и сухого тростника смешался с паром. Красные щупальца огня заползали на жаровню, оставляя на ее краях черные следы. Горка мидий зашевелилась, послышалось шипение и тонкое посвистывание.

— Коля Иванович называл те камни подводными подсолнухами, — сказала Лена и посмотрела на Степку. — Похоже?

— Похоже, — кивнул головой Степка. Мидии действительно напоминали семечки подсолнуха, только были крупнее их раз в сто, а то и в двести. Кузьма Петрович помешивал их палочкой. Накаляясь, они раскрывали свои створки — черные снаружи и блестящие, как голубой перламутр, внутри, и тогда между ними обнажался оранжевый комочек. Прокаленные мидии Кузьма Петрович сталкивал с жаровни в алюминиевую миску. Они падали со звоном, раскалывались. От них поднимался тонкий грибной дух.

Покончив с мидиями, Кузьма Петрович установил под костром металлическую треногу с котелком на крючке, положил туда кусок масла и принялся мыть рис.

— А ты что все молчишь? — спросил он Степку. — Ты, брат, разговаривай. Вон Алешка Голованов — тот посмелее тебя. Ходил я с ним прошлой осенью на зайца... Анекдоты всякие знает, балагурит. Говорят, что ты стихи сочиняешь. Лена говорила. Не врет?

— Раньше сочинял, — ответил Степка. — Бросил.

— Что ж так?

— А! — Степка махнул рукой. — Ну их!

Кузьма Петрович сидел на корточках, сливал с риса воду, прижав к краю миски ладонь. Степка стоял рядом с кружкой в руке.

— Это ты про стихи так-то? — Кузьма Петрович посмотрел на Степку через плечо. — Зря.

— Без моих стихов обойдутся. Вон их сколько уже насочиняли.

— Ложку принеси, — попросил Степку Кузьма Петрович, — и захвати еще кружку воды.

Степка принес ложку и воду. Кузьма Петрович разровнял рис, долил в котелок воды, сказал, словно забыл о разговоре, который был минуту назад:

— Плов будет — пальчики оближешь. Вкуснее вкусного, как говорил... Коля Иванович, — крякнул, прикрыл котелок миской, встал. — Ты вот что, — положил он Степке на плечо тяжелую руку, — не брыкайся. Не люблю я этого. Лена брыкается, ты начинаешь брыкаться. Что за жизнь будет?

***

Кузьма Петрович отправлялся на лодке к Желтому мысу, врезавшемуся в залив на юго-востоке. Высокий глиняный берег мыса едва маячил над горизонтом. Даже глядя на него в бинокль, трудно было отделаться от мысли, что мыс движется, как большой желтый корабль. Он то дрожал в мареве, то разрывался на части, а то вдруг, словно на крутой волне, поднимался и несся над морем, легкий, полупрозрачный. За мысом была мелководная илистая бухта. В тихую погоду вода далеко отступала от крутых берегов, оставляя на отмелях гниющие водоросли, в которых кишмя кишела мелкая морская живность. На отмелях кормились многочисленные стаи куликов, а поодаль, на теплом мелководье, собирались с выводками утки.

— Показалось мне вчера, что стрелял там кто-то. Побуду дотемна и вернусь, — сказал Лене и Степке Кузьма Петрович, садясь на весла. — Живите мирно.

— Есть жить мирно, — ответила Лена и скосила глаза на Степку.

Они столкнули лодку в воду, помахали Кузьме Петровичу руками.

Степка и Лена еще долго стояли на берегу, глядя на удаляющуюся лодку.

— Скорее возвращайся! — крикнула Лена. — Слышишь?

— Не услышит, — сказал Степка.

— Как только стемнеет, разожжем здесь костер. Пойдем собирать плавник. Ты отправляйся туда, — показала рукой Лена, — а я пойду в другую сторону.

Степка собирал все, что могло гореть: щепки, доски, куски затвердевшей смолы, побывавшие где-то в других кострах обгоревшие чурки. Нашел даже два резиновых пляжных шлепанца — один красный, другой синий. Все это выбросил на берег шторм — великий мусорщик.

— А теперь я уйду, — сказала Лена, когда со сбором топлива было покончено. — Не ходи за мной, ладно?

Степке показалось, что она виновато улыбнулась. Из-за этого он не спросил ее ни о чем, ответил:

— Ладно.

— Если хочешь, оставайся здесь или возвращайся к сторожке, только не ищи меня.

Лена ушла. Степка долго сидел у самой воды, потом сказал вслух:

— Пойду за спичками. — И побрел к сторожке.

Дверь была распахнута. Под столом дремал птенец мартына. Степка посадил птенца на стол, подул ему в нос. Птенец раскрыл клюв, помотал головой, словно прогонял дремоту, приоткрыл глаза и тут же снова спрятал их под синеватую пленку-веко. Видно, Степка не возбудил в нем никакого интереса.

Степка искренне огорчился, подумав, что даже глупому птенцу с ним скучно. Вздохнул. Снял мартуненка со стола и вынес из сторожки.

— Ступай, — сказал он, опустив птенца на песок. — Раз такое дело, топай отсюда.

Мартыненок поднялся на ноги, закачался, будто на волне, — никак не мог проснуться, — снова помотал пушистой круглой головой и пошел к берегу.

— Привет Чаймору, — проговорил ему вслед Степка.

Так он маялся от безделья и одиночества и еще от тайного желания узнать, куда ушла Лена. Когда желание тайное, решения тоже принимаются в тайне. И поэтому Степка сказал себе: «Пойду поброжу по острову. Просто так, без всякой цели. Чтобы убить время».

Снова Степка оказался у озера. Озеро излучало пурпурный свет. Опрокинутое отражение тростников — черная лента с черной бахромой, — казалось, повисло над светящейся бездной. Иллюзия бездны была так сильна, что Степка сделал шаг назад, затем наклонился, поднял камень и швырнул в воду. Синяя вспышка, всплеск — и над пурпурной бездной поплыли круги, окантованные все утончающимися темно-зелеными нитями. Нити не выдержали растяжения, порвались, свернулись, поплыли переливчатыми бликами и исчезли.

Степке захотелось, чтобы все это увидела Лена. Она и никто другой, — будто он сам сотворил то, что видел. Сотворил не случайно, а для нее одной. Только и этого ему показалось мало. Он пустил по озеру белых лебедей-кликунов. Они выплывали цепочкой из темных тростников — белоснежные, длинношеие, златоклювые. Первый из них ударил крыльями по воде и окропил себя пурпурным бисером светящихся капель. То же сделал второй, третий... И вот они плывут по черной ленте отраженных берегов, как бы ведут хоровод, а в самом центре озера стоит цапля и держит в длинном клюве зеленую звезду...

— Цап-цап-цап, — тихо позвал Степка...

***

... Алешка увидел цаплю в протоке между островами. Зайдя в воду и не решаясь идти дальше, она смотрела на остров: там находился ее дом, ее заморное озерцо, окруженное тростниками, ее знакомые — утки, кулички, Чаймор. Уже село солнце, птицы возвращались к гнездовьям. А как же она?

Алешка подошел к цапле осторожно, чтобы не вспугнуть, остановился шагах в трех. Цапля повернула к нему голову, повела здоровым крылом. То, другое, свисало, касаясь воды.

— Я тебя перенесу, — сказал Алешка, — если ты не станешь дрыгаться.

Цапля словно поняла его: сама подошла к нему, потрогала клювом его ногу. Он наклонился, опустил руку в воду и взял цаплю под пушистый теплый живот.

***

Ни Кузьма Петрович, ни Лена, ни тем более Степка не могли бы сказать Алешке, что переплыть протоку, загребая лишь одной рукой, легкое дело. Уже хотя бы потому нелегкое, что, гребя одной рукой, Алешка все время отклонялся от курса. А перевернуться и посмотреть он не мог, потому что на груди у него сидела цапля. Он придерживал ее левой рукой, а правой греб и работал ногами, словно крутил педали велосипеда. Волны обгоняли его, захлестывали глаза и ноздри. Алешка фыркал, плевался, тяжело дышал и чувствовал, как в груди у него стучало сердце. Время от времени он переставал плыть, отдыхал, поворачивался боком к острову и видел розовую полоску песчаной стрелки. Она приближалась не так быстро, как бы ему хотелось. И как, наверное, хотелось цапле, которая то и дело вытягивала шею, чтобы взглянуть на остров. Алешка решил, что по клюву Кочерги можно ориентироваться как по компасу — он все время был обращен к острову. Так они и плыли — Кочерга была капитаном, а Алешка кораблем, вернее, теплоходом, внутри которого стучал так, что было слышно на верхней палубе, могучий двигатель.

Во время коротких передышек Алешка разговаривал с цаплей.

— Ты меня не долбанешь в глаз? — спросил он ее. — И за нос не вздумай хватать — это не лягушка. — Они были уже на середине протоки, когда Алешка, отдыхая, сказал ей: — Если не улетишь, если не сможешь улететь, я заберу тебя осенью и буду кормить. — Потом он спросил ее: — сколько тебе лет? Если ты старше, я должен говорить тебе вы: «Сколько вам лет, уважаемая Кочерга?».

Выйдя на берег острова, Алешка не сразу отпустил ее. Он донес Кочергу до озера, раздвинул плечами тростники — а комаров там было, комаров! — поставил на ноги и сказал:

— Шлепай, старуха!

И цапля пошлепала. Озеро еще светилось густой малиной заката, а тростники уже были черными.

— Цап-цап-цап! — позвал цаплю знакомый Алешке голос. И Алешка потер ладонь о ладонь, прошептал:

— Сейчас, голубчик, мы тебя сцапаем!

Это был Степка.

Алешка подкрался к нему сзади. Долго сидел, притаившись в тростниках, высматривал, нет ли кого поблизости, прислушивался, прикидывал, как лучше схватить Степку. Убедившись, что Степка один, — стоявшая посреди озера цапля в счет не шла — Алешка подполз к нему на четвереньках неслышно, как ящерица, сел на корточки и толкнул под коленки. Степка упал. Алешка навалился на него, прижал к земле и сказал:

— Попался, наконец! Теперь не уйдешь!

Степка и сам понял, что попался, притих, спросил дрожащим от волнения голосом:

— Чего ты хочешь?

— Пойдешь со мной, Стенчик, — ответил Алешка. — К мамочке пойдешь. Погулял и хватит. Домой пора, родители очень волнуются.

Степка трепыхнулся под ним, застонал, пытаясь вывернуться, но все оказалось напрасным.

— Я ненавижу тебя! — прошипел Степка и боднул Алешку в подбородок.

— Та-ак! — сказал Алешка. — Я хотел с тобой по-хорошему, а ты драться? — и словно нечаянно зацепил его локтем по скуле.

— Чего ты хочешь от меня? — снова спросил Степка.

— Позже узнаешь. Вставай! — Алешка дернул Степку. — Вставай! Теперь ты от меня ни шагу. Я не сделаю тебе ничего плохого, если ты не станешь кричать и кусаться. А будешь звать на помощь Кузьму Петровича, получишь по крикливому месту. И не бей меня ногами — руки выдерну.

Степка сначала упирался, но вскоре понял, что это бессмысленно, и зашагал рядом с Алешкой, не сопротивляясь. Когда они подошли к стрелке, второй остров был едва различим в сумерках.

Все так же, не выпуская руку Степки, Алешка втащил его в воду.

Когда они добрались до острова, Алешка толкнул Степку на песок и сел рядом.

— Отдохнем, — сказал он. — Ты весь мокрый, как суслик. Надо было раздеться.

— Ты же не дал. — Степка снял с ног башмаки и вылил из них воду. Потом стащил с себя рубашку и брюки, принялся их выжимать. — Ты совсем озверел, Алешка. Играешь со мной, как кошка с мышью, издеваешься. Рад, что я не могу тебя осилить, пользуешься этим, да?

— Понятное дело, — ответил Алешка, — каждому — дело по душе.

— Дальше не поплыву, — Степка тряхнул брюками. — Я боюсь плыть в темноте.

— Так я же с тобой!

— С тобой еще страшней. Я не знаю, что у тебя на уме. Вдруг возьмешь и утопишь.

— Это я могу, — сказал Алешка. — Это мне раз плюнуть.

— Тебя на это хватит, — Степка стал одеваться.

— Брось, — посоветовал Алешка, — простудишься.

— А тебе не все равно?

— Холодно стало. Бр-р-р! — Алешка потер ладонями плечи. — Да не одевайся же ты! Давай поборемся.

— Хочешь мне ребра переломать?

— Не волнуйся за свои ребра, — Алешка вырвал из рук Степана брюки. — Я научу тебя бороться. У меня в брюхе пусто, так что ты легко со мною справишься. Хочешь?

— Не хочу. Отдай брюки.

Степка не успел протянуть руку, как Алешка вскочил и повалил его на спину.

— Это я нарочно, — сказал он. — Не бойся. Теперь попробуй быстро свести ноги в коленях, упереться пятками и подбросить меня животом. Как подбросишь, сразу переворачивайся и кувырком через голову отлетай в сторону. Понял?

— Понял, — ответил Степка. — Но ты теперь знаешь, что я буду делать сейчас, и приготовишься...

— А ты неож... — Алешка не договорил, потому что Степка выполнил подсказанный прием, зацепил локтем по носу, откатился и вскочил на ноги.

— Нормально, — сказал Алешка, поднимаясь и ощупывая нос. — Молодец. А теперь я брошусь на тебя, а ты постарайся поймать меня за руку, повернуться спиной и перебросить через плечо. Я легкий, в животе вакуум, осилишь.

Алешка подошел к Степану и показал, как надо делать.

— Понял?

— Нападай, — расхрабрился Степка.

У него не хватило сил перебросить Алешку через плечо, и они упали оба.

— Еще, — сказал Алешка. Но на этот раз он схитрил: не добежал до Степки шага два, подпрыгнул и лягнул его ступней в бок. Степка свалился как подкошенный.

— Вот, — сказал Алешка, помогая Степану встать. — Больно?

— Не очень.

— К такому тоже надо быть готовым. Если заметил, что я подпрыгиваю, падай или тоже прыгай, в сторону.

— Отпусти меня, — сказал Степка. — Ведь меня будут искать, подумают бог знает что...

— Эх! — вздохнул Алешка. — А мне одному плыть? Я еще не знаю, видны ли огни деревни. Если нет, заблудиться можно, уплыву в Турцию...

— А ты по звездам, — посоветовал Степка. — Выбери звезду по курсу и плыви.

— Перепутаю, — ответил Алешка, поглядев в звездное небо. — Они все для меня на одно лицо. Да и не поговорил я еще с тобой.

— Давай поговорим. Может, луна взойдет... Горизонт будто светлеет. Лучше бы ты со мной вернулся...

— А что скажем?

— Придумаем что-нибудь. Поедим там...

— Да, поесть не мешало бы, — Алешка сел, похлопал ладонью по песку, приглашая Степку сесть. — Ну, что ты там делал? — спросил он, когда Степка сел рядом. Чем занимался?

— Ничего не делал, — ответил Степка, думая о том, что если Алешка не отпустит его по-доброму, он все равно удерет, ведь Лена осталась на острове одна. — Ничего я там не делал, — сказал он, вставая. — И отвяжись от меня!

Алешка дернул Степку за ногу и тот шлепнулся на песок.

— Не гоношись, — предупредил Алешка. — Я с тобой по-хорошему разговариваю, а ты ерепенишься.

— Не поплыву я с тобой. Лучше утону, а не поплыву, — заговорил сквозь зубы Степка, весь дрожа. В эту минуту он ненавидел Алешку так, как только вообще мог ненавидеть — люто, смертельно.

— Понял, — сказал Алешка и замолчал. Ему больше не хотелось удерживать около себя Степку, но еще больше не хотелось оставаться одному. Домой он доберется и без Степки — ночь тут не помеха. Только дело не в этом. Алешке хотелось на остров к Лене. Не было в этом ничего странного. И совсем не удивительным было то, что Алешка вздохнул. Даже напротив, — он не мог не вздохнуть. Своим дурацким поступком — тем, что прочел письмо Лены, — он, если говорить о родных, даже Петюнчика обидел. Кузьма Петрович, конечно, его презирает. Степка ненавидит. Лена пока ничего не знает про письмо, ждет Колю Ивановича и совсем не думает о нем, об Алешке. И когда узнает — Алешка, наверное, вообще перестанет для нее существовать. Вдобавок он еще зачем-то Кочергу подстрелил... Попробуй тут не вздохнуть.

Степка скатал рубашку и брюки, перевязал их ремнем, надел мокрые туфли. Алешка не мешал, будто не видел, чем тот занимается, к чему готовится. Пусть идет, думалось Алешке, пусть пожалуется на него Лене и Кузьме Петровичу: дескать Алешка мял меня, валял в песке, утащил на другой остров, съездил локтем по скуле, а я не мог ничего поделать, потому что слабенький, хиленький, драться не умею...

Степка решил, что если Алешка еще раз попробует схватить его, он будет драться до последних сил. С этой мыслью он встал и пошел к протоке.

— Подожди! — крикнул Алешка, когда Степка был уже шагах в двадцати от него. — Сказать что-то хочу! Пальцем не трону, честное слово.

— Ну? — остановился Степка.

— Если я поплыву с тобой, что мы скажем Кузьме Петровичу?

— Я не хочу, чтоб ты плыл со мной, — ответил Степка.

Такого ответа Алешка не ожидал. Обиделся на Степку, подумал, что за такой ответ следовало бы проучить его еще разок, но честное слово есть честное слово, сказал же, что пальцем не тронет.

— Ну и катись! Сам что-нибудь придумаю, — толкнул он Степку в плечо. — Тоже голова есть на плечах. Катись!

Это означало, что Алешка поплывет следом за Степкой. Не сразу, конечно, а погодя, через полчаса, скажем, или через час, когда придумает, что сказать Кузьме Петровичу.

Разумеется, Степка мог бы сказать Алешке, что Кузьмы Петровича на острове нет, что он уплыл к Желтому мысу и вернется не скоро. Но с какой стати он должен был ему об этом говорить? Пусть ломает свою глупую голову.

Степка продел левую руку под ремень, которым была связана одежда, и вошел в воду. О том, что брюки и рубашка намокнут, он уже не беспокоился — они и без того были мокрыми по Алешкиной милости.

— Не утони! — крикнул Алешка. — Стрелку видишь?

«Нет», — хотел ответить Степка, но Алешке, наверное, и без того было ясно, что он ничего не видит — остров Старой Цапли растворился в темноте. И хотя вода была теплой, у Степки по спине поползли мурашки, когда он подумал, что может не попасть на остров. — Не утону, — ответил Степка, не оборачиваясь, — не беспокойся, — и услышал за спиной плеск воды — это Алешка чапал к нему.

— Вдвоем веселей, — сказал Алешка. — Я могу подумать и на том берегу. Да и на воде можно думать...

Они поплыли рядом.

— Светится, — сказал Алешка.

— Вижу.

Их руки, рассекая воду, оставляли за собой зеленоватый след, будто воздушные пузырьки становились на какое-то время светящимися лампочками.

— Красиво, — восхитился Алешка, — таинственно.

— Да, — согласился Степка и вдруг сказал: — Кузьмы Петровича на острове нет. Он уплыл к Желтому мысу.

***

Они вышли на остров правее стрелки.

— Снесло все-таки, — сказал Алешка.

Степка подумал о том, что Алешка, пока они плыли, не раз толкал его плечом и советовал держаться левее. Разумеется, Алешка заботился и о себе. Но без него Степка мог бы проплыть мимо острова — ни костра, ни огня в сторожке не было видно. И все-таки Алешка не заслужил благодарности, потому что не по своей воле Степка оказался на втором острове.

Шли молча, разговаривать ни о чем не хотелось. Степка шагал впереди, стараясь не забредать в воду, вслушивался в тишину и никак не мог понять, почему Лена до сих пор не разожгла костер, почему в сторожке нет света — по Степкиным предположениям, и костер, и свет в окне сторожки они давно должны были увидеть.

Алешка, наверное, думал о том же, потому что сказал:

— Может быть, спит.

— Мамочка моя! — вскрикнул вдруг Степка и побежал. Причина была простая: отправляясь искать Лену, он унес из сторожки единственный коробок спичек и оставил его у кучи сложенного на берегу плавника. Теперь ему было ясно, почему не горит костер и почему в сторожке нет света — Лена не нашла спичек.

Он окликнул ее издали.

— Это ты, Степка? — холодно спросила Лена.

— Я, — ответил он виновато.

— Явился, значит. А я думала, что ты удрал домой, — проговорила она с издевкой.

Степка промолчал. Подошел к куче плавника, опустился на колени, стал шарить ладонями по песку.

— Я оставил здесь спички, — объяснил он Лене. — Поджечь?

— Давно пора, — ответила Лена. — Где ты был?

— Спросишь у Алешки. Он сейчас придет. — Степка чиркнул спичкой. — Слышишь, шлепает?

— Привет робинзонам! — бодро сказал Алешка и сразу же подсел к начавшему разгораться костру. — Дрожу весь, страшная вибрация, — признался он Степке. — А ты? — дым пахнул ему в лицо, Алешка закашлялся, стал тереть глаза, но от костра не отодвинулся. — Мне бы пиджачок какой-нибудь, — повернулся он к Лене. — Можно? И хлеба кусок — для полного счастья. А то помру...

— Извинились бы сначала, бессовестные, — сказала Лена.

— На колени! — крикнул Алешка, толкнул Степку в затылок и сам уткнулся головою в песок. — Прости нас, грешных, и помилуй...

— Несчастные, — вздохнула Лена. — Прощаю вас и жалую прорезиненным плащом с папкиного плеча и котелком плова с мидиями.

Прикрыв спины плащом, Степка и Алешка грелись у костра и ели плов из котелка, который Алешка держал на коленях.

— А теперь расскажи, откуда ты взялся, — сказала Лена Алешке, когда его ложка стала реже окунаться в котелок. — И как это Степка оказался с тобой? Договорились, что ли?

— Договорились, — обрадовался легкому объяснению Алешка.

— Как же вы могли договориться, если при встрече даже словом не обмолвились? Я же видела — носы друг от друга воротили.

— Вообще-то, если говорить правду, я выполнял секретное задание, которое получил от Степкиной мамы, от Софьи Андреевны, значит, — Алешка принялся сочинять на ходу. — Пришла она ко мне утром и сказала: «В результате тщательного взвешивания всех фактов и длительных размышлений я пришла к печальному выводу, что на Кузьму Петровича положиться нельзя».

— Врет, — сказал Степка.

— Ей богу! А потом сказала еще: «Убедительно прошу тебя, Алеша, сплавай на остров и приведи мне моего любимого сыночка Степочку».

— Брось, — обиделся Степка и перестал есть.

— Не перебивай его, — попросила Степку Лена, — пусть врет.

— И вот я приплыл сюда, спрятался в камышах, выследил Степку, схватил и унес.

— Недалеко, видно, унес, — заметила Лена. — Что-нибудь помешало?

— Хватит! — потребовал Степка, и Алешка, открывший было рот, замолчал.

Костер — как хороший товарищ. Он веселый и неугомонный рассказчик: воздвигает на твоих глазах замки, мосты, тут же разрушает их, низвергает в пучину пламени, принимается строить новые. Трещат барабаны, поют трубы, взлетают в воздух фейерверки искр: это кто-то салютует в честь каких-то побед. А вот кажется и сами победители: они бегают, размахивают яркими фонариками, пляшут, посвистывают, пощелкивают, стреляют в воздух. Что ж это за такой веселый народ? Какой праздник у них сегодня?..

— Что-то долго нет папки, — забеспокоилась Лена.

Алешка уже не ел. Отставив котелок в сторону и завернувшись в плащ, дремал, уткнувшись лицом в колени. Но сквозь дрему уловил тревогу в голосе Лены, поднял голову и сказал:

— Домой, наверное, заехал. — И лег на бок, подложив под щеку согнутую в локте руку.

— Спи, — сказала ему Лена. — Когда ты спишь, у тебя умное лицо.

Алешка улыбнулся.

Всходила красная, как разрезанный арбуз, луна. Море под ней вспучилось, поднялось крутой волной, с которой во все стороны растекался розовый сок. Она еще не светила, казалась полупрозрачной, легкой. Чудилось, если бы за нею появилась звезда, то и звезду можно было бы видеть сквозь нее, как сквозь тонкое облако.

Алешка услышал вдруг за собой легкий шорох, повернул голову да так и замер. На песчаном пригорке шагах в трех от него, освещенная костром, стояла цапля. Одним крылом она касалась земли. Длинноклювая голова ее покачивалась на вытянутой тонкой шее.

— Пришла, — прошептал пораженный неожиданным видением Алешка и сел. Плащ свалился с его плеч. Алешка открыл рот, собираясь, видно, сказать еще что-то, но ничего не сказал, так и остался сидеть с открытым ртом.

Степка и Лена тоже увидели ее. Переглянулись. Степка поежился, ощутив спиною холод, придвинулся к костру. Лена откинула со лба волосы, часто замигала глазами.

Цапля продолжала стоять. У ее ног на песке горел зеленый огонек.

Лена тихо засмеялась. Не так, как смеются, когда бывает весело. Наверное, не ей одной в первую минуту подумалось о том, что никакой цапли на самом деле нет, что она им только причудилась. Ведь могла же на пригорке оказаться, например, похожая на цаплю коряга, которую они заметили не сразу, а лишь теперь, когда загорелся костер. К тому же, если долго смотреть на огонь, а потом отвести взгляд в сторону, может привидеться и не такое.

Но это была все-таки цапля. И не какая-то там цапля, а Кочерга, большая птица на длинных черных ногах. Она смотрела поверх костра, покачивая головой и опираясь одним крылом о песок, словно ей трудно было стоять.

— Не надо, — шепотом попросила Лена, увидев, что Алешка потянулся за щепкой, собираясь, очевидно бросить ее в Кочергу. — Не пугай!

Цапля, казалось, услышала ее шепот, пригнула шею, повела головой, выискивая Лену поблескивающим глазом.

— Здравствуй, — сказала ей Лена. — Ты ищешь меня?

— Как бы не так, — заявил Алешка, — она пришла ко мне, — и пожалел, что не может рассказать Степке и Лене о том, как выносил раненую цаплю из воды, как кормил, как плыл, держа ее на груди, через протоку. По этой причине Кочерга пришла именно к нему. И только по этой причине. Алешке не хотелось думать, что Кочерга догадалась, кто выпустил в нее стрелу, что она пришла сюда со своей болью, которую причинил ей он, и не к нему.

Возможно, это было только стеклышко. Ничто другое не могло бы отсвечивать таким ярким зеленым огоньком на песке у цаплиных ног. Пусть стеклышко. Но откуда могла знать цапля, что стекло — не драгоценность. Ведь она ничему не знает цены. Она просто принесла кусочек света тем, кто его обронил среди ночи. Наверное, он очень нужен им, раз они сидят у огня и протягивают к нему руки.

Со стороны моря прозвучал выстрел.

— Папка возвращается! — обрадовалась Лена, вскочив на ноги.

Они на несколько секунд забыли о цапле. А когда вспомнили, на песчаном пригорке ее уже не было. Не было и зеленого огонька. Может быть, уходя, цапля наступила на него и вдавила в песок. А может быть, унесла с собой...

***

Лунная дорожка не похожа на все земные дороги тем, что она не сужается к горизонту, а становится шире и ярче. И потому на лунной дорожке легко заметить лодку, когда она еще далеко от берега.

Сначала они увидели только темную полоску. Она то появлялась, то исчезала в ртутном блеске и, казалось, не приближалась, а двигалась поперек дороги, медленно сползая с ее сверкающего полотна к северной темной обочине. И все же никто не сомневался, что лодка Кузьмы Петровича и что он гребет к острову. Но пришлось еще долго ждать, прежде чем лодка врезалась носом в береговой песок. Кузьма Петрович вынул весла из уключин, выбросил на берег рюкзак, ботинки, протянул Алешке ружье.

— Мы слышали, как вы бабахнули, — сказал Алешка и провел ладонью по полированному прикладу. — Как пушка... — он завидовал Кузьме Петровичу, у которого было лучшее в Гавани ружье.

— Ты тут самый сильный, кажется, — сказал Алешке Кузьма Петрович. — Отдай ружье Лене и помоги мне выбраться. Небольшая авария произошла... Ничего страшного, конечно. Так что ты не пугайся, — повернулся он к встревоженной Лене, которой Алешка передал ружье. — Ты, Степка, тоже подойди. Соберитесь-ка, братцы, с силами, хватайте меня под мышки и тащите на берег. Ну, не стесняйтесь!

— Ноги? — спросил Алешка.

— Ноги, — ответил Кузьма Петрович.

— Понятно. Давай, — сказал Алешка Степке. — Заходи с другой стороны, — и взял себя правой рукой за левое запястье. То же самое сделал и Степка.

— Думаете, поднимете? — засомневался Кузьма Петрович, обнимая обоих мальчишек за шею.

— Поднимем, — ответил Алешка. — Взяли! — скомандовал он и почувствовал, как Степкины пальцы веревками впились в его правое запястье.

Они донесли Кузьму Петровича до костра и опустили на песок.

— Богатыри, — похвалил их Кузьма Петрович и посмотрел на свои ноги. Ступни и голени до половины были обмотаны разорванной на полоски рубашкой. Сквозь повязку в разных местах уже успели проступить темные пятна.

— Какой-то гад стрелял в меня, — объяснил Кузьма Петрович. — Вот и весь сказ.

— Видели его? — спросил Алешка.

— Нет. Я шел по берегу вдоль обрыва, а он прятался внизу, в камышах. Да и смеркалось уже. Он не ушел бы от меня — берег везде крутой, подняться можно только в одном месте. Там я его и сцапал бы. Он сообразил это и пальнул в меня. Я как раз собирался спрыгнуть вниз, сел и спустил с обрыва ноги.

— Сильно? — спросил Алешка.

— Две в правой и три в левой.

— С какого расстояния?

— Метров с тридцати, — ответил Кузьма Петрович.

— Паразит. Я бы пальнул по нему... У вас же было ружье, Кузьма Петрович. Надо было...

— Глупости говоришь, Алешка.

— Да, конечно, — согласился тот. — Что теперь делать?

— Думаю, что надо сделать перевязку. Бинт и йод у нас там, кажется, есть? — спросил Кузьма Петрович у Лены.

— Есть. Очень больно?

— Пустяки. Ты мне поможешь, — Кузьма Петрович положил Алешке руку на плечо. — Не побоишься? Хорошо, что ты здесь. А почему?

— Просто так, — увильнул от ответа Алешка.

— Добро. Сначала я хотел домой плыть, в Гавань, да вовремя сообразил, что от берега до хаты на четвереньках и за час не дотопаешь, верно?

— Не пробовал, — улыбнулся Алешка. — Мы вас до сторожки на плаще дотащим, как на санках.

— Можно было у дома отдыха причалить. Там есть врач, — вставил Степка.

— А что вы подумали бы, если бы я не вернулся? Я всегда возвращался, — сказа Кузьма Петрович. — К врачу отправимся утром.

Алешка и Степка выволокли на берег лодку, взяли рюкзак и башмаки Кузьмы Петровича, вернулись к костру. Кузьма Петрович уже сидел на плаще — перебраться ему помогла Лена.

— Что ж, придется вам попыхтеть, ребята, — сказал он мальчишкам. — Такие, братцы, дела.

***

Пока Лена и Степка разжигали перед сторожкой костер, чтобы вскипятить на нем воду, Алешка приготовил бинты, вату, укрепил на концах лучинок несколько тампонов, протер йодом концы пинцета, разложил все это на столе на газетном листе, помыл с мылом руки.

Кузьма Петрович, лежа на лавке, давал ему время от времени советы, потом попросил придвинуть поближе лампу и вынул из-под подушки книгу.

— Читать будете? — удивился Алешка.

— Да, — ответил Кузьма Петрович. — Это вместо наркоза. Признаюсь тебе, Алешка, я не такой уж храбрец, как ты, наверное, думаешь. Так что ты занимайся моими ногами сам. А то меня при виде крови начинает мутить. С детства так. А тебя?

— Тогда читайте, — сказал Алешка. — Я ничего... Только б забыть, что вам больно.

— Постарайся. Я терпеливый.

Лена внесла миску с горячей водой, покосилась испуганно на медикаменты и спросила:

— Куда?

— На табуретку, — сказал Алешка. — От вас больше ничего не требуется. Отдыхайте. Там, — он махнул рукой. — Позову, если понадобитесь.

— Да, да, — поддержал Кузьма Петрович. — Иди Лена. И не волнуйся за меня. Мне совсем не больно. Посиди там со Степкой, ладно?

Лена кивнула головой, поцеловала отца в щеку и вышла из сторожки. Алешка закрыл за нею дверь.

Хотя на Алешке ничего, кроме плавок, не было, он почувствовал, что ему вдруг стало жарко.

— Ну? — сказал Кузьма Петрович, заметив, что Алешка медлит. — Боишься?

— Чуть-чуть, — признался Алешка и виновато посмотрел на Кузьму Петровича.

— Ты же охотник. Представь себе, что ты освежевываешь зайца... Ну?

Алешка подложил под ноги Кузьмы Петровича полотенце и принялся снимать повязки. Кузьма Петрович поднес к глазам книгу.

— Я буду читать вслух, — сказал он, — чтоб тебе не скучно было. Тут как раз очень интересное место. Кадрус приглашает к себе ювелира, которому хочет продать перстень с бриллиантом. Ты читал про это?

— Читал, — ответил Алешка.

— Все равно слушай. Интересно.

***

Он плохо слышал, что читал Кузьма Петрович, а когда увидел, как под разбинтованной ногой полотенце быстро окрасилось кровью, испугался.

— Течет, — сказал он громче, чем хотел.

— Да? — Кузьма Петрович перестал читать, отложил книгу и сел.

— Ладно, давай вдвоем. Это хорошо, что течет. Вату!

Алешка подал ему пакет с ватой.

— Я заткну ранки, а ты помой мне ногу. Не бойся, Алешка, смелей!

Алешка бросил в миску с водой щепотку марганцовки, размешал, смочил в растворе бинт. Испуг постепенно прошел. Только между лопатками все еще бегали холодные мурашки. Алешка повел плечами, вздохнул и принялся за работу, стараясь не глядеть на Кузьму Петровича. Ему было стыдно за тот минутный страх, которому он так неожиданно поддался.

Со скрипом приоткрылась дверь, Лена спросила шепотом:

— Пока ничего не надо?

— Не надо, — ответил Алешка. — Все нормально, — и взял со стола пинцет. — Попробуем найти? — спросил он у Кузьмы Петровича, когда дверь закрылась.

— Попробуем, пока не так больно. Завтра будет хуже.

Из левой ноги они вынули три приплюснутых дробинки. У Кузьмы Петровича на висках блестели капли пота.

Я продолжу чтение, — сказал он и откинулся на подушку. — Дальше ты и сам справишься.

***

Лена и Степка сидели перед сторожкой у костра. Костер уже догорал. Они больше молчали, невольно прислушиваясь к тому, что происходило за дверью сторожки. Голоса, которые время от времени доносились оттуда, звучали глухо, слов было не разобрать. Но — в этом то и заключалось главное — не было ни вскриков, ни стонов. Казалось Кузьма Петрович и Алешка занимались там обычным делом, перебрасываясь иногда незначительными словами. Только один раж Лена и Степка услышали отчетливо, как Алешка сказал: «Течет!». Насторожились, ожидая, что сейчас распахнется дверь и Алешка, возможно, позовет их... Но ничего не произошло.

Лена заглянула в сторожку, спросила, не нужна ли там ее помощь, и, возвратившись к костру, сказала Степке:

— Перевязывают.

Степка молча кивнул.

— Ты бы смог? — спросила Лена.

— Смог бы. А ты?

— Я тоже. Но сидеть там без дела и глядеть — стыдно. Правда? Не кино ведь.

— Правда, — согласился охотно Степка, и что-то словно отлегло у него от сердца. Он вздохнул и распрямил спину. Так ушла горькая мысль о том, что все его считают трусоватым. Правильно: сидеть в сторожке без дела и глазеть — стыдно. Так сказала Лена. Лена — умница, она все понимает. Самое простое дело — думать, что ты лучше всех: смелее, умнее, честнее, красивее. Нужно мужество, чтобы сказать себе: я такой же, как все. Только Алешке, наверное, никогда этого не понять. Степка готов был поклясться, что, закончив перевязку, Алешка выйдет из сторожки и будет вести себя так, будто ранен он, а не Кузьма Петрович, будто это он сам без криков и стонов перенес нестерпимую боль, и, конечно же, скажет ему, Степке, что-нибудь такое, после чего, наверное, жить не захочется. Эх, сделать что-нибудь такое, отчего бы у Алешки сами собой глаза на лоб полезли — например, поймать того браконьера, который выстрелил в Кузьму Петровича, и приволочь его сюда, к сторожке, чтоб он ползал на коленях перед дверью, прося прощения. Но прощения не будет, потому что подлость нельзя простить. Ведь Кузьма Петрович мог умереть на Желтом мысу, если бы раны оказались опасными. Откуда было знать тому браконьеру, что он ранил Кузьму Петровича только в ноги? Не знал он этого и убежал, как подлый трус.

— Хорошо, что Алешка здесь, — сказала Лена.

— Да, — ответил Степка, разворошил угли и бросил на них оставшиеся щепки. — Тот костер, наверное, уже погас. Там остались дрова. Сходить за ними?

— Пойдем вместе, — сказала Лена.

Луна висела уже высоко и посылала так много света, что можно было собирать ракушки. Они шли по следу — широкой полосе, оставленной на песке плащом, на котором тащили к сторожке Кузьму Петровича.

— Мне кажется, что папка знает, кто стрелял в него, — сказала Лена. — А если не знает, то догадывается. В прошлом году по нему тоже стреляли. Там же, на Желтом мысу. Он видел тогда того человека. Не всякий браконьер решится стрелять. Может опять тот же...

— Кто? — спросил Степка.

— Не знаю. Папка мне не сказал, — и добавила: — Хорошо, что Алешка здесь.

— Ты уже говорила об этом, — недовольно заметил Степка.

***

Когда они вернулись с дровами к сторожке, дверь все еще была закрыта.

— Долго как, — сказала Лена и прислушалась. — Молчат?

Но тут дверь распахнулась, и они увидели на пороге Алешку с тазиком в руках.

— Все, — сказал он, — можно входить.

Лена и Степка вошли в сторожку.

Кузьма Петрович, лежа на лавке, встретил их с улыбкой, спросил:

— Не заснули?

— Что ты, папка! — ответила Лена. — Как ты?

— Порядок. Совсем не больно. Алешка молодец... Закурить бы теперь. Сигареты мои, кажется, в рюкзаке. Поищи.

Лена протянула отцу сигарету, Степка поднес зажженную спичку.

Кузьма Петрович прикурил, шумно затянулся.

— Вот теперь совсем хорошо, — сказал он.

Алешка захоронил в песке бинты и вату, ополоснул тазик и, отойдя от него подальше, забрел по колено в воду. Долго мыл руки, зачерпывая со дна ил, глубоко дышал, стараясь поскорее избавиться от проникшего, казалось, во все поры запаха йода, потом взмахнул руками и плюхнулся в воду, забарахтался, зафыркал, заухал. Хорошо ему было. И если бы он мог позавидовать самому себе, наверное, позавидовал бы. Отныне он друг Кузьме Петровичу. Разве нет? Отныне он друг Лене. Разве не так? Так, так, так! Алешка колотил по воде руками и ногами, кувыркался и видел, как вокруг него клубятся с легким шуршанием тысячи светящихся воздушных пузырьков.

***

Было уже далеко за полночь, когда они улеглись спать. Кузьма Петрович и Лена остались в сторожке, а Алешка и Степка, натаскав сухой камки, устроили себе постель под открытым небом — четверым в сторожке было не разместиться. Побросали на камку все, что нашлось — фуфайку, пустые мешки, старую дырявую шаль, и улеглись, укрывшись длинным плащом Кузьмы Петровича.

— Ничего, перезимуем, — сказал Алешка. — Мы прошлой осенью с Гринем в скирде ночевали. Промокли до нитки, тьма кругом непроглядная, грязища, куда идти, не знаем — заблудились. А дождь хлещет, как из ведра, ветер ревет — чистый ад. Костра не разжечь, укрыться негде, зубы так и клацают, хоть челюсть подвязывай... Ничего, все обошлось. Правда, я потом целую неделю носом хлюпал, — Алешка шмыгнул носом, словно решил показать Степке, как это делается. — А здесь теплынь, тишина — рай. Часа через три солнце взойдет... Прошлой зимой, — продолжал Алешка, — мы попали в метель...

— Опять с Гринем? — спросил Степка.

— И Гринь был, а всего человек десять. Метель, я тебе скажу, была такая, что собственную руку, когда к глазам поднесешь, тогда и видишь.

— Я помню эту метель, — сказал Степка.

— Да, но ты, наверное, на лежанке сидел, а мы в степи были — разница большая. Сошлись, топчемся на одном месте. Одни говорят, что надо идти против ветра, другие — за ветром. Откуда он дует, никто не знает, потому что сорвался неожиданно, а мы в голой степи были — никаких ориентиров, снег, как белая скатерть. Я тогда про иголку вспомнил, которая была у меня в шапке. Догадываешься, почему?

— Нет, — признался Степка.

— Иголка была намагниченная. Привязали иголку к нитке, взял я конец этой нитки в зубы, чтоб не так дрожала, меня обступили со всех сторон... — от ветра заслонили. Ждем, когда иголка успокоится. Дождались. И тут все как захохочут. Я и сам расхохотался, аж за живот схватился. Догадываешься почему?

— Нет.

— А ты подумай.

— Иголка была не намагниченной?

— Мы к стволу ружья прикладывали — липла.

— Тогда не знаю, — сказал Степка.

— Все просто, — объяснил Алешка. — У иголки ведь концы не покрашены в синий и красный, как у стрелки компаса. Какой показывает на север, а какой на юг, не понять.

— Действительно, — засмеялся Степка. — И что же?

— А ничего. Пошли против ветра. Через два часа добрались до Гавани. Я тогда себе нос приморозил.

— Хлюпал?

— Ага, хлюпал. Опять, — засмеялся Алешка. — Оттого у меня нос, наверное, и растет, как поливная картошка. — Он придвинулся ближе к Степке. Помолчали.

— Кто же теперь будет охранять острова? — спросил Степка.

— Я, — сказал Алешка.

— Врешь, — удивился Степка.

— Спроси у Кузьмы Петровича. Я не напрашивался, он сам мне предложил. Только к Желтому мысу плавать запретил. Боится, что и меня могут подстрелить. Слово взял.

— Сила! — сказал Степка. — И лодку оставляет тебе?

— Конечно. И бинокль.

— Лена уже знает?

— Кузьма Петрович сам ей об этом скажет.

— И она будет плавать с тобой?

— А что? Если захочет конечно.

Степка замолчал. Повернулся к Алешке спиной, притих.

— Спать будем? — спросил Алешка.

Степка не ответил.

— Спишь уже?

Степка не спал. Он онемел от тоскливого чувства, которое вдруг овладело им. Лежал с открытыми глазами, сжав губы, и, казалось, готов был расплакаться. И заплакал, наверное, если бы рядом не было Алешки — этого счастливчика, который большего огорчения, чем хлюпающий нос, пожалуй, никогда и не знал. А тут... Завтра Степка вернется домой, получит от родителей взбучку, а потом зароется в подушку и будет думать о том же, о чем думает сейчас, — это самое большое несчастье — о том, что он снова остался один: без стихов, без Лены, без острова, никому не нужный, скучный человек...

— Меня вы, конечно, с собой не возьмете? — шепотом спросил Степка.

Теперь не ответил Алешка. Он спал.

***

Лена вышла из сторожки, тихонько прикрыв за собой дверь. Было еще рано — солнце только-только поднялось из-за Желтого мыса. Кочки, камни, кусты отбрасывали длинные тени. Песок был прохладный и влажный. На обитой толем крыше сторожки блестели капли росы. Алешка и Степка спали у стены на солнечной стороне. Лохматая Степкина голова покоилась на Алешкиной груди. Лицо у Степки было серьезным, словно он решал алгебраическую задачу. Алешка посапывал, шевелил беззвучно губами.

Лена поднялась на цыпочки и сняла с крыши гарпуны, свой — трезубый, насаженный на легкую алюминиевую трубку, и отцовский — двузубый, тяжелый, похожий скорее на обыкновенные вилы, чем на гарпун. Затем подошла к спящим мальчишкам и, присев на корточки, постучала пальцем Алешке по лбу. Алешка открыл глаза и уставился на нее, словно перед ним была не Лена, а нечто до невероятности странное.

— Вставай, — шепотом сказала Лена. — Пойдем за камбалой, а то кормить вас нечем.

— Ага, — хрипло ответил Алешка. — А этого?

— Пусть спит. Осторожно. — Лена укрыла Степку — от солнца, не от холода — и пошла за мисками.

***

Степка проснулся и обнаружил, что Алешки рядом нет. Поднялся, обошел сторожку, заглянул в окно. Кузьма Петрович лежал на лавке, курил. Увидев за окном Степку, пригласил войти.

— Что это вы чуть свет повскакивали? — спросил он у Степки. — Где Лена?

— Не знаю. Алешки тоже нет, — ответил Степка.

— Экие рань да встань. Рыбачат, наверное. Как спалось?

— Хорошо.

— Домой, значит, поедем? Боишься?

— А чего мне бояться?

— Так ведь влетит тебе от родителей, а?

— Я не маленький, — буркнул Степка, — пусть привыкают.

— К чему? — спросил Кузьма Петрович.

— Ко всему, — ответил Степка.

— Что-то ты, брат, с утра не в духе. Не с той ноги встал?

Степка промолчал. Потом спросил, глядя в окно:

— Алешка останется вместо вас?

— Я так и думал, — засмеялся Кузьма Петрович. — Ты против?

— Нет.

— А я вижу, что против. Ну вот что, Степан, — Кузьма Петрович щелчком выбросил окурок за дверь, — если тебе родители разрешат плавать с Алешкой, — а ты должен добиться разрешения! — плавай. А не разрешат — не сердись: не моя вина. Ясно?

— Ясно, — Степка скис.

— Разговаривать с твоими родителями мне несподручно — ни просить их, ни советовать им ничего не могу. А с Алешкиным отцом мы старые приятели. — Кузьма Петрович вздохнул, поглядел на Степку искоса. — Такие, брат, дела. Но я тебе сочувствую, — он дернул его за рукав. — Веришь?

— Верю, — ответил Степка. — Я добьюсь разрешения...

Их разговор прервался — в дверях неожиданно появился Иван Алексеевич Голованов, Алешкин отец.

— Здорово! — сказал он басом, оглядывая сторожку. — Можно войти?

— За сыном явился? — предупредил его вопросы Кузьма Петрович. — Придет скоро. Входи.

— Ладно, — Иван Алексеевич обжал ладонями на бедрах плавки, и по его ногам, стекая на порог, заструилась вода. Был он огромен и широкоплеч. Входя в сторожку, пригнул голову, чтобы не стукнуться о дверную перекладину. Половицы прогнулись под его босыми ногами, заскрипели, готовые проломиться.

Табуретка под ним взвизгнула и качнулась.

— Здесь, значит, мой сорванец? — он отбросил со лба мокрые волосы, шумно вздохнул, раздувая щеки. — Беспокоились, понимаешь, из-за него... — Иван Алексеевич стукнул себя по голому колену кулаком. — Выпорю!

— Справляешься еще? — засмеялся Кузьма Петрович. — Сил хватает?

— Пока справляюсь. Но, кажись, сынок в меня пошел, скоро сравняемся... Надо было гнать его отсюда, Кузьма. А то жена совсем извелась за ночь, да и я тоже... Выпорю! Вот и ремень прихватил с собой на этот случай, — он похлопал по пряжке широкого солдатского ремня, которым был подпоясан. — Тут же и выпорю. Нельзя же так, никого не предупредив... Петюнчику, правда, сказал, но разве на слова Петюнчика можно положиться? А этот что тут делает? — Иван Алексеевич покосился на Степку.

— Помогает, — ответил Кузьма Петрович.

— Известно, что за помощники: где ложкою, где вилкою, а где и пятернею... А ты почему лежишь — жирок заводишь?

— Да так... — усмехнулся Кузьма Петрович.

— Радикулит?

— Ладно, — Кузьма Петрович поглядел на Степку. — Пойди позови Алешку. Да и Лену тоже. Собираться пора. Давай.

Степка переступил порог и оглянулся, задержавшись на секунду.

— Полюбуйся, — сказал Кузьма Петрович Алешкиному отцу и сбросил с ног одеяло.

Иван Алексеевич свистнул и поскреб в затылке.

***

Степка шел берегом, обходя по воде вышедших на утреннюю кормежку птенцов, не торопился. Если бы Лена была одна... А так — ни к чему. Не хотелось ему видеть их вдвоем, оттого и не искал их. Просто шагал по берегу, зная, что все равно увидит. А не он их, так они его... Степка смотрел себе под ноги и время от времени подбирал цветные камешки, будто затем лишь и пришел сюда.

— Эй! — услышал он вдруг Алешкин голос. — Отгони птенцов от рыбы!

Степка повернулся на голос и увидел Алешку, плавающего метрах в ста от берега. Чуть поодаль белела над водой дыхательная трубка Лены.

— Рыба за тобой! Оглянись! — крикнул Алешка и нырнул.

Степка оглянулся. На песке лежали три крупных камбалы, возле которых топтались птенцы. Степка прогнал птенцов, швырнув в них горсть песка, сел возле рыбин. Брезгливо сморщился, подумав, что охота с гарпуном — не девчоночье занятие. Алешка — дикарь, грубый человек. Ему что ни дай в руки — ружье, нож, гарпун — все пустит в ход. Конечно, Лена не позволит Алешке охотиться, если будет с ним... Но ведь не каждый день она будет с ним! Или каждый?

— Каждый день, — сказал себе Степка и тяжело вздохнул. Опрокинулся на спину, заложив руки за голову. В небе кружились чайки — бело-розовые в голубом, кричали, и утреннее небо отзывалось гулко, потому что было чистым и таким высоким, что чаечьи крики нигде не встречали преград. А вот крупный мартын кружит над Степкой, молча разглядывает его. Может быть, это Чаймор? Вращает головой, косясь то одним, то другим глазом. Впрочем, он, наверное, смотрит на камбалу, а не на Степку. А вернее, на Степку и на камбалу и пытается, видимо, сообразить, как это Степке удалось добыть столько рыбы. Восхищается, должно быть, Степкиным умением, завидует ему. Вот он хлопнул крыльями, делая резкий поворот, крикнул: «гавва! гавва!» — похвалил, наверное, Степку. Зря похвалил...

Степка приподнялся на локтях и увидел выходящую из воды Лену.

— Пришел Алешкин отец, — сказал он. — Меня послали за вами.

— Зачем? — Лена уставилась на Степку.

— Отец пришел с ремнем, — сообщил он. — Грозится выпороть Алешку. Может, посоветовать Алешке, чтоб он драпал отсюда?

— Да, да, — кивнула головой Лена, — конечно...

Степка не помнил, чтоб на него когда-нибудь так смотрели. Ему показалось, что в широко раскрытых глазах Лены заклубился густой черный туман. И еще было такое ощущение, словно он посмотрел себе под ноги в перевернутый бинокль и увидел, что там пропасть.

— Ладно, — сказал Степка. — Да не будет он его бить, ведь Алешка не по своей воле остался.

Лена кивнула головой и побежала.

— А рыбу? — крикнул ей вслед Степка.

Лена в ответ только махнула рукой.

Сдвинув маску на лоб, Алешка шел к берегу, улыбался и потрясал над головой гарпуном.

— Не слышу приветствий! — кричал он. — Где оркестр?

— Отец за тобой пришел, — сказал Степка. — Ждет тебя в сторожке.

Алешка сразу же перестал шуметь и улыбаться.

— А Лена где? — спросил он.

— Побежала уже... — ответил Степка.

Алешка считал бы себя легкомысленным человеком, если бы думал, что отец соскучился по нему или принес от матери узелок с завтраком. Он невольно потрогал правое ухо, которое, казалось, все еще цепко сжимали железные отцовские пальцы. А ведь прошло уже два дня с тех пор, как это случилось. Что будет, если отец заговорит о злосчастном письме при Лене?

«Эх, разнесчастная моя голова, — подумал Алешка, и два уха». Про уши подумал просто так, для пущей важности. Но есть, однако, надежда, что Кузьма Петрович скажет о нем спасительное слово. Только бы не опоздал. А Лене он сейчас же расскажет о письме. Тут уж самому надо поторопиться.

— А почему она не взяла рыбу? — спросил он Степку.

Степка пожал плечами.

— Отец с ремнем пришел, — сказал он. — Может, удерем?

— Чево? — поднял голову Алешка.

— Может, удерем, говорю.

— А тебе-то зачем?

— Так, за компанию.

— А рыбу оставим тут? Выдумал такое...

— Я отнесу, а потом прибегу к тебе, — предложил Степка.

— Не стану же я от бати всю жизнь прятаться. Только хуже будет. Надо идти. Только ты не смотри на меня, если он это...

— Ладно, — пообещал Степка.

Они поделили рыбу — две Алешке, две Степке — нанизали их под жабры на гарпуны и зашагали к сторожке.

— Что он у тебя, драчливый? — спросил Степка.

— А-а! — Алешка махнул рукой и остановился. — Ты вот что — пойдешь к сторожке один и скажешь Лене, чтобы она срочно пришла ко мне. Я буду ждать ее возле тростников... Не думай, я потом приду. Но мне надо до встречи с батей кое-что сказать ей. Понимаешь?

— А что я скажу твоему бате про тебя?

— Соври что-нибудь, — сказал Алешка, — придумай.

— Когда я вру, у меня все по лицу видно...

— Тогда ничего не говори. Скажешь только, что скоро буду...

— Ладно.

— Держи, — Алешка снял с плеча гарпун. — А я побегу... Как придешь, сразу же начинай чистить рыбу, — крикнул он Степке уже издали и, пригибаясь, помчался вдоль берега к тростникам.

***

— Вот так все это и получилось, — сказал Алешка, стоя в тростниках, словно собирался спрятаться от Лены. — До сих пор уши болят. Я пообещал твоему отцу, что сам признаюсь тебе во всем. Вот и признался, значит. Так что прости, — он отломил тростниковую верхушку и принялся покусывать жесткий сладковатый стебель, глядя на Лену из-под бровей. Пока он рассказывал эту историю с ее письмом к Коле Ивановичу, она молчала. Только один раз приоткрыла рот, словно собиралась что-то сказать, но лишь вздохнул и, огорченная, плотно сжала губы, стрельнув в Алешку сердитым взглядом. Это было в тот момент, когда он сказал: «Я, значит, прочел его». Потом глаза ее подобрели и стали грустными.

— Ты так ничего и не скажешь? — нарушил молчание Алешка.

— А что я должна сказать? — спросила Лена.

— Как это — что? Известно. Я же у тебя прощения прошу...

— Ладно, — сказала Лена. — Что теперь сделаешь? Подойди.

Алешка выбрался из тростников, остановился перед Леной.

— За такие вещи, конечно, — сказала она, — надо по шее давать. Гринь бы, наверное, не упустил случая... Да и отец твой... А я, — она сложила руки ладонь к ладони, замахнулась обеими руками сразу и толкнула Алешку в плечо. Он упал как подкошенный. Не оттого, конечно, что Лена очень сильно толкнула его. Сам повалился, простонал, замер, словно лишился жизни.

— Я прощаю тебя, — сказала Лена. — Вставай: надо лодку перегнать к сторожке.

— Хочешь постоять на мне? — спросил Алешка. — На груди?

— Могу, — ответила Лена и, сбросив с ног сандалии, стала обеими ногами Алешке на грудь. — Ну как? Тяжело?

— Ничуть, — улыбнулся Алешка. — У меня стальные ребра... Попрыгай, если хочешь.

— Хватит, — сказала Лена. — Надо Степке помочь... Вставай!

***

Они уже шли к сторожке, когда Лена положила руку Алешке на плечо и сказала:

— Знаешь, я решила, что снова сяду за твою парту. Первого сентября... И будем сидеть за ней до последнего звонка. Ты согласен?

Алешка остановился, снял с плеча руку Лены и крепко пожал ее. Он ничего не мог сказать — только часто заморгал глазами...

***

Костер уже дымился. Степка сидел возле него на корточках и чистил на камне рыбу. Лену и Алешку встретил многозначительной улыбкой, сообщил шепотом:

— Говорят, будто это Гринь стрелял. Твой отец говорит, — посмотрел он на Алешку.

— Да ты что? — растерянно повел глазами Алешка. — Не может быть!

— Почему? — возразил Степка. — Кто-то же стрелял... Очень похоже на Гриня, по-моему.

— Нужны доказательства! — возмущенно заявил Алешка. — И перестань болтать!

— А-а, — отозвался из сторожки Алешкин отец. — Явился мой бандит... Ну-ка, покажись мне на глаза!

Алешка вздохнул и поплелся к двери. В дверях он на секунду-другую задержался. Потом шагнул в сторожку, и Лена со Степкой услышали, как хлопнул ремень.

— Это тебе за самоволку, — пробасил Голованов. — А за помощь Кузьме Петровичу — хвалю...

Алешка вышел из сторожки и прислонился спиной к двери, глядя себе под ноги. Лена подошла к нему, толкнула кулаком в грудь.

— Ерунда, повернись лицом к солнцу, сразу все пройдет... — сказала она и ушла в сторожку.

Алешка шмыгнул носом, принялся помогать Степке. Принес муку и масло. Поставил на огонь сковороду, стал посыпать камбалу мукой. Когда сковорода нагрелась, положил круглую рыбину в шипящее масло, отодвинулся от костра и стал лепить из влажного песка какую-то шишку. Потом воткнул в нее щепку, оглядел свое нелепое сооружение, покачивая головой, — должно быть, пытался сообразить, на что оно похоже, — недовольно фыркнул и разрушил его одним взмахом руки.

— Слушай, Степка, у меня к тебе есть один вопрос.

— Какой? — Степка все еще дулся на Алешку за его категорическое «перестань болтать!». Да и другие причины были. Теперь, когда Алешка получил от отца все, что ему грозило, Степка перестал жалеть его. Вспомнил и про то, как Алешка таскал его вчера на второй остров, как мял под собой — на берегу, и про то, что Кузьма Петрович доверил Алешке охрану островов... Вот и Лена любит Алешку. Конечно любит, пошла охотиться с ним на камбалу, а его, Степку, даже не разбудили! Теперь целых полчаса о чем-то беседовала с ним возле тростников. И как это ему раньше не пришло в голову, что между ними все это время была такая игра, когда Степке казалось, что они ссорятся, а на самом деле Алешка и Лена только испытывали друг друга. А как же Коля Иванович? Наверное, Лене хочется, чтобы Алешка был похож на Колю Ивановича. Но может быть она и Колю Ивановича любит?.. Завтра Алешка и Лена сядут в лодку и поплывут к островам. Может быть, даже сегодня. Вот и останется Степка снова один. Даже цапля и Чаймор — не его друзья... Что он станет делать?

— О чем ты хотел меня спросить? — повернулся он к Алешке.

— Ты не ершись, — сказал Алешка. — Ерш! Хочешь, я извинюсь перед тобой? Могу, например, перевезти тебя на плечах через все протоки и донести до самой Гавани. Хочешь?

— Зачем? — удивился Степка.

— Ну извиняюсь я перед тобой, извиняюсь! — зашептал Алешка. — Понимаешь? Совсем!

— Как хочешь, — ответил Степка.

— Дай руку, — потребовал Алешка.

— На, пожалуйста, — ответил Степка, не глядя на него.

Алешка так сжал его руку, что в пору было закричать, но Степка стерпел и лишь подул на слипшиеся пальцы.

— Есть сила? — ухмыльнулся Алешка.

— Сила есть — ума не надо, — нахмурился Степка.

***

Завтракать решили у костра. Для Кузьмы Петровича на песке постелили камку. Алешкин отец вынес его из сторожки на руках.

— Тяжелый ребеночек, — сказал он, опуская Кузьму Петровича на камку. — Помнится мне, что я тебя однажды уже таскал вот так не руках...

— Когда? Что-то я... — почесал небритую щеку Кузьма Петрович. — Когда это было?

— Забыл, значит. А было это лет пятнадцать назад... Все еще не припоминаешь? Ну как же! На моей свадьбе, Кузьма! Я тебя со свадьбы домой нес, спать укладывал...

Кузьма Петрович засмеялся, попросил:

— Ты при детях про меня такие вещи не рассказывай.

— Так ничего ж страшного — свадьба есть свадьба, — ответил Голованов, дуя на поджаренный кусок рыбы, который зажал между двумя щепками. — А еще был случай, когда Кузьма Петрович меня нес... Потеха! — он понюхал рыбу, зажмурил от удовольствия глаза. — Мы однажды — дело, конечно, прошлое, — крепко, можно сказать, поссорились.

— Стоит ли об этом говорить? — перебил Голованова Кузьма Петрович.

— Отчего же? Стоит, для науки детям... Как петухи, значит, налетели друг на друга. Молодые были, горячие... Тогда-то Кузьма Петрович, значит, и показал себя. Как тебе это удалось, а? — повернулся Голованов к Кузьме Петровичу.

— Сам удивляюсь, — ответил, жуя, Кузьма Петрович. — Да ты ешь, Иван...

— Да-а, — Голованов откусил, замотал головой. — Вкуснятина! Молодцы рыболовы... И вот, так сказать, я оказался в воде. Дело было у моря. Как плюхнулся, так и притих. Кузьма Петрович стал меня, как бегемота из болота тащить. Вытащил-таки. Да еще на своем горбу по обрыву поднял... А я мог бы и сам идти, потому что сразу же пришел в себя. Но схитрил. Пусть, думаю, Кузьма Петрович, раз он такой ловкий, помучается. И так мне эта затея понравилась, что я и дальше притворялся калекой. В результате Кузьма Петрович меня чуть ли не до самой деревни донес. Хрипеть уже стал, весь потом покрылся... Вот, что такое друг, — закончил свой рассказ Голованов и засмеялся. — Оштрафовал все-таки меня тогда Петрович.

— За что? — спросил мрачно Алешка.

— А за что штрафуют? За птицу, как ты понимаешь, за браконьерство. Был грех. Но с тех пор — ни-ни! Верно, Кузьма?

— Вроде так. Да ты ешь, ей-богу...

— Но за ружья не хватались — между людьми это последнее дело, — Голованов нахмурился, покосился на забинтованные ноги Кузьмы Петровича.

Солнце уже поднялось на осьмушку неба, и тень сторожки отползала от дымящихся углей костра — так что все теперь были на солнышке. Кузьма Петрович и Голованов сидели к нему спиной, а Лене и мальчишкам оно било прямо в глаза, отчего им все время приходилось отворачиваться и глядеть то в сторону моря, где у берега покачивалась на прибрежной ленивой зыби лодка, то на сторожку, внутри которой, казалось, еще клубился предрассветный сумрак.

ЭПИЛОГ

Чайки сопровождали лодку до самого острова. Скорее любопытство, чем тревога, было в их криках. И еще нетерпение. Это было нетерпение птиц, увидевших на воде другую птицу, которая беспомощно взмахивала узкими крыльями-веслами, била ими по волнам и никак не могла подняться. Проносясь над лодкой, чайки, казалось поглядывали на людей с укоризной, поторапливали их.

Алешка сидел рядом с Леной, сильно наклонялся в перед, вытянув руки, потом резко откидывался, упираясь пятками в шпангоут, и деревянный лемех весла вспарывал глубокую зеленую борозду. Соленые брызги время от времени летели Степке в лицо, он вытирался рукавом рубашки и грозил Алешке кулаком. В небе весело и раскатисто хохотал мартын. Он стремительно опускался по головокружительному воздушному серпантину, накренялся над самой лодкой, широко расставив крылья.

Розовый отблеск заката коснулся его перьев. Мартын засветился и легко взмыл вверх. Под веером хвоста на черных лапках блеснули кольца.

— Чаймор! — крикнула Лена. — Чаймор!

Он снова захохотал, вернулся, посмотрел из-под крыла и, скользя, словно по крутому скату, понесся к островам.

Проводив птицу долгим взглядом, Лена задумчиво сказала:

— Телеграмма пришла, — от Коли Ивановича. Приедет послезавтра вместе с женой...

— Да... — сказал Алешка и, перестав грести, запрокинул голову.

Как две ранние звездочки, оставляя за собой золотую пряжу, сверкали в зените реактивные самолеты. Летчики, наверное, еще видели солнце. Они мчались на закат в погоне за ним. Потом один за другим прогромыхали два взрыва, порвалась золотая пряжа. Невидимые самолеты теперь неслись впереди звука. Лена и Алешка снова взялись за весла, налегли, подзадоренные самолетами. Лодка пошла рывками. Чайки загалдели восторженно, как болельщики на трибунах стадиона.

До острова оставалось метров двести, когда Степка увидел дельфинов. Дельфины вышли из-за дальнего конца острова, возвращаясь в глубокие воды после дневной охоты.

— Всегда в этот час, — сказала Лена.

— Я уже заметил, — ответил Алешка.

Завидев приближающуюся лодку, островитяне собрались на берегу, толкались, вытягивали шеи. Все они были на одно лицо, пушистые, длинноклювые. Осторожные стояли поодаль, на кочках, а смельчаки толпились у самой воды.

— Кыш! — крикнула Лена, когда лодка приблизилась к берегу. — Кыш, мартышки!

Под днищем зашуршала галька. Несколько птенцов бросились наутек. Остальные лишь попятились, замотали головами.

— Привет вам с большой земли! — заорал Степка. — Музыканты — туш! — и, как дирижер, взмахнул руками.

Лена пошла впереди, захлопала в ладоши, разгоняя птенцов.

— Дорогу королеве! — шумел Степка. — Дорогу королеве острова!

— Слав-ва! Слав-ва! Слав-ва! — кричали чайки. Казалось что их носит в воздухе стремительный вихрь, невидимая праздничная карусель.

— Старая королева живет там, — сказала Лена и махнула рукой в сторону озера.

По зыбкой тропинке Лена, Алешка и Степка пробрались сквозь тростники и остановились, зачарованные внезапно наступившей тишиной. Чайки вдруг угомонились, словно по чьей-то команде. Светло-зеленый блестящий глаз озера смотрел в небо и был ярче неба, и глубже, и спокойнее. Лишь у противоположного берега что-то неясное шевельнулось, и тонкая бесшумная рябь выплыла из тростниковой чащи, заиграв белыми блесками, — должно быть осторожная утка увела в заросли свой юркий выводок.

— Нету старой королевы, — сказал Алешка и звучно прихлопнул на лбу комара.

— Сейчас позову, — ответила Лена. — Может, и придет.

Прокричала раз, другой, третий. Но цапля не появлялась, в тростниках царила тишина.

— Спит, наверное, старая королева, — сказал Степка, — и видит сон. Снятся ей жемчужные бусы и изумрудная звезда... А может быть, мы все ей надоели, и теперь она видит во сне только жирных лягушек?

Лена вздохнула и снова принялась звать цаплю — сначала громко, потом тише. Стражи-тростники перехватывали ее голос и топили в темной чаще.

Никто на откликался в спящем королевстве.

— Давайте вместе, — предложил Степка и заорал как оглашенный, прыгая и размахивая руками. Глядя на него Алешка и Лена засмеялись и тоже принялись звать цаплю на разные голоса, стараясь перекричать друг друга. Любопытные чайки закружили над озером, удивленные неслыханным шумом. Странные существа думалось, наверное, им. И какая забавная пляска! Так танцуют степные журавли по весне...

Первым перестал кричать Алешка. Он вдруг схватил Лену за руку и сказал:

— Тише! Идет!

Справа в тростниках послышался слабый плеск и шуршание. Затем по светящейся воде пошли круги, и вслед за ними появилась цапля — Кочерга, старая королева острова.

— Привет! — крикнул Алешка.

Лена сердито взглянула на него, но Алешка не заметил этого, потому что смотрел на цаплю. Она больше не волочила крыло, высоко держала голову, выступала чинно и важно, будто и впрямь была королевой. А серебристые круги так и расходились от ее ног, пересекаясь, переплетаясь в кружеве, устилали перед нею дорогу.

На середине озера цапля остановилась, повертела головой, осматривая свое тихое королевство, поклонилась стоящим на берегу людям, словно приглашая их к беседе, и замерла в ожидании.

Content

А. Домбровский
МАЛЬЧИШКИ ИЗ ВАСИЛЬКОВ
*
ОСТРОВ СТАРОЙ ЦАПЛИ
повести

МАЛЬЧИШКИ ИЗ ВАСИЛЬКОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ОСТРОВ СТАРОЙ ЦАПЛИ

ЭПИЛОГ