Юрий Соколов

ПУТЬ

В ОБИТЕЛЬ

БОГА

Глава 1

Мне страсть как не хотелось сворачивать с Большой тропы на вулканические поля Ниора, засыпанные разнокалиберными кусками шлака. Ходить там тяжело, а камни кое-где такие иззубренные и острые, что способны через несколько тысяч шагов превратить обувь в лохмотья. И ступни ног заодно. Однако никто в здравом уме не пойдёт по тропе под нависшими над ней ветвями дерева, которого не было здесь ещё неделю назад.

— Думаешь, это она самая? — спросил я Тотигая.

Он не ответил, только тряхнул своей тяжёлой головой, а клыкастая пасть растянулась в подобии ухмылки: «Ну конечно. Кто бы сомневался».

— Мне просто не хочется сворачивать в поля, — пояснил я, хотя и без того всё было понятно.

Тотигай понимающе фыркнул. Ему тоже не хотелось туда сворачивать. Лапы у керберов будут покрепче любых ботинок, но зато их нельзя заменить на новые.

— Никуда не денешься, Элф, — сказал он и встряхнулся — точь-в-точь как собака, вышедшая из воды. Только стряхивал он не воду, а пыль. — Видишь, где она проросла? Там совсем нет места из-за тех здоровых глыб сбоку. Можно пробиться, но есть риск, что она нас там здорово прижмёт.

— Ладно, — сказал я, привязывая к ботинкам камнеступы и заранее натягивая краги.

Слева от тропы возвышался почти отвесный горный склон, а в сторону от него тянулась приземистая скалистая гряда, заканчивающаяся в лавовом поле, шагах в семистах. Разгребатели, когда прокладывали тропу, пробили гряду, но теперь в проходе торчало это подозрительное дерево, и придётся карабкаться через скалы, потому что обходить их слишком долго.

— Вон там, — сказал Тотигай. — Невысоко — всего три твоих роста. Легко перелезешь.

Я тоже заметил это место, поправил лямки рюкзака и уже приготовился идти, когда с той стороны гряды послышался тяжёлый дробный топот.

— Кого там несёт нелёгкая? — буркнул Тотигай, крадясь к трём большим валунам, образовывавшим неплохое укрытие у самой тропы. — Спрячься, Элф! Чего ты там торчишь столбом?

— Лошадь, — сказал я. — Нет, две. Нукуманские. Надо предупредить этих обормотов. Неужто сами не видят? Хоть бы на рысь перешли.

Я уже поднял винтовку дулом в небо, намереваясь выстрелить, но Тотигай подскочил ко мне и, ухватив зубами за полу жилета, потащил к валунам.

— Кретин, — сказал он, когда мы возле них оказались. — А если это пегасы? Или яйцеголовые?

— Глухая тетеря, — ругнулся я в ответ. — Какие пегасы? Нукуманские лошади, говорю тебе!

— На нукуманских лошадях могут ездить не только нукуманы, — резонно заметил Тотигай. — И заботиться надо в первую очередь о собственной шкуре.

Пришлось стиснуть зубы и признать его правоту. За грядой мог оказаться кто угодно, в том числе и пегасы. Не такой уж хороший у меня слух.

Перестук копыт быстро приближался. Я скинул краги, чтобы при необходимости стрелять со всеми удобствами. Кто бы там ни скакал, они очень спешили, иначе были бы осторожнее. По мехрану так не ездят. Если это нукуманы, то скоро им крупно не повезёт, — по крайней мере одному. А ещё не повезёт Тотигаю, которого я убью за то, что он не дал мне их предупредить.

Дерево стояло неподвижно, как ему и полагалось. С виду — совсем обычное. Ну, то есть обычное додхарское: голый перекрученный ствол, покрытый толстыми кривыми жилами, точно рука — вздутыми венами. Ветки без листьев… Шишковатые почки на их концах. Возле горы не было такого толстого слоя лавы, как повсюду на равнине, и там вполне могло что-нибудь пробиться к поверхности, потому что зародыши многих здешних растений представляют собой настоящие горнопроходческие комбайны в миниатюре. Да только мы с Тотигаем не верили, что это простое дерево.

А невидимые нам пока всадники верили. Они выскочили под него из-за гряды почти одновременно.

Тут и началось!.. Крона дерева качнулась навстречу добыче, ствол согнулся, ветки потянулись вниз и накрыли первую лошадь и её всадника. Мнимые почки раскрылись зубастыми пастями. Рядом со мной Тотигай завыл приглушённо и страшно: ни один кербер не может спокойно смотреть, как гидра хватает и пожирает свою добычу. Второй всадник слишком резко осадил коня, и тот рухнул на землю, но я успел хорошо разглядеть и самого седока, и его вытянутую яйцеобразную голову на тонкой длинной шее.

— Стреляй, Элф, стреляй в него! — завопил кербер, припадая к земле. Ещё немного — и он сам бросился бы туда несмотря на глубокую нелюбовь к гидрам. — Стреляй, он может вывернуться!

Дела ибогалов и так были плохи, а при нашем участии обещали стать ещё хуже. Ни тот, ни другой так и не успели перебросить из-за спины свои разрядники. Первый всадник болтался в воздухе вместе с конём, который издавал такие вопли, каких никто не ожидал бы услышать от лошади. Яйцеголовый на земле выхватил меч и отчаянно рубил тянувшиеся к нему ветки-щупальца, но его левая нога оказалась придавленной, и он имел слишком мало места для размаха. Гидра уже вцепилась в голову и шею его коня, таща бедную животину вверх. Я быстро выстрелил три раза подряд — дважды промазал, один раз попал, и успел увидеть, как разлетелась кровавыми осколками несуразная, вдвое больше человеческой, голова ибогала.

— Мразь, мразь!.. — рычал Тотигай, и непонятно было, к кому это относится — к гидре или яйцеголовым.

Гидра меж тем уже сграбастала второго коня, и я истратил ещё несколько пуль, чтобы пристрелить обоих животных, хотя кое-кто назвал бы мой поступок бесполезной тратой боеприпасов. Но я, хоть и не кербер, тоже не мог смотреть на это спокойно.

На гибель первого ибогала — мог, и смотрел, и уж точно не стал бы расходовать на него патроны. Надо отдать ему должное: сопротивлялся он яростно, до последнего, и молча. Стиснутый со всех сторон, яйцеголовый ухитрился освободить одну руку, оставляя в многочисленных маленьких пастях куски собственного мяса, выдернул из ножен на поясе кинжал и уже отсёк десяток голов, которые теперь валялись внизу, продолжая судорожно сжимать и разжимать челюсти. Обезглавленные щупальца истекали чёрной жижей, бестолково извивались, тычась ибогалу в грудь и лицо, а он продолжал рубить и резать, пока гидра не обездвижила его совершенно, оторвав от коня и распяв в воздухе. И только тогда из его горла вырвался жалобный тонкий крик — первый и последний.

— Пошли, — сказал я, вешая винтовку на шею и доставая меч. — Пошли, слышишь? — Мне пришлось ухватить Тотигая за шкирку и крепко потрясти, прежде чем он опомнился. — Путь свободен.

Кербер вздохнул, его вздувшиеся от напряжения мышцы расслабились, и он затрусил рядом, стараясь меня не слишком перегонять. Сначала бежал справа; потом, когда мы приблизились к проходу в гряде, перешёл мне дорогу и занял место слева — поближе к горе и подальше от гидры. Впрочем, нам всё равно пришлось идти прямо под копытами одного из коней. Сверху неслось тошнотворное чавканье и капала кровь. Выпущенные боевые когти Тотигая нервно скребли голую скалу тропы. Несколько голов гидры оторвались от своей трапезы, потянулись было к нам, но, должно быть, решили, что добычи хватит и так, и вернулись обратно, а особо любопытные я тут же снёс мечом.

— А лошади-то всё же были нукуманские, — заметил я, отходя на безопасное расстояние и сваливая с плеч рюкзак.

— Нукуманские, — согласился Тотигай, расправляя и снова складывая короткие перепончатые крылья. — Интересно, где ибогалы их взяли. И откуда взялись сами.

— Они ехали с той стороны. Мы идём в ту сторону. Может, и узнаем.

— Не уверен, что мне хочется узнавать, — сказал Тотигай, садясь на землю и почёсывая за ухом задней лапой. Ни дать ни взять — собака. Только ростом с телёнка, голова большая, лобастая, да ещё крылья эти…

— Хочешь или не хочешь, а вдруг придётся, — ответил я, отвязывая камнеступы. — Здесь до самой Арки только одна дорога.

Кербер оглянулся на гидру. Потом выразительно посмотрел на меня.

— Мы ведь не станем оставлять у тропы эту гадину?

— Конечно нет. Хотя на ближайшую неделю она безопасна. Именно на столько ей хватит ибогалов и коней.

Я вытащил из бокового кармана рюкзака самодельную мину и направился обратно к проходу в гряде. Тотигай шёл за мной попятам. Гидра почуяла недоброе, трупы в её щупальцах затряслись, но она только подтянула их поближе к стволу, не пытаясь на нас напасть.

— Вот потому-то ты и сдохнешь сегодня, — пробормотал я. — Не можешь оторваться от жратвы даже для защиты жизни.

— Да что ты ей толкуешь, она же ничего не понимает, — сказал кербер. — Тупая скотина.

— Сейчас поймёт.

Я поставил таймер на пять минут, подошёл к подножию ствола и засунул мину между каменных плит, которые гидра выворотила из скалы, вылезая на поверхность. Сверху послышалось шипение, и самое толстое щупальце всё же прервало свою пирушку ради того, чтобы меня схватить. Оно всё поросло щупальцами потоньше, и на конце каждого отростка торчала головка с четырёхстворчатой пастью, отличавшаяся от других только размером. Тотигай подпрыгнул и полоснул по этому шевелящемуся месиву когтями. Чёрная жижа так и брызнула во все стороны, гидра тут же переключила внимание на кербера, и я благополучно выбрался из зоны её досягаемости, отрубив попутно ещё несколько голов.

Добравшись до рюкзака, я присел на небольшой валун рядом и подождал, пока сработает взрыватель. Мина гулко бухнула, с горы в проход посыпались камни, но недостаточно много, чтобы его перегородить. Гидра завалилась на бок, жутко зашипела, потом всё стихло. Только и видно было, как извиваются и вздрагивают её жилистые руки-ветви да дёргаются перепонки между ними.

Отыскав несколько пучков жёсткой травы, сиротливо прозябавших в этом царстве песка и камней, я тщательно вытер меч и счистил чёрные кляксы с одежды. Тотигай долго валялся по земле, вставал, отряхивался и опять валялся.

— Не мучайся, тебе всё равно снова туда идти, — сказал я. — Твоя очередь.

Кербер взглянул на меня неприязненно.

— Почему, интересно, когда доходит до грязной работы, очередь всё время моя?

— Потому, что ты к этому делу привычный. И ещё потому, что ты проспорил мне вчера, когда мы заключили пари на счёт…

— Ладно, помню, — проворчал Тотигай, направляясь к гряде.

На месте гибели гидры уже не наблюдалось никакого шевеления, но он всё равно приблизился к проходу с крайней осторожностью. Я свернул самокрутку и закурил, внимательно оглядывая окрестности. Засыпанная вулканическим шлаком равнина простиралась вправо от тропы так далеко, как видел глаз. Слева были горы, поросшие редким кустарником и драконьей травой. Впереди, где начиналась Старая территория, маячила светлая полоска — только с такого расстояния и можно увидеть Границу. Сверху, сквозь вечную серую дымку, светило огромное красное солнце Додхара. В небе чисто — никакая летучая пакость нам оттуда не угрожала. Вроде спокойно всё…

Пока курил, вспомнилась Лика. Вот сижу я здесь, отдыхаю, — а она сейчас там, на Земле, далеко, за этой самой Границей Соприкосновения, и наверняка чем-то занята. Бобел утром ушёл в Харчевню, чтобы завтра встретить нас, и сегодня Лика управляется на ферме одна…

Тотигай вернулся, таща в зубах два кинжала и меч с извилистым лезвием.

— Второй меч не знаю где, — сказал он, отфыркиваясь и отплёвываясь. — Наверное, в самом низу. Сволочь ты всё-таки Элф. Пошёл бы сам и принёс всё за один раз.

— Галеты нашёл?

— Нет у них ни одной. Наверное, сами всё сожрали… Ну, Элф, сходи сам, а?

— Давай, давай, не стони. Тебе полезно.

Кербер опять смотался к проходу и принёс два разрядника, держа их за ремни. Я между тем успел обтереть травой предыдущие трофеи. Теперь принялся за разрядники.

Это оружие выглядело так, словно его вырастили на грядке. Гофрированный ствол с отверстиями по боку, скульптурная рукоятка, защищённая подобием глухой гарды, как у абордажной сабли, гнутое цевьё, двойной зажим для предплечья вместо приклада — и весь корпус будто отлит целиком, да только это не литьё, а неизвестно что вообще. Попадают разрядники к людям редко. Ну, тем дороже и стоят. В два, а то и в три раза больше, чем хорошая снайперская винтовка. В пять раз больше, чем «калашников» или М-16. И ещё дороже стоили бы, но разрядников хватает только на сотню выстрелов. Правда, стреляют они как надо и могут прожечь в человеке дырку размером с чайное блюдце. Но сто выстрелов — это всего лишь сто выстрелов, да и то если штука заряжена до отказа. А как их заправлять, знают лишь ибогалы. У них это оружие недавно появилось, и наши ещё с ним не разобрались.

В третий раз Тотигай притащил от гряды лучевые трубки, напоминающие гибрид скипетра с кастетом, электробичи, похожие на тощих электрических угрей с петлями для кисти вместо голов, и два ошейника. Трубки я оставил — стреляют они недалеко, и энергии хватает ненадолго, зато их достаточно подержать на солнцепёке для подзарядки. А вот бичи выкинул. Работорговцы готовы неплохо платить за них, но я не люблю работорговцев и давно для себя решил, что поставлять им орудия труда не намерен.

Проигнорировав недовольный взгляд Тотигая, который подобных комплексов лишён, я осмотрел ошейники. Забавные штуки, хотя особой пользы от них никто не видел. Зато разговоров и вранья вокруг себя они порождают столько, что впору диссертацию писать. А лучше две — одну специально по вранью.

Умники из Субайхи называют их «обруч-маска» и считают, что яйцеголовые используют ошейники для общения с вышестоящими, когда требуется скрывать лицо. Наверное, так и есть, ведь их носят не все ибогалы, а только чисторождённые второй ступени. Ошейник способен по желанию хозяина разворачиваться в конструкцию, напоминающую шлем, сросшийся с верхней частью рыцарских доспехов. Я в своё время немало помучил мозги, пытаясь определить, для чего ещё могут пригодиться такие кастрюли кроме маскарада, но ничего путного в голову так и не пришло. Для защиты они бесполезны, поскольку их пластинки, хотя и весьма искусно сочленены друг с другом, слишком тонки. А «доспехи» закрывают лишь плечи и верхнюю часть груди, оставляя спину целиком голой.

Во времена больших войн с яйцеголовыми существовала секта, главарь которой втирал людишкам, что ибогалы не станут трогать тех, кто наденет на себя ошейники. Что, мол, можно будет с ними договориться: надо лишь прочесть правильную молитву и начертать перед собой в воздухе символ Лилии Геагамы. Удивительно, сколько простофиль поверило ему. Сколотив капитал на торговле никому прежде не нужными безделками, главарь, ясное дело, свалил с концами. А после первого же набега яйцеголовых в те края дураков там стало меньше ровно на число членов секты. Правда, не сразу: ибогалы посадили их на колья с перекладинами, чтобы острия не пропороли кишки слишком глубоко, и вороньё успело обклевать всех ещё заживо.

Сейчас товар тоже сбыт находит. Фермеры пользуются тем, что ошейники в развёрнутом виде имитируют головы додхарских зверей, и обожают вывешивать их на своих полях, надевая на вкопанные в землю шесты. Вместо пугал. На психику воробьёв и сорок вид этих приспособлений действует просто губительно.

Нукуманы говорят, что с помощью шлемов ибогалы общаются меж собой телепатически. Ну, не знаю. Однажды на привале я эти штуки надевал на себя, пытался испускать мысли так и эдак, но не смог даже внушить валявшемуся рядом Тотигаю, чтоб он выплюнул кость, которую обгладывал.

Имхотеп объяснил мне потом, что для успеха задуманного надо напялить шлем на чисторожденного второй ступени, а самому быть чисторожденным первой. Тогда можно вбивать подчинённому в башку любые приказы, обязательные к исполнению, как и безмерное уважение к начальству. Иначе фокус не получится. А ибогальские начальники могут общаться меж собой на расстоянии без всяких приспособлений.

Ошейники — почти единственные вещички из обихода ибогалов, которые хоть немного смахивают на продукты нормального производства. Остальное сродни разрядникам — не поймёшь, как сделано. Умники говорят, что это всё плоды биотехнологий, по части которых яйцеголовые большие умельцы. Но чтоб я пропал, если смогу вообразить себе такие технологии. Хотя самих плодов навидался — дальше некуда.

Вот ибогальские кинжалы или мечи — лезвия и ручки из одного и того же материала, и каждый из них не похож на другой. Все разного размера и формы, клинки имеют разное число изгибов; стоит взяться за рукоять, и меч выскакивает из ножен, словно выброшенный пружиной; а когда вкладываешь обратно в ножны, нужно только кончиком попасть, и его всасывает туда сам по себе. Плащи у яйцеголовых как живые, липнут к телу, ветер их не раздувает, а если положить такую одёжку в холодное место, она всё равно остаётся тёплой, как если бы её только что сняли. Хорошие плащи, среди людей они ценились бы высоко, но после Проникновения на Земле стало тепло до самых полюсов, а ради ночёвки под открытым небом никто в ибогальские тряпки заворачиваться не будет. Кто его знает, что это такое. Ещё оживёт ночью и задушит тебя, пока ты спишь. Только созерцатели их и отваживаются носить.

Из четвёртой ходки Тотигай вернулся с Книгой. Положил её у моих ног и улыбнулся, глядя на меня. Человека, незнакомого с керберами, от такой улыбочки мог бы хватить удар — сразу приходит на ум, что тобою собираются пообедать. Комплекция у керберов внушительная, бойцовая: зад узкий, грудь широченная, и весят до сотни килограммов. Когтищи как сабли. Клыки как у тигра. Но Тотигай и вправду улыбался. Очень ехидно, причём.

— Твой заход, — сказал он елейным тоном. — Лошадиную ногу отгрызать не стану. Увидишь, она сверху торчит, я раскопал.

— Да ты ведь уже нажрался на месте, — возразил я, пялясь на его находку и пытаясь себя убедить, что вижу не то, что вижу.

Тотигай презрительно фыркнул, отметая мой довод.

— Это просто лёгкий перекус между делом. А тебе? Собрался и дальше поститься?..

Конечно, если я сегодня хочу поужинать свежим мясом, то ногу отрубить придётся, но сейчас я во все глаза смотрел на Книгу.

— Почему не принёс её сразу? — спросил я слегка охрипшим голосом.

— Потому, что не сверху лежала, — ответил Тотигай. — И вообще, какие претензии? Шёл бы да ковырялся сам в этом дерьме.

Кербер, в общем-то, остался более-менее чистым, но передние лапы он вымазал изрядно. Я оставил его отскребаться, а сам отправился к мёртвой гидре. Высоко над грядой уже кружили двухголовые додхарские стервятники и наши земные грифы. Из всех земных птиц только грифы свободно летают над мехраном, и только они одни с удовольствием жрут местную падаль наравне с аборигенами здешних небес.

Конечно, я не стервятник. Но всё-таки мы, трофейщики, чем-то сродни грифам, не зря же и эмблемой нам служит гриф. И мы тоже способны питаться додхарской падалью, или даже заготавливать её впрок. Именно это я и собирался сделать.

Глава 2

На труп кентавра мы наткнулись часа через три. Учитывая, какой трофей мы только что заполучили, я ничуть не сомневался, что это не последний труп на нашем пути. А в конце, возможно, кто-нибудь обнаружит наши. Если от нас останется что-то такое, что можно обнаружить.

Прежде чем двинуться от гряды дальше по тропе, мне пришлось перепаковать добычу, которую мы неделю назад взяли в городе. Четыре автомата из своего рюкзака я связал попарно и приспособил Тотигаю на спину наподобие вьюков, добавив к ним ибогальские мечи (второй из которых я всё-таки нашёл) вместе с разрядниками и остальным ибогальским хламом. Сбрую сделал самую простую, чтоб кербер мог в любой момент освободиться от неё и от груза, не запутавшись в ремнях: ему нужно было лишь дёрнуть зубами концы единственного узла. Тотигай долго стенал, ворчал, пугал меня химерами и драконами, которых он якобы не заметит вовремя, если станет тащить на себе вьюки. Я велел ему заткнуться и напомнил, что некоторые порядочные керберы во времена предыдущего Проникновения не только с радостью таскали по два лёгоньких тюка, но и возили на себе своих приятелей из людей. Тотигай возмущённо заявил, что это лживая пропаганда, призванная оправдать бессовестную эксплуатацию четвероногих; что предыдущее Проникновение было давно и про него у нас на Земле наврали ещё больше, чем у них на Додхаре; что людей на себе возила весьма тупая, крупногабаритная, ныне полностью вымершая порода керберов; что я ему не хозяин; что он — не ломовая лошадь; и что с нашей стороны глупо тащить на себе всё это дешёвое барахло, бросая Книгу, которая стоит в десять раз дороже, чем остальное вместе взятое.

Я действительно чуть было не оставил Книгу там, где мы её нашли. Так и подмывало отойти подальше от тропы и засунуть её где-нибудь между камней в мехране. Можете считать меня дураком, готовым зарыть обратно яму с кладом только потому, что на крышке сундука лежит скелет. Но у меня было предчувствие, что Книгу брать не стоит. Слишком уж опасная это вещь, чтобы таскать её при себе. В Утопии, лет пять назад, умники пытались баловаться с нею. С тех пор полиса больше не существует. И никто не выбрался оттуда, чтобы рассказать, что произошло. А лично для меня хуже всего в этой истории было то, что именно я помог опознать умникам в малоинтересной поначалу для них чужеродной диковине Ганум Зилар — Книгу Знаний, обладать которой может любой, но пользоваться — только достойный.

К сожалению, предания о Книге не уточняли детально, в чём именно должно состоять достоинство. Но в любом случае среди умников людей с нужными качествами не нашлось, и это, на мой взгляд, яснее прочего доказало, что они слишком воображают о себе. Утопия в самом буквальном смысле превратилась в пыль, и даже обычная трава на том месте, где она стояла, снова стала расти только пару лет назад.

Хотя нормальных школ у людей теперь меньше, чем раньше было государств, кое-какое образование я получить сумел, до глубины души прочувствовав при этом, что знание — вещь тяжёлая. Часто неприятная. Но не настолько же?..

Оказалось, бывает всяко. А на самой Книге, как я мог теперь убедиться, не осталось и мелкой царапины.

Смотрел я на неё и думал. Конечно, это вовсе не книга никакая, только выглядит похоже. Весит она до чёрта, открыть её нельзя, сверху торчит вроде как рукоять меча или кинжала. Можно взяться рукой, размер подходящий, только я поостерёгся. И тем более не стал пробовать этот меч или кинжал из Книги вытаскивать. Может, в Утопии как раз с этого и началось.

В конце концов Книгу я всё же забрал. Поступи я по-другому, Тотигай, чего доброго, в ближайшую ночь отгрыз бы мне все выступающие части тела. Умники, любопытство которых после катастрофы возросло пропорционально потерям в численности, назначили за Книгу фантастическую премию. Однако я наотрез отказался бросить всё и двигать за премией прямо теперь же. Нет — сперва мы идём в Харчевню. Показываем Книгу Имхотепу. Слушаем внимательно, что он скажет. Потом — остальное.

Конечно, Имхотеп мог ничего важного не сказать. Или, что хуже, отказаться говорить. Или сказать такое, после чего Ганум Зилар и вправду придётся выкинуть. Но заострять на этом внимание в споре с Тотигаем не стоило.

Я сунул в рюкзак мясо, уложенное в толстый полиэтиленовый мешок, который специально для этой цели таскаю. Потом положил вещи, добытые в городе, подарки для Лики, подарки для Имхотепа, ошейники ибогалов, ну а Книгу приспособил сверху, чтобы в случае чего побыстрей до неё добраться и выкинуть. Да ведь не поможет. Если из-за сей вещички целый полис гакнулся, то не получится закинуть достаточно далеко.

Даже после всех проделанных манипуляций по облегчению рюкзака, он потянул бы килограмм на пятьдесят. Рюкзак у меня, как и у всех трофейщиков, станковый, безразмерный, неубиваемый. Их специально для нас делают в Харчевне, в мастерской «Чёрная дыра». К мастерской название прилипло от первых выпущенных ею моделей. Это были просто очень большие, невероятной прочности вещмешки, в которые ты мог впихнуть целый супермаркет. Но когда доходило до того, чтоб вытащить что-нибудь обратно, особенно снизу, извлечь желаемое оказывалось не проще, чем из настоящей чёрной дыры. После рюкзаки стали делать более удобными — с карманчиками, застёжками, отделениями. Объём и прочность остались прежними. Никогда не угадаешь, с чем будешь возвращаться, — с железяками или с тряпками. Да и некоторые тряпки, если их предложить соответствующей клиентуре, могут принести не меньшую прибыль, чем оружие и боеприпасы.

Однако теперь моё внушительное заплечное вместилище оказалось переполненным, и немалую часть веса составляла конина. Но нам не везло в охоте с того дня, как мы вышли из города. Тотигаю тоже. Прямо наваждение! Мой НЗ кончился катастрофически быстро, чему не приходилось удивляться, принимая во внимание аппетит кербера. Упрёков я от него наслушался — дальше некуда. Мы что, не могли завернуть в Бродяжий лес, как обычно?.. Я что, переломился бы, захватив из Харчевни не десяток галет, а сотню?.. Сейчас Тотигай нажрался сырого мяса, добытого для него гидрой, поэтому и не хотел тащить вьюки; но после такой голодовки, какая нас постигла, уже к ночи его желудок о себе заявит. Не говоря о моём собственном. Я, в отличие от кербера, сырую додхарскую конину есть не мог, придётся терпеть до большого привала. А нам ещё завтра целый день топать.

Часы я с собой не таскаю — лишний груз, — но чувство времени у меня будь здоров. Тронувшись от гряды, мы взяли обычный ритм: двадцать пять минут — отдых пять минут. Ещё двадцать — отдых десять, конец перехода. Такой способ удобен, он позволяет делать короткий привал раньше, чем всерьёз устанешь. При нормальных обстоятельствах. Но полцентнера поклажи на горбу вряд ли можно назвать нормой, и я почти обрадовался, когда в самом начале четвёртого перехода Тотигай подал едва слышный сигнал тревоги.

Присев, я быстро, но осторожно скинул рюкзак с плеч и снял винтовку с предохранителя. Кербер бросился на землю ещё раньше, тюки легли у него по бокам, и он просто выполз между ними вперёд.

Немного выждав, Тотигай медленно поднялся и двинулся на полусогнутых к торчавшей в сотне шагов скале, каждый раз тщательно выбирая место, куда поставить лапу. С полдороги возвратился и принялся обнюхивать тропу. Повернулся, пронзительно глянул на меня через плечо, и я сразу понял, что это именно сигнал для меня, поскольку керберы и так всегда знают, что происходит сзади, — оглядываться им не нужно. Я встал, опустил винтовку, и мы сошли с тропы, стараясь не слишком тревожить валяющиеся повсюду куски вулканического шлака. Когда приблизились к скале, из-за неё с шумом взлетели стервятники.

Труп кентавра был там, причём не целиком, а разрубленный на части. Измазанный кровью и пылью хвост валялся в стороне. Рядом лежало седло с уздечкой и лук со стрелами. Тотигай медленно обошёл вокруг и сказал:

— Он сломал левую переднюю ногу. Видно, угодил копытом в трещину. Его пристрелили из разрядника, порубили и спрятали здесь. А когда возвращались на тропу, даже сдвинутые камни старались класть на место. Но некоторые из них лежат наоборот.

Я тоже по дороге к скале заметил несколько мелких камней, лежавших вверх светлой стороной.

— А что ты хочешь? — хмыкнул я. — Это же яйцеголовые. В чём-то они сильны, а вот сообразить, что камни тоже могут загореть на солнце… Хорошо если один из десятка знает про это. И не стоило заметать кровь хвостом кентавра там, где они рубили тушу, надо было присыпать пылью сверху. Всё равно на песке остались разводы. Только зря старались.

— Никаких свежих следов, кроме следов нукуманских коней, на тропе не было, — сказал Тотигай. — Ибогалы устроили засаду, но где-то впереди.

— Пойдём посмотрим?

— Ты уже знаешь, что мы там увидим.

Нам не пришлось далеко ходить. Через полтысячи шагов мы нашли прямо на тропе трупы двух нукуманов и ещё одного кентавра. Этот был под седлом и лежал там, где упал. В черепе зияла дыра, пробитая стрелой из нукуманского арбалета. Стрела прошла навылет. Сильные у шишкоголовых арбалеты…

— Зря ты тащил конину так далеко, — сказал Тотигай.

— Ещё не хватало мне жрать кентавра, — буркнул я. — Как-нибудь обойдусь.

— А я один раз пробовал, — похвалился кербер.

Чудище лежало завернув под себя одну руку. Вторая оставалась на виду и выглядела совсем как человеческая, только была покрыта жёстким конским волосом. Ну и торс тоже…

Торс обезьяний, волосатый, крепкий, с мощными грудными мышцами. Морда, конечно, отвратная. Пасть с выпирающими зубами, широкие ноздри, длинная жилистая шея. Копна волос на голове, растрёпанная спереди, сзади собрана в пучок ремешком из кожи. Низкий скошенный лоб, глубоко посаженные глаза… Человеческие глаза. Нет, не смог бы я его съесть.

Я знал, что при жизни он мог ржать как жеребец и умел говорить по-нашему чище, чем Тотигай. Ибогалы специально учат кентавров земным языкам. Психологический приём, наверное. Я не впечатлительный, но во время схваток с ними жутко слышать, как они вопят по-китайски или матерятся на русском. Они же допрашивают пленных. Особенно любят женщин, и я ещё не слышал, чтобы хоть одна из них осталась живой после допроса.

Выглядят кентавры тошнотворно. Нукуманы со своими раскосыми глазищами, повёрнутыми на сорок пять градусов относительно линии горизонта, живыми косичками и безобразными шишками на голове, тоже далеко не красавцы, но нукуманы ведь другая раса, как и яйцеголовые. А вот эти…

Век бы не видать кентавров.

Тотигай понимающе посмотрел на меня и спросил:

— Трофеи же не станем брать? У нас и так полный воз.

— А что тут брать? Лук его, что ли? Секиру? Седло? Кому они нужны… У нукуманов ничего брать нельзя, потом хлопот не оберёшься.

Шишкоголовые хоронят своих вместе со всем, что принадлежало им при жизни, распространяя право собственности на покойников как на живых. Человек, берущий что-либо у мёртвого нукумана, просто-напросто ищет неприятностей на свою голову. Именно поэтому мы не забрали ничего с убитых гидрой скакунов. Мясо не в счёт. Поди разбери, кто его съел. Сбруя — дело другое. Ведь можно было её спрятать рядом, в мехране. Но её потом никто не купит. Побоятся. Нукуман, увидев чужака в седле, принадлежавшем его тринадцатиюродному племяннику, даже посреди нашего поселения снесёт наглецу голову не задумываясь. И плевать ему, что потом люди сделают с ним самим. А в нукуманские края заехать со старыми клеймами на ихних причиндалах или совсем без оных — это уж точно верная смерть.

Мне и вовсе не с руки нарушать обычаи шишкоголовых. У меня полно друзей среди них, и вообще они отличные ребята. Тотигай не столь щепетилен, но, с другой стороны, из даров цивилизации ему ничего и не нужно, кроме ибогальских галет. Всё остальное добро, прежде чем обменять его на галеты, нужно тащить как минимум до Харчевни. Вьючить сами себя керберы не могут, а в зубах много не унесёшь. Да и бежать несколько дней подряд с раззявленной пастью по пустыне — это, согласитесь, занятие, от которого постарается увильнуть любое разумное существо.

— Хочешь их похоронить? — спросил Тотигай.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога, — ответил я нукуманской присказкой. — Давай сделаем? Не облезем поди. А их родственникам было бы приятно.

Для керберов «милосердие» не более чем пустой звук, однако Тотигай помог мне воздвигнуть над телами нукуманов небольшую каменную груду — тагот. Камни поменьше он приносил в пасти, большие ворочал передними лапами и, приседая на задние, укладывал на место. Но чаще просто подкатывал поближе к будущему захоронению и предоставлял остальное мне. Лапы керберов прекрасно приспособлены для драки, а для работы — совсем никак. Пальцы слишком короткие, а стоит попытаться сжать их в некое подобие кулака, как из пазух сразу же выдвигаются когти. Несмотря на это, Тотигай старался изо всех сил. Нет, всё-таки он не похож на своих сородичей. Любой другой кербер просто уселся бы рядом и смотрел.

— Яйцеголовые знали, что нукуманы появятся здесь, — сказал я между делом.

— Они могли поджидать кого угодно, — возразил Тотигай. — А когда на засаду напоролись нукуманы, решили не привередничать. В первую очередь им требовались кони. Вдвоём они не уехали бы далеко на одном кентавре, а для ходьбы пешком эти потомки дьявола плохо приспособлены.

— Может, и так, — не стал спорить я. — Но мне кажется, что нукуманы гнались за яйцеголовыми. А ибогалы знали, что за ними погоня, вот и захотели решить разом обе проблемы.

— Может, и так, — отозвался Тотигай.

Кентавра мы трогать не стали. Двухголовые додхарские стервятники успели изрядно потрудиться над его тушей и наши земные грифы от них не отставали, несмотря на то, что у грифов, в отличие от конкурентов из местных, только одна глотка. Вот и пусть продолжают — те и другие.

Мёртвых нукуманов мы положили рядом, хоть по правилам тела и следовало захоронить порознь. Ну да ладно, в мехране обычно бывает не до церемоний, павших в схватке сами нукуманы чаще всего так и хоронят. Эти погибли вместе, пусть и лежат вместе. Их Предвечный Нук не глупее всякого другого бога, разберётся, кто есть кто, и сможет на том свете поприветствовать каждого персонально.

Зато тагот у нас вышел по всем правилам — круглая куча камней, которой я по возможности постарался придать форму полусферы. Мою спину, и без того измождённую рюкзаком, саднило, но я остался доволен.

Солнце коснулось линии горизонта, однако мы не спешили уйти. Вечера на Додхаре неимоверно длинные, да и после заката ещё долго светло.

Закончив, я немного постоял над готовым могильником. Нукуманы в таких случаях ничего не говорят. Они думают. Или поют гимны Предвечному.

Думал и я. О разном. А что ещё делать, если я в богов не верю, петь не умею, а торчать здесь вместо временного памятника всё равно надо?

— Если не знать заранее, сроду не догадаешься, что ибогалы с нукуманами одно племя, — сказал я, когда мы досыта намолчались.

— И всё же они друг другу родня, — ответил Тотигай. — Ты разве не замечал, как они похожи?

Ну, с моей точки зрения ибогал на нукумана похож так же, как пудель на дога. Однако что-то общее у них есть, это ясно. И не в том дело, что у них у всех по две руки и по две ноги. Те и другие похожи на людей телом, так ведь не люди же. Одни головы чего стоят. У ибогалов черепа вытянутые, длинные; черты лица правильные — я бы даже назвал их красивыми, если б они не были такой мразью. А у нукуманов черепушки уродливые, разделены сзади, будто Создатель пытался пристроить каждому по два затылка. Волосы они заплетают в мелкие косички. Судя по всему — заплетают раз и навсегда, потому что никто не видел, чтобы нукуман свои косички переплетал. А вот то, как они шевелятся, видели многие. И я видел. Зрелище страшноватое, словно волосы нукуманов живут своей жизнью, хотя это обычные волосы, сколько я ни присматривался. И сегодня лишний раз убедился, когда мы их хоронили.

— Раньше они были одним народом и делились на Совершенных и Низких, — сказал Тотигай. — Совершенными, ясное дело, считали себя те, кто стоял у власти. Чтобы искоренить всякое неповиновение Низких, они как-то изменили их… Их внутреннюю телесную сущность.

— Набор генов, — подсказал я. И тут же поправился: — Или хромосом, я точно не знаю. Генка Ждан говорил мне, но я забыл.

— Ну да, — легко согласился Тотигай, не желая вникать в такие тонкости. — Это и меняли. Вот почему у ибогалов и нукуманов такие странные головы. Сперва-то у всех были круглые, как тыквы в огороде у Лики. Хотя мозгов у этих тыквоголовых всё равно имелось побольше, чем у людей. Они учились выращивать для себя то, что было им необходимо, улучшая растения и животных, и дела шли неплохо, пока они не задумали улучшить себя.

— И что случилось? — спросил я.

В общих-то чертах я всё знал, но послушать версию Тотигая всегда интересно. Керберы замечательные рассказчики. Все знания своего народа они сводят в тройбы — предания в стихах, чтобы щенки лучше запоминали. На их языке очень торжественно и красиво звучит, но я его не вполне понимаю, да и чисто технические термины керберы там заменяют витиеватыми конструкциями типа «сверкающий утёс, исполненный очей из твёрдой воды», а каждый раз догадываться, что это такое, нелегко. Поэтому тройбы Тотигай мне пересказывает прозой и по-нашему.

— Совершенным были нужны послушные слуги, — сказал он. — Однако не настолько глупые, чтобы стать непригодными к выполнению сложных работ. Бесстрашные воины, которые бы грудью вставали на защиту властителей, но без особых способностей. Ты же знаешь эти ибогальские приёмчики — разговоры через пустоту, внушение, и остальное… Вот чтобы без этого.

— Ну, про «остальное» пока ничего не доказано, — возразил я.

— Ты иногда становишься занудным, как умники из Субайхи, — едко заметил Тотигай. — Не зря Ждана-то вспомнил.

— Кто бы говорил, — не остался в долгу я. — Да кое за какой твой трёп тебя на Совете стай другие керберы порвали бы в клочки.

— Именно поэтому я и не люблю ходить на Совет, — сказал Тотигай. — Испортило меня общение с тобой. Да и сам Совет давно превратился в сборище тоскующих по прошлому старых беззубых болтунов — у нас почти никто уж и не живёт стаями… На чём остановились? Ах, да — Совершенные стали изменять Низких, а себя изменяли тоже, но в другую сторону. Они хотели увеличить свои мозги, поуменьшить их у подчинённых, и повлиять на свойства разума формой черепа. Однако Совершенные сделали что-то не так, и всё пошло криво. Теперь их сволочная раса угасает, и яйцеголовые совсем не те, что раньше. А Низкие не стали послушными — наоборот. Внушение Совершенных перестало на них действовать, они взбунтовались и стали строить собственную цивилизацию. Правда, получилось не очень, потому что думать шишкоголовые не любят. Зато теперь они сами по себе, и люто ненавидят бывших хозяев. Они…

— Дальше знаю от них самих, — сказал я. — Нукуманы только про первый период своей истории предпочли забыть, а героические страницы содержат в сохранности… Ладно, пойдём. До Каменных Лбов ещё топать и топать.

Я помог Тотигаю нацепить на себя вьюки и направился к своему рюкзаку. Прежде чем взвалить его на плечи, проверил, легко ли вращаются ножны, прикреплённые сбоку к станку на поворотном зажиме, хорошо ли выходит сам меч. Он выходил отлично. Замечательная у меня железка, самая настоящая катана. Бродячий купец, торговавший её мне, уверял, что этому мечу уже пятьсот лет. И что клинок у него в тысячу кованых слоёв. Он заломил несусветную цену, и я, подумав, что он брешет на счёт качества товара, отказался. Купец ушёл в Субайху; я вскоре отправился той же дорогой и на второй день пути наткнулся на обглоданные химерами кости бедолаги, валявшиеся рядом с его вещмешком. Так что в итоге меч достался мне даром, а Имхотеп после сказал, что он действительно работы очень хорошего оружейника, хотя и сделан перед самым Проникновением. Не знаю, как на счёт слоёв, но для рубки ходячего мяса и всего остального он подходит идеально.

Тотигай тоже собирался в дорогу. Он вытянул вперёд лапу с выпущенными когтями, готовясь по привычке украсить автографом ближайший камень, но вовремя удержался от подобной глупости. Не такое здесь место, чтобы личные подписи оставлять.

А вообще-то его когти в самый раз подходят для наскальной живописи — и керберы большие любители этого творчества. У щенков растут обычные когти, как у любых других зверей, но потом они выпадают и на их месте вырастают новые — необычайной остроты и прочности, способные, кажется, оставить царапины и на поверхности алмаза. На вид они будто железные, но гораздо твёрже.

— А с твоими предками ибогалы тоже экспериментировали? — полюбопытствовал я. — Они вывели вашу породу из диких трёхголовых керберов?

Тотигай жутко оскалился, и мне показалось, что он сейчас скинет вьюки и бросится на меня.

— Никто нас ни из кого не выводил! — рявкнул он. — Мы сами по себе — ясно?

Конечно, я не принадлежу к людям, возводящим тактичность в культ. Но всё-таки зря я его об этом спросил. Керберы, как и нукуманы, тоже не очень-то любят говорить об истоках своего рода.

Глава 3

Отойдя от места, где яйцеголовые устроили засаду на нукуманов, мы свернули с Большой тропы на узкую боковую дорожку, с виду похожую на те, что без всякого смысла и порядка прокладывают среди каменных россыпей разгребатели.

Трофейщики, да и любые путешественники опасаются ходить по ним, чтобы не сбиться с маршрута и не бродить потом в запутанных лабиринтах этой гигантской свалки вулканического шлака. Выбираться с таких дорожек на проходные тропы напрямую, во-первых, тяжело, во-вторых — опасно. Можно легко повредить ноги или провалиться в пустоты, закрытые сверху лишь тонкой корочкой застывшей лавы. Её слой постепенно разрушается от времени, слабеет под ударами камней, выброшенных правящим округой вулканом Ниор, когда он решает, что опять пришла пора извергаться. Обычно корка проваливается сама, образуя уродливые кратеры, но нередко на дне лежит скелет того, кто неосторожно проходил над такой ловушкой. Иногда это дикий додхарский ослик, а иногда и человек. Я сам однажды видел, как мехран провалился на площади размером с теннисный корт после того, как на труп издохшего пегаса уселся стервятник. Ему-то ничего не было, а вот если не умеешь летать, можешь переломать себе кости или оказаться под завалом, даже если не разобьёшься сразу.

По самим дорожкам можно ходить безбоязненно. Разгребатель по опасному месту не поползёт, он не дурак, но он и сам не знает, куда ползёт, если нет поводыря. Однако нашу тропку проложил мой знакомый разгребатель, и сделал он это по моему заказу.

Наверное, разгребатели — самые необычные существа на Додхаре. Сначала я думал, что их когда-то вывели для своих нужд ибогалы, но ошибался. В сущности, никто не знает, откуда они взялись. Нукуманы говорят просто: «эбетори тэн» — «были всегда». Умники считают, что это реликтовая форма жизни, сохранившаяся с незапамятных времён, но подобное утверждение легче высказать, чем проверить. Из всех додхарцев достоверными сведеньями о собственной планете и её древних обитателях обладают разве что яйцеголовые, но с ними не очень поговоришь.

Некоторые думают, что разгребатели питаются камнями, да только я не однажды за ними наблюдал, и сдаётся мне, что всё поедаемое ими высыпается сзади в виде песка и гравия. Да и чаще всего они именно расталкивают камни в стороны — почему и получили своё название.

У каждого народа Додхара с ними связаны свои предания, а после Проникновения и у людей появились собственные. Керберы используют этих странных тварей при обряде Достижения совершеннолетия, когда у них выпадают молочные когти, а на их месте растут боевые. У нукуманов юноша тоже не может считаться воином, пока не пройдёт соответствующее посвящение, встретившись с разгребателем один на один.

Меня с разгребателями познакомил Тотигай.

Я подобрал его щенком в разорённом логове кербера. Самку ибогалы убили, всех других щенков забрали с собой, а у этого была раздавлена передняя лапа, и они его бросили.

Не знаю, зачем я это сделал, я ведь и сам был ещё мальчишкой, не более разумным, чем этот щенок; и понятия не имел, что стану с ним делать, да только завернул его в свою куртку и притащил в Харчевню Имхотепа, где тогда постоянно жил. Щенок отчаянно рычал, зверски кусался, не хотел принимать от меня пищу, но когда я отходил, скулил так жалобно, что просто сердце разрывалось. Тогда я отнёс его к Имхотепу.

Он посмотрел своими бесстрастными глазками сперва на щенка, потом на меня, и спросил:

— Зачем ты забрал его из мехрана? Почему не позволил ему умереть? Он должен был умереть.

— Точно так же и ты когда-то подобрал меня, — ответил я.

Тогда Имхотеп взялся за лечение. Уж не знаю, что он там делал, да только через неделю лапа щенка стала как новая. Словно никогда и не было в его жизни кентавра, раздробившего копытом все кости до самого плеча.

Имхотеп так умеет, когда захочет. Никто не знает, как его зовут по-настоящему. Все называют Имхотепом, и болтают, что он построил свою знаменитую Харчевню за одну ночь. Ещё вечером, вроде, там ничего не было. А утром возле самой Границы уже стояло грандиозное сооружение из огромных каменных блоков, по размеру не намного меньше, чем пирамида Джосера.

Думаю, что это враньё, однако не слишком круто замешанное. За одну ночь или за сотню ночей — он построил Харчевню очень быстро, и неизвестно, кто ему помогал. В том месте скрещиваются пути, ведущие от Субайхи в мехран и через него дальше, в город, с торговым путём из владений Горного братства в столицу нукуманского королевства Херекуш. Там же проходит Большая тропа, протянувшаяся из Европы до самого Китая. И никто не видел ни подготовки к строительству, ни самого процесса. Дальше: на всей нашей Старой территории не наберётся столько народу, чтобы окончить подобную стройку в приемлемые сроки, а ведь с начала Проникновения прошло всего двадцать лет. Ну, пусть теперь у нас время другое, наша планета уже не совсем Земля и сутки длиной в сорок часов вместо двадцати четырёх, но всё равно, по старому земному счёту прошло двадцать лет или около того. А на воздвижении (по-другому и не скажешь!) Харчевни, всем окрестным жителям от мала до велика пришлось бы трудиться лет четыреста. Однако никто из них не только единого камня для Имхотепа не шевельнул, но и ничего не знал о строительстве тоже. Поэтому многие полагают, что без волшебства не обошлось.

Чем бы ни занимался Имхотеп по ночам, врачевал он отменно. Тотигай ко мне мало-помалу привык и вскоре научился человеческой речи настолько, что смог перевести со своего языка собственное имя. Мы вместе спали, вместе охотились, вместе клянчили галеты у Имхотепа, когда не удавалось ничего добыть и брюхо прилипало к позвоночнику. А потом Тотигай вырос, возмужал, да и я тоже. Когда у него начали выпадать молочные когти, он попросил сделать из них ожерелье. Каждый кербер носит такое на шее, пока не убьёт в брачном поединке другого кербера, а делают ожерелья нукуманы и поводыри разгребателей. Неподалёку от Харчевни стояли лагерем поводыри, но Тотигай хотел, чтобы сделал непременно я. Ему-де скоро на обряд Достижения совершеннолетия, потом-де на священные Брачные бои, а ни там, ни там без ожерелья никак нельзя. Тут я и пристал к нему на счёт разгребателей, потому что уже немало наслушался о них от завсегдатаев Харчевни.

— Когда вернусь, я расскажу тебе, — пообещал Тотигай. — А пока мне повелевает молчать обет саваяха. Но не сомневайся, в положенное время ты непременно всё узнаешь, и это так же верно, как то, что меня зовут Хозяин Сумеречных Скал! Ты спас мне жизнь, ты мой брат, мы никогда не расстанемся — клянусь моими молочными когтями!

Вот и всё, что я получил. Ну и прочий бред в том же духе. Был-то он, по сути, ещё щенком, да и от меня набрался изрядно глупой мальчишеской восторженности. Но я всё же был умнее, и думал, что он не вернётся. Керберы людей недолюбливают, люди их тоже, и мало кто из этих страшноватых здоровых собак с крыльями соглашается жить вместе с нами.

— Пусть свидетелями мне будут духи предков! — возмущённо заявил Тотигай в ответ на высказанное мной сомнение в его искренности. — Вскоре ты узнаешь, как мы умеем держать данное обещание!

Конечно, я ему тогда и на секунду не поверил. Взрослые керберы иногда подолгу странствуют с торговцами или трофейщиками, которые им приглянулись, иногда и постоянно ходят с ними, но это взрослые. Матёрые керберы — серьёзные твари, заслуживающие уважения, а малолетние — всего лишь кусачие и брехливые крылатые шавки, в чём я успел убедиться за годы общения с Тотигаем. Они постоянно призывают духов предков и клянутся своими молочными когтями, причём ни одному их слову нельзя верить ни на грош.

Но Тотигай вернулся. Отсутствовал он долго, и я узнал его не сразу. Кербер окреп, раздался в кости, шкуру покрывали замысловатые рисунки священных тату и шрамы зарубцевавшихся ран; на шее вместо сделанного мной когда-то ожерелья висело другое — из боевых когтей убитого соплеменника.

— Привет, Элф, — сказал он, брякаясь на пол моей комнатушки в Харчевне. — Рад, что застал тебя. Говорят, ты теперь здесь редко появляешься.

Я опустился на пол рядом с ним и стал рассматривать гладкие дорожки тату. Шкура у керберов как коврик с очень коротким и плотным ворсом. Рисунки выглядели так, будто виртуоз-цирюльник поработал миниатюрной бритвой, но я знал, что волос на этих местах не будет расти уже никогда. Тотигай приподнялся и расправил голые кожистые крылья, давая мне возможность рассмотреть остальное. На крыльях узоры были словно расчерчены белым по чёрному фону.

— Разгребатели? — спросил я.

— Только один из них. — Тотигай зевнул, показав клыки длиной с палец. — Слышал, ты стал крутым трофейщиком.

— Так говорят.

— Тогда, может, у тебя найдётся галета?

Я угостил его и смотрел, как он ест. Боевые когти керберов очень острые, и я прикидывал, насколько тяжело поначалу носить ожерелье из них на собственной шее. Грудь Тотигая давно зажила, но превратилась в один сплошной рубец, состоящий из борозд и наростов — настоящая броня.

— Ты, помнится, хотел побольше узнать о разгребателях, — сказал он облизываясь. — Если готов, можем пойти прямо сейчас.

Мы вышли в мехран до рассвета. Не очень я люблю об этом вспоминать, хотя теперь-то все всё о таких вещах знают. Но и сегодня некоторые храбрецы, решившиеся сделать себе священные тату, возвращаются восвояси на Старые территории, наложив полные штаны.

— Наши старики говорят, что разгребатели питаются мыслями, — рассказывал кербер по дороге. — Чтобы получить от них то, что хочешь, надо думать. Поводырь, когда ему заказывают прокладку новой тропы, думает о том месте, откуда он выйдет, и о том, куда должен добраться. Он ложится рядом со своим разгребателем и думает, думает… Потом встаёт и идёт вслед за ним. Если надо соединить две старых тропы, и никто не знает, где лучше это сделать и откуда начать, разгребатель будет показывать поводырю мехран сверху, как план или карту. Показывает прямо у него в голове, понимаешь? Так он задаёт вопрос.

Кое-что из сказанного мне тогда Тотигаем я уже слышал. Сразу после Проникновения люди без всяких знаний и опыта заходили на Додхар со Старых территорий. Некоторые, просыпаясь после ночёвки в мехране, обнаруживали у себя на теле необычные рисунки, которые было невозможно смыть. Они держались по нескольку дней, а то и месяцев, или оставались на всю жизнь, как клеймо. Ещё чаще знаки появлялись рядом на камнях — линии, треугольники, пляшущие человечки, изображения животных, таинственные иероглифы, отдельные буквы земных алфавитов и целые слова.

Те, кому повезло меньше, не просыпались совсем. Или с ними начинали происходить странные вещи: то выстрелит поставленное на предохранитель ружьё, то котелок с готовым обедом улетит в сторону шагов на десять, то сам человек внезапно потеряет равновесие и упадёт на ровном месте. Под иными сама собой загоралась постель. Другие сходили с ума.

Изредка человек, заночевавший на Додхаре, наутро обнаруживал рядом со своей стоянкой огромного чёрного слизняка размером с перевёрнутую лодку. Обычно люди пугались, а слизняк уползал прочь, легко раздвигая в стороны камни. Те, кто пытался убить разгребателей, кончили очень плохо. Потом кто-то оказался достаточно умён и храбр, чтобы во всём разобраться, и превратился в первого поводыря. А сейчас поводырей-людей, пожалуй, больше, чем исконных додхарских.

— Здесь мы расстанемся, — сказал в тот раз Тотигай, заведя меня вглубь лавовых полей, почти к самому Ниору. — Не сомневайся и не бойся. Если всё получится, ты найдёшь дорогу обратно. Да что там — ты сам сможешь проложить дорогу. Я буду ждать.

Я хотел было спросить его, как я найду дорогу, если не получится, но понял, что это лишнее. Если не получится, мне, скорее всего, ничего уже и не понадобится.

Когда я, спустя недели три, ввалился в свою конуру в Харчевне, Тотигай был там. Имхотеп, оказывается, поселил его в моей комнате. Кербер вёл себя в моё отсутствие прилично, даже псиной воняло не слишком сильно.

— Я уж думал, что на твоём трупе давно пируют стервятники, — приветствовал он меня, со знанием дела рассматривая кастовые знаки на моих щеках и на лбу.

Повернувшись к нему спиной, я скинул жилет и рубашку. Тотигай аж причмокнул от удовольствия, глядя на искусно выполненное в чёрном цвете изображение грифа.

— Не совсем по нашим правилам, — сказал он.— Ну так у вас и мир другой, и сами вы другие.— Он обошёл меня вокруг. — А на лице символы, я вижу, в порядке. Поздравляю. Не каждый способен заслужить подобные. Красивее только у Имхотепа.

Тогда я ещё не знал, как много значат кастовые иероглифы на Додхаре. Говорят, они выражают телесную, разумную и духовную сущность того, кто их заполучил, и сходят только тогда, когда сущность изменяется. Разгребателей в этом смысле обмануть невозможно, знатоков — тоже. Поэтому даже очень большие оптимисты не спешат переночевать в обнимку с чёрным слизняком. Мои знаки впоследствии немало помогли мне при общении с нукуманами. Меняться они не менялись, и не сошли. Видно, какая бы ни была у меня сущность, такою и осталась по сей день. А что касается грифа на спине, то он почему-то нравится девушкам. Ну и мне самому тоже. Я только жалею, что разгребатель сделал его не на груди, потому что после долгой трофейной экспедиции обидно бывает поворачиваться к девушкам спиной для того, чтобы они могли «ещё раз посмотреть».

Правда, спереди у меня тоже есть на что посмотреть, даже если не считать той штуковины, которая делает мужчину мужчиной. На груди красуется морда Тотигая с оскаленной пастью.

— И часто ты ночуешь в этой каменной коробке? — презрительно спросил кербер, оглядывая мою комнату. Видно, успел подзабыть деньки, когда сам с удовольствием прятался под крышу, чтобы дрыхнуть ничего не опасаясь.

— Мне нужно где-то хранить вещи, которые не ношу с собой, — ответил я. — И нужно навёрстывать то, что недосыпаю в походах. Хожу один, без напарника, и меня некому охранять по ночам.

— Я мог бы это делать, — сказал Тотигай. — Вместе веселее будет. Если хочешь, начнём с сегодняшней ночи. На свежем воздухе спать куда приятнее.

И всё. И никаких слюнявых клятв усопшими предками и молочными когтями.

Глава 4

Теперь мы двигались по тропке, проложенной моим личным разгребателем. Я научился узнавать его, а он — меня, что большая редкость. Большинству поводырей нужно почти неотступно находиться возле своих слизняков, чтобы не терять с ними связи. А мне надо было лишь подумать о нём, и он приползал ко мне, где бы я ни находился. Это могло отнимать много дней, поскольку разгребатели передвигаются медленно. И, в противовес укоренившемуся среди людей убеждению, им вовсе не нравится всё время что-то там разгребать, пробивать и выравнивать. Они предпочитают уже проложенные тропы, а ещё чаще двигаются поверх камней, мягко их обтекая. Большую же часть жизни проводят забравшись в какую-нибудь расселину, и убедить их стронуться с места нелегко. Так что я старался не тревожить понапрасну своего слизняка, да он мне и нужен редко. Только тогда, когда предстоит по-настоящему большая работа.

Такая, как вот эта. Тропа бесконечно поворачивала и раздваивалась, ведущие в никуда дорожки петляли, оканчиваясь новыми развилками или лабиринтами, упирались в скалы или обрывались в кратеры. Самозванцу, решившему отыскать наш тайный приют, пришлось бы нелегко. А чтобы запутать тех, кому нечаянно повезло к нему пробраться, я периодически призывал разгребателя и кое-что менял на подступах к убежищу.

Чем дальше мы шли, тем живописнее становилась местность. Слой лавы, которой вулкан некогда залил округу, становился всё тоньше. Всё чаще из него выдавались отдельные скалы, стоявшие тут ещё до извержения, — каменные островки в застывшем каменном океане. Когда-то волны лавы снова и снова наступали на возвышенность посреди плоской равнины, застывали, образуя обширные плоские ступени, накатывались вновь, однако не смогли взять приступом естественную цитадель. Тогда они обошли крепость с флангов, замкнули в кольцо, окружили этот кусок земли, но окончательно покорить его не сумели. Он так и остался в осаде — несколько пологих холмов, покрытых жёсткой травой. А лава текла всё дальше и дальше по равнине, поглощая её…

Таких островков жизни в районе Ниора несколько, и этот ещё не самый большой.

— Господи, как приятно снова ступить на нормальную землю! — сказал я, когда мы выбрались на склон первого холма.

— С прошлого раза здесь могли прорасти гидры, — практично заметил Тотигай. — Смотри в оба!

Да, здесь росла не только трава, но и деревья. Куколки гидр, конечно, могут проходить и сквозь камень, однако, как и все остальные живые существа, они ищут наиболее лёгкий путь. А здесь вместо камня мягкая земля да глина, и множество деревьев, под которые можно замаскироваться. В последние годы гидры нацелились и на Старые территории проползать, там им вообще раздолье, да только прикидываться осинами и берёзами они не умеют. В земных лесах эти скелетоподобные чёрные чудища видны за версту — животные их боятся, птицы избегают, а на мышах разжиреть сложно.

Кряхтя под тяжестью рюкзака, я нагнулся и принялся собирать камни. Набрав достаточно, швырнул один из них в крону ближайшего дерева — на пробу. Хотелось проверить свою точность с такой ношей на спине. Мелкие ветви, которые задел камень, заколыхались, но ни одна из них не попыталась его схватить. Мой снаряд сбил пару созревших почек, отскочил от перепонки между двумя ветками и упал вниз.

Кидать оказалось неудобно. Однако я утешил себя мыслью, что делать это придётся только там, где деревья стоят слишком густо и нельзя идти между ними без опаски. К тому же я и Тотигай бывали здесь часто и помнили расположение чуть ли не каждого дерева.

За всё время гидры пробрались сюда лишь два раза, и обеих мы поджарили, накидав к стволам сухого хвороста. Они потом ещё долго стояли так — страшные, обугленные, с поникшими ветвями-щупальцами, и медленно умирали. Жестокий способ, но крайне полезный. Швырять хворост приходится издалека, и надо следить, чтобы тварь хорошенько обгорела, зато потом ни одна куколка не решится прорастать там, где неделя за неделей издыхает её взрослая соплеменница. И после ещё долго на этом месте стоит запах смерти, который чувствуют другие гидры.

Вскоре мы добрались до Каменных Лбов: примерно так их название переводится с языка керберов. Мне эта группа огромных валунов, между которых бил родник, напоминала монахов-отшельников, собравшихся в кружок для беседы, да так и застывших на своих местах. Они стояли вплотную друг к другу, оставляя внутри свободное пространство. В убежище вело два прохода. В первый мог свободно пройти человек, а через вторую, совсем узкую расселину, наружу вытекал ручей.

Открыв для себя Каменные Лбы, я убедил Тотигая прокопать под камнями потайной лаз. Он долго ворчал, но в итоге согласился с необходимостью оборудовать запасной выход, как и с тем, что ему это провернуть гораздо проще, чем мне. А во время работы настолько вошёл во вкус благоустройства нашего нового пристанища, что даже сделал внутри лаза небольшое боковое ответвление с крохотной пещеркой на конце, и мы устроили там что-то вроде склада для вещей, которые неудобно постоянно таскать с собой, но хотелось бы иметь под рукой на привале. Там же хранился запас патронов и кой-какое оружие на случай осады.

Теперь Тотигай остановился у «парадного» входа и долго принюхивался, желая убедиться, что внутри никого нет. Наконец фыркнул, мотнул головой, и мы прошли внутрь.

Первым делом я свалил с себя рюкзак. Силы во мне побольше, чем во многих других, но такая тяжесть вымотала и меня. Три дня похода по мехрану — по новому времени — и каждый следующий казался длиннее предыдущего. Самыми тяжёлыми оказались последние часы, когда я сегодня привесил автоматы на Тотигая, зато загрузился кониной.

И Книгой. Про Книгу я не забывал — и не собирался. При своём скромном размере весила она ненормально много, и казалась ещё тяжелее оттого, что я не знал, чего от неё ждать.

Когда мы ушли от места, где ибогалы устроили засаду на нукуманов, уже темнело. Темнело весь путь до Каменных Лбов, продолжало темнеть сейчас, и так бывало каждый вечер.

Передохнув, я принялся разбирать рюкзак. Мясо лежало в самом низу, но иначе и нельзя. Вдруг мешок протечёт. Я похвалил себя за то, что не стал отрубать конскую ногу целиком, а разделал на месте. Оставалось положить куски в ручей подальше от родника, придавив их камнями. Пусть вымачиваются.

Жрать мне хотелось невыносимо, однако торопиться не стоило. Сырое мясо додхарских животин для людей сущая отрава. В жареном виде оно не намного лучше — от него начинаются боли в животе и человек потом сам не свой несколько дней. Единственный способ избежать неприятностей — вымочить хорошенько, а после подольше варить.

На первых порах, сразу после Проникновения многие травились мясом, а потом ничего, адаптировались. Ведь что людей с толку сбивало — додхарские овощи, фрукты и всякую зелень можно есть без опаски, и многое ещё повкуснее будет, чем наше. Бормотуны, например, свои человечьи стада пасут же в Бродяжьем лесу, и народ только жиреет.

Ещё надо учитывать свойства додхарской воды. Она, если только не дождевая, почти везде горькая и противная. Но в мехране, где-нибудь в районе того же Ниора, где один источник приходится на двадцать квадратных километров и обнаружить его не так просто, выпьешь что угодно. Людям додхарскую воду пить помногу нельзя, особенно поначалу, пока не обвыклись. А в небольших дозах она даже целебная.

Я ко всему здешнему давно привык — могу уходить в мехран хоть на месяц, хоть на два. Но всё равно, на одном только мясе день за днём лучше не сидеть. Ибогальские галеты тоже не стоит лопать помногу, поэтому все трофейщики стараются разбавлять рацион за счёт фруктов. Проблем с этим нет: достаточно завернуть в Бродяжий лес или другое подобное место. В лесах, правда, живут бормотуны, а это такая сволочь, что век бы с ними не встречаться. Хуже них только яйцеголовые, которые их приручили, или искусственно вывели, или из преисподней вытащили — не знаю, откуда они такую паскуду взяли; но если хочешь нормально питаться и хорошо себя чувствовать, то что ж поделать?

Додхарцам наша пища подходит немногим больше, чем нам ихняя. Но и они тоже помаленьку приспосабливаются.

А куда нам всем деваться, если Проникновение перетасовало наши миры, как карты в колоде?

Натурально — перетасовало. Но только это карты из разных колод. Пока рувимы не наложили заклятие на технику, вояки и учёные пытались провести аэрофотосъёмку нашей общей новой планеты и рассматривали её через уцелевшие спутники. Рассказывают, что сверху она выглядит точно так же, как растрескавшаяся грязь в пересохшей луже. Островки — это Земля, вроде нашей Старой территории. Их все и зовут Старыми территориями, если только не придумают для своего куска какое-то особенное название. А трещины между ними — Додхар.

То есть это с большой высоты смотрится так — как трещины. На самом деле между участками разных миров почти нет перепадов высот, а там, где они есть, туда лучше не заходить. Ну и сами «трещины» бывают в десятки, а то и в сотни километров шириной.

Что теперь творится с морями и океанами, никто точно не знает, а раньше они тоже состояли из разнородных, и потому разноцветных кусков. И что интересно — вода между собой не смешивалась. Только чуть-чуть, на Границах Соприкосновения. Океанские течения, вроде Гольфстрима, первое время двигались так же, как и раньше. Идёт это течение по куску земного океана, потом пропадает на додхарском участке и снова возникает на другом земном там, где ему и положено быть.

День у нас теперь не простой, а среднеарифметический с Додхаром. Для людей сутки стали на шестнадцать часов длиннее, а для додхарцев — на столько же короче, потому что раньше от рассвета до рассвета у них проходило аж пятьдесят шесть часов. Температура воздуха у нас повысилась, сейчас везде тепло и совсем нигде не выпадает снега. Для додхарцев она, напротив, понизилась, но им нормально, поскольку перед Проникновением они едва не вымерли оттого, что на Додхаре стало слишком жарко.

Когда началась колонизация Парадиза, умные люди предупреждали, что в результате бездумного освоения параллельных миров у нас будут неприятности. Хотя никто не предполагал, что такие.

Единственным утешением служит то, что не одни мы вели себя как дураки.

В нукуманских преданиях сказано, что предыдущее Проникновение, которое, по нашему времени, произошло задолго до новой эры, организовали яйцеголовые, решившие смыться от своего потепления в наш мир. Но они задуманное плохо просчитали, впёрлись вместе с додхарской жарой в наш ледниковый период, что привело к его бурной кончине, однако вскоре вмешались рувимы и окончательной катастрофы не случилось. Они вернули всё на круги своя, и постепенно природа обоих миров пришла в порядок. Яйцеголовые на Земле вымерли, завезённая ими и пробравшаяся к нам самостоятельно додхарская живность — тоже. Рувимы и сейчас, видно, не прочь поправить дела и вернуть всё назад, но ведь нынешнее Проникновение устроили люди, а не какие-нибудь паршивые ибогалы. Поработали, как говорится, на совесть, и теперь даже у рувимов не получается расклеить Землю с её соседом по Обручу.

Так и живём. Половина планеты наша, половина — Додхар. То есть — его ошмётки. Настоящий Додхар остался там же, где и был, — правда, никто не берётся сказать, в каком именно месте нашей Вселенной он находился, да и в нашей ли. Там сейчас, поди-ка, творится то же самое, что и на Земле. Только у нас бардак нарастал постепенно, а на них обрушился сразу. Ну ничего, это расчёт по справедливости за прошлый раз.

И если наши Потерянные территории переехали на Парадиз, а заменили их додхарские земли, то логично предположить, что на Додхар в качестве компенсации вывалились куски Кийнака, который числится следующим в Обруче миров. Это было бы славно, поскольку вывалились они наверняка вместе с населением. А кийнаки — совсем не подарок. Они едва не доконали яйцеголовых ещё в первое Проникновение — ну ничего, сейчас исправят эту досадную ошибку.

Нукуман Орекс показывал мне фрески в своём замке и рассказывал разные истории. Я ему верю, потому что нукуманы никогда не врут. Для них ложь последнее дело, хуже любого преступления, хуже смерти.

На фресках были скопища химер с тигриными лапами и огромными клыками; стада непробиваемых как танки толстолобов, построенные в боевые порядки; небо сплошь закрывали тучи неописуемой крылатой нечисти. Дикие всадники в рогатых шлемах из черепов буйволов, оседлавшие пегасов, вели на штурм укреплений эти адские войска; против них сражались нукуманы на своих злых зубастых конях и керберы в доспехах.

— В своём мире кийнаки живут в полном содружестве с природой, — говорил Орекс. — И они очень не любят, когда кто-то пытается природу насильно изменять, а ведь яйцеголовые как раз этим и занимались. Попав на Додхар, кийнаки сначала воевали против всех, потому что не знали о различиях между нами и яйцеголовыми. А когда разобрались, то заключили со всеми нукуманскими королевствами вечное перемирие.

На других фресках рогатые кийнаки были изображены верхом на драконах, обычных и с тремя головами. Они вели бой с кораблями ибогалов, похожими на летающие кукурузные початки. Последние я узнал сразу — вон сколько их по мехрану валяется…

— Как кийнаки могли держаться против ибогалов так долго? — спросил я тогда Орекса.

— Они были волшебниками, магами. Умели заклинать любых животных, и те их слушались. Поднимали в воздух огромные камни, даже к ним не прикасаясь. Накладывали заклятья на оружие ибогалов, и его заклинивало. Корабли падали на землю.

Это мне тоже было знакомо. Вскоре после Проникновения, когда ибогалы попали к нам и выяснилось, что они за уроды, наши с ними крепко сцепились. И уцелевшие в междоусобицах вояки, и умники, и банды анархистов. Но люди ни за что не выстояли бы против летающих початков ибогалов, не наложи рувимы заклятие на технику. То, что ездило на колёсах или могло летать — всё пришло в негодность. Сначала мы думали, что нам одним так не повезло, а рувимы воюют на стороне яйцеголовых. Потом узнали, что рувимы ни одну из сторон не поддерживают, сами по себе, пришли не с Додхара, а неизвестно откуда, и вообще не живые существа, а… Ну, кто они такие, я не берусь сказать. И наши умники этого не знают, и ни один из народов Додхара.

Что рувимы сделали с техникой, тоже неясно. Мы привыкли говорить, что они наложили заклятие, поскольку разумных объяснений никто придумать не смог. Военные с тех пор так и не подняли в воздух ни один истребитель, ни один бомбардировщик, и все машины перестали заводиться, даже безобидные фермерские грузовички. Летучие початки ибогалов попадали на землю. Их большие излучатели перестали действовать. Правда, и наши серьёзное оружие использовать не могли. Все базы с ядерными ракетами рувимы заблокировали ещё в самом начале, хотя тогда никто не знал, что это они. И оно хорошо, что рувимы об этом позаботились, иначе уцелевшие после Проникновения земные правительства рано или поздно пустили бы ядерное оружие в ход — друг против друга.

А войну с ибогалами нам пришлось довоёвывать исключительно пешим порядком и врукопашную. Ну, тут уж мы им дали. Обычное-то оружие у нас осталось в норме, а у них ничего такого не имелось, кроме маломощных лучевых трубок, — всё было сосредоточено в основном на кораблях. Все объединились и врезали им как следует, вычистив яйцеголовую гадость со Старых территорий, куда ибогалы успели пролезть.

Конечно, вскоре они оправились. Что ни говори, а мозгов у них достаточно — серого вещества вдвое больше, чем у людей. Стали выращивать вот эти свои разрядники, два из которых Тотигай сегодня полдня тащил на себе. А ещё раньше начали разводить боевых кентавров, благо материал был под рукой — пегасы и мы. Наладили селекцию орков, а орки — вояки ещё те, и сладить с ними трудно.

Однако худа без добра не бывает, и если разобраться, то нам очень повезло, что в Обруче миров Додхар служит прокладкой между Землёй и Кийнаком. Пускай кто угодно имеет дело с тамошними природолюбцами, лишь бы не мы. Не то чтобы они были слишком плохи, но они непредсказуемы. Их мысли по особенному руслу текут — не так, как у людей.

Орекс говорил, что их магия была не такая сильная, как у рувимов, но и её хватило бы, чтоб окончательно всем нам испортить жизнь. Если кийнаки на яйцеголовых так окрысились за их технологии, то насколько бы им понравились наши? У кийнаков доставало сил воевать против ибогалов с прошлого Проникновения до нынешнего. К сегодняшнему дню из них почти никого не осталось, зато яйцеголовых они совершенно обескровили.

Нукуманам эта бесконечная война пошла на пользу. Им удалось отбиться от своих бывших повелителей и окончательно отстоять независимость. Сейчас у них дюжина собственных королевств со всеми прелестями феодализма. Использовать традиционные ибогальские технологии они не желают, а создать нечто новое так и не смогли. Впрочем, ни один из нукуманов, с которыми мне довелось встречаться, несчастным не выглядел.

А кийнаков яйцеголовые в конце концов разбили. Магов погубило нежелание объединиться друг с другом: воевать-то они воевали, но все кланы действовали порознь, периодически опускаясь до усобиц. Родственные племена ойду, сарагашей и пхаясо не обладали способностями кийнаков и не поддерживали их, держась особняком. Может, потому и уцелели. Они и на родной планете со своими продвинутыми сородичами не очень общались.

Умники из Субайхи по поводу всего этого говорят, что на Додхаре определённо имел место затяжной конфликт между двумя цивилизациями, экологической и биотехногенной — с предсказуемым финалом.

Конечно, я не умник и не специалист по предсказаниям. Но даже мне понятно, что техника, био она или нет, в итоге всегда побеждает.

Яйцеголовые поставили крест на кийнаках, вздохнули с облегчением и обратили свои взоры на нукуманов. Те, попрятав жён и детишек в подземелья своих замков, наточили мечи и приготовились к последней битве.

Как раз в это время люди открыли секрет перехода в параллельные миры, попытались колонизировать Парадиз, и началось Проникновение.

Глава 5

Размышляя обо всём этом, я уже нарезал здоровые ломти мяса на куски поменьше. Маловато вымачивалось, ну да ладно. Подольше поварю.

Но я уже знал, что подольше варить не стану. Съем так, ничего со мной не случится. Парни из Харчевни не верят, но в детстве я однажды слопал с голодухи щупальце гидры, которое откромсал опасной бритвой, в то время как она пыталась меня схватить. И ведь не помер же. Хотя с тех пор ненавижу гидр в два раза больше, а уж лопать гидрятину меня теперь и под дулом ибогальского разрядника не заставишь.

Тотигай посматривал одним глазом на меня, а другим — на оставшиеся в ручье куски конины. Рыбы в ручье не было, но стервятники не дремлют. У двухголовых додхарских на каждого по четыре глаза, а у грифов хоть и по два, но зато тысячепроцентное зрение дальнего прицела. Висят они, паскудники, где-то над тобой так высоко, что их и не разглядишь, а стоит обнаружиться в пределах видимой стороны планеты хоть крошке беспризорного харча — они уже тут как тут.

Но на Тотигая в плане сторожевых обязанностей можно положиться. У керберов по бокам головы и на темени есть чувствительные точки, которыми они видят почти так же хорошо, как глазами. Пожрать Тотигай любит ничуть не меньше, чем стервятники, и не понимает, для чего ему с ними делиться, поэтому стащить мясо у него из-под носа — попросту непосильная задача. На месте схватки яйцеголовых с гидрой он съел чуть ли не половину лошади, но успел хорошо пробежаться с тюками на спине, и теперь внимательно наблюдал за моими действиями. У нас с ним договор: в таких случаях мясо мне, а бульон — ему. Я бульон пить не могу, плохо с него. А учитывая время, необходимое для варки, Тотигаю всё равно достанется больше. Что там в мясе-то остаётся…

Поэтому и навалил я его в котелок от души. Доем — ещё поставлю. На утро. Да и ночью проснусь наверняка. Слишком много шагов с рюкзаком на плечах я сделал с момента последней съеденной мною галеты.

Пока варилось мясо, а Тотигай его стерёг, я отправился в холмы и насшибал с деревьев почек. Их можно есть сырыми или сушить и толочь в муку. Палые тоже годятся, пока не начали превращаться в зародыши. Но тогда они почти сразу окукливаются и зарываются в землю.

Долго трудиться не пришлось, и управился я быстро. Яйцеголовые когда-то окультурили весь Додхар, и даже здешние леса большей своей частью — их одичавшие сады и плантации. Везде, где есть вода, съедобной растительности полно. Проклятый вулкан! Не будь лавовых полей, на которых ничего не растёт, путь от Харчевни до города и обратно был бы чистым удовольствием.

Если не считать патрули яйцеголовых, напомнил я себе.

Если не считать пегасов, драконов, химер и бормотунов.

Если не считать…

Э-э-э, да что перечислять. До зимы времени не хватит, несмотря на то, что её теперь вовсе нет.

Коротко сказать, мир Додхара был бы совсем не плох без большей части его исконных обитателей.

Когда мясо сварилось, я вытащил из нашего тайника шампуры фабричного производства, раздобытые некогда в городе, и, насадив на них куски конины, приспособил над костром — обжариваться. Люблю с дымком. Котелок поставил охлаждаться на мелком месте в ручье, чтоб остыл бульон, подержал его там и отдал Тотигаю. В походе мы с ним харчуемся из одной посуды, чем я ничуть не брезгую. Керберы — они чистые. Более чистоплотны, чем наши собаки, да и зараза ихняя к нам не пристаёт.

Нукуманский жеребец оказался на вкус очень даже. Не часто доводилось мне пробовать додхарскую конину. Нукуманы своих коней берегут, относятся к ним с трепетом и уважением, которого, на мой взгляд, эти злобные монстры совершенно не заслуживают. На вид они красивы, ещё красивее земных лошадей. Высокие, сильные, выносливые, и могут подолгу не пить. Но своенравные, спасу нет. Протянешь такой животине горсть почек, угостить, а она уже норовит оттяпать тебе руку по локоть.

Не успел я доесть первый шмат мяса, как Тотигай вылакал весь бульон, и теперь неприязненно смотрел на меня. Я кивнул в сторону мешка с кониной. Кербер с достоинством поднялся, запустил в мешок лапу и выудил оттуда здоровенный ломоть. Бог с ним, пусть ест. Договор договором, но мне столько не надо. Пускай завтра нас встретит Бобел, но и ему не управиться со всем, что имелось, а мне сегодня будет меньше возни с варкой и жаркой.

Утолив первый голод, я выложил вымачиваться в ручей остальное мясо, оставив в мешке достаточно для того, чтобы Тотигай считал меня настоящим другом. Но завтра пусть не вздумает ныть, когда взвалю на него тюки… Вернувшись к костру, я снял готовый шашлык с шампуров и разложил над огнём новую порцию.

— Послушай, Элф, — сказал кербер, устав работать челюстями. — А правду говорят, что Имхотеп не кто иной, как один из уцелевших кийнаков?

Я не раз убеждался, что наши с Тотигаем мысли часто текут в одном направлении. Наверное, потому мы и вместе так долго. Только что я думал про кийнаков — и вот, нате пожалуйста.

— Тебе должно быть виднее, — ответил я. — Ведь кийнаки — твои земляки, а не мои. Что касается меня, то я всегда считал Имхотепа человеком. По крайней мере, выглядит он как человек.

— Живьём я никогда кийнаков не видел, — возразил Тотигай. — И какие они мне земляки, если пришли на Додхар с Кийнака? Но запах у Имхотепа не такой, как у людей.

О владельце знаменитой Харчевни болтали всякое, и сам я знал за ним немало странного, но мне никогда не приходило в голову рассматривать вопрос с этой стороны.

Ребёнком он подобрал меня в мехране и привёл в свою обитель, которая больше всего напоминала величественный храм, но почему-то служила в качестве постоялого двора для бесчисленных скитальцев образовавшегося после Проникновения Нового мира. Торговцы, трофейщики, нищие, проститутки, калеки, созерцатели, обедневшие фермеры, бродячие проповедники, бандюги, от которых отказалась даже их собственная шайка, — никто не знал у Имхотепа отказа. А кроме них — нукуманы, керберы, поводыри разгребателей… На путь до Харчевни у нас ушло больше двадцати дней, и примерно столько же этот низенький лысый старик должен был потратить на дорогу до места, где меня подобрал; но позже я убедился, что он не оставляет своё хозяйство и на день. Оставалось думать, что он сделал именно для этого похода единственное исключение или раздвоился.

Он никогда мне ничего не рассказывал, пока я не задавал вопрос. Ни разу не пригласил за стол, ни разу не приласкал. Вообще не обращал на меня никакого внимания. Так что приёмным отцом его можно было назвать только с большой натяжкой. В то же время, стоило мне попросить о чём-нибудь — он не отказывал. Подкармливал, когда мне не удавалось добыть обед самостоятельно. Давал что-то из одежды. Помог со снаряжением для моей первой экспедиции в город — мне исполнилось только двенадцать лет по земному счёту, но он меня не отговаривал, хотя далеко не все взрослые отваживались заходить в заброшенные со времён Проникновения города.

Я не раз слышал разговоры о том, что он один из кийнаков, но не придавал этому значения. И только теперь подумал, что так и могло быть. Фрески в замке нукумана Орекса изображали кийнаков существами, весьма похожими на людей, причём разных цветов кожи. Были среди них белокожие — высокие и бородатые; тоже белокожие, но низкорослые, коренастые; были узкоглазые, с жёлтыми лицами, похожие на японцев или монголов; чёрные, как африканцы и красные, как индейцы майя. Попадались изображения голубых кийнаков — очень неприятного оттенка, кстати. Орекс говорил, что они красили кожу. Когда я разобрался в нукуманском языке получше, то понял, что слово «красили» не совсем подходило к тому, что он сказал. Скорее, это означало: «умели придавать любой оттенок». Ну и как это прикажете понимать? Меняли цвет, как хамелеоны?

Имхотепа я считал китайцем. Выглядел он как буддийский монах, а его лекарские приёмы отдалённо напоминали китайскую медицину, с азами которой меня познакомил один парень из Утопии. Лет семидесяти на вид, низенький, Имхотеп брил голову и ходил в длинном жёлтом облачении непонятного покроя. Впрочем, я не берусь с уверенностью сказать, как одевались настоящие буддийские монахи.

На лбу и щеках у него красовались кастовые додхарские иероглифы красного цвета, каких я больше ни у кого не видел.

— Ну, допустим, он кийнак, — сказал я, прожевав очередной кусок мяса. — И что дальше?

— Да ничего, — ответил Тотигай. — Просто это многое объяснило бы — что касается и его, и Харчевни.

— Почему бы тебе не спросить об этом самого Имхотепа?

— Ещё чего придумал, — буркнул кербер.

— Ага, поджал хвост! — сказал я.

Тотигай недовольно поморщился, с шумом втянул носом воздух и оглушительно фыркнул.

— Ты помнишь, что происходило сразу после Проникновения? — поинтересовался он, малость помолчав.

— Слишком хорошо, — ответил я. — Но хотел бы забыть.

— И что было? — с жадностью спросил кербер, проигнорировав мой намёк. — Ты ведь жил в том самом городе, в который мы бесконечно таскаемся?

Иногда мне кажется, что главная причина, по которой Тотигай со мной ходит, это его неуёмное любопытство, преобладающее у него над всеми качествами в те периоды, когда он сыт. Когда Тотигай голоден, страсть к познанию сразу же уступает место стремлению набить брюхо.

— Сначала было землетрясение, — начал я. — Не очень сильное, но трясло долго. Сперва все испугались, потом успокоились и вернулись в дома. В первый же день испортилась связь. Радио, телевиденье, Интернет — всё. Народ был в панике, но властям как-то удавалось держать ситуацию под контролем. Электричество у нас тоже было, потому что уцелела наша местная электростанция. Ты её знаешь, которая выше по реке. А на других Старых территориях творилось чёрт знает что. Кое-где электростанции отрезало от городов и посёлков, и они провалились на Парадиз. В других местах, наоборот, на Парадиз переместились города или их куски. Над Границами Соприкосновения висел густой туман, к ним никто не мог приблизиться, а кто отважился, тех просто испепелило на месте. У нас Граница прошла далеко, а на соседней Старой территории она разрезала пополам большой город… Был в нём?

— Да. Там вдоль Границы здания обуглены и рассыпаются в пыль. А дальше — сразу мехран.

— Вот… — продолжил я, подцепляя ножом ещё один кусок нукуманского скакуна. — Через неделю Границы стали проходимыми, и люди впервые увидели Додхар. Тогда и выяснилось, что у нас теперь два разных солнца, но дни ещё оставались прежними — на Земле свои, на Додхаре свои. А потом что-то случилось со всеми металлическими предметами. Они набирали в себя какую-то энергию. До них стало нельзя дотронуться, а к большим и подойти невозможно. Мелкие, типа монет — ничего, только пощипывало, когда коснёшься. От большой чугунной сковородки уже могло прилично шарахнуть. От холодильника или кухонной плиты — тем более. Взрослый выжил бы, а вот мою сестру убило. Ей четыре года исполнилось… От вещей покрупнее убивало даже на расстоянии. Скажем, идёт человек по улице возле машины или стальной ограды — р-раз! — синяя молния в него, и он готов. Многих поубивало в квартирах — от водопровода и радиаторов. Электростанции встали, заводы тоже, всё было в дыму от пожаров. Мы жили в частном секторе, в деревянном доме, но отца убило от железного гаража во дворе. И она никуда не исчезала, эта энергия. Десять раз возьмёшься за ложку — тебя десять раз и дёрнет. Народ всё побросал и рванул из города в леса и поля, а те, кто посмелее, — на Додхар. Начался голод, понеслась анархия, и люди шарахались друг от друга, как от чумы, а потом случилась настоящая чума. Сразу после смерти отца и сестры мать увела меня из дома, спасаясь от синих молний. На нас напали какие-то подонки, хотели мать изнасиловать, но за неё вступился здоровенный дядька с вилами. Самое лучшее оружие в то время, потому что ручка деревянная, а сами железные. Воткнул он одному в пузо свои вилы, и чуть не поджарил его на них. Остальные, увидев такое, решили вести себя скромнее. Мы втроём ушли в мехран… Он был молодец, этот дядька. Прихватил из города рюкзак с консервами, завёрнутыми в одеяло, консервный ножик с деревянной ручкой и деревянную ложку. Оборачиваешь банку рубашкой, открываешь и ешь спокойно. Ещё у него был спальный мешок, расстёгивающийся сбоку по всей длине. Мы его разворачивали, расстилали прямо под открытым небом и спали все рядышком. Дядька охотился со своими вилами на Земле на коров, свиней и собак, а ночевали мы на Додхаре. Месяца три дела шли нормально, мы уже собрались возвращаться в город, как тут обнаружилась эта звенящая зараза — ты же знаешь, что в панельных многоэтажках до сих пор лучше не ночевать. А поначалу любые бетонные конструкции с арматурой внутри работали как трансляторы сумасшествия. Посуди сам, сколько таких штуковин в любом городе. И перекрытия в кирпичных домах, и фундаменты в частном секторе… Да ещё всякие решётчатые хреновины из железа, вроде башенных кранов на стройках. Что за информацию они принимали и откуда — вопрос, но результат всем известен.

— А почему вы называете свои города просто городами, а не по названиям? — спросил Тотигай.

Я перестал жевать и призадумался. Действительно, а почему? Новые города называем полисами, а старые…

— Наверное, потому, что той нашей жизни больше нет и никогда не будет, — сказал я. — Умники из Субайхи верят, что всё можно вернуть обратно, — они называют места и города по-старому. Но только там, в Субайхе, между собой. А пусть попробуют сделать так в другом месте, в той же Харчевне — быстро получат по соплям. Многим хотелось бы, чтоб Земля снова стала Землёю — без Додхара, но никто не хочет возвращения старых порядков. Обходимся же мы на своей Старой территории без правительства? Каждый и так знает, что нужно делать, и понимает, что в одиночку не выживешь. Если мы объединяемся для войны, то знаем, за что воюем: за себя, за свой угол, за свою землю, за безопасность на будущее, — а не за какого-нибудь зажравшегося толстопуза. Яйцеголовых мы считаем врагами потому, что они действительно враги, — а не потому, что нам так сказали… Конечно, сейчас тоже полно всякого говна, но окунаться в старое никто не желает.

— И потому ты взял другое имя? — спросил кербер.

— Мне его дал Имхотеп. Это просто слово, поясняющее первую букву нукуманского алфавита. Помнишь поди — элф, нанга, боло… Не знаю, почему он меня так назвал. Мне было всё равно, потому что ко времени нашей встречи я своё настоящее имя уже забыл. Через год после Проникновения дядьку и мать растоптали пегасы. Я взял вилы и пошёл странствовать. Таскать мне их было тяжело, но и расставаться с ними не хотелось. Они нас троих целый год кормили. Я не раз пробирался в города, заходил в Бродяжий лес и успел немало повидать, пока Имхотеп меня не подобрал.

— А как… — начал было Тотигай, но я его оборвал:

— Заткнись. Я тебе всё, что знал, рассказал. А будешь много приставать — врежу по хрюкальнику.

Перевернув шампуры над огнём, я снова принялся за еду.

— Другие люди рассказывали то же самое, — удовлетворённо сказал Тотигай немного погодя.

— Тогда какого хрена ты меня пытаешь? — внешне равнодушно поинтересовался я.

— Чтобы знать наверняка, — ответил он. — Люди часто привирают. Приукрашивают, выдумывают небылицы. Ты не такой. Ты не врёшь. За это тебя и уважают нукуманы.

Ага, счёл нужным напоследок сделать комплимент. Ну ладно. В конце концов, он ковыряет моё былое нечасто. Что при его любознательности просто героизм. Видно, просто у нас день сегодня такой — старательно наступаем друг дружке на больные мозоли.

Кербер поднялся, покосился на меня одним глазом, и небрежно, как бы гуляючи, направился к мешку с мясом, но вдруг замер и прислушался.

— Что такое? — спросил я.

— Всадники на Большой тропе, — сказал он. — Много…

Я перестал жевать и, конечно, тоже услышал.

Целыми отрядами верхом по мехрану ездили только яйцеголовые, нукуманы и умники из Субайхи, которые там, у себя, сумели создать небольшой конезавод. Кони были ещё у фермеров, но фермеры на додхарскую сторону редко заезжают. Караванщики предпочитают верблюдов. Сводные бригады Старых территорий, когда выступают в поход против яйцеголовых, бывают большей частью пешими.

— Насколько много? — уточнил я, вслушиваясь в слабый, на самом пределе чувствительности, гул.

— Очень много, — ответил Тотигай. — Это не очередная экспедиция умников.

— Тогда нукуманы. Или отряд ибогалов. Посмотришь?

Кербер даже спорить не стал, хотя только что набил брюхо.

Он рысью добежал до прохода между валунов. Я пошёл следом. Выскочив наружу, Тотигай помчался по склону вниз, подпрыгнул, расправил крылья и пролетел до подножия следующего холма. Взбежал на его вершину, опять оттолкнулся и пропал в сумерках. Я помедлил и возвратился обратно в убежище. Ждать кербера обратно слишком быстро не стоило. Ему нужно добраться до скалы, с которой видна Большая тропа, оценить обстановку и вернуться.

Однако он отсутствовал очень уж долго, и к тому моменту, когда Тотигай наконец просунул нос в проход, я здорово беспокоился. Длиннейший додхарский вечер успел закончиться, и наступила ночь.

— Ибогалы, — сказал кербер подойдя к костру. — Вооружены до зубов. Двести пятьдесят отборных уродов.

— Сколько? — удивился я. Яйцеголовые после Проникновения имели у себя не меньше неприятностей, чем люди, население у них тоже сильно поредело, и сотня воинов уже считалась армией.

— Сначала я смотрел со скалы, — сказал Тотигай. — Они торчали прямо у входа в лабиринт. Подумал, что они как-то узнали про наше укрытие здесь, и решил подкрасться поближе.

— Ну?

— Похоже, яйцеголовые просто совещались. Когда двинулись дальше, я был рядом и пошёл за ними. Они нашли могилу нукуманов. Я всё ждал, что эти сволочи повернут по нашим следам, но они двинулись дальше по Большой тропе в сторону гряды и вскоре стали лагерем.

— Мы не оставили заметных следов.

— Естественно, да и ночью им через лабиринт не пройти, но я хотел знать наверняка. И убедился, что ублюдки сделали из собственных наблюдений замечательно неправильные выводы.

Тотигай шлёпнулся перед костром и положил голову между передними лапами; но так ему было неудобно говорить, и он перевернулся на спину, разложив крылья по земле.

— Чего разлёгся? — прикрикнул я на него.

Тотигай чуть повернул голову и сморщил нос. Он был до крайности доволен.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога! — насмешливо произнёс кербер. — Ты похоронил нукуманов по их обычаю, и это нам помогло. Яйцеголовые недоумки не без труда разобрались, что произошло. Они разрыли захоронение. Я смотрел и слушал. Картавое бормотание этих детей Нечистого Феха никто не может понять до конца, но кое-что мне узнать удалось. Ибогалы сумели разгадать произошедшее до нашего прихода — засаду и прочее. Но они уверены, что где-то рядом есть другие нукуманы. И ещё они говорили про Книгу. Я то и дело слышал «Ганум Зилар».

— Завтра они найдут своих у гряды.

— Ну и что? Там только винтовочные гильзы. Нукуманы как раз и обожают винтовки.

— Нашего костра снаружи не видно?

— Конечно нет. За пять шагов до прохода не поймёшь, что здесь кто-то ночует.

Я потянулся к рюкзаку, достал Книгу и задумчиво взвесил её в руке. В преданиях народов Додхара она называлась то Книгой Знаний, то Источником Силы, то ещё как-нибудь, а всего названий было больше тридцати, из чего напрашивался вывод: даже в древности никто не знал точно, что она такое. Предания были единодушны лишь в одном: если хочешь жить долго и счастливо, — или не слишком счастливо, но всё-таки жить, — Книгу лучше не трогать. А вот если тебе край как приспичило стать очень мудрым или получить власть над миром — ну, тогда другое дело.

На Земле похожие предметы были известны с древности. Они почему-то всегда считались даром богов, но на самом деле приносили случайным владельцам одни неприятности. Неприятности могли быть мелкими или крупными, и чаще всего случались крупные; а тот, кто слишком настойчиво пытался проникнуть в тайну этих вещичек, мог совершенно твёрдо рассчитывать именно на неприятности второго рода.

В египетских мифах встречалось упоминание о ларце, в котором бог Ра держал несколько принадлежавших ему магических предметов. Когда к власти пришёл бог-царь Геб, то приказал принести ларец ему. Видно, Геб ничего не знал о Пандоре с её ящиком — если же знал, то не придал значения. Ларец вскрыли, после чего приближённые царя скончались на месте от «дыхания божественной змеи», а сам он серьёзно обгорел и погиб в муках.

У евреев имелся ковчег Завета, который, по-видимому, от ларца бога Ра отличался только размерами. В нём тоже хранились вещи, считавшиеся священными, и он тоже убивал тех, кто совал в него нос без надлежащей подготовки.

Стоило помнить и о том самом ящике Пандоры.

Подростком я провёл немало времени в библиотеке Имхотепа, а также в главном информхранилище Субайхи, которое частенько навещал, когда ещё общался с умниками. Умники искренне но тщетно пытались приобщить меня к систематическому образованию. Они вовсю цеплялись за созданную ими из кусочков разбитой цивилизации культуру, которая совершенно не годилась для Нового мира. За это, да ещё за учительские замашки, их недолюбливали на Старых территориях; за это же в итоге их невзлюбил и я. Но набраться всякого от умников успел достаточно. Они предпочитали научную и узкоспециальную техническую литературу. Вся остальная занимала в хранилище скромный отдалённый уголок. Именно собранное в этом уголке казалось мне наиболее интересным. Там, на страницах старых книг, авторы излагали свои, а также позаимствованные ими из мифов и преданий Земли, не согласующиеся с официальными научными взглядами идеи.

Среди прочего я наткнулся и на единственное упоминание о Книге в земной литературе. Автор описывал найденные археологами не то в Месопотамии, не то в Южной Америке барельефы — и на одном был изображён человек, державший в руках нечто, напоминавшее книгу с вложенным в неё кинжалом. Объяснить, что это за предмет, учёные не смогли, да и не очень старались. Автор же считал, что сей артефакт явно технического назначения и, возможно, внеземного производства.

Меня настолько поразило сходство предмета на иллюстрации с Ганум Зилар, что я тут же помчался в Харчевню и зарылся в свитки в библиотеке Имхотепа. А когда пришёл в Субайху в следующий раз, моего любимого стеллажа не существовало. На мой вопрос хранитель ответил, что всё его содержимое ликвидировано как антинаучное. И если уж мне хочется чего-то отвлечённого, то лучше почитать классику в отделе художественной литературы.

А потом в Утопию принесли Книгу. Её доставила туда одна из совместных экспедиций умников, которая на пути к своим полисам остановилась в Харчевне. Умники не хвалятся своими находками, как некоторые трофейщики, но меня они знали. Я им попытался всё объяснить, но они только пожали плечами, заявив, что забрали Книгу в одной из крепостей ибогалов, разгромленной нукуманами. Несомненно, сказали умники, вещица интересная, но при чём тут предания? Чаще всего это выдумки, а когда в преданиях всё же идёт речь о реальных вещах, обычно невозможно догадаться, о каких именно. Я что, хочу походить на тех глупцов, которые приклеили полевому стражу название «гидра» только потому, что это полуживое растение похоже на персонаж греческого мифа? Ты подумай, дорогой, — оно хотя бы действительно похоже?.. Вот и с твоим Ганумом Зиларом так же. «Книгой Знаний» можно что угодно назвать. А к земной археологии находка вообще не может иметь отношения.

Мне было трудно с ними спорить, тем более что я даже не мог припомнить, у какого именно автора прочёл о Книге. Заикнулся было о прошлом Проникновении, когда Книга могла попасть на Землю, но тут меня и вовсе подняли на смех. Прошлое Проникновение — ну как же. Оно всё спишет.

Я не на шутку обиделся, дав себе слово больше никогда не ходить в Субайху. Провались они все, вместе с их наукой… Субайха, впрочем, осталась стоять, а вот её отдалённый выселок, небольшой полис Утопия, вскоре перестал подавать признаки жизни. Мы в Харчевне слышали, что спасательная команда из Субайхи, посланная на помощь своим, туда не прошла. Тогда в полис задумали отправиться четверо трофейщиков, надеясь поживиться чем-нибудь интересным, но вернулся только один. Он рассказал, что в сорока километрах от Утопии начинается пустыня: деревья и кусты на месте, но стоят чёрные и стреляют синими молниями точно так же, как металлические предметы сразу после Проникновения.

А через неделю к нам вторглась целая орда яйцеголовых — штук триста, и двигались они прямо по направлению к этой пустыне. Мы уже собирали армию, но когда поняли, куда они идут, с радостью пропустили. Ибогалы не нападали на фермы, не брали пленников, как обычно. Они прошли напрямую, остановились на самом краю пустыни, простояли там три дня и повернули обратно. Вся наша Старая территория взвыла от разочарования. Мы-то уже представляли себе, как их молниями прожарит. Уходили яйцеголовые тоже мирно — ну, их и не стали трогать. И только дней через тридцать выяснилось, что чёрная пустыня стала безопасна. И умники, и остальные рысью рванули в Утопию, пробираясь по местности, где деревья теперь рассыпались прахом при одном прикосновении. Умники, я думаю, к тому времени сообразили, что всё дело в Книге, — она погубила полис, и за ней же охотились ибогалы. Но Книги на месте уже не оказалось — яйцеголовые смогли её как-то обезвредить, потом послали гонцов и забрали с собой.

На том и кончилось. Умники назначили за Книгу награду в пять тысяч галет, да только все полагали, что долго им придётся искать дураков для охоты на безделушку, за которой ибогалы являются в таком количестве. Ко мне из Субайхи послали специальную делегацию, которую я, в свою очередь, от всей души послал к чёрту.

А теперь мне вдруг подумалось, что сегодняшние яйцеголовые, устроившие засаду на нукуманов, могли убегать не от них. Точнее — не только от них. Раз Книга для ибогалов такая ценность, тогда они могли её просто украсть у своих же, верно? И в таком случае ибогальская дружина, раскинувшая шатры неподалёку от нас, есть всего лишь погоня за нашкодившими соотечественниками.

Я поделился своими мыслями с Тотигаем.

— Какая разница? — ответил он. — Вот доберёмся до Харчевни, отдохнём и двинем в Субайху. Пять тысяч галет…

Он облизнулся, и я понял, что кербер уже воображает, как мы без конца пируем у Имхотепа, или здесь, у Каменных Лбов, или в любом другом укромном местечке. С такой горой жратвы жизнь ему должна представляться раем посреди Земли и Додхара.

А я всё гадал, что умники сотворили с Книгой в прошлый раз и для чего её используют яйцеголовые.

— А ну-ка, принеси мне один из разрядников, — сказал я наконец.

— Зачем ещё? — удивился Тотигай.

— Тащи без разговоров.

Он принёс, и я принялся эту штуку рассматривать. Странное оружие, честно. И ремень будто бы из него растёт… Внизу, между рукояткой и цевьём был выступ, напоминавший несъёмный магазин, только шире. Я помнил, что однажды, добыв такой же разрядник, случайно взялся за этот выступ и обнаружил отверстие, закрытое круглой плавающей пластиной.

Перевернув ибогальскую стрелялку, я внимательно рассмотрел подозрительное место. Ну да, вот он, небольшой кружок — словно маленький люк. Совсем незаметен, даже тонкого шва между ним и корпусом нет, но при нажатии легко уходит вглубь. Диаметр отверстия примерно такой, как у «рукояти кинжала», что торчит из Книги. Я стал давить рядом и нашёл впереди и сзади круглой дверцы ещё две продолговатых. В самый раз для «перекрестья кинжала». Ну, думаю…

Тотигай, следивший за моими манипуляциями, поглядел на меня озабоченно. Точнее — с испугом, но он ведь ничего не боится… Или, я бы сказал, не боялся до этой минуты. Когда я повернул разрядник боком у себя на коленях и взял в одну руку Книгу, он испугался.

— Эй, слушай, не надо! — проскулил он неожиданным фальцетом взамен своего хриплого баритона. — Это плохая затея! Вспомни, что случилось с Утопией!

Я задумчиво надавил на все дверцы тремя пальцами сразу. Отпустил и снова надавил.

— Вот, значит, чем ибогалы заряжают свои пушки, — сказал я. — То-то мне странным показалось, что «рукоять кинжала» больше всего напоминает штекер. Смотри — круглая, гладкая, а набалдашник хоть и отделён от неё бороздкой, но того же диаметра. Тогда перекрестье должно служить в качестве стопора, чтобы штекер не выскакивал. А я ещё раньше думал, что это за ручка? Книгу за неё носить неудобно, разве что взять и шарахнуть кого по голове.

— Всегда знал, что твоя дружба с умниками не доведёт нас до добра, — пробурчал Тотигай. — Мне даже не надо глаза прикрывать. Я и с открытыми вижу, как такой же идиот в Утопии разглядывает разрядник, а потом втыкает в него эту хреновину.

— Глупости, — сказал я. — Ничего подобного не было. Умники, наверное, пытались Книгу разобрать — посмотреть, как устроена… Яйцеголовые — не самоубийцы. Смотри сам — отверстия и штекер точно соответствуют, случайностью тут не пахнет. И не возводи на меня напраслину. С умниками я больше не якшаюсь.

— Не буду возводить. Только положи Книгу и разрядник подальше друг от друга. Проверишь свою догадку, когда меня не будет рядом. Вот уйду на Брачные бои…

Устраивать эксперименты с прибором, способным уничтожить всё живое в радиусе сорока километров, мне хотелось не больше чем Тотигаю. Но я не мог успокоиться — так и эдак вертел Книгу в руках, и разные беспокойные мыслишки лезли мне в голову. Если я не ошибся (а я был уверен, что не ошибся), на месте одного вопроса — для чего нужна Книга — возникало сразу несколько. Если это всего-навсего источник энергии, то почему ибогалы так о ней беспокоятся?

Если Книга — всего лишь аккумулятор или портативная зарядная станция для ихних пукалок, они не должны её так ценить. Таких штуковин должно быть много, и одну из них, на месте ибогалов, я после катастрофы в Утопии подбросил бы в Субайху, чтоб и тамошние умники тоже накрылись варежкой.

Аккумулятор, пусть даже очень ёмкий, не стоил усилий, приложенных яйцеголовыми для возвращения его из мёртвой Утопии. Мы вполне могли перебить их на обратном пути. А коробочка-то после устроенного с её помощью светопреставления должна была оказаться пуста… И — кстати! — как там вообще помещалось столько энергии? Для того, чтоб так выжечь местность обычными средствами, потребовалось бы несколько ядерных бомб.

Дальше: никакие известные приспособления ибогалов никогда не нуждались в зарядных устройствах, используя солнечную энергию, набирая нужные вещества из почвы и расщепляя на составляющие сам воздух. Любая вещь у ибогалов сама себе зарядное устройство.

И уж очень не похожа Книга на другие продукты ибогальских технологий. Скорее — на изделие земной промышленности. Неужели это мы изобрели что-то такое перед Проникновением, а ибогалы теперь заполучили? Но легендам о Ганум Зилар тысячелетия. Их никак не могли сложить заранее…

Невесть зачем, может, от безысходности, я постарался припомнить все названия Книги. Вдруг в них отгадка? «Источник Силы» — ну, с этим понятно. Что касается знаний, то ими пока и не пахло. А как Ганум Зилар именовали в Своде Кийнака?.. Во, вспомнил — «Животворящий Родник»! Ну ни хрена себе…

Мысленно махнув рукой, я отложил Книгу, подбросил в костёр дров и дожарил оставшееся мясо, попутно прихватывая то один кусок поаппетитнее, то другой. Я умею есть про запас точно так же, как верблюд — пить. Хотя, само собой понятно, пить про запас я умею тоже. И спать. На Додхаре не очень-то выспишься, если рядом нет Тотигая, а он бывал рядом не всегда.

Конина после долгой варки, да ещё после обжаривания, получалась суховатой, и я то и дело зачерпывал горькой додхарской водицы из бочажка перед родником. Та-а-ак, Имхотепа я о книге попробую расспросить. А ещё кто и что мне может рассказать полезное? Из полусотни нукуманов, раздолбавших в тот раз крепость яйцеголовых, на сегодня осталось в живых не более десятка, и среди них — Орекс. Из экспедиции умников, добывших Книгу, уцелел Генка Ждан, который незадолго перед катастрофой окончательно раплевался с Колпинским и перестал ходить в Утопию…

С готовкой я покончил не скоро и лёг спать позже, чем рассчитывал. Едва устроился на охапке сухой травы и укрылся одеялом, как взошла Луна. В отличие от людей, которые уже были взрослыми в начале Проникновения, а затем всю жизнь или большую её часть проводили на Старых территориях, я никогда не чувствовал особой разницы между мехраном и нашими земными местами. И здесь и там я как дома. Может, потому, что мехран и стал моим домом с детства, а может, дело как раз в Луне.

Она у нас одинаковая, из какого мира на неё ни смотри, а в чём тут дело, никто не смог объяснить. Умники её всю обшарили с помощью своих телескопов, но разницы не обнаружили.

Один из них думал-думал, да и спятил на этом. Солнца-то у Додхара и Земли разные, а вот материки похожи. Парень состряпал теорию, которая, как ему казалось, всё красиво объясняла. Но Луна в неё не лезла — она его и доконала.

Потом он долго шлялся по Старой территории в длинном белом балахоне, напоминающем женскую ночную рубашку, и внушал каждому встречному, что никакого Обруча миров не существует, а настоящий Додхар — это та же Земля, только в будущем, через миллионы лет. Планета, мол, к тому времени приблизилась к Солнцу, которое, в свою очередь, вступило в следующую стадию развития. Растительность мутировала, и животные с людьми тоже. Потом случился хроновыверт, и время загнуло петлёй обратно, присобачив будущее Земли к её настоящему. Вот почему, говорил он, рельеф додхарских кусков суши во многом совпадает с бывшими на их месте земными, а между зонами разных миров почти нет перепадов на Границах Соприкосновения. Кое-где горы разрушились и стали ниже, кое-где в результате извержений появились новые хребты, а на месте земных рек и озёр на Додхаре в основном сухие русла и мёртвые долины. Кардинальных же отличий, мол, не наблюдается.

Вроде бы сходилось всё у него, и сумасшедшего умника народ слушал с охотой, пока он не заявил, что яйцеголовые, согласно его теории, далёкие потомки землян. Зря он такое сказал. Фермеры и трофейщики сами не скоро бы сообразили, что одно из другого прямо вытекает. Обступили они бедолагу, и спрашивают: что же, выходит, мы сами породили ту мразь, что нас в последние годы долбит? А он разулыбался, дурень несчастный, чуть в ладоши не захлопал. Правильно, говорит, так и есть, молодцы вы! У вас, говорит, по-настоящему научный склад ума! Рассмотрите, и вы сами увидите чудесную работу возвратного механизма, приведённого в действие дерзкой рукою человека! Возможность возникновения хронопетли предусмотрела саморазвивающаяся Вселенная, а мы, люди, предприняв переселение на Парадиз…

Договорить ему не дали, скрутили верёвками, уволокли подальше в мехран и посадили на ящик с динамитом, предварительно засунув между шашками фитиль. Вот тебе, говорят, превосходный возвратный механизм, который сейчас перенесёт тебя к твоим яйцеголовым родственникам. Мы тут пораскинули своим научным складом и решили немедля привести его в действие. Мы, говорят, сейчас организуем тебе такой хреновыверт, что мало не покажется. Отправляйся-ка, милый, в своё будущее, проверь всё ещё раз как следует, а то вдруг ты неправильно что понял и наделал ошибок в своей теории…

Оно понятно, погорячились ребята. Зря они его так. Ведь даже простой осмотр издалека некоторых додхарских достопримечательностей может запросто повредить крышу неподготовленному человеку. Разных сумасшедших сейчас повсюду полно — на всех взрывчатки не хватит. А уж веруны расплодились неимоверно, и каждая секта уверяет, что именно их бог наказал людей за грехи Проникновением. Поэтому те, кто хочет остаться в здравом уме, или вообще ничем не забивают голову, или принимают учение нукуманов про Великий Обруч. С его помощью можно что угодно объяснить, в том числе и земную Луну над Додхаром. Лично мне нукуманские сказки очень даже нравятся.

Конечно, я не противник науки. Да только не нужна она мне в том виде, в котором её преподносят умники. И никому не нужна. Так они, чего доброго, точно до уровня ибогалов докатятся. Те вон как наукой увлекались, и тоже когда-то хотели превратить свой Додхар в цветущий рай… И даже временно превратили. Но по пути к этому счастью сами превратились в такое, что по сравнению с ихней цивилизацией гитлеровская Германия показалась бы рассадником гуманизма, пацифизма и толерантности…

На этой мысли я и заснул.

Глава 6

Мне снился удивительный сон — чудной, но интересный. В своём сне я видел, будто бы сплю здесь, в убежище среди камней-монахов, но видел всё как-то сверху. Костёр еле тлел, а я лежал, завернувшись в одеяло. Рядом со мной словно бросили без присмотра заведённый трактор — это храпел Тотигай. Над Каменными Лбами почему-то было земное небо с земными звёздами, а не додхарское, где созвездия перекошены; но я ничуть не удивился такому несоответствию, как и издаваемым Тотигаем звукам, хотя так храпеть он позволяет себе только тогда, когда дрыхнет за несокрушимыми стенами Харчевни Имхотепа.

Моё тело лежало внизу, а душа смотрела на него сверху, пристроившись на верхушке одного из валунов. Я испугался, что тело, чего доброго, может помереть, оставшись без души, и, растянувшись тонкой струйкой, скользнул вниз, тут же проснувшись.

Огляделся, приподнявшись на локте, проверил лежавшую рядом винтовку, проверил пистолет. Хотел пнуть кербера, чтобы прервать тракторную серенаду, но он лежал далековато. Пока я спал, нагретый за день мехран остыл, воздух посвежел. Одеяло сползло вбок, я поёжился и…

И ощутил на лице и руках холодные мягкие покалывания.

Шёл снег.

Снежинки падали на кожу, превращаясь в капли воды. Не какая-нибудь там крупа, которая изредка выпадает ночью в мехране, чтобы растаять к утру, — настоящие снежные хлопья, и они летели всё гуще, и становились всё больше, закрывая тёмное ночное небо и камни вокруг. Последний раз я видел такой снег на Новый год ещё до Проникновения, когда мне исполнилось пять; мы тогда нарядили ёлку прямо на улице, во дворе своего дома, и в полночь мама зажгла бенгальские огни…

Я никак не мог прийти в себя от нереальности происходящего. Это было как в сказке! Вдруг сверху послышался шорох крыльев — больших мягких крыльев, и снежинки закрутились белоснежным водоворотом.

На верхушку валуна, туда, где во сне сидела моя душа, опустилась крылатая девушка. Я быстро приподнялся на локте, откинув одеяло, схватился было за пистолет, да так и замер с ним в руке и с отвисшей челюстью. Всякого я навидался после Проникновения, но такое…

— Ты слишком долго странствовал, Элф, — сказала девушка ласково и чуть печально. — И ты спал так долго, что Проникновению пришёл конец.

Женщин я не видел уже две недели — с того самого дня, как вышел из Харчевни направляясь в город, — а таких вообще никогда не видел. Она была, быть может, даже красивее Лики, и уж точно красивее проституток из Харчевни. И крылья! Белые, как её кожа, как падающий сверху снег, как её волосы; не голые и перепончатые, как у большинства зверюг Додхара, но покрытые перьями, как у птицы… или у ангела.

— Я и не знал, что на Додхаре водится такое чудо, — невольно сказал я вслух.

Девушка улыбнулась.

— Ты нас не встречал, но нас здесь много. Пойдём со мной, я покажу тебе, где я живу. Пойдём, не бойся, я люблю тебя! Я буду твоей, если захочешь, и ты забудешь все свои беды, и смерть родителей, и Проникновение, и ничто на свете не будет тебя беспокоить! Оставь своё оружие и вещи — нам ничего не понадобится…

Вот это уже слегка походило на разговор шлюх из Харчевни — они тоже уверяли, будто я обо всём забуду рядом с ними. Правда, они пели не так сладко, выражались откровеннее, и обычно им бывало что-то нужно от меня — галеты, шмотки или ещё что-нибудь; и, естественно, у них не было крыльев. А что может хотеть девушка из сказки?

Она расправила эти крылья, взмахнула ими и легко спорхнула вниз, встав рядом со мной. Я ощутил на лице касание прохладного ветра, и снова закружились снежинки. Они оседали на отброшенное в сторону одеяло, мою одежду и волосы девушки; и я поднялся, потому что неловко стало лежать в присутствии такой красавицы; и она положила мне на плечи тонкие белые руки и говорила мне такие слова, которых я никогда в жизни не слышал; и я заметил, что всё ещё держу в руке пистолет, а большой палец привычно пытается снять предохранитель…

Только тут до меня и дошло, что происходит.

Лицо девушки стало прозрачным и поплыло, превращаясь в невыносимо уродливую морду. Снег пропал, на небе Додхара сияла полная Луна. Тотигай, выпустив когти и хрипло рыча, раз за разом бросался на скалу, со скрежетом съезжая вниз, а на её верхушке сидела чёрная сгорбленная тварь, быстро бормочущая себе под нос что-то вроде: «Эники-беники ели вареники, эники-беники ели вареники…» Сброшенное мною одеяло валялось почти в самом костре. Я стоял, по-бычьи нагнув голову и широко расставив ноги, безуспешно пытаясь поднять руку с пистолетом, который стал тяжёлым как наковальня, но тут кербер в очередной раз рыкнул: «Стреляй же, Элф, стреляй, дьявол тебя раздери!..» — и я, не в силах поднять оружие, вывернул кисть и дважды выстрелил от бедра.

Тяжёлые пули с надпиленными кончиками снесли бормотуна со скалы так легко, словно в него с размаху двинули бревном. Тотигай бросился в проход между валунами и выскочил наружу. Я, преодолевая сопротивление окаменевшего тела, последовал за ним, с трудом переставляя негнущиеся ноги. Бормотун ещё бился, истекая кровью сразу из двух ран — одна была в груди, а другая в животе. Тотигай прижал его крылья к земле, давая мне возможность спокойно добить упыря.

— Бобел будет рад, когда узнает, — сказал я, приставляя дуло к чуть вытянутой голове уродца и нажимая на спуск. Грохнул выстрел, и бормотун под лапами кербера перестал дёргаться.

— Я уж думал, ты не проснёшься, — проворчал Тотигай, когда мы вернулись в своё убежище между валунами. — Трепал тебя, трепал… А ты — никак…

Трепал он меня усердно. Жилет и рубашка на левом плече были разорваны, и мне пришлось сунуть под одежду пук сухой травы, чтобы остановить кровь, тонкими струйками вытекавшую из ранок от его зубов.

— Перестарался ты, брат, — сказал я ему. — Почему было совсем не откусить мне руку?

— Я!.. — возмутился кербер. — Видел бы ты себя пять минут назад! Ещё немного — и он точно увёл бы тебя. И тащился бы ты через мехран до самого Бродяжьего леса, воображая себя в раю.

— Но ты же не дал бы ему меня увести, верно?

— Конечно нет, — буркнул кербер. — Я лучше тебе голову отгрызу. Ты сам говорил, что предпочтёшь это.

— Ну, жить потом как безмозглая скотина, бродя на четвереньках под деревьями и подбирая палые почки, — это не здорово, хотя я уже ничего и не соображал бы. Откуда он тут взялся, хотел бы я знать? Всегда считалось, что бормотуны так далеко от своих берлог не залетают.

— Теперь, значит, залетают, — ответил Тотигай, укладываясь на подстилку. — Люди заходят в Бродяжий лес всё реже, так? Так. Те, кто заходит, о бормотунах давно знают? Знают. Пополнять свои стада упырям надо? Надо… Погоди, ещё и на Старые территории начнут залетать.

— Не каркай, ворона — накаркаешь. Фермерам нашим тогда конец. Да и не только фермерам. Всех забормочут и уведут пастись на травку.

Я почувствовал, что снова разыгрался аппетит, и сжевал несколько кусков мяса, не забыв прежде дозарядить пистолет. Вдруг бормотун был здесь не один? Хотя они обычно летают по одному.

— Он, поди, тоже голодный был, — задумчиво сказал Тотигай, глядя, как я ем. — Хотел тебя облизать, а тут я внизу торчал.

— Хрен бы он меня облизал, — ответил я. — Мне только почувствовать его поганый язык на своей коже, и тогда…

— Знаю, знаю, трофейщик, крепок ты, — согласился кербер. — Крепче я и не видел. Наверное, зря я тебя тормошил. Проснулся бы сам в конце концов.

— Будешь должен, — сказал я, выкидывая траву из-под рубашки. Всё-таки Тотигай кусал меня не по-настоящему, ранки были крохотные и успели засохнуть.

— И откуда у тебя иммунитет к их ворожбе? — спросил кербер.

— А я знаю? — пожал плечами я. — И не у меня же одного иммунитет. Генка называл это… дай вспомнить… повышенной устойчивостью к внушению, и уверял, что у меня она какая-то патологическая. С одной стороны, говорил он, это хорошо, поскольку исключает постороннее негативное влияние на психику. А с другой стороны, это, дескать, плохо, поскольку из меня никогда ничего путного не выйдет. Человек, вроде, учится всему на свете именно через внушение или — как оно называется? — суггестивное воздействие. Маленькие дети, говорил он, сильно ему подвержены, потому и усваивают информацию в четыре раза быстрее взрослых — они воспринимают новые знания некритически. Потом, по мере приобретения личного опыта, у людей образуется критический барьер. Мозг тратит три четверти времени, чтобы определить, не враньё ли то, что в него пытаются вложить другие люди, и только одну четверть — на усвоение информации.

— А у тебя барьер от рождения? — заинтересовался Тотигай.

— Вряд ли. Генка — умник, вот он и умничает слишком много. А сам обычный недоучка, как и половина его собратий. Его бы выгнать семилетним пацаном в мехран одного, потаскался бы голодным с вилами на плече и опасной бритвой в кармане среди пегасов, драконов и бормотунов, каждую секунду ожидая… У него бы тоже возник барьер приличной высоты. И теперь он, глядишь, придумал бы способ, как простым людям обороняться от этих суггестирующих губошлёпов.

Я зло плюнул далеко в сторону — в том направлении, где за камнями лежал мёртвый упырь. Встречался я с ними и раньше. Первый раз вплотную столкнулся, правда, не в семь, а в двенадцать, но мои воспоминания из-за такой отсрочки лучше не стали. Забрёл я тогда в Бродяжий лес и прилёг вздремнуть под деревом. Очнулся оттого, что гад меня облизывал, — я был весь в его слюнях, а тварь приложилась к шее прямо-таки взасос. Бормотуны людей есть не могут по тем же причинам, по которым люди не едят сырым мясо додхарских животных. Кровь нашу пить тоже не могут, а яйцеголовые, когда их отлавливают, ещё усиливают это качество, чтобы, значит, бормотуны им не портили материал, то есть нас. До предела голодный упырь разве что полстакана крови высосет, прежде чем его вывернет наизнанку. Но инстинкт-то у них остаётся. Вот и не в состоянии они сдержаться — забормочут кого новенького, доведут до неподвижности, и облизывают, а язык у них круглый, длинный как змея и прочный как удавка. В такую минуту они совсем теряют над собой контроль — продолжают свою ворожбу, но уже как бы для себя, и сами от неё дуреют. Тогда человек может проснуться. Ну, те, которые у бормотуна давно в стаде, они, конечно, не просыпаются. А я проснулся.

Надо было сразу свернуть упырю башку, но что я тогда знал? Да и перепугался ведь — стал его отталкивать, бить по роже, а потом упёрся спиной в ствол дерева и пнул обеими ногами. Бормотун пришёл в себя, озверел, забыл всё, чему его научили яйцеголовые хозяева, и бросился на меня. У этих гадов когти и зубы не хуже чем у керберов, но главное оружие — хвост. Длинный, мускулистый — они им за ветки цепляются и спят вниз головой. На конце пика костяная, что твоё копьё. Схватить-то я бормотуна схватил, стараюсь рожу с оскаленной пастью отпихнуть подальше, а он молотит меня крыльями, орёт, когтями ободрал чуть не до костей. И всё долбит в ствол вокруг моей головы своей пикой, так что я еле успеваю уворачиваться. Один раз долбанул с такой силой, что от ствола откололась щепа длиной в мою руку и шириной в целую четверть. Тогда я схватил этот кусок, примерился — и по башке его…

Тряхнув головой, я постарался отогнать всплывшую в памяти картину. В конце концов, бормотуны ещё не самое худшее, что может с человеком случиться. Главное то, для чего упыри собирают свои стада. В природе они собирают их из крылатых додхарских мартышек, чтобы имелась жратва на чёрный день, когда на охоте не повезло. Обычно кровь сосут, но, бывает, и слопают какую обезьянку целиком. А твари, переделанные яйцеголовыми, собирают человеческие стада для яйцеголовых. Те потом приходят и берут кого и сколько надо. Всё просто.

И та неувязка, что не на всех действует ворожба бормотунов, разрешается тоже просто. Имхотеп рассказывал, что в предыдущее Проникновение ибогалы выводили новые породы бормотунов уже из людей. Получались всякие русалки там, нимфы и прочие наяды. Они и завлекали разными способами уже любого, кто заходил в заселённые ими леса. С додхарскими мастерами промывки мозгов их было не сравнить, но зато они отличались куда большей внешней привлекательностью. Жили они подолгу, часто дичали и продолжали свой промысел просто так, без всякой цели, а когда Проникновение завершилось, постепенно все вымерли. Похоже, и в этот раз будет то же самое. В Бродяжьем лесу нимф и русалок уже полно, и вскоре они начнут перебираться на Землю. И кто знает, какую ещё нечисть придумают ибогалы на нашу голову…

Я зевнул и посмотрел на Тотигая. Он не спал, и его глаза поблёскивали в темноте.

— Яйцеголовые на тропе слышали выстрелы, — сказал я ему. — Отдохнём ещё немного, а потом надо уходить. Разбуди меня через два часа после того, как станет светать. Сейчас ибогалы вряд ли сунутся с Большой тропы в лавовые поля, и точно не найдут Каменные Лбы раньше чем через четыре часа. Как раз успеем.

— Зря ты не отрубил бормотуну хвост, — сказал кербер. — Бобел был бы рад.

— Ах, правда, забыл. Ну, не беда, завтра отрублю.

Послушав напоследок ночь, я накрылся одеялом. Показалось, что не успел закрыть глаза, как уже снова их открыл. Вокруг, вместо ночной темноты, серел предрассветный сумрак. Звёзды потускнели. Надо мной, занеся лапу, стоял Тотигай. Вот так я просыпаюсь, когда рядом нет бормотуна.

— Интересно, смогу ли я когда-нибудь разбудить тебя по-настоящему, — пробурчал кербер.

— Обойдёшься, — сказал я. — А если сможешь, то это будет означать, что мне пора на покой. Подамся в фермеры и начну ковыряться в земле. Всё лучше, чем подохнуть в мехране с перекушенным горлом.

Я быстро скатал одеяло и собрал рюкзак. Последней, как и вчера, положил Книгу. Бросить бы её здесь, хреновину ибогальскую, или подкинуть на Большую тропу законным владельцам — пусть подавятся. Но я понимал, что не отдам Книгу яйцеголовым уже просто потому, что она им нужна. Понимал я и то, что столь ценная для ибогалов штука весьма опасна для её временного владельца — даже если позабыть о её собственных смертоносных свойствах. Надо бы получше путать следы до Харчевни. Как бы не привести отряд туда…

Только кажется, что лавовые поля состоят из одного камня, а на самом деле здесь две составляющих — камни и пыль. Ветер без конца гоняет эту пыль с места на место, обновляя тончайший, всё покрывающий слой, и опытный глаз всегда отличит свежие следы от старых, полустёртых. И на самом камне остаются следы — царапины от шипов на ботинках и звериных когтей, выбоины от лошадиных подков. По таким приметам хороший следопыт дойдёт хоть до Харчевни, хоть куда захочет, и иллюзий по этому поводу я не питал.

Спрятав в тайник всё, что оставляли на месте, мы быстро и плотно закусили хорошей порцией нукуманского коня, и я закинул полегчавший рюкзак за спину. Снаружи пришлось ещё на полминуты задержаться, чтобы срезать костяную пику с хвоста убитого ночью упыря — в подарок Бобелу. Он из них делает наконечники для дротиков, и для него нет большего удовольствия, чем продырявить живого бормотуна таким дротиком. Если бы мне было нужно так мало для счастья, я бы всё бросил и поселился в Бродяжьем лесу. Но Бобел считает, что ему станет скучно жить без нас с Тотигаем. Нынешнюю экспедицию он пропустил, поскольку заработал несколько дырок в шкуре во время предыдущей. Сперва валялся у Имхотепа, а когда полегчало, перебрался на ферму к Лике. Пока мы ходили в город, Бобел в меру сил помогал ей по хозяйству.

Через час после выхода мы сделали привал, и Тотигай налегке смотался назад, к одной из высоток, с которых видно Большую тропу. Без груза и в одиночку он бегает быстро, но всё равно мы потеряли на его разведке около часа. Однако знать намерения ибогалов было необходимо. Чего доброго, пошлют отряд нам в обход… Но Тотигай, вернувшись, принёс успокаивающие новости:

— Яйцеголовые стоят на месте. Часть этих ублюдков ушла дальше по тропе — туда, где мы грохнули гидру. Сорок всадников на кентаврах и два десятка пеших пытаются разобраться в лабиринте у Каменных Лбов.

— Мало пустили, — сказал я. — Долго провозятся.

Мы тронулись. Я заметил, что Тотигай тащит свои тюки веселее, чем вчера, даже с охотой. Он понимал, что нам лучше поспешить. Ибогалы не такие тупицы, какими кажутся, хотя лучше бы они были тупицами.

Погода начала портиться почти сразу после того, как над горизонтом всплыл красный диск додхарского солнца. Небо затянуло тучами, но в сплошной пелене то и дело появлялись разрывы, через которые проникали солнечные лучи. Вдалеке сердито громыхало. Иногда налетал внезапными порывами ветер, закручивая то тут, то там стремительные пыльные смерчи.

— Не время для похода, — ворчал Тотигай, ускоряя шаг. — Сегодня будут хекату — клянусь моими молочными когтями.

Я отмалчивался, чтобы не нагнетать. Когда кербер в зрелом возрасте поминает свои молочные когти, это означает, что нервы у него на пределе.

Если на Земле во время грозы торнадо скорее исключение, чем правило, то на Додхаре — наоборот. Они появляются всегда внезапно и также внезапно рассеиваются, обрушивая вниз тонны поднятых ранее камней и настоящие ливни из песчинок. Но вернуться назад к Каменным Лбам и спрятаться в своём подземном тайнике мы никак не могли. А здесь надёжных убежищ не было до самой пирамиды.

Лавовые поля закончились внезапно, оборвавшись неровным уступом в поросшую жёсткой травой равнину. Деревьев здесь почти не было, только кое-где торчали редкие невысокие скалы на обширных каменных проплешинах. Никакого движения, разве что заскучавший сидеть на месте додхарский саксаул, выдрав из земли длиннющие корни и свернув их тугими спиралями, начинал медленное и печальное путешествие в поисках более плодородного клочка мехрана. Иногда принимался сыпать редкий крупный дождь. Идти стало труднее. Ноги, привыкшие к передвижению по твёрдой поверхности окаменевшей лавы, не сразу приспособились к новой обстановке. Под подошвами ботинок похрустывал песок. С кустиков травы срывались облачка красноватой пыли.

— Того и гляди налетит, — бормотал Тотигай, и я разделял его опасения.

Керберы, они хоть и с крыльями, не очень-то любят летать не по своей воле, а я и подавно. Однако пока нам везло. Одинокий хекату неторопливо брёл слева в мехране, у самого горизонта, двигаясь параллельно нашему курсу, и никуда не собирался поворачивать. Если пойдёт так дальше, обязательно выскочит на Старую территорию. Когда я ещё ходил в Субайху, то слышал разговоры умников о том, что торнадо на Земле, как и хекату на Додхаре, могли возникать вследствие непрямого взаимодействия атмосфер двух параллельных миров. Не могу сказать, насколько они правы, и как оно бывало раньше, но сейчас-то взаимодействие обычно становилось самым что ни на есть прямым. И у нас, где до Проникновения ни о каких торнадо отродясь не слыхивали, не одна ферма оказалась разрушена, не одно поле засыпано песком и не один караван размётан и поднят в воздух невесть откуда взявшимися смерчами.

Пока что меня и Тотигая всего лишь слегка припорошило пылью да несколько раз сбрызнуло дождиком, но долго так продолжаться не могло. И вот справа от нас, в нескольких километрах, от облаков к земле протянулась воронка, словно великан запустил еле видимый воздушный волчок. Остриё воронки воткнулось в мехран, тут же подняв вокруг тучи песка, а толстый пыльный столб полез вверх, разворачиваясь чудовищным зонтиком. Тучи над этим местом двинулись по кругу, как будто решили прокатиться на медленной небесной карусели, потом раздались в стороны и начали сливаться в кольцо.

— Чёрт бы побрал ваш Додхар, — сказал я.

Тотигай косо взглянул на меня, ничего не ответил, лишь ещё прибавил скорости. Я и сам уже почти бежал. Только куда? От хекату не убежишь.

Пирамида была где-то совсем рядом, но я не видел во внезапно потемневшем воздухе ни её, ни приметную группу скал, которая служила ориентиром и должна была находиться двумя километрами ближе, чуть в стороне от нашего пути. Где же она? Мы могли бы там укрыться. Пригодной пещеры среди тех скал нет, по крайней мере такой, откуда нас не высосал бы смерч, — но хоть слабая надежда… Ещё лучше успеть добраться до пирамиды. Там мы были бы в полной безопасности.

В небе блеснула молния, и гром грянул так, будто прямо над нашими головами взорвали миллион динамитных шашек. Сразу следом ещё один раскат… Дождь то начинался, то прекращался, а молнии сверкали всё чаще, и мы совсем оглохли. Тотигай тоскливо подвывал себе под нос, шаря безумным взглядом по сторонам, однако с курса не сошёл. Молодец. Или я молодец, что потратил немало времени, пытаясь отучить его от страха перед грозой. Все животные Додхара, да и разумные тоже, боятся молний и грома прямо до одури — стоит бабахнуть сверху, и они готовы мчаться куда попало вытаращив глаза. Им срочно надо забиться куда-нибудь или хотя бы голову спрятать. Наши веруны потирают руки по этому поводу и удовлетворённо повторяют, что так и должно быть, — нечисть из преисподней и всякие порождения дьявола обязаны страшиться божьего гнева, предчувствуя грядущую кару. А умники утверждают, что просто работает инстинкт, — ведь оказаться в мехране на пути хекату равносильно смерти, если нет убежища. И даже если смерч внезапно рассеется, можно погибнуть от камнепада.

У нас убежища не имелось, и мы как раз шли по такому месту, где находиться не следовало. Хекату полз к нам, полз медленно, но я не обманывался. Ленивым он казался только на расстоянии.

— Бросай тюки и дуй к пирамиде, — сказал я Тотигаю сквозь зубы. — Если Бобел уже там…

— Её и не видно!

— А крылья для чего тебе? Махни пару раз, напрягись! Может, сверху увидишь. Да ты и просто так сумеешь оторваться, если не найдёшь пирамиду.

— Не трави душу, Элф, — проскулил кербер. — И без того невыносимо.

Надо же, он не хотел меня бросать. А зря. Чего ради, спрашивается, подыхать вдвоём?

Хекату был уже близко — не далее трёх километров, да разве это дистанция, если он сам полкилометра в поперечнике… Дождь совсем перестал, зато усилился ветер. Я уже подумывал бросить рюкзак и попробовать потягаться с кербером в скорости, как до меня донёсся топот.

Я остановился и обернулся. Тотигай сделал петлю в невысокой редкой траве и замер рядом со мной.

Прямо на нас шёл смерч, и вверху, по раздутому обручу его воронки проскакивали короткие молнии, а внизу перед ним, расправив крылья, длинными прыжками летело по мехрану стадо пегасов. Они нас заметили, и сквозь раскаты грома донеслось их дикое ржание, больше похожее на рёв хищников, почуявших добычу.

Стадо неслось широко развернувшись в стороны, и впереди был вожак. Они уходили от смерча, упиваясь своей быстротой, своей мощью, своей яростью; выискивая налитыми кровью глазами любое животное, не успевшее спрятаться; готовясь налететь, сбить с ног, втоптать в песок и камни.

Пегасы так же сходили с ума от грозы, как и все остальные, но по-другому. Они пьянели — хекату придавал им силы. И если оказавшийся поблизости зверь сумел бы убежать от смерча, от крылатых лошадей ему было не уйти.

Я сбросил с плеч рюкзак и положил рядом винтовку. Хорошая винтовка, но у неё магазин всего на десять патронов. И зачем строить из себя снайпера, если в нашем распоряжении было оружие помощнее, куда более подходящее к случаю? Тотигай освободился от тюков, и я начал развязывать один из них. Ржание раздалось ближе, и когда я выпрямился с ибогальским разрядником в руках, вожак был передо мной. Прицелившись прямо в раздутые ноздри и выпученные глаза, я нажал на спуск. Пегас с невероятной ловкостью сложил крылья и нырнул под выстрел. Я пальнул вторично, а он взял вправо, издав злой визг, который тут же покрыл удар грома. Рядом Тотигай поспешно рвал зубами завязки на втором тюке.

— Готово, Элф! — неразборчиво прорычал он, и я почувствовал, как мне что-то ткнулось в бок.

Кербер держал другой разрядник пастью за дуло, и когда я взялся за рукоятку, зажим сам защёлкнулся на моём предплечье. Резко дёрнув кистью правой руки, я заставил сработать и зажим первого разрядника. Теперь выбить у меня оружие оказалось бы невозможно, я словно сросся с ним.

Вожак был от нас шагах в сорока, когда свернул в сторону, освобождая дорогу стаду и собираясь зайти нам в тыл. Я выстрелил почти не целясь, и всё же подпалил ему бок. Пегас взревел и повернул назад — это нас и спасло. Стадо, состоящее целиком из его кобыл и потомства, тоже стало поворачивать, и я выстрелил несколько раз в густое месиво тел, копыт и крыльев.

— Туда, Элф, туда! — Тотигай метнулся в сторону нескольких камней, могущих послужить подобием укрытия.

Я бросился следом, успев подумать, сколь нелепа схватка с пегасами перед лицом нависшего над нами хекату. Он приблизился, превратился в заслонившую горизонт выпуклую стену, и эта стена уходила вверх — в бесконечность.

Впрочем, для пегасов схватка не была нелепостью. Они убьют нас и успеют уйти в сторону.

Я осмотрел нашу линию обороны. Четыре валуна неподалёку друг от друга. Один из них мне по грудь, остальные и того меньше. Остановят они пегасов? Вряд ли остановят.

Чуть дальше стояло несколько скал, больших, но вожак уже поворачивал стадо. Видно, сильный жеребец — он вёл больше двадцати кобыл. Ещё две лежали неподвижно на месте первого столкновения и одна билась там же на земле… И нет времени бежать, и нет времени прятаться.

Я встал за камнем и положил на него оба разрядника. Ни прицельных планок нормальных, ничего… Кольца вместо спусковых крючков, и надо продеть туда пальцы. Знать бы, как ибогалы так метко стреляют из этих самопалов? Стадо снова летело на нас, и мне подумалось, что целиться не придётся. Подпустить поближе, и…

Когда они приблизились, то сложили крылья и сомкнулись, — так всем не терпелось добраться до нас. Вот и вожак… Ну, теперь-то я тебя не упущу! Привык выпускать вперёд своих кляч… И я подстрелил его, когда он уже готовился свернуть. Пегас грохнулся на землю, проехал по ней и угодил прямо под копыта не успевшего раздаться в стороны стада.

После этого я потянул за спусковые кольца обоих разрядников сразу, и больше не отпускал. Сверкающие шары били и били в живые тела и уже мёртвые. Впереди выросла шевелящаяся гора опалённого умирающего мяса, во все стороны летели искры и клочки перепончатых крыльев. Три или четыре кобылы перемахнули через эту груду, и одну я застрелил в прыжке. Другая скакнула через наше укрытие, едва не снеся мне копытами голову. Остальные повернули налево, к скалам. Оттуда по ним хлестнула длинная очередь, и я сразу узнал голос ручного пулемёта Бобела.

— У-у-у-у!.. — восторженно взвыл Тотигай, не в силах по-другому выразить радость от услышанного.

Я пихнул его коленом под зад, толкнув вперёд, и выскочил из-за камней, считая, что расслабляться рано. Над нашими головами — казалось, руку протяни — вращалась чёрно-коричневая воронка. Толстенный крутящийся столб воздуха, песка и камней упирался в землю совсем рядом с нами, поднимая вокруг себя тучи пыли, отбрасывая прочь всё, что не сумел в себя втянуть. Пятясь задом, чтобы держать в поле зрения уцелевших пегасов, мы добрались до крайней из скал и нос к носу столкнулись с Бобелом.

— Я запишу твой пулемёт на магнитофон и стану включать себе на ночь вместо колыбельной, — пообещал я. — В жизни не слышал ничего более успокаивающего.

— Так ведь теперь нет магнитофонов, — рассудительно сказал Бобел. — То есть они не работают. И никогда больше не будут.

— Меня это не печалит, — сказал я. — Нас тоже скоро не будет.

— Почему? — удивился Бобел.

— Потому, что нас унесёт, дубина. Здесь же держаться не за что. Ты-то зачем сюда припёрся? Ждал бы у пирамиды, как договаривались, и нечего было проявлять инициативу.

— Так вот же она, пирамида! — ответил Бобел, тыкая через плечо пальцем, по толщине и размеру соответствующим средних размеров сардельке. — Я заметил вас со скалы и сначала не понял, чего вы так торопитесь. Потом увидел стадо.

Я оглянулся, и теперь, с нового места, увидел медленно вращающийся, призрачный шар Калейдоскопа миров. С него стекали такие же призрачные, извивающиеся ленты, и ползли вниз, исчезая за склоном холма. Самой пирамиды видно не было, но я разглядел голову стоявшего перед ней рувима сквозь висевшую над мехраном красно-серую хмарь. Выходит, мы с Тотигаем проглядели в этой мгле ориентир и подошли к месту встречи ближе, чем думали.

— Так что я не слишком рисковал, Элф, — сказал Бобел. — Ты же знаешь, что рувим не позволит Калейдоскопу всосать смерч. Иначе весь мусор из него могло бы выбросить отсюда в другой мир, верно? — Он говорил извиняющимся тоном, как человек, которому приходится напоминать внезапно поглупевшему приятелю очевидные вещи. — Скорее всего, рувим завернёт хекату ещё до того места, где вы сцепились с пегасами. Так что за свой рюкзак тоже можешь не беспокоиться.

Я взглянул на воронку. Порывы ветра были уже столь сильны, что едва не сбивали с ног, но Бобел оказался прав: смерч внезапно остановился. Его слегка сплющило, точно он столкнулся со стеклянной стеной, затем воронка изогнулась, свернула в сторону и двинулась под острым углом к своему первоначальному пути.

Я с уважением оглядел могучую фигуру Бобела. Я и сам покрупнее обычного рослого и здорового парня, но Бобел — это просто настоящая выставка мускулов. И мозги у него в последнее время работают всё лучше и лучше — не сравнить с теми временами, когда мы с Орексом только что вытащили его из уничтоженной крепости яйцеголовых. Он, оказывается, и не думал безрассудно рисковать жизнью, выходя навстречу хекату.

— Если б магнитофоны ещё работали, я непременно записал бы твой пулемёт, — сказал я ему. — А также и эту твою лекцию. Быть может, прослушанная тысячу раз, она отучила бы меня пропускать ориентиры.

Бобел и бровью не повёл. Хороший он парень, но начисто лишён чувства юмора, как и все орки. Вместо того, чтобы порадоваться нашему спасению, в которое он внёс весомый вклад, Бобел уже примеривался, как вернее расстрелять маячивших тут и там пегасов из рассеянного стада.

Ну, раз он не выказывает ликования, то и я не стану. Ветер слабел. Проследив новое направление смерча, я сказал Тотигаю:

— Похоже, он движется прямиком на тех яйцеголовых, заодно уничтожая наши следы. Хотя, естественно, Бобел прав, и радоваться пока рановато. Вот если воронка затянет ибогалов и унесёт на экватор, тогда мы будем полностью удовлетворены.

— Они заметят его издали и успеют спрятаться, — с сожалением ответил кербер. — Там ведь полно пещер, где может укрыться целая тысяча всадников с кентаврами вместе.

Я привалился к скале и устало закрыл глаза. Конечно, никто не назовёт меня восторженным дурачком, склонным впадать в экстаз по любому поводу. Но я терпеть не могу пессимистов, которые не дают человеку насладиться вкусом удачно сохранённой жизни и немного помечтать.

Глава 7

Длинный додхарский день ещё только начинался. Мы с Тотигаем не выспались ночью и легли досыпать сейчас, оставив Бобела караулить. Он ничего против не имел. Я улёгся на землю там же, где стоял, и моментально отключился. Не столько я устал, сколько требовалось успокоить нервы. Будь ты хоть каким бывалым и тёртым, а когда костлявая старушенция стоит в двух шагах от тебя и уже слышен свист её косы, которая вот-вот снесёт тебе голову, — тут, пожалуй, перенервничаешь. И я предпочту какую угодно смерть гибели под копытами пегасов. Когда мне было шесть, они растоптали мою мать у меня на глазах. Когда-нибудь я тоже умру, но надеюсь, что по-иному. Что угодно — только не так же точно. С пегасов хватит и одного человека из нашей семьи.

Пока мы спали, Бобел многое успел. Во-первых, он перестрелял всех пегасов. Жеребцы у них способны жить сами по себе, хотя и дуреют от сексуальной неудовлетворённости без всяких торнадо. Молодняк обоих полов тоже достаточно самостоятелен. А вот крытые кобылы без жеребцов становятся глупее улиток. Они так и будут бродить вокруг места гибели своего бывшего повелителя и призывно ржать, пока не появится новый жеребец. Сквозь сон я слышал треск коротких очередей. Да, звуки были успокаивающими, поскольку свидетельствовали о том, что Бобел на посту и мы в безопасности. Но спать они всё равно мешали. Наверное, я поторопился с проектом пулемётной колыбельной.

Бобел также притащил мою винтовку и рюкзак, который уже успел облегчить за счёт жареной конины. Когда я проснулся, он всё ещё жевал, опёршись на большой валун и задумчиво поглядывая в мехран поверх своего пулемёта.

— Кинь и мне ломоть, — попросил я. — Мы шли без привалов.

Он, не оглядываясь, кинул. Кусок мяса прилетел точно ко мне — только руки подставить.

— Иногда я жалею, что не попадал в ибогальские лаборатории, — посетовал я. — Неплохо видеть затылком.

Вот теперь Бобел ко мне повернулся.

— Никогда не говори так, друг, — сказал он. — Пожалуйста, никогда не говори так.

— Хорошо. Только скажи: они эти чувствительные зоны на голове делают людям специально, или что-то пересаживают от керберов?

Бобел задумался.

— Хрен его знает, Элф, — сказал он минуту спустя. — Я ведь почти ничего не помню. Да и не хотел бы вспоминать.

— А мы тебе подарок принесли, — спохватился я. — Посмотри в рюкзаке, в нижнем боковом кармане слева.

Бобел ещё раз оглядел окрестности и, наклонившись к рюкзаку, вытащил костяную пику, которую я срезал у мёртвого бормотуна. Лицо бывшего орка растянулось в радостной улыбке. Выглядело это примерно так же, как если бы улыбнулся бронетранспортёр, удачно раздавивший вражеского солдата.

— Спасибо, Элф! Спасибо! — прочувствованно сказал Бобел. — Жаль только, что его убил не я.

— Хватит и на твою долю. Они на Додхаре совсем было зачахли, а теперь их яйцеголовые специально разводят. Впервые с прошлого Проникновения у бормотунов опять появилась постоянная работа.

— А ты точно его убил? — вдруг забеспокоился Бобел.

— Нет, только пощекотал и отпустил, — съехидничал я. — А кусок своего хвоста он сам подарил мне на память.

Губы Бобела опять растянулись в ухмылке — кажется, на этот раз он понял. Никогда бы не позволил себе подшучивать над ним, но он всё равно не обижается, а когда до него доходит, как сейчас, то даже получает удовольствие. А доходит до него с каждым годом всё лучше.

Когда-то это был не просто человек, а человек настоящий, которому я, наверное, на подмётки не сгодился бы. А иначе как объяснить, что сперва бормотун, а потом яйцеголовые так и не смогли вытравить из его души наше, людское?

Из Бобела готовили солдата-смертника. Стимулировали развитие скелета, нарастили чудовищные мышцы и превратили лицо в маску для устрашения противника. Тяжёлый подбородок, всегда плотно сжатые длинные и тонкие губы, хищные складки по бокам рта, а над всем этим — глаза убийцы. В любой ситуации — один и тот же взгляд исподлобья, жёсткий и прицельный, точно сквозь амбразуру дота.

И до Учугешского рейда, и после нам случалось освобождать десятки людей-полуфабрикатов, которых ибогалы не успели довести до кондиции, а некоторых и довели. Ни один из них ни на что не годился без предварительной программы реабилитации — начиная с детского сада. А кому охота этим заниматься? Кое-кого доставляли в Субайху на попечение умникам, большинство оставалось на месте. Они жили потом в мехране и на Старых территориях как животные — те, которые выживали. Ведь даже человек, проживший месяц в Бродяжьем лесу под присмотром бормотуна, уже ничего не помнил из своей прошлой жизни и становился абсолютно беспомощен, если кто-то убивал упыря-пастуха.

Но Бобела яйцеголовые так и не смогли доломать до конца.

Мы две недели вели разведку в окрестностях Учугеша; потом ещё целый день спорили с нукуманами, отговаривая их от штурма; уже ушли, а они остались, и мы в последний момент вернулись, чтобы их поддержать, хотя нас всех вместе взятых было вдвое меньше, чем ибогалов в крепости. Атака, как и следовало ожидать, оказалась неудачной, и когда мы наконец вошли внутрь сквозь бреши в стенах, на ногах стоял едва один боец из пяти. Тут бы нам всем и крышка, если бы нас вдруг не поддержали изнутри. Это и был Бобел. Что ему стукнуло в голову, я не знаю, и он сам не знает, да только он прошёл по главной башне до самой крыши, убивая других орков. Те даже не сопротивлялись. Яйцеголовые им в мозги не вложили, что свой может ударить своему в спину, и Бобел этим воспользовался. Ибогалы — те сопротивлялись, да не очень-то повоюешь против того, кто не чувствует боли и не боится смерти. А потом Бобел начал одну за другой давить огневые точки яйцеголовых на территории крепости. Виртуозно. Ни одного из наших так и не зацепил, хотя там, внизу, творилось чёрт знает что.

Когда всё было кончено, мы поднялись на крышу и нашли его. Он едва дышал от ран, а голова совсем не работала — он стал таким же дебилом, какими становятся все орки без руководства ибогалов. Только стонал и повторял без конца одно и то же: «бо-бел… бо-бел…» — не то пытался произнести вслух имя, не то просто бессвязно бормотал. У нас было полно раненых, но такого парня мы бросать не захотели. Сначала он жил у Имхотепа, потом в замке Орекса, потом стал ходить со мной.

С тех пор я подметил за Бобелом немало интересного. Например, его обожают нукуманские лошади. Они готовы слушаться его беспрекословно, в том числе и те, которые видят его в первый раз. Надо знать нрав нукуманских коней, чтобы оценить это. Я, положим, тоже в силах обломать любого из этих четвероногих монстров, но приходится очень постараться.

А ещё его не кусают змеи. Может взять любую за хвост и просто выкинуть подальше.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Часа два с половиной, — ответил Бобел. — Мог бы ещё спать. Тотигай, вон, спит.

— У проклятых керберов будильники в голове, а я, видишь ли, беспокоюсь.

— Так я же разбудил бы.

— Всё равно беспокоюсь. И я хотел успеть повидаться с рувимом.

— А-а-а, — протянул Бобел и, помолчав, добавил: — Как ты с ними общаешься, интересно…

— Я бы и сам не против узнать,— проворчал я.

— К ним никто и подойти-то не может, — сказал Бобел. — В Харчевне болтают, что ты давным-давно превратился в колдуна.

— Было бы здорово.

Я встал и обошёл скалу, у подножья которой мы расположились. За ней, в неглубокой ложбине стояла пирамида.

Пирамиды, которые люди строили перед Проникновением, оказались единственными нашими сооружениями, выпавшими на Додхар. И находятся они там точно в тех местах, где их когда-то возвели на Земле.

Только теперь каждую стерёг один из рувимов.

Эта пирамида была небольшая, правильной формы, металлическая, четыре метра высотой, а рувим возвышался над ней ещё на добрых два метра. Фигура в белом хоть и была полупрозрачной, невольно внушала уважение, особенно когда подойдёшь близко. Но только близко подходить никто не отваживался, потому что длинный пылающий меч в руке существа мог даже танк развалить надвое. Когда техника ещё работала, некоторые пробовали подъехать.

Я мог бы спорить, что охраняемая здешним рувимом пирамида сработана кустарно. Чья-то частная постройка. Иначе она не развернула бы над собой Калейдоскоп миров — беспорядочное переплетение входов в параллельные пространства и выходов из них.

Глядя на сооружение, собранное из металлического уголка и листовой стали, я думал, что эта пирамида могла быть той самой, которую когда-то построил на своём огороде Даниил Кречетов. Ведь до Проникновения он жил как раз в наших местах. Фантазёр и мечтатель, не дурак выпить, и из-за своего пристрастия не способный удержаться ни на одной работе более года, он в конце концов оставил попытки жить как все, продал свою квартиру и обзавёлся крестьянским хозяйством. С тех пор кормился с огорода, разводил свиней и пополнял бюджет за счёт случайных заработков.

Неизвестно, когда ему пришло в голову, что Пирамида Хеопса выглядит в точности так, как должна выглядеть одна из сторон гиперкуба[1], помещённого в трёхмерное пространство. Сам он говорил, что лет в четырнадцать. Люди, близко его знавшие, подтверждали, что при всей своей видимой никчёмности, Кречетов отличался острым умом (направленным, по мнению соседей, не туда, куда нужно) и любовью к точным наукам, в частности к геометрии. Даже грядки на его огороде поражали своей прямизной и почти идеальной формой.

Его близкий друг, человек куда более практичный, который впоследствии стал главным популяризатором кречетовских идей, потом рассказывал, как Даниил, устроив однажды в честь своего дня рождения посиделки с домашней бражкой, поделился с ним своими мыслями. Немногочисленные гости уже разошлись, а они ещё долго сидели, и Даниил рисовал гиперкубы и пирамиды на грязных салфетках огрызком карандаша, доказывая, что любая правильно построенная в нашем мире пирамида создаст ещё семь своих виртуальных двойников в параллельных пространствах, — и мы будем иметь переходник, связывающий восемь миров, считая наш собственный.

Бражка у Кречетова была хорошей, рассказывал он интересно, и его друг поинтересовался, почему только восемь, а не все сразу? Ведь трёхмерных пространств внутри четырёхмерного должно существовать великое множество?

Да, сколько угодно, подтвердил Кречетов. Они там как бесконечно тонкие листы в книге бесконечной толщины. Но мы, как существа ограниченные своей природой, получим доступ только к семи. Для доступа к остальным или геометрия переходника должна быть другой, или мы сами должны стать другими.

Дальше события разворачивались так, как и следовало ожидать. Друг Кречетова, со своей практичностью, на утро выпил две таблетки шипучего аспирина и забыл о разговоре. Кречетов, со своей непрактичностью, распродал всех имевшихся у него на хозяйстве свиней, купил сварочный аппарат, пригнал из города машину, гружённую уголком и железными листами, и приступил к строительству ворот в параллельные миры прямо посреди собственного огорода.

До Проникновения эта история была известна, наверное, каждому жителю Земли. Да и сегодня в разбитых газетных киосках и заброшенных книжных магазинах можно найти пачки комиксов, изданных перед Проникновением миллионными тиражами. Во все семь пространств — в те самые, которые нукуманы называют мирами Обруча, — Кречетову попасть не удалось. Он смог открыть только один канал и очутился на планете с нетронутой природой и чистейшим воздухом, которая была почти точной копией Земли — но без людей. И ещё там не было хищников. Словно в первозданном раю, все животные питались растительной пищей, а за счёт чего регулировалась их численность, Даниил не понял.

Справедливо рассудив, что его открытие рано или поздно станет известно не только ему, Кречетов задался целью устроить так, чтоб вновь открытый мир не стал добычей промышленных магнатов и не превратился в предмет раздора между мировыми державами. На самом деле никакого способа избежать того или другого не существовало, но Даниилу показалось, что он его нашёл. Подробно описав в обширной статье свою теорию, как и сам способ перехода на Парадиз, он выложил всё это в Интернет. И среди пользователей нашлось достаточно сумасшедших, чтобы не только поверить ему, но и попытаться повторить его опыт на практике. Тем более что множество маленьких пирамид, подобных кречетовской, в мире уже имелось. Кто-то использовал их для оздоровления, кто-то — для медитаций.

Нетрудно догадаться, что началось, когда с Парадиза на Землю вернулось несколько первопроходцев, обременённых реальными доказательствами существования нового мира в виде засушенных растений, отловленных животных, и даже образцами почвы и воздуха в герметичных колбах.

Пока вопрос о научном исследовании беспризорного рая решался специально созданной комиссией Организации Объединённых Наций, началась стихийная и никем не контролируемая колонизация Парадиза. На всех континентах и во всех странах люди лихорадочно строили пирамиды, перемещая на Парадиз уже не только самих себя, но и всё своё имущество; корпорации перебрасывали туда наспех сколоченные группы специалистов и оборудование, спеша застолбить территорию; и все государства, плюнув на запрет ООН, боясь опоздать к дележу, наперегонки выводили на просторы девственной планеты свои наиболее боеспособные армейские подразделения, оснащённые новейшей военной техникой.

В короткие сроки Земля потеряла четверть населения. Назад теперь почти никто не возвращался. Начальники штабов всё чаще теряли связь с войсками, а многие командиры на Парадизе открыто объявили о независимости от собственных держав. Отчаявшись остановить лавину перемещений мирным путём, военные на Земле расстреливали с воздуха огромные общественные пирамиды, возведённые различными организациями и движениями с целью предоставить доступ на Парадиз любому желающему. Маленькие пирамиды в частных владениях давили танками. По телевиденью непрерывно передавали выступления обезумевших беженцев с Парадиза, стремительно превращавшегося в ад, наполненный резнёй и насилием. Но ничего не помогало, беженцам не хотели верить, и к началу Проникновения население Земли уменьшилось уже до шестидесяти процентов от первоначального.

Лишь самые умные, и среди них — мой отец, додумались до мысли просто оставаться на месте, сообразив, что вскоре на нашей собственной планете станет не менее просторно, чем на её некогда пустынной соседке.

Потом началось самое плохое. Пирамиды стали сами собой схлопываться или разворачивать Калейдоскопы миров. Любого, кто осмеливался приблизиться к ним вплотную, всасывало внутрь и выбрасывало уже не на Парадиз, а вообще неизвестно в какие миры и пространства. Иногда Калейдоскоп разворачивался быстро. Но чаще призрачный шар возникал над вершиной пирамиды, медленно вращался, рос, пока не поглощал её целиком. Затем взрывался, не оставляя после себя ничего.

А чуть позже началось Проникновение, и людям стало не до Парадиза. Почти половина земных территорий провалилась в тартарары, вытолкнув взамен себя на Землю мрачноватые додхарские пустыни, бесконечные лавовые поля и леса с полуживыми растениями. Что происходило на Парадизе, осталось неизвестным; однако, по всей видимости, Проникновение потрясло Великий Обруч миров целиком, изменив до неузнаваемости каждую принадлежащую ему планету.

Уцелевшие пирамиды взяли под контроль рувимы. Я сейчас смотрел на одну из них.

Калейдоскоп над её вершиной вращался неторопливо, точно небольшая туманная планета, сложенная из кусочков разбитого волшебного зеркала. И каждый отдельный кусочек был дверью в параллельное пространство.

Рувим стоял неподвижно. Ждёт… Ясно, чего — поглощения Калейдоскопом пирамиды. Сейчас, спустя двадцать лет после Проникновения, это всегда происходило очень и очень медленно.

В лощину я спускался не без опасения. Вот махнёт эта дура шестиметровая своим мечом… Вдруг он меня уже забыл с последнего раза. Но рувим не пошевелился, только зыркнул в мою сторону, чтобы показать — он, мол, видит меня, и не стоило бы всяким козявкам подходить слишком близко.

Когда я был ещё семилетним мальчишкой и после смерти матери бродил один в мехране, то однажды случилось так, что я не смог вовремя подыскать себе места для ночлега. Я брёл всё дальше в полной темноте, глаза уже сами закрывались, и наконец я улёгся на землю и уснул, а проснулся прямо под ногами одного из рувимов. Бог знает, как накануне я не заметил ни его, ни пирамиду. Или же заметил, но подумал, что уже сплю, а потом забыл. Так или иначе, но рувим меня не тронул, хотя возле любой из пирамид лежат останки тех, кто после Проникновения хотел в них прорваться.

Может, дело было в том, что я никуда не собирался прорываться, а только поспать.

После я ещё не раз пользовался случайно открытым способом и разбивал лагерь у пирамид. Там всегда можно отдохнуть спокойно, зная, что ни люди, ни животные, ни яйцеголовые к тебе не приблизятся. А позже обнаружил, что ночевать по соседству с рувимами могу только я. Остальные не решались. Даже нукуманы. Даже Бобел. Тотигай — тот и вовсе обходил пирамиды подальше, поджав хвост. Несколько балбесов из Харчевни вздумали мне подражать и мигом расстались с головой.

Подойдя поближе, я, как всегда, поздоровался, рувим, как всегда, не ответил, и я принялся его разглядывать, присев на камень неподалёку. Часто я сидел так, глядя на них и пытаясь понять, что это за существа. Даже неизвестно, существа ли они во множественном числе или возле каждой пирамиды стоит тот же самый рувим, — так они друг на друга похожи. Для меня, по крайней мере. И ещё — с какой бы ты стороны не подходил к пирамиде, рувим будет стоять прямо перед тобой. Мне всегда хотелось узнать, что произойдёт, если два или три человека приблизятся с разных сторон одновременно, да только сейчас уже не найти дураков, согласных проводить такие опыты. Раньше находилось немало, но они быстро перевелись.

Посидел я немного и ни с того ни с сего начал злиться. Это ведь я только перед другими не отрицал, что запросто общаюсь с рувимами, поскольку в Новом мире полезно поддерживать славу колдуна, раз уж она сама нечаянно свалилась на голову. Меньше проблем в жизни: кто-то не полезет к тебе только потому, что побоится. А на самом деле ни один из рувимов мне ни разу и слова не сказал. Я не удивлялся: о чём говорить с людьми этим полупрозрачным ребятам с огненными мечами? Ведь мы для них букашки. Колдуй не колдуй — им всё фиолетово. Но народ сейчас почти весь тёмный стал, хотя всего-то двадцать лет прошло с начала Проникновения. И книги ещё старые есть, можно читать; вон, в городе, в библиотеках — греби не хочу, и библиотеки там, кстати, самые безопасные места. Однако на дворе у нас вроде как Средневековье. Раннее.

Умники читают, конечно. Даже слишком много, на мой взгляд. Они были бы рады, несмотря на свою любовь к гуманизму, затащить меня хоть в комнату пыток, лишь бы выяснить, почему я могу бывать там, где другие не могут. Когда мне лет двадцать было, уболтали — взял я с собой одного, и пошли мы к пирамиде. Только стали подходить, как рувим махнул своим чёртовым ятаганом, и две половинки моего спутника повалились в разные стороны. Я стою ни жив и ни мёртв, но невредимый, и двое умников-наблюдателей издалека это видели. С тех пор больше никто из Субайхи взять его с собой не просил.

Из Утопии подкатывали, правда, но я им при всех ответил, что если не прекратят приставать ко мне и лезть к пирамидам, то рувимы пришлёпнут их полис со всем содержимым. Мол, рувимы сами твёрдо обещали мне это. И поди ж ты, полгода не прошло, как умники притащили в Утопию Книгу, после чего их полис перестал существовать.

Потом ещё долго все в Харчевне шарахались от меня как от заразного. Другой мог бы извлечь массу выгоды из такой репутации, и жить ничего не делая до конца дней своих, застращав окружающих и собирая с них дань. А я не могу как-то. Да и язык не поворачивается врать после того случая. Я лучше в города буду ходить, шататься по мехрану, драться с пегасами, стрелять в бормотунов и рубиться с гидрами. Постепенно люди стали забывать Утопию, и сейчас относятся ко мне нормально. Лагерь с Тотигаем и Бобелом мы слишком близко к пирамидам не разбиваем, а когда я в мехране один — пойди разбери, где я ночую.

А вот сейчас я вдруг разозлился. На рувимов. Ну чего бы им не взять и не разъяснить всем и каждому по-простому, что на Парадиз больше нельзя? Зачем обязательно мечами рубить? Поставили бы какую-нибудь невидимую стену. Могут же они торнадо запросто в сторону завернуть? Могут… Что за мечи у них такие? Похоже, будто они из расплавленного металла, но от них не исходит ни жара, ни слишком яркого света, и лезвия полупрозрачные, как сами владельцы оружия… Почему рувимы наложили заклятие на технику? Просто для того, чтобы мы с додхарцами меньше воевали? Но допускают же они войны обычным оружием, а яйцеголовые — такие скоты, что мы рано или поздно перережем друг друга и перочинными ножиками. Или они нас, или мы их.

Завершится это Проникновение так же, как прошлое, — или оно уже навсегда? Правда ли то, что болтают про Обитель Бога? Живы ли ещё люди, которые ушли на Парадиз?

Тысячи вопросов, но ни на один из них рувимы не ответят; будут делать своё дело тихой сапой, а что это за дело — никому не скажут; чем всё кончится — не скажут тоже. А яйцеголовые будут скрещивать людей с лошадьми и ездить на них верхом. А умники будут открывать книги, которые вовсе не книги, и которые открывать не положено. А веруны будут бить в землю лбами на молитвенных собраниях и уверять фермеров, что рувимы есть не кто иные, как ангелы у врат рая, то бишь Парадиза; что Проникновение было давно предсказано в их верунских священных книгах, хоть и непонятно тогда, почему они сами так плохо подготовились к нему; что яйцеголовые — слуги антихриста, и посланы людям в наказание за грехи; что избежать грядущих адских мук очень просто, если регулярно отстёгивать десятину в пользу Церкви Самоновейшего Завета; что в конце концов Иисус придёт с громом и звоном — и задаст всем перцу.

Раскалил я себя до последней невозможности такими мыслями, встал да и пошёл прямо на пирамиду. Рувим, понятно, тут же выставил вперёд свой тесак, но я остановился лишь тогда, когда между моей грудью и кончиком меча не прошёл бы и лист бумаги.

Может, я ещё не успел успокоиться после драки с пегасами, может ещё чего, а только подумал — да что я, собственно, теряю? Жизнь эту — скитания в мехране, лавовые поля, Бродяжий лес и бормотунов? Город, где на каждом шагу ловушки? Ещё несколько ночей с проститутками в Харчевне? Ещё несколько трупов не убитых пока мною яйцеголовых? Взял и шагнул вперёд.

Я широко шагнул, но меч рувима остался на той же позиции, у самой моей груди, хотя он вроде и не шевелился. Тогда я шагнул ещё раз — ни за что не стал бы, дай себе время подумать, но я не думал.

Ничего не произошло.

То есть, наоборот, произошло нечто необычное. Я по-прежнему был жив, меч по-прежнему передо мной, но рувим вдруг заговорил, и его голос был подстать шестиметровому росту:

— Не делай третий шаг, Элф. В третий раз ты умрёшь.

Я посмотрел на рувима и понял, что он не шутит. Да и с чего ему со мной шутить?

— Откуда ты знаешь моё имя? — глуповато поинтересовался я.

Рувим промолчал. Видно, он уже успел сказать всё, что считал важным. Пора было поворачивать оглобли. Но сначала я дал себе слово, что больше никогда в жизни не стану так психовать, и дважды сглотнул, потому что у меня заложило уши. Вот это голос!

Вернувшись к скале, я опустошил одну из двух своих фляг, недоумевая, что на меня нашло.

Рувимы не хотят с нами говорить и ничего не объясняют… А они что — обязаны? Люди напортачили с колонизацией Парадиза, нарушили структуру пространств нескольких параллельных вселенных (если верить умникам), привели в движение Обруч миров (если верить нукуманам), открыли дорогу на собственную планету всякой додхарской нечисти во главе с яйцеголовыми, а рувимы теперь крайние? Да не вмешайся они, ещё неизвестно, чем бы закончилось Проникновение.

Не наложи они заклятие на технику, мы, быть может, уже истребили бы друг друга и без помощи ибогалов. Сколько было междоусобиц за первые десять лет существования Нового мира? Сколько Старых территорий совершенно опустело? Ведь на том куске Земли, куда мы с Тотигаем постоянно ходим за добычей, совсем никто не живёт… Сколько было попыток захвата уцелевших ракетных баз? Прямо на этих самых рувимов ведь пёрли. А не блокируй они сразу после Проникновения остальные интересные объекты? Атомные электростанции? Склады химбоеперипасов? Лаборатории по разработке бактериологического оружия, существование которых все отрицали, но которые у всех имелись? С яйцеголовыми-то мы уже потом стали воевать…

— Ну как, поболтали? — спросил Бобел.

— Да, поболтали, — ответил я, и на сей раз врать мне не пришлось. — А ты разве не слышал?

— Нет.

Ну надо же! А я был уверен, что не только Бобел слышал, но и все остальные жители Додхара и Земли; да и Харчевня, находившаяся в половине дня пути отсюда, могла запросто рухнуть от рувимского рыка.

— Погоди, — сказал я, начиная догадываться, что дело нечисто. — Бобел, дружище, ты какими обычно видишь рувимов?

— Да я особо не приглядывался, — ответил он. — Но они похожи на орков, только все светятся.

Та-ак, подумал я, и до меня вдруг дошло, что я никогда не обсуждал внешность рувимов ни с Бобелом, ни с Тотигаем, ни с Орексом. Нукуманы о них не любят говорить, а Тотигая мне и в голову не приходило спрашивать. Я слышал лишь случайные разговоры в Харчевне, всегда между собой говорили люди, и они описывали рувимов одинаково.

Приподняв ногу, я хотел толкнуть спящего кербера, но он, как всегда, проснулся раньше, чем я до него дотронулся.

— Рано ещё, — недовольно сказал Тотигай позёвывая. — Могли бы выступить и попозже.

— Мы и выступим чуть позже. Ты мне вот что скажи: как выглядит рувим?

— Что значит — как? — удивился Тотигай. — Здоровый кербер в доспехах. Только стоит на задних лапах и боевые когти у него словно раскалённые.

Ах вон оно что! Понятно… Орекс будет видеть его нукуманом с мечом, а яйцеголовые — ибогалом с разрядником или ещё какой-нибудь хренотенью.

— А ты не знал, что мы с тобой их видим по-разному? — удивился Тотигай. — Я давно знаю.

— Откуда?

— Ну, я же слушаю разговоры в Харчевне. Вы, люди, на редкость болтливы.

— Поумничай ещё! Тоже мне — анахорет-молчальник… Знаешь — и ничего не говорил?

— А ты спрашивал? — обиделся кербер. — Я думал, ты в курсе. Ты же общаешься с ними.

Вот она, цена незаслуженной славы.

— Р-р-р-го-го-го! — радостно выдал Тотигай, сообразив. Это он так смеётся. А соображает быстро. — Так ты всё врал, выходит? А я-то думал, что ты ни разу в жизни…

— Когда ты от меня слышал, что я с ними разговариваю? — спросил я.

— От тебя не слышал, но люди говорят…

— Вот им и предъявляй претензии, — вывернулся я, но на душе осталось поганое чувство от плохо прикрытого мошенничества.

— Но ты и сам говорил…

— …что общаюсь с ними, — перебил я. — А общаться — не то же самое, что разговаривать. Общаться — значит, иметь общение, а оно возможно без слов.

— Как это? — удивился Тотигай. — Телепатически, что ли?

— Зачем — телепатически? Ты вспомни, как мы во время похода иногда по целым дням ни слова не говорим. Но понимаем же, о чём думает другой. Потому, что у нас всё общее — дорога, враги, жратва, трофеи. Выходит, когда двое имеют что-то общее между собой, это и есть общение.

Тотигай посмотрел на меня изумлённо, сражённый такой хитрой софистикой, и даже не спросил, что у меня может быть общего с рувимом.

— Да ты у нас юрист! — не без уважения сказал он и отошёл в сторону, чтобы помочиться.

— Ладно, выдвигаемся, — скомандовал я, опасаясь, что по облегчении ему придут в голову контрдоводы. — В Харчевне отдохнём.

Бобел отдал мне свой рюкзак, который был почти пустым, а на мой приспособил чехол с дротиками.

— Я разрядники не стал выкидывать, — сказал он. — Правда, ты их почти опустошил, когда палил по пегасам, но, может, они ещё сгодятся…

— Правильно сделал, — одобрил я, хотя пустой разрядник мог сгодиться разве что в качестве дубины. Однако мне не хотелось огорчать бережливого Бобела. И стоило помнить о совпадении отверстий на разрядниках с размером торчавшего из Книги штыря.

— Тогда я это… примотаю к остальному, — сказал Бобел.

Он быстро увязал ремешками въючники, и когда кербер вернулся, швырнул их ему на спину.

— Да почему?!? — возмутился Тотигай, невольно присев под тяжестью тюков. — У нас же теперь есть ты!

— Я понесу рюкзак Элфа, — ответил Бобел. — Он его с самого города тащил, пусть отдохнёт.

— Я тоже тащил тюки с самого… С этого…

— Не с города же, — примирительно ответил Бобел.

— Ну и что? Да на мне живого места нет! Выходит, Элф совсем без груза пойдёт, а я… Ты мог бы всё взять! Ты вон какой здоровый!.. Я дырки в крыльях протру! У меня шкура облезет!

Бобел начал терять терпение.

— Заткни пасть! — рявкнул он не намного тише, чем до него рувим. — Иначе пострадаешь куда сильнее!

Тотигай тяжко вздохнул и, повернувшись, двинулся во главе нашего маленького каравана. Он понимал, что не прав, и к тому же собственными глазами видел, как Бобел голыми руками задушил сразу двух керберов из стаи, с которой мы однажды сцепились в мехране.

Я встал замыкающим, прикрывая группу с тыла. Пока мы спали, ветер совсем утих, облака разошлись, духота рассеялась. Дальнейший путь до Харчевни обещал быть приятным, по крайней мере для меня. А Тотигай — ничего, потерпит. Он и так почти постоянно налегке.

Кербер то и дело кряхтел, показывая, как ему тяжело, но спорить больше не решался.

Бобел, конечно, у нас не юрист, но обычно хорошо вникает в суть дела и умеет находить просто неотразимые аргументы.

Глава 8

Солнце уже клонилось к закату, когда мы достигли Границы.

Хотя ни одну из Границ нельзя увидеть простым глазом, когда ты рядом, их приближение обычно угадываешь сразу. На суше это самые опасные места во всём Новом мире, особенно там, где имеется сильное несоответствие между земной и додхарской местностью. Неподалёку от Харчевни есть одна такая западня: додхарский вулкан, сосед Ниора, после Проникновения оказался прямо на Границе, а на Земле там была болотистая, поросшая лесом равнина. И теперь со стороны Додхара можно спокойно забраться по склону вулкана до самого кратера, а со стороны Старой территории к Границе и близко не подойти. Нет, там вовсе не течёт лава, как можно было бы ожидать от вулкана в разрезе — всё гораздо хуже. Из тех, кто решился побродить в этом проклятом лесу, мало кто вернулся назад. Солнца оттуда не видно, всегда туман, а деревья стонут натужно и мучительно; так и прозвали его — Стонущий лес.

Где перепад высот не слишком заметен, несоответствие сглаживается. Ознобом прохватит нехорошим, да сердце замрёт, и дышать не можешь нормально. Есть участки, где при переходе ничего не чувствуешь совсем. Они самые большие по протяжённости, и это хорошо, поскольку с обеих сторон Границ постоянно передвигаются отряды яйцеголовых и банды работорговцев. Те и другие устраивают засады на путешественников, и будь удобных для перехода мест мало, трофейщикам и торговцам пришлось бы плохо.

Издалека Границы можно увидеть в ясную погоду, если хорошенько присмотреться. Они выглядят так, словно кто-то возвёл между мирами перегородки из стекла.

Мы шли всё тем же порядком, и вокруг был всё тот же мехран; огромное красное солнце висело совсем низко, хотя до его захода оставалось больше часа. И тут горизонт перестал отдаляться от нас — мы продолжали идти, а он застыл; и чем ближе мы подходили, тем больше вся картина напоминала кадр из фильма в кинотеатре Имхотепа. На открытой местности это хорошо заметно, если смотреть не отрываясь. Но стоит моргнуть, и иллюзия пропадает. Правда, то, что обычно видно по ту сторону Границы, — тоже иллюзия, призрак территории, которая там когда-то была.

Тотигай сбросил тюки и убежал в разведку. Я сгрёб его ношу в охапку, чтоб не останавливаться и не ждать его назад. Неприятностей не предвиделось, поскольку ни работорговцы, ни ибогалы не могли устроить засаду со стороны Харчевни, а с этой стороны мы их заметили бы. Но осторожность не помешает. Лучше, если кербер обнаружит чужаков раньше, чем мы окажемся слишком близко от них.

Тотигай вернулся, когда мы подошли к Границе почти вплотную.

В тысяче шагов справа из мехрана выдавалась низкая и длинная гряда, изрезанная расселинами, с изобилием пещер, — логовище разгребателей. Поговаривали, что логовище связано подземным коридором с лабиринтом Дворца Феха, — необъятным пещерным царством, раскинувшимся под горами Дангайского хребта у Большой караванной тропы. Но лезть вниз и проверять это никто пока не рискнул. На Старой территории гряда обрывалась. Там, как раз напротив, находился невидимый нам пока стан поводырей.

Солнце Додхара, и без того слишком большое на взгляд землянина, стало громадным. Оно коснулось красноватой поверхности мехрана и зажгло такой закат, какого до Проникновения никто из людей и представить бы не сумел. Мехран пылал словно море свежей лавы; пылала половина неба, а редкие перистые облака на другой его половине медленно плыли с попутным ветром застывшими лоскутами огня; сам воздух, казалось, сгустился, превратившись в алую дымку. А мы шли всё вперёд, прямо в это солнце, в эту дымку, в это небо, сливающееся с землёй. Ещё несколько шагов — и мир качнулся, разбежался волнами в стороны, словно мы прошли сквозь жидкое зеркало, а потом под ногами зашуршала обычная земная трава. Сразу стало заметно прохладнее. Вдалеке виднелись земные горы с берёзами, соснами и пихтачом на их склонах. За них как раз садилось привычное земное солнце, а невдалеке, прямо перед нами стояла Харчевня, похожая на сооружения майя и индуистский храм одновременно.

Имея основание сто двадцать на восемьдесят метров, сооружение возвышалось над равниной более чем на шестьдесят и было построено из многотонных каменных блоков. Оно поднималось вверх ступенями, и каждая ступень соответствовала одному внутреннему ярусу. По периметру самого нижнего располагались жилые комнаты и множество помещений, которые можно было назвать подсобными, — некоторые из них использовали для хранения дров и продовольствия, а другие Имхотеп сдавал в бессрочную аренду мастеровым, оружейникам, проституткам и менялам. В средине находился общий зал, стены которого поднимались на два яруса. Потолком ему служил пол третьего, находящегося где-то на высоте девяти метров.

Будучи мальчишкой, я облазил всю Харчевню, и точно знал, что уровни выше первого постоянно пустуют, а на самые верхние и попасть было нельзя. На средних ярусах имелись странные комнаты, в которые не вела ни одна дверь, а были только окна — узкие, словно амбразуры, круглые или квадратные, но все слишком маленькие для того, чтобы в них мог пролезть даже ребёнок. Меня распирало от любопытства, зачем они вообще нужны и для чего Имхотеп сделал своё обиталище таким большим, — ведь и нижний ярус никогда не бывал занят полностью. Набравшись храбрости, я спросил об этом самого Имхотепа.

— Господь тоже создал Вселенную гораздо пространнее, чем это требуется обитающим в ней существам, — ответил он. — В её устройстве нам тоже не всё понятно, мы не всем можем пользоваться и не везде нас пускают; однако же и в той части, что предоставлена в наше распоряжение, места больше чем достаточно. Я много думал об этом и построил Харчевню по образу нашего мира.

— Но ведь ты не Бог, — возразил я.

— Конечно нет. Но кто помешает мне подражать ему в меру моих скромных сил? Всё, что находится внутри здания, имеет своё назначение и исполнено смысла. Если захочешь, ты постигнешь смысл.

— А почему ты назвал Харчевню Харчевней?

— Я её никак не называл. Точнее — назвал Пристанищем, но никому не говорил. Нынешнее название дали люди, что живут здесь.

— Но ты мог бы настоять, чтоб её называли по-твоему. Какая же это харчевня? Больше похоже на храм.

— Наш мир тоже похож на храм. Многие мудрецы говорили об этом. Однако мы используем его именно как харчевню или постоялый двор. Поел — поспал. Поел — поспал. И так всю жизнь. Потом вышел и отправился дальше.

— А почему ты пускаешь сюда всякий сброд? Шлюх? Лентяев? Бандитов?

— А кто я такой, чтобы им отказывать? Бог, если б захотел, мог бы истребить всех злых и бесполезных людей в мире, но он этого не делает. Значит, они для чего-то нужны и не так уж бесполезны.

При таком мировоззрении хозяина Харчевня из года в год оставалась тем же, чем она и стала чуть не с первого дня существования. Те, кто мог, вносили арендную плату. Те, кто не мог, месяцами жили бесплатно. Имхотеп никогда не ошибался относительно платёжеспособности постояльцев. Целый угол в его комнате был завален пачками ибогальских галет, и любой нищий мог рассчитывать на бесплатную кормёжку. В то же время ни один, даже самый отчаянный мошенник не решился бы попытаться выманить галеты обманом. И уж точно никто не решался Имхотепа ограбить.

Ибогальские галеты — отдельная тема, близкая сердцу и желудку любого, кому приходится много странствовать. Они прямоугольные, размером с игральную карту, с иероглифом посредине, — тонкие, как бумага, но очень прочные. Есть галеты красного цвета, с краёв темнее, к средине светлее, а иероглиф почти чёрный. Красивые штучки. Порвать их нельзя, сжечь тоже, в воде они не размокают, даже пуля не всякая пробьёт. У нас они универсальное средство расчёта и самая клёвая походная еда. Стоит сильно потереть иероглиф и бросить галету на тарелку, как она начинает шипеть, раздуваться, и в итоге превращается в кусок мяса с гарниром. То есть никакое это не мясо и не гарнир, но на вкус очень прилично, а иногда и подливка есть. Вроде, немного всего, но наедается любой здоровяк, и даже керберу хватает. Внизу сама собой растягивается несъедобная плёнка с вогнутыми краями, так что пообедать можно и без тарелки, но это не совсем удобно. Плёнка гибкая, слабенькая — того и гляди всё свалится с неё. Две палочки, наподобие китайских, прилагаются. Они попрочнее поддончика, прозрачные, полые внутри. Важно научиться различать иероглифы, которых множество разновидностей, и тогда сможешь выбирать то, что тебе по душе. На гарнир бывает что-то вроде грибов с картошкой, иногда на рис похоже, а иногда на кукурузу. Чаще всего ни на что не похоже, но всё равно вкусно. Мясо всякое разное, а иногда попадается нечто смахивающее на рыбу или на морских моллюсков. Сам я моллюсков никогда не пробовал, но другие так говорят.

А есть вторая разновидность — напитки, но их тоже для ясности зовут галетами, поскольку они внешне ничем не отличаются, только другого цвета: первые красные, а эти голубые. Потрёшь иероглиф, и галета распухает, превращаясь в прозрачный стакан с ободком по верхнему краю и с жидкостью внутри. На Земле, где воздух влажный, стакан наполняется быстро. На Додхаре ждать приходится дольше, особенно если давно не было дождей. Жидкость так и пьют из родной ибогальской ёмкости, никуда не переливая. Напитки тоже бывают разные на вкус, но любые одинаково приятны и поднимают настроение не хуже кофе или самой лучшей выпивки. И после не хочется пить очень долго, какая бы ни стояла жара. А пустой стакан, если его перевернуть вверх дном, сначала постоит немного, а потом складывается в тонкий блин. Некоторые пробовали делать из них обратно стаканы, но ничего не вышло. Одноразовые они.

Естественно, яйцеголовые свои галеты людям за просто так не раздают и выменять у них ничего нельзя. Однако в самом начале Проникновения, когда повсюду царил сплошной бардак, они думали жить на наших территориях как у себя дома, — точно так же, как было во времена Проникновения предыдущего. Но тогда ведь у людей ещё не было автоматов, вертолётов и установок залпового огня. А в этот-то раз мы им наставили горчичников на задницу, до сих пор помнят. Когда вся техника отказала, нам это было только на руку. Миномёты мы могли таскать и на себе.

Вместе с прочими трофеями к людям переходили склады галет. Теперь вся эта денежно-съедобная масса вращалась на Старых территориях, имея также хождение на Додхаре, в землях нукуманов. Она непрерывно уменьшалась за счёт поедания и регулярно пополнялась в результате налётов на поселения яйцеголовых. С тех пор, как на Старых территориях развелось достаточно дикого зверья, особенно оленей и кроликов, галеты старались экономить, потому что отнимать их у изготовителей становилось всё трудней. Да ещё обнаружилось, что на галеты можно подсесть как на наркотики, и теперь все разумные люди стараются перемежать их с нормальной пищей. Срока годности они не имеют, храниться могут в любых условиях. И, сдаётся мне, самое серьёзное частное собрание галет на сегодняшний день принадлежит Имхотепу.

Сейчас мы бодро шагали в сторону Харчевни, предвкушая отдых и ужин. Встречный ветерок уже за несколько сотен шагов доносил до нас запах дыма, свежего хлеба и копчёной оленины. Снаружи горело несколько костров, над которыми что-то варили и жарили те, кто не захотел останавливаться под крышей. Поодаль мерцал огонёк одинокого костра в стане поводырей разгребателей. Слышалось лошадиное ржание; в сумерках маячили силуэты верблюдов и мулов. Верблюды замечательны тем, что могут свободно пить додхарскую воду без всякой адаптации. Жаль, что их пока не так много. Мулы в мехране тоже хороши, однако же верблюдам и додхарским ослам сильно уступают.

Узкие и высокие окна первого яруса Харчевни мерцали огнями факелов, свечей и жировых светильников, горящих внутри. У Имхотепа есть дизель-генератор — единственный рабочий генератор электроэнергии на всю планету, — но он, со свойственной ему оригинальностью, использует его только для кинотеатра. В общем зале висит экран и стоит проектор; этим хозяйством заправляет Хромой Джокер. Он был до Проникновения то ли механиком, то ли электриком, а может, тем и другим одновременно. Джокер не раз предлагал провесить в Харчевне гирлянды электролампочек, хотя бы в общем зале, но Имхотеп не соглашается. Умники пытались выманить у него тайну рабочего генератора, и он сказал, что не знает, — просто такой попался. Умники, конечно, не поверили. Клянчили-клянчили, да выторговали всё-таки у Имхотепа агрегат за бешеную сумму в одну галету, но он перестал заводиться уже на следующий день после того, как его перетащили в Субайху. А Имхотеп достал себе другой, мёртвый, как и все остальные движки, — и он у него прекрасно работает.

За сотню шагов нас встретили дозорные, но останавливать не стали, поскольку опознали издалека. Кое-кто у костров косо смотрел в нашу сторону, но никто не рыпнулся.

Нашу тройку здесь многие недолюбливают. Тотигая — за то, что кербер; Бобела — за то, что орк; меня — за то, что дружу с ними обоими и никого не подпускаю к Лике. Некоторые здесь не прочь бы заполучить такую девочку, да только я считаю, что она не про них. Она тоже так считает. В любом случае, женщина может сама выбирать, кто ей нужен, а большинство мужчин сейчас так не думают; а мне плевать, как они думают, — за это меня и не любят. Бобел с Тотигаем меня во всём поддерживают, и за это всех нас троих не любят ещё больше.

Лика любит, и печёт кукурузные лепёшки, когда мы заглядываем в гости. Имхотеп ничего против нас не имеет и держит за мной ту комнату, в которой поселил после того, как подобрал в мехране. Я, когда вырос, предлагал ему платить за аренду, но он не берёт. И все остальные нормальные люди относятся к нам спокойно, а что там на уме у всякого отребья, никого не волнует. Пусть хоть камни жуют от злости.

— Лика прислала тебе кукурузные лепёшки, — сказал Бобел. — Они в твоей комнате. Я хотел взять с собой, когда шёл встречать, да забыл. Ты уж извини.

— Правильно сделал, что забыл, — ответил я. — Вот сейчас сдадим барахло, возьмём оленины, пару тушёных кроликов, и устроим пирушку.

— А мне? — напомнил о своих правах Тотигай.

— Ты не можешь кроликов. Для тебя будут остатки нукуманского коня и галеты.

— Я имел в виду лепёшки.

— А-а-а… А я-то надеялся, что ты нас не расслышал и ничего про них не знаешь.

Мы прошли через прямоугольный проём, служивший парадным входом в Харчевню. Сооружение над ним — что-то вроде тамбура или, лучше сказать, притвора при храме — возвышалось метров на двенадцать, выдаваясь вперёд из каменного тела здания. Оно было сложено из огромных блоков, обтёсанных так гладко, что нигде угадывалось следов обработки, — как будто их отшлифовали. Внутри по стенам справа и слева имелись глубокие пазы, а из потолка выступал край плиты весом тонн в четыреста. Маленьким я всерьёз боялся, что она как-нибудь ненароком сорвётся и грохнется вниз как раз тогда, когда я буду под ней проходить. Но плита, удерживаемая противовесом, никогда не падала сама по себе, а специально на моей памяти ею закрывали проход всего четырежды.

— Я уже чую лепёшки, — заметил Тотигай, потянув для пущей достоверности носом.

— Брешешь, — безразлично сказал Бобел. — Ничего такого ты почуять здесь не можешь.

Он был прав. Даже после того, как Имхотеп по единодушной просьбе постояльцев изгнал из Харчевни кожевников с их редкостно вонючим производством, учуять внутри запах кукурузных лепёшек, лежавших в закрытой комнате на другом конце здания, не смог бы и зверь с более чутким, чем у кербера, носом. Здесь тяжёлый дух смоляных факелов смешивался с запахами сырого и жареного мяса, крепкого самогона, оружейного масла, вяленых дынь, тёртых орехов, самодельной косметики, чеснока и сушёной рыбы. Дым от жаровен и коптилен медленно вытягивался наружу через хитроумно устроенные продухи, куда не попадал дождь. Свою лепту в незабываемый аромат Харчевни вносили бочки квашеной капусты в комнатушке-магазине Белянки, десятки шкур (уже выделанных) в мастерской Норвежца Дука, микстуры и всевозможные снадобья Знахаря, а также и кукурузные лепёшки, — но их в Харчевне никто не умеет выпекать так здорово, как это делает Лика. Одна лишь контора Законника Лео ничем не пахла, поскольку ему для составления договоров и купчих не требовалось ничего кроме бумаги, пишущей машинки, да нукуманских писчих причиндалов.

Не заходя в общий зал, мы сразу свернули в боковой коридор, идущий по периметру первого уровня. Справа и слева располагались комнаты, занятые мастерскими, лавками и складами торговцев. Постоянно работало не больше двух десятков заведений — все они принадлежали завсегдатаям; ещё столько же открывалось периодически, когда в Харчевню на какое-то время возвращались их владельцы. Остальные комнаты или пустовали, или использовались лишь тогда, когда с одной из соседних Старых территорий приходил большой торговый караван. Факелы возле них, понятно, не горели, и всё же света было достаточно для того, чтобы не расшибить себе лоб впотьмах, поскольку Имхотеп за свой счёт ставил в любых посещаемых помещениях и коридорах восковые свечи.

Занимался он этим не сам, а с помощью Фонарщика. Тот как раз теперь брёл впереди, поглядывая по сторонам в поисках огарка, который пора заменить целой свечой. Когда мы его нагнали, он обернулся, и я подумал, что незнакомым с ним людям, если у них слабовато сердце, с Фонарщиком в полутёмных закоулках Харчевни лучше не встречаться. Ну чистый бормотун, только крайне истощённый, без крыльев, и нацепивший на себя кое-какую одёжку.

— Привет, Элф, — слабо прокаркал он. — Привет, Бобел. Привет, Тотигай.

— Здорово, старина, — ответил Бобел за всех, намереваясь дружески хлопнуть доходягу по плечу, но вовремя спохватился и опустил руку.

Правильно — после такого приветствия Харчевня уже не смогла бы похвастать достопримечательностью вроде Фонарщика. Несмотря на свой кошмарный облик, вгонявший в озноб даже бывалого человека, тот мог бы развалиться на части не только от удара лапы Бобела, но и от сильного сквозняка. Считалось, что Фонарщик никогда не выходит наружу, чтоб не сдуло ветром; ещё поговаривали, что он и есть самый настоящий бормотун, которого Имхотеп научил говорить по-человечески, предварительно ампутировав крылья и хвост; умники думали, что он последний представитель одного из вымерших народов Додхара, а толстуха Белянка однажды во всеуслышание заявила, будто Фонарщик есть плод неудачного эксперимента яйцеголовых по скрещиванию африканского пигмея и додхарского саксаула. С последним утверждением я мог бы смело поспорить — полуживые растения Додхара передвигаются с куда большей резвостью, а пигмеи уж точно.

Народ в Харчевне задиристый, и не видит ничего плохого в том, чтобы вдоволь потешиться над кем-нибудь, кто послабее и не даст сдачи. Однако Фонарщика никто не трогал, а Бобел по непонятной причине испытывал к бедолаге самые тёплые чувства. Возможно, Фонарщик некогда и вправду побывал в лабораториях ибогалов, и Бобел узнавал в нём родственную душу.

— Пришёл наконец караван Цуя? — спросил я. — Что слышно?

Цуй регулярно водил свой караван из Китая в Европу и обратно, появляясь на нашей Старой территории с предсказуемостью часового механизма. Его ждали ещё тогда, когда мы с Тотигаем отправились в поход, но я что-то не замечал ни самого каравана, ни следов его пребывания.

— Нет, Элф, — ответил Фонарщик. — И гонцов тоже не было.

Это показалось мне странным. Цуй высылал вперёд гонцов всякий раз, как вступал на какой-нибудь кусок Старых территорий, лежавший на его пути. На нашей территории он высылал их непременно, поскольку она была одной из самых населённых, и Цуй не упускал случая собрать побольше народу на пути своего каравана. Он поступал так неукоснительно, несмотря на то, что все давно запомнили его график. И если гонцов до сих пор не было…

В Харчевне уже перед нашей вылазкой в город собралось всякого люда втрое против обычного, и народ не спешил расходиться. Цуя с нетерпением ждали прежде всего потому, что он всегда привозил из Европы натовские боеприпасы, а у нас многие, особенно пришлые, пользуются тем или иным оружием бывшего Альянса. То же самое сейчас творилось в Субайхе, которая, как и Харчевня, располагалась недалеко от Большой тропы. Умники терпеть не могут караванщиков, называя их бессовестными спекулянтами, но не забывают использовать большие скопища людей в просветительских целях. Ну, что я имею в виду — «большие»? У нас один житель приходится на два квадратных километра. По сравнению с другими территориями выходит, что у нас жуткая теснота и перенаселение. А если где-то собирается больше сотни человек сразу, то иначе как скопищем это и не назовёшь.

Тут меня осенило.

— Тотигай, — сказал я. — Пробегись по-быстрому везде. Проверь, кто к нам на сей раз припёрся из Субайхи, и нет ли среди них Генки Ждана.

Кербер понимающе ухмыльнулся и двинул рысью по коридору, обогнав Фонарщика. Мы с Бобелом тоже его обогнали и первым делом зашли к Белянке — я ей новый автомат обещал. Когда она впервые тут появилась и открыла свою лавочку, эту могучую толстуху прозвали Капустницей. Но прозвище хозяйке заведения по душе не пришлось, и после того, как Имхотеп вправил выбитые челюсти двум — трём трофейщикам, её переименовали в Белянку.

— Элф! — расцвела Белянка, с кряхтеньем разгибаясь откуда-то из-под прилавка, и, уперев свои мощные ручищи в необъятную поясницу, выпятила вперёд пузо. — Когда же ты, негодник, мне свидание назначишь? Я уже вся истомилась. Может, в этот раз?

— Нет, только когда похудеешь.

— Да я ещё совсем худенькая! — возмутилась толстуха. — Ты что, хочешь моей смерти? От истощения?

— Это была бы невосполнимая потеря для всех нас, — вежливо сказал я. — Но истощение тебе не грозит в ближайшие десять лет, даже если начнёшь поститься сегодня.

Белянка погрозила мне кулаком и спросила, принёс ли я автомат. Я сказал, что принёс, а она предложила оплатить заказ капустой — «ну хоть часть». Я посоветовал ей самой съесть свою капусту, раз она всё равно не собирается худеть. Она погрозила мне другим кулаком и потребовала выкладывать товар. Мы быстро сторговались, потому что со старыми знакомыми я никогда не дорожусь. Забрав оружие и патроны, толстуха расплатилась галетами, помедлила, и выставила на прилавок литровую банку квашеной капусты.

— Это в подарок. Чтоб ты понял, как я тебя ценю. Может, всё же пригласишь на свидание.

— Не надейся! — оборвал её я, передавая капусту Бобелу. — Я дал обет безбрачия.

Белянка откинула голову назад, заржав как стадо пегасов.

— Ты!.. Ты!.. — Её телеса колыхались и дрожали, словно мехран во время землетрясения. — Боже, Элф, я ради тебя и вправду похудею! Хочешь ещё капусты? Бесплатно!

— Одной капустой сыт не будешь! — философски рассудил я. — Грибочков тогда дай, что ли…

— Наглец! — рявкнула Белянка, выуживая из-под прилавка банку солёных опят. — Ну и наглец! Бери и помни, что эти грибы при теперешнем климате на вес золота!

— То есть ничего не стоят, — заключил я. — Кому сейчас нужно золото?

— Ты понял, что я хотела сказать!.. Да не забудь банки вернуть! — крикнула Белянка нам в спину, когда мы уже выходили. — Скоро совсем без тары останусь! Ты вот когда последние банки приносил с города?

— Очень надо мне оттуда с банками таскаться… — пробормотал я, очутившись в коридоре, и обратился к Бобелу: — А ты не хочешь нашей стройняшке свидание назначить? До конца дней сможешь купаться в квашеной капусте.

— Ей кентавра нужно, — трезво оценил потребности Белянки Бобел. — А лучше нескольких сразу.

— Но соленья у неё замечательные, — сказал я. — Ни у кого таких больше нет. Разве что у Лики.

— Это — да, — согласился Бобел.

Остальное оружие мы сбыли Кривому Дуплету. Его так прозвали за характерное увечье и непревзойдённое умение моментально поразить любые две цели из своей двустволки, которую он повсюду с собой таскает. Так как левого глаза у него нет, то его и не приходится зажмуривать при стрельбе. Но всё происходящее вокруг он замечает так хорошо, словно у него не один глаз, а по меньшей мере десять.

— Откуда ты всё время таскаешь автоматы? — спросил Дуплет, внимательно разглядывая разложенное на прилавке. — Совсем новенькие… Ты что — наткнулся на военный склад?.. Нет-нет, дело не моё, — быстро ввернул он, выставив перед собой руки ладонями вперёд. — Но учти, что об этом твоём месте давно ходят слухи — сколько там всего, — и кое-кто не прочь отловить тебя в мехране и пощекотать пятки на предмет выяснения деталей.

— Не советовал бы им, — сказал я. — Жутко боюсь щекотки. Если не ограничатся пятками и доберутся до подмышек, могу не выдержать и всех перестреляю.

— А разрядники что? — Дуплету пришлось перегнуться через прилавок, поскольку разрядники я оставил на полу. Он только мазнул по ним взглядом, и ему хватило. — Э-э-э, да у них батареи почти пустые.

— А я их и не продаю. Придержу пока.

— На кой тебе пустые разрядники? — поинтересовался Дуплет, уставившись на меня своей единственной гляделкой. — Зачем они нужны?

— Выколачивать дурь из особо любопытных.

Мы снова вышли в коридор, намереваясь теперь зайти к Джонни Уокеру — опрокинуть по стаканчику, и тут нас едва не сбил с ног летевший по коридору Тотигай.

— Я вижу, ты нашёл больше, чем искал, — сказал я. — Что стряслось?

— Ничего плохого для нас, прозорливец, — ответил Тотигай, когда мы с ним распутались.— И с чего ты взял, что стряслось? Ещё нет — скоро стрясётся. Генка здесь, причём один. Он, как всегда, распустил язык, и несколько парней решили, что такой длинный язычище человеку ни к чему. Хотят отрезать.

— Вот даже как? — хмыкнул я. — Не могу судить их строго. Пойдём посмотрим.

Бобел кинул мой рюкзак и разрядники обратно в лавку Кривого Дуплета, наказав, чтоб тот присмотрел за вещами, и мы тронулись в сторону общего зала.

— Не туда, — подсказал Тотигай, оставаясь на месте и осторожно трогая лапой ушибленный при столкновении нос. — Генку взяли в оборот ребята Прыгуна. У них тут второй день потеха. Когда Генка попал им под руку, кто-то подал идею не торопиться и оформить экзекуцию в старинном стиле, поэтому резать язык прямо на месте они ему не стали. Повели в кузницу Дрона Кувалды — хотят рвать раскалёнными щипцами.

Бобел тут же развернулся в сторону южных врат. Я замешкался, вспомнив про оставленную в рюкзаке Книгу, хотел было попросить Тотигая вернуться и покараулить, но раздумал. Кривой Дуплет, несмотря на свою любознательность и пройдошливость, копаться в чужих вещах не станет. В Харчевне за такие дела можно лишиться и более важной части тела, чем язык, или там левый глаз. Книгу я при нём не вынимал, и кербер-часовой только наведёт Дуплета на всякие ненужные мысли.

— Вчера в Харчевне объявился очередной проповедник, — рассказывал по дороге Тотигай. — Не знаю, какого толка, но он заворачивал что-то на счёт любви к ближним.

— Христианин, что ли? — уточнил Бобел.

— Нет, он скорее вроде философа или учителя праведности. Парень, как я понял, всё собрал в кучу: и Будду, и Христа, и Обруч миров вместе с Предвечным Нуком.

— Старая песня, — заметил я равнодушно. — И до него находилось немало желающих приплюсовать дюжину к вопросительному знаку. Но в сумме всегда получается невнятная хрень.

— Вчера утром проповедник влез на подиум в общем зале и для начала призвал стриптизёрш не танцевать раздетыми, — сказал Тотигай. — А потом обратился с речью к присутствующему сброду, называя всех образами.

— Может, образинами? — уточнил я.

— Нет, образами, и ещё индивидуумами. Он говорил, что каждое разумное существо есть образ сверхразумной Вселенной, что истина едина, только её понимание у разных народов различно. Ещё он говорил, что все мы братья, должны жить мирно, и что ибогалы наши братья тоже.

— Яйцеголовые — наши братья? — изумился шедший позади Бобел. Он продолжал идти, а я от удивления остановился; привело это к тому, что меня второй раз за последние три минуты чуть не уронили на пол, что для человека моей комплекции просто позор.

Больше всего я поразился, конечно, не заявлению проповедника, поскольку и это не ново. Но не очень верилось в существование идиота, способного высказать такую идею в общем зале Харчевни.

— Народ возмутился, — продолжал Тотигай, — и все уже было решили растолковать оратору своё понимание истины, предварительно окунув его в выгребную яму, но тут вмешались головорезы Прыгуна и предложили отдать проповедника им. Мол, раз он такой Иисус Христос, то нужно ему как следует пострадать за свою веру, чтоб впредь было неповадно. Парень стал уверять, что он не христианин и вообще не верун; что он как раз против любых однобоких толкований, тем более религиозных; что если уж зашла речь о религии, то ему ближе всего нукуманская, но не помогло. Ребята Прыгуна слишком увлеклись задумкой сделать из него Иисуса. Вчера проповедника отколотили палками, отстегали плетьми, раздобыли даже терновые ветки для настоящего колючего венца и хотели распять. Но, поразмыслив, решили перенести казнь на сегодня. Проповедник здорово сдал, но от своих слов не отрёкся, что всех только раззадорило, иначе они уже плюнули бы на него и дали пинка под зад. Тут Генка не выдержал — ну ты же знаешь этих умников, Элф — и вступился за проповедника. Ему сказали, чтоб не лез, а он распалился и тоже двинул речь. Мол, нельзя человека убивать за одни разговоры, а кто поступает по-другому, тот вовсе никакой не образ, а самая настоящая образина.

В последнем я с Генкой был полностью согласен, однако хорошо представлял себе, насколько слабый эффект имели его аргументы. И я знал Генку. Как попадёт ему вожжа под хвост, уже не остановишь — пойдёт и пойдёт шпарить… И наболтал столько, что взялись за него самого. Так что дальше мне рассказ Тотигая был не нужен, тем более что мы успели обогнуть общий зал, пройдя весь коридор от северных врат, где находилась лавка Дуплета, до южных, напротив которых снаружи располагалась кузница Дрона.

Она стояла недалеко — приземистая неказистая хибара, вокруг которой сейчас плясали факелы и метались длинные тени. Подойдя ближе, я различил поодаль силуэты двух наблюдавших за происходящим керберов. Наверное, именно от них Тотигай и узнал все подробности. Точно так же, в сторонке, стоял незнакомый мне нукуман, державший под уздцы своего коня.

— Хочешь выручить Генку? — вполголоса спросил меня Бобел на ходу.

— А ты против? — поинтересовался я.

— Да нет, — ответил он, как следует подумав. — Может, он ещё на что и сгодится.

У входа в кузницу, скрестив мускулистые руки на груди, безучастно стоял Дрон Кувалда. Длинные жёсткие волосы, собранные в хвост кожаным ремешком, делали его похожим на кентавра, и рожа была соответствующая. Толпа человек в сорок, окружившая место действия, состояла из десятка завсегдатаев Харчевни, вышедших от скуки поглазеть на спектакль, нескольких странников и всей команды Прыгуна в полном составе.

Прыгун появился у нас пару лет назад и быстро подчинил себе нескольких местных головорезов, ставших ядром его шайки. По виду европеец, пришёл он из Китая, и мастерски владел каким-то стилем кунг-фу, изобилующим ударами ногами в прыжках, да и стрелял неплохо. Чужие обычаи он уважал, по крайней мере внешне, старожилов территории задирать остерегался, к Имхотепу относился подчёркнуто почтительно, а потому прижился, непрестанно увеличивая численность своей банды за счёт разных слоняющихся без дела ублюдков. Сперва его никто не трогал потому, что он никому не мешал, а теперь его и трогать стало опасно. Прыгун превратился в заметную фигуру. Его ребята зарабатывали на жизнь, грабя мелкие караваны на додхарской стороне и продавая добытое более крупным здесь, в Харчевне. Вот и теперь они в очередной раз околачивались тут, поджидая караван Цуя, но Цуй не шёл, и попрыгунчики, как их у нас прозвали, мучились от безделья. С каждым приходом в Харчевню их становилось всё больше, они всё отчётливее ощущали свою силу, связываться с ними никто не решался, и попрыгунчики вконец обнаглели.

— Тага эмм Хатмахани Нук[2]! — сказал я, подойдя к одинокому нукуману.

— Шашмаил Хатмахани Нук эмм тага[3], — отозвался он.

Я достаточно хорошо знал нукуманский, чтобы почувствовать разницу между обычным обращением «шаштоол» — «чужеземец», и «шашмаил» — «чужеземец, могущий стать моим братом».

— Тойбин ту ками[4]? — спросил я, обнадёженный таким началом. Видно, иероглифы на моём лице сказали нукуману больше, чем иной мог бы вычитать в рекомендательном письме.

— Тойбин ту? — переспросил он. — Нойли тойбин. Шаштооли сасмо леки имфилоу дан[5].

Судя по его выговору, выдававшему уроженца Огненных гор, вряд ли он знал больше двух десятков слов на любом земном языке, но и я понимал его не без труда. Один из двух керберов, с которыми уже успел повторно пообщаться Тотигай, поднялся с земли и направился к нам. Когти в ожерелье у него на шее были замечательного размера. Я догадался, что он путешествует вместе с нукуманом и готов выступить в роли толмача, если у нас вдруг зайдёт разговор на более глубокие темы, чем обсуждение погоды. Но я отрицательно покачал головой и направился поближе к месту основного действия.

Генка Ждан выглядел плоховато. На лице — несколько синяков и ссадин, руки ему скрутили за спиной и примотали к столбу, возле которого Дрон обычно подковывал коней. Причём сделали это так, что Генка был вынужден стоять полусогнувшись, а его шею охватывала привязанная к тому же столбу верёвка, не дававшая опустить голову. Как только он пытался дать облегчение вывернутым рукам и наклониться, верёвка начинала его душить, и Генка задирал подбородок вверх, выкатывая глаза и заходясь хрипом. Перед ним стояло ведро с углями, а рядом — один из людей Прыгуна с раскалёнными кузнечными клещами.

— А ну-ка скажи: «А-а-а»! — издевательски тянул он, водя клещами под Генкиным носом.

Генка зло зарычал, плюнул в попрыгунчика, но попал на клещи, и они зашипели.

— Ты их охладить хочешь таким образом? — удивлённо задрал брови попрыгунчик. — Смотрите, а? — обратился он к присутствующим. — Вот гад! Хочет их охладить!

Из толпы раздался восторженный гогот на несколько голосов.

Я хотел было сказать палачу-любителю, что в древности обычно калили не щипцы, а нож, клещами же просто вытаскивали язык наружу; однако сейчас было не самое подходящее время раскрывать попрыгунчикам все тонкости средневековой системы наказаний.

Генка скосил один глаз, увидел меня и умоляюще замычал, остерегаясь открывать рот.

Я, в общем-то, ничем ему обязан не был. В последнюю встречу мы с ним насмерть рассорились. А с попрыгунчиками, напротив, мне ссориться не хотелось, но ведь они всерьёз нацелились на ту часть Генкиного тела, которая могла мне пригодиться в самое ближайшее время. Ждан мог бы рассказать кое-что интересное о Книге. Пока я шёл в Харчевню, всё думал о том, как побыстрее найти Генку и заставить его разговориться. И вот теперь он наверняка готов не только говорить со мной о чём угодно неделю напролёт, но и поцелует в зад Тотигая — лишь бы его отвязали от столба.

Достав пистолет, я шагнул вперёд, раздвинул стоящих в первых рядах и перебил выстрелом верёвку, накинутую на Генкину шею, что было нетрудно на таком расстоянии. Пуля ударила в стену кузницы, заставив привалившегося к ней Дрона Кувалду отскочить и опасливо пригнуться. Генка со стоном облегчения уронил голову вниз. Не очень-то люблю всякие цирковые фокусы, но этот давал мне преимущество. Я теперь стоял с пистолетом в руке напротив попрыгунчика с клещами, от которых в данной ситуации не было никакой пользы. Вокруг толпилось больше двух десятков его дружков, но вряд ли кто из них горел желанием умереть первым.

— Готов предложить хорошую сделку, — сказал я, не давая им времени прийти в себя и разозлиться. — Сотню галет за язык этого засранца. Мне нужно кое-что у него узнать.

Парень с клещами глуповато ухмыльнулся, глядя в дуло моего пистолета. Он не понял, шучу я или нет, или я вообще полный псих, а посему решил быть остроумным:

— Дружище, я не могу продать тебе его язык. Мальчик не хочет открывать ротик!

Вокруг загоготали, и я поспешил внести ясность:

— Не беда. Меня устроит, если его язык и тело останутся неразлучны. Так что не напрягайся. Просто развяжи верёвки.

— Тебе ещё и тело к языку? — тянул время попрыгунчик, мучительно соображая. — Нет, друг, это будет уже дороже.

Я левой рукой вытащил из кармана пачку галет, задумчиво покрутил её в пальцах и спрятал обратно.

— Как хочешь. Ты только что профукал прекрасную сделку.

— Нет, Элф! Не уходи! — сипло вякнул Генка.

— Постой, ты что — серьёзно? — спросил попрыгунчик. — Сотню?

— Эй, чувак! — заорало сразу несколько голосов. — Ты куда?.. Этот задохлик — общая собственность!

— Да, точно! Слышь, Хмырь! Ты чего тут единолично торгуешься?

Ошарашенный таким оборотом дел, Хмырь опустил клещи, а я начал вроде как разворачиваться, чтоб уйти, не пряча, однако, пистолет в кобуру и стараясь не терять никого из виду. Двое попрыгунчиков стояли слишком близко ко мне, и ещё один сзади, но о них в случае осложнений могли позаботиться Бобел с Тотигаем.

— Эй, верзила! — крикнул кто-то. — Как тебя — Элф? Хрен с тобой, забирай его за сотню!

— Ха! — сказал я, поворачиваясь обратно. — Долго думаете, парни. Цены упали, и теперь только пятьдесят.

Попрыгунчики возмущённо взвыли. Дрон Кувалда, по достоинству оценивший ситуацию, разразился хохотом, а Генка закричал, срываясь на визг:

— Да отдай им сотню! Я верну потом тебе!

— Пятьдесят, — твёрдо сказал я. — Или можете продолжить с ним, если хотите.

— Что за чёрт! Сотню — значит сотню! — раздражённо сказал Хмырь.

— Соглашайтесь на половину! — поддержал меня Дрон. — А если кому кажется мало, я готов приложить в добавку свой лучший молот.

— Да кому нужен твой молот? — возмутился Хмырь.

— Ты не понял. Я готов приложить его к твоей глупой башке, придурок! — заржал Дрон.

— Ставки вот-вот упадут до тридцатки! — объявил я.

Наша с Дроном затея пришлась настолько по душе присутствовавшим завсегдатаям Харчевни, что они начали наперебой выкрикивать, какие именно предметы готовы приложить к делу освобождения Генки; а поскольку все они были вооружены, попрыгунчики стали всерьёз опасаться, как бы цена выкупа не упала до нуля. Нас поддержали даже те, кто не очень хорошо ко мне относился и только что был не прочь посмотреть, как Ждану вырвут язык. В итоге пленника отвязали от столба за минимальную сумму — двадцать красных и пять голубых галет.

Ухватив Генку за шиворот, я протащил его сквозь орущую толпу и шепнул на ухо:

— Скройся с глаз и не высовывайся. Попроси у Имхотепа комнату. И не забудь, что за тобой должок.

— Да я тебе вдвое отдам! — простонал Ждан, держась одной рукой за шею, а другой — за нежелающую разгибаться поясницу.

— Может, и вчетверо, — не стал скромничать я. — А теперь дуй отсюда! Тотигай тебя проводит.

Никогда не был торговцем милосердием, но ведь надо же учитывать, что за пару галет можно провести часок с девушкой, а подержанный «калашников» без патронов продаётся за сороковник. Лучшая красавица на невольничьем рынке в Никке стоит триста пятьдесят; что же касается задохликов вроде Генки, то они там не тянут и на половину этой суммы.

Глава 9

Любой на моём месте мог бы отныне считать Ждана своим рабом, но мне была необходима только информация. Пусть отдохнёт чуток, а уж потом я за него возьмусь… Ух как я за него возьмусь! А пока мы с Бобелом продолжили свой круиз по коридору Харчевни точно с того места, где его прервали.

Забрав рюкзак из лавки Дуплета, мы зашли к Джонни Уокеру. Его зовут так потому, что он, во-первых, шотландец, а во-вторых, умеет делать самое настоящее виски. У него и дубовые бочки есть, хотя я сомневаюсь, что он соблюдает минимальные сроки выдержки или намерен делать это когда-либо в будущем. Однако его пойло гораздо приятнее на вкус, чем ещё тёплый самогон непосредственно из перегонного куба Синяка Тэша.

Потом мы зашли в мою комнату, оставили там вещи и наведались в баню Кочегара. Сдаётся мне, он единственный, кто присутствовал при постройке Харчевни и точно знает происхождение Имхотепа. К сожалению, он немой и ничего рассказать не может. Языка нет совсем — возможно, попал в передрягу, как сегодня Ждан, а парня вроде меня рядом не оказалось.

Баня у нас устроена под землёй. Она огромна, и от желающих помыться отбою нет, но Кочегар управляется в одиночку. Несмотря на своё прозвище, он ничего не кочегарит, — просто у него кожа чёрная, как дымоход в преисподней. Его заведение работает само по себе: вода в два больших бассейна и десяток маленьких поступает из горячих подземных источников, а куда утекает — бог весть. Можно бесплатно постирать одёжку, а пока она сушится на горячих камнях, залезть по шею в один из бассейнов и как следует отмокнуть. Как раз то, что нужно после похода.

Бобел за один день, что ходил нас встречать, не успел чересчур запылиться, но полез со мной за компанию. Кто ж упустит возможность? Платы за услуги Кочегар принципиально не берёт, вход с оружием сюда строго запрещён, и можно сколько хочешь расслабляться в полной безопасности, под бдительным оком немого негра, вечно сидящего на толстой, не доходящей до потолка стене, разделяющей мужскую и женскую половины. Так он видит всё своё хозяйство, и если кто начинает плохо себя вести, выкидывает наружу к чёртовой матери. Обрастай грязью, или жди дождика, или до озера беги, — а до него десять километров. Ударит очередной посетитель деревянным молотком в круглое медное било у входа — Кочегар с достоинством встаёт, идёт по стене в тамбур, впускает человека, забирает у него оружие и возвращается обратно. Утаить от него что-нибудь так же трудно, как от Имхотепа. С автоматом или винтовкой никто в баню и сам не потащится, а вот ножи некоторые пытались пронести. Большей частью не со злого умысла, а потому, что привыкли носить их не снимая, пристёгнутыми к голени или подвязанными за спиной под одеждой… Но Кочегар видит и сквозь одежду. Или мысли читает.

Вообще-то на нашей территории много негров: после Проникновения в умеренные широты валили валом люди из Африки и прочих тёплых мест. Все ведь думали, что раз по новым порядкам нет зимы и за полярным кругом, то на экваторе всё выгорит начисто, — на Додхаре там сплошь пустыня. Но оказалось, что они поторопились. Ближе к экватору хоть и стало жарче, но всё же можно жить; а в додхарских пустынях там, напротив, сейчас прохладнее и появилась растительность. Так вот, кое-кто из наших чернокожих пытался подъехать к Кочегару, — соотечественнику, как они считали, — да только, наверное, никакой он им не соотечественник. И если правда, что Имхотеп один из кийнаков, так и Кочегар тогда тоже. Раз кийнаки могут цвет кожи менять, то кто помешает ему быть чёрным? Во всяком случае, наладить общение с ним настоящим африканцам не удалось.

Свободный проход с одной половины бани на другую разрешён только проституткам обоих полов. Не успели мы влезть в один из маленьких бассейнов, как туда запрыгнули две болтливые жизнерадостные сороки. В другое время я бы обрадовался, а теперь шугнул девчонок так, что они мигом выпрыгнули обратно. Бобел ничего против не имел. Я иногда вообще сомневаюсь, нужны ли ему женщины. Ощущение такое, что без моих понуканий он о них и не вспомнит.

А мне хотелось спокойно подумать, хотя обдумывать, казалось, было нечего. Я взял Книгу — несмотря на то, что было бы лучше бросить её на месте. Я припёр её в Харчевню, и теперь хочешь не хочешь надо разбираться, что это такое. Я выручил Генку как раз с этой целью. Ну, может, не только с этой — всё-таки мы с ним давно знакомы, и нехорошо было бы оставлять его на потеху попрыгунчикам. Генка старше меня на пять лет, и в те годы, что я ходил в Субайху, постоянно пытался меня поучать и вечно что-то втолковывал. Надоедал он мне своими глупостями страшно — и тогда, и после. Бывали моменты, когда я сам с радостью отрезал бы ему язык. Так то сгоряча…

Да и не сгоряча желание возникало, и начни я, никто не выкупил бы у меня Генку даже за миллион галет. Но долго держать зла за душой я не умею, что теперь это вспоминать — дело прошлое… Если по уму рассудить, то парень он неплохой, только с придурью…

Глаза мои закрылись сами собой. По телу разливалось приятное тепло. Я опустился в воду ещё ниже, по самые ноздри. Несколько раз нырял с головой, оставаясь под водой сколько хватало дыхания. Господи, какая благодать!.. И зачем только я связался с Книгой, которую сейчас разыскивают двести пятьдесят яйцеголовых? Девушек вот выгнал из-за неё, заразы, а ведь с ними сейчас было бы ещё лучше.

Бобел требовательно толкнул меня под водой, я высунул голову на поверхность и увидел рядом с бассейном Тотигая.

— Генка в безопасности, — сказал он. — Трескает галеты и благословляет тебя.

— Какие ещё галеты? — встрепенулся я.

— Имхотеп выделил паёк вместе с комнатой, — пояснил Тотигай. — И закуски, и напитки. Если он не захочет брать расходы на себя, отдавать придётся тебе. По правилам Ждан теперь твоя собственность.

— Да на хрена мне такая прожорливая собственность?! — возмутился я.

Мне было немного стыдно, что сам не подумал про кормёжку для бывшего пленника, ведь попрыгунчики наверняка отобрали у Генки всю наличность. Но с другой стороны, лопал Ждан совершенно несоразмерно своему скромному росту. Надо срочно вытрясать из него сведенья и выписывать вольную.

— Пообщайся-ка ещё с кербером того нукумана, — предложил я Тотигаю. — Понял, о ком говорю? Спроси его про Орекса.

— Сам сообразил. Нукуман странствует с тремя спутниками, но ни один из них с Орексом не знаком, а их дальнейший путь лежит в стороне от земель нашего воинственного друга. Однако они обещали расспросить любого встречного соотечественника про Орекса, и при случае передать, что он нужен некоему Элфу.

— Молодец. От тебя изредка бывает польза, — не мог не признать я.

— Пойду, — сказал Тотигай, поднимаясь с пола. — Здесь мне не по себе. Слишком много воды в воздухе.

Я поднял глаза к потолку. Пар от бассейнов поднимался вверх, лип к сводам, оседал на них крупными каплями, которые время от времени срывались вниз. Иногда капля попадала точно на пылающий фитиль в одном из жировых светильников, и тот противно шипел или гас вовсе. Когда плошек с погасшими фитилями становилось слишком много, Кочегар сходил со своей стены и снова зажигал их — ведь Фонарщик сюда не спускался.

Прогревшись и разомлев почти до стадии полного растворения в воде, мы с Бобелом вылезли из бассейна. Пока одевались, несколько холодных капель успели упасть с потолка мне на спину. Это единственная неприятность, которая может поджидать клиентов Кочегара; впрочем, если ты просидел в бане достаточно долго, то кажется, что капли испаряются сразу после прикосновения к разогретой коже.

Конечно, если температура воды в подземном источнике вдруг резко повысится, — там ведь не пробившийся к поверхности гейзер или что-то вроде этого, — то у посетителей бани могут быть проблемы посерьёзнее капель с потолка. Кто не успеет выскочить из бассейнов, просто сварится заживо. Однако Имхотеп уверяет, что такого никогда не случится, а он, скорее всего, знает, что говорит. Если они с Кочегаром и вправду уцелевшие от истребления кийнаки, так ведь их народ не только был на короткой ноге со всеми живыми существами, общаясь с животными на их языке, но и умел управлять силами природы.

Мне уже не терпелось показать Имхотепу Книгу и узнать, что он о ней думает, но я не хотел продолжать таскаться с ней по Харчевне. Поэтому, когда мы с Бобелом вернулись в мою комнату, я захватил с собой только пачку самых обычных книжек, что в последний раз набрал в городе. Имхотеп такие знаки внимания с моей стороны ценит. Он скупает или принимает в подарок все книги подряд — у него огромная библиотека, открытая для всех желающих. Но туда мало кто ходит, поскольку большинство завсегдатаев, как и приезжих, из всего богатства сохранившейся печатной продукции предпочитают порнографические журналы.

Я в детстве нырял в библиотеку всякий раз, как выдавалось свободное время. Теперь-то жалею иногда, что делал это, — ведь чем меньше забиваешь голову, тем проще жить. Но и сейчас — нет-нет, да и откроешь книжку где-нибудь на привале, если не слишком устал. До Проникновения мама мне часто читала на ночь сказки, а сейчас любая история о прошлом Земли и о том, что тогда делали люди, похожа на сказку. Может, в этом дело. Или в моей склонности узнать что-то интересное, побывать там, где никто не бывал, и залезть туда, где заперто, — из-за чего я и стал трофейщиком. Когда много лет назад ко мне по обычаю всех умников подъехал Генка Ждан и вызвался научить меня читать, я с радостью согласился. В то время любая книга была для меня чем-то вроде закрытой комнаты, где может лежать что-то полезное. Позже я убедился, что в большинстве книг, как и в большинстве комнат в городах, ничего стоящего нет и быть не может, но тогда откуда ж мне было это знать? Потом я начал учить нукуманский — у Имхотепа были книги и на этом языке. Вот там действительно оказалось много полезного — ведь девять из любых десяти творений нукуманских литераторов традиционно посвящены способам ведения боевых действий против яйцеголовых в условиях Додхара.

Когда мы вошли в общий зал, я в первую минуту подумал, что мы попали на празднование Дня лужёной глотки, — такое здесь царило веселье. Тотигай лежал возле одного из столов, слева от бара. Увидев нас, он приподнялся и показал зубы какому-то бродяге, давая понять, что столик зарезервирован. Бродяга, уже отодвинувший для себя табурет, поспешно отступил к барной стойке, больше похожей на маленькую крепостную стену, — она была из камня.

Барсук Беджер, как и всегда, стоял облокотившись на неё, наблюдая за происходящим в зале. Он у нас и бармен, и вышибала, хотя сам шутит, что его следовало бы величать бизнес-координатором и пастырем заблудших душ. С самого начала существования Харчевни между владельцами лавок не прекращались споры, кто из них имеет преимущественное право на торговлю в общем зале. Выяснение отношений редко заканчивалось без перевязок огнестрельных и ножевых ран, а то и чьих-нибудь похорон, пока Беджер не предложил себя на роль посредника. Он никогда не обманывает посетителей и своих поставщиков, с равным усердием продавая самогонку Синяка и виски Уокера; себе берёт скромный процент, позволяющий, однако, вести безбедное существование. Одновременно он всегда готов наставить на путь истинный перепившего фермера или зарвавшегося трофейщика, что делает, кстати, без лишних грубостей, если только нарушитель спокойствия ещё хоть что-то соображает и открыт для увещеваний. Официантками у Барсука работают проститутки — для них это хороший шанс подцепить клиента. Когда же все девушки заняты, Беджер управляется сам.

Мы с Бобелом уселись за наш стол, и я спросил Тотигая, по какому поводу карнавал.

— Попрыгунчики гуляют уже четвёртый день подряд, — ответил он. — Каждый раз к вечеру они напиваются до лицезрения чертей и ангелов, а сегодня решили устроить всеобщий балдёж. Стакан самогонки любому желающему за их счёт, и целую бутылку тому, кто их чем-нибудь повеселит.

На подиуме две стриптизёрши устроили лесби-шоу. Ещё одна девчонка пыталась что-то спеть, но её было едва слышно в общем гвалте. Подиумом служила каменная плита размером три метра на двенадцать и полутораметровой толщины — она делила дальнюю от нас часть зала пополам. Неизвестно, для чего сюда всунул эту монументальную каменюку Имхотеп, но использовалась она для публичных выступлений. Слева, в самом углу, лежала ещё одна плита потоньше и поменьше, которая предназначалась для оркестра. Как раз сейчас оркестр наяривал вовсю — музыкантам досталось по стакану пойла, и они жаждали заработать ещё. Джокер крутил один из своих фильмов, но его никто не смотрел, потому что из-за отсутствия затемнения происходящее на экране было плохо видно. Факелов в зале горело больше, чем обычно; дым скапливался под высоким потолком, медленно вытягиваясь наружу через продухи. Огромные четырёхликие статуи-колонны, поддерживающие своды зала, выглядели мрачно и внушительно. Отблески огня плясали по барельефам на стенах. Было душновато.

К нам подошла официантка и, мило улыбнувшись, спросила, что мы будем заказывать.

— Двух тушёных кроликов, жареной картошки, копчёной оленины на закуску и большую чашку салата от Мамы Курицы, — распорядился я. — Ещё принеси сладких пончиков, пустую миску для кербера и бутылку горючего от Уокера. Остальное у нас с собой.

— А я как же? — подняла брови девушка. — Самое вкусное блюдо в меню вы пропустили.

— С тобой пока подождём. Мы голодны. Ты же не хочешь, чтоб мы тебя и вправду съели?

— Нет, Элф, но мне хотелось бы посмотреть на твои татуировки, особенно на грифа. Лучше всего это сделать без свидетелей, но если хочешь, возьмём с собой Бобела.

— А меня? — поинтересовался Тотигай.

— Извини, дружок, но я не занимаюсь любовью с керберами, — серьёзно ответила девушка. — Почему бы тебе не обратиться к Абель? Или к Вишенке?

— Он пошутил, — сказал я, кинув на Тотигая суровый взгляд. — И вообще, давай отложим осмотр моих татуировок на потом, ладно? Мы хотим есть. Кстати, почему не видно Имхотепа?

— Я могла бы его поискать, — предложила девушка.

— Сделай милость… Стоп, отмена. Вот и он сам.

Действительно, Имхотеп как раз двигался в нашу сторону по проходу между столами. Столы стояли редко, и хоть сейчас в общем зале толкалось больше сотни человек, здесь всё равно было просторно, тем более что мы выбрали самый малолюдный закуток. Имхотеп шёл не глядя ни на кого, не глядя на нас, но точно к нам, и выглядел немного не от мира сего в своём длинном жёлтом одеянии.

— Да приветствует вас Предвечный Нук, — сказал он, остановившись прямо перед нами.

Мы с Бобелом ответили как положено, а Тотигай поднялся со своего места, и Имхотеп, кивнув, похлопал его старческой ручкой по мощной шее.

— Как поход? Благополучно? — спросил он, присаживаясь на предупредительно подставленный Бобелом табурет. — Вижу, что благополучно.

Девушка принесла заказ. Я вывалил в миску Тотигая остатки жареной конины — получилась целая гора, — выставил на стол соленья Белянки, выложил лепёшки, и мы принялись за еду. Кербер требовательно ткнул меня носом в бок, и я, спохватившись, спустил одну лепёшку ему.

— Хищникам, вообще-то, не полагается, — заметил я. — Ну да ведь ты не отстанешь…

— Со времени знакомства с Ликой я хищник только частично, — возразил Тотигай.

Выпивку мы Имхотепу не предлагали, он бы всё равно отказался, а вот лепёшки он взял. Подошёл Беджер и поставил перед ним кружку с чаем.

— С почтением от Мамы Курицы, — сказал он.

— Передай ей поклон и мою благодарность, — ответил Имхотеп.

— Хочешь, закажу ещё кролика? — спросил я.

— Нет, Элф. Эти лепёшки лучше мяса.

Но он всё же отложил одну из двух предложенных. Понятно — он лично встречает почти всех вновь прибывших, сидит с ними, беседует, и при всём желании не может съесть всё, чем его угощают.

Что говорить, все завсегдатаи Харчевни ему чем-нибудь обязаны — не считая того, что он всем нам предоставляет кров. Даже путешественники, прибывающие с отдалённых Старых территорий, обычно уже о нём наслышаны и заочно уважают.

Когда я выложил на стол стопку книг, Имхотеп одобрительно кивнул, взглянув на обложку верхней.

— О, Монтень… Да, Элф, его у меня ещё нет. Хорошо, что принёс.

Ну кому, скажите, в наше время нужен Монтень? Я вот, например, на текущий момент знал о нём лишь то, что его книг действительно нет в библиотеке Имхотепа. А Имхотепу он нужен… И ведь сам ничего не читает. Никто никогда не видел его за этим занятием.

А зачем ему читать, когда он и так всё знает?

— Что там с караваном Цуя? — спросил я. — Ты что-нибудь слышал?

— Не больше, чем другие. Но, думаю, что караван ещё задержится.

Лукавил Имхотеп, лукавил. Точнее, так это воспринималось теми, кто знал его лучше, чем случайный постоялец, но хуже, чем я. В том-то и дело, что ему не нужно было слышать о чём-нибудь, чтобы быть в курсе событий. Со стороны иногда казалось, что он игрок словами. Вот сейчас: я спросил его, и он ответил, вроде бы ничуть не погрешив против истины, поскольку никогда не покидал Харчевни, и относительно каравана Цуя пользовался теми же слухами, что и остальные. Тем не менее он наверняка знал не только причину задержки, но и мог бы многое рассказать о предшествующих ей событиях.

Поставь я вопрос по-другому, он и ответил бы по-другому. Имхотеп с большим почтением относился к словам и не бросался ими попусту. Открыв эту особенность общения с ним, я успел узнать многое, чего не узнал бы ни при каких других условиях.

Однажды Имхотеп сказал мне, что все беды в мире происходят от незнания. Настоящее же знание способен дать один лишь Предвечный Нук. Тогда я увлекался нукуманской религией, пробовал молиться, успел пережить первые разочарования, и возразил, что невозможно получить знание у того, кто не хочет с тобой разговаривать.

«Скорее, это ты не умеешь слушать, — сказал Имхотеп. — Когда ты в последний раз собрался в город, у тебя разболелся живот, хотя ты накануне ел только хорошую пищу. Потом тебе пришлось вернуться, чтобы взять из комнаты то, что ты забыл. Забрав эту вещь, ты споткнулся на пороге и едва не вывихнул лодыжку. Не обращая внимания на препятствия, ты всё же пошёл и сразу по ту сторону Границы едва не попал в плен к работорговцам. Тебе прострелили ногу, пришлось добираться до Харчевни ползком. В город ты так и не попал. А теперь скажи мне, кто в этом виноват?»

«Да твой Предвечный Нук! — не выдержал я. — Если уж он взялся меня предупреждать, так мог бы это делать понятнее! По человечески!»

«Куда тебе ещё понятнее? — удивился Имхотеп. — И как Нук может говорить с тобой по-человечески, если он не человек? Когда корова не хочет возвращаться с пастбища в свой загон, пастух гонит её домой кнутом, а иначе её ночью съедят волки. Пастух ничего не объясняет корове, поскольку она всё равно не поймёт. А разумные существа бывают хуже скотины, потому что зачастую и понимать не хотят».

«Но я хочу! Я молился, я спрашивал! А Нук ничего не ответил!»

«Может, ты задавал не те вопросы?»

Со времени этого разговора прошло много лет. В Предвечного Нука я так и не смог поверить до конца, и не знаю, верит ли в него Имхотеп. Мало ли что он говорил — ведь как раз перед этим я его замучил расспросами о Нуке и Обруче миров. Но с тех пор я учился задавать правильные вопросы, и, самое главное, перестал спешить их озвучивать — даже в мыслях, — потому что очень быстро убедился, что ответы Предвечного Нука обычно бывают подстать его предостережениям. Например, не стоит всерьёз интересоваться, насколько будет больно человеку, который опрокинет на себя котелок с кипятком. Иначе можешь запросто опрокинуть его сам, и тогда уж точно узнаешь, насколько это больно.

И ещё я уяснил, что склонность Имхотепа беседовать с каждым встречным-поперечным, выпытывая новости, есть ни что иное как маскировка. Спору нет, из разговоров с путешественниками можно многое узнать. Но так же легко скрыть под этим поверхностным знанием свою собственную необъяснимую осведомлённость.

Теперь я всерьёз размышлял над тем, действительно ли мне хочется знать, что произошло с караваном Цуя. Может, лучше вместо этого выпить ещё стаканчик.

Но кое-что мне хотелось прояснить для себя непременно.

— Недавно мне в руки попала одна вещь, — начал я.

— Вы с Тотигаем заполучили Ганум Зилар, — сказал Имхотеп.

Как я ни был готов к его фокусам, всё же невольно вздрогнул. Так он ещё никогда не открывался.

— Мне нужно знать, что это такое, — сказал я.

— Ещё как нужно, — согласился Имхотеп. — Ты даже не представляешь, насколько. Хотя вместо того, чтобы расспрашивать меня, ты мог бы спросить её. Книга Знаний способна разговаривать с разумом.

— Как разгребатели? — сказал я первое, что пришло на ум.

— Нет, она не обладает собственной жизнью. Это один из предметов, сохранившихся с Первых Времён. Вселенная тогда была не такой, как сейчас, и Книга — совсем не то, чем она кажется с виду.

Я тут же вспомнил рувимов с их огненными мечами, но постоянно уходить от главной темы мне не хотелось:

— Знаешь, я на привале рассматривал разрядники — думаю, что яйцеголовые заряжают их с помощью Книги. Но сам я пробовать не стал.

— Да, её можно так использовать, — сказал Имхотеп. — Ганум Зилар даёт мудрость тому, кто чист сердцем, и она же — Источник Силы. Но для обращения к Источнику надо уметь управлять своими мыслями.

Ну что ж, ситуация начала проясняться. Умники в погибшей Утопии мыслями управлять явно не умели, и выкачали из Книги не меньше Силы, чем могло потребоваться для небольшой ядерной войны. Я чувствовал, что понапрасну потратил двадцать пять галет на выкуп Генки Ждана, но откуда мне было знать, что Имхотеп с ходу выложит всё об интересующем меня предмете, да ещё станет рассказывать столь охотно?

— Когда Додхар ещё был цветущим садом, — продолжал он, — ибогалы случайно обнаружили Книгу. Но они не смогли ею воспользоваться в полной мере из-за нечистоты сердец. Полученных знаний им хватило лишь на то, чтобы открыть доступ в соседний мир Обруча. То есть на Землю. Это немного — недавно люди сделали то же самое и без Ганум Зилар. Ибогалы также получили доступ к Силе — чистой энергии мироздания. После множества неудачных попыток и нескольких крупных катастроф, они научились создавать Вместилища Силы, которые были не так опасны в использовании. Сперва их делали большими. Позже стали создавать маленькие. На использование Книги неоднократно накладывали табу, но потом его всякий раз отменяли. Ещё до первого Проникновения ибогалы хотели создать корабли, способные достичь других планет. На Додхаре становилось всё жарче, всё новые земли становились пустынями, и другого выхода не было. Однако все выращенные яйцеголовыми корабли оказались неустойчивы к излучениям космоса и слишком тихоходны. А совместить традиционные технологии с возможностями Ганум Зилар, чтобы ускорить полёты, не выходило. Ибогалы не сумели высадиться даже на Луне, и попытки вскоре были прекращены, тем более что на Додхаре как раз началось восстание нукуманов, которое требовалось срочно подавить. Но подавить быстро не удалось — и тут очень кстати открылась возможность колонизации Земли. Ибогалы получили новых рабов и полигон для экспериментов с Книгой, который не жалко. Приверженцы традиций и новаторы в их обществе внезапно нашли общий язык, решив построить на Земле совершенно новую цивилизацию, подчинённую старой, которая и могла бы использовать чистую энергию без всяких табу. Яйцеголовые вводили миролюбивые обычаи у диких племён, поскольку хозяевам невыгодно, когда рабочая скотина истребляет одна другую. Обучали людей земледелию, ремёслам, развивали науки. Потом Проникновение завершилось — ибогалы на Земле оказались отрезаны от Додхара. Постепенно они вымерли, а их помощники и надсмотрщики из местных ещё долго подражали бывшим господам, строили величественные сооружения, но уже без смысла и порядка, перебинтовывали детям головы, пытаясь придать черепам яйцеобразную форму, женились на собственных сёстрах… Но вытянутая форма черепа сама по себе не увеличит мозг вдвое и не изменит его свойств. И пирамида, построенная наобум, не превратится в то, чем она должна быть. Созданная ибогалами культура распалась на несколько разных, которые мало-помалу изменились до неузнаваемости или угасли. Человеческая цивилизация пошла своим путём, а ибогальская — своим, первоначальным. Однако яйцеголовым не удалось до конца преодолеть соблазн использования чистой энергии. От неё нет отходов. Она бесконечна. И нынешнее Проникновение, как понимаешь, сильно помогло окончательному снятию любых запретов. А после Наложения Заклятия у ибогалов просто не осталось других шансов уцелеть. Нукуманы их ненавидят и непременно постараются уничтожить до последнего. Люди их ненавидят тоже, и есть за что. Их ненавидят все.

— Но как в конечном объёме Книги может быть заключена бесконечная энергия? — спросил я. — Я не умник, но всё же понимаю, что это невозможно.

Имхотеп замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Я не знаю, — наконец ответил он. — Эта вещь была создана по законам Первого Времени, когда пространство было другим. Может, в Ганум Зилар содержится бесконечное множество её объёмов, как в Великом Обруче заключено бесконечное множество миров, кроме восьми главных. А может, она лишь открывает доступ к Силе, и в ней самой не содержится ничего.

— Откуда ты узнал, что Книга у меня? — спросил я.

— Я её почувствовал, — ответил Имхотеп.

— А яйцеголовые её тоже могут чувствовать?

— Да, некоторые чисторожденные первой ступени. Те из них, которых называют Высшими. Думаю, что вскоре они…

Наш разговор прервали вопли и страшный шум, хотя я думал, что шуметь и вопить сильнее, чем это во время нашей трапезы делал народ в общем зале, уже невозможно. За разговором я не заметил, как из Харчевни вышли все попрыгунчики, и вот теперь они возвращались. Крики приближались со стороны южных врат, и вскоре толпа ввалилась в зал. Передовые тащили что-то большое, и когда я разглядел, что именно, мне стало не по себе. Даже Тотигай привстал со своего места на полу, хотя тут же и улёгся обратно.

— Боже, — сказал я. — Эти придурки всё-таки его распяли.

Попрыгунчики проволокли свою ношу прямо к подиуму, согнали оттуда стриптизёрш и для начала закинули наверх стол. Длинный тощий парень влез на него и стал вколачивать в примыкавшую к подиуму стену железный костыль. Возился он долго, поскольку между каменными глыбами, из которых сложена вся Харчевня, швы такие тонкие, что туда и лезвие ножа не просунешь. Когда наконец у попрыгунчика получилось, остальные с рёвом водрузили крест у стены и привязали его к костылю, чтобы не упал.

Проповедник выглядел ужасно. До этого я его не видел, а после спасения Генки вообще о нём забыл, но попрыгунчики-то его без внимания не оставляли. Мало того, что над ним издевались целых два дня, так теперь ещё и приколотили к кресту, сделанному из брёвен, которые старик Макинтош привозит в Харчевню на дрова. По-настоящему приколотили. Гвоздями.

— Господи, что за идиоты, — сказал я. — Почему бы просто не убить его, если он им так не нравится?

— Это же люди, — подал снизу голос Тотигай. — Вот у нас, у керберов…

— Заткнись! — гаркнул я, и Тотигай сделал самое умное, что можно было сделать в данной ситуации — заткнулся.

Бобел, сидевший слева от меня, никак не прореагировал. Глянув в сторону подиума, он снова уткнулся в свою тарелку. Имхотеп сидел к месту действия спиной.

Попрыгунчики постарались на славу, но они распяли проповедника неправильно. Даже про седекулу не забыли, но не закрепили её под бёдрами бедняги, как полагалось, а прибили к ней ступни ног. Видно, они руководствовались изображением с нательного креста или обложки Библии, где распятие Иисуса изображалось именно таким образом. Откуда им было знать, что седекула требовалась для того, чтобы распятый мог на ней сидеть? Я и сам не знал бы, но мне рассказал об этом один созерцатель, с которым я однажды проторчал целых три дня в пещере, пережидая песчаную бурю.

В сущности, нижнюю косую перекладину изобрели с целью продлить муки казнённого. Руки разводили в стороны и прибивали к верхней перекладине креста, предварительно привязав их к ней верёвками или ремнями. Потом поворачивали обе ноги вбок и пробивали одним гвоздём. Косая перекладина служила опорой под бёдра. Медленно сползая по ней, страдалец всё же имел возможность время от времени кое-как подтягиваться вверх, чтобы ослабить давление сжимавшейся грудной клетки на лёгкие и избежать удушья. Когда мышцы рук окончательно слабели, единственной опорой становились ноги. Если палачи решали, что пора прекратить казнь, распятому ломали голени, и он задыхался в течение нескольких минут.

Созерцатель говорил мне, что Иисуса распяли неправильно, именно потому он и умер так быстро — всего за несколько часов. Ему не развернули ноги вбок, как полагалось, а поставили прямо, прибив каждую отдельным гвоздём. Седекула в таком случае становится почти бесполезна. А нашему проповеднику её вообще поставили не туда, куда следовало: он на ней не сидел, но и стоять не мог, и должен был погибнуть ещё быстрее.

— Они хотели вкопать крест снаружи, — сказал Имхотеп. — Но потом решили, что внутри будет веселее.

— И ты позволишь им довести дело до конца? — спросил я.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Имхотеп.

Возразить было нечего. Ссориться с попрыгунчиками мне не хотелось, тем более что я сегодня уже лишил их одного пленника. Не может же мне везти бесконечно? Да и проповедник сам виноват. Нечего было разглагольствовать о любви к яйцеголовым. Вот пусть теперь попробует возлюбить попрыгунчиков — может, и поймёт, отчего все так возмутились его речами. Ведь ибогалы иногда проделывают с людьми штучки похлеще распятия.

— Они втащили его сюда не сразу, — сказал Имхотеп. — Долго это не продлится.

Я пошарил взглядом по залу и нашёл предводителя ублюдков. Прыгун сидел у противоположной стены в компании трёх особо приближённых мерзавцев и двух проституток. В сторону проповедника он и не смотрел. Ну, ясно, он хоть и бандит, но всё-таки нормальный человек. Образованный. Культурный даже. Просто не мешает своим людям развлекаться.

Снова заиграл оркестр; парочка стриптизёрш влезла на самый край подиума, чтобы не загораживать главное зрелище и в то же время показать себя во всей красе. По лицам многих из присутствующих я видел, что происходящее им не по нутру, но никто не спешил вмешиваться. Только несколько трофейщиков, сидевших в том же углу, что и мы, заорали Прыгуну, требуя, чтоб он велел своим ребятам не портить людям аппетит и убраться вместе с крестом обратно на улицу. Прыгун в ответ крикнул, что настоящим мужчинам ничто на свете аппетит не испортит.

— Тебе лучше унести Книгу из Харчевни, — сказал Имхотеп.

— Я и сам понимаю, — ответил я. — Извини, что вообще её сюда приволок. Знал же, что ибогалы станут её искать повсюду, куда смогут дотянуться.

— Именно поэтому я и прошу её унести, а не оттого, что боюсь. Просто она не должна снова к ним попасть. Ибогалы всё-таки сумели приспособить Книгу для своих нужд: их разрядники выращены, как и всё остальное, но при этом используют энергию из Источника Силы. Следующим шагом будет создание более мощного оружия.

А потом ещё более мощного, и так далее, подумал я. А потом всем нам крышка.

— Как можно спрятать Книгу?

— Надолго — никак, разве что закопать на километр в землю, — ответил Имхотеп. — Тебе необходимо переносить её с места на место.

— Мне что — теперь так и придётся таскаться с ней повсюду без остановок?

— Если не хочешь, можешь бросить её где угодно. Книга оставляет след в тех местах, по которым её несли, но на ней самой не остаётся следов. В отличие от других предметов, она не хранит память о том, кто ею владел.

Я слышал истории о созерцателях, которые могли многое рассказать о человеке, просто подержав в руках некогда принадлежавшую ему вещь. Имхотеп тоже так умеет.

— Нет, я не хочу её оставлять, — сказал я. — Но не прочь немного отдохнуть. И надо подумать, что с нею делать. На что ещё может сгодиться Книга, кроме заправки ибогальских разрядников?

Имхотеп покачал головой. Непонятно — одобрительно или осуждающе.

— В этом ты весь, Элф. Многим людям хватило бы и одного этого свойства Книги. Сейчас пустые разрядники никуда не годятся. Заряжая их, ты мог бы стать очень богатым и влиятельным человеком.

— Хорошая идея. Надо обмозговать… А пока, может, скажешь мне, что такое Ганум Зилар на самом деле? Книга Знаний, Источник Силы — это всё здорово, но изначально-то штуку ведь сделали не для расширения кругозора и заправки разрядников?

Имхотеп замолчал так надолго, что я думал, он уже не ответит.

— Ты читал Лейлол Дракона? — спросил он наконец.

— Не осилил, — сознался я. — Он наполовину на кийнакском.

— Тем и хорош. Там Ганум Зилар в некоторых местах именуется «Ключ», потому что это ключ и есть.

— А от чего?

— От Колесницы Надзирателей.

Я знал эту историю. Она была частью нукуманского учения о сотворении мира.

Однажды Предвечный Нук, бродя в пустоте среди звёзд сотворённой им Вселенной, увидел планету, которая ему понравилась больше других. Надо сказать, что нукуманский бог не творил планеты и звёзды по отдельности. Он создал Пустоту — полуживую, почти одушевлённую, а она, повинуясь призыву Нука, произвела из себя всё своё наполнение самостоятельно. Поэтому после творения Нуку пришлось заняться чем-то вроде инвентаризации, давая имена множеству небесных тел.

Так вот, приглянувшаяся ему планетка оказалась настолько хороша, что Нук захотел иметь таких несколько; но не мог нарушить ранее изданный им же закон, согласно которому всё сотворённое должно быть уникальным. Тогда он издал другой закон, позволяющий обойти первый, — любое событие в избранном мире может иметь последствия не в одном, а сразу в восьми вариантах. Насколько я помню, Генка Ждан называл это эволюцией одного материального тела в разных временных каналах. Нетрудно догадаться, что избранной планетой оказался Додхар. Его копиями в зародившихся параллельных вселенных стали Земля, Парадиз, Кийнак и ещё четыре планеты, жизнь на которых отныне пошла по своему собственному пути. У каждой из них оказался один экземпляр первоначального додхарского солнца и комплект соседок по системе. А дабы столь необычная и сложная конструкция не развалилась, Предвечный Нук поместил в её средину под видом обычного небесного тела некий агрегат с таинственными функциями — Луну. Она всё уравновешивала и одновременно служила Нуку резиденцией в дни посещения планеты-избранницы — оттуда он мог наблюдать за жизнью всех её версий.

В нукуманской модели мироздания Луне отводилось почётное центральное место — вокруг располагались восемь планет, образовывавшие Великий Обруч миров; к ним от Луны тянулись тонкие спицы, символизирующие невидимую неразрывную связь сущего. Нукуманы верят, что рисуя сей загадочный символ на песке и вглядываясь в него, патриарх Тей изобрёл колесо, гончарный круг, солнечные часы и прочие полезные вещи. А впервые он увидел изображение Обруча на Судных вратах, которые тоже находятся на Луне и служат входом в Обитель Бога. Тей после смерти прошёл через них, но был воскрешён Предвечным Нуком и возвращён обратно в мир с восемью жизнями в запасе — из-за своих великих заслуг и для укрепления веры братьев по оружию.

Не желая оставлять своё хозяйство без присмотра на время отлучек, Нук приставил к нему Надзирателей. Им вменялось в обязанность каждодневно совершать объезд или, скорее, облёт подконтрольной территории на Небесных Колесницах. На фресках в замке Орекса эти колесницы подозрительно напоминали космические корабли. И вот теперь Имхотеп уверял меня, что Книга — ключ к одной из них.

Я закрыл глаза и попытался сопоставить одно с другим, но получил лишь воображаемую картинку большого висячего замка на входном люке «шаттла». Или Имхотеп имел в виду что-то вроде ключа зажигания? Не знаю. У космического корабля вообще может быть ключ зажигания?

Как бы там ни было, восьмёрка миров с Луной посредине благоденствовала до тех пор, пока в дело не вмешался антипод Предвечного Нука — Нечистый Фех. Так уж повелось, что ни одна религия не может обойтись без главного злодея. Для начала Фех заманил Надзирателей в свой подземный дворец и опоил их волшебным зельем до такой степени, что они позабыли свои обязанности. Потом Фех принялся бесчинствовать на просторах Обруча. Додхар тогда населяли тыквоголовые, бывшие, в общем и целом, неплохими существами. Однако, не устояв против козней Нечистого, они ему подчинились, произведя на свет яйцеголовых. Эти стали уже верными слугами Феха, но не все. Избранные сохранили память о предвечном Нуке. Они и положили начало расе нукуманов — воинов Бога.

Глава 10

Я не хотел гадать, кем могли в действительности быть Надзиратели, — высокоразвитой космической расой или взаправдашними слугами реального творца Вселенной. Последний вариант, каким бы неправдоподобным он ни казался, не следовало оставлять без внимания. Тем более что человек, хоть раз в жизни видевший рувима, охотно поверил бы в возможность существования и более необычных созданий, чем те, чьи корабли нуждались в ключах зажигания.

Я всё думал, о чём бы ещё расспросить Имхотепа, но все умные вопросы разбежались из моей головы. Больше всего мне хотелось пойти в свою комнату и проверить сохранность Книги. Я не Предвечный Нук, но тоже не люблю надолго оставлять без присмотра своё самое дорогое. Награда в пять тысяч галет, предлагаемая умниками за Книгу, теперь казалась просто смешной. Единственным, кто годился на роль моего личного Надзирателя, был Тотигай, однако сейчас он валялся здесь, на прохладных каменных плитах пола в общем зале, обожравшись до изнеможения. Зная, что рядом в бодрствующем состоянии находимся мы с Бобелом, да ещё и сам Имхотеп, кербер позволил себе заснуть со всеми удобствами, слегка распустив в стороны свои кожистые крылья. Бобел тоже успел насытиться и сидел на своём табурете в позе Роденовского мыслителя. Имхотеп смотрел куда-то мимо меня своим обычным задумчиво-бесстрастным взглядом. Я не помню, сколько времени прошло, пока мы сидели таким образом, — тоже слишком глубоко задумался. Самым лучшим было бы завтра отправиться на ферму к Лике, отдохнуть у неё дня три, а потом…

Серия особо громких воплей со стороны подиума вернула меня к действительности. Мы с Бобелом посмотрели в ту сторону, даже Тотигай открыл один глаз, но никто из нас не понял, что вызвало восторг попрыгунчиков. Какая-то девчонка танцевала голой прямо на столе, за которым сидел их предводитель. Может, она что-нибудь выкинула. Или одна из тех двух, что продолжали извиваться на подиуме.

Пока мы скучали в своём углу, парни Прыгуна развлекались вовсю. Желая привнести нечто новое в процесс казни, они поставили у подножия креста жаровню с углями. Ноги злосчастного проповедника оказались как раз над ней. Он не кричал, только тихонько скулил, что было едва слышно за общим шумом, хотя жар от углей, наверно, был нестерпимым. По залу пополз душок палёного мяса, народ стал возмущаться, и жаровню убрали. Попрыгунчики завопили что-то неразборчивое и выбросили на подиум табурет. Одна из стриптизёрш со смехом наклонилась, подобрала, встала на него рядом с крестом и присосалась к губам проповедника в поцелуе, совершенно заглушив стоны бедняги.

Мерзавцы внизу восторженно завыли и зааплодировали. Для меня это оказалось уже слишком. Помочь я бедняге ничем не мог, да и не люблю я проповедников, тем более таких, которые болтают о всеобщей любви. Но нельзя же мучить так человека, одновременно ещё и потешаясь над ним.

Девчонка на стуле была слева — она изогнулась, оставляя тело распятого открытым, но заслоняя его голову своей. Я встал из-за стола, достал пистолет, тщательно прицелился, чтобы не задеть эту глупую шлюху, и выстрелил проповеднику в сердце.

В зале всё разом смолкло. Попрыгунчики пялились на меня так, будто я сделал что-то неприличное. Ну, я и сделал. Помешал им развлекаться, видите ли. Прыгун поднялся из-за своего стола и глядел в сторону нашего через весь зал. Стриптизёрша на стуле повернулась и смотрела на меня с ужасом. Проповедник смотрел с благодарностью — он был ещё жив. То ли я не совсем точно попал, то ли он оказался таким крепким. Я и раньше слышал о людях, которые какое-то время продолжали жить с пулей в сердце.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога, — еле слышно прохрипел он, однако его голос прозвучал очень отчётливо в наступившей тишине. На последнем слове проповедник уронил голову на грудь и умер.

Бобел, Имхотеп и Тотигай тоже уставились на меня, последний — с осуждением. Он был под завязку сыт и ему не хотелось драться, но по всему выходило, что драки не избежать. Попрыгунчики во главе со своим предводителем двинулись от подиума к нам. Имхотеп встал и не поворачиваясь отошёл в сторону. Бобел вскочил, отшвырнув табурет, одновременно выхватывая из ножен меч. Тотигай протяжно и глухо зарычал, заводя себя, а я поставил ногу на край стола и толкнул его навстречу приближающейся толпе. Стол проехал несколько метров и опрокинулся. Все остановились. Тотигай припал грудью к полу, вытянув вперёд лапы, а потом медленно подтянул их к себе, принимая боевую стойку. Послышался скрежет, в стороны брызнула гранитная крошка. Несколько человек из толпы напротив сдали назад. Прыгун задумчиво посмотрел, как когти кербера оставляют бороздки в каменной плите, и сказал, обращаясь ко мне:

— Ты испортил моим ребятам всю потеху. Понимаешь?

Это я прекрасно понимал без пояснений. В двух шагах от меня Бобел медленно шевельнул мечом, поводил им из стороны в сторону, давая присутствующим возможность оценить, как красиво отсвечивает на длинном лезвии пламя светильников и факелов. Потом он принялся вращать меч перед собой — всё быстрее и быстрее. Ещё несколько человек напротив отступили, вслушиваясь в свист рассекаемого воздуха, но это ничего не значило, поскольку их было много, а нас всего трое. Рано или поздно кому-то из них придёт мысль, что неплохо бы проверить нас на прочность, а у всех попрыгунчиков помимо мечей были и пушки. Единственное, что могло задержать начало перестрелки, так это то, что в зале полно народу.

За столами сидело много нормальных, честных трофейщиков и фермеров, но они вряд ли встанут на нашу сторону. Посчитают, что я сам напросился, — как оно и было на деле. Следовательно, придётся выходить из положения без помощи общественности. Оставалось только радоваться, что я не засунул пистолет в кобуру после выстрела.

— Ты перешёл границы, Прыгун, — сказал я, поведя стволом в его сторону. — Сегодня ты точно перешёл границы.

— Я? — удивлённо поднял брови он. — Да я просто находился там, где никому не возбраняется находиться.

— Твои люди подчиняются твоим приказам, — возразил я. — Или я ошибаюсь?.. Нет, я не утверждаю, что ты сам подал им идею, но стоило тебе приказать, и они прекратили бы. Именно поэтому я и говорю, что ты перешёл границы. Мы, знаешь ли, не обязаны смотреть на всё это.

Слушая сам себя, я подумал, что мои слова больше всего напоминают жалкое блеянье козлёнка, невзначай боднувшего волка в бок. Видно, так же подумал и Прыгун, поскольку он сразу расслабился и нагло улыбнулся:

— А с каких пор ты у нас здесь определяешь границы дозволенного, Элф?

Я разозлился:

— С тех самых, как мой пистолет направлен тебе в живот. Может, не все твои ребята знакомы со мной, но ты меня хорошо знаешь. Если кто-то из них вздумает хотя бы чихнуть в нашу сторону — ты покойник.

— В общем зале не принято затевать перестрелки, — сказал Прыгун.

— А мне плевать. Сперва я выстрелю, а с обычаями после разберёмся. Но уже без тебя.

— Элф прав, — подал голос пожилой трофейщик, сидевший неподалёку. — Мы не обязаны смотреть на это. Если твои парни в детстве больше всего любили надувать лягушек через соломинку, и с тех пор так и не повзрослели, то пусть развлекаются на улице, а не там, где обедают люди.

— Вчера ты, помнится, сам был не прочь оторвать проповеднику голову, — повернулся к нему Прыгун.

— Но сегодня уже не вчера, — возразил трофейщик. — Что бы там ни наплёл этот бедняга, такого он не заслужил.

— Ты что, хочешь к ним присоединиться? — кивнул на нашу троицу Прыгун.

Это было ошибкой. Вроде призыва ко всем присутствующим принять ту или иную сторону. Может, меня в Харчевне и недолюбливали многие, но Прыгуна просто боялись, причём все. Точнее, боялись того, к чему он вёл практически с первого дня, как у нас появился. Те, кто до сего момента безучастно следил за развитием событий, отодвинулись от своих столов, а кое-кто поднялся на ноги. Случайный люд — странники и торговцы с других территорий с поспешностью покидали общий зал, вытягиваясь через все три выхода. Проституток словно ветром унесло, наш оркестр тоже ретировался со своей плиты за подиумом. Завсегдатаи и часто бывавшие в Харчевне люди все остались на месте. Барсук Беджер выдвинулся из-за стойки, держа в каждой руке по двуствольному обрезу — страшное оружие на близком расстоянии.

— Выпусти пары, Прыгун, — сказал он. — Все знают, что ты спишь и видишь себя королём Харчевни. Но на твоём месте я бы не забрасывал удочки в нашу заводь. И если у вас с Элфом между собой проблемы, решайте их в другом месте — где и когда угодно.

— Например, завтра, — предложил я. — Вся твоя банда как раз будет страдать с похмелья, и мы с удовольствием подлечим любого. А хочешь, можем сегодня же уйти на Додхар. Мы трое — и ты с любыми двумя своими бойцами. Беджер присмотрит за оставшимися — чтоб не вздумали отлучиться отсюда и мешать нам в мехране. Честный поединок. Ты вообще веришь в честную игру?

Моё предложение горячо поддержали. Несколько человек тут же заключили пари на предмет того, кто чьи уши принесёт в Харчевню с Додхара. На попрыгунчиков ставили меньше. Бобел с презрением сунул меч обратно в ножны. Судя по его виду, он на Прыгуна и двух его дружков вообще ничего не поставил бы. Тотигай скучающе зевнул. Прыгун, не обращая ни на что внимания, в упор глядел на меня. Он знал, что его люди привычны к внезапным налётам и нападениям из засады, но не к многодневной игре в прятки в додхарской пустыне.

— Я верю в честную игру, — сказал он наконец. — Но зачем нам тащиться на Додхар, если можно всё решить здесь и сейчас? И к чему впутывать своих друзей? Предлагаю один на один. Без оружия.

Прыгун спокойно повернулся, зная, что я не стану стрелять ему в спину, и, вытащив пистолет из кобуры, передал его стоявшему ближе всех приспешнику. Присутствовавшие одобрительно загалдели, снова посыпались ставки, однако теперь уже не в мою пользу.

— Давай лучше мы с тобой, — предложил Прыгуну Бобел. — Не люблю давить тараканов руками, но для тебя сделаю исключение.

— Я вызвал Элфа, — ответил тот не поворачиваясь и не обращая внимания на раздавшийся со всех сторон хохот.

— А я вызвал тебя, — не отставал Бобел. — Чем я хуже Элфа?

— Ничем, — сказал Прыгун. — Ничем, только…

— …только мозгов нет, — закончил один из его подручных, стоявший рядом с нами.

Бобел резко выбросил в его сторону руку, сжав могучий кулак за долю секунды до удара, и ничего не ожидавший попрыгунчик без чувств рухнул на руки товарищей.

— У тебя мозгов тоже нет, раз язык работает быстрее мысли, — немного запоздало ответил Бобел, поглядывая то на упавшего, то на его дружков. — Знаете что? Если Прыгун со мной не хочет, я согласен на любого из вас. Но лучше на двух сразу.

Попрыгунчики наверняка считали, что ещё лучше было бы соотношение один к трём, или даже один к пяти, но ни на них, ни на Бобела никто уже не обращал внимания. Крест с покойным проповедником стащили с подиума и поволокли наружу по коридору, ведущему к южным вратам. Весть о поединке моментально разнеслась за пределами общего зала; не только вернулись все те, кто покинул его после моего выстрела и начала разборок, но и с улицы ввалилась куча людей и четверо нукуманов, в одном из которых я признал своего недавнего знакомца.

Раздевшись до пояса, я положил жилет и рубашку прямо на стойку рядом со своим оружием. Не то что бы я надеялся напугать противника игрой мускулов, но так уж повелось с незапамятных времён, а традиции — великая вещь. К тому же одежда на стойке будет в большей сохранности, чем на мне. Рубашка-то новая, а мне её и так уже изрядно попортил Тотигай, когда пытался разбудить на привале у Каменных Лбов

— Классные у тебя татуировки, Элф, — протянула одна из девушек — та самая, что целовала проповедника. — Особенно гриф хорош. Когда закончите, ты дашь мне рассмотреть его вблизи?

Дался им этот гриф…

На подиум можно было попасть двумя способами: подняться по ступенькам из коридора и выйти через небольшой проём или вскарабкаться прямо из зала, где никаких ступенек не имелось. Прыгун направился в коридор, ну а я вскарабкался. Мне рукопашный поединок был навязан, и я не собирался тратить время на церемонное появление на ринге.

Когда огляделся, то обнаружил, что общий зал выглядит как-то непривычно, и тут до меня дошло, что я впервые вижу его сверху. Подиум был, пожалуй, единственным местом на первом ярусе Харчевни, куда моя нога никогда не ступала. И что мне там было делать? Речи произносить я не любитель, а драться предпочитал в тех местах, где в этом возникала необходимость, причём сразу после того, как она появлялась.

Прыгун — другое дело. Он был известным умельцем махания руками и ногами — особенно ногами — и не стеснялся показывать своё умение на людях. Выходил он, скажем, сюда, на подиум, вежливо кланялся своему противнику, а потом с дикими воплями принимался его лупить. Чаще всего — до смерти. Я в игры Прыгуна играть не собирался, не понимал обычая приветствовать человека, которого собираешься убить или покалечить, и мне было необходимо действовать быстро, не дав ему возможности пустить в ход своё костоломное искусство. Пусть я выше его на полголовы, килограмм на двадцать тяжелее, и тоже неплохой драчун, но ни в каратэ, ни в кунг-фу ничего не понимал, а вот как Прыгун мог измолотить человека — это я видел. Схватить бы гадёныша да шарахнуть о подиум — так ведь он не дастся. Может, я и смог бы победить его по-честному, но после пришлось бы отлёживаться месяц, а время и здоровье терять не хотелось. Да и понятие «честность» в бою без правил более чем растяжимое. Поэтому, когда Прыгун мне поклонился, я подождал, пока он разогнётся, и смачно плюнул ему в лицо.

Он на секунду остолбенел от такого оскорбления, а только это мне и было нужно. Шагнув вперёд, я врезал ему в солнечное сплетение — со всей силы, сколько имелось. Боевой клич застрял у Прыгуна в глотке, он отлетел назад на четыре метра и врезался спиной в стену у выхода в коридор, едва не свалившись с подиума. Зрители внизу заорали так, словно у них на глазах началось новое Проникновение. Не давая Прыгуну опомниться, я в два прыжка преодолел разделявшие нас метры и провёл серию ударов, целясь попеременно то в голову, то в корпус. Несмотря на своё отчаянное положение и страшную парализующую боль от моего первого удара, часть из них он блокировал, но остальные достигли цели, а я продолжал не останавливаясь. Попрыгунчики, столпившиеся слева от подиума, вопили и свистели, требуя прекратить бой, кричали, что начало было неправильным. Один полез на подиум, и я пнул его в лицо; Прыгун воспользовался паузой и крепко стукнул мне по печени, но его песенка была уже спета. Прижав его к стене, я продолжал работать руками до тех пор, пока он не начал оседать вниз; тогда я схватил его за горло и брючный ремень и бросил через себя. Тело Прыгуна описало в воздухе дугу, шваркнулось о камень, да так и осталось лежать там, где упало.

Озверевшие попрыгунчики теперь были готовы заскочить на подиум всей толпой, кто-то уже тряс оружием, и мне подумалось, что они запросто могут расстрелять меня, пока я торчу здесь, как курица на насесте. С другой стороны, где столпились остальные зрители, тоже вопили — те, которые поставили против меня и проиграли, так что имелась хорошая возможность быть продырявленным сразу с двух концов. Бобел нырнул за барную стойку и установил на ней свой пулемёт. Он прицелился в толпу за моей спиной, и там сразу всё смолкло — проигравшие сообразили, что Бобел уложит их всех прежде, чем кто-нибудь достанет его самого. Однако сразу обе половины зала со стойки не простреливались, поэтому попрыгунчики продолжали бесноваться. Тотигай, расправив крылья, стоял на одном из столов, готовясь прыгнуть на подиум. Нукуманы потрясали винтовками, оглашая зал боевыми кличами, но оставалось неясным, чью сторону они примут.

— Посмотрите вверх! — раздался вдруг сильный, звучный голос, и я с трудом поверил, что он принадлежит Имхотепу.

Он стоял возле дальней стены, вытянув руки ладонями вперёд. Прямо за ним глыбой возвышался Беджер с разинутым от удивления ртом. И ему было от чего рот разинуть. Я взглянул вверх, остальные тоже. Там, под самым потолком, над толпой попрыгунчиков парила в воздухе огромная каменная плита, стоя на которой обычно наигрывал местный оркестр. В поднявшейся суматохе никто не заметил, как она всплыла со своего места и переместилась туда, где находилась сейчас.

— Я не смогу держать её слишком долго, — сказал Имхотеп в наступившей тишине.

Попрыгунчики, задрав головы, заворожённо смотрели, как плита дрогнула и закачалась, готовясь стать их надгробием. Потом они кинулись врассыпную.

Некоторые бросились в боковой коридор, вон из зала, а другие, обезумев от страха, рванули вокруг подиума прямо на Бобела, который мигом развернул пулемёт в их сторону. Однако попрыгунчики даже не помышляли о нападении. Они просто пытались спасти свои жизни, и, должен сказать, убрались из-под плиты очень своевременно — она ещё раз дрогнула и обрушилась вниз. Чудовищный удар сотряс до основания всю Харчевню; оказавшихся слишком близко посбивало с ног. Плита раскололась на куски — мелкие подлетели вверх, а самый большой проехал по полу через половину зала, разбрасывая в стороны столы.

Я спрыгнул с подиума и, не обращая внимания на всеобщую панику, пошёл к стойке забрать свои вещи. Бобел, который не любил полагаться на случайности, держал зал под прицелом до тех пор, пока я не оделся и не вооружился. К нам подошёл Имхотеп.

— Я стал слишком стар для таких вещей, — сказал он мне. — Так что ты, пожалуйста, не заводись больше с ними.

— Не собираюсь спрашивать тебя, где ты этому научился, — буркнул я. — Хотелось бы узнать только одно… Здесь, в Харчевне, ты царь и бог, да ещё умеешь вот так. Ты мог бы остановить попрыгунчиков в самом начале. Проповедник был бы жив. Прыгун не превратился бы в отбивную. Верно?

— Настоящий Бог тоже мог бы остановить всё в самом начале, — ответил Имхотеп. — Однако он так не поступил.

— Я не верю в настоящего Бога. Я спрашиваю…

— Потому-то ты в него и не хочешь верить. Допусти ты мысль, что Бог существует, тебе придётся отвечать самому себе на множество вопросов — «почему»? Почему — это, почему — то, почему — другое…

Имхотеп повернулся и направился прочь. Успевшие прийти в себя люди освободили ему путь достаточной ширины, чтобы могли разъехаться две гружёные повозки. Я и сам был рад, что он ушёл. Можно бесконечно трепаться о кийнаках и их способностях здесь, в общем зале, после третьего или четвёртого стаканчика, или разговаривать о том же самом в мехране, у походного костра, но увидеть своими глазами — совсем другое дело. Не будь валявшихся повсюду кусков оркестровой плиты, я мог бы поклясться, что мне всё привиделось. Ну не бывает такого! Ну…

— Прыгун совсем плох, — сказал один из опомнившихся головорезов, подойдя к нам. Бобел уставил ствол своего пулемёта прямо ему в пупок, но попрыгунчик, казалось, ничего не замечал. — Я бы с удовольствием продолжил то, что он начал. И ещё человек десять наших не прочь тебя вызвать. Только не советую тебе продолжать плеваться.

Я без всякого интереса окинул взглядом его фигуру. Большой парень — ещё здоровее меня, но постарше.

— Вы просто сборище глупцов, если думаете, что я собираюсь устраивать рыцарские поединки с каждым встречным засранцем, — сказал я. — Много чести.

— Ты что, не слышал? Я тебя вызвал!..

— Ну и катись со своим вызовом к чертям собачьим… Как и все твои друзья. Слушай внимательно, что я тебе скажу: можешь считать меня кем хочешь, как и остальные присутствующие. Но только я думаю, что против таких уродов, как вы, любые приёмы годятся. Поэтому никаких поединков больше не будет. Хотите войны — начнём войну, но тогда я буду убивать вас выстрелом в спину, из засады, когда вы меньше всего этого ждёте. Попадись мне один из вас в мехране — клянусь Проникновением, я могу заставить человека умирать куда дольше, чем умирал проповедник. А теперь иди и слижи мой плевок с хари своего дражайшего повелителя. Вместе с тем говном, которое я из него выбил.

Здоровяк аж затрясся от ярости, но пулемёт Бобела он всё-таки успел хорошо разглядеть, пока мы болтали. Не дожидаясь его реакции, я обратился к остальным попрыгунчикам, которые меж тем придвигались всё ближе:

— Вы бы лучше подумали, кто у вас теперь станет главным. Когда Прыгун очнётся, — если очнётся — вряд ли он сможет пошевелить чем-нибудь, кроме языка.

Они переглянулись — мысль о дележе власти в банде ещё не успела прийти им в головы, и подкинул я её как раз вовремя. Верзила оторопело моргнул: похоже, он и был самым вероятным кандидатом наряду с тремя — четырьмя другими, которые легко угадывались в их компании.

— Мы ещё встретимся, Элф, — сказал кто-то из них, когда я уже повернулся к ним спиной. — Где-нибудь подальше отсюда, и тогда, когда с вами не будет этого старикашки-факира.

— Его и сейчас с нами нет, — бросил я через плечо. — А на счёт встреч «где-нибудь подальше» я уже говорил.

Бобел с лязгом подтянул к себе по стойке пулемёт, собираясь последовать за мной.

Тотигай предостерегающе рявкнул, но ещё раньше я резко шагнул в сторону и повернулся как раз вовремя для того, чтобы выстрелить в попрыгунчика, стоявшего чуть с краю. Один нож выпал из его левой руки, а тот, что он успел бросить правой, зазвенел по каменным плитам пола где-то далеко в конце зала.

Больше нас задержать никто не попытался. Мой новый знакомец-нукуман одобрительно кивнул, когда я проходил мимо. Бобел благоразумно прошёл до коридора вдоль стены. Тотигай, сперва двигавшийся замысловатым зигзагом, приблизился ко мне и побежал рядом, лукаво кося в мою сторону одним глазом.

Я шёл не оглядываясь — просто слишком устал, чтобы продолжать думать о безопасности. Если меня подстрелят, то по крайней мере будет возможность полежать. Но, самое главное, в воздухе больше не чувствовалось угрозы. Что бы ни предприняли попрыгунчики потом — на сегодня всё закончилось. Я не кербер, конечно, и у меня нет на затылке никаких чувствительных зон, но я обычно тоже знаю, что происходит сзади.

Глава 11

Моя комната в Харчевне запиралась точно так же, как и любое помещение здесь: на стене рядом с дверью имелось приспособление, изображавшее Обруч миров. На его частях, искусно высеченных из камня и соединённых между собой хитрой системой выступов и пазов, был вырезан нукуманский календарь. Для того, чтобы открыть дверь, следовало выставить на календаре заранее придуманную дату и привести в движение Обруч, внешне напоминавший штурвал парусника. Что я и сделал.

Дверная плита, поднимаемая противовесом, расположенным где-то на втором ярусе или выше, со сдержанным тяжёлым гулом поехала вверх, и мы втроём поспешно ввалились в комнату. Бобел зажёг сперва один светильник, а потом и другой. Изнутри на стене находился точно такой же каменный штурвал, что и снаружи. Тотигай, встав на задние лапы, повернул его на четверть оборота, и дверь опустилась вниз.

Стены украшали барельефы со сценами из жизни богов Додхара и неизвестных божеств иных миров и религий. Трудился здесь настоящий мастер, если я хоть что-то понимаю. Вид комнаты изрядно портили двухъярусные нары, которые я устроил у одной из стен, и стеллаж из сосновых досок у другой. На стеллаже хранилось всё моё богатство — в основном оружие и запас одежды. Ну, мне с оружием раздолье после обнаружения того местечка, о котором Кривой Дуплет давеча говорил. Правда, я не на военный склад наткнулся, их все давно разыскали и растащили, а на тайник, устроенный человеком, который такой склад нашёл. Но разница невелика.

Несколько пачек галет уютно устроились в открытой пасти чудовища, чья статуя стояла в углу, подпирая макушкой потолок. Ещё три статуи занимали остальные углы. Они выглядели страшновато, и в детстве я их побаивался. Первые несколько ночей глаз не мог сомкнуть, да и после часто просыпался и зажигал светильник. Однажды спросил Имхотепа, не может ли он убрать чудищ из моей спальни, но он только покачал головой.

— Не стоит, Элф. Придёт время, и по соседству с ними ты будешь спать даже крепче.

Много времени не понадобилось. Воспоминания об одинокой жизни в мехране после смерти матери были настолько хуже любых статуй, что вскоре я перестал обращать на свои выдуманные страхи всякое внимание. И потом, действительно, при мысли о монстрах, охранявших углы комнаты, мне становилось не просто хорошо, а вроде как уютно. Выглядели они не ужаснее, чем некоторые животные Додхара, но, в отличие от последних, сожрать меня ни в коем случае не могли.

Позже я обнаружил, что статуи были не просто декорацией. Две из них достаточно легко и почти бесшумно поворачивались вокруг своей оси, и тогда рядом отрывались проходы в узкие коридорчики, проложенные в толще стен первого яруса Харчевни. Стоило сделать по любому из них несколько шагов, как скрывавшие проходы плиты вновь занимали свои места, и попасть обратно в комнату становилось невозможно. Оставалось только двигаться вперёд — на ощупь, если не было факела, но он особо и не требовался. Оба хода не раздваивались, только всё время поворачивали, иногда поднимаясь на второй ярус, иногда спускаясь глубоко под землю. Время от времени они внезапно расширялись и путь преграждала глухая плита, но стоило нажать на её край, и она поворачивалась, словно дверь-вертушка, пропуская тебя дальше. Последняя вертушка открывалась в одну из бесчисленных глубоких ниш, расположенных по обеим сторонам большого коридора, опоясывавшего по периметру всю Харчевню.

Мальчишкой я не раз устраивал засады в нишах, пытаясь выяснить, пользуются ли тайными ходами другие жители Харчевни. Но они или ничего не знали о них, или использовали крайне редко. Попасть же в коридоры из ниш было так же невозможно, как из коридоров — в комнаты. Вскоре я обнаружил, что коридоры меняются. Я же не дурачок, с первого раза запомнил число поворотов, подъёмов и спусков в каждом из них, даже число ступенек на лесенках. И вот, вновь сунувшись в один из ходов через некоторое время, я понял, что он идёт не так, как раньше. И выбрался я из него совсем в другой нише.

Как ходы могли перестраиваться, я не смог ни понять, ни даже услышать, а ведь грохот при перестроении должен был начинаться невероятный. Обычные двери, когда они поднимаются и опускаются, — их ведь слышно. Пусть десять, пусть лишь пять человек знают о тайных туннелях — когда-то же они пользуются ими? Но что бы ни происходило внутри многометровых стен Харчевни и её подземельях, снаружи это никак не проявлялось.

Позже, вдоволь начитавшись разных книжек в библиотеке Имхотепа и в информхранилище Субайхи, я разработал собственную теорию, согласно которой потайные двери и ходы существовали совсем в другой Харчевне. В той, что была выстроена когда-то на Додхаре. Это объяснило бы, как она потом в одночасье возникла здесь, на нашей Старой территории. Просто выпала сюда, как наши пирамиды выпали на Додхар после Проникновения, но только не полностью. Хотел я было похвастать своими умозаключениями перед Генкой Жданом — мы тогда ещё ходили друзьями, — но поразмыслил и решил, что молчание золото. Ну их к Нечистому Феху, умников этих; стоит ляпнуть лишнее, сразу начинают расспрашивать, как там да что… Да и объяснений, почему Харчевня проявилась на Земле не целиком, я так и не придумал.

— Ты если заснул, то приляг, — услышал я голос Тотигая и вздрогнул.

Действительно, застыл посреди комнаты, будто пятая статуя в придачу к четырём уже имеющимся. Ударился, понимаешь, в воспоминания. А всё потому, что на душе было паршиво и хотелось отвлечься. Ну да, я мог бы прекратить поединок раньше, когда стало понятно, что победа за мной. Но я целенаправленно измолотил Прыгуна так, чтобы он уже не оправился. За что меня сейчас наверняка мысленно благодарит множество людей. А я тут, как сказали бы умники, рефлексирую. Хотя знаю, что всё правильно сделал.

И проповедника попрыгунчики замучили. И Генку они изуродовали бы. И караванщиков они грабили в пустыне. И пленных наверняка работорговцам продавали. Головой же всему был Прыгун. А вот смотри-ка…

— В какой комнате у нас Генка? — спросил я.

— В четвёртой слева от южных врат, — ответил Тотигай.

— Чёрт с ним, пускай там и сидит. Имхотеп ему с голоду помереть не даст, а сунется в общий зал — сам виноват. Сейчас отдохнём немного и уйдём из Харчевни до рассвета.

— Попрыгунчики вряд ли нападут на нас здесь, — сказал Тотигай. — Ты им напоследок подкинул такую сочную кость… Наверное, одна половина их команды уже перегрызла глотки другой.

— Всё равно. Сейчас спим, а перед рассветом выходим.

Я подлил масла в один светильник, погасил второй и залез на верхние нары. Бобел повалился на нижние. Тотигай растянулся на полу — на медвежьей шкуре. Большой был медведь… Повадился на ферму к Лике — ну, пришлось ему со своей шкурой расстаться.

Когда я проснулся, увидел, что Тотигай сидит глядя на дверь.

— Что-то в коридоре? — едва слышно прошептал я, хотя снаружи нас всё равно никто не услышал бы.

— Нет, вроде ничего.

— Я всё равно проверю. А вы с Бобелом пока собирайтесь.

Повернув одну из статуй, я взял винтовку и нырнул в потайной ход. Выйдя из него в четырнадцатой нише слева от своей комнаты, осторожно выглянул в коридор, стараясь не шуметь. Звук, с которым плита встала на место за моей спиной, был не громче лёгкого шарканья ноги по полу. На подшипниках она, что ли? Вспомнив свою теорию, пожал плечами. После вчерашнего я не удивился бы, узнав, что Харчевня, как и Луна, существует одновременно во всех пространствах Великого Обруча, а Имхотеп не кто иной, как Предвечный Нук собственной персоной.

Попрыгунчиков в коридоре не было. Там вообще никого не было.

Я подошёл к своей двери и крепко стукнул по ней несколько раз кулаком — из-за толщины камня вышло еле слышно. Плита с гулом пошла вверх, и я поспешно посмотрел по очереди в обе стороны коридора, проклиная создателя Харчевни. Почему Имхотепу (или Предвечному Нуку) было не сделать бесшумными все двери без исключения?

Первым вышел Тотигай. Бобел шагнул наружу с пулемётом наперевес. Я нырнул в комнату за своим рюкзаком и тут же к ним присоединился. Ближе всего были северные врата, к ним мы и направились. Магазинчики-лавчонки стояли закрытыми. Синяк Тэш отгрузил в бар вечернюю партию самогонки и тоже дрых, как и Уокер. Харчевня спала, только из общего зала доносились отголоски музыки — скрипка, свирель… Там часто гуляют всю ночь напролёт.

Кербер нас опередил, чтобы проверить, кто стоит в дозорах снаружи. Никакой постоянной охраны в Харчевне нет: сторожат по очереди местные завсегдатаи, успевшие отдохнуть после похода трофейщики, да те странствующие торговцы, которые не раз бывали у нас и всем хорошо знакомы. Регулирует такие дела Беджер. Недостатка в желающих никогда нет, поскольку разницы между общественной и личной безопасностью в Новом мире не существует. Большие караваны выставляют собственных часовых. Всегда с охотой встают на караул проезжие нукуманы, к которым по причине их неподкупности безграничное доверие.

Северные врата бессменно охраняли поводыри разгребателей, лагерь которых находился как раз напротив — не более тысячи шагов. Тотигаю предстояло выяснить, не стоят ли между лагерем и Харчевней палатки случайных странников и не вздумал ли кто из них поболтать с поводырями, мучаясь бессонницей.

— Никого, — доложил Тотигай, встретив нас у выхода. — Если не считать одного созерцателя. При нём кербер.

Созерцателя, действительно, можно было не считать — это всё равно что никого и даже меньше. Просто появилась такая порода людей вскоре после Проникновения. Они как будто странники, но странствуют без всякой цели, подолгу оставаясь там, где им понравится. Они очень дружны с керберами, понимают их не хуже нукуманов, у которых с керберами союз с незапамятных времён. Самая же главная отличительная черта созерцателей такова: они никогда и ни во что не вмешиваются. Не принимают ничью сторону в распрях. Лагерь обычно разбивают особняком. Всегда сами по себе.

Вот и этот сидел между Харчевней и станом поводырей, жёг костёр и как будто что-то на нём жарил — далеко, не разглядеть. Кербер лежал рядом. Когда мы шли мимо, он навострил уши, но и только.

На поводыря-часового мы наткнулись ещё шагов через двести. Наверняка он специально перешёл нам дорогу — ведь обычно они дежурят гораздо ближе к Харчевне.

— Привет, Элф, — сказал он. — Неужели к нам?

Это был не человек — дикарь из племени ойду. Они какие-то дальние родственники кийнаков, хотя без их способностей. Низкорослые, худощавые, с шоколадной кожей, и на лице каждого словно приклеена пренебрежительно-насмешливая улыбка. Чёрные волосы до плеч, вьющиеся, и не поймёшь, кто перед тобой, — мужчина или женщина, если не посмотреть на грудь. И то не всегда угадаешь. У их женщин грудь становится более-менее нормального размера только после родов, а так лишь соски крупнее, и всё. Да ещё после знакомства с нами многие ойду переняли привычку носить человеческую одежду, большей частью мужскую. Это совсем сбивает с толку.

— Привет, — отозвался я останавливаясь, в то время как Тотигай и Бобел продолжали идти вперёд. — С чего ты решил, что я к вам? Я тебе вообще мерещусь.

— Понял, — без споров согласился ойду. — Конечно, мерещишься. И те двое тоже. Кто будет ходить тут в такую рань, когда ещё спят все?

Он тихо рассмеялся и пошёл в темноту, возвращаясь на свой пост. Я догнал своих, когда они уже повернули мимо лагеря поводырей по тропе, ведущей к горам.

Через несколько тысяч шагов мы вышли к железнодорожному полотну, почти скрытому молодыми деревцами и травой. Тропа шла вдоль него, а мы следовали тропе, пока насыпь не стала выше. Здесь тропа ныряла вниз, под однопролётный мост, под которым протекала небольшая речушка. Идти дальше вдоль железной дороги было небезопасно. Я там бывал, и знал, что трава и деревья вдоль полотна начинают расти всё реже, становятся чахлыми, совсем исчезают. Ещё дальше был заброшенный завод, а чуть в стороне — посёлок. В посёлке-то ничего, он нормальный. Почти все дома одноэтажные, многие деревянные, и уже начали помаленьку разваливаться. Улицы заросли. А завод остался каким был, туда никто не заходит. Нехорошо там. Природа — она ведь быстро поглощает то, что сделали люди, как только те перестают за своим хозяйством следить. И если она что-то поглощать не хочет, так значит, с тем местом не всё в порядке.

Особенно много подобных мест в городах. Идёшь по улице — ну, всё как обычно: деревья взломали асфальт, машины стоят проржавевшие… И вдруг — раз! — ты на той же самой улице, но здания вокруг выглядят точно так, как, наверное, выглядели на следующий день после Проникновения. Только людей нет. Живых. Мёртвых сколько угодно, и трупы лежат, не гниют вот уже двадцать лет по земному счёту. Не кварталы, а мечта некрофила. Именно в таких кварталах можно отыскать самые хорошие вещи. Повезёт — выйдешь оттуда с ними, и вещи будут как вещи, бери и пользуйся. Сигареты — будто только вчера с фабрики. Консервы нормальные, продукты в пакетах и коробках тоже, поскольку мыши там не водятся. Вообще никто не водится там… кроме той дряни, что живёт под землёй, в подвалах и канализации. Что интересно — в городах яйцеголовых таких мест нет. Только в наших.

Я насмотрелся нетронутых временем кварталов, а на завод, к которому вела эта железная дорога, никогда не заходил. Что там найдёшь? Заводы и тому подобные места любят умники. И мёртвых умников там валяется больше, чем где бы то ни было.

Уже рассвело, и утро было просто замечательным — чистым, свежим, с лёгким туманом, который быстро исчезал под лучами солнца. Настоящее земное утро, да ещё из лучших. В кустарнике, стоявшем по обе стороны речушки, вдоль которой теперь вела нас тропа, пели птицы. Их маловато осталось: они не сразу приспособились к новому распорядку дней и лет, боялись додхарских земель, и множество перелётных вымерло. Теперь, как и раньше, стаи летают на юг, в места бывших гнездовий, где они уцелели, только стараются подниматься в небо как можно выше, когда нужно лететь над Додхаром. Ворон, наоборот, развелось великое множество сразу после Проникновения — они тогда питались трупами. Но кто меня всегда удивлял, так это грифы. Никогда ведь они не водились в нашей местности, да и по всей Земле сколько их было-то? Расплодились невероятно. Один из них сейчас кружил над нашими головами высоко наверху.

Мы уже ушли довольно далеко от Харчевни. Я думал о городах, некоторые здания в которых медленно разваливаются, а другие нет; о том, что будет лет через двести; об умниках, которые мечтают построить идеальное общество из кусков неидеального, и с тупой настойчивостью пытаются оживить технику, которая нас всех и спасёт. Как будто перед Проникновением у нас техники не было — и что, помогла она нам?

К полудню мы подошли к горам и встали на привал в тени одной из них. Я тяжело вздохнул, зная, что отдохнуть мне не придётся. Нужно идти и прятать Книгу. Мы с самого начала договорились её на ферму к Лике не тащить.

— Хочешь спрятать Книгу в ущелье? — спросил меня Тотигай.

— А где тут ещё? Не задавай глупых вопросов. Пойдёшь со мной?

— Нет. Ты будешь долго место выбирать. Я лучше потом пробегусь по твоим следам и посмотрю.

— Не стану я ничего выбирать. Родник за пасекой знаешь? Там в пещерке и спрячу. Перекусите пока.

— С удовольствием, — согласился Тотигай.

— Мы подождём тебя, — решительно возразил Бобел.

Кербер недовольно заворчал. Я усмехнулся и двинулся вперёд, на всякий случай сняв винтовку с предохранителя.

Горы эти можно было назвать горами только потому, что вокруг лежала равнина. Просто большие холмы, сложенные из песчаника и поросшие лесом. Некоторые из них довольно крутые, и ущелье находилось между двумя такими. Там и сям на склонах дождь и оползни оголили скалы. Хрупкая порода крошилась, скалы медленно разрушались, копя внизу откосы больших и малых обломков, между которых ничего не успевало прорасти из-за всё новых камнепадов.

Речка, вдоль которой мы сюда пришли, спокойная на равнине, здесь скакала и прыгала по оголённым ею от почвы слоистым серым плитам. Она перебрасывала с одного своего берега на другой узкие мостики — подмытые ею деревья, рухнувшие под тяжестью собственной кроны; бешено неслась между валунов и образовывала красивые тихие заводи в крошечных, но очень симпатичных долинах. В двух тысячах шагов вверх по течению стояла заброшенная пасека.

Старый бревенчатый дом покосился на бок и потерял все ставни, тесовая крыша поросла мхом. От ульев ничего не осталось, но омшаник ещё не сгнил. Я прошёл дальше, до того места, где прямо в крутой склон горы была забита трёхдюймовая труба, из которой вытекала тонкой струйкой вода. Небольшой бочажок был заботливо обложен камнями. Наткнувшись на родник впервые, я недоумевал, зачем бывшему хозяину пасеки потребовалось устраивать здесь этот водопой, если рядом с домом текла целая река. Напившись, удивляться перестал — такой вкусной воды я ещё в жизни не пробовал.

Возле бочажка я спугнул оленя. Он бросился прочь, стрелять я не стал. Слишком хорошо было вокруг и на душе, и слишком далеко тащить отсюда тушу до Лики.

Цепляясь за выступавшие из склона уступы песчаника, я залез почти до средины горы. Когда склон стал более пологим, нашёл в зарослях черёмухи вход в небольшую пещеру. В неё можно было только вползти, а уж разогнуться внутри — никак. Здесь и оставил Книгу, засунув её в расселину между камнями. Пусть полежит, пока мы не вернёмся.

Спустившись вниз, я придирчиво осмотрел склон. Догадаться о существовании пещеры мог бы только ясновидящий, поскольку её совершенно скрывали заросли, да и сама местность не предполагала наличие пещер. Оставшись доволен, я пошёл обратно.

— Готово? — спросил Тотигай, когда я возвратился.

— Да. Просто так никто не найдёт, хотя… Хотя, может быть, я бы обрадовался, если б её кто-нибудь упёр и избавил нас от головной боли.

Поляна у входа в ущелье, на которой мы расположились, была большой. Солнце стояло уже высоко и стало жарко. Тень от ближайшего к нам холма сдвинулась, пока я ходил к пасеке, и мы перенесли лагерь ещё ближе к нему.

— Зря всё-таки я не подстрелил того оленя, — сказал я задумчиво.

— Ненавижу тебя, Элф, — проворчал Тотигай. — Как раз в твоей манере. Отойти в сторону, побродить немного, а возвратившись, сказать полумёртвому от голода керберу: «Зря я не подстрелил того оленя». А почему не целое стадо?

— Нет, там правда был олень. У родника.

— Тогда ты вдвойне скотина.

— Всё равно мы не стали бы тратить сейчас время на вымачивание и варку мяса. А сырую оленину ты есть не можешь.

Я уже полез в карман за галетами, когда на поляну из лесочка у реки выскочил заяц и весело запрыгал в нашу сторону. Нас он пока не замечал. Возбуждённый разговорами об оленях, Тотигай сорвался с места, и ему удалось отрезать зайчонку путь к лесу. Косой испуганно заметался, а кербер бросился на него, расправив кожистые крылья.

Наверное, с самого появления на свет бедному зайчишке не доводилось испытать такое потрясение. Он кинулся в сторону, потом пошёл зигзагом и принялся выписывать в траве петли. Тотигай преследовал его с яростным рыком, помогая себе крыльями на крутых поворотах. Его челюсти непрерывно лязгали в непосредственной близости от заячьего зада, подпрыгивающего прямо у него перед носом, а один раз беглец проскочил под лапами кербера, и Тотигай едва не перекувыркнулся через голову, пытаясь его схватить.

— Брось, старина! — крикнул я. — Всех калорий, которые в нём содержатся, не хватит, чтобы оправдать погоню. И у тебя потом разболится живот.

— Помоги, Элф! Застрели его! Ведь уйдёт же!..

— Сейчас. Только лыжи смажу.

Бобел, пожёвывая травинку, молча смотрел, как Тотигай гоняет бедного зайца по всей поляне.

— Не поймает, — заключил он наконец.

Зайчонок, совершив ещё один отчаянный пируэт, рванул по прямой в сторону реки. Тотигай взмахнул крыльями и прыгнул, но в результате лишь врезался в кусты в том месте, где только что скрылась его добыча.

— Не расстраивайся, — сказал я, когда он оттуда выбрался и подошёл к нам. — Заяц всё равно был маловат. Он подрастёт, женится, и они с супругой нарожают кучу детишек, один из которых в будущем достанется тебе же.

Тотигай зло глянул на меня и потребовал две галеты. Я хотел отпустить ехидное замечание, но решил не накалять отношения.

Перекусив, мы отправились дальше и к вечеру вышли на берег Кривого ручья, где мне посчастливилось убить молодую лосиху. Сняв шкуру и забрав лучшие части туши, мы уже хотели идти, но Тотигай насторожился и предостерегающе фыркнул.

— Ничего не слышу, — одними губами прошептал Бобел, когда мы оказались в укрытии.

— Я тоже, — ответил Тотигай. — Но я их чую. Два человека и один ойду. Верхом. С ними кербер.

Ветер был от них, и чужой кербер учуять нас не мог. Они шли от фермы Лики, и мне это не нравилось.

— Может, рейнджеры Хака? — предположил Бобел.

— Среди них не было ойду… Сейчас всё узнаем.

И вот они показались из-за деревьев в конце видимой нами части тропы, но ещё раньше приникший к земле Тотигай облегчённо выдохнул и выпрямился во весь рост.

— Это сам Хак, — сказал он. — Опять они намазались этой дрянью.

Он вышел на открытое место. Всадники резко остановились, но потом их кербер учуял нас, и они продолжили путь — очень, однако, настороженно.

Мы тоже вышли, и я заметил, как Хак сразу расслабился. Подъехав ближе, всадники спешились. Тотигай в стороне уже оживлённо болтал со своим собратом на кряхтящем и гавкающем керберском наречии.

— Ваша мазь не очень-то помогает, — сказал я. — Помнится, этот чудак с Водяной мельницы обещал вас почти невидимками сделать?

— Чёрт бы его взял, — ответил Хак. — Мы его на целый год от оплаты освободили. И уже в который раз убеждаемся, что его зелье никуда не годится. Запах становится неразборчивым, но совсем не исчезает. Он всё обещает улучшить состав… Ну уж нет, при следующем же объезде он или заплатит за охрану, или я отрежу ему яйца. Или сам провожу к нему работорговцев.

— А вот это уже называется рэкет… Как у вас? Никого не потеряли?

— Нет, в последнее время всё спокойно. И вот, даже пополнение. — Хак кивнул в сторону ойду, который с обычным для своего народа насмешливо-независимым видом стоял чуть в сторонке.

— Ты скоро соберёшь целую дивизию, — ухмыльнулся я. — Как тогда фермеры вас прокормят?

— Глупости! — возмутился Хак. — Чем нас больше, тем им безопаснее.

— Да я шучу. Вы молодцы, ребята.

Рейнджеры Хака постоянно патрулировали всю эту часть Старой территории, питаясь тем, что давали фермеры. И десяти — теперь одиннадцати — бойцов и кербера на такую площадь явно не хватало. Кого-то приходилось отряжать для сопровождения фермерских обозов, перевозивших продовольствие в Харчевню и Субайху. Минимум трое дежурили на границе с владениями Горного братства. Братские парни обычно соблюдают договоры, но люди они неспокойные, и лучше держаться с ними настороже.

Взгляд Хака упал на остатки лосиной туши.

— Не уступите? Вы, вроде, всё равно собирались уходить.

Отрицать было бессмысленно. При другом раскладе я бы сдёрнул с него за мясо хоть горсточку патронов, но теперь пусть пользуется. Не так уж хорошо им платят фермеры, а выбрать время для охоты рейнджеры могут не всегда.

И не всегда везде успевают, как ни стараются.

На ферму Лики они однажды не успели. Банда разогнала коровье стадо, осадила хозяев в доме, и всё кончилось бы совсем плохо, не окажись рядом мы с Тотигаем. Ввязавшись в драку, мы сумели продержаться до подхода рейнджеров.

Дом сгорел, отец Лики умер спустя два часа после окончания перестрелки, а её мать бандиты убили в самом начале. Лика только чудом не обгорела — её вытащил из огня Тотигай, когда она уже почти задохнулась в дыму. Тяжело ей пришлось. И просто так нелегко девушке стрелять в людей, пусть даже ты фермерская дочка со Старой территории, а люди — бандиты; но отстреливаться сидя в пылающем доме, зная, что всё кончено, когда твой отец рядом истекает кровью…

Стреляла она на редкость метко. Мы это хорошо разглядели, прежде чем разобрались что к чему и вошли в дело на её стороне.

Тогда капитаном рейнджеров был Голландец Клиф, которого потом убил грифон. Рейнджеры хотели проводить Лику на одну из соседних ферм, обещая помочь перевезти всё, что осталось от хозяйства, но она отказалась наотрез. Сопливая совсем девчонка, лет двенадцать по земному счёту, а упрямства у неё было на целое стадо ослов. Спокойное упрямство человека, который точно знает, чего хочет в жизни. Она хотела остаться на своей земле, которая принадлежала её родителям ещё до Проникновения.

Ну, мы помялись-помялись, да и ушли. А я потом не выдержал, вернулся и помог ей отстроить новый дом, хотя плотник из меня — господи прости. И рейнджеры тоже заезжали, помогали…

Так Лика и живёт теперь одна. Повзрослела, стала красавицей. Коров разводит, но в основном коз. Спит в обнимку с автоматом Калашникова.

Простившись с Хаком, мы пошли дальше. Ферма была уже недалеко, и я радовался, что придём со своей провизией. Нечего Лику зря обременять.

Вскоре мы миновали остатки сгоревшего дома. Кое-где из высокой травы ещё торчали обугленные брёвна. В одном месте, немного дальше, трава была скошена. Между двумя могильными холмиками я когда-то вкопал крест из лиственницы. Под ним — как и всегда — лежал букет свежих цветов.

Ещё дальше шёл огороженный жердями выгон, свободный от кустов и деревьев. Закрыв за собой ворота, мы немного задержались, чтобы Лика нас увидела, узнала и не подстрелила по ошибке. Собаки наверняка успели её предупредить, но мало ли… Что за чудо эти фермерские собаки! В Новом мире они за каких-нибудь несколько лет стали едва не умнее керберов, только что разговаривать не научились. И пасть открывают лишь для того, чтобы кусать. Нападают только сзади. Молча. Все как одна здоровые — маленьких после Проникновения съели собратья по племени или люди.

Когда подошли к дому, Лика уже стояла на крыльце. Статная, черноволосая — с автоматом. Армейский камуфляж совсем не портил фигуру, тем более что она была в одной футболке и брюках. Я отвёл дуло в сторону и неловко чмокнул её в лоб.

— Надеюсь, он на предохранителе.

— Теперь на предохранителе. Папа всегда говорил, что расставаться с оружием не стоит, и ты постоянно повторял то же самое.

— Твой папа был умным человеком. А я вообще всегда прав.

Чёрт знает, почему я всё время так стесняюсь в её присутствии — ну прямо мальчик, честное слово. И ведь женщин у меня было столько, что я уже и счёт потерял, да только проститутки из Харчевни и девчонки, шляющиеся с караванщиками — это совершенно другое.

Когда Тотигай выволок Лику за шиворот из огня, она походила на маленького тощего трубочиста с опалёнными волосами и ресницами, а в левом плече была дырка от пули. С почерневшего лица на меня смотрели огромные испуганные глазищи, но она даже не ойкнула ни разу, пока я её перевязывал, разорвав рубашку, только скрипела зубами и неловко прикрывала едва наметившуюся грудь. А теперь — посмотрите-ка на неё…

Лика, стоя на нижней ступеньке крыльца, обхватила рукой бычью шею Бобела и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку. Бобел тоже засмущался, и у него вдруг мелко задрожала нижняя губа.

Наверное, когда-то у него была семья. А может, и дочь, на Лику похожая…

Тотигай просунулся в первые ряды и требовательно ткнул Лику носом в живот.

— Привет, Тотигай! — улыбнулась она.

— Элф зажал для меня почти все лепёшки, которые ты прислала в последний раз, — тут же наябедничал кербер. — Выделил какие-то жалкие крохи.

— Он врёт, — авторитетно сказал я. — Лика, ты ведь не поверишь этому крылатому прохвосту?

— Бедный Тотигай! — печально сказала Лика. — Тебя опять морили голодом! Но не плачь, сейчас всё переменится. Давайте, заходите в дом.

— Я тут пройдусь, — буркнул Бобел. — Посмотрю, как и что.

Он свалил свой рюкзак с плеч. Я тоже.

— Мясо завтра нужно закоптить, — сказал Лика, осмотрев наш груз. — А сейчас его лучше в погреб.

Мне не хотелось лезть в погреб, который мы когда-то выкопали прямо под новым домом Лики, тем более что мясо оттуда утром всё равно придётся доставать обратно. И хоть там намного прохладнее, сейчас ведь не бывает снега, который можно было бы набить в погреб по весне, устроив настоящий ледник. Так что я сказал:

— А давай прямо сегодня? Ещё не поздно.

— Давай.

Я отвязал от рюкзака Бобела притороченную к нему лосиную шкуру, которую предстояло засолить, и мы перетащили почти всё мясо в коптильню. Это был просто сруб из вершинника с печкой, дымоход в которой перекрывался заслонкой. Сухие черёмуховые дрова лежали под навесом снаружи. Быстро разделав крупные куски на ломти нужного размера, мы насадили их на крючья и развесили на протянутой под потолком в несколько рядов проволоке. Подождав, пока дрова разгорятся, подбросили сверху ещё и перекрыли дымоход.

— Как много, — сказала Лика, бросив взгляд под потолок, прежде чем закрыть дверь. — Вы должны погостить у меня подольше в этот раз. Или забирайте половину с собой. Мне одной столько не съесть.

— Отдашь собакам, — сказал я. — Мне просто везло сегодня. Сначала оленя спугнул, а потом попалась эта лосиха. Две удачи за один день. Жаль, что так бывает не всегда. Но уж убить только половину лося — это ещё никому не удавалось.

— Да! — развеселилась Лика. — Точно!

— Поэтому, когда я вижу лося в удобном месте, я убиваю его целиком, — продолжал я, тоже улыбаясь. — А ты что делаешь?

— То же самое. А потом отдаю собакам, — вздохнула Лика. — Но мои собаки могут и сами о себе позаботиться. А баловать их вредно.

Я занялся шкурой, а Лика ушла в дом. В пригоне замычала корова. Два Ликиных пса, прекрасно понимавшие, когда их присутствие необходимо, а когда нет, так ни разу и не показались с момента нашего прихода.

Наконец вернулся Бобел. Судя по времени его отсутствия, он обшарил каждую пять вокруг фермы на площади в десяток квадратных километров. Он и так всегда осторожен, но в гостях у Лики становится просто параноиком. Если прибавить сюда собак, Тотигая, меня и Хака, не успевшего ещё уехать далеко, то выходило, что ферма Лики сегодняшним вечером была самым охраняемым объектом на всей нашей Старой территории.

Пирушка, которую закатила для нас Лика, затянулась до глубокой ночи. Ей непременно хотелось поговорить со всеми вместе и каждым в отдельности. Общение несколько осложнялось тем, что кто-то один дежурил снаружи, и никому не хотелось оставаться там надолго.

Конечно, новый дом Лики, в отличие от старого, был выстроен по всем правилам: он стоял на пригорке, защищённый с тыла отвесным скалистым склоном. Все хозяйственные постройки располагались так, что из одной в другую можно было пройти не попав под обстрел снаружи. Впереди лежал просторный выгон, свободный от деревьев и кустарника, а траву на нём постоянно подъедала скотина. Там и здесь на выгоне мы вкопали щиты в две доски шириной, с крупными белыми цифрами, обозначавшими расстояние в метрах. Другие щиты, низкие и широкие, мы сплошь замазали белым, и Лика не забывала следить за тем, чтобы не облезла краска. Спрятаться за щитами было невозможно, поскольку их легко пробивали пули. Зато человек в доме, зная расстояние до всех щитов, мог расстрелять любую движущуюся мишень даже в кромешной тьме, поскольку атакующие рано или поздно засветились бы на белом фоне.

Кроме этого, вокруг дома и в нём самом нападавших поджидало ещё несколько сюрпризов. Однако мы не хотели рисковать. Когда ты сидишь в комнате, пусть и слабо освещённой, тебе потребуется время, чтобы глаза привыкли к темноте. Другое дело часовой, затаившийся снаружи. Он сможет вступить в бой сразу.

Так что кто-то из нас троих попеременно находился на улице. В конце концов Лике это надоело, и она вытащила скатерть во двор, постелив её прямо на земле. Еда не станет хуже оттого, что её плохо видно, сказала она, и мы все с нею согласились. А для Тотигая степень освещённости его миски вообще значения не имела.

Вокруг стояла тишина. Скотина давно заснула. Сейчас везде тихо: шуметь после Проникновения оказалось нечему, разве что ветру. Пока рувимы не наложили заклятие на технику, люди ещё умудрялись создавать немало шума и после того, как встали заводы, поскольку в Новом мире безопаснее всего было передвигаться на танках, бронетранспортёрах или, за неимением лучшего, на армейских грузовиках и джипах. Но вот уже много лет самыми громкими звуками были далёкие или близкие выстрелы да стук конских копыт.

Я позволил себе расслабиться и перестал отлучаться от своей тарелки. Только Бобел изредка вставал, потягивался своим огромным телом и нырял в темноту, вскоре возвращаясь обратно. Один из Ликиных псов застенчиво приблизился к скатерти. Внушительные формы мрачного волкодава, если сравнить его с кербером, показались бы скромными, почти изящными. Он упёрся осуждающим взглядом в разомлевшего от сытости Тотигая, и тот отвернулся в сторону, виновато ворча себе под нос. Белевшее в темноте лицо Лики строго нахмурилось, но потом она сжалилась и, забрав у кербера миску, с горой навалила в неё остатков от нашей трапезы. Пёс громко фыркнул, и тут же рядом с ним появился второй, очень похожий на него.

— Ну и чего вы сюда припёрлись оба? — заругалась на них Лика. — Марш, марш отсюда! Вон туда! — И она сама двинулась в указанном ею направлении.

— Ещё много всего осталось, — сказала она вернувшись. — Хоть бы Хак заглянул, раз он близко.

— Он знает, куда мы направились и что несли с собой, — ответил я. — Копчёная лосятина будет готова не раньше чем дня через два. Вот тогда он и появится.

— А ты никогда не думал осесть, Элф? — спросила Лика. — Просто остановиться и жить на одном месте?

Я неловко заворочался на земле. Не люблю я такие разговоры.

Вот зачем она сейчас это сказала? Можно расценить как намёк, что мне надо остаться здесь, с ней, но я не мастак разгадывать всякие там намёки. Я и так не знаю, как мне с Ликой себя вести, а если полезу к ней, а она мне даст от ворот поворот, так я же со стыда помру на месте. Да и не полезу я, она мне как младшая сестра. Она же ещё, фактически, ребёнком была, когда мы с ней встретились впервые. Мало ли что теперь она выросла — мне бы и в голову не пришло смотреть на неё так, как я смотрю на других женщин… Нет, не то. Конечно, я не могу не видеть… Чёрт, естественно, я именно так и смотрю на неё сейчас, а не должен бы; давно так начал на неё посматривать — значительно раньше, чем следовало. Но я никак не могу отделить сегодняшнюю высокую статную девушку от худенькой девочки, которую когда-то перевязывал на залитой кровью траве, прислонив спиной к туше застреленной бандитами коровы. И тут же лежал её отец, которого я только что вытащил из горящего дома, и он должен был умереть через два часа; а в сотне шагов лежал труп матери этой девочки, почти разрезанный пополам автоматной очередью; а рядом Тотигай вылизывал обожжённые лапы; и я ещё не закончил перевязку, как дом рухнул, выбросив к небу тучу искр…

Ну что я могу ей сейчас сказать? «А не пора ли нам лечь с тобой в постель, крошка?»

По-другому переводить отношения с женщинами в более близкие я как-то не научился.

— Да, я же тебе подарки принёс, — пришла мне в голову спасительная мысль. — Совсем забыл, вот болван! Там, в таком чёрном пакете…

Я хотел встать, но она меня опередила:

— Сиди, сиди. Я сама принесу.

И она принесла — перевязанный шпагатом пакет и самодельную восковую свечку.

Бобел тут же появился у дома и неодобрительно уставился на пламя свечи, которая хорошо освещала и скатерть на траве, и наши лица.

— Ну что ты, Бобел? — укоризненно и виновато сказал Лика. — Это всего лишь свечка. — Он продолжал стоять, возвышаясь над ней как памятник. — Ну надоело мне всё время трястись от страха! — с вызовом продолжала Лика. — Никого ведь нет вокруг, ты уже сто раз проверил! Спокойно ведь всё?

— Вроде спокойно, — ответил он.

— Ну и не гляди тогда на меня так! Я подарки посмотреть хочу! Именно здесь, на улице хочу посмотреть!

— Да нет, я ничего, — сказал Бобел. — Смотри пожалуйста.

Лика разглядывала его с минуту исподлобья, потом разрезала шпагат и раскатала пакет на траве. Здоровый такой, с замком посредине.

— Элф, это мешок для трупов, — сказала она.

— Ну да, я знаю. Но он чистый, новый. В нём никто не лежал. — Лика взглянула на меня точно так же, как недавно на Бобела, и я поспешил добавить: — Я просто хотел завернуть всё получше, чтобы не побилось. А ты потом можешь что-нибудь складывать в него. Одежду, например. От пыли.

Лика улыбнулась и вытащила из мешка увесистый свёрток. Там были камуфляжные брюки её размера, такая же куртка и комплект постельного белья. Сейчас почти никто не спит на простынях, даже те, кто в домах живёт. Но это же здорово — на простынях спать! В одежду были завёрнуты тарелки и чайные чашки. Лика любит красивую посуду, и вообще всё красивое. Я ей однажды настоящую хрустальную люстру из города приволок. Мы её к потолку в самой большой комнате прибили. Она, понятно, не горит, но всё равно отлично получилось.

Ещё в пакете были спички, рыболовные крючки, леска и прочая мелочь, всегда нужная в любом хозяйстве.

— Зачем столько крючков? — спросила Лика.

— Продашь. Или заплатишь ими очередной взнос Хаку.

— Мог бы продать их и сам. Ты меня ужасно балуешь. Ты не обязан заботиться обо мне.

— Нет, не обязан.

Лика замолчала, перебирая вещи. Она развернула куртку, брюки, и прикинула их на себя.

— Ты приносишь больше одежды, чем я изнашиваю. У меня уже штук пять курток в запасе. И трое брюк.

— Но у тебя же дом есть? Положи, пусть лежат. Не за плечами же их таскаешь.

— А если я растолстею?

Я бегло окинул взглядом её фигуру. То есть хотел так сделать. Совсем бегло не получилось.

— Не растолстеешь. У тебя комплекция не та.

— А если забеременею?

Я покраснел как перезрелый помидор, проклиная проклятую свечку. Бобел прав — зажигать огонь и потом сидеть возле него слишком опасно.

— Вот ещё ботинки, — сказал я, доставая из мешка свёрток поменьше. — Можешь не мерить — подойдут. Только высыпи из них патроны. Набил для экономии места.

— Послушай, Элф, — задумчиво сказала Лика, и взгляд у неё стал мечтательным. — А ты можешь в следующий раз принести из города платье?

— Платье?.. — удивился я. В платьях у нас ходили разве что проститутки, да и то когда на работе.

Не то что бы женская одежда совсем вышла из использования, но ведь платья и юбки ужасно непрактичны. Они цепляются за кусты, комары искусают все ноги, а когда понадобится, к примеру, вскочить в седло…

— Ну да, платье, — подтвердила Лика. — В следующий раз я могу не отсылать скотину и овощи с обозом. Договорюсь с Козлятником, чтоб прислал работника присмотреть за фермой, и сама поеду в Харчевню. И мы танцевали бы с тобой в общем зале… Или я буду надевать платье, когда вы приходите в гости. После того, как ты в прошлый раз принёс мне эти журналы… Там все девушки в платьях.

— Ладно, попробую поискать, — сказал я неуверенно.

Мне доводилось таскать всякую чисто женскую одёжку девчонкам из Харчевни, но они всегда точно объясняли, что им нужно. А их клиентам обычно требовались такие журналы, где девушки без платьев.

— Ты только разные хламиды не бери, — заторопилась куда-то Лика. — Я хочу по фигуре. Надо знать объём груди, бёдер и талии, но у тебя ведь хороший глазомер?

Она встала и покрутилась из стороны в сторону, положив руки на талию, давая мне возможность всё оценить. Она, чего доброго, могла и футболку задрать, чтобы я потом размер груди не перепутал, поэтому я поспешно сказал:

— Да я несколько принесу. А ты потом выберешь. Набью целый тюк и повешу его на Тотигая. Пусть отрабатывает лепёшки.

При мысли о том, что его заставят тащить с самого города тюк с женскими платьями, кербер приподнялся на передних лапах, а из его горла вырвался возмущённый рык. Но протестовать в присутствии Лики он не посмел.

— Тотигаюшка, ты прелесть! — восхитилась Лика, принимая его реакцию за готовность ей удружить и приседая возле него на корточки.

Кербер угрюмо посмотрел на меня из-за её плеча. Я в ответ злорадно ухмыльнулся и сделал в его сторону оскорбительный жест средним пальцем.

Бобел подошёл к нам и тяжело опустился на землю.

— Я всё-таки притушил бы свечку, — сказал он. — Неспокойно мне от неё.

Я с радостью согласился.

— Элф мне пообещал в следующий раз платьев принести! — похвалилась Лика.

Бобел глянул на неё, и его каменное лицо смягчилось.

— Да, мы обязательно принесём, — сказал он, после чего судьбу Тотигая можно было считать окончательно решённой.

Я потянулся к свече. Конечно, я не параноик, вроде Бобела, просто мне не хотелось, чтобы Лика видела моё лицо в том случае, если ей снова вздумается завести разговоры об оседлой жизни, беременности и объёме своей груди.

Глава 12

Когда мы на ферме, то Лику ночью дежурить не пускаем. Ей и так хватает беспокойства, пока она здесь одна, а это почти всегда. Я часто воображал себе, как это бывает. В доме темно, а на постели лежит девушка. Под рукой оружие. Постоянно в одежде и в обуви. Разуться, чтобы отдохнули ноги, можно только когда не спишь и уверена, что поблизости никого нет.

Тяжёлые ставни на окнах закрыты изнутри. Через бойницы слышно всё, что происходит снаружи, но несколько раз нужно проснуться, встать и обойти ферму. На месте ли обе собаки — или уже подыхают с перерезанным горлом? Не беспокоится ли скотина? Не переступает ли нервно лошадь, почуяв приближение чужих?

И так ночь за ночью, год за годом.

Но вот, наконец, короткая передышка.

Сначала сторожил Бобел, потом его сменил Тотигай, следом я, а всего мы сменились по два раза. Хватило бы одного Тотигая, дремлющего у крыльца, и Ликиных псов, но мы всегда устанавливаем настоящие дежурства, когда здесь. Для Лики. Пусть она ни о чём не беспокоится и выспится как следует. И она спала до позднего утра без перерыва. Разувшись и раздевшись. На новых простынях, что я принёс для неё.

Свою вторую смену я добивал на рассвете. Выгон от дома отделяла не ограда из жердей, а стена из брёвен, уложенных промеж попарно вкопанных в землю столбов. За стеной можно было свободно перемещаться полусогнувшись по всей её длине или вести огонь из любой точки через бойницы, и стрелка не смог бы достать даже снайпер, засевший на верхушке самого высокого дерева на той стороне выгона.

Сейчас, устроившись у одной из бойниц, я как раз от нечего делать рассматривал эти самые деревья через оптический прицел своей винтовки. Люблю я её — может, даже излишне к ней привязан. Большинство предпочитает автомат Калашникова, который доказал свою надёжность в Новом мире точно так же, как и в прежнем. Для большой драки он просто незаменим, но почти все мелкие стычки в мехране начинаются и заканчиваются на больших дистанциях, а из «калаша» вести прицельный огонь на тысячу шагов и больше просто невозможно.

Воевать-то приходится в основном с яйцеголовыми, и если ты заметил ибогала издалека, а только так и стоит себя вести, то лучше сразу его и пристрелить. Он ведь не станет тебе милее, когда подъедет ближе.

Их разрядники бьют как раз на тысячу шагов, после чего сгусток энергии рассеивается и большого вреда причинить не может. Поэтому нукуманы тоже поголовно влюблены в снайперские винтовки земного производства. Мой старый друг Орекс никогда не расстаётся с В-94, сделанной под штатный пулемётный патрон. Она и в сложенном состоянии длиной целых сто десять сантиметров, а в боевом — сто семьдесят, зато стреляет на два километра. Свою первую В-94, когда на её прикладе не осталось места для зарубок, каждая из которых символизировала собой дохлого ибогала, Орекс повесил на стене в спальне своего старшего сына. «Пусть это послужит ему уроком, — сказал он. — Предвечный Нук незаслуженно милостив ко мне — обычно воины Бога столько не живут. Но разве это не повод вдохновить мальчишку на подвиги?»

Сейчас у него другая винтовка — точно такая же. Но зарубки он стал делать помельче.

От размышлений меня отвлёк Тотигай. Он вышел из дому, огляделся, широко зевнул и сладко потянулся, вонзив в землю длиннющие когти. Потом потянул передние лапы на себя, выворотив из лужайки перед крыльцом здоровенный кусок дёрна, и направился ко мне.

— Я хочу есть, — заявил он, укладываясь рядом.

— Господи, а когда ты не хотел? Но если разбудишь Лику по этой причине, Бобел стукнет тебя кулаком. После чего похоронит лепёшку из кербера в той могилке, которую ты только что выкопал у крыльца. Будешь галету?

Он сказал, что будет, и поинтересовался, когда я перестану задавать ему глупые вопросы. Вытащив из нагрудного кармана одну красненькую, я потёр её как следует между пальцами, после чего поставил перед Тотигаем ибогальскую тарелочку с куском чего-то мясного и сложным гарниром.

— Яйцеголовые — мерзавцы, конечно, — сказал кербер, с умилением глядя на еду. — Но вот что касается жратвы, тут им равных мало.

Поглядел я на него — и достал вторую красненькую с голубой вместе. А что ещё делать на отдыхе? Ешь да спи.

Мы пробездельничали весь день. А под вечер на ферму ворвались рейнджеры Хака на полузагнанных лошадях.

— Плохие новости, — сказал Хак, слезая с коня. — Сегодня утром на Харчевню напали яйцеголовые. Мы вчера добрались туда далеко за полночь — хотели узнать новости. Вот и узнали!.. Не успели толком заснуть, как вдруг — общая тревога! Я вылетел наверх, на террасу, что над первым уровнем. Присел за парапетом, пытаюсь пристроить винтовку в бойнице. Вместе со мной выскочили ещё человек сорок и ночевавшие в Харчевне нукуманы. Беджер орёт диким голосом, командует и разгоняет по местам пулемётчиков, а из-за Границы — ты же знаешь, Элф, она там в двух шагах! — появляются и появляются всё новые всадники на кентаврах… Я схватил бинокль, смотрю — как из ниоткуда! Впервые я видел, как такой большой отряд атакует прямо через Границу. Эффект, я тебе скажу, потрясающий. Воздух у земли колышется, идёт мелкой рябью, и прямо из пустоты возникают летящие галопом…

— А дальше? — перебил я Хака. Тоже хорошо представлял себе, что это было за зрелище, когда войско ибогалов на кентаврах вырвалось на всём скаку из-за невидимой Границы.

— Отбили мы их, конечно, — ответил Хак, чуть успокаиваясь, но было видно, что собственный рассказ живо напомнил ему недавно пережитое. — Они рассчитывали, что мы не успеем закрыть ворота. Так бы оно и вышло, но Беджер приказал опустить плиты, не дожидаясь пока войдут все те, кто ночевал на улице. Стоявшие лагерем ближе всех к Границе караванщики первыми открыли огонь, но были смяты отрядом кентавров, которых яйцеголовые пустили вперёд без всадников. Потом уже и мы начали стрелять… Ну, при закрытых воротах Харчевню не возьмёшь. Ибогалы потеряли до пятидесяти своих и столько же кентавров. Мы — всех, кто остался снаружи, и ещё шестерых подстрелили на террасе и сквозь бойницы первого уровня. Восемь человек и один нукуман оказались ранены отравленными стрелами кентавров, и сейчас, должно быть, уже мертвы. Итого — больше сорока трупов с нашей стороны. Чертовски много, если учесть, что мы сражались из укрепления. Но ты же знаешь, каковы их разрядники, а ибогалы палили из них без перерыва — весь первый ярус был в синем огне, я чуть не ослеп, да и другие тоже. Яйцеголовые откатились в сторону, попутно растоптав лагерь поводырей разгребателей, но там уже никого не было — поводыри успели отступить в рощу, что сразу за лагерем. Уходить обратно через Границу ибогалы не рискнули, двинулись на север и сейчас стоят в четверти дневного перехода от Харчевни. Неизвестно, куда пойдут дальше. Вот я и решил сразу начать объезд, всех предупредить. Имхотеп кликнул добровольцев и тоже послал гонцов во все стороны.

— Отдохнёте здесь ночь? — спросила Лика.

— Нет, поедем, — ответил Хак. — Сейчас разделимся и заночуем на фермах у Козлятника и Погремушки. Эх, лошадей бы сменить, так ведь у тебя только эта престарелая кобыла, да, Лика?

— Тогда еды возьмите, — предложила она. — Патронов надо?

— Патронами запаслись в Харчевне. А еду — давай, и побольше, сколько не жалко. Я тебе потом зачту.

— Да брось ты, — отмахнулась Лика. — Какие могут быть зачёты в таком положении?

Когда рейнджеры уехали, ко мне подошёл Тотигай.

— Это из-за Книги, — пробурчал он так тихо, чтобы его услышал только я. — Ибогалы думали, что она в Харчевне.

— Да что ты говоришь, мудрец крылатый? — зло процедил я.

— И если люди узнают, что именно мы приволокли её на Старую территорию… — настырно продолжал Тотигай, но я его остановил:

— Можешь не продолжать. Ясно, что Книгу нужно убирать отсюда, и дело тут не во всенародном гневе. Вопрос только в том, когда мы выступаем — утром или сейчас.

— Сейчас, трофейщик, сейчас. У нас всего с собой достаточно. Забираем Книгу — и прямиком в Субайху. Получаем пять тысяч галет…

— Неправильный план, — возразил я. — Забираем Книгу и уходим на Додхар. Так вернее.

— Ты спятил?!? — взвыл Тотигай. Лика и Бобел, сидевшие на крыльце, недоумённо посмотрели на нас, и кербер понизил голос: — Хочешь и дальше с нею таскаться после того, что произошло в Харчевне?

— А ты бы хотел, чтоб то же самое случилось в Субайхе?

— Умники отобьются. Их там целый миллион. Или одним миллионом умников станет меньше, что тоже неплохо.

— Побойся Бога, Тотигай, — сказал я. — Или, вернее сказать, Предвечного Нука. Ты всё же о моих соотечественниках говоришь.

— Я не верю в Нука! У керберов свои боги. Я верю…

— …в толстую пачку галет, — вставил я.

— …в то, что у нас будут крупные неприятности, если мы не отделаемся от Книги, — закончил Тотигай.

— Но от платы за неё отказываться не хочешь, верно? Вот что мы сделаем. Вы остаётесь на ферме, что неплохо для Лики. Я иду за Книгой. Мне надо ещё раз встретиться с Имхотепом. И если он скажет, что отдать Книгу умникам — это хорошая мысль, я отдам. Не забыв предупредить их, что это такое. Возможно, они сбавят цену за неё, но, скорее, увеличат. Ты что, не понимаешь, чего мы лишили яйцеголовых? Энергии для их разрядников, а это значит — вообще всего. Их лучевые трубки никуда не годятся на расстоянии свыше пятидесяти шагов, большие излучатели сдохли вместе с кораблями. Да нукуманские ребятишки их из рогаток перестреляют.

— И мы все заживём счастливо, — закончил Тотигай. — Знаешь, Элф, иногда ты бываешь на удивление туп. Я слышал весь ваш с Имхотепом разговор в общем зале. Он сказал, что яйцеголовые давно научились делать Вместилища Силы. Ещё до выращивания разрядников. И уж будь спокоен, наверняка наделали достаточно. А самое главное — разве Имхотеп говорил, что Книга одна?

Я опешил.

— Нет, но…

— Он такого не говорил. Он только сказал, что это Ключ от Колесницы Надзирателей. Один Предвечный Нук знает, сколько Колесниц всего, и Ключей должно быть столько же.

— Ты только что не верил в Нука, — возразил я, чтобы скрыть своё замешательство.

— Почему же… Я охотно верю в него, когда мне удобно.

Нет, всё-таки в сообразительности керберам не откажешь, не зря они такие головастые. И если б их мысли не вращались постоянно вокруг жратвы наподобие водоворота, из них вышел бы толк.

— Тогда мне тем более нужно увидеться с Имхотепом, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Тотигай. — Но я на ферме не останусь. Бобел тоже не захочет оставаться, не надейся. Смотри, он уже собирается.

Действительно, Бобел вытащил на улицу наши рюкзаки. Таким образом, вопрос «когда выступать» был уже решён им в одностороннем порядке.

— Мы знаем, что нашествия яйцеголовых на Старую территорию не будет, — заметил Тотигай. — Они отдохнут после боя у Харчевни, унюхают Книгу и направятся туда, где ты её спрятал. Пусть Хак ставит на уши фермеров — учебная тревога им не повредит. Но Лику нам охранять нет смысла.

— Но Имхотеп тоже послал гонцов. Зачем бы он стал суетиться? — Мне хотелось подыскать возражения посерьёзнее, но их не нашлось.

— Наверно, он думает так же, как и я, — сказал Тотигай. — Больших набегов не было давно, и все расслабились. А не надо.

Мы пошли к крыльцу. Лика поднялась навстречу. Она уже всё поняла, однако спросила:

— Вам нужно идти, да?

— Как видишь. Не думай, что мы тебя бросаем. Яйцеголовые не придут сюда.

— Почему? Ты что-то знаешь?

— Долго рассказывать. Но они не придут. И если Хак опять предложит сделать тебе зачёт за провизию, ты не отказывайся.

Лика посмотрела на меня, но не стала расспрашивать дальше, решив быть практичной:

— Там ещё полно лосятины, Хаку я отдала не всё. Она не дозрела, ну да ладно.

— Оставь… Оставь себе. Когда Хак всех объедет и вернётся, он здорово проголодается.

— А ты вернёшься, Элф?

— Конечно. И платья принесу тебе, как обещал.

Бобел сходил в дом, вышел и оглядел двор, проверяя, не забываем ли мы чего. Тотигай перепрыгнул через бревенчатую стенку на выгон и затрусил к воротам на противоположной стороне. Лика подошла совсем близко, и теперь стояла запрокинув голову, глядя мне в глаза.

— А ты когда-нибудь вернёшься для того, чтобы остаться? — спросила она.

В другое время я бы опять смутился, однако сейчас мы уходили, и чёрт его знает, что ждало нас впереди. Поэтому я просто ответил:

— Не знаю. Но я точно вернусь. Быть может, я потом снова уйду и захочу забрать тебя с собой.

— Мне не хочется бросать ферму, — сказала Лика. — Но если будешь настаивать, я пойду.

Взгляд её был серьёзным, лицо — грустным, а у меня вдруг стало очень легко на душе.

— А мне очень не хотелось бы селиться на ферме и обрастать навозом, — сказал я. — Но если будешь настаивать, я над этим подумаю.

Глава 13

До ущелья мы добрались ещё затемно. Чтобы не переться по нему впотьмах, сделали короткий привал. Как только рассвело, пошли вверх по реке и вскоре увидели вросший в землю дом и родник за ним. Всё так же тонкой струйкой стекала из трубы в бочажок вода. Рядом с родником на большом камне сидел Имхотеп.

Почему-то я не очень удивился, увидев его здесь.

Он пришёл не налегке. Рядом лежал старый, потёртый вещмешок и два моих разрядника.

— Мне пришлось нарушить неприкосновенность твоего жилища, Элф, — сказал он. — Надеюсь, ты не в обиде.

— Комната всё равно принадлежит тебе, хоть я её и занимаю. И я задолжал за неё немалую сумму.

— Вряд ли мы можем сказать, что нам действительно что-то принадлежит в этом мире, — отозвался Имхотеп. — Ещё я принёс все твои галеты. Они пригодятся в дороге. Вот, возьми. — И он протянул мне свёрток.

— Как раз столько я тебе и задолжал.

— Ты мне ничего не должен. Но я хочу, чтобы ты, когда достанешь Книгу из тайника, сразу же попробовал использовать её.

Я посмотрел на ибогальские пушки. Здесь, в лесу, прислонённые к валуну, они выглядели ещё более нелепо, чем когда-либо раньше. Незнакомый с ними человек мог бы подумать, что это всего лишь два диковинных растения-близнеца.

Я слишком устал после ночного перехода, чтобы тратить слова даром, поэтому просто полез вверх по склону к пещере. Спустившись обратно, присел рядом с Имхотепом и взял в руки разрядник.

— Ты говорил, что Книга улавливает мысли, — сказал я. — Ну и о чём мне думать?

— Думай о том, что надо зарядить оружие.

Действительно! О чём ещё? И как я сам не догадался-то?..

Клянусь Проникновением — только такого совета мне и не хватало. Но я стерпел и вежливо улыбнулся.

— А если не получится? — осторожно поинтересовался Тотигай.

— Тогда мы все умрём, — ответил Имхотеп.

Тотигай аж подскочил на месте.

— Ну так, может, лучше не пробовать?

Имхотеп посмотрел на него — очень лукаво, как мне показалось.

— Почему не пробовать? Ты что, не веришь в Элфа? Я в него верю. А сказал я тебе то, что ты ожидал услышать.

Тут даже Бобел разулыбался.

Я примерился и без дальнейших проволочек вставил «рукоять кинжала» в отверстие батареи разрядника. Щелчка не последовало — послышалось чмоканье, и рукоять всосало до самого перекрестья. Ещё чмокнуло — и она ушла вся.

Больше ничего не произошло.

— Думай, что нужно его зарядить, — напомнил Имхотеп.

Я занервничал. Ясно, что его нужно заряжать, а как об этом думать-то? Но не успел я толком растеряться, как сбоку на корпусе разрядника загорелся огонёк. Потом сразу — второй, третий… Восьмой. И всё это произошло значительно быстрее, чем человек успел бы сосчитать до восьми про себя.

— Я ничего не делал, — поспешил я откреститься от участия в успешном завершении операции. — Я даже не успел…

— Как видишь, успел.

— Но если всё так просто… Неужели никто не догадался?

— А многие, по-твоему, могли проверить догадку?

Наверное, я действительно слишком устал — надо же было ляпнуть такую глупость. С Книгой и разрядниками могли экспериментировать лишь умники из Утопии. Что именно они делали — никто не узнает, зато всем известно, чем это кончилось.

— И не обольщайся — пользоваться Ганум Зилар совсем не просто, — словно подслушал мои мысли Имхотеп. — Надо быть чистым сердцем или обрести такую чистоту многими трудами.

— Поздравляю, трофейщик, — сказал Тотигай. — Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога.

Мне горячо захотелось шарахнуть его разрядником по хребту. Он это почувствовал и отошёл подальше. Бобел безучастно смотрел на нас, и на его лице не отражалось ни единой мысли.

— Что-то я не замечал за собой никаких прекрасных душевных качеств, — сказал я.

— Совсем неважно, что сам человек думает о себе, — ответил Имхотеп. — Важно то, каким его видит Всевышний.

— Ты в него веришь?

Имхотеп только усмехнулся.

— Нет, Элф. Я верю в то, что есть на самом деле.

Меня одолевало слишком много противоречивых чувств, чтобы я захотел сейчас включиться в игру «правильный вопрос — правильный ответ» и выяснять особенности веры Имхотепа. В конце концов, если Всевышнему по душе умение человека делать гадости любому встречному, тут же забывая об этом, то моя сердечная чистота почти идеальна. Я вытащил Книгу из одного разрядника и воткнул её во второй. Снова послышалось чмоканье, и на сей раз огонёк на индикаторе загорелся почти сразу. Второй, третий… Восьмой. По числу миров Обруча.

— Хорошо, — сказал я. — И что мне теперь делать? Открыть передвижной бизнес по реанимации пустых разрядников?

— Ты можешь так поступить, — сказал Имхотеп. — Но ибогалы не оставят тебя в покое. И некоторые другие — тоже, — добавил он, не уточняя, кто именно. — У тебя только два пути: или как можно быстрее избавиться от Ганум Зилар или так же быстро найти Колесницу Надзирателей.

— Она что — реально существует? — заинтересовался я.

— А почему нет? Ключ от неё ведь существует и ты держишь его в руках, — терпеливо пояснил Имхотеп. — Вещи, созданные по законам Первого Времени, очень долговечны.

— И на кой она мне?

— Это ты должен сам для себя решить. У кораблей Надзирателей есть множество необычных свойств, которых ты не поймёшь, сколько бы я ни объяснял. Но кое-что, думаю, тебе будет понятно уже сейчас: заклятие рувимов на них не действует. Они могут летать.

Ошарашив меня такой новостью, Имхотеп поднялся с камня.

— Яйцеголовые встали лагерем в половине дня пути от Харчевни, на Старой территории. Нам нужно пройти мимо них и уйти на Додхар.

— Нам?

— Я иду с вами.

Я посмотрел на его вещмешок. Похоже, Имхотеп собирался в путь всерьёз.

— Давай я понесу, — предложил Бобел и, не дожидаясь разрешения, сунул мешок в свой рюкзак. — Мне не тяжело, — пояснил он на случай, если бы мы в этом усомнились.

— Я пока не очень въехал в ситуацию, — признался я. — Если захочешь, объясни мне потом подробнее.

— Потом — да. Если захочу…

Имхотеп засмеялся негромким старческим смехом и направился вниз по тропе — к выходу из ущелья. Мы последовали за ним, и я подумал, что ему, может быть, не семьдесят лет, как на вид, а целая тысяча.

И ещё я был донельзя рад, что он с нами.

Нечего было и думать нести Книгу обратно тем же путём, каким она попала в ущелье. Поэтому мы свернули и долго шли вдоль Границы в сторону Харчевни. Затем ещё раз свернули и пошли на восток. Мне хотелось выяснить подробнее, как именно яйцеголовые отслеживают Книгу и её путь, однако я не решался беспокоить расспросами Имхотепа. Он, чего доброго, подумает, что я превратился в болтуна и любопытника. Но вскоре не выдержал и опять пристал к нему — с другим:

— Много ли у яйцеголовых Вместилищ Силы?

— Не очень много, — сказал Имхотеп. — До Проникновения в большом их числе не было нужды, а теперь ибогалы потеряли возможность делать новые. Ты заметил, что они в последнее время без конца гоняют по мехрану усиленные конвои, у которых ничего нет под охраной? Разрядники выращивают повсюду, а Вместилищ не хватает, и они вынуждены перевозить их из одного места в другое. Не каждый их город, не каждая крепость и не всякий отряд, выступающий в поход, имеет собственное Вместилище. И, конечно, сами Вместилища тоже требуется иногда пополнять, а для этого нужна Ганум Зилар. Однако даже после её потери энергии у ибогалов хватит надолго.

Бежавший рядом с нами Тотигай повернул ко мне голову и оскалился в довольной керберской улыбке. Проигнорировав его, я снова обратился к Имхотепу:

— А Книга — она одна или их несколько?

— Сперва их было несколько. Но неизвестно, где находятся другие.

Тотигай оскалился ещё шире. Я не выдержал и чувствительно ткнул его в бок стволом винтовки.

— Дай угадаю, — сказал я Имхотепу. — Их должно быть восемь? По числу миров Обруча и Колесниц Надзирателей?

Имхотеп отрицательно покачал головой:

— Нет. Не стоит понимать нукуманские сказания слишком буквально. Кораблей у Надзирателей было больше, чем мифических Колесниц в «Слове Бога».

Тотигай презрительно фыркнул в мою сторону, показывая своё отношение к моей глупости, и вид у него стал совершенно невыносимым. Я приготовился ткнуть его покрепче, чтобы не зазнавался, но он ловко уклонился и убежал вперёд.

Хотелось бы мне знать, откуда у Имхотепа все те сведения, которыми он так щедро меня потчует. И я спросил напрямую, не давая себе времени подумать:

— Ты кийнак?

Вопрос был слишком в лоб. Однако Имхотеп не рассердился. Он лишь внимательно посмотрел мне в глаза и спросил:

— Если и да, то это для тебя что-нибудь изменит?

— Вряд ли.

— Может, тебя раздражает окружающая меня таинственность?

— Нет. Клянусь Проникновением, я никогда не лезу в чужие дела, пока они не мешают моим.

— Тогда зачем спрашиваешь?

А вот действительно — зачем? И я спросил о другом:

— Что такое Колесницы Надзирателей?

— Машины для перемещения в пространствах.

Я подумал, что Имхотеп оговорился, хотя он никогда не оговаривается, и уточнил:

— Космические корабли?

— Нет. Космический корабль может летать только в одном пространстве. А Колесница Надзирателя способна перемещаться повсюду.

— То есть…

— Да, на таком корабле можно странствовать по всему Обручу и летать в космосе любой его вселенной.

Выданная Имхотепом информация настолько сбила меня с толку, что я замедлил шаг и отстал от него. Имхотеп же продолжал идти не ломая ритма. Ещё дальше впереди покачивалась отягощённая рюкзаком спина Бобела. Я неожиданно вспомнил про оставленного в Харчевне Генку Ждана. Он не задумываясь отдал бы правую руку за то, чтобы присутствовать при нашей с Имхотепом беседе. Что-что, а трепаться о космосе он любил больше всего, и всё говорил, как они там, в Субайхе, вскоре найдут способ оживить один из летающих початков ибогалов, снабдят его надлежащей защитой от космических излучений и рванут на нём к звёздам. Я сначала пытался охладить его пыл замечаниями о том, что существуй подобный способ, так яйцеголовые уже давно сами наладили бы свои машины, не дожидаясь умников; что они и в лучшие времена в космос почти не летали; что нам вывести их корабли на орбиту не легче, чем поднять в воздух собственные самолёты; что заклятие рувимов — это тебе заклятие рувимов, так твою так, и нечего попусту фантазировать, но Генка не унимался. А подкинь ему кто идею о кораблях для перемещения в пространствах…

Впереди послышался треск веток и предупреждающий рык Тотигая. Бобел поспешно отступил в заросли, выставив перед собой пулемёт, Имхотеп словно растворился в воздухе, а я остался как дурак на тропе, — правда, успел вскинуть винтовку, на которую секунду спустя и налетел не к месту помянутый Генка Ждан.

Он был такой же тощий и взлохмаченный, как всегда, но теперь ещё задыхающийся от долгого бега и весь расцарапанный ветками.

— Элф! — крикнул он, отступая от меня на шаг и хватаясь за ушибленную грудь. — Как я рад тебя видеть!

— А я тебя — нет! — отрезал я, недовольный своей замедленной реакцией. — Откуда взялся?

Имхотеп спокойно вышел из-за дерева, за которое встал, чтобы его не сбили с ног. Бобел и Тотигай тоже были снова на тропе. Генка поморщился, перевёл дыхание и пояснил:

— Имхотеп мне сказал, что ты не вернёшься в Харчевню. Я хотел по-тихому уйти в Субайху, но нарвался на попрыгунчиков. Они были чертовски злы на тебя за то, что ты искалечил Прыгуна, да ещё они потеряли четверых в схватке с яйцеголовыми. И тут я им попался на глаза. Они меня, конечно, сразу вспомнили. Еле унёс ноги… Они где-то недалеко, только недавно отстали… А где Тотигай?

Генка обернулся, но первым заметил не кербера, а Имхотепа, — да так и остолбенел. На лице его было написано нечто, напоминавшее священный ужас. Я быстро оглядел Имхотепа — рога у него, что ли, на лбу выросли? Но рогов не заметил и перевёл взгляд на Генку:

— Что такое?

— Да нет, ничего, — сказал Генка, беря себя в руки. — Просто удивительно…

— Что тебе удивительно?

— Да нормально всё, только убегался я. Просто удивился, что Имхотеп здесь. Он ведь никогда из Харчевни не отлучается.

— Э-э, да ты, брат, не в себе. Далеко ли попрыгунчики?

— Не знаю точно. Но какое-то время не слышал их за собой.

Тотигай уже скрылся в зарослях — пошёл на разведку. Я подозвал Бобела, развязал его рюкзак и вручил Ждану один из ибогальских разрядников.

— Ого, полный! — восхитился Генка, взглянув на индикатор.

— Не радуйся слишком, я тебе его каждый день заряжать не буду, — сказал я, думая о своём.

— А ты что — умеешь их заряжать? — снова вытаращился Генка, но теперь уже на меня.

— Я и говорю — не смогу его тебе зарядить! — прошипел я, злясь на себя за оплошность.

Не люблю я врать. А ещё не люблю умников, которые только что ушли от погони, дышат со скоростью спасшегося от коршуна воробья, но продолжают цепляться к каждому слову. Генка внимательно поглядел на меня, и я понял, что он мне до конца не поверил.

— Ну, чего вылупился? — свирепо осведомился я. — Ты на нас только что навёл банду попрыгунчиков! Вот привяжу тебя сейчас к дереву с муравейником под ним и оставлю петь сладким голосом. А мы без помех уйдём своей дорогой, когда они все к тебе сбегутся.

— Да ты что, Элф? Я что — специально? — возмутился Генка, забывая про разрядник, чего я и добивался.

Вскоре появился Тотигай.

— Они чуть в стороне от нас, — доложил он. — Не более двух тысяч шагов. Прочёсывают лес.

Был полдень. Мы находились между Харчевней и отрядом яйцеголовых — ближе к Харчевне, и до Границы оставалось совсем немного. Но в этом месте к ней со стороны Старой территории примыкал лес, и близость Границы никто не смог бы определить даже с десяти шагов. Такие места обожают работорговцы, отлавливающие неосторожных путников, но выбора не было.

— Мы сможем обойти попрыгунчиков по этой тропе? — спросил я Тотигая.

— Пожалуй. Если они не сменят курс.

— С чего бы им? Они идут по Генкиным следам.

— А потом пойдут по нашим.

— Ну и хрен с ними. Главное, до мехрана добраться, до лавовых полей. А там отобьёмся.

Я повернулся к Ждану:

— Не позже чем через час мы будем на Додхаре. Сейчас ты с нами, а потом дуй в свою Субайху. Если нас обнаружат — рассыпаемся и всё равно движемся в сторону Границы.

Бобела мы пустили впереди в качестве ударной группы. Тотигай двинулся слева, по лесу, чтобы находиться между нами и Генкиными преследователями. Я шёл замыкающим.

К сожалению, мы и попрыгунчики находились слишком близко друг от друга и продолжали сближаться. А ещё их было по четыре человека на каждого из нас, и двое чуть раньше отделились от своих, чтобы перерезать Генке дорогу. Именно они нас и обнаружили.

Впереди послышался радостный крик, прерванный пулемётной очередью, — Бобел в таких случаях не здоровается. Ответные выстрелы свидетельствовали, что попал он не во всех, кого встретил. Я бросился вправо, стараясь набрать максимальную скорость, насколько позволяли кусты. Лес был смешанным, с густым подлеском, что нам было на руку и мешало одновременно — множество укрытий, однако невозможно двигаться быстро и бесшумно. Слева слышались боевые вопли — попрыгунчики спешили на помощь своим. Они стреляли наугад и производили слишком много других звуков — ещё их не видя, я уже знал, где находятся по крайней мере пятеро, и когда один приблизился настолько, что нас разделяли лишь чахлые заросли молодой черёмухи, я выстрелил трижды, ориентируясь на его сиплое пыхтение. Сдавленный стон показал, что минимум одна пуля попала в цель, и я пустил ещё две по тому же месту.

Генка был уже где-то далеко впереди, и я собирался последовать за ним, как вдруг едва не наткнулся на того мерзавца, которого не сумел пристрелить Бобел. Волей-неволей пришлось затаиться и стоять тихо до тех пор, пока орава попрыгунчиков не промчалась мимо, захватив с собой и того, что торчал на моей дороге. Но на беду двое остановились у трупа за черёмухой.

— Вот дьявол! — сказал один из них. — Хмырь убит.

— Глупости, — заявил второй, и я услышал звук переворачиваемого тела. — Его просто оглушило пулей. Но черепушка цела.

«Как не повезло!» — с сожалением подумал я.

— И ещё дырка возле шеи… Ага, ключицу разбило, — продолжал второй. — Перевяжи его и приведи в чувство. Потом догоняйте, оба.

И он попёр через кусты, хрустя ветками словно хромой на все лапы медведь. Я пошёл в ту же сторону, надеясь, что создаваемый попрыгунчиком шум заглушит звук моих шагов, и меня не услышит ни он, ни его дружок. Так и вышло — здоровяк был уверен, что все мы драпаем где-то впереди. Поэтому когда я мимоходом навернул его прикладом по голове, это стало для него полнейшей неожиданностью. Разумнее было бы его убить, а потом вернуться и прикончить недострелённого мною в первый раз ублюдка и его санитара, но я торопился догнать своих.

Впереди время от времени начиналась пальба. Сбиться с курса оказалось бы трудно, и вскоре я вышел в тыл бандитам, идущим по следам Бобела, — он стянул на себя почти всех. Дождавшись, пока попрыгунчики спустятся по склону поросшего редким осинником холма, я открыл по ним огонь сверху. Бобел меня услышал, остановился на противоположном склоне и пошёл палить по своим преследователям, заставив их попрятаться за деревья. Но успешно скрываться от нас обоих они не могли, а тут с фланга нас ещё поддержал Генка. Несмотря на моё предупреждение, батарею разрядника он не экономил. Попрыгунчики заметались по лощине, прижатые с трёх сторон. Я быстро обогнул их по лесу справа, соединился с Бобелом, и крикнул Генке, чтобы он отходил. Вместо этого он принялся стрелять по кустам позади моей недавней позиции на склоне холма. Я оглянулся и различил в просвете между деревьями Хмыря с перевязанной головой и его приятеля, помогавшего ему идти. Ещё несколько шагов — и раненый обвис на плече сопровождающего.

— Не в того попал, — сквозь зубы упрекнул я Генку. — Надо было в другого.

Но преследователи теперь и так были отягощены тремя ранеными и оставили один труп в лощине. Мы с Бобелом пошли вперёд, надеясь соединиться с Генкой, но первым встретили Тотигая.

— Имхотеп впереди, — сообщил он. — Сказал, подождёт у самой Границы. Между ним и нами трое попрыгунчиков.

— Только трое? — уточнил я.

— Было четверо, — сказал кербер, выпуская когти и делая выразительное движение лапой сверху вниз. — Теперь — да, только трое.

— Найди Генку, и двигайте к Границе. Я пошёл к Имхотепу. Хочу ещё немного сократить численность его конвоя.

Последнее оказалось не просто. Я едва не вляпался.

Никогда не видел, чтобы Имхотеп пользовался оружием или хотя бы имел его при себе. Сейчас он тоже не стрелял, как и шедшие за ним попрыгунчики, и ориентироваться на звук я не мог. Как Имхотеп умудрялся так быстро продвигаться вперёд, одновременно не давая обнаружить себя настолько, чтобы его застрелили, оставалось загадкой. Но я понял, что он время от времени показывался бандитам на глаза намеренно, что и дало ему возможность утянуть за собой этих троих.

С одним из троицы я столкнулся, обогнув стоявшее на моём пути большое дерево, — попрыгунчик торчал по другую сторону, и будь он чуть-чуть порасторопнее, я расстался бы с жизнью. А так он меня только ранил: пуля оцарапала левый бок, а я двинул мерзавцу в рожу стволом винтовки, свалил на землю и добил выстрелом в голову.

Осталось двое. Где они, я не знал, и не собирался выяснять, хотя это и было рискованно. Однако я решил положиться на удачу, поскольку вдруг увидел впереди Имхотепа. Он стоял, глядя на меня, а потом повернулся и… исчез!

Вот она, Граница. Я пошёл вперёд, озираясь по сторонам. Лес — это не открытая местность, где заметить близкую Границу можно по многим признакам. И я не имел понятия, по какую её сторону находятся оба оставшихся попрыгунчика. Крадясь к двум приметным деревьям, между которых исчез Имхотеп, я чутко прислушивался к звукам сзади. Далеко ли Бобел с Тотигаем?.. Тут воздух качнулся, вздрогнул, и в следующую секунду под ботинками захрустел красный песок мехрана. Только что я был в прохладном тенистом лесу, и вот уже над головой солнце Додхара. Температура воздуха сразу подскочила градусов на десять.

Не давая себе времени как следует привыкнуть к яркому свету, я прищурился и побежал, петляя, к ближайшему укрытию — здоровому камню, похожему на тыкву-переросток. Оставалось лишь молиться, чтобы попрыгунчики не прятались прямо за ним. Но они перешли Границу в двухстах шагах слева. По моему камню, едва я успел за ним укрыться, защёлкали пули. Прямо впереди была скала — и я рванул к ней, пригнув голову и скача то вправо, то влево, как перепуганный заяц. Одна пуля чиркнула по прикладу моей винтовки, вторая отбила от скалы осколок, угодивший мне прямо в лоб, когда я был уже у цели. За скалой, как ни в чём не бывало, стоял Имхотеп, на лице которого застыла такая безмятежность, словно попрыгунчики и прочие двуногие гады никогда не встречались ему на жизненном пути. Торопливо кивнув, я вытер со лба кровь и полез по крутому, источенному ветрами склону наверх. Перед таким восхождением обычно надевают краги, чтобы не поранить руки об острые каменные гребни, но мои краги лежали в рюкзаке и доставать их было некогда. Ругаясь про себя, я добрался до вершины, и оба попрыгунчика, прятавшихся за камнями, оказались как на ладони. Один поднял голову, увидел меня, должным образом оценил обстановку и заорал дружку. Оба кинулись к находящейся в двух шагах Границе и скрылись за нею прежде, чем я успел выстрелить.

Едва они исчезли, всего в полусотне шагов от этого места на Додхар выпрыгнул Тотигай и вышли Бобел с Генкой. Я крикнул им, чтобы шли ко мне, и начал спускаться. Тотигай подбежал первым.

— Здорово мы их потрепали, — сказал он. — Ты пришил там одного, да?

— Повезло, — сказал я. — От такого перехода у меня всё ещё мороз по коже.

Бобел остановился у скалы, повернулся и, вскинув пулемёт, принялся палить через Границу на ту сторону. Добив остававшиеся в контейнере патроны, он достал новый и попросил:

— Прикрой, Элф. Мне ствол сменить нужно, плюётся уже.

— Я прикрою, — сказал Генка, поднимая разрядник. — У меня больше половины батареи ещё.

— А ты молодцом, там, в лощине, — признал я.

— Я не хотел убивать раненого, — смутился Генка. — Я в того, второго целился.

— Знаю. Нет, я без дураков говорю — молодец.

— Да какой молодец, — отмахнулся он. — Вы из-за меня в эту передрягу попали. Да и вообще я против убийств, сам знаешь.

— Ага. Человек человеку друг товарищ и брат. Всё согласно вашему учению. Вспоминай почаще, что эти братья хотели с тобой сотворить, и муки совести станут не так остры. Попрыгунчиков все умники в мире не перевоспитают.

Бобел уже сменил ствол и теперь задумчиво перебрасывал изношенную железку из руки в руку. Во-первых, ствол был горячим, во-вторых, Бобел был хозяйственным.

— Может, на что сгодится, — задумчиво сказал он.

— Я тебе подскажу, — усмехнулся я. — Берёшь и швыряешь его через Границу — авось попадёт кому по башке.

Бобел посмотрел на меня, его лицо-маска растянулась в улыбке, и он расхохотался. Всё ещё продолжая смеяться, размахнулся стволом на половину Додхара и швырнул — понятно, не докинул: до Границы было около трёхсот шагов.

— Ну-ка, Ген, попугай попрыгунчиков, — скомандовал я. — Пусть хорошенько прочувствуют, что их здесь ждут не дождутся.

— Наугад, вслепую? Ты говорил…

— Давай, давай. У самой земли чтоб. Разрешаю.

Ждан поднял разрядник. Нетрудно было представить себе, какой переполох наведут пятьдесят или шестьдесят маленьких шаровых молний среди мерзавцев, засевших в лесу на той стороне.

Когда Генка закончил, я выдал ему другой разрядник, а пустой сунул в рюкзак. Генка глянул на меня с подозрением. Я недоумённо поднял брови и смотрел на него в упор, пока он не отвернулся. Выкидывать разрядник только ради дезинформации Ждана мне ничуть не хотелось. Конечно, я не такой хозяйственный, как Бобел, но эти штуки нам точно могли ещё сгодиться. Осталось только выяснить, насколько быстро у них изнашиваются стволы.

Глава 14

— Сейчас попрыгунчики будут долго совещаться, кто из них должен перейти Границу первым, — сказал я. — Потом пройдут вдоль неё по меньшей мере на две тысячи шагов в сторону, чтобы я не достал их из винтовки. Потом сделают вывод, что мы могли предугадать их действия и устроить засаду, — поэтому пройдут ещё столько же, и только тогда решатся на переход.

— Сколько их осталось? — спросил Генка.

— Неважно. Всё равно слишком много для нас. От кого другого они отстали бы при таких потерях, но с нами случай не тот. Им надо отомстить, иначе вся Старая территория будет потешаться над ними. История с тобой, история с Прыгуном, а теперь ещё это… А мы все живы. Оставь они всё как есть — банде конец.

Осмотрев свою царапину на боку, я убедился, что она уже засохла. На ссадину от камня и вовсе не стоило обращать внимания. Бобела тоже куснула пуля, но рана оказалась несерьёзной.

Я здорово устал. Сказывалась бессонная ночь и беготня со стрельбой в лесу, но о привале нечего было и думать. Следовало драпать как можно быстрее и дальше. Задача облегчалась тем, что мы могли идти по прямой, а попрыгунчикам придётся с опаской обходить любую скалу и куст.

Было далеко за полдень, когда Тотигай, вскарабкавшись на утёс, торчавший из песка, словно остров в океане, осмотрелся и спланировал вниз.

— Они тащатся за нами на расстоянии в шесть тысяч шагов, — доложил он, складывая крылья. — Всего двенадцать человек.

— Кого-то они оставили с ранеными, кого-то послали в Харчевню за подводой, — ответил я.

— Бой здесь принимать нельзя, — сказал Бобел. — Они могут нас окружить.

— Я и не собираюсь. Но им не догнать нас, если продержимся до вечера.

— Если продержимся. Мы уже сейчас идём медленнее их. Они-то дрыхли всю ночь.

Воды у нас почти не было, если не считать полупустых фляжек. Большие фляги мы рассчитывали набрать перед самой Границей, но после встречи с попрыгунчиками стало недосуг. Однако Имхотеп захватил с собой в поход все мои галеты, среди которых было двести голубых. Мы уже дважды останавливались, я доставал пластинку с иероглифом, тёр её, и мы по очереди пили из высокого прозрачного стакана, разворачивающегося у меня в руках после этой операции. Ждать наполнения приходилось долго, ведь галеты содержат только твёрдые вещества, а влагу они набирают из воздуха. В мехране, где влажность обычно ноль целых хрен десятых, можно успеть состариться.

Третий раз я опробовал процедуру на ходу, но идти со стаканом, пока он наполнялся, приходилось очень осторожно. Поэтому четвёртую галету, когда опять захотелось пить, бросил в котелок, подвесив его на дуло винтовки.

— До чего хорошо придумано, а? — сказал Генка, отстав от остальных и пристраиваясь рядом со мной. — У нас уже который год спорят, как ибогалы делают их, но воспроизвести процесс пока не удалось.

Надо сказать, умники никогда не называют яйцеголовых яйцеголовыми. Может, дело в том, что до Проникновения так иногда называли самих умников.

— То есть, — поддел я его, — ваша бригада в очередной раз села в лужу, пытаясь разгадать ибогальские секреты.

— Никуда мы не сели! — с пол-оборота завёлся Генка. — Но у нас же теперь ничего не работает! Всё серьёзное научное оборудование — к чёрту! Одни колбы остались. Попробовал бы ты сам провести простейший эксперимент без…

— У ибогалов сейчас тоже ничего не работает, — не стал жалеть его я. — Однако у них, в отличие от вас, продолжают функционировать мозги, и они находят выход из положения. Вот разведение кентавров, к примеру… Они как раз выращивают зародыши в колбах. Я однажды видел такую фабрику в одной из ихних крепостей. Там было полно больших колб с кентаврятами внутри. Они росли без участия всякой там техники, на одном питательном растворе, который им заливали вручную.

— Да, знаю! И вы там всё уничтожили в тот раз, хотя Ибн-Хаттаб чуть не на коленях умолял…

— Да пошёл он, этот твой Хаттаб! — в свою очередь окрысился я на Генку. — У нас времени не было, понял? Нам раненых не на чем было везти, — а мы должны были отдать телеги под выводок этих зверёнышей с копытами? И что бы он потом с ними делал? Вырастил? На волю выпустил? А вот лучше по это самое ему!..

— Ты на кого гавкаешь? — возмутился Ждан. — Ибн-Хаттаб — великий человек! Он ещё в Старом мире был учёным с мировым именем! Мы Субайху назвали Субайхой в честь города в Аравии, где он родился! Да ты ему в подмётки…

— Заткнись! — гаркнул я по возможности свирепо, но сам уже успокоился. За годы общения с Генкой и другими умниками у меня уже выработалось на них что-то вроде иммунитета. А иначе никаких нервов не хватит с ними разговаривать. — Я готов признать твоего Хаттаба достойным человеком, но не потому, что он был рад выкинуть с повозок раненых ради какой-то дряни, а потому, что осознав положение, отказался от такой мысли и потом всю дорогу тащил одного бойца на собственном горбу, хотя уже немолод. Не колбу с кентавром тащил — человека с оторванной ногой!

— Но образцы нам могли бы здорово помочь, — сказал Генка, тоже успокаиваясь.

— Помочь в чём? Ну, узнали бы вы секрет раствора, и как он действует. Проследили развитие. А зачем? Тоже стали бы кентавров разводить?

— Да почему кентавров обязательно! Что угодно…

— Вот именно, что угодно! А ты как думаешь, почему кентавры, нимфы, и прочая гадость, что выводят ибогалы, не существует в природе сама по себе? Да потому, что она не нужна.

— Блин, Элф, если ты прочёл десяток книжек, так уже думаешь, что обо всём можешь судить — что нужно, а что нет?

— Судить может любой, у кого есть голова на плечах, и кто умеет складывать два плюс два. Как ни крути, всегда получается четыре. Я прекрасно помню, как ты при помощи какого-то хитрого способа, который не сам придумал, кстати, доказывал мне, что дважды два равно пяти. Ладно, ты тогда доказал, и я не нашёл в твоих рассуждениях ошибки. Но ведь я всё равно знаю, что четыре должно получиться; и то, что я не понял, на чём именно ты меня обдурил, ничего не меняет. Точно так же, сколько ты ни говори мне, что предназначение разумных существ в этом мире в том и заключается, чтобы его изменять, я не поверю. Миллион лет назад природа как-то обходилась ведь без таких изменяльщиков, как ты? И без ибогалов тоже. И всё шло нормально. Появлялись новые виды. Без растворов. Без Хаттабыча твоего.

— Ага, давай опустимся в средневековье, как твои ненаглядные нукуманы, — съязвил Генка. — Что ж ты тогда винтовкой пользуешься? Её учёные с инженерами изобрели. Чего же тогда жрёшь ибогальские галеты? И что бы мы делали сейчас без воды, если б у тебя в котелке не лежала одна из них?

— Я пользуюсь всем этим, чтобы выжить, — сказал я. — И нукуманы опустились в средневековье для того же самого… А выживать нам приходится в том числе среди того, что наизобретали учёные с инженерами. Когда у меня есть нормальная пища, пусть и додхарское мясо, я никогда не стану есть галеты. Потому что они — говно, хоть на вкус похожи на еду. Сам знаешь, что будет, если питаться одними галетами. Помнишь тех вояк, которые захватили самый большой склад галет за всю историю? Они думали, что самого Предвечного Нука поймали за яйца и будут делать что хотят. У них было полно оружия. И еды, которая не портилась. Они моментально стреножили народ на собственной Старой территории, а потом на нескольких соседних. Самое большое государство в Новом мире. А потом рувимы наложили заклятие на технику, и всё так же моментально рухнуло. Галеты, у них, ясное дело, отобрали — обычное-то оружие сейчас у всех на руках… А они не могли уже есть что-то другое. Галеты ведь не просто питают наш организм — они его под себя подстраивают. Ну, ты это лучше меня знаешь — пищеварение меняют, или как там… Поэтому бабы, полностью подсевшие на галеты, самые лучшие проститутки. Они за красненькую с голубенькой тебе что хочешь сделают.

Какое-то время мы шли молча. Тотигай заметил, что у нас с Генкой опять перепалка, и побежал неподалёку, развернув в нашу сторону одно ухо.

— Ибогалы придумали галеты специально для рабов и своего низшего сословия, — сказал я. — Очень удобно — если раб сбежит, ему придётся или вернуться, или сдохнуть. Его даже ловить не обязательно. Лояльность народных масс тоже обеспечена. Что же касается оружия… — Тут я вытащил пистолет и потряс им перед носом Генки. — Что касается этого и многого другого, так я бы с удовольствием от всего отказался. И не думай, будто наука меня облагодетельствовала. Она меня обделила. Ведь всё это не что иное, как протезы. Я точно знаю — не придумай некогда первый умник в истории колесо и лук со стрелами, я был бы сейчас ловчее, быстрее, и более приспособлен к окружающему миру.

— И тупее ты был бы — точно, — буркнул Генка. — Или вовсе не родился. Цивилизация могла заглохнуть на ранней стадии, не в силах противостоять…

— Кийнаков, которые всегда жили в союзе с природой, называют дикарями, — напомнил я. — На их родине не то что города — отдельные здания можно пересчитать на пальцах. И ни одного завода, ни одной лаборатории. Но они точно не тупые. И умникам всяким до них далеко, как и яйцеголовым. Целая планета — и все такие. И никто не вымер.

— Да, естественно, сказочный Кийнак! — презрительно скривился Генка. — Жаль, что его никто не видел.

— Зато твой мир, управляемый наукой, видели все. Вот он. — Я обвёл рукой окружавшую нас пустыню. — А ведь использовались не те технологии, которые разрушают природу напрямую, а такие, что, вроде, с нею взаимодействуют. И люди в конце концов пришли бы к тому же самому. Зачем строить человекоподобных роботов, если на планете перенаселение, и выгоднее делать роботоподобных человеков из наличного сырья? Зачем изобретать нанороботов, когда вокруг полно готовых — микробов, бактерий, вирусов? Перекроить их самую малость — и они будут разрушать только то, что нужно; перекроить ещё — и они начнут строить… Да только до строительства с помощью микробов мы б не дожили. Скорее поверю, что вывели бы бактерию, способную жрать что-нибудь вредное — радиоактивные отходы или обычный мусор, например, — а после она бы сожрала вообще всё!.. Сословий, как у ибогалов, у нас формально не существовало, но на деле-то! Возьми хоть термин «средний класс». Даже вон тому саксаулу, — махнул я рукой в сторону, — понятно, что раз есть средний класс, значит, есть высший и низший. Конечно, если уж в Старом мире кто-то и был против сословий, так это твои собратья-умники — учёные, инженеры, высококвалифицированные рабочие, интеллигенция… Они как раз и принадлежали к среднему классу. Но, хочешь не хочешь, он лишь по названию таков, а по существу есть пресловутая чёртова прослойка между двумя другими. При диктатуре снизу большинство её представителей просто уничтожают, как уже бывало; при диктатуре сверху превращают в рабов — привилегированных, но рабов, как тоже бывало, и как непременно случилось бы в будущем. И учёные станут послушно конструировать новые виды оружия или новые модели печей для сожжения лишних в обществе граждан. Они станут разрабатывать системы контроля над людьми, над их деятельностью, чувствами, мыслями, телами; а очень интеллигентные мыслители-философы-писатели это оправдают, наплодив гипотез, учений, теорий — да и религий, если потребуется… Кто у нас перед Проникновением владел всем на свете? Транснациональные корпорации, в числе владельцев которых не было ни одного умника. Они уже управляли отдельными правительствами, могли давить на все остальные, и возникновение мировой державы под их управлением было лишь вопросом времени. Затем перед новыми властителями встала бы проблема, как полученную власть удержать. Одной силой не обойтись, и вот тут-то… Вот тут-то пригодится промывание мозгов, особая пища и весь образ жизни, без которого человек потом просто не сможет существовать; и экономическая система, вне которой бытие отдельно взятого парня, будь он простым работягой или семикратным умником, просто немыслимо.

— Поэтому и необходима диктатура науки! — перебил меня Генка. — Не отдельных людей, не партий, а…

— Знаю я вашу программу, — тоже перебил я его. — Но стоит подобному движению набрать силу — в Новом мире, в прежнем, в любом — и во главе его непременно окажутся те, кому ваши идеалы до лампочки, кому нужна лишь власть, и кому вы ничего не сможете противопоставить как раз по причине вашего чистоплюйства. Я же не говорю, что наука плоха сама по себе! Да она прекрасная вещь, и ты замечательный человек, и Хаттаб тоже, да только все вы дураки со своим идеализмом. Как ты не понимаешь, что достижениями науки распоряжается не она сама, а тот, кто успел наложить на них лапу? И что это наверняка будет не прекраснодушный гуманист? Пойми наконец, люди по вашему заказу не изменятся. На это миллион лет эволюции нужно. А пока они всегда будут применять любые достижения науки во вред себе и ближним.

— Так в том-то и дело! — воскликнул Генка, возбуждённо махая руками. — Самое-то главное — перевоспитать человека! Переделать его! И тогда…

Я остановился и ткнул пальцем через плечо.

— Вон там — целых двенадцать ребят, которые только и ждут перевоспитания. Ничего не мешает тебе остаться здесь, встретиться с ними и попробовать. Но лучше вспомни, что случилось с проповедником в Харчевне и как они гнались за тобой сегодня утром. Ну не поднялись ещё мы на тот уровень, чтобы смочь хоть кого-то перевоспитать, и, тем более, всех на свете! Что же касается «переделать», то ибогалы когда-то с этого и начали. Преступления — это плохо, и они сделали всех законопослушными. Религии тормозили прогресс — они их стёрли. Свобода мнений порождала разногласия и противоборство — теперь у яйцеголовых единое мнение по любому вопросу. К слову — у любого из них вдвое больше извилин, чем у вашего Ибн-Хаттабыча. Но всё же ибогальское общество не избавлено от заговоров и борьбы за власть. А стоило им столкнуться с действительно серьёзной проблемой, — я показал на додхарское солнце, — и все их усилия ни к чему не привели. Они пытались летать в космос. Пытались колонизировать Землю… А некоторые тыквоголовые предки ибогалов, удачно избежавшие программы по переделке, до сей поры, между прочим, благополучно живут на экваторе и в тропиках Додхара. Откуда в корень улучшенные яйцеголовые сбежали ещё двадцать тысяч лет назад.

— Никто не видел твоих тыквоголовых! — заорал Генка, и я в очередной раз убедился, что спорить с ним бесполезно. — Ты сперва докажи их существование, а потом…

Он так увлёкся, что не заметил сухую корягу, лежавшую на дороге, и полетел через неё. Помогать ему подниматься я не стал, вспомнив его же собственные слова: «Человеку свойственно ошибаться, но он обязан идти вперёд. И мы будем спотыкаться, падать, вставать и снова падать, но нас ничто не остановит!»

Вот и пусть себе. Да и живых тыквоголовых, если серьёзно, вряд ли кто видел. Разговоры одни, а мало ли о чём сейчас рассказывают… Тотигай, бежавший в стороне, приблизился и пошёл рядом, искоса на меня поглядывая.

— Так его, — одобрил он. — Нечего тут…

День клонился к вечеру. Все уже вымотались — за исключением Имхотепа, который был на удивление бодр и свеж. Тотигай, в очередной раз вскарабкавшись на какую-то возвышенность, позвал меня. Попрыгунчики сократили разрыв вдвое.

Прежде чем пуститься за нами в погоню по мехрану, они наверняка набрали с собой воды, да и галеты у них тоже имелись — куда без них. Им не пришлось идти всю ночь напролёт, как нам, и когда мы с Тотигаем снова отправились в разведку, оказалось, что попрыгунчики уже наступают нам на пятки. Но им пришлось остановиться, когда я застрелил одного из них на расстоянии почти в полторы тысячи шагов.

— Они сейчас разделятся и обойдут нас с флангов, — сказал Бобел, узнав, в каком мы положении. — И они успеют окружить нас до ночи.

— Давай свернём чуть вправо, Элф, — предложил Имхотеп. — На твой обычный маршрут, по которому ты ходишь в город. Я хочу, чтобы мы прошли мимо пирамиды.

Я не стал его спрашивать, откуда он знает о моих маршрутах, равно и о том, зачем нам пирамида. В то, что он хочет заманить попрыгунчиков под меч рувима, я не верил. Не такие они идиоты.

Время от времени я кидал в котелок новые галеты, красные и голубые попеременно, и нам удалось перекусить на ходу. Попрыгунчики действительно попытались обойти нас, но мы прибавили ходу, и они вновь вытянулись за нами, держась вне пределов дальнобойности моей винтовки. Я хотел было засесть где-нибудь и ещё поуменьшить их отряд, но меня отговорил Имхотеп. Всё решится, когда мы подойдём к пирамиде, сказал он.

Оставалось на это и полагаться. Мы тащились по мехрану, выбиваясь из последних сил. Началась местность почти лишённая растительности, ноги вязли в песке по щиколотку. Кто-то из попрыгунчиков забежал вперёд, влез на скалу и принялся по нам палить — несколько пуль ударили в песок недалеко от нас. У парня была хорошая винтовка, но она находилась в плохих руках. Я остановился, и мне удалось согнать стрелка с его позиции после третьего выстрела, хотя попасть в него самого тоже не получилось.

Лощина с пирамидой была длинная и узкая: сооружение стояло в одном её конце, а мы спустились с противоположного, перевалив через крутой скалистый гребень. Идущий впереди Бобел остановился. Тотигай застыл рядом с ним, подняв для следующего шага, да так и не опустив переднюю лапу. Генка сказал: «У-ух ты!», — и только Имхотеп продолжал идти. Я поглядел туда, куда смотрели остальные. Пирамиды больше не существовало. Стерегущего её рувима тоже не было.

Там, в конце лощины, висел гигантский шар Калейдоскопа миров. Он поглотил пирамиду и раздулся до полусотни метров в диаметре. И он больше не вращался.

— Эй, Элф, — обратился ко мне Генка. — Рувима нет! До коллапса осталось совсем немного. Куда он идёт?

Имхотеп шёл прямо на Калейдоскоп. Бобел поправил лямки своего рюкзака и двинулся следом. Тотигай оглянулся на меня, сделал несколько неуверенных шагов и снова оглянулся. Я хотел было окликнуть Имхотепа, но передумал.

— Пошли, — сказал я Генке. — Где наше не пропадало.

— Да ты шутишь, Элф! Шар схлопнется с минуты на минуту!

— Имхотеп так не считает. Он что-то задумал, а что — я понять не могу.

Калейдоскоп всё рос в размерах по мере того, как мы приближались к нему. Бобел шёл в обычном ритме — Имхотепу он доверял безгранично. Я тоже ему доверял, но не настолько, чтобы ни о чём не беспокоиться.

Мне было не по себе. Как схлопывается Калейдоскоп, я видел только однажды, да и то издали, но это такое зрелище, которое запоминается надолго. Тотигай вроде как стал ниже ростом и всё прижимался к земле, готовый рвануть прочь по первому сигналу. Генка Ждан, вначале испугавшийся, теперь пялился на призрачный шар, позабыв обо всём на свете. В нём пробудился азарт исследователя, и будь он здесь один, так точно впёрся бы прямо в зловещеё полупрозрачное месиво бесконечно пересекающих друг друга плоскостей из серого тумана. Он даже и свернул в ту сторону. Мне пришлось нагнать его и дёрнуть за рукав, возвращая на курс.

— Вот-вот начнётся! — заворожённо пробормотал Генка.

Калейдоскоп начал вращаться, когда мы проходили мимо него — в каких-нибудь двадцати шагах от того места, где шар касался земли. Над головой висела серая дымчатая масса, в которой тускло поблёскивали микроскопически тонкие, растянутые от края до края шара плёнки, каждая из которых была трёхмерным пространством, раскатанным в блин тяжестью четвёртого измерения. В каждое ещё недавно можно было попасть — именно проход в них и стерёг рувим. Теперь его не было, и это могло означать только одно.

— Калейдоскоп останавливается совсем ненадолго, — прошептал Генка. — Значит… Значит…

— Значит, нам пора отсюда убираться, — сделал я очевидный вывод, волоча его за собой.

— Но… Но погоди! Именно сейчас есть возможность… Именно так Ибн-Хаттаб…

— Ты не Ибн-Хаттаб, — возразил я. — И я не Ибн-Хаттаб. И ни один из нас никогда им не был. Так что валим отсюда.

Мы миновали Калейдоскоп, что ещё не значило оказаться в безопасности, но уже обнадёживало. Повернувшись на ходу, я увидел, как в лощину спускаются попрыгунчики. Похоже, они не подозревали об опасности. Шар вращался — они всегда вращаются, а момент, когда он стоял неподвижно, они не видели. Зато они видели нас — мы только что благополучно выбрались на вершину противоположного от них склона, и наши следы вели в аккурат возле Калейдоскопа.

Имхотеп свернул в сторону от того места, где мы с Тотигаем не так давно дрались с пегасами, и направился к приземистому каменному горбу, поднимавшемуся над мехраном. Когда мы оказались на его плоской вершине, у меня всё ещё было большое желание продолжать дальнейший путь, дабы оказаться как можно дальше от места грядущего представления, но Имхотеп остановился и сел на камень, повернувшись лицом в сторону лощины и медленно клонящегося к закату додхарского солнца.

— Дальше не пойдём, — сказал он. — Здесь хорошо.

Попрыгунчики, по моим расчётам, должны были находиться у самого Калейдоскопа, когда его вращение резко ускорилось. Из лощины донёсся приглушённый расстоянием крик. Имхотеп сидел неподвижно. Генка смотрел на стремительно набиравший обороты серый шар, нервно теребя ворот рубашки. Тотигай, глухо подвывая, забегал туда-сюда, прижав уши. Калейдоскоп дрогнул, внутри сверкнули вспышки, по мехрану пронёсся глухой рокот. Там и сям в лощине и на прилегавшем к ней куске равнины в воздух взмыли потоки песка и камней. Они протянулись вверх, изогнулись, и их начало втягивать внутрь Калейдоскопа, который теперь вращался с бешеной быстротой. На краю склона, на выходе из лощины показался бегущий со всех ног человек, за ним второй, третий — но их одного за другим швырнуло в воздух, засосало в один из потоков, а потом и вся эта часть равнины растворилась в сплошном облаке крутящихся вихрей.

— Нам лучше укрыться, — сказал Имхотеп.

Он встал и направился к большой каменной плите, выпиравшей под углом из тела холма, на котором мы стояли. Она образовывала неплохое убежище, получше любого блиндажа, хотя лично я предпочёл бы сейчас находиться где-нибудь по соседству с Ниором, пусть даже в момент очередного извержения. Калейдоскоп тянул в себя воздух с невероятной силой — казалось, он готов проглотить всю атмосферу Додхара. Ветер набрал мощь урагана и едва не сбил нас с ног прежде, чем мы укрылись под плитой. Плотные струи песка, словно взбесившиеся змеи, со всех сторон неслись к невидимому теперь шару, и вдруг он перестал принимать их в себя. На его месте вспучился чудовищный клуб пыли, но вскоре она стала оседать, всё успокаивалось; струи-змеи, не поспевшие вползти внутрь Калейдоскопа, рассеялись, осыпая прахом своих тел мехран. А потом Калейдоскоп взорвался.

Из того места, где раньше стояла пирамида, в самое небо ударил толстенный столб песка и камней. Шар возвращал то, что он только что съел. Мы постарались забиться как можно глубже под плиту, дрожавшую под ударами падавших сверху валунов. И ещё долго, долго шёл песчаный дождь…

Вход в наше убежище совсем завалило, хотя он был очень широк. Сюда мы вошли во весь рост — разве что сгибаясь под порывами ветра, а наружу пришлось выбираться ползком через длинную и узкую щель. Да и само наше убежище почти засыпало сползающими вниз потоками песка. Будь я один, то и не подумал бы останавливаться на этом холме, чтобы полюбоваться на кончину пирамиды. Очень уж близко. Только присутствие Имхотепа заставило меня остаться, а не драпать сломя голову по мехрану — вполне возможно, навстречу собственной гибели. Калейдоскоп, когда разойдётся, втягивает в себя воздух и всё остальное очень неравномерно — тут уж как повезёт. А всё, что находится поблизости, проваливается в него целиком. Было бы неразумно сейчас пытаться найти живых попрыгунчиков. Последние дни оказались явно неблагоприятны для их банды. Будь я веруном, так непременно решил бы, что Господь разгневался и покарал их за издевательство над проповедником.

— Семь лет назад, — вспомнил Генка, — когда взорвалась пирамида между Субайхой и Утопией, нам удалось замерить скорость ветра на разных участках вокруг неё. Так вот, на одних она превышала пятьсот километров в час, а на других было почти тихо. К сожалению, мы расположили наблюдательные посты слишком далеко…

— Другой на твоём месте не жаловался бы, — сказал я. — Правильно поступили.

Конечно, я не шибко люблю всякую научную братию, но готов признать, что иногда умники принимают очень даже здравые решения.

Глава 15

К образовавшемуся после взрыва Калейдоскопа кратеру никто, кроме Генки, не пошёл.

Бобел сходил к стоявшей неподалёку рощице акаций, с которых ураганом сорвало все ветки, и срубил два тонких кривых стволика. Установив жерди вертикально, мы растянули в стороны тонкие капроновые шнуры и накинули сверху свои одеяла. Колышки здесь вбить было невозможно, поэтому мы просто обвязали шнурами камни потяжелее. Песчаный дождь всё продолжался, одеяла вскоре провисли. Пришлось их отряхивать, и я подозревал, что мы повторим процедуру не единожды за время привала. Но без навеса добрая часть этого песка оказалась бы в нашей еде. Пытаться же выйти из зоны пескопада прямо сейчас нам было не по силам. День клонился к вечеру, и, считая с момента, как мы вышли с фермы Лики, прошли почти сутки. Всё время на ногах. Такое кого хочешь умотает. Генка, хоть и бодрился, тоже умаялся.

Выйдя из-под навеса, я посмотрел на небо. Над нами оно было красновато-серым. Дальше, к западу, оно светлело, но скоро потемнеет. Лёгкий ветерок тянул из мехрана в сторону Старой территории. Если он сохранит направление, то за ночь отнесёт облако пыли назад по нашим следам, совершенно их уничтожив. Слабое утешение. После попрыгунчиков за нами в погоню пойдут яйцеголовые, а они не нуждаются в видимых следах для того, чтобы находить Книгу.

Генка отсутствовал долго, и я пошёл посмотреть, чем он занят. Хотя примерно знал, чем, — обнюхивает кратер. А что там унюхаешь? Ни разу после взрыва Калейдоскопа вокруг не находили ничего стоящего — он выбрасывает наружу только то, что втянул в себя перед взрывом. Не будет там никаких таинственных артефактов из параллельных миров. Но Генка же умник, а умники всегда продолжают надеяться на чудо вопреки очевидности и собственным теориям, согласно которым чудес не бывает.

По дороге мне попалась чья-то нога в армейском ботинке на толстой подошве. Слой выпавшего у холма песка был слишком тонок, чтобы предполагать наличие под ним владельца ноги. Скорее всего, она здесь лежала сама по себе, и найти второй ботинок в пару не представлялось возможным. Да и не моего он был размера.

Чуть дальше валялся череп дракона, которого когда-то укокошил у пирамиды рувим. Ещё дальше лежали рядышком две совершенно одинаковые винтовки, на которые рухнул большой камень. Вот сплющенная фляжка… Тоже сплющенный, присыпанный песком труп… Листы обшивки пирамиды…

Если честно, мне не хотелось брать трофеи с этого места, пусть даже найдётся что целое. Кстати, принадлежали вещи, если разобраться, Имхотепу. Он заманил сюда попрыгунчиков, точно рассчитал: наверное, почувствовал что-то, заранее угадал момент взрыва. А попрыгунчики не угадали, куда им; а на отсутствие рувима не обратили внимания…

Или Имхотеп им глаза отвёл?

Генка сидел внизу, сразу за обгрызенным краем лощины, и таращился на кратер.

— Чего расселся? — спросил я. — Ни разу не видел большую яму?

— Да я вот думаю… — Ждан говорил невнятно, тягуче, как во сне. — Они всё же побывали там… Пусть перед смертью, но побывали…

— Большая честь.

— В начале Проникновения многие там бывали. Ибн-Хаттаб…

— Да ты уже тысячу раз рассказывал мне про Хаттабыча вашего. Он вошёл в Калейдоскоп в своей Аравии, видел сто разных миров и наконец вышел из пирамиды неподалёку от будущей Субайхи, на нашей Старой территории. И ты горюешь, что не можешь сделать то же самое.

— Да почему я? Любой! Хоть кто! Любой учёный…

— Ага, значит, нужен только учёный. Не попрыгунчик. Не трофейщик. Бобел, скажем, никуда не годится.

— При чём здесь Бобел? Да и что бы он понял, попади он в Калейдоскоп? Может, просчитал бы алгоритм построения случайных каналов?

— А Хаттаб просчитал? Он вдоволь лазил по всем каналам, да видно, ему было не до алгоритмов. И откуда тебе знать, что Бобел ничего не понял бы? Может, как раз он и понял бы всё. Сознайся лучше, что тебя волнуют не Хаттаб с Бобелом, а ты сам. Ты хочешь туда попасть. Но сейчас не первые дни Проникновения, и если сунешься к пирамидам, рувим поделит тебя пополам.

— Какое тебе твоё собачье дело до моих желаний! — взвизгнул Генка, вскакивая на ноги. — Да тебе вообще лучше заткнуться! Ты единственный можешь приближаться к рувимам, и до сих пор не попытался…

— А какое тебе твоё собачье дело до моих способностей? — передразнил я Генку. — Ладно, не обижайся. И пойдём-ка лучше заниматься нашими общими собачьими делами — надо ужинать, потом спать, потому что завтра мы выступим рано.

— Нет, ты скажи — почему не попытался? — Генкино лицо всё ещё было красным от злости.

— А если я скажу, что пытался? — спросил я.

— Врёшь. Тебе ни до чего нет дела, кроме себя. Тебе плевать на интересы человечества. Ты…

— Ну-у-у, разошёлся! Интересы человечества… А человечеству есть дело до моих интересов? Но я пытался.

— И что? — посерьёзнел Генка, сразу остывая. — Ты… Ты прошёл в пирамиду?

— Нет. — Мне уже надоел этот разговор. — Я пошёл прямо на неё, и рувим дважды отступил передо мной. Потом предупредил, что больше отступать не будет, и при следующей попытке я умру.

— И… что дальше?

— Ты балда — вот что дальше. Вроде, видишь меня перед собой живого и здорового?

— Ты ушёл, — сказал Генка таким тоном, что мне захотелось ему врезать. — А ты не учитываешь, что рувим тебя мог просто испытывать? Они тебя не трогают почему-то, никогда не трогают. Но ты взял и ушёл.

— А ты не учитываешь, что он мог говорить серьёзно? Слушай меня — я сейчас тоже говорю серьёзно. Пошли жрать, потом спать, а завтра убирайся в Субайху. У меня тоже есть меч — правда, он не огненный, но и таким я смогу разрубить тебя от макушки до зада не хуже рувима.

Мы пошли вверх по склону. Ждан понуро тащился рядом. Я понимал, что его мучит: слишком много загадок вокруг. Хорошо, что я догадался заправить пустой разрядник, пока он здесь сидел.

— Как ты думаешь, он нас сейчас слышит? — поинтересовался Генка.

— Кто?

— Имхотеп.

— Не знаю. А что тебе за дело? Никогда не говори о другом ничего такого, что не готов сказать ему в глаза.

— Просто мне показалось странным, как точно он всё рассчитал, — сказал Генка. — И ещё…

— Что ещё?

— Ничего, это я так.

Но я на удочку не попался:

— А ну, выкладывай. Что ещё?

Генка замялся, и было видно, что высказываться ему не хочется. Но он понимал, что я его прижму, если вздумает запираться.

— Скажи, когда я к вам присоединился…

— Ты не присоединялся. Ты драпал по кустам, как нашкодивший кот по огороду.

— Хорошо — когда я додрапал до вас, Имхотеп… Как долго он уже был с вами?

— С утра. Почти с рассвета. А что?

— Но именно он выпустил меня из комнаты и велел уходить из Харчевни.

— Не путай меня! Он выпустил тебя ночью и пошёл к нам. Что в этом особенного?

— Он выпустил меня не ночью, а поздно утром. Велел мне уходить. На попрыгунчиков я наткнулся сразу. Хотел обойти их — они сидели в общем зале, — но двое вывернули прямо на меня из лавки Синяка Тэша. Потом я всё время бежал. А когда добежал до вас, он был с вами.

Так вот почему Генка так пялился на Имхотепа при встрече. Я бы пялился тоже, попади в подобную ситуацию. Но мне не хотелось обсуждать раздвоение хозяина Харчевни сейчас.

— Знаешь что? Я устал и хочу есть. Спроси-ка Имхотепа сам.

— Ещё чего!

— Да что вы его все так боитесь? Он хоть раз кого тронул пальцем?

— Он только что похоронил целый отряд ни к кому не прикасаясь, — напомнил Генка. — Тебе хорошо говорить — он твой приёмный отец.

— Имхотеп меня спас когда-то, но в отцы не набивался, — ответил я, однако дальше спорить не стал.

Над сообщением Генки стоило поразмыслить. Но только завтра. Дёрнуло же меня идти искать Ждана! Пусть бы сидел себе в кратере…

Когда мы дошли до ноги в ботинке, Генка уставился на неё так, словно никогда не видел ничего подобного. Но я точно знал, что он видел, — умники по необходимости достаточно боевые ребята и не раз сцеплялись с яйцеголовыми, бандитами и работорговцами. Посмотрел на Генкины ноги — ну да, тот же размер, а его собственную обувь давно пора менять.

— Если хочешь найти второй ботинок, договаривайся с Тотигаем, — сказал я.

— Циник недоделанный! — заорал Ждан, поворачиваясь ко мне. — Думаешь, все такие, как ты?.. Да чтоб я!.. С оторванной ноги!.. Да ещё искал вторую, чтоб тоже снять!..

Я махнул рукой и пошёл к холму. Правда ведь хотел как лучше… Не понять мне умников! Просто с убитого он снял бы. А с оторванных ног того же убитого — брезгует. Спроси его сейчас — почему, он начнёт заикаться от волнения, повторит ещё два раза, что он не такой, как я, и что всему есть предел. Всегда, когда разговор заходит о том, что можно и чего нельзя, у них один ответ — «всему есть предел». И не докажешь, что у всех свои пределы, и что их собственный кому-то ещё показался бы очень запредельным.

Имхотеп спокойно смотрел, как издеваются над проповедником. Нет, не смотрел вовсе — он сидел к подиуму спиной. А когда попрыгунчики приготовились всем скопом наброситься на меня, он вмешался. Да так, что подобного вмешательства никто и не припомнит. Хотя мог бы тоже отвернуться и не смотреть. Но, наверное, у него есть свой предел.

Для Тотигая предел — съесть детёнышей другого кербера. Он этого не сделает. Соперника, убитого на Брачных боях — пожалуйста, и его когти на шею повесит. Любых животных — с удовольствием, включая выведенные яйцеголовыми гибриды земных существ с додхарскими, а также их трупы. Имхотеп как-то вскользь упомянул, что ибогалы планировали использовать керберов в качестве универсальных сторожей, точно так же как галеты у них — универсальная еда. Вот кем их видели — конвоирами, охранниками, палачами. И чтобы питались телами умерших или выбракованных рабов — ради экономии, утилизации отходов и для устрашения. Или наибольшего унижения, для вдалбливания рабам в головы, что при жизни они — скотина, а после смерти — мясо… Да только яйцеголовые опять напутали что-то с преданностью. Как и в случае с нукуманами. Тоже — предел. В данном случае — возможностей.

Для Бобела пределом является Лика. Любого другого убьёт за милую душу. Думаю, он и меня убьёт — если попытаюсь причинить зло Лике.

Один из пределов умников — экспериментировать над людьми, не считая самих себя. Ещё они против диктатуры и вообще всякого принуждения. Ну а если ставки окажутся слишком высоки? Устоят они перед соблазном? Я подозревал, что нет, и мне совсем не хотелось нести Книгу в Субайху. Очень уж вероятным казалось, что умники, научившись использовать Ганум Зилар, пойдут по дорожке яйцеголовых. Угробят ещё десять полисов, получат доступ к Источнику Силы, накачают знаний… Для которых нужно место, а значит, почему бы не увеличить людям мозг, попутно изменив его свойства? Умным нужно улучшить мышление, чтоб думать стало легко и приятно. А фермерам, скажем, пусть будет приятно работать, раз они всё равно вкалывают.

Дальше — больше. Ведь как это хорошо, когда лошадь не уздечки одной слушается, а понимает своего всадника! Правда, здорово? Ну ещё бы! Так давайте, сделаем их такими…

Я забрался в нашу палатку — лёг на живот, засунув внутрь голову и плечи. Прямо перед моим носом оказалась галета — то есть не галета уже, а готовое блюдо. Ломтики мяса, которое не мясо, и овощи с рисом, которые не рис и не овощи. Рядом со мной в таких же позах расположились Бобел с Тотигаем. Сухонький Имхотеп поместился в палатке целиком. Генка решил ужинать снаружи.

Несмотря на все меры предосторожности, в пище всё равно оказалось полно песка. Сперва я ел жадно, потом всё медленнее, со вкусом похрустывая попадавшими на зубы песчинками. Перевернулся на спину, чтобы не заснуть носом в ибогальской тарелке, но так спать хотелось ещё больше. Тогда я выполз наружу и выкопал для себя ямку в тёплом песке. Внизу был камень, но он тоже был тёплым. Подошёл Тотигай и стал разгребать песок рядом со мной. Я ткнул его кулаком в бок.

— Уйди, мать твою, ты прямо на меня сыпешь.

— Разговоры с Генкой вредны для тебя, — сказал кербер, продолжая своё занятие. — Ты после них становишься злой как пегас. Давай я ему ночью чиркну коготком по горлу?

— Сделай милость. Буду благодарен. Но ведь ты только треплешься.

— Ты тоже только треплешься, что будешь благодарен… И чего ты улёгся на камень? Зачем так глубоко копал? Повернись, я тебе песка подсыплю. Так мягче. Потом лягу рядом. Ну?..

— Если б не ты, я уже спал бы, — заметил я, переворачиваясь на бок. — А в мелкой ямке ночью будет дуть.

— Не будет. Сказал же — рядом лягу…

Не понесу я Книгу в Субайху. Может, я себе сам навыдумывал всякой дряни, обгадил яйцеголовых… тьфу! — умников наших ни за что ни про что… Ага, не зря их перепутал! Это неспроста. Или зря… Не-ет, умники всё же люди, а не яйцеголовые. Не станут они так… Или станут?.. Да ну их всех к дьяволу!!!.. Какая разница, если я Книгу им всё равно не отдам?

Но тогда что — искать Колесницу Надзирателей? Колесница, как же, так я и поверил… Впрочем, никто меня верить не заставляет. Имхотеп прямо сказал — корабль… Ключ… Положить бы сейчас Книгу под голову, вдруг она мне ночью что хорошее сама подскажет?

Но Генка, если её увидит, завтра в Субайху не уйдёт, а на кой он мне здесь сдался? И пинками его будет не выгнать. Только пристрелить.

Другое дело, что в космических кораблях я ничего не смыслю. А Генка изучал летающие початки ибогалов… Колесницы Надзирателей похожи на них или нет?

Провались оно всё! Как хорошо раньше было…

Но с другой стороны… Корабль, который может летать…

Да что я сам себе спать мешаю? Сколько раз рисковал жизнью, чтобы добыть какую-нибудь грошовую ерунду, а тут такой трофей! Всем трофеям трофей. И делов-то — найти и взять. К тому же Имхотеп ясно сказал: или искать Колесницу, или бросать Книгу, или всё время убегать от яйцеголовых. Нет, Бобел, отдыхай, я сам покараулю…

— Нет, Бобел, отдыхай, я сам покараулю, — услышал я голос Имхотепа. — Или ты не доверяешь мне?

Я открыл глаза — стояла ночь. Было свежо. Значит — глубокая ночь… Меня заботливо укрыли одеялом. Рядом сопел Тотигай. Спал он крепко — лучшего охранника, чем Имхотеп, нельзя пожелать. Но Бобел, как всегда, настороже. Или пожалел старика. Он никак не может уразуметь, что Имхотеп только выглядит старым и немощным. А на самом деле, может, вообще не нуждается в отдыхе.

Я давно заметил, что Имхотепа можно увидеть любое время суток в общем зале Харчевни. Когда его там нет, значит, он в своих апартаментах. В какое бы время ни прибыл из дальних краёв путешественник, его первым делом направляют к Имхотепу, и я не слышал, чтобы хозяина Харчевни при этом подняли с постели. Он всегда на ногах. Или сидит за столом, вырезая иероглифы на маленьких деревянных амулетах…

Сейчас мне стоило бы повернуться на другой бок и опять заснуть, но вместо этого я поднялся и вытряхнул набившийся в шевелюру песок. Одеяла были сняты с навеса, там теперь торчали только жерди и виднелись удерживающие их шнуры-растяжки. Моим одеялом Имхотеп укрыл меня, Бобелово отдал Бобелу, а своё пожертвовал Генке. И чёрт меня дери, я ведь не проснулся, когда он ко мне подходил и накрывал.

Ещё он разжёг небольшой костёр и как раз подбрасывал туда ветки из лежавшей рядом груды сушняка. Насобирать топлива в мехране не просто. Особенно после того, как всю округу засыпало выброшенным из Калейдоскопа песком.

— А я позвал веточки, и они сами ко мне прибежали, — сказал Имхотеп, улыбаясь уголком рта.

— Костёр на вершине холма виден издалека.

— Не беспокойся, это добрый огонь. К нему не смогут подойти злые существа.

Я сел рядом и стал глядеть в костёр, чего никогда не делал ни на одном привале. Но раз уж мы гарантированы от посещения злыми существами, какой смысл таращиться в темноту? А хорошо смотреть на огонь…

— Я хотел тебя спросить, стоит ли нести Книгу в Субайху, — сказал я.

— Не стоит, Элф, — отозвался Имхотеп. — Ведь умники — всё равно что яйцеголовые.

Даже без разговоров о добровольно сбегающихся в кучу веточках, его ответ показался бы мне подозрительным. Сам виноват. Зачем спрашивать Имхотепа о том, относительно чего уже сам всё решил?

— Ты пойдёшь с нами дальше? — спросил я.

— Чтобы найти Колесницу? Да. Тебе потребуется помощь. Один не дойдёшь.

— А тебе важно, чтобы я дошёл?

— Мне? — удивился Имхотеп. — Нет. Это важно тебе.

Иногда меня просто бесит его манера разговаривать. Хотя, казалось, мог бы уже и привыкнуть.

— Если на Колесницы Надзирателей не действует заклятие рувимов, то заполучив одну из них мы могли бы разом выиграть войну с яйцеголовыми, — сказал я. — Сейчас у нас вроде как затишье, но это ведь ничего не значит.

— Мощь кораблей, созданных в Первое Время, очень велика, — сказал Имхотеп. — Ганум Зилар — всего лишь Ключ к одному из них, однако с её помощью можно уничтожить целую цивилизацию или построить новую. Так что Колесница — не только средство выиграть какую-то войну, какой бы важной ни казалась она лично тебе. Это средство править всем Обручем. Или возможность покинуть его и улететь на любую планету любой Вселенной.

— Ну и где начинать искать? Пойти спросить у яйцеголовых?

— Они не знают. И, к счастью, им никогда не поднять Колесницу в воздух. Они даже не смогут в неё войти.

— А ты знаешь, где она?

— Нет. Узнавать предстоит тебе самому. Ты уже попробовал пользоваться Ганум Зилар как Источником Силы. Теперь предстоит научиться получать из неё знания. Иначе ты не сможешь воспользоваться ею как Ключом. А когда научишься, она сама скажет тебе, где следует искать Колесницу.

— Ты мне поможешь?

— Я не могу. И не оттого, что не хочу. Просто это твоё личное дело, и с Ганум Зилар по-другому нельзя. Вспомни, как ты впервые встретился с разгребателем. Тотигай проводил тебя немного, рассказывая всё, что тебе следовало знать, а потом оставил одного. Потому что и керберы, и нукуманы, и люди сходятся со своими разгребателями один на один. Иначе ничего не выйдет. И сейчас должно быть точно так же.

— А если у меня не получится? — спросил я, ловя себя на мысли, что когда-то задавал похожий вопрос Тотигаю.

— Должно получиться, — ответил Имхотеп. — Только будь осторожен. Знания, которые больше тебя, но пока не твои, так же опасны, как и Сила, управлять которой не умеешь.

Я пытался уложить в сознании то, что он мне втолковывал; но, наверно, для этого требовалась голова поумнее и покрепче моей. Моя же только разболелась. Я вам не умник. Однако главное уяснил себе хорошо: если не справлюсь, Книга запросто может выжечь мне мозги, превратив моё сознание в такую же пустыню, какой стала местность вокруг погибшей Утопии. Хорошо если просто останусь идиотом с единственной мыслью, что дёшево отделался.

— У тебя есть выбор, — продолжал Имхотеп. — Ты можешь завтра отправиться в Субайху. Получишь обещанную награду. Это избавит тебя от необходимости рисковать.

— Да. И от необходимости думать. Пять тысяч галет…

— Расскажи умникам немного из того, что узнал. Сможешь сам назначить любую цену.

— И прожить всю жизнь в достатке. Но если я слишком обленюсь и разжирею, то кто станет охранять мои галеты?

— У тебя есть Лика. Ты ведь любишь её. Она тебя ждёт. Она сильная, но ей нужен мужчина, способный о ней позаботиться.

Да, подумал я, всё правильно. Однако если она когда-нибудь узнает, что я был в двух шагах от корабля, на котором можно улететь на любую планету любой Вселенной, и променял Ключ к нему на груду жратвы, вряд ли она оценит мою дальнейшую заботу о ней.

Имхотеп коротко глянул на меня, улыбнулся и наклонился пошевелить веткой костёр. Хорошо с ним, когда он такой. Но и похвалить за это некого, кроме себя. А когда наоборот, некого кроме себя ругать. Потому что Имхотеп-то всегда одинаковый. Но он как зеркало. А когда встаёшь перед зеркалом — ты его видишь, конечно. Но в основном себя.

— Раз у нас сегодня ночь вопросов, можно я задам ещё парочку? — спросил я. — Почему кийнаки не попытались найти Колесницы, чтобы выиграть войну с яйцеголовыми? Ведь они, пожалуй, смогли бы войти в них без всяких Ключей?

— Опять ты о войне? — вздохнул Имхотеп. — Но если хочешь, я скажу: кийнаки не искали Колесницы потому, что они им были не нужны. И победа над яйцеголовыми им была не нужна тоже.

— Как это? — изумился я.

— А так. Ты уже спрашивал, не кийнак ли я. Скажу: да, один из последних. Додхар стал новой родиной для многих из нас, а потом почти для всех стал могилой. Однако мы никогда не пытались добить яйцеголовых, побеждая их. Мы всякий раз останавливались. Ты знаешь о нас из преданий нукуманов, а они толковали наши действия превратно. Они думали, что раз мы не побеждаем окончательно, то лишь от недостатка силы и внутренних разногласий. Но на самом деле, можно сказать, что мы вообще не воевали против яйцеголовых. Они воевали против нас.

Имхотеп замолчал. Я чувствовал, что он ещё многое мог бы рассказать об этом. Но спросил о другом:

— Почему все планеты Обруча населены, а Парадиз, когда туда пришли люди, оказался пустым?

— Там были разумные, — отозвался Имхотеп. — Но они вымерли. Очень давно.

— От чего?

— От собственной глупости.

Вот если спрошу сейчас, что они сделали, а Имхотеп почувствует, что действительно хочу знать, и именно от него, он ведь ответит. Но стоит ли? Мне потом с этим знанием жить.

Я мог бы ещё о многом спросить. Например, как давно жили Надзиратели, если яйцеголовые, окультурившие весь Додхар и наверняка перекопавшие его сверху донизу, нашли от их цивилизации только Книгу и больше ничего? Но у меня временно пропала любознательность. Поэтому я просто встал и пошёл к тому месту, где лежала моя винтовка и где продолжал дрыхнуть Тотигай. В душе неожиданно разлился покой. Бобел, как всегда, спал с открытыми глазами. Они казались стеклянными, но всё видели и всё замечали, готовые передать в мозг сигнал о любой опасности. Изредка по очереди открывались и закрывались веки… Генка, скрючившись, сопел под одеялом Имхотепа. Ну чего, спрашивается, я вчера на него взъелся? Не умники ведь устроили Проникновение — хотя дай им волю, они, пожалуй, тоже не удержались бы. Но Генка не в ответе за всех умников и, тем паче, за яйцеголовых с их кентаврами, бесконечным улучшением себя, бесконечным отдалением от природы и любых норм и пределов…

Улёгшись, я ещё долго смотрел в сторону костра, у которого неподвижно застыла сухонькая фигурка. Хорошо, когда твой покой караулит кто-то вроде Имхотепа. Конечно, Тотигай тоже неплох в этом деле, но он не чудотворец. И ещё хорошо, когда рядом горит добрый огонь, к которому не могут подойти злые существа.

Глава 16

Уходя из Харчевни, мы захватили достаточно боеприпасов, но долгая экспедиция тогда всё же не планировалась. Теперь нам предстояло идти неизвестно сколько в неизвестном пока направлении — возможно, по местам, где весь мой запас галет не будет иметь никакой ценности в качестве капитала. Владения нукуманов находились к югу и юго-востоку от нас, к востоку и северо-востоку лежали необитаемые земли Додхара и одна из незаселённых Старых территорий. Север контролировали яйцеголовые, и по большинству маршрутов там можно было пройти лишь с боями, в составе хорошо вооружённого крупного отряда.

Наш отряд крупным никто не назвал бы. От него ещё должен был отделиться Генка, которого предстояло снабдить хоть какой-то стрелялкой на дорогу. Отдавать ему один из разрядников я не хотел, и получалось, что придётся свернуть с курса для того, чтобы навестить наше убежище у Каменных Лбов, где в тайнике, помимо патронов, лежали два новеньких автомата… Только тут я и спохватился.

Свернуть с курса? А с какого? С того, которым попрыгунчики гнали нас по мехрану?

Я прошёл по гребню холма и стал смотреть на юго-восток. Почему-то именно это направление казалось мне наиболее привлекательным, но не ошибаюсь ли я? Что, Книга вот так, за одну ночь, без всяких усилий с моей стороны указала мне начало дороги?

Я подошёл к Имхотепу, который за всю ночь так и не прилёг:

— Мне кажется, что ты вчера не сказал мне чего-то важного.

— Если не сказал, то может, оно и не важно? — прищурился он.

— Нет, ты скажи, — упёрся я, решив проявить настырность. Хотя именно с Имхотепом этого делать не стоило. И расплата себя ждать не заставила.

— Хорошо, — легко согласился он. — Я действительно не упомянул о главном и самом замечательном свойстве Колесницы. На ней можно долететь до Обители Бога.

Я вытаращился на Имхотепа, немного ошалев от такого поворота беседы. Всего-то и хотел узнать, в какую сторону нам идти, пока я буду нижайше просить Книгу о ниспослании мне мудрости. А на самом деле узнал, что Обитель Бога, куда после смерти переселяются души нукуманов, реальное место, до которого можно добраться ещё при жизни.

— И где это? — на всякий случай спросил я.

— В центре мироздания — ответил Имхотеп. — Очень далеко в пространстве и во времени. Точнее — в пространствах и временах.

— И войти в Обитель может лишь творящий дела милосердия, — хмыкнул я. — Это здорово, но мне туда не попасть. Ни на Колеснице, ни без неё. Разве что ты мог бы попробовать. Тебе десятки, если не сотни людей обязаны жизнью и здоровьем.

— Ты заблуждаешься, умаляя собственные душевные качества и преувеличивая мои, — возразил Имхотеп. — Я поступаю так, как поступаю, только ради самосовершенствования. А милосердным имеет право называться лишь делающий то же самое по велению сердца. Я стараюсь не нарушать законов сущего, имея в виду в первую очередь свою пользу. Милосердный же заботится о чужих интересах, зачастую в ущерб собственным. Я мог бы спасти распятого попрыгунчиками проповедника. Но не стал, и вот почему. Страдания несчастного являлись результатом его же собственных действий, слов, желаний, а если смотреть глубже — результатом всей предшествующей жизни, понимаешь? Он хотел учить людей, люди хотели его убить, другие не хотели заступаться, и каждый был в ответе лишь перед собственной совестью и свободной волей. Проповедник должен был умереть. Препятствуя этому, я нарушил бы цепь закономерных событий. Проповедник мог воззвать о помощи, что открыло бы его карму для изменений, но он не захотел — или не верил в саму возможность вмешательства. Он не обратился ко мне, хотя знал меня как хозяина Харчевни. К тебе он тоже не обращался, но ты избавил его от страданий единственным способом, который был тебе доступен.

— Из чего следует, что добрее меня никого нет на белом свете, — проворчал я.

Вспоминать об убийстве проповедника было неприятно, и я постарался увильнуть от дальнейшего рассмотрения моих прекрасных душевных качеств. Но Имхотеп не дал мне этого сделать и затянул длиннейшую лекцию о добродетели, то и дело поминая Предвечного Нука. Я не забыл, что некогда Имхотеп отыскал меня в мехране и выходил без всяких просьб с моей стороны, кардинально изменив мою карму, по которой я загнулся бы от голода и болезни. Однако попробовав с ним спорить сейчас, я узнал, что мой дух пребывает в младенческом состоянии; что мой разум замутнён предвзятыми мнениями, притом чужими; что я вижу истину в кривых зеркалах искажённых представлений, накопленных за тысячелетия моей цивилизацией; что мои задатки настолько хороши, насколько они могут быть хороши у человека, всегда готового всадить пулю в своего ближнего или схлопотать её в ответ; что и в детстве моя доброта была заметна невооружённым глазом, а посему Имхотеп вполне мог оказать мне помощь в одностороннем порядке, не сотрясая при этом законов сущего. Напоминание о том, что при первом же знакомстве я попытался проткнуть Имхотепа вилами, а потом едва не зарезал опасной бритвой, впечатления на него не произвело. Я был болен, сказал он, болен и очень слаб. Моя попытка была лишь демонстрацией готовности себя защищать, а не злонамеренным поступком.

— И, конечно, ты извлёк немало пользы для себя от знакомства со мною, — не выдержал я наконец.

— Ещё сколько! — ответил Имхотеп не моргнув и глазом. — А в будущем надеюсь извлечь гораздо больше.

По всему выходило, что он решил заморочить мне голову и ничего толкового от него не дождёшься. Ну да ведь он ещё вчера ясно сказал, что мне придётся разбираться с Книгой самому. И даже не обещал, что пойдёт с нами до конца. По сути, пообещал прямо противоположное.

Можно было не спрашивать, идут ли со мной Тотигай с Бобелом. Тотигай уже сообразил, что владение Колесницей открывает неисчерпаемые источники заработка. Даже если нам самим она окажется не нужна, можно посадить её посреди Субайхи и брать с умников плату просто за вход. Бобел явно тоже для себя всё решил. Иначе давно сказал бы.

До Каменных Лбов мы добрались около полудня. Островок среди моря застывшей лавы изобиловал следами копыт кентавров и другими, похожими на нечёткие отпечатки босых ног. Последние могли остаться только от ибогальской обуви.

Помянув дьявола, я сплюнул в один из следов, разогнулся и посмотрел на Тотигая.

— Эти мягкотелые выродки были тут, — сказал он. — Всей толпой.

— Надеюсь, они не нашли тайник, — пробормотал я, направляясь в сторону нашего убежища. — Чёрт, я до следующего года не смогу спокойно спать у Лбов. Кажется, что весь воздух вокруг провонял ибогалами.

Убитого мною бормотуна уже дочиста объели стервятники. Бобел подошёл, посмотрел на скелет и наступил на череп своей ножищей. Хрустнула кость, и на лице Бобела отразилось нечто похожее на удовлетворение.

Тайник яйцеголовые не нашли, но на окружённой скалами площадке тоже было полно их следов и лежало несколько куч помёта кентавров. Одна из них почти свалилась в ручей.

— Чтоб вы сдохли, вонючие засранцы! — пожелал я от всего своего милосердия. — Будьте прокляты, пакостники!.. Бобел, они родник не загадили?

— Нет, Элф. Но они наверняка оттуда пили.

— Жаль, что я не отравил воду перед тем, как мы отсюда ушли. Но теперь это к лучшему. Хотя я предпочёл бы напиться из свиного корыта.

Достав из тайника автомат и подствольник к нему, я передал их Генке.

— Послушай, Элф, — сказал он. — Я знаю, что у вас свои дела. Ты меня и так здорово выручил, и вчера вы меня опять выручили…

— О вчерашнем и разговаривать не стоит, — прервал его я. — А за спасение в Харчевне будешь должен мне сотню красных галет. Дуй в Субайху и зарабатывай. Мы ещё встретимся.

— Сотню?.. — опешил Генка. — Ты же заплатил всего двадцать пять! Из них пять голубых!

— И ты сам сказал, что отдашь вдвое, — напомнил я. — За язык тебя не тянули… Кстати, о языке. У тебя сейчас его не было бы, и мне удивительно слышать произносимые им возражения. Ещё получишь в аренду новенький автомат с патронами, подствольник, галеты на дорогу… Да я на твоём месте бы считал сделку очень выгодной! Один только автомат…

— Ладно, — неожиданно кротко согласился Генка. — Отдам хоть двести. Только позволь мне пойти с вами.

— Это ещё зачем? — возмутился я. — Не заставляй меня жалеть о своей доброте. А будешь говорить глупости, я, пожалуй, набавлю и сверх двухсот.

— Но Элф! Почему я не могу пойти с вами?

— Потому, что ты нам не нужен. Прекращай спорить, иначе обойдёшься сам себе дороже, чем дюжина боевых коней в полной сбруе.

— Погоди! Всё что хочешь за то, чтоб я шёл с вами.

— Не погожу! Я ничего не хочу… То есть хочу — чтоб ты убрался! Я знаю, у тебя уже в заднице свербит от любопытства, потому что с нами идёт Имхотеп. Но вы и раньше к нему подкатывали — всей своей научной кодлой — и ничего не выяснили. Если полагаешь, что посреди пустыни он станет сговорчивее, то ты ошибаешься.

— А чем, собственно, он может нам помешать, Элф? — спросил подошедший сзади Имхотеп. — Передвигать ноги он способен не хуже любого из нас.

— Всё, что я съем, можешь записать на мой счёт, — быстро добавил ободрённый Генка. — Да я ведь и охотиться буду при случае. Сам знаешь, стрелять умею. И если дело дойдёт до заварухи, я не отступлю.

Что правда, то правда — драчуном Генка был хорошим, даром что тощий и маленький, так ведь в перестрелке это не имеет значения. В целом, у меня не было никаких причин ему отказывать.

— Тотигай? — спросил я.

— А что — Тотигай? — ответил кербер. — Пускай идёт. Кому и когда мешал лишний боец?

— Бобел?

— Мне всё равно. Он не слабак. И предателей среди умников я не припомню. Нормальные ребята.

— Тогда — ладно, — сказал я Генке. — Твоё счастье, что я тебя давно знаю. Но при встрече с другими умниками, если таковая состоится, попробуй хоть слово им сказать — прибью на месте.

— А может и зря, Элф, — вставил Генка. — Я вчера слышал ваш разговор… часть разговора. Про какой-то корабль. Да если есть такой корабль, который может летать, — да ты только скажи! Мы бы тысячу человек собрали! Да мы тебе что угодно!.. Да мы со всех Старых территорий…

— Мне не нужна тысяча человек! — оборвал я его. — Вы только гляньте! Едва влез в команду — и уже тянет за собой дружков! Нет уж, из всех умников Нового мира я согласен терпеть одного тебя. Да и то уже жалею, что согласился на твоё участие… Без споров! С кораблями потом разберёмся, есть ли они и где их искать. А сейчас, раз уж ты с нами, твой долг я списываю. Но автомат всё равно пока не твой. До тех пор, пока не докажешь, не оправдаешь и не научишься затыкать уши, когда спишь.

Мы быстро соорудили для Генки примитивный вещмешок из одного одеяла, взятого в тайнике, засунули в него второе, две пары камнеступов и боеприпасы. Ещё одну пару камнеступов Генка сразу привязал к своим истрёпанным ботинкам.

— Нитки с иголками у нас есть, мешок перешьёшь на ближайшем привале, — сказал я. — Флягу бери одну из наших. Нож вот возьми… Меча нет, так что держись поближе к Бобелу, когда станем проходить мимо деревьев.

Закончив с экипировкой Ждана, я подошёл к Имхотепу:

— Мне нужно знать все способы прятать Книгу от… Ну, как сказать?.. От щупачей яйцеголовых. Хотя бы ненадолго.

— Ключ становится почти невидим, если им долго не пользоваться, — ответил он. — Но на это потребуются десятилетия. Ещё он будет неощутим в местах перепадов высот между мирами, возле непроходимых Границ. А из обычных мест его труднее всего почувствовать глубоко под землёй или сквозь толщу камня.

— Тогда как на счёт того, чтобы несколько дней отсидеться во Дворце Феха? Каменные толщи там — будь здоров. И он рядом. Нам лучше идти по лавовым полям везде, где это возможно. Яйцеголовые будут вынуждены ходить там только по тропам, которые можно путать. Но для этого мне надо вызвать разгребателя.

— Ты правильно решил, — одобрил Имхотеп. — Дворец Феха — прекрасное место. Но всё зависит от того, насколько быстро ты найдёшь своего разгребателя.

— Мы можем перемещаться во Дворце под землёй. Это затруднит щупачам работу?

— Несомненно.

— А ты сможешь там ориентироваться? Я знаю только самые известные ходы.

— Да, я помогу.

Получив согласие Имхотепа, мы даже воды набирать не стали. Дворец Феха — пещерный лабиринт под Дангайским хребтом — находился рядом, у Большой караванной тропы, и там были подземные источники. Не зря ведь тропу возле него проложили — много воды и есть защита от хекату, когда они внезапно налетают.

Пройдя по лабиринту дорожек перед Каменными Лбами, мы вышли к хребту и оказались прямо перед одним из входов во Дворец — он чернел среди зелени кустарников выше по склону горы. Это была чудовищных размеров неровная щель, похожая на приоткрытую пасть дракона. Соответствующее название она и носила. Туда мы не полезли: дальше, вправо и влево, имелось достаточно других входов в местах поудобнее. До Вороньих Окон было далековато, и я повернул назад, в сторону Харчевни, к Ласточкиным Гнёздам. Какая разница, куда идти, пока ничего не ясно с направлением? Корабль Надзирателей мог находиться где угодно.

Через Ласточкины Гнёзда попасть во Дворец Феха не составляло труда. Высоко вверху и у самой тропы виднелись десятки отверстий в горе, отчего она смахивала на кусок сыра.

Вперёд вышли Тотигай с Имхотепом. Кербер сунулся в одну из пещер, постоял, чутко прислушиваясь, и скрылся внутри, а Имхотеп остался снаружи, застыв на месте с полуприкрытыми глазами.

— Никого, — сказал он вскоре. — По крайней мере вблизи.

Тотигай, вернувшись, подтвердил его слова, и мы вошли. Здесь тоже повсюду лежали кучи помёта кентавров.

— Тут яйцеголовые пряталась от хекату, в который мы тогда едва не попали, — сказал Тотигай.

— Интересно, есть ещё на Додхаре места, которые они не изгадили? — поинтересовался я. — Как бы нам найти клочок земли, не заваленный ихним дерьмом?

— Вглубь пещер они наверняка не совались. Только скажи, куда идём. Будем подниматься вверх или спускаться вниз?

Я вопросительно посмотрел на Имхотепа. Мне казалось, что надо вниз, поближе к источникам и поглубже под землю, но у него могло быть другое мнение.

— Скажи, Элф, доверишь ли ты мне на время Ключ? — спросил он.

— Какой ключ? — влез Генка.

— Заткнись немедля, — сказал я ему. — Конечно, Имхотеп, а почему нет? Только зачем?

— Затем, что ни к чему всем нам идти в пещеры. Придётся как-то решать вопрос с освещением. Из вас никто, кроме Тотигая, не видит в темноте.

Из сказанного следовало, что сам Имхотеп видит впотьмах не хуже кербера. Но в последние несколько дней я узнал о нём так много нового, что уже не удивлялся. Только сказал:

— Бери Ключ и делай что хочешь. Даже если ты с ним исчезнешь, ещё неизвестно, буду ли я горевать. По Ключу, я имею в виду.

— Не исчезну, — ответил Имхотеп. — Я буду в пещерах пять дней. Найдёшь своего разгребателя — я узнаю. Потом идите к Вороньим Окнам. Я сделаю то же самое, но только пойду под землёй. Ещё через пять дней двинемся тем же способом к Чёртовой Деревне.

— Возьми галеты, — начал я, но Имхотеп меня остановил, указав на свой вещмешок.

— Кроме одеяла в нём только галеты, — сказал он.

Я наскоро прикинул, сколько там может оказаться, и пришёл к выводу, что в дорогу Имхотеп собирался всерьёз. Содержимым такого мешка можно было кормить отряд вчетверо больше нашего в течение долгих лет. Без дальнейших разговоров я достал из рюкзака Книгу. При взгляде на неё Ждан потерял дар речи, и призывать его к тишине не пришлось.

Имхотеп небрежно взял Книгу подмышку, кивнул головой и пошёл в глубину пещеры. Какое-то время мы слышали лёгкий шорох шагов, а потом всё стихло, словно гора его проглотила.

— Проклятое место, — сквозь зубы сказал я. — Давайте наберём воды. Лагерем встанем в мехране по соседству.

Входы во Дворец Феха попадались на склонах гор от Ласточкиных Гнёзд вплоть до Чёртовой Деревни. Точной протяжённости всех коридоров, объединяющих пещеры, не знал никто, и уж тем более не существовало никакой карты этого грандиозного подземного королевства темноты и пустоты. Нукуман Орекс говорил мне, что один из входов во Дворец находится прямо под его замком, а это четырнадцать полных дневных переходов от Ласточкиных Гнёзд. Люди подземных лабиринтов боялись, керберы их недолюбливали, и все считали, что там водится всякая дрянь, с которой лучше не связываться. Караванщики набирали в подземных озёрах воду, стараясь не заходить слишком далеко от хорошо известных внешних пещер; никто и никогда не останавливался в них на ночлег, если только снаружи не бушевала песчаная буря. Тогда все внутренние коридоры старались заваливать камнями или выставляли возле них усиленные караулы. И всё равно время от времени в пещерах исчезали отдельные путники и целые отряды.

Лет семь назад торговцы, возвращавшиеся из Никки, обнаружили в источнике у Вороньих Окон полуразложившийся труп грифона. Из второго известного им источника вода куда-то ушла. Тогда они пошли вглубь горы большой компанией, растягивая по коридорам верёвки и оставляя дозорных через каждые пятьсот шагов. Никто из них не вернулся назад, а их товарищи, решившие идти на выручку, нашли конец верёвки буквально в двух шагах от шестого по счёту дозорного. Парень клялся, что ничего не слышал, и ему поверили, поскольку голова у него поседела буквально на глазах, когда он увидел эту перекушенную обслюнявленную верёвку, завязанную на выступе скалы аккуратным узлом.

Нукуманы использовали бесконечные пещеры Дворца Феха ещё во времена первых войн с ибогалами и были щедры на жуткие истории. Яйцеголовые когда-то пытались строить под Дангайским хребтом подземные города, спасаясь от потепления, и прорезали в скалах ещё сотни километров искусственных туннелей, объединяя их с естественными. Теперь города стояли пустыми. И кто его знает, каких тварей выводили ибогалы в своих подземных лабораториях и какие монстры могли попасть в пещеры с Кийнака в предыдущее Проникновение.

Я не раз останавливался в пещерах, и могу точно сказать, что человек чувствует себя в них не уютнее, чем в подвалах зданий наших заброшенных городов. Что здесь, что там лучше не задерживаться надолго и желательно устраиваться так, чтобы ты всегда видел выход.

И вот теперь в пещеры ушёл Имхотеп. За него я не слишком переживал, поскольку не верил, что он даст себя в обиду. Однако мне было не по себе, когда я думал, что ему придётся почти непрерывно бродить там с места на место несколько суток, останавливаясь только на ночлег.

Ночлег… Мысль о том, что можно заснуть в этих пещерах в одиночку, за километры от ближайшего выхода, навевала думы о вечном покое. Впрочем, может быть и правда, что Имхотеп не нуждается в отдыхе и никогда не спит. Что я о нём знаю? Да, в десять раз больше, чем любой другой, но фактически — что? Принесёт ли он Ганум Зилар обратно?

Хотя последнее меня и вправду волновало меньше всего. Если сочтёт, что Ключ от корабля Надзирателей лучше похоронить на самом дне самой нижней пещеры Дворца, — так тому и быть. Даже спрашивать не стану, почему он так решил.

Набрав воды, мы пересекли тропу и углубились в лавовые поля. Теперь уже не только Генке, а нам всем пришлось надеть камнеступы, чтобы не калечить подошвы ботинок и оставлять менее заметные следы. И, конечно, при ходьбе камнеступы создают куда меньше шума, чем шипованные ботинки. Они шьются из двух слоёв толстой шкуры, причём нижний слой поворачивают шерстью наружу, что делает шаги даже очень крупного человека почти неслышными. Хватает их ненадолго, и любой опытный путешественник в наших краях всегда имеет в запасе несколько пар в своём рюкзаке.

На нас четверых мы разбили целых три лагеря. В главном, неподалёку от гор, остался дежурить Бобел, в обязанности которого также входило наблюдение за Большой тропой; здесь мы сложили те вещи, которые не требуются каждую минуту. Второй лагерь предстояло переносить на новое место каждый раз после разведения костра для приготовления пищи, дабы не привлекать ненужного внимания ни к пещерам, ни к основной стоянке. Им должны были заниматься Генка с Тотигаем, которые сразу же отправились на охоту. А я отошёл подальше, забрался в мешанину лавовых складок и наплывов и устроился на краю небольшого кратера. На его дне лежал скелет. Стенки кратера были пологими, и я спустился вниз, чтобы посмотреть.

Кости покрывала полуистлевшая одежда, на нижней челюсти сохранился клок бороды. Останки не раз заливало водой, скапливающейся в кратере во время дождей. Рядом лежала заржавленная двустволка. Не похоже было, что парень сюда упал и не смог выбраться: это сделал бы и калека. Я попытался развернуть скелет стволом винтовки и увидел пролом с правой стороны черепа. Или его прикончили наверху и сбросили вниз, или он получил по голове неподалёку отсюда и сам заполз в кратер, чтобы умереть.

Я не верил, что покойник многолетней выдержки сможет набраться сил и покусать меня ночью, а посему менять место не стал. Просто расчистил площадку подальше от края кратера, раскидав в стороны куски вулканического шлака, расстелил одеяло, лёг на него, закрыл глаза и стал думать о разгребателе.

Генка молил взять его с собой, уговаривал ещё денёк протянуть на галетах, но призывание разгребателя — дело интимное, и я послал Генку… на поиски дичи. Умники почему-то считают, что стоит знающему человеку свиснуть, как разгребатель тут же свалится на них прямо с неба, хотя у них самих никогда так не выходит. Я не говорю, что никто из умников на это не способен, но если уж кому доведётся завязать дружбу с одним из чёрных слизняков, так он сразу перестаёт быть умником и уходит от своих. Потому что, брат Генка, это совсем другие отношения с животным миром, с окружающим миром вообще, но самое главное, с самим собой, — вот что, брат Генка, основное здесь…

Мой разгребатель мог находиться где угодно — и у меня под боком, заполняя своим желеобразным телом расселину где-нибудь вон за той скалой, и в десяти днях пути отсюда. Или мог уже умереть. Хотя никому пока не удалось выяснить, умирают ли разгребатели, от чего такое бывает, что после них остаётся, и остаётся ли что-то.

Время тянулось медленно… всё медленнее, ещё медленнее. Потом оно остановилось. Я оказался в мире, где времени нет, где нет ничего, только я, камни вокруг, и странная тварь около меня, вон за той скалой, а может, на другой стороне планеты, но всё равно рядом, ибо расстояний тоже больше не существовало. Минуты по-прежнему продолжали складываться в часы, но меня это совсем не касалось. Меня это касалось ещё меньше, чем любого человека в Новом мире, где время минутами считать почти отвыкли, а считали днями и временами года; где расстояния мерили шагами и дневными переходами; где многоголовые драконы бороздили небо над Додхаром, изредка залетая на Старые территории; где русалки, дриады и лешие были всего лишь продуктами чужих биолабораторий; где пегас перестал быть символом творческого вдохновения и превратился в символ злобы и смерти.

Под вечер того дня, когда время исчезло, со стороны гор послышался одиночный автоматный выстрел, за ним второй. Там, на крутых склонах Дангайского хребта, заросших драконьей травой и гигантским чертополохом, охотился Ждан. Не попал с первого раза — мазила. Впрочем, у Генки же автомат новый, никто его не пристреливал. Во второй раз-то хоть попал?

Спина совсем онемела, и я встал, намереваясь размяться. Скелет в кратере лежал на своём месте, но я не сразу вспомнил, как он там оказался.

— Надо же — никуда не ушёл? — Я погрозил ему пальцем. — Смотри, не уходи, мне тут скучно будет одному.

Где-то далеко над мехраном в воздухе дрожала еле заметная прозрачная змейка. Генка уже разжёг костёр — следовательно, со второго раза он попал. Надеюсь, в кого-то стоящего попал, а не в троерога, состоящего из одних сухожилий… В любом случае, скоро будет мясо, но и это меня мало заботило.

Разгребатель услышал зов и уже двигался сюда. Я снова лёг на одеяло. Что-то сухое и быстрое коснулось моей руки. Змея-чернобог вздёрнула голову высоко над землёй, совсем рядом, и пристально смотрела мне в лицо злыми немигающими глазками. Вот она опустилась, коснулась раздвоенным язычком кожи на щеке и, быстро скользнув вперёд, мазнула хвостом по шее, переползая через моё тело. Ей не было дела до меня, как и мне до неё, и лишь по самому краешку сознания прошла мысль, что от укуса чернобога человек умирает раньше, чем успел бы выкурить самокрутку. Сейчас змея спустится в кратер к моему соседу-мертвецу, заберётся в пустой череп и станет ждать, пока какой-нибудь дурачок не захочет забрать себе ржавую двустволку… И тогда она его цапнет своим единственным ядовитым зубом. Ей не нужна двустволка, она просто не хочет, чтобы тревожили её покой. Но никакому дурачку ржавая двустволка не нужна, поэтому её покой никто не потревожит…

И я бы не хотел, чтоб мой покой тревожили, но тут припёрся Генка с мясом.

— Осторожно, — предупредил я его. — Тут где-то чернобог.

— Знаю, — сказал он. — Только что пристукнул.

Лучше было бы змее сползти в кратер и постеречь ружьё моего соседа.

— Добыл двух диких осликов, — похвалился Генка. — Двумя выстрелами — представляешь? Но мне просто повезло — Тотигай их выгнал точно на меня.

— А я думал, что ты промазал в первый раз.

— Я и сам сначала так подумал. Первый ослик пробежал шагов пятьсот, пока свалился. А вот второй — сразу.

— Они всё чаще заходят на Старые территории. Поди-ка, шли в сторону Харчевни.

— Скорее, оттуда. Очень упитанные, в мехране такие бока не наешь.

— Ну и как на вкус?

— Не знаю, не пробовал. Ты же сказал, тебе сейчас и сырое пойдёт. Ну, я обжарил чуток, да и принёс.

— А-а-а… Ну иди, вари себе.

— Разгребатель?..

— Не было. Ты иди, иди, Гена.

Ждан ушёл, а я принялся жевать мясо, машинально отметив, какое оно сочное. Интересно, когда люди окончательно привыкнут к додхарскому мясу, чтоб не варить его по нескольку часов? Весь вкус ведь отбивает. Ладно, мне-то сейчас ничего не повредит.

Сейчас я мог питаться чем угодно, хоть травой с дёрном. Мог не пить, поскольку моё тело, словно галета, впитывало влагу прямо из воздуха вместо того, чтобы её испарять. Меня не тронули бы дикие звери, очутись они вдруг рядом, как только что не тронул чернобог. Правда, чувствовал я себя круглым дураком. Долго так нельзя, иначе превратишься в блаженного и, чего доброго, совсем поселишься в мехране.

Разгребатель уже знал, что нужен мне, и он был близко. Я мог идти к своим, но хотелось увидеть его появление.

Ночь настала незаметно. Длинный додхарский вечер я пропустил — наверное, заснул. Лавовое поле подо мной вздрагивало мелкой, почти незаметной дрожью. К чему бы это? По опыту я знал, что не могу сейчас вполне доверять своим ощущениям. Глаза были открыты, и перед ними вставали картины цветущего, ещё не выжженного солнцем Додхара. Города окружали живые стены, засеянные поля стерегли проросшие там и сям гидры. Когда-то они жили исключительно в низменных местах, по берегам озёр и в болотах. Теперь — где угодно.

Вплотную к полям примыкали леса. Крылатая мартышка спланировала с крайнего дерева в посевы, но одна из гидр успела её схватить. И вот уже щупальце другой твари посреди поля метнулось вниз, к земле, выхватив из гущи растений верещащего додхарского суслика. Посевы был неприкосновенны. До поры.

Картина перед моими глазами поплыла, её сменила следующая — урожай созрел, и его собирали не то животные, не то биомеханизмы, похожие на четвероногих пауков с огромным отвисшим зобом. Когда зоб наполнялся, они шли прочь с поля, а гидры стояли неподвижно, впав в межсезонную спячку, прижав щупальца к стволу и выбросив на верхушке единственный бутон. Двуногие чудища с круглым глазом на лбу снимали бутон-куколку щупальцами, внимательно изучали. Большинство неокрепших ещё куколок просто втаптывалось в голую после уборки урожая землю слоноподобными ногами; избранных бережно несли с поля в лабораторию. На Додхар надвигалось потепление, всюду оживали вулканы, и гидрам спешили придать новые свойства, дававшие их куколкам возможность, покинув материнский ствол, проходить не только сквозь грунт, но и сквозь камень…

Лавовое поле подо мной дрожало всё сильнее. Я ощутил отчётливую вибрацию где-то в районе копчика и поспешил подняться. Когда свернул одеяло, лава уже трескалась.

— Вот дрянь, — сказал я и пошёл расчищать себе новую площадку.

За моей спиной раздался треск, в воздух взлетели камни, и пробившаяся к поверхности гидра тут же выбросила вверх первый толстый и длинный росток, которому предстояло в недалёком будущем стать главным стволом. Растут эти мерзавки необычайно быстро. Утром лже-дерево успеет вымахать до высоты в два человеческих роста и выпустит первые щупальца. Через три дня здесь будет стоять гидра, способная слопать пегаса, и её прочные как стальная арматура корни уйдут под лавовым полем вниз на пятьдесят, сто, а то и двести метров, добираясь до водоносного слоя. Пока же она втягивала влагу из воздуха — совсем как я сейчас. Тварей такими сделали яйцеголовые, а вот как подобное проделывает со мной разгребатель, я не знал.

— Спасибо, дружище, что предупредил, — сказал я ему в ночь. — Ещё немного, и она проткнула бы меня.

Устроившись на новом месте, я снова лёг, но картин из прошлого Додхара больше не видел. Разгребатель сказал всё, что хотел. В полночь он появился сам. Я услышал тяжёлый вздох, и тёмное небо надо мной совсем почернело от поднявшегося облака пыли, закрывшего звёзды. Слизняк спешил, полз поверх камней, обтекая их, как большая капля чёрной ртути, и вот теперь опустился на землю и обмяк.

Я встал, чтобы поприветствовать его. Разгребатель вспучился вверх и… тоже встал. Передо мной поднялся во весь свой четырёхметровый рост человек, будто бы сделанный из жидкого чёрного металла. В обычной одежде трофейщика — брюки, высокие ботинки, рубашка, жилет со множеством карманов. В руках была винтовка, за спиной — рюкзак. Единственное, чего не хватало в экипировке, так это шляпы, но шляпу я и не ношу. На Додхаре слишком много всякой летающей сволочи, которую можно не заметить из-под широких полей. В мехране я с детства, к солнцу давно привык и не стригусь слишком коротко. Здесь чем лохмаче, тем лучше.

— Хорошо, что ты был близко, — сказал я, и гигант напротив осел вниз бесформенной массой, подняв ещё одно облако пыли. — Нам предстоит большая работа.

Разгребатель понимающе ухнул и раздался в стороны, образовав из себя что-то вроде зубоврачебного кресла. Такой чести я не ожидал, но был слишком утомлён, чтобы скромничать или возражать, и просто уселся в это кресло, тихо поражаясь, до чего же оно удобное и мягкое. Закрыв глаза, я постарался расслабиться, и разгребатель, почувствовав мою усталость, отпустил мои мысли. Сон рухнул на меня, словно сорвавшийся с церковной звонницы большой и гулкий колокол, накрыл, заглушил все звуки, и я видел Имхотепа, сидящего у костра на вершине холма, Лику, доящую корову, и свою мать, собиравшую сухое, вкусно пахнущее чистотой бельё с верёвки во дворе нашего дома.

Глава 17

Конечно, я не король, и даже никогда не мечтал им стать, но наутро, в наш главный лагерь я заявился именно так — сидя в кресле посреди разгребателя, как на троне. Генка открыл рот настолько широко, что в нём свободно могла бы устроиться на гнездовье пара журавлей, и медленно поднялся на ноги, потеряв при этом выпавший из ослабевших рук автомат. Тотигай посмотрел на него со злорадной ухмылкой и поспешно убрался с пути разгребателя, который медленно полз вперёд, сдвигая с дороги камни.

Бобел невозмутимо смотрел, как слизняк вспучился мягким бугром, и я оказался на ногах.

— Захлопни хавальник, — сказал я Генке мягко, почти ласково. — Разгребателя не видел никогда?

— В-видел, — ответил Ждан, заикаясь от волнения. — Я лишь не в-видел, как на них катаются верхом.

— Вот и посмотрел. Ну, Бобел, как у нас дела?

Дела наши были, надо сказать, неплохи. Генка вчера сварил и закоптил всё мясо, срезанное с туши одного из осликов. Шкуры с животных он снял аккуратно. Бобел выскоблил их и уже успел изготовить из одной два бурдюка. Вторая лежала на земле рядом.

— Подумал, может, сгодится на камнеступы, — сказал он.

— Правильно подумал.

В бурдюки Бобел слил вчерашний бульон, доставленный Генкой в котелке из охотничьего лагеря, причём нашему личному умнику пришлось сделать не одну ходку. За ночь жидкость загустела почти как холодец, и Тотигай имел довольный вид. Ну ещё бы, на бульон у него монополия.

— Бобел разрезал вторую шкуру, — наябедничал он. — А ведь из задних ног могло выйти ещё два бурдюка. Хватило бы и остатков на камнеступы. Куда теперь будем девать бульон со второй туши?

— Выльем всё, что не сможешь выпить сразу, — сказал я. — Тебе неудобно будет тащить сразу четыре бурдюка.

— Но Элф, мне и два неудобно! — попытался возразить ошарашенный таким поворотом дел Тотигай. — На мне разведка! Бурдюки могли бы нести вы с Бобелом. Ты думаешь, нам тут каждый день будут попадаться стада диких ослов?

— Дармоед! — обругал я его. — В природе вы жрёте то, что добудете, потом бросаете остатки стервятникам и голодаете месяц. Ты ещё жалуешься? Четыре бурдюка бульона всё равно прокиснут.

— Ну и что — прокиснут? Мы не такие привередливые, как люди.

— Да, но уж нести на себе мешки с воняющим студнем Бобел точно не станет. Обо мне и разговора нет.

Генка почтительно помалкивал всё утро. Честное слово, стоило вызвать разгребателя только для того, чтоб привести его в безмолвное состояние.

Впрочем, молчали все, а я не торопясь, с аппетитом завтракал. Пил чай. Курил. Ещё пил чай. Особого голода я не чувствовал, но именно после такой ночки смотришь на мир другими глазами — наслаждаешься каждым куском, каждым глотком, и пища приобретает совсем другой вкус.

— Мясо со второй туши никуда не таскай, — сказал я Генке. — Мы всё равно уходим. Сваришь на скорую руку здесь и доведёшь до ума на следующем привале. Выступаем не позже полудня. Пойдём по лавовым полям вдоль Большой тропы, пустив впереди себя разгребателя. Случайные встречи нам не нужны.

— А почему бы не поехать на нём? — поинтересовался Генка, и это был уже почти прежний Генка. — Вот так, как ты только что ехал.

— Попробуй, — пожал плечами я. — И, скорее всего, эта твоя глупая мысль окажется для тебя последней.

Ждан опасливо покосился на безразличную ко всему чёрную тушу и пошёл разжигать костёр. Я направился в сторону гор — набрать хвороста. Когда вернулся с вязанкой, моего слизняка уже не было. Он понял, что мне надо, и приступил к прокладке тропы.

— Блин, Элф, какой ты всё-таки эгоист, — вздохнул Генка, когда я вернулся. — Я вот сейчас видел, как разгребатель тронулся в дорогу. Настоящий бульдозер, честное слово. Нет, круче бульдозера: вон там здоровый выступ торчал, а теперь посмотри — ровное место. Я ещё могу представить, за счёт чего эта жидкая штука способна сдвигать с места куски шлака или пожирать камни, превращая их в песок. Но чтоб вот так срезать выступ объёмом в добрый кубометр, даже не сбавив скорости… Как живой тихий аннигилятор, честное слово.

— Может, они и есть живые аннигиляторы, — сказал я. — Мне кажется, многие туннели во Дворце Феха и в других подземных лабиринтах пробиты ими. Слишком уж ровные некоторые из них.

— Вот-вот! — слегка повысил голос Генка. — И ты подумай, что мог бы помочь людям таких животных приручить.

— Кто тебе сказал, что они животные?

— Ну не разумные же! Мы тысячу раз предлагали им всевозможные программы контакта.

— Значит, не то предлагали, что следовало.

— Хорошо, хорошо! Не приручить — наладить общение! Зачем придираться к словам, если помочь ты всё равно не хочешь?

— «Наладить общение», — передразнил я. — А ты спросил, нужно им общение с тобой? Они живут на Додхаре миллиард лет, никто не знает, что они такое. Даже яйцеголовые их не трогают, поскольку не могут, и надо же — разгребатели дождаться не могли, когда умники соизволят обратить на них внимание! Вот потому-то у вас ничего и не получается. И сколько вы не расспрашивайте поводырей, ничего не поймёте. И ты меня не упрекай. Помнишь, что было, когда я согласился помочь вам наладить контакт с рувимом?

Генка промолчал. Он помнил.

— Если очень хочешь, я могу тебе сказать, с чего начать, — щедро предложил я. — Ты начни думать о разгребателе не как о животном, и не как о разумном существе, а… В общем, принимай его таким, каков он есть на самом деле.

— Но я не знаю, кто он в самом деле!

— А ты попробуй, — терпеливо сказал я. — Причём помни, что он в тебе ни капли не нуждается. Жил же он как-то без тебя. И его предки — без остальных людей. И вообще без разумных, хоть и говорят, что разгребатели питаются мыслями. Кто кого своими мыслями питает, это ещё большой вопрос. Поводырь может идти за своим слизняком по мехрану целую неделю без воды, изредка закусывая сорняками и мелкими козявками, а я готов побиться об заклад, что все его думы за это время не потянули бы и на четвертушку голубой галеты. Он ничего особенного не делает. И ты не мудри, просто попытайся относиться к разгребателю как к разгребателю. Но начинать я тебе советую тогда, когда увидев на пути готового к броску чернобога, тебе захочется не пристукнуть его прикладом, а просто обойти сторонкой.

Генка обиженно засопел и отвернулся.

В полдень мы снялись с лагеря и пошли по свежепроложенной тропе в сторону Вороньих Окон. Двигались медленно, часто отдыхали, и вновь устроили стоянку как только завечерело. Я давал разгребателю время оторваться от нас — ведь он полз не по прямой, а выписывал петли, делал развилки, двигался по старым следам других разгребателей, возвращался назад. Иногда у меня в воображении возникала картинка приличного куска мехрана с высоты птичьего полёта, и я всегда знал, где мой слизняк находится. Следуя моей инструкции, он выбирал наиболее неудобные для перемещения места — сплошь заваленные вулканическим шлаком, где почти невозможно пройти пешком; ехать же верхом там нечего и думать. Яйцеголовые не смогут сойти с ложной тропы, закончившейся тупиком, чтобы срезать путь, — только вернуться назад.

Тот же порядок мы сохранили на второй и третий день похода. Четвёртый полностью простояли напротив Вороньих Окон, выставив сменный дозор поближе к ним. На закате в проёме одной из пещер появился Имхотеп, увидел меня, махнул рукой и снова пошёл во тьму Дворца Феха.

Мне стало зябко несмотря на вечернюю духоту, и я поспешил вернуться в лагерь.

— Он специально ждал, пока в дозоре окажешься ты, — прокомментировал мой короткий доклад Генка.

— Не знаю. Имхотеп не подозвал меня и не подал никакого знака. Должно быть, всё в порядке.

Сразу после выхода из лагеря у Ласточкиных Гнёзд я посвятил Генку во все подробности, которых он не знал, пересказав ему свои беседы с Имхотепом о Книге. Было бы нечестно держать его в неведенье, раз он шёл с нами. Ждан был в восторге, и опять принялся уговаривать меня призвать на помощь его дружков из Субайхи, на что я ответил решительным отказом:

— Пока сами во всём не разберёмся, никаких новых лиц. Хватит с меня и одного умника.

Наутро мы, вместо того чтобы идти к Чёртовой Деревне напрямую, свернули в сторону Ниора, в совершенно пустую, безжизненную местность. На картинке, передаваемой мне разгребателем, вулкан выглядел как растопыренная пятерня с крохотной ладошкой главного кратера и длинными кривыми пальцами многокилометровых разломов, разрезавших мехран на север и северо-запад. Повсюду возвышались шлаковые конусы больших и малых спутников Ниора, совершенно скрывавшие от наблюдателя на земле своего низкорослого господина. Некоторые из них слабо дымились, будто набираясь сил к следующему извержению. Окаймлённая чудовищными лавовыми наплывами лапа Ниора держала за горло всю эту страну, всегда готовая выплеснуть из-под земли новые волны расплавленного камня, катить их до самых гор, выжигая то, что успело вырасти на слое старого пепла. Вблизи же от вулкана и вовсе не росло ни единой травинки. Здесь жили только разгребатели.

Мой слизняк неутомимо полз вперёд день и ночь, оставляя за собой дорогу шириной почти в два шага, с брустверами сдвинутых камней по обоим краям. Мы шли за ним не заботясь о следах. Напротив, нам требовалось оставлять их как можно больше, хотя и не настолько много, чтобы преследователи заподозрили неладное. Почуяли яйцеголовые Книгу в её теперешнем месте пребывания или нет, они уже наверняка обнаружили тайник у старой пасеки в ущелье, место гибели попрыгунчиков, и сейчас, конечно, шли за нами — где-то далеко позади. Мы постоянно сворачивали на ложные тропы, возвращались, делились на пары: я с Бобелом, а Генка — с Тотигаем. Иногда разгребатель, описав вокруг нашего караванчика кривую, проползал за нами, уничтожая любой признак того, что на тропе кто-то был. Короче, следопытам яйцеголовых я не завидовал.

Мясо осликов закончилось, пришлось опять сесть на галеты. В последние несколько дней нам не попадалось никакой дичи. Ближе к горам ещё можно подстрелить и додхарских тушканчиков, и короткоухих вулканических кроликов, но только не вблизи Ниора. Здесь были пустынные, гиблые места; разве что драконы прилетали сюда откладывать яйца у горячих источников.

Наконец мы повернули прочь от вулкана, в сторону Чёртовой Деревни, куда следовало подойти вечером пятого дня, считая с последнего свидания с Имхотепом. Я подозвал разгребателя. Он приполз, расплылся в стороны, словно большая чёрная клякса, и медленно тронулся прямо за нами. Теперь он заваливал тропу, которую раньше сам же и проложил.

— Я и не знал, что они так умеют, — сказал Генка, непрерывно оглядываясь. — Я думал, они только разгребают камни в стороны.

— Они много чего умеют. Только не всем показывают…

Вскоре мы добрались до чистой площадки шириной в двадцать шагов и остановились передохнуть. Разгребатель засыпал старую тропу и уполз вперёд, пробивая новую.

— Твой друг просто гений маскировки, — сказал Ждан, рассматривая местность позади нас.

— Вот ты и нашёл секрет общения с разгребателями, — ответил я. — Мы просто друзья с ним. Я попросил — и он вроде как сделал мне одолжение. Что он с этого поимел, я не знаю. Не мои же мысли ему нужны, в самом-то деле… Яйцеголовые теперь не скоро разберутся с шарадой, которую он для них сочинил. Жаль, что я не могу подружиться также и с Ниором. Иначе попросил бы его организовать небольшое извержение, когда ибогалы будут рядом.

Шёл уже десятый день с того времени, как Имхотеп ушёл во Дворец Феха. Я надеялся, что яйцеголовые клюнули на приманку и пошли за нами, а не за ним. Я не представлял, как можно выследить человека в лабиринтах Дворца, если Ключ там почуять невозможно, а сам человек — не вполне человек. Но ибогалы знали пещеры гораздо лучше всех остальных. Они, конечно, разберутся, что начиная от Ласточкиных Гнёзд среди следов нашего каравана больше нет следов Имхотепа. И следа, который таинственным образом оставляет за собой в пространстве Книга, там тоже не будет. Я клял себя за то, что не поинтересовался раньше, как долго сохраняется след, может ли его отнести в сторону ветром? Теперь спросил на всякий случай Генку — умник всё-таки, — но тот развёл такую бодягу, что я заблудился в его рассуждениях в самом начале разговора.

— Недоучка чёртов, — ругнул я его. — Не можешь объяснить по-человечески?

— Интересно, — сказал Ждан. — Он ничего не понимает, а я — недоучка!

— Тогда зануда. Сказал бы попросту…

— Я тебе не Имхотеп, который знает ответ на любой вопрос! — тут же разошёлся Генка, и встал передо мной в позу, скрестив руки на груди. — Я обычный среднестатистический хомо сапиенс. Чем и горжусь. А ты, Элф…

— Да ладно, — примирительно сказал я. — Проехали.

— Ну нет, я тебе скажу! Ты — хомо неандерталенсис четвероногий, если не выразиться хуже. Нормальный человек несёт в себе от одного до трёх процентов генома неандертальца, а у тебя всё наоборот!

— Давай потише, — буркнул Бобел, обращаясь к Генке. — Чего орёшь на весь мехран?

— Правильно, — сказал я. — Здесь поблизости могут околачиваться другие сапиенсы, и не все они обязательно хомо. Так что закрой поддувало, гений прямоходячий.

— Мне непонятно твоё пренебрежительное отношение к четвероногим, — вкрадчиво сказал Тотигай, лениво переворачиваясь на спину и выпуская когти на передних лапах. — Объясни-ка мне, почему некоторые люди до сих пор употребляют слово «четвероногий» в унизительном смысле?

— Если думаешь меня напугать, — с достоинством сказал Генка, — то напрасно стараешься.

— Нет, я не думаю тебя пугать, — с не меньшим достоинством ответил Тотигай. — Но имей ты хоть какое-то понятие о вежливости, как её понимают керберы, тебе стоило бы чуток испугаться. Ничего не боятся только полные дураки, что ты не раз с успехом доказывал.

— Подъём! — скомандовал я вставая.

— Сидеть на месте! — прохрипел вдруг Тотигай с такими интонациями, что я так и застыл в полусогнутом положении.

Генка непроизвольно дёрнул головой, пытаясь оглядеться по сторонам, но кербер зарычал на него, почти не разевая пасти:

— Не крути башкой! Иначе потеряешь её!

Сам он замер в позе на спине с задранными кверху лапами. Бобел казался не более живым, чем камень, на котором он сидел. Мне оставалось надеяться, что и я выгляжу так же.

Нашу стоянку покрыла огромная тень. Я уже думал, что нам конец. Тень скользнула дальше, и я испытал невероятное облегчение, на смену которому тут же пришла уверенность, что нам всё же конец. Мы находились посреди круглой как блин площадки, расчищенной разгребателем; один только Бобел сидел у её края. Пусть драконы и отслеживают только движение, однако картину, которую видел сейчас один из них, назвать естественной было никак нельзя. Фигуры троих из нас наверняка выделялись очень чётко. И если Тотигай ещё мог сойти в глазах дракона за труп кербера, то мы с Генкой за высохшие мумии — никак.

Тень вернулась, и она стала больше. Дракон ещё не решил, живые мы существа или нет, но теперь он снижался, описывая над нами круги. На следующем круге он сядет, чтобы всё как следует рассмотреть. Но ещё раньше учует наш запах.

— Давай, Элф! — гаркнул Тотигай, переворачиваясь и вскакивая.

Не разгибаясь, я метнулся к своему рюкзаку и схватил прислонённую к нему винтовку. Сверху раздался торжествующий рёв. Тень уже наползала на нас снова, и это было хорошо, поскольку она загородила от меня солнце. В перекрестье прицела я увидел драконий бок и выпустил четыре пули подряд в основание перепончатого крыла. Дракон, не удержав равновесие, круто пошёл влево и с грохотом врезался в лавовое поле чуть впереди за нашей стоянкой. Когда его туша промчалась прямо надо мной, я ещё успел дважды выстрелить в правое сердце, но пули, скорее всего, безнадёжно увязли в мощных грудных мышцах чудовища, а потом всё утонуло в туче поднятой его падением пыли.

Мы крепко вляпались. Вокруг лежала равнина, заваленная кусками шлака размером с кулак, с человеческую голову и ещё больше. Любой, вздумавший спасаться бегством, переломал бы себе здесь ноги уже через несколько прыжков. Единственным путём отступления оставалась пробитая разгребателем тропа — туда и бросились Генка с Тотигаем. Длинный и толстый как мачтовая сосна хвост с костяной пикой на конце обрушился на то место, где они только что стояли. Из тучи пыли прямо надо мной показалась одна из голов. Я понимал, что в голову стрелять бесполезно, что мозг находится не там, но всё же выстрелил и выбил один глаз. Дракон задрал хвост в самое небо, целясь в меня пикой. Я метнулся вбок, а он ударил; камень брызнул во все стороны словно вода. Я бросился в другую сторону, а дракон ударил снова; из пыли вынырнула вторая голова с разинутой пастью, но в это время рядом заработал пулемёт Бобела, и чудищу стало не до меня.

Большого вреда пули дракону не причинили, но их было много, патронов Бобел не жалел и сумел его отвлечь. Одна из голов буквально взорвалась изнутри, когда в пасть попала граната, выпущенная Генкой из подствольника. Во все стороны летели разбрасываемые драконом куски шлака, выбитые пулями осколки панциря и стреляные гильзы. Добравшись до своего рюкзака, я выдернул из него разрядник и сумел разнести вторую голову, после чего меня сбило с ног ударом крыла и накрыло им, словно тяжёлым живым одеялом. Дотянувшись левой рукой до ножа, я воткнул его в перепонку где-то у своего колена и потянул вверх. Когда выбрался наружу через разрез, пулемёт замолчал. Я подумал, что Бобел погиб, но у него просто кончились патроны. Генкин автомат тоже заглох, а сам Генка валялся на тропе с разбитой в кровь головой.

Я спрыгнул с крыла, чтобы дракон меня не сбросил, и поднял разрядник. Горообразная драконья туша истекала кровью. Чудовище бестолково мотало из стороны в сторону последней уцелевшей головой, пытаясь сбросить вцепившегося в неё всеми четырьмя лапами Тотигая. Прицелившись в закрытый мощными спинными пластинами хребет, я начал стрелять, стараясь не думать про болтавшегося на волосок от смерти кербера и о том, что будет, если дракон двинет в мою сторону крылом. Но он лишь бил им по земле, вздымая тучи пыли, а второе, простреленное мной и переломанное при падении, было подвёрнуто под туловище. Где-то рядом со мной скрежетала когтями по лаве его передняя лапа, одним ударом которой он мог бы расплющить быка. Снова загрохотал пулемёт Бобела, горячие гильзы полетели прямо в меня, отскакивая от моего плеча и корпуса разрядника, а я стрелял и стрелял, пока в батарее не кончилась энергия. И чудище не выдержало — уронило уцелевшую, но с выцарапанными глазами голову, махнуло-таки крылом, сбив нас с Бобелом с ног, и сгорбилось в последней судороге.

Глава 18

Приходили в себя мы очень долго. Я даже не знаю точно, сколько мы приходили в себя.

В сознании остались только Бобел с Тотигаем. Бобел вообще не может потерять сознание, разве что вместе с жизнью. Кербер удачно спрыгнул с головы дракона прямо на тропу, но дракон хлестнул его кровоточащим обрубком средней шеи, и Тотигая швырнуло на кучу шлака. Он здорово ударился, и шкура на его правом бедре теперь висела клочьями — первое, что я увидел, когда очнулся.

— Да, надо быть кем-то вроде дракона, чтобы одним ударом вышибить дух из такого парня, — посочувствовал мне кербер, уныло разглядывая свой ободранный зад.

— Чёрт возьми, он и был драконом, — сказал я, пытаясь сесть.

Я тоже хорошо проехался по камням, и грудь, под которую попал самый большой, страшно болела. Рубашка превратилась в кровавые лохмотья, а разрядник, охвативший зажимами правую руку, едва мне её не сломал. В первый момент я подумал, что ещё и ослеп на один глаз, — но нет, просто веки слиплись от засохшей крови из рассечённого лба, с которого свешивался приличный лоскут кожи. Бобел отделался разбитым лицом и свёрнутым набок носом.

— Тебе повезло, — поздравил его Тотигай. — Станешь теперь у нас ещё красивее.

Ни слова не говоря, Бобел сцепил руки, зажал нос большими пальцами и с противным хрустом вернул его на место.

Генка всё ещё валялся без чувств. Откачать его у нас не было силы.

— Проклятье, как это не вовремя! — сказал я, запрокидывая голову и пытаясь промыть залитый кровью глаз из фляжки. Получалось плохо, поскольку приходилось действовать одной левой рукой.

— Провалиться тебе, Элф! — ответил Тотигай. — Можно подумать, что такое бывает вовремя.

Рану на лбу от додхарской воды защипало, а после того, как вода попала в глаз, стало ещё хуже, но куда деваться. Другой не было, а эта ещё и обеззараживает.

Невдалеке послышались шаги. Я автоматически зашарил правой рукой в поисках винтовки, хотя схватить ничего не мог, потому что к предплечью всё ещё был пристёгнут разрядник. Бобел посмотрел в сторону звуков и тут же отвернулся. Тотигай, хоть и сидел задом, несомненно, всё увидел, но остался спокоен.

— Мне показалось, что я вам понадоблюсь, — сказал кто-то рядом голосом Имхотепа. — И я решил не дожидаться вас в условленном месте.

— О да, ты нам понадобишься, — прокряхтел я. — Это факт!

Я мог поставить свой зрячий глаз против пары драных камнеступов, что разгребатель ещё не успел пробить тропу отсюда до Чёртовой Деревни, однако выяснять, как здесь очутился Имхотеп, желания у меня не возникло. Главное, что он появился вовремя.

— Можно считать, что бой мы выиграли с минимальными потерями, — сказал Бобел. — Дракон был очень большой.

— Самый большой, что я видел, — отозвался я. — Но меня это не утешает.

— Самый большой, о котором у нас когда-либо слышали, — подтвердил Тотигай. — Старые керберы рассказывали истории об огромных драконах, но наш…

— Теперь ты и сам сможешь рассказать кое-что получше, — сказал я. — Да и вообще, ты у нас герой сегодня. Не вцепись ты ему в последнюю голову, он бы нас прикончил.

— Не прострели ты ему крыло, он бы нас прикончил ещё раньше, — ответил Тотигай.

— Короче, все мы храбрецы, — хмыкнул я, отдирая от предплечья разрядник. — Один вопрос — что делать будем, если появятся яйцеголовые? Сейчас мы больше похожи на кучку инвалидов, чем на боеспособный отряд.

— Я боеспособен, — сказал Бобел.

— Да, но при всём нашем уважении, ты не отряд. Особенно если придётся возиться с ранеными.

— Имхотеп вас вылечит, — решительно отрезал Бобел.

Его безоговорочная вера в Имхотепа меня позабавила, однако я был с ним согласен. Интересно, приди Имхотеп раньше, смог бы он усмирить дракона? И почему он не пришёл? Ведь наверняка знал, что случится. Хотя с этим как раз всё ясно. «Вы были должны сами победить чудовище. По каким причинам я мог мешать вам победить его?» — примерно такая у него точка зрения. И потом, разве он обязан нянчиться с нами? Решил подлечить — и спасибо.

Имхотеп уже занимался Генкой, которого Бобел чуть раньше перетащил поближе ко мне и уложил на одеяло.

— Он точно жив? — спросил я. — Выглядит он мёртвым.

— Жив, — сказал Имхотеп, не прекращая своих таинственных манипуляций.

Он водил над телом Ждана руками, похлопывал в ладоши, напевал невнятную песню на незнакомом языке, а в конце развёл вокруг Генкиного ложа несколько крошечных костерков из принесённой с собой вязанки хвороста и принялся за меня.

Мой правый глаз к этому времени совсем заплыл, поскольку я ударился ещё и скулой, но стоило Имхотепу приложить к опухоли руку, как она тут же ощутимо опала. Он действовал ловко, но больно было всё равно, и чтобы отвлечься, я стал думать о драконах.

На Додхаре живут разные драконы, и голов у них бывает от одной до двенадцати. Из них трёхголовые — самые большие, двухголовые — самые дикие и опасные, а которые с одной головой — самые умные. Двенадцатиголовые не летают, а только бегают на своих кривых когтистых лапах. Шестиголовые тоже бегают, да ещё могут спланировать на тебя откуда-нибудь с верхушки горы. Все драконы по преимуществу травоядные, и только в период спаривания склонны полакомиться мясцом. Ну и если видят, что мясо беспечно идёт мимо, тоже не побрезгуют. А в основном едят драконью траву, в зарослях которой дракон любого размера может спрятаться целиком.

После Проникновения из всего животного мира Додхара людей больше всего занимали драконы. Только что рухнул привычный мир, повсюду царила неразбериха, люди были заняты простым выживанием в новых условиях или взаимоистреблением, и всё же целые команды одержимых зародившимся практическим драконоведеньем романтиков уходили в горы знакомиться с живыми персонажами земных сказок.

Драконы недолюбливают докучливых наблюдателей, страдают особой, только им присущей формой бешенства, в связи с чем их поклонников из нашей среды с каждым годом становилось всё меньше и меньше. Хорошо изучить удалось разве что одноголовых, которые почти разумны, да многоголовых пешеходов, которые слишком глупы, чтобы быть действительно опасными. Вообще, если рассматривать додхарскую живность целиком, нетрудно заметить — чем больше у существа голов, тем меньше у него ума. Генка говорил, что многоголовость на Додхаре развилась ради безопасности и быстрого поглощения пищи — пока не отобрали, — а не для увеличения мозговитости. Здесь даже некоторые одноголовые животные думают спинным мозгом, а в черепе или совсем ничего нет, или есть, но очень мало.

— Ты не знаешь, где сейчас яйцеголовые? — спросил я Имхотепа.

Он закончил с моей головой и рукой и теперь занимался ранами на груди. Изображение морды Тотигая, казалось, было безнадёжно испорчено, однако я знал, что рисунок проявится на заживших шрамах, как это уже бывало.

— Ты мог бы сам посмотреть, где они, — сказал Имхотеп после паузы. — Твой разгребатель рядом.

— Не очень-то он мне такое показывает. Только местность. В плане охоты или разведки от него никакой пользы.

— Вы просто пока не до конца понимаете друг друга. Разгребателю безразлично, что тебе показывать.

Это было для меня новостью. Но сейчас я был больше озабочен другим:

— Ибогалы клюнули на приманку? Пошли за нами?

— Да.

— А я беспокоился, что они сунутся в пещеры. Ведь начиная от Ласточкиных Гнёзд твоих следов среди наших нет.

— Кто тебе сказал, что нет? Ты проверял? Если нет, проверь сейчас.

«Чёртов старикан», — подумал я с раздражением и закрыл глаза.

Прошло немало времени, прежде чем я смог сосредоточиться. Но разгребатель меня услышал. И вот я увидел мехран сверху — горы, Большую тропу, наш бывший лагерь, кратер со скелетом на дне… Картинка увеличивалась, становилась всё подробнее, и наконец я увидел тропу, по которой мы выступили к Вороньим Окнам. И провалиться мне на этом самом месте, если среди наших следов в пыли там не виднелись отпечатки лёгких чириков Имхотепа. Кое-где их перекрывали следы Бобела или мои собственные.

«Никакой он не кийнак, — подумал я обречённо. — И никогда мне не понять, кто он. Может, действительно, Предвечный Нук. Но, скорее, сам дьявол, поскольку только дьявол может одновременно прятаться в пещерах и гулять невидимкой по мехрану».

Тут Имхотеп сделал со мной что-то особо неприятное, я дёрнулся от боли, открыл глаза и стал смотреть.

Его врачевание напоминало бессмысленные действия умалишённого. Он что-то бормотал, и от его бормотания у меня мозги шли кругом. Не голова, а именно мозги — они медленно вращались внутри черепной коробки, от чего перед глазами всё плыло. Немного подташнивало, и я воспринимал происходящее очень отстранённо. Имхотеп пытался прилепить на место лоскуты кожи, постукивал пальцами вокруг ссадин, а потом — клянусь Проникновением! — засунул мне руку прямо в грудь. Я почти ничего не почувствовал, но ясно увидел, как его пальцы ушли в моё тело. Они согнулись, — там, внутри, — после чего Имхотеп резко дёрнул руку на себя. Я охнул — не столько от боли, сколько от неожиданности и давящей нереальности зрелища; грудина хрустнула, и я опять потерял сознание. Когда очнулся, вокруг меня горело несколько костерков, которые Имхотеп развёл в строго определённых местах. В Харчевне он обычно пользуется свечами, и как-то объяснил, что таким образом выжигает болезнь из духовного тела, которое простирается за пределы материального.

Сам он уже занимался Тотигаем. Когда закончил, встал и посмотрел на меня.

— Я оставил Ключ в пещерах, — сказал он. — Мне лучше вернуться. Когда оправитесь и отдохнёте, идите в сторону Бродяжьего леса. Я догоню.

Я видел, что ему не терпится уйти. Первый раз на моей памяти Имхотеп столь открыто выказал свои чувства. Он явно не хотел надолго оставлять Книгу без присмотра. Его беспокойство свидетельствовало о том, что в пещерах Книга не находится в полной безопасности. Ещё у меня мелькнула ехидная мысль, что Имхотеп не хочет надолго покидать своего закадычного друга — Нечистого Феха, в гости к которому так удачно попал, но её я загнал подальше. В конце концов, умение Имхотепа оставлять следы там, где он не был, здорово нам помогло. Яйцеголовые думают, что мы все вместе, Книгу не чувствуют и разыскивают нас для того, чтобы взять живьём и выпытать, куда мы её дели.

Как они вытрясают из пленников информацию, все мы отлично знали. Поэтому я поднял наш отряд на ноги сразу после того, как погасли разведённые Имхотепом костерки. Никто не сопротивлялся. Генка аж зубами заскрипел от натуги, когда ему пришлось вставать, но встал. Меня мутило, грудь продолжала болеть, и я всё невольно ощупывал её рукой, желая убедиться, что в том месте, куда Имхотеп засовывал пальцы, нет никакой дырки.

Когда тронулись, наш отряд выглядел не лучше, чем бродячий театр нищих и калек на походе. Тотигай скакал впереди на трёх лапах, поджимая правую заднюю, за ним ковыляли мы с Жданом. Генка поддерживал руками разбитую голову и поминутно стонал. Он заработал сотрясение мозга, и ему, по-хорошему, нужно было бы несколько дней лежать, но такого мы позволить себе не могли. В пропитанной кровью драной рубашке я выглядел похуже любого оборванца, и потому вскоре её выкинул, одев жилет на голое тело. Шествие замыкал Бобел, как наименее пострадавший.

Додхарская пустыня — это вам не рай, особенно в тех местах, где нет никакой растительности; и хоть климат на Додхаре смягчился со времён Проникновения, неподготовленному человеку или же больному здесь делать нечего.

Неподготовленным никто из нас не был, однако всем пришлось несладко. Солнце светило, казалось, вдвое ярче обычного, и припекало вчетверо сильнее. От камней исходил жар, безжалостно истязавший наши избитые тела. На счастье через несколько часов прошёл небольшой дождь, почти не смочивший землю, но всё же сбивший духоту и освеживший воздух.

За оставшуюся часть дня мы прошли немало, вымотались окончательно и заночевали прямо на тропе не разводя костра. Без всякого аппетита поужинали галетами, но стоило нам часок побыть в покое, как всем захотелось есть снова. В итоге за долгий додхарский вечер мы поужинали целых три раза, и наутро чувствовали себя гораздо лучше. Имхотеп не подкачал. Тотигай уже смог приступать на больную лапу, а у меня прошла грудь. Генка всё ещё постанывал, но реже.

Вскоре я заметил, что тропа свернула, и ведёт теперь не к Чёртовой Деревне, а в сторону Бродяжьего леса. Выходит, разгребатель без просьбы с моей стороны изменил направление. Может, ему это подсказал Имхотеп. Или разгребатель прочёл мои мысли и догадался сам. В любом случае, он сделал то, что требовалось. Я намеревался выбраться с лавовых полей и сразу послать его назад, чтобы он завалил тропу.

Местность изменилась: вновь появилась трава, росшая островками на слое вулканического пепла. Между бугров лавы всё чаще попадалась вездесущая додхарская акация. На горизонте маячили дебри Бродяжьего леса. Хребет Единорог, протянувшийся на равнину из горной страны, раскинувшейся справа от нас, грозил небу своим единственным высоким и тонким пиком, похожим на поднятый вверх указательный палец. Слева проходила Граница со Старой территорией. Почти сразу за ней был земной лес, ещё дальше — город.

Я по-прежнему не имел понятия, в какой стороне мы станем искать корабль Надзирателей. Но с самого начала так получилось, что мы всё время шли на юго-восток — в направлении, которое и мне самому почему-то казалось наиболее заманчивым. Теперь, прежде чем продолжать путь, следовало восстановить силы и разжиться нормальной едой. А в плане пополнения припасов не найти лучше места, чем Бродяжий лес.

При других обстоятельствах мы бы добрались куда следует уже к вечеру, теперь же пришлось заночевать на полдороге между лавовыми полями и рекой. Это были уже хорошо знакомые места, мы бывали здесь всякий раз, когда ходили в город. Ориентиром служил ибогальский корабль, упавший на землю вместе со всеми остальными, когда рувимы наложили своё заклятие.

Он походил на кукурузный початок, только огромный. Внешние мембраны зёрен-ячеек, бывшие когда-то выпуклыми, теперь прогнулись внутрь, да и весь корабль заметно усох по сравнению с первоначальными размерами. Я наткнулся на него в первый же год после Наложения Заклятия, и мог бы точно сказать, насколько меньше он становится с каждым годом.

Нос корабля зарылся в землю, а округлая корма с дюзами, похожими на раскрытые рты, задралась вверх. В одном месте ячеистая обшивка лопнула, и сквозь разрыв виднелось что-то, напоминающее мумифицированные мышцы и сухожилия.

Мне никогда не случалось надолго останавливаться возле мёртвого ибогальского летуна, но сейчас лучшего места для ночёвки нам было не сыскать. Кораблями яйцеголовых никто не интересуется — в том числе и сами яйцеголовые. Снять оттуда ничего не снимешь, потому что корабли выращивались целиком, вместе со всем содержимым. Использовать их как опорные точки тоже невозможно — бортовые излучатели питались энергией не напрямую, а через двигатели, которые в ибогальских машинах были чем-то вроде сердец. Встали двигатели — встало всё.

В другое время Генка не упустил бы случая залезть в корабль, но после перехода у него опять разболелась голова, и он выглядел совсем тусклым. А Бобел заглянул — удостовериться, что внутри никого нет.

По другую сторону корабля послышались какие-то звуки. Тотигай немедленно отправился туда, осторожно приступая на больную лапу. Я пошёл за ним. Оказавшись под нависшей кормой, мы остановились. Бобел приблизился сзади, готовя свой пулемёт. Кербер понюхал воздух, сморщил нос и не таясь вышел из укрытия.

Здесь лежал всего лишь труп человека, привалившегося к собственному рюкзаку. На животе у него сидел гриф. При нашем появлении стервятник захлопал крыльями, намереваясь взлететь, но запутался когтями в одежде мертвеца; освободился и неловко спрыгнул на землю, намереваясь дать старт оттуда.

Тотигай на всей скорости, которую ему позволяла развить больная нога, метнулся вперёд, гриф — в сторону и вверх, но кербер успел ухватить его пастью за шею и прижать крылья к земле передними лапами.

— Г-г-рр! — проворчал он.

Бобел направился к нему, схватил грифа и выдернул по самому лучшему перу из каждого крыла.

— Вот и будущие поплавки, — довольно сказал он.

— Давай по два, — предложил Тотигай, как только его пасть оказалась свободна.

— Хватит по одному, — бросил я в их сторону. — Ему плохо будет летать.

— Какое нам дело? По два! У него ещё много останется. Поплавки на дороге не валяются!

— Не спорь со старшими. Гриф — мой тотем, и его надо жалеть.

— Хрен когда ты верил в тотемы! — нагло заявил Тотигай. — Дёргай по два, Бобел!

— По одному, я сказал!

Бобел поочерёдно посмотрел на нас, определяя, чьи доводы весомее, потом бросил грифа, крепко пнув его под хвост и сопроводив свои действия словами:

— Лети, птичка, ты свободна!

Гриф с клёкотом покатился по земле, забил крыльями, тяжело поднялся в воздух и поспешно полетел прочь, оглашая округу возмущёнными воплями.

— Надо было сразу свернуть ему шею, и не было бы споров, — сказал Тотигай, с грустью глядя вслед своей добыче.

— Даже не думай о таких приёмах, — ответил я. — Для настоящих трофейщиков стервятники священны.

Мы с Бобелом осмотрели труп. Это был незнакомый нам мужик лет пятидесяти, по виду — явный трофейщик. Набил он полный рюкзак в городе, да вот, не дошёл туда, куда собирался.

— Я знаю его, — сказал Генка. — Только не помню, как звали. Но однажды видел его в Субайхе. Он откуда-то с юга нашей территории.

— Вот тебе и меч, — сказал я, указывая на кончик торчащих из-под рюкзака ножен. — Как раз кстати перед Бродяжьим лесом.

— Да это не меч, — возразил Генка, когда Бобел отодвинул в сторону труп и поднял рюкзак. — Казачья шашка.

— Теперь и сам вижу. Посмотрим, что тут ещё у него есть.

Человек умер совсем недавно — три или четыре часа назад, и запах разложения ещё не чувствовался. Ботинок с левой ноги был снят и стоял рядом. Штанина разрезана до самого гульфика, нога страшно опухла и посинела. В том месте, где угадывалась икра, виднелась маленькая ранка, похожая на след от укола стилетом.

— Зелёный скорпион, — сказал Бобел. — Не уберёгся, надо же.

Трофейщик сумел дойти от Бродяжьего леса до корабля, потом лёг и умер. Он знал, что надежды выжить нет, и решил, что лучше умереть в мехране, чем кормить своим телом всякую скользкую ползучую гадость, обитающую в заболоченных низинах. Я и сам предпочёл бы устроить из себя пирушку для стервятников где-нибудь в сухом и чистом месте, глядя напоследок в небо, пусть и чужое, а не валяться оплетённым ползучим вьюнком в душной додхарской чащобе. Рубашка трофейщика мне не подошла бы, да и старая она была, а вот в рюкзаке лежали две новых, как раз в пору. Ещё там нашлась пара ботинок, на размер меньше, чем требовалось Генке, и ему пришлось удовольствоваться ботинками трофейщика, благо они были почти новые. Одежды в рюкзаке было много, и хорошей, но вся она оказалась одного размера — слишком маленькой даже для щуплого Ждана. Вероятно, парень тащил всё это на себе, выполняя чей-то заказ. В самом низу обнаружились три платья для очень толстой женщины и детские вещи. В отдельном свёртке лежали два разобранных охотничьих карабина и сотня патронов к ним.

— Неплохой улов, — сказал Тотигай.

Мы забрали всё оружие и боеприпасы. Пистолет трофейщика и его рюкзак перекочевали к Генке вместе с ботинками, как и полдюжины чистых блокнотов, оказавшихся среди прочего добра. У всех умников привычка вести дневник, куда они записывают свои наблюдения и вообще всё, что увидят интересного. Генка был рад несказанно, так как старого дневника его лишили попрыгунчики. Одежду мы сложили горкой поодаль, придавив камнями. Кто-то найдёт её и возблагодарит Предвечного Нука. Труп оставили там же, где обнаружили, разбив лагерь по другую сторону корабля. Так уж повелось в Новом мире, что памятником трофейщику обычно служит его же собственный скелет, и даже парни, которые ходят с компанией, обычно завещают друзьям себя не хоронить. Ждан немного постоял над телом, ничего не сказал, только вздохнул. Они своих всегда хоронят, но Генка, хоть и умник упрямый, понимает, что чужие обычаи лучше не нарушать.

Глава 19

Вечером мы опять ужинали трижды и хорошо выспались ночью. Когда встали, Ждан ещё выглядел вялым, ему досталось больше других, но я надеялся, что через пару дней он будет в полном порядке.

Нам с Тотигаем не однажды приходилось пополнять припасы в Бродяжьем лесу и на Старой территории по соседству. У нас имелись здесь излюбленные места — личные охотничьи угодья, право на которые никто не оспаривал по причине малолюдства здешних земель. С тех пор, как ибогалы разнесли вдребезги факторию Длинного Ствола, вздумавшего обосноваться тут и торговать с нукуманами и Харчевней дарами Бродяжьего леса, сюда заглядывали только редкие трофейщики, вроде того, труп которого мы нашли возле корабля.

Факторию мы обошли далеко стороной. Никому не хотелось туда заглядывать, хотя истерзанные кентаврами трупы давно истлели, да и сами строения фактории почти развалились. Длинный Ствол строил наспех, планируя вскоре возвести каменные склады на месте времянок и каменную же ограду вокруг них. Но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы, и против завернувшего сюда отряда яйцеголовых не помогли ни оплетённый колючими лианами частокол, ни глубокий ров. И часовые стояли на своих местах, как рассказал один из двух чудом выживших, и были они, вроде, трезвые даже; да только все остальные бойцы Ствола упились до соплей как раз в ту злополучную ночь перед внезапным утренним штурмом. Завернул к ним накануне караван, гружённый лёгким и душистым нукуманским вином, от которого нукуманы лишь веселеют, а вот люди дуреют. С караваном шли женщины, — много женщин! — и ни одна из них застенчивостью не отличалась. Баб Длинный Ствол ох как любил, он и кличку-то получил вовсе не из-за своей любимой длинноствольной винтовки, а за выдающихся размеров член. Разведчики уже двадцать дней подряд неизменно докладывали, что в окрестностях всё спокойно, и не находили чужих следов. И загуляла вся фактория с караванщиками вместе, которые тоже поверили, что за частоколом, с выставленными часовыми и дозорами далеко в мехране, им ничего не грозит.

А ибогалы готовили налёт давно, и как-то ухитрились выследить все полевые секреты Длинного Ствола, оставшись незамеченными. Только один разведчик и выжил. Именно он потом вернулся в факторию, чтобы забрать второго уцелевшего — своего брата, лишившегося ума от увиденного и пережитого. Почему кентавры не казнили его — непонятно, может, по приказу ибогалов, для пущей острастки. Ему отрубили руки по локоть, прижгли культи в костре и ослепили. Остальных мужчин — тех, кого не угнали в рабство, распяли вверх ногами на частоколе. Женщин кентавры привязали к телегам и насиловали до смерти. Шёл как раз тот этап войны с ибогалами, когда они, отчаявшись победить нас быстро, решили людей застращать, лишить воли бороться дальше. Я сам однажды наткнулся на ферму, где ибогалы посадили хозяина на кол, а его жену прибили стальными костылями к стене дома, обрезав веки, чтоб не могла закрыть глаза. Во дворе валялись трупики двух маленьких детей, которыми кентавры играли в футбол вместо мячиков. И повсюду были развешаны таблички с надписями на разных земных языках: «Так будет со всяким, кто не подчинится добровольно». В фактории Длинного Ствола тоже было полно таких табличек, а ослеплённому сумасшедшему табличку пришили на голую спину проволокой. И после этого кто-то захочет убедить меня, что яйцеголовые — мои братья и их нужно любить? Ни в жизнь не поверю.

Мы с Генкой не раз спорили по этому поводу. Он утверждал, что и в человеческой истории подобное было; приводил в пример Гитлера и ещё кого-то. Я в старую историю Земли вникал не так хорошо, как он, однако достаточно, чтобы знать, что бывало всякое. Но чтобы вот так, целенаправленно строить свою цивилизацию на жестокости и презрении ко всем и вся — такого не случалось. Когда отдельные народы на кривую дорожку сворачивают, науськанные своими вождями, это хреново, слов нет, да только остальные государства могут дать им по шапке, как Гитлеру дали, и продолжают жить нормально. А когда всеобщее развитие потекло по дурному руслу, тут уж никакого спасу ни для чужих, ни для своих. Яйцеголовый в своей среде от рождения лишён права выбора, и стать он может только яйцеголовым и никем больше, поскольку ни о каких других идеях, кроме идей своего народа, он не имеет понятия. Перед Проникновением многие считали, что человечеству нужно объединиться, а вот, выходит, что разделение — это не так и плохо. Читал я как-то Библию, и мне запомнилось место, где Господь Бог смешал языки строителей Вавилонской башни, помешав им завершить проект. А пусти он всё на самотёк, так неизвестно ещё, чем бы у них кончилось. Наверно, Иегова и был первым противником глобализации.

Мы подошли к Бродяжьему лесу поздним утром. Как и все додхарские леса, он был почти единым организмом, нацеленным на то, чтобы сохранять как можно больше влаги под своими непроницаемыми сводами.

Лес начинался сразу, без всякого перехода, вырастая сплошной стеной из мехрана в том месте, где длиннейшие корни додхарских деревьев, у которых под землёй расположено гораздо больше, чем снаружи, могли дотянуться до грунтовых вод. Перепонки между голыми ветвями пропускали так мало света, что у земли всегда висел густой сумрак, разбавленный лёгким туманом. Лианы спускались вниз и поднимались вверх, и порой невозможно было разобрать, они ли это, или длиннейшие воздушные корни, росшие из стволов и ветвей вплоть до верхнего яруса. Кустарники выбрасывали вверх фонтаны тонких веток, цепляющихся за любую опору, что им попадалась по дороге, и вся эта растительная масса вздрагивала, еле заметно шевелилась, двигалась, шуршала, вздыхала и постанывала. Под ногами лежал толстенный мат прелых, мягких как вата ветвей, сброшенной чешуи, палых почек, гнилых лиан, и в нём тоже что-то шевелилось и двигалось.

Знакомая тропа, проложенная толстолобами, поддерживалась ими в хорошем состоянии. Высоко над нашими головами покрикивали крылатые мартышки. Поминутно кто-то невидимый срывался с места неподалёку от тропы и ломился в чащу. Птицы-древолазы ловко взбегали по стволам и повисали на ветвях вниз головой, с любопытством провожая нас взглядами. Живые лианы, похожие на змей, и длиннейшие тонкие змеи, похожие на живые лианы, переползали с места на место, почти неотличимые друг от друга. Бродяжий лес был населён очень густо. В бесчисленных маленьких озёрах обитали водяные драконы, по берегам болот росли настоящие, первобытные гидры и химеры стерегли в засадах добычу. А по соседству обитали ещё сотни и сотни самых диковинных существ и жили остатки уцелевших сарагашей, дальних родственников ойду и кийнаков, которые одни и могли бы рассказать всю правду о Бродяжьем лесе и других таких же местах.

Где-то здесь же пасли человечьи стада бормотуны, без устали пополняя их за счёт неосторожных путников, поэтому люди старались без особой надобности в Бродяжий лес не заходить, несмотря на всё его изобилие.

Где-то здесь же, под водой тихих омутов, спали на дне озёр и речушек первые выведенные ибогалами в Новом мире русалки. Маленькие жабры, расположенные за ушами и почти незаметные, могли обеспечивать их тела кислородом только в состоянии полного покоя. Словно живые сейсмографы, русалки улавливали кожей малейшие колебания почвы далеко от своего подводного логова, умея выделить среди них шаги человека.

Где-то здесь же нежились в дуплах огромных деревьев их сёстры-дриады, наделённые своими создателями невероятной и притягательной красотой. Где-то здесь же бродили первые лесовики — мастера подражания всевозможным звукам, крикам животных, человеческим голосам и бесплотному эху. Они могли шутя обмануть членов неосторожно разделившейся группы, увести их ещё дальше друг от друга, закружить в дебрях и навести на русалок и дриад. Доверчивый охотник шёл на брачные крики карликовых оленей, в надежде разжиться мясом, а выходил на берег озера, где на камне сидела сказочно красивая девушка с мокрыми волосами. Нет, у таких девушек никогда не бывало рыбьих хвостов. Зато всё остальное было в полном порядке.

Ежечасно поедаемая многочисленными животными растительность Бродяжьего леса восстанавливалась ещё быстрее. Здесь постоянно что-то плодоносило, расцветало, увядало, роняло съедобные почки и орехи с высоты среднего и верхнего яруса. Внизу копошились люди, потерявшие разум и человеческий облик, но с пробудившимися первобытными инстинктами. Они тупо жрали почки и орехи, умели мастерски прятаться от врагов и любого встречного, казавшегося им подозрительным. Сверху, с ветвей, за ними следили бормотуны — ждали.

Ждали, пока в их головах не прозвучит знакомый приказ, что пора вывести стада на окраину леса. Хозяева пришли — пришли хозяева! Будут отбирать материал для производства разнообразной домашней скотины…

Тотигай ворожбе бормотунов подвержен не был, Бобел после ибогальской обработки — тоже, а я был подвержен лишь частично. Оставался один Генка, за которым мы втроём надеялись как-нибудь уследить, поэтому и забраться в Бродяжий лес намеревались глубоко. У нас имелось своё излюбленное место рядом с небольшим озером, где возле трёх стоящих полукольцом скал из земли выдавалась каменная плита. Додхарские растения не пытались её пробить, взломать снизу, по причине обилия вокруг нормальной мягкой почвы. Там мы обычно и разбивали охотничий лагерь — из-за хорошей рыбалки в озере и близости к Границе, за которой можно было добыть земную рыбу и дичь.

Бобел шёл впереди, обрубая мечом свисавшие сверху лианы. Тотигай вёл разведку впереди, и мы часто устраивали короткие стоянки, давая отдых его больной лапе — бегать-то ему приходилось больше всех. Когда уже почти пришли, кербер вдруг насторожился и сказал:

— Мне лучше сходить в обход и глянуть следы на других тропах. Кажется, на нашей стоянке кто-то есть. Проклятье! Хоть бы слабенький ветерок с той стороны!

На стоянку мог попасть лишь тот, кто свернул в заросли наугад и наткнулся на скалы случайно. Или, напротив, тот, кто очень хорошо знал, где они находятся.

— Ты себе лапу окончательно собьёшь в этих дебрях, — возразил я. — Тьма всякой гадости почует запах свежих ссадин и обязательно к ним присосётся. Давай мы как-нибудь отсюда пойдём — аккуратненько.

— Как можно идти аккуратненько такой толпой? — сварливо проворчал Тотигай. — Один Генка топает как целое стадо толстолобов! Можно подумать, у него не две ноги, а сорок.

— Я ещё к новым ботинкам не привык! — попытался оправдаться Ждан.

— Будешь так шуметь — и не привыкнешь, — сказал Бобел. — Сожрут тебя вместе с ними, вот что.

— Но Бобел, они мне больше на два размера!

— Тому, кто всадит в тебя пулю и заберёт ботинки себе, они придутся впору, — сказал я. — Так обычно и бывает. Поэтому ты останешься здесь, а Бобел тебя покараулит. Бобел, если появится бормотун, подпусти его поближе…

— Понял, — сказал Бобел, снимая рюкзак и любовно поглаживая колчан с дротиками. Мысль использовать Генку в качестве наживки на бормотуна ему понравилась.

Ждан горестно махнул шашкой, расчищая себе место под деревом, и с размаху уселся на землю, привалившись к стволу спиной.

Бобел посмотрел на него осуждающе.

— У тебя что, на жопе броня? — поинтересовался он. — Посмотрел бы сперва, не прячется ли кто подо мхом.

— Да не было там никого!

Бобел пожал плечами:

— Теперь-то ясно, что не было.

Я тоже снял рюкзак. Поймав вопросительный взгляд Тотигая, кивнул ему, и мы пошли. Когда слишком долго живёшь в мире, где каждая ошибка может стоить увечий или смерти, понятие «перестраховка» перестаёт для тебя существовать. Лучше пять минут побыть перестраховщиком, чем стать трупом за те же самые пять минут.

Вскоре тропа вильнула влево, уходя прочь от невидимых пока скал, и мы вошли в лес так осторожно, как только могли. Прорубленный нами в прошлый раз проход давным-давно зарос — от него не осталось и памяти. Полуживые додхарские растения остерегаются переползать на свежие вырубки с неделю или около того, а после их уже ничто не удержит.

Мы старались идти осторожно и поэтому продвигались медленно. Свешивающиеся сверху щупальца вьюнков покачивались, тянулись к одежде и лицу, норовили обвить руки. Они тут же отставали, стоило мне обрезать пару побегов ножом, но через десяток шагов всё начиналось сызнова. Стлавшиеся по земле лианы цеплялись за ноги.

Почудилось, будто впереди кто-то переступил на месте. Тотигай напряжённо раздувал ноздри, пытаясь уловить запах в неподвижном воздухе. Скользкий голый побег с усиками на конце, елозивший по моему затылку, осмелел и вздумал обвиться вокруг шеи. Я не глядя провёл ножом над головой, и побег свалился вниз, отчаянно извиваясь.

Тотигай пошевелил ушами и смущённо посмотрел на меня. Он понял, кто занял нашу стоянку. Это понял и я. Но радоваться было рано. Нежданный гость не был врагом, однако мог пристрелить нас раньше, чем представимся. Поэтому Тотигай припал к земле, а я отступил за ствол ближайшего дерева и сказал:

— Да приветствует тебя Предвечный Нук, брат мой.

Я всей кожей ощутил, как нукуман за зелёной стеной из ветвей быстро и бесшумно повернулся в нашу сторону, наводя арбалет. Потом он облегчённо вздохнул и ответил голосом Орекса:

— Должно быть, я стал слишком стар. Скоро смогу обнаружить тебя лишь после того, как ты наступишь мне на ногу.

Я вышел из-за дерева и продрался через кусты. Площадка у скал была расчищена — её устилали порубленные на куски лианы. Большой плоский камень Орекс целиком освободил от затянувшего его плюща, и сейчас стоял прямо посредине, всё ещё держа в руках своё оружие. Когда мы вышли, он отложил его и заключил меня в объятия.

— Нет, Предвечный Нук не приветствует глухих растяп в своей Обители, — с грустью сказал он отстраняясь. — Он вышибет меня оттуда коленом под зад, и ждать нашей короткой и печальной встречи осталось недолго. Первый попавшийся мерзавец вскоре прикончит меня, пока буду любоваться цветочками. Я недостоин занять место в рядах вечно живых небесных бойцов, где гордо стоят бок о бок двуногие и четвероногие. Но вы оба, без сомнения, в своё время встанете по правую и левую стороны самого Нука.

— Это большая честь, да только я на небеса как-то не спешу, — ответил Тотигай.

— Туда никто не спешит, — развёл руками Орекс. — Но что ж поделать? Мы обычно попадаем в Обитель гораздо раньше, чем нам того хочется, и чаще всего совершенно неготовыми к встрече с Творцом… Рад видеть вас обоих. Жаль, что Бобел не с вами.

Последнюю фразу Орекс произнёс с еле уловимой вопросительной интонацией, и я поспешил его успокоить:

— Он с нами. В пятистах шагах отсюда. С ним ещё один человек, ты его знаешь. Генка Ждан.

— Храбрый воин, хотя и не вышел ростом, — кивнул Орекс, и его многочисленные косички вздрогнули. Мог бы поклясться, что вздрогнули сами по себе, совсем не в такт движению головы.

— Пойду приведу сюда этого храбреца, — сказал Тотигай. — Если он там ещё не до конца зарос вьюнком, пока Бобел высматривает бормотунов.

— Я слышал, ты искал меня, брат мой? — спросил Орекс, обращаясь ко мне.

— Да. Но не думал, что весть дойдёт до тебя так скоро. Нукуман, с которым я говорил, ехал в другую сторону.

— После нападения яйцеголовых на Харчевню он и его спутники решили, что в Херекуше должны об этом знать. Я встретился с ними неделю назад в Никке.

— Ты сам ехал в Харчевню, да? — догадался я.

— Что делать? Мой меч заржавел в ножнах, а приклад винтовки оброс мхом. Старейшины Херекуша говорят, что время войны ещё не настало, и я решил поискать воинов, готовых к походу, в других местах. Но прежде хотел повидаться с тобой.

«И подбить на новую драку с ибогалами, — закончил я про себя. — Даже не пробуй убедить меня в том, что твой интерес ко мне был бескорыстен, о мой шишкоголовый брат».

Едва проходил месяц с момента убийства последнего на его счету яйцеголового, как Орекс начинал жаловаться, что меч ржавеет, а винтовка обрастает мхом. Единственным способом привести оружие в порядок была война, а так как все многочисленные родственники и кровные побратимы Орекса давно переселились в Обитель Бога по причине безрассудной храбрости, ему обычно приходилось искать союзников на стороне. Старейшины Херекуша, среди которых было трое уцелевших от истребления кийнаков, предпочитали крепить рубежи самого Херекуша, над которыми у них и так не было полного контроля. Они, как могли, удерживали свободных нукуманских князей от новых походов в земли ибогалов и рассылали во все стороны разведчиков, пытаясь собрать рассеянных по просторам Нового мира кийнаков. Часть страны, расположенная за перевалом Ступень, почти опустела после сражений с яйцеголовыми перед Проникновением и сразу после него. Она была наполнена беженцами-людьми с разных территорий, и нукуманы там составляли меньшинство. С ними считались, их уважали, но они уже не имели реальной власти ни в Никке, ни в нескольких других исконно нукуманских городах. Короче, проблем хватало, однако Орекс считал, что наилучшим их решением будет истребление всех яйцеголовых Нового мира, и эта незатейливая жизненная позиция приводила к тому, что он почти не жил дома.

— Ты оставил коня в мехране? — спросил я, разглядывая сложенную у скалы упряжь.

— Конечно, — сказал Орекс. — Я лишь хотел проверить, когда вы в последний раз были здесь, оставить знак и запастись провизией на переход до Харчевни.

— Я вскоре собирался к тебе, — сказал я. — Нам с Бобелом нужны лошади, и у нас уже есть необходимая сумма.

— Вы могли получить их в любое время в долг, — ответил нукуман. — Разве может быть недоверие между братьями? Будь мой табун чуть больше, а голодных ртов в моём доме чуть меньше, я не только охотно подарил бы вам лошадей, но и счёл бы это за честь для себя… Так ты искал меня для покупки скакунов?

— Нет. Мы с Тотигаем раздобыли Ганум Зилар, — сказал я. — Теперь собираемся разыскать Колесницу Надзирателей.

Я коротко рассказал Орексу всю историю. Когда дошёл до фокуса Имхотепа с каменной плитой, спросил, что Орекс об этом думает.

— Не знаю, — покачал головой нукуман. — Наши старейшины ищут уцелевших кийнаков, но больше мне ничего не известно. Вели они переговоры с Имхотепом? Кто знает… Но если вели, то он им отказал. Ведь он так и остался при Харчевне.

— Зато сейчас он с нами, — сказал я.

Орекс в удивлении вскинул голову, и его косички нервно затрепетали.

— Сперва я хотел найти тебя для того, чтобы побольше узнать о Книге, — продолжал я. — Но теперь спрашиваю — не хочешь ли присоединиться? Имхотеп ничего не говорит о местонахождении Колесницы и обещает, что я сам её найду. Чует моё сердце, что искать придётся где-то в Херекуше или далеко за ним. Не зря мы столько времени шли на юго-восток. Не такой Имхотеп простофиля, чтоб заставить нас тащиться до самого Бродяжьего леса, а потом повернуть обратно. Перевал Ступень как раз на юго-востоке. За ним — нукуманские земли.

— Одного тебя там примут не хуже, чем тебя вместе со мной, — заверил Орекс. — Но если за вами гонятся яйцеголовые, то можешь быть спокоен, — я иду. Мы предупредим всех в Херекуше и устроим выродкам хорошую встречу на Дальних рубежах.

Конечно, я заранее знал, как он отреагирует. Орексу не нужно других причин для союза с нами, кроме двухсот ибогалов у нас на хвосте. А когда яйцеголовые окажутся у Дальних рубежей, старейшинам Херекуша волей-неволей придётся признать, что время войны уже настало.

— Когда выступаем? — осведомился Орекс, распрямляясь во весь свой немалый рост. — Я готов.

— Не так быстро, брат мой, — остановил его я. — Сперва пополним припасы и дождёмся Имхотепа.

Конечно, мне далеко до мудрости нукуманских старейшин, однако в стратегии я тоже кое-что соображаю. И тоже не прочь получить поддержку кийнаков — особенно таких, которые сами этого хотят.

Глава 20

Мы отдыхали весь день. Ночь прошла без происшествий. Наутро я чувствовал себя совсем хорошо: ссадины на груди затянулись, опухоль на лице исчезла. Генка сказал, что он тоже в норме. Лапа Тотигая ещё давала о себе знать, но ему для добычи провианта не придётся далеко бегать. Он вместе с Орексом оставался промышлять в Бродяжьем лесу, обеспечивая пропитание додхарской части нашего отряда, Бобел должен был стеречь лагерь, а мы с Генкой отправились через Границу на Землю. Ждан — страстный любитель рыбалки — уже успел изготовить поплавки из перьев грифа, укомплектовал новые удочки грузилами и крючками из моего запаса, дополнив этим уже имевшуюся у меня снасть, и мы вышли.

В Бродяжьем лесу лёгкий туман висит под деревьями до полудня, а по утрам он просто непроницаем, особенно вблизи болот. Но когда мы перешли Границу, Старая территория встретила нас такой пеленой, какой я не видал и на Додхаре. Не без труда сориентировавшись, я направился к реке. Промахнуться мимо неё было невозможно, я лишь не хотел пустых блужданий. Мы находились примерно в двух тысячах шагов от берега и вдвое дальше от моего любимого рыбачьего места. Ближе Границу пересекать было небезопасно, поскольку там, где на Земле неспешно катил свои воды внушительный поток, на Додхаре находилась лишь длинная цепь небольших озёр в заболоченной долине. При таких природных несоответствиях к Границе лучше не подходить, иначе даже не успеешь пожалеть о своём любопытстве. Но мальчишкой я подбирался к ней в этом месте с обеих сторон достаточно близко, чтобы всё рассмотреть подробно. На Старой территории текла широченная река; на Додхаре же она пропадала бесследно.

Я так до сих пор и не понял, куда девается вся вода из реки. Это же десятки кубических километров за год! Знаю лишь, что на следующей Старой территории река благополучно продолжается, вытекая прямо из стоящей на додхарской стороне горы ещё более полноводной. И если Потерянная земная территория, взамен которой у нас теперь кусок Додхара с Бродяжьим лесом, провалилась на Парадиз, то логично предположить, что и недостающая часть реки ухнула туда же.

Много лет назад большая компания умников, поделившись на две части, проводила интересный эксперимент. Одна группа кидала запечатанные бутылки с посланиями в воду в том месте, возле которого сейчас находились мы с Генкой, и перекидали их умники, наверное, целый грузовик. Вторая группа раскинула сети на соседней Старой территории. Они как считали: или послания получат люди, оказавшиеся после Проникновения на Парадизе, — тогда они смогут ответить, и можно будет наладить с ними связь; или бутылки вынырнут по ту сторону куска Додхара. Думаю, умников больше занимал первый вариант. Но и второй им был интересен, поскольку тогда они открывали безопасный способ скрытных путешествий транзитом — через додхарские земли по несуществующим на них земным рекам. Да только ни одну бутылку из брошенных первой группой вторая так и не поймала, хотя ребята просидели там месяца три. Посланий с Парадиза тоже никто не прислал.

Тут бы им и успокоиться, однако кто-то выдвинул гипотезу, согласно которой на Границах в местах несовпадения природных условий имеет место локальный хроноизгиб, что приводит к четырёхкратному отставанию во времени пущенных по течению предметов. Трое воодушевлённых придурков из первой группы сели в нагруженную припасами лодку и пустились в плаванье. Двадцать пять человек, стоя на берегу, наблюдали, как испытатели пересекли Границу. Автор гипотезы, что примечательно, оказался среди оставшихся. Путешественники, естественно, не появились ни на другой территории, ни на Додхаре, где с той стороны Границы тоже стоял наблюдательный пост. Не было их ни через три месяца, ни через год. Весь этот год умники без остановки ругали теоретика локальных хроноизгибов, а под конец взялись за него всерьёз, выпытывая, откуда он взял своё четырёхкратное отставание. Мало того, что трое их товарищей исчезли, так ещё шестерых умники потеряли в стычках с работорговцами и бандитами, неотрывно сидя у проклятой реки. Генка стыдливо опускал глаза и умолкал, когда я пытался выяснить у него, чем кончилось дело, хотя сам он по молодости лет в бутылочно-лодочной акции участия не принимал, в разборках не участвовал, и вообще не имел тогда права голоса на сходках умников. Но и без того было ясно, что участь теоретика оказалась незавидной. Самое малое, что с ним могли сотворить, так это заколотить в пустой бочке и отправить вслед за бутылками и пропавшими испытателями. Умники, конечно, не фермеры и не трофейщики, но ничто человеческое им не чуждо и нервы тоже не железные.

Когда мы вышли на берег, обнаружилось, что вода в реке здорово упала. Генка отправился резать удилища, так как тех, что были припрятаны с прошлого визита, на двоих оказалось бы маловато. Проверив старые удилища на гибкость, я нашёл их в удовлетворительном состоянии. Потом разделся до пояса, разулся, закатал брюки по колено и умылся в реке, стараясь сильно не плескаться, хотя вся рыба уже всё равно разбежалась отсюда от шума, производимого Жданом в береговых зарослях шагах в сорока от меня. Как ни крути, придётся выждать или поменять место.

Уже собравшись выйти из воды, я на секунду задержался, поймав в ней своё отражение. Чтобы его рассмотреть, мне пришлось нагнуться почти к самой поверхности. Вода была чистой и прозрачной до самого дна, но стоило чуть отстраниться, и она казалась слабым молочным раствором из-за тумана, который тоже отражался в ней. Из этого жиденького текучего молока на меня смотрело насупленное лицо, украшенное священными додхарскими иероглифами. Обычно я вижу себя только когда бреюсь, но в моём походном зеркальце много не разглядишь. На выражение глаз совсем не обращаешь внимания, больше занятый тем, чтобы ненароком не порезаться. Но сейчас я подумал, что такие глаза обычно бывают у диких керберов при неожиданной встрече с ними, когда они ещё не решили, стоит попытаться тебя убить или лучше повернуться и сбежать.

Я разогнулся, вышел на берег и стал обуваться. Проверил, не попала ли вода на пистолет в кобуре на поясе. Винтовка лежала на моём рюкзаке, прикладом в сторону реки, в одном прыжке от места, где я умывался, и мне подумалось, что так я и обречён жить до самой смерти. Когда она придёт? Через десять лет, через пять, через месяц? Завтра? Прямо сейчас меня мог держать на мушке некто, чьё присутствие я не сумел вовремя обнаружить, а в следующую секунду он уже потянет за спусковой крючок, чтобы завладеть моими вещами…

На старой Земле у людей были добрые глаза. Я это помню. Или внимательные. Или весёлые, со смешинкой. Чаще всего — безразличные. Иногда и злые, но ничего похожего на взгляд человека, отражение которого я видел только что в реке.

Мне вдруг захотелось найти корабль Надзирателей не когда-нибудь потом, а немедленно, забрать с фермы Лику и улететь подальше из Нового мира. Туда, где у людей глаза добрые. Или безразличные хотя бы.

От этой мысли мне стало хорошо, в голове сама собой родилась песня. Слов я не слышал, но мелодия оказалась настолько нежной и успокаивающей, что меня потянуло лечь, уснуть и никогда не просыпаться…

Винтовка, которую я держал за цевьё, выпала из разжавшейся ладони и ударила меня прикладом по ноге. Я подхватил её, не давая упасть на землю, откинул крышки оптического прицела и опрометью кинулся туда, где Ждан резал удилища. Ах вы, сукины отродья, ах вы!.. Успеть, только бы успеть, пока его не увели; если уведут, уже не найдёшь; когда найдёшь — будет поздно!.. Парень с настороженным диким взглядом был прав, а мечтательные дураки всегда не правы — именно у них крадут из под носа друзей, задурив им голову сладкими песнями…

Она была там и стояла рядом с Генкой, держа его за руку, — нагая, длинноволосая, чем-то похожая на Лику. Резко затормозив, я вскинул винтовку и прицелился ей в лоб. Русалка уставилась на меня своими глазищами, беззвучно шевеля губами, а потом бросилась наутёк, но так, что Генка оказался между нами.

— Ложись, Генка! — рявкнул я, проклиная себя последними словами. Достаточно было времени для выстрела, пока она стояла рядом с ним, больше чем достаточно!

Подбежав к Ждану, я положил винтовку ему на плечо для пущей надёжности. Он стоял не шевелясь, словно вбитый в землю кол. Русалка, поднимая тучи брызг, бежала по едва покрытой водой отмели к тому месту, где она могла бы нырнуть. Я ещё раз прицелился, и перекрестье чётко расчертило ей спину между лопатками, куда должна была попасть моя пуля. Генка промямлил что-то невнятное, по-прежнему не шевелясь. Полосы тумана, плывущие над рекой, всё надёжнее закрывали от меня цель, скрыли совсем, послышался глухой всплеск и всё стихло.

— Будь оно неладно! — сквозь зубы процедил я, снимая винтовку с Генкиного плеча и закидывая её себе за спину. — Пижон паршивый, мать твою… Позорище на всю жизнь, клянусь Проникновением!

Заглянув в остекленевшие глаза Ждана, я с размаху влепил ему пару оплеух, хотя с большим удовольствием проделал бы эту полезную процедуру над собой, протащил до воды, пнул под коленки и сунул головой в реку, по возможности оставив тело на берегу. Генка выставил вперёд руки, напрягся, раскорячился, но я ещё хорошенько повозил его мордой по песчаному дну, прежде чем отпустил. Вынырнул он почти нормальным и вскочил на ноги, отфыркиваясь и отплёвываясь.

— А?.. Что?.. Где?.. — бессвязно бормотал он, оглядываясь по сторонам.

— Хер на бороде, — сказал я, убирая с его лица прилипшую водоросль. — Героического рубщика удилищ едва не соблазнили при исполнении обязанностей. А я-то думал, что на Старых территориях русалок ещё нет.

Отойдя в сторону, я присел на траву и свернул самокрутку. Курю я редко, но сейчас было самое время. Эх, хорош же фермерский табачок! Некоторые сигареты предпочитают, но все трофейщики курят самокрутки. Во-первых, экономия. Сигареты не так-то легко найти — раздобыть их можно лишь в тех поганых и страшных городских кварталах, которых гнушается само время. И если уж нашёл, то выгоднее продать. А во-вторых, некоторые сорта самосада будут получше, чем старая фабричная дешёвка.

Генка подошёл и сел рядом.

— Неужели русалка? — недоверчиво спросил он. — Ну точно, теперь начинаю вспоминать… Боже ты мой, какая красивая тварь! Ты её… это, да?

— Нет, я её не «это», — с неудовольствием ответил я. — Дважды держал на прицеле, но… не «это».

— Эх, блин, как же я так, — виновато сказал Генка.

— А что ты мог? — вяло возразил я. — Хорошо ещё, что она не с меня первого начала.

— Но ведь у тебя повышенная сопротивляемость.

— Я бы не хотел лишний раз проверять её прочность.

Мы помолчали. О рыбалке теперь можно было забыть, но я никак не хотел забывать про русалку. Мне представилось, как она сейчас лежит на дне, обняв подводный камень. Течение тихо шевелит волосы. Она спит и в то же время не спит — слушает воду и землю. Не раздастся ли плеск весла или звук шагов по берегу? Не пора ли всплыть и завести свою тихую, звучащую только в голове жертвы песню?..

Вот слюнтяй, прости господи! Что с того, что она на Лику похожа?

— Да ты не расстраивайся, Элф, — сказал Генка. — У меня тоже такой случай был. Выследили мы однажды в Бродяжьем лесу двух нимф, одинаковых, словно близняшки. Наверное, когда-то они близняшками и были. Одну взяли, а вторая забилась в расселину в скале, так что не достанешь. А нам уже идти надо было, возится некогда, но и оставлять её там мы не хотели. Ребята набили в расселину хвороста. Я хотел поджечь, но, знаешь, не смог. Умом понимаю, что она уже не человек, но ничего не могу с собой поделать. Совсем голову потерял, стал вытаскивать хворост из расселины, ругая наших. Они меня оттащили, дали как следует, нимфу сожгли всё равно, а надо мной в Субайхе устроили суд. Ведь нашу группу тогда водил Колпинский. Он считал мой поступок проявлением мягкотелости, почти предательством. Многие возмутились. Они говорили, что это Колпинского надо судить и даже расстрелять, а потом один лаборант ночью выпустил первую нимфу, тайком вывел её из полиса, и она его увела. Мы их так и не нашли, а…

— Знаю, что дальше было, — перебил я. — Хаттаб остался главой Субайхи, а сторонники жёстких методов во главе с Колпинским основали Утопию.

— Да. Настоящим расколом это назвать нельзя, поскольку мы продолжали сотрудничать, но я до сих пор думаю, кто из наших был прав. С одной стороны…

— Хорош болтать. Прав — не прав… Утопии давно нет, а Субайха стоит. С моей точки зрения мудрее рассуждал Колпинский, но в итоге всегда прав тот, кто остался жив в самом конце. Именно он расскажет, как всё было, и хрен ему возразишь, потому что остальные очевидцы мертвы. Так что мы с тобой пока самые правильные. Жаль, конечно, что я не пристрелил твою земноводную подружку, но раз ибогалы начали заселять ими Старые территории, то скоро их тут будет полно. Одной больше…

Несмотря на неблагоприятное начало, дальше у нас всё пошло нормально. Подстрелив одичавшую свинью, мы разделали тушу на месте и вернулись на Додхар. Не скажу, что добыча далась нам легко, — бывшая домашняя скотина в условиях Нового мира на удивление быстро обрела необходимую для выживания форму, припомнив повадки своих далёких предков.

На подходе к лагерю нас встретил Тотигай. Вид у него был кислый и озабоченный.

— Бобел пришил бормотуна, — сказал он. — И теперь у нас проблема.

— Впервые слышу, чтобы от мёртвого бормотуна появились проблемы, — удивился я. — Обычно их создают живые.

— У вурдалака не было стада, — продолжал Тотигай. — Всего одна девчонка, совсем молоденькая. Она сейчас в лагере. Бобел не хочет расставаться с ней.

— Что значит — не хочет? А куда мы её денем?

— В том и состоит проблема.

— Ладно, пойдём посмотрим.

Орекс в паре с Тотигаем успели добыть единорога и притащили его в лагерь по частям. Он был не слишком велик — размером поменьше нукуманского жеребца или пегаса, но всё равно можно было забыть о дальнейшей охоте, ибо мяса у нас теперь оказалось предостаточно. Единороги попадаются редко, и Орекс оставил себе трофеи — шкуру и витую костяную пику длиной в локоть.

— Молодой попался, — сказал он, продемонстрировав нам рог. — Жаль, не успел подрасти.

— Зато мясо нежнее будет.

Прямо в лагере, на стволе одного из окружавших скалы деревьев, пригвождённый к нему дротиком Бобела, висел бормотун.

— Тоже молодой, — прокомментировал Орекс. — Иначе не вылез бы сюда.

Судя по расположению дротика, Бобел пустил его через просвет между скал, за которыми засел после нашего ухода.

Под ближайшим деревом, привязанная за лодыжку ремённой верёвкой, сидела девушка в лохмотьях. При нашем появлении она дёрнулась, пытаясь убежать, но короткая верёвка, завязанная простым узлом, не пустила, а как узел развязать, девчонка, конечно, ни за что не догадалась бы. Слишком много дней прошло с тех пор, когда у неё в голове родилась последняя самостоятельная мысль. Чтобы так изорвать одежду о колючки в Бродяжьем лесу, требовалось не меньше месяца.

Бобел, сидя неподалёку, изредка посматривал на девчонку, продолжая заниматься своим делом — готовил для нового дротика древко из стебля додхарского бамбука. Отрезанный хвост бормотуна валялся рядом.

— Не хочу тебе указывать, дружище, — сказал я, — в нашей компании как бы нет командиров, но что ты собираешься с ней делать?

Бобел посмотрел на меня.

— Не знаю. Я не знаю, но давай возьмём её с собой.

— С собой — куда? Она же как ребёнок, хоть и взрослая. Ничего не понимает.

— Просто — возьмём с собой. Я поухаживаю за ней. Если мы оставим её здесь, она будет бродить по зарослям, пока её не найдёт другой бормотун. А потом яйцеголовые из неё сделают наяду какую-нибудь. Посмотри, какая красивая. Давай возьмём.

Девушка и вправду была красива. Это угадывалось несмотря на перепачканное лицо, спутанные волосы и корочку засохшей грязи вокруг рта. Сейчас она сидела, скорчившись у основания ствола, однако нетрудно было определить, что роста она небольшого. Стройная, но не худая, волосы светлые, пепельные, если только оттенок был настоящим, а не стал таким из-за долгой разлуки её головы с водой и куском мыла. Что касается обещания позаботиться о девушке, то Бобел уже начал: рядом с ней, на листьях гигантского банана, лежала горка съедобных почек трёх разновидностей, ну и сами бананы — в количестве, достаточном для прокорма трёх таких девчонок в течение недели. Нет, точно у Бобела когда-то была дочь. С Ликой вечно нянчится, а теперь отловил себе эту замухрышку.

— Где ты нашёл бананы? — поинтересовался я.

— Прямо за скалами вырос молодой куст, — ответил Бобел. — Я не стал собирать все, раз он так близко. Когда будем уходить, возьмём их свежими. Так как же, Элф?

Мне было не с руки говорить о неуместной жалости после случая с русалкой, свидетель которого стоял здесь же. Но ведь мы возьмёмся опекать зверёныша. Девчонка будет постоянно пытаться сбежать, может закричать в самый неподходящий момент, когда чужие рядом, и выдать нас. Для неё потребуется вода и пища, но это, пожалуй, второстепенное. Сколько такая съест-то…

— Ведь с нами Имхотеп, — решил добить меня Бобел. — Он сможет её вылечить. Она снова станет человеком. Как я.

Однако я помнил, что его самого Имхотеп привёл в порядок далеко не сразу, а до момента, когда Бобел стал вести себя по-человечески, прошёл почти год.

Подойдя к пленнице, я присел возле неё на корточки. Она попыталась отодвинуться, вжалась в ствол дерева и зашипела как придавленная рогаткой гадюка.

Не обращая внимания на недружелюбный приём, я взял почку из приготовленной Бобелом горки, очистил от кожуры и протянул девчонке, надеясь, что сумею вовремя отдёрнуть руку, если ей вздумается меня укусить. Она, недоверчиво глядя на меня исподлобья, завозила ногами по земле, пытаясь отодвинуться ещё дальше, а когда не вышло, испуганно заскулила, завертев головой в поисках пути для бегства. Не желая слишком сильно её пугать, я не спеша съел почку сам, причмокивая от удовольствия, потом очистил ещё одну и снова протянул ей. Ноздри девушки нервно задёргались, ловя запах знакомой пищи, а также и мой. То, что я не набросился на неё сразу с намерением сожрать, несколько её успокоило, и наконец она потянулась вперёд чтобы взять почку — не руками, а ртом. Несколько нерешительных попыток, следом быстрый звериный выпад — и вот она уже впилась в злосчастную почку зубами, выдернула её у меня из пальцев и торопливо проглотила, почти не разжевав, урча и давясь.

— Контакт можно считать установленным, — бодро сказал за моей спиной Ждан.

— Что скажешь? — оглянулся я к нему.

Обижать Бобела прямым отказом не хотелось, но я не мог не думать обо всех трудностях похода совместно с привязанной сейчас к дереву дикой глупышкой. Оставалось рассчитывать на благоразумие Тотигая и Орекса, которые могли проголосовать против. На Генкино благоразумие полагаться не приходилось, но обойти его я не мог, раз уж ранее мы его самого приняли в отряд.

— Конечно, нужно её забрать отсюда! — выдал он ожидаемый ответ. — Нельзя её бросать в таком состоянии!

— Балбес, — устало сказал я. — А тащить её неизвестно куда в таком состоянии можно? Тотигай, твоё слово.

Но Тотигай только фыркнул и отвернулся. Огорчать Бобела он тоже не желал, и мудро решил свалить всю ответственность на меня. Орекс ни фыркать, ни отворачиваться не стал. Он весело посмотрел мне в глаза, тряхнул косичками и пожал плечами — поступай как знаешь. Тоже мне, друзья… Не задумываясь кинутся на дракона или сотню ибогалов, а вот когда человек попадает в действительно серьёзную переделку, помощи от них не дождёшься. Имхотепа с нами не было, да и будь он, я уже знал, что скажет этот хитромудрый старикашка. Примерно следующее: «Она должна была попасть к яйцеголовым. Почему ты не хочешь позволить ей попасть к яйцеголовым, Элф?» — и не помянет ни Генку, ни двух додхарских предателей, всегда готовых бросить меня на произвол судьбы перед необходимостью ответственного шага. И вообще, что прикажете делать, если в то время, когда тебя целой толпой толкают на этот шаг, одичавшая девчонка-несмышлёныш тычется тебе носом в пальцы, сообразив, что отчищенные почки вкуснее, чем вместе с кожурой?

Я повернулся к ней и стал показывать, как нужно чистить. Две штуки очистил сам, третью сунул ей в ладони. Она ещё вздрагивала, когда я касался её рук, но больше не шипела.

— Чтоб вам всем провалиться, — сказал я через плечо. — Ладно, берём её, но после не жалуйтесь.

— Творящий дела милосердия войдёт… — начал было Тотигай, но я рыкнул в его сторону не хуже чем кербер в период Брачных боёв, и он умолк, на всякий случай спрятавшись за спиной Бобела.

Конечно, как только мы закрыли совещание, тут же появился Имхотеп. Не удивился бы, узнав, что он прятался за деревом и дожидался, пока я влипну в эту историю.

Орекс поднял было арбалет, но тут же опустил его и почтительно поклонился. Причём вдвое ниже, чем перед Собранием свободных князей Херекуша, где мы однажды вместе с ним оказались.

— Да приветствует тебя Предвечный Нук, доблестный Орекс, — сказал Имхотеп.

— Да приветствует он и тебя, достопочтенный Имхотеп, — ответил нукуман.

— Тебе предстоит почётная работа, воин Бога, — не скрывая злорадства сказал я Орексу. — Нашу новую спутницу нужно одеть, потому что тряпьё, которое на ней ещё есть, свалится с неё прежде, чем она выучится ходить на двух ногах. В половине дня пути отсюда, возле ибогальского корабля недавно умер трофейщик, добывший в городе обувь и вещи как раз нужного размера. Найди свою лошадь и привези шмотки сюда. Тотигай тебя с удовольствием проводит. Правда, Тотигай?

Кербер в ответ громко засопел.

— Бобел закоптит мясо, — продолжал распоряжаться я. А что? Наибольшая ответственность предполагает наивысшие полномочия, как было написано в одной из прочитанных мною книжек. — Ждан отправится в лес за растительным пропитанием для всего отряда… Молчи, Генка! Своё последнее желание ты уже высказал — только что. Если я когда-нибудь задумаю тебя убить, то даже сигарету выкурить перед смертью не позволю. Сдери шкуру с убитого бормотуна и накинь на плечи. Пока она свежая, никакой другой бормотун к тебе и на выстрел не подлетит. А девчонку я перепоручаю твоим заботам, Имхотеп. Лучше никто не справится.

— А ты? — спросил Тотигай. — Про себя забыл. Никогда не стоит забывать про себя.

— Разумно, — сказал я, забирая у Имхотепа Книгу. — Я буду занят больше всех. Требуется наладить общение с этой вот штукой.

Соорудив себе постель из травы неподалёку от привязанного к дереву нового члена команды, я положил Книгу под голову, завернув её в своё одеяло. Имхотеп улыбнулся мне уголком рта и одобрительно кивнул.

— Думай, Элф. Просто думай. Это непривычное занятие для человека из Нового мира, озабоченного лишь выживанием и добычей пищи. Но ты всегда думал гораздо больше, и зачастую думал правильнее, чем многие люди на старой Земле.

Как я ни старался выглядеть лентяем на фоне всеобщей занятости, проваляться до самой ночи у меня не получилось. К вечеру вернулись Тотигай с Орексом. Свежих следов поблизости от ибогальского корабля они не видели, и одежду, оставленную нами возле трупа, никто не забрал. Но девчонку следовало сперва помыть, а помыть невменяемого человека в Бродяжьем лесу — это сложная операция. Имхотеп долго пел над своей новой пациенткой песенки, жёг вокруг щепки, сказав под конец, что её теперь зовут Коу (последняя буква нукуманского алфавита), и будет лучше, если омовением, как он выразился, займусь я. Ну конечно, кому ж ещё…

Орекс засел со своим арбалетом в ветвях дерева над заводью ближайшего к стоянке озера, готовый пустить стрелу в любую хищную водоплавающую тварь, которой вздумается поужинать мной и Коу. Генка с разрядником стерёг сухопутные подступы, а мы залезли в воду. Девушка после обработки, учинённой Имхотепом, выглядела уже не диким зверьком, а глупым беспомощным ребёнком, очень давно убежавшим из дому. Она позволила себя раздеть, послушно поднимала руки, поворачивалась, но никак не хотела бросать на берегу своё тряпьё, когда мы покончили с помывкой. Пришлось его отобрать и закинуть подальше в озеро, поскольку в нём было полно лесных вшей. Коу едва не прыгнула следом и потом обиженно хныкала всю дорогу в лагерь.

Одевание нам далось с большим трудом, особенно обувание, но мы справились и с этим. Одежда пришлась в пору, а вот ботинки оказались велики настолько, что пришлось засунуть им в носы пучки травы. После мытья стало отчётливо видно, что Коу действительно пепельная блондинка. Когда она перестала пытаться стащить с себя рубашку и брюки, я взялся за стрижку — зашёл сзади, собрал её подсохшие волосы в пучок и обрезал своим ножом ей по плечи. Оставалось приучить её снимать штаны прежде чем облегчиться, но Имхотеп сказал, что берёт это на себя, и что привязывать Коу больше не нужно — никуда она не убежит.

Бобел с Генкой по очереди жгли костёр всю ночь, коптя мясо, а Тотигай с Орексом так же поочерёдно стояли в карауле. Я, едва стемнело, снова улёгся с Книгой под головой, однако пользы от неё было не больше, чем от кирпича, сколько я ни думал на самые разные темы. Почему-то больше всего думалось о разгребателе, ну я и не стал себя принуждать, пустив мысли бродить где им хочется. В моём воображении плыли пейзажи мехрана, пики Дангайского хребта, окрестности Ниора… Когда наступила ночь, Коу забеспокоилась, опять заскулила — ей требовалось убежище, и она не хотела понять, что находится в безопасности. Наконец она подползла на четвереньках ко мне, пристроилась сбоку, спрятала лицо мне подмышку и постаралась прижаться как можно тесней. Я вытряхнул Книгу из своего одеяла и укрыл её сверху. Девушка тихо всхлипнула, забормотала, повторяя своё новое имя, и тут же уснула. Имхотеп подошёл и устроился на ночлег рядом, так что Коу оказалась между нами.

— Ты ей понравился, Элф, — сказал он. — Она доверяет тебе.

— Какое счастье! — пробурчал я, тоже засыпая. — Всю жизнь мечтал…

Ночь прошла спокойно. Проснулся я затемно, с затёкшей шеей и стойким убеждением, что нам по-прежнему стоит держать путь на юго-восток. Если мне сию мысль внушила Книга, то это было слишком неопределённым указанием и недостаточной наградой за больной затылок, покоившийся на ней много часов подряд.

Имхотеп разбудил Коу, и они медленно побрели через заросли в сторону тропы под охраной Тотигая. Имхотепу предстояло доказать девушке преимущество прямохождения, на что должно было потребоваться немало времени. Выждав, мы упаковали вещи и пошли следом, стараясь особо не спешить, но всё равно догнали их на полдороге. Коу немедленно оттолкнула Имхотепа, уцепилась за меня и, умоляюще заглядывая мне в глаза, попыталась встать на четвереньки. Однако обрести союзника в моём лице ей не удалось: ухватив её за шиворот, я придал ей вертикальное положение и вновь перепоручил Имхотепу.

Когда мы вышли из Бродяжьего леса в мехран, девушка совсем обессилела, и Орекс, подозвав своего коня, который тут же прибежал на свист, усадил её в седло. Коу обеими руками вцепилась в луку, сгорбившись и закрыв глаза, но вскоре пообвыклась, и даже не хотела слезать, когда Имхотеп решил, что настал час очередного урока ходьбы. Так мы и двигались: Орекс то садился на коня, то вёл его в поводу, остальные растянулись сзади. Тотигай бежал далеко впереди, время от времени пропадая среди скал. К вечеру наш отряд встал на стоянку в предгорьях, в начале подъёма к перевалу Ступень, который ещё называли Порогом Херекуша. Ночью мне приснился разгребатель. Он был где-то рядом — я проснулся, предупредил стоявшего на часах Бобела и ушёл в мехран. Разгребатель действительно был здесь, не более чем в тысяче шагов от лагеря. Я думал, он приполз попрощаться, но, кажется, он совсем не хотел уходить.

— Неужели чувствуешь, что ещё понадобишься мне? — сказал я. — Если так, то наши дела плохи.

Разгребатель шумно вздохнул, выбросив из под себя облако пыли.

— Ты волен ползать где хочешь, — сказал я. — Но если будешь неподалёку, так я только обрадуюсь.

Он вспучился, ещё раз вздохнул и уполз в темноту, в сторону лавовых полей, а я вернулся в лагерь.

Утром мы двинулись к перевалу, и в полдень поднялись к его высшей точке, с которой восточная окраина окрестностей Ниора оказалась видна не хуже, чем на изображениях, передаваемых мне разгребателем. Предстоял спуск — менее утомительный, чем подъём, но мы всё же остановились, чтобы перевести дух.

— Элф, да ты только посмотри! — сказал вдруг Тотигай и восторженно поддал мне носом под колено.

Я посмотрел.

Ниор спокойно дремал в окружении своих вассалов — разбросанных там и сям вулканических конусов.

Далеко на северо-западе над мехраном стлался шлейф пыли, похожий с большого расстояния на дым от брошенной самокрутки. Там отряд яйцеголовых шёл по нашим следам. Или они уже учуяли Книгу и скакали напрямую.

А гораздо ближе, на обширном пустом пространстве лавовых полей, сплошь засыпанных вулканическим шлаком, красовалась фигура грифа с размахом крыльев в несколько тысяч шагов. Кто-то просто раздвинул слой шлака в стороны, оголив лавовое основание, и нарисовал символ всех трофейщиков одной непрерывной линией.

— Разгребатель! — сказал Тотигай, довольно скалясь в ухмылке.

Все посмотрели на меня.

— Нашли невидаль, — недовольно пробормотал я, отходя в сторону. — Некоторые поводыри и не такое делают.

— Да, но никто не слышал, чтобы разгребатели делали это для них сами, — заметил Орекс.

Ну что на это скажешь? Только и оставалось, что промолчать и отмахнуться.

Конечно, никому ещё не удавалось уличить меня в сентиментальности, но я вдруг почувствовал, как что-то защекотало в носу. Пыль, наверное. На Большой караванной тропе её повсюду полно.

— Так и будем здесь стоять? — осведомился я. — Коу, немедля слезай с лошади! Не делай жалобное лицо и не щупай свои ноги. Ничего у тебя не болит! Ты ехала всю дорогу наверх, а под горку можно и пешком.

Глава 21

Вскоре после полудня неведомо откуда наползли тучи, началась гроза. Следом разыгралась такая буря, что пришлось спешно искать укрытие. К счастью, впереди по тропе нашлась пещера, но прежде, чем мы там оказались, все вымокли до нитки. Тучи упёрлись в хребет, с которого мы только что спустились, и, похоже, решили вылить из себя весь имеющийся запас воды перед тем, как отправиться дальше. Мне часто случалось видеть такое в здешних местах. В горах идёт дождь, а на мехран внизу не падает ни капли.

— Яйцеголовые, должно быть, продолжают погоню, — предположил Бобел.

Орекс согласно кивнул.

— Как только закончится гроза, я скачу в Херекуш, — сказал он. — Надо предупредить дозорных на Дальних рубежах.

— Не стоит, брат мой, — остановил его я. — Когда гроза кончится, мы повернём в сторону Нинаксе.

— Мой брат хочет лишить свободных князей Херекуша радости битвы? — огорчился нукуман. — Он хочет увести вражеское войско в пустыню, где вся ратная слава достанется только нам?

— Сомневаюсь, что мечтал о такой славе, — ответил я. — Она может быть только посмертной. Но мне кажется, что корабль Надзирателей находится вне пределов Херекуша. Не так ли, Имхотеп?

Тот не стал отрицать, но и не сказал ничего определённого. Он был очень занят: присев рядом с Коу, развлекал её игрой в ладушки. Реакция у обоих была прекрасная, у Имхотепа чуть лучше, и девушка, позабыв об усталости, азартно вскрикивала всякий раз, когда ей случалось сбиться с задаваемого напарником ритма.

В пещере оказалось просторно: Орекс ввёл туда своего коня и ещё осталось много места. В углу лежала большая вязанка хвороста, и Генка развёл костёр. Дым никак не хотел выходить наружу, и мы вдоволь им надышались, пока огонь разгорелся.

В небольшом углублении в скале нашлись кремень, огниво и четыре галеты — две красных и две голубых. Путник, оставивший их здесь вместе с приготовленным хворостом, или был богачом, или обладал невероятной широтой души. Поразмыслив, я добавил в нишу несколько галет из своего запаса. Не обеднею, а кому-то пригодится.

Всю дорогу я только и делал, что думал о Книге. Иногда мне казалось, что контакт уже налажен, а иногда — что я сам себя обманываю. И вот перед самой грозой почувствовал, что следует свернуть к востоку от Херекуша, куда мы первоначально собирались. Что и говорить — обрадовался. Херекуш меня что-то перестал привлекать.

— Ты хотел приобрести коней, — напомнил мне Орекс.

— Не для этого похода, а вообще. Сейчас я уже не знаю, нужны ли они нам.

Нукуманские скакуны великолепны, слов нет, но всадник имеет небольшое преимущество перед пешим, если считать расстояние, которое тот и другой могут преодолеть от восхода до заката. Лошадь быстрее, но ей надо отдыхать, а в пересечённой местности для неё не всегда находится дорога. Кони безусловно хороши только для внезапных налётов.

Нинаксе была страной заброшенных городов и забытых троп, перегороженных обвалами и оползнями. Там мы нисколько не уступили бы в скорости яйцеголовым на кентаврах. Их численность в узких горных ущельях, где один стрелок может задержать продвижение целого отряда, тоже не будет иметь значения. А идти в Херекуш только для того, чтобы столкнуть лбами нукуманских князей с ибогальским войском, мне казалось не по-джентельменски, хотя Орекс был иного мнения, да и остальным нукуманам подобная идея показалась бы не только естественной, но и удачной.

Однако я боялся не столько напрасного кровопролития, сколько того, что меня это некоторым образом свяжет.

По той же причине я недавно отверг предложение Генки, обещавшего помощь всех умников для поисков корабля Надзирателей. А ведь два — три толковых парня от науки в нашей экспедиции точно не помешали бы. И сейчас я не хотел быть обязанным нукуманам, которым не могла не понравиться мысль использовать Колесницу Надзирателей в качестве зубочистки, которой можно невозбранно выковыривать яйцеголовых из их крепостей по всему Новому миру. На ней, несомненно, есть оружие, столь же необычное, как и сам корабль, способный перемещаться не только нашем в пространстве, но и в параллельных; или же там найдётся то, что можно в качестве оружия использовать.

Умники, нукуманы и кто угодно ещё — все захотят владеть единственным рабочим кораблём, сами по себе или в содружестве с кем-то, а у меня в глубине души крепло чувство, что машина Надзирателей может оказаться чересчур эффективной ковырялкой для нашей бедной, наказанной Проникновением планеты. Как бы её окончательно не угробить… И ещё. Сейчас люди и нукуманы на одной стороне, а яйцеголовые на другой, находились в состоянии равновесия, поддерживаемого рувимами. Если равновесие окажется нарушенным, не вмешаются ли они? И каким образом вмешаются? Не сочтут ли, что им проще истребить всех подряд, чем нянчиться с такими беспокойными подопечными?

Я даже не брал в расчёт мелочи, вроде возможности междоусобной резни из-за корабля, на котором можно улететь куда душа попросит. Люди часто и по менее весомым причинам забывали, что надо жить дружно.

И мне становилось всё яснее, что найти Колесницу — не самая трудная задача.

Если, конечно, сам не хочешь просто сесть в неё и улететь к чёртовой матери подальше. А такие мысли меня посещали, чего там. Собственно, они посещали меня чаще других и казались наиболее здравыми.

Отойдя в дальний угол пещеры, я присел там почистить винтовку. Коу тут же примостилась рядом, и я позволил ей вдоволь наиграться с затвором. Слонявшийся без дела Ждан подошёл к нам и попытался занять девушку, рисуя в своём блокноте красивые буквы с завитушками; Коу подозрительно посмотрела на него через снятый с винтовки оптический прицел, спряталась за моей спиной и бросила в Генку камушком. Он его поймал и кинул ей обратно — так они и перекидывались через меня, пока Коу не надоело. Тогда она пошла к Орексу и стала смотреть, как нукуман расчёсывает гриву коню.

— Слушай, Элф, — неожиданно сказал Генка. — Если Колесница Надзирателей в самом деле способна перемещаться во всех связанных пространствах, мы запросто могли бы объединиться с людьми на Парадизе. Представляешь? Ты представляешь себе?..

— Нет, не представляю, — проворчал я. — Вот так с ходу — не представляю. Откуда ты знаешь, что произошло за все эти годы на Парадизе? Может, там и переговоры вести уже не с кем.

— Что значит — не с кем? Почти половина населения Земли переселилась туда ещё до Проникновения. И неизвестно сколько выбросило вместе с Потерянными территориями!

— Хорошо, предположим, что они живы-здоровы, — сказал я. — Но сколько их там — неясно, ведь после Проникновения у Парадиза появились собственные Потерянные территории, которые переместились в соседний с ним мир. Колонисты, успевшие расселиться на них до катастрофы, выходит, тоже переехали. Вам, умникам, это лишняя приманка, и вы надеетесь пролезть не только на Парадиз, но и дальше. Ну ладно… В сущности-то мы не только с людьми — и с другими расами Обруча договориться могли бы, но есть одно «но». Кто тебе сказал, что они захотят?

— Да почему не захотят? — возмутился Генка. — И не путай пожалуйста сюда свои гипотетические расы. Давай будем говорить только о том, что известно. Почему они не захотят?

— А почему они должны этого хотеть? — поинтересовался я. — Начнём с того, что ты упрямый осёл, — нам о кийнаках известно куда больше, чем о людях на Парадизе, но существование первых ты отвергаешь, а наличие вторых признаёшь без оговорок. Ладно, пусть будет по-твоему, и давай посмотрим, что получается. Допустим, колонисты на Парадизе не вымерли, не поубивали друг друга и ещё не опустились до уровня каменного века…

— Что за чушь! — не дал мне договорить Генка. — Туда военных дивизиями перебрасывали. Переправляли оборудование для комбинатов и электростанций. Туда стремились лучшие умы планеты! И ты говоришь — до каменного века опустились?

— Дивизии твои в первое время непрерывно воевали друг с другом, и вряд ли у кого доходили руки строить электростанции. Потом переброска прекратилась, и лучшие умы планеты наверняка заботились прежде всего о том, как бы раздобыть жратвы лично себе, причём её поиски часто велись под перекрёстным обстрелом. Ещё позже рувимы наложили заклятие, и комбинаты должны были остановиться даже в том случае, если особо трудолюбивые колонисты успели хоть что-то соорудить. Вот и подумай, при чём они остались.

Генка упрямо засопел и сказал:

— Это всё домыслы, основанные на предположении, что на Парадизе события развивались точно так же, как и здесь.

— А как, по-твоему, они могли развиваться? — спросил я.

— Там рувимы могли воздержаться от вмешательства.

— С чего бы на них вдруг напало воздержание? — хохотнул я. — Пирамиды на Парадизе продолжали строить ещё долго после того, как на Земле их начали разрушать. Колонисты могли успеть просочиться не только в соседний с Парадизом мир, но и в другие миры Обруча вплоть до Кийнака. И почему бы рувимы вдруг устранились от процесса? Не обманывай себя, Гена. Опытные собратья вот это твоё рассуждение не одобрили бы. Ни Хаттаб, ни остальные. И вот о чём подумай. Эта… как она называется? Экосистема Парадиза. Когда люди туда пришли, на планете совсем не было хищников, и никто не смог объяснить, за счёт чего природа поддерживает в себе равновесие. Но за счёт чего-то поддерживает же — и чёрт его знает, что за механизмы в ней предусмотрены для противодействия всяким чужеродным элементам, каковыми люди для неё и стали. Учёные не успели понять, естественная ли это система или искусственно созданная. Имхотеп ведь говорил, что на Парадизе раньше жили разумные…

— Имхотеп! — воскликнул Генка, а когда тот обернулся от костра, где сидел, Ждан немедленно понизил голос до злобного шипения: — Имхотеп! О чём с тобой не заведи разговор, у тебя один Имхотеп на языке. Можно подумать, что на весь Обруч больше нет авторитетов!

— Наверное, есть, но я не знаком с ними, — сказал я. — А ты для меня точно не авторитет. Я тут делом занят, как видишь, — винтовку чищу, — а ты меня перебиваешь и мешаешь высказать мысль до конца… Так вот, я думаю, что экосистема Парадиза, особенно созданная искусственно, запросто могла истребить всех колонистов при помощи какого-нибудь добротного вируса, припрятанного в её закромах как раз на такой случай. Ну а если кто и выжил…

— …то они точно не могли опуститься до дикарского уровня за прошедшее с Проникновения время, — закончил Генка. — Не путай человечество с самим собой, Элф.

Коу, насмотревшись на Орекса, подкралась к Ждану сзади и запустила ему за шиворот пойманную на полу пещеры многоножку. Генка вскочил как ошпаренный, хлопая себя по спине. Коу хихикнула и убежала под охрану лежавшего возле Бобела Тотигая.

— Вот видишь, как реагирует замкнутая и довольная собой система на посторонних? — спросил я, когда Генке удалось избавиться от многоножки. — Ну, чего смотришь? Хочешь сказать, что ты не система? Или — не замкнутая?.. И почему колонисты не могли успеть одичать? На Парадизе в первую очередь оказался кто? Вояки, которых специально дрессируют так, чтобы они поменьше думали самостоятельно; твои «лучшие умы» от науки, которые большей частью были просто карьеристами, решившими, что с новой планетой попали в струю; и тысячи авантюристов, причём самого худшего пошиба, одержимых жаждой наживы. Все такие товарищи превращаются в обезьян гораздо быстрее, чем любые другие, а некоторым и превращаться не нужно. Авантюристы есть готовые обезьяны, твои коллеги, озабоченные карьерным ростом, — обезьяны без пяти минут, а военные — это обезьяны, умеющие ходить строем. На Земле же осталось множество людей культурных, сообразивших, что свара из-за земель на Парадизе не для них; работяг-домоседов, на которых держится любое общество; и просто тех, кто привык сперва думать, а уж потом делать. Так что Новый мир со своим населением имел намного больше шансов остаться цивилизованным, — а посмотри, что у нас в наличии. Да и как ещё понравится рувимам, если мы, найдя Колесницу Надзирателей, начнём рассекать на ней по вселенным Обруча? Не тормознут ли они нас в самом начале? Вот о чём бы я в первую очередь подумал на твоём месте.

Буря расходилась не на шутку и продолжалась до самого утра. Дождь иногда сменялся крупным градом, иногда прекращался вовсе, однако порывы ветра снаружи и в периоды затишья были настолько сильны, что буквально сбивали с ног.

— Дурное предзнаменование, — сказал Орекс, когда мы поутру стояли у входа в пещеру, всё ещё не решаясь покинуть своё пристанище. — Предвечный Нук не бывает неблагосклонен к правому делу без причины. Может, он всё же хочет, чтобы мы схватились с яйцеголовыми в землях нукуманов, брат мой?

— Для чего ему этого хотеть? — возразил я. — Двести бойцов — это двести бойцов, а именно столько ибогалов выжило после штурма Харчевни. Херекуш выставит больше, но подумай, сколько нукуманок останутся вдовами после победы. А их у вас и так по десятку на каждого воина. Давай-ка предположим, что бурю устроил Нечистый Фех, желающий помочь яйцеголовым и помешать нам исполнить волю Нука. Объяснение ничем не хуже.

— И то правда, — с облегчением согласился Орекс. — Дети дьявола всегда находятся под его особым покровительством.

Выступили мы поздно. Почти сразу пришлось прятаться в скалах, пропуская большой караван. Выглядели караванщики мирно, однако их было пятьдесят, и никто не мог поручиться, что ребята не захотят пополнить свои товары за счёт наших пожиток или нас самих.

День выдался таким холодным, что казалось, будто мы не на Додхаре, а в земных горах. Коу дрожала и клацала зубами, кутаясь в одеяло. Бобел сжалился, передал пулемёт Генке, взял девушку на руки и понёс, прижимая к себе. Вскоре она согрелась и разулыбалась; я обругал Бобела и тут же согнал Коу на землю.

— Ну что ты, Элф, — сказал Бобел, — она же совсем лёгкая.

— Тебе и Белянка из Харчевни показалась бы лёгкой, — ответил я. — Но Коу полезно ходить, пусть нужные мышцы укрепляются. Погрелась — хватит.

— Да ведь я её заодно и говорить поучу, — попытался отстоять свою позицию Бобел.

— Учи на ходу.

Коу семенила между нами, поглядывая то на одного, то на другого, потом взяла меня за руку и стала гладить мою ладонь своей ладошкой, пытаясь показать, какая она хорошая. Я не выдержал, отобрал руку и прибавил шагу. Она догнала и снова пошла рядом.

— Хорошо, — сказал я. — Смотри: вот это — пистолет. Пи-сто-лет. Запомнила? А ну-ка, повтори.

— Пи-сто-лет, — старательно выговорила Коу.

Получалось у неё неплохо. Вряд ли она понимала, что говорила, но уже в первый день успела запомнить имена каждого из нас.

Спрятав пистолет в кобуру, я вытащил нож.

— А это — нож.

Коу шарахнулась в сторону, и я себя выругал. Ещё во время купания в Бродяжьем лесу я заметил у неё на груди небольшие шрамы, словно от кончика ножа или стилета, и на привалах она несколько раз пугалась, стоило кому-нибудь достать нож рядом с ней.

— Я не буду тебя резать, — раздельно сказал я и потрепал её по голове. — Никогда. А если мы встретим того мерзавца, что над тобой издевался, ему не поздоровится. Давай, иди к Бобелу. Он добрый.

— Я-не-буду-тебя-резать… — задумчиво повторила Коу и пристроилась к Бобелу, уже успевшему забрать своё излюбленное оружие у Генки.

— Смотри-ка — пулемёт, — попытался заинтересовать он девушку. — Пу-ле-мет. Давай, повтори.

— Пу-ле-мет, — сказала Коу. — Пис-то-лет.

— Не так быстро. Давай сперва выучим устройство пулемёта…

— Да вы что парни, у нас тут школа спецназа, что ли? — возмутился Генка. — Нормальных слов не знаете? Элф вчера на привале учил её разбирать винтовку, сегодня пулемёт проходим… Иди ко мне, девочка. Хочешь почку? Вку-у-сная!

Коу быстро очистила почку и тут же её съела.

— Вку-у-сная, — подтвердила она. — Я-не-буду-тебя-резать.

— Спасибо, — с чувством сказал Ждан. — А теперь начнём тебя учить разговаривать по-настоящему…

Надо сказать, получалось у него получше, чем у любого из нас, за исключением Имхотепа. Имхотепу Коу была обязана тем, что сумела произнести первое слово; но после хорошего начала важно хорошее продолжение, и тут со Жданом никто не мог сравниться. Умник всё-таки, и в своей Субайхе им не раз приходилось приводить в божеский вид людей, обработанных бормотунами. Через три дня похода в горах Коу уже тараторила без умолку всё время, когда её рот не был занят пережёвыванием почек, и от неё не стало никакого спасения. Днём, переходя между нами от одного к другому, она ко всем приставала со своей бессмысленной болтовнёй, умолкая только рядом с Имхотепом. Тотигай занимал её бесконечными байками из жизни керберов, Орекс пересказывал предания своего народа. Спать девушка предпочитала рядом со мной, и в конце концов я тоже стал рассказывать ей разные истории ради того, чтобы она побыстрее заткнулась и уснула.

На пятый день погони в горах яйцеголовые, сильно сократившие разрыв с нами во время бури, были от нас уже на расстоянии четверти дневного перехода. Я недоумевал, как им удаётся двигаться так быстро. Наверное, они совсем не давали отдыха ни себе, ни кентаврам. Это было хорошо, потому что при таком темпе они вскоре выдохнутся и начнут отставать. Однако ибогалы могли настигнуть нас прежде, чем это произойдёт. Двигаться по бездорожью мы не могли из-за коня Орекса, однако бросать его не хотели. Коу ещё не смогла бы идти пешком целый день. Но на востоке Нинаксе, где завалы на заброшенных дорогах и тропах встречались едва не на каждом шагу, лошадь всё равно придётся оставить. Орекс это понимал, и стал не более приветлив, чем дракон с больным зубом.

— Мы доведём твоего коня до фактории Юнгана, — успокаивал я его. — Сможешь забрать на обратном пути.

— Кто скажет мне, брат мой, будет ли у нас обратный путь? — вопрошал нукуман. Тем не менее лицо его светлело. — До фактории ещё далеко. Она в стороне.

— Ты ведь поскачешь на лошади. Потом догонишь нас пешком.

— Ты слишком добр, брат мой. Яйцеголовые догонят нас раньше. Коня придётся оставить. Я бы отдал правую руку до локтя за то, чтоб он благополучно добрался домой.

— Лошадь оставлять не придётся, — сказал Имхотеп, слышавший наш разговор.

Ни я, ни Орекс не потребовали объяснений. Судя по виду Имхотепа, он бы всё равно на них не расщедрился. Он был задумчив, я бы сказал — печален. Сегодня утром, вскоре после подъёма, он подошёл к Коу и внимательно посмотрел ей в лицо. Они оба были примерно одинакового роста — не слишком высоки.

— Скоро мы расстанемся, — сказал он, и у девушки на глаза вдруг навернулись слёзы. Она ещё почти ничего не понимала, но смысл сказанного Имхотепом, очевидно, до неё дошёл. — Я хочу, чтобы ты носила вот это.

Имхотеп снял с шеи шнурок с деревянным медальном, похожим на те, что он вырезал, сидя в своей комнате в Харчевне. Коу послушно наклонила голову.

— Носи не снимая. Он поможет тебе, когда меня не станет рядом.

Коу посмотрела на Имхотепа и вдруг разревелась.

— Не надо! — проговорила она сквозь плач. — Не надо!

— Надо, — твёрдо ответил Имхотеп. — Не бойся. У тебя останется Элф. Он позаботится о тебе. Он вернёт тебе разум гораздо раньше, чем смог бы я. А пока носи медальон.

Коу дёрнулась в его сторону, словно собираясь броситься к нему на грудь, но вместо этого повернулась и повисла на шее у меня, безудержно рыдая. С большим трудом, но мне удалось её успокоить. Остальные молча стояли рядом. Как и я, они ничего не поняли из разговора, только что имевшего место между девушкой без памяти и стариком, который, казалось, знал всё на свете. И у всех осталось тяжёлое чувство уже свершившегося несчастья, хотя пока ровным счётом ничего не произошло. И это чувство ещё больше усиливалось от близости места, которое нам предстояло сегодня пройти.

Перевал Мёртвых пользовался такой же дурной славой, как Дворец Феха. Однажды небольшой караван встал там на ночёвку, и никто не проснулся. Несколько лошадей и две собаки тоже умерли, а от чего — бог весть.

Через пару лет та же история повторилась с другим караваном, и теперь никто не хотел не только ночевать на перевале, но и задерживаться там среди дня.

Поговаривали, что путешественников убили призраки умерших из Долины Скелетов — души тех, кто так и не смог здесь пройти, терзались завистью и злобой ко всем, кому это удавалось.

Нинаксе, опустошённая войнами перед Проникновением, оказалась густо заселена сразу после него беженцами с соседней Старой территории. Сюда же стеклось множество переселенцев из Китая, которые почему-то решили, что в чужих краях им будет лучше, чем в родной стране. И вот в восточной части Нинаксе, расположенной за Долиной Скелетов, разразилась чума.

Люди и нукуманы из западной половины королевства устроили на перевале сперва карантин, а затем блокпост. Больные и здоровые в огромном числе скапливались в долине, умирали там тысячами, несколько раз шли на штурм укреплений, но безуспешно, поскольку на подступах к перевалу не имелось никаких укрытий. Они наступали по открытому пространству, а их косили из пулемётов. К тому времени, когда здоровых в долине уже не осталось, чума всё же перекинулась на блокпост. В результате там началась драка между теми, кто хотел бежать на запад, и нукуманами, не желавшими давать заразе возможность проникнуть в расположенный рядом Херекуш: чума была одной из немногих инфекций, одинаково действующих на обитателей обоих миров. На стороне нукуманов оказалось и большинство людей, поэтому паникёры остались на месте. Как, впрочем, и все остальные. Навсегда.

День выдался хмурым, небо затянули тучи. Уже со средины подъёма мы увидели полустёртую дождями надпись, сделанную на плоской скале, обращённой в сторону западной части Нинаксе: «К перевалу не подходить! У нас чума!»

Неподалёку от блокпоста на обочине валялся перевёрнутый, насквозь проржавевший уазик. Чуть поодаль стоял «крузер» — на колёсах, но без стёкол и весь в дырках от пуль. Ближе всех к перевалу с этой стороны некогда подобрался трелёвочник, переоборудованный в броневик. Устрашающей надписи на скале поверили не все, поскольку такие же иногда делали на границах своих владений обособленные общины, не желающие, чтобы их беспокоили посторонние. А те, кто мог засвидетельствовать путникам из дальних краёв, что вынужденные обитатели перевала не шутят, покинули здешние места задолго до появления надписи.

Укрепления стояли нетронутыми — в том же виде, как на следующий день после смерти последнего бойца сводного заградотряда. Только завал на дороге разобрали, растащив в стороны загромождавшие её каменные глыбы. Посреди пробитого прохода, с огненным мечом наготове, возвышался рувим.

Лошадь Орекса шарахнулась в сторону, едва не сбросив Коу. Мы остановились. Только что, только что в проходе никого не было!.. Имхотеп продолжал идти, потом тоже остановился, оказавшись впереди нас.

— Ты не должен следовать с ними дальше, — сказал рувим громоподобным голосом. Но этот голос не отразился от окружающих скал — от него не было эха.

— Позволь мне спуститься в ущелье, — тихо сказал Имхотеп. — Это не будет нарушением правил.

— Ты можешь. Но если сделаешь, что задумал, один из вас умрёт. И кто знает, останутся ли в живых остальные?

— Я согласен.

Меня покоробила лёгкость, с которой Имхотеп согласился пожертвовать одним членом нашей команды, однако вмешиваться я не спешил. Он говорил о правилах, и явно о правилах такой игры, о которой я не имел понятия. Почему ему было так важно сделать вместе с нами ещё несколько тысяч шагов, если он всё равно собирался уйти? Ещё утром он попрощался с Коу, а по сути — со всеми. Генка недоумённо посмотрел сперва на Бобела, потом на Орекса, и я почувствовал, что все трое понимают не больше моего, а может, и рувима не слышат. Коу смотрела на великана с мечом без страха, но с должным уважением. Конь под ней уже успокоился.

— Не испытывай судьбу, Просветлённый! — ещё повысил голос рувим, хотя, казалось, куда уж громче. Он в нетерпении шевельнул мечом, и один из лежавших у дороги валунов лениво развалился на две части. — Ты не можешь пройти вместе с ними дальше ущелья! Не можешь присоединиться к ним позже!

— Я знаю, — ответил Имхотеп.

— Тогда иди!

Рувим исчез. Не растворился в воздухе, не улетел — просто исчез. Я неуверенно прошёл к тому месту, где он только что стоял. Ни следов в пыли, ничего. Только разрезанный пополам камень подтверждал его недавнее присутствие. Луч солнца, на секунду пробивший низкие тучи, отразился на гладких, почти зеркальных поверхностях.

— Идёмте, у нас мало времени, — сказал Имхотеп и не оглядываясь указал рукой назад. Там, далеко позади, у начала подъёма к перевалу появились несколько всадников.

— Они будут здесь раньше, чем мы пройдём ущелье, — сказал Орекс.

Имхотеп вздрогнул. Я понял, что Орекс и вправду ничего не слышал из его разговора с рувимом.

— Не имеет значения, — сказал Имхотеп. — Давайте поторопимся.

Чтобы избежать дальнейших разговоров и неизбежных объяснений, я первым двинулся по проходу. Туда, где смерть ждала одного из нас, а может — всех нас. Но какая разница, где умирать? Самая верная смерть шла сзади, в лице двухсот яйцеголовых на кентаврах, каждый из которых тоже был бойцом.

Меня догнал Тотигай.

— Будет плохо, Элф? — озабоченно спросил он.

— Я ещё не знаю. Правда — не знаю.

— Тогда сделай лицо жизнерадостным. Вид у тебя похоронный.

— Кого-то мы сегодня точно похороним.

С восточной стороны перевала расстрелянных машин было гораздо больше, чем с западной. На дороге виднелись следы кое-как засыпанных воронок — после эпидемии здесь ещё ходили автокараваны. Мёртвые тачки, на которых люди пытались убежать от чумы, растаскивали в стороны, но останки никто не хоронил. Чем дальше, тем больше повсюду лежало костей.

Скалы, стиснувшие Перевал Мёртвых, по мере спуска в долину расходились всё шире, одновременно становясь всё круче и неприступнее. Затем они вновь сближались, оставляя между собой длинный и узкий коридор, из которого не было никаких других выходов, как только вперёд и назад. Это было одно из самых мрачных мест, которые я видел, и дурная слава чумного могильника под открытым небом немногое могла прибавить к тому, на что глядели здесь глаза путешественника сто или двести лет назад. Мы дошли до средины ущелья, когда у блокпоста показался первый всадник. Сперва он стоял там один, затем к нему присоединились сразу несколько. Имхотеп остановился.

— Здесь я вас оставлю, — сказал он, снимая с плеч свою котомку с галетами и отдавая её мне. — Это мой подарок. Прошу тебя, Элф, когда найдёшь Колесницу Надзирателей, распорядись ею мудро.

— Я постараюсь.

— А теперь идите, не медлите.

Больше никто ничего не сказал. Выбираясь из каменного коридора во вторую, такую же просторную, как и первая, часть Долины Скелетов, я несколько раз оглядывался и видел фигурку в жёлтом на том же месте. Не знаю, чего я ждал. Мне казалось, что Имхотеп вот-вот исчезнет, как до него исчез рувим. Но он просто смотрел нам вслед.

Длинная цепь всадников растянулась по спуску от Перевала Мёртвых, и передовые достигли дна долины, когда мы начали подъём на противоположной её стороне. Здесь скалы были не такими высокими и обрывистыми. Нам предстояло только перевалить через низкий, выгнутый подковой хребет, чтобы попасть в восточную часть Нинаксе. Оказавшись наверху, мы остановились, и я оглянулся. Имхотепа я больше не видел, а яйцеголовые должны были уже втянуться в ущелье.

— Чего мы ждём, Элф? — спросил Орекс. — Надо двигаться дальше. Здесь неподходящее место для обороны.

Мы стояли на плоской вершине хребта, где не имелось укрытий — ни скал, ни даже крупных валунов, только брошенная техника и кости.

— Принимать бой стоило бы раньше, если ты это задумал, — добавил Орекс. — У блокпоста или в самой узкой части ущелья. Там мы могли их остановить. А здесь что?

— Погоди, — сказал я. — Сейчас яйцеголовые встретятся с Имхотепом.

— Что ты говоришь? Его давно там нет! Что ему там делать? Ты не знаешь кийнаков! Конечно, он ушёл. Не знаю как, но ушёл.

— Он остался, — возразил я. — Что-то должно случиться.

Земля дрогнула у нас под ногами на моих последних словах. Конь дал свечку, и Коу, встав в стременах, обхватила его руками за шею, чтобы не упасть. Глухой подземный гул волной прокатился по долине. Орекс поймал уздечку, осадил коня, и Бобел быстро снял Коу с седла.

— Имхотеп!.. — невольно закричал я, не в силах оторвать взгляд от того места, где он находился.

В ущелье со скал с обеих сторон сыпались камни — туда лились настоящие реки камней и обваливались целые утёсы. Горные вершины вокруг шатало и корёжило. На том месте, где стояли мы, едва можно было удержаться на ногах, а внизу творилось нечто невообразимое. Оттуда накатывал оглушающий грохот и там на глазах менялся рисунок гор. Когда всё закончилось, никакого прохода в средине долины больше не существовало, — только колоссальный столб пыли поднимался в хмурое додхарское небо.

— Так вот о чём они говорили с рувимом, — пробормотал я. — Не один из нас — один из них должен был погибнуть… Один из них?.. Нет, правильнее — один из него!

Генка уставился на меня с полным непониманием. Вот дурак! Кому, как ни ему, следовало бы догадаться… Впрочем, он же не слышал разговор на Перевале Мёртвых.

Но зато он был свидетелем одновременного присутствия Имхотепа в двух разных местах — в Харчевне с ним и в лесу с нами. Я, видно, ещё что-то машинально говорил, силясь унять дрожь, поскольку глаза Ждана начали помаленьку проясняться.

— Невероятно, — сказал он. — Невероятно! Тогда кто он?.. Что они такое? Один человек Имхотеп — или всё-таки их много?

— Он вообще не человек, — ответил я, приходя в себя и опускаясь прямо на дорогу.

Бобел расстегнул рюкзак и невозмутимо принялся раскладывать на плоском камне наши съестные припасы. Орекс задумчиво молчал. Молчала и Коу — она сегодня вообще была неразговорчива.

— Славная смерть — лучший конец жизни, — торжественно молвил нукуман, глядя, как над грандиозным завалом в ущелье медленно рассеивается облако пыли. — Мы воздвигали целые холмы из камней над могилами своих союзников-кийнаков, которые сумели заслужить наше уважение великими делами, но могила Имхотепа будет самой лучшей. Наверное, он достиг совершенства, о котором так мечтают все из его народа…

Самого Орекса счёт двести к одному в последнем бою устроил бы как нельзя больше, поэтому особого сожаления в его голосе не слышалось.

Я промолчал, вспоминая, как Имхотеп одним усилием воли поднял в воздух оркестровую плиту в Харчевне. Теперь случай уже не казался мне особенно чудесным. Поднять плиту — ещё куда ни шло, но такое… Библейский Самсон, обрушивший дворец на головы филистимлян, в сравнении с Имхотепом выглядел просто нашкодившим мальчишкой, честное слово.

Наша трапеза стала поминальной. Лениво пережёвывая копчёную свинину, я не забывал выбирать самые аппетитные кусочки для Коу. К животной пище она привыкала с трудом. Сейчас тоже капризничала, морщилась, отворачивала личико и заставляла себя уговаривать. Я был настойчив. Мало ли куда нас занесёт. Может, и не будет ничего на прокорм, кроме мяса.

— Давай, милая, не упрямься. Смотри, какой ломтик! Просто прелесть!

Коу смотрела исподлобья и сжимала губы, всеми доступными способами давая мне понять, что предлагаемое ей никакая не прелесть. Я нажимал ей пальцем на подбородок, открывая рот. Девушка подчинялась, но страдальчески морщилась, глядя на меня словно на палача. Мне и самому был не по душе этот гастрономический садизм, но что делать? Бананы, захваченные нами из Бродяжьего леса, быстро портились, их приходилось выкидывать, а запас почек и орехов мы могли пополнить только тогда, когда спустимся с высокогорья пониже. В восточной части Нинаксе полно еды, но кто знает, не придётся ли нам спешно менять маршрут? Гибель отряда яйцеголовых не означала, что мы теперь в полной безопасности.

— Мне показалось, что всадников на спуске в долину было меньше, чем должно, — сказал Орекс, подтверждая мои опасения.

— Мне тоже, — отозвался Бобел.

— Если они разделились, то для того, чтобы пустить часть отряда нам наперерез, — проговорил я, одновременно пытаясь скормить Коу очередной кусочек свинины. — Где они могли пойти в таком случае?

— По старой военной дороге между Херекушем и Нинаксе, — сказал Орекс.

Эту дорогу некогда проложили в горах разгребатели. Она имела несколько боковых ответвлений, и жители одного нукуманского королевства легко могли подать помощь обитателям другого. В последнюю большую войну с яйцеголовыми перед Проникновением все малые боковые тропы были блокированы ими ударами с кораблей, да и сама дорога потеряла былое значение в связи с полным упадком Нинаксе и уничтожением ещё одного маленького нукуманского государства, находившегося дальше к востоку. Как далеко продолжается дорога, я не знал, так как ни разу не заходил в здешние края дальше чем на пять дневных переходов от того места, где мы находились сейчас. Орекс сказал — очень далеко.

— За Нинаксе она упирается в Старую территорию Земли, — пояснил он. — Потом тянется по Додхару вплоть до южной оконечности Огненных гор. Согласно замыслу, она должна была объединить все королевства нашего края.

— А где теперь с неё можно попасть в Нинаксе?

— Не знаю. Возможно, с фактории Юнгана. Как-то же они проходят к нам в Херекуш? Идти напрямую через горы им гораздо ближе, чем через Перевал Мёртвых. Разгребатели живут повсюду, и везде можно найти поводырей. Юнган мог расчистить одну из старых троп или проложить новую.

— Много лет назад мы держали связь со своими, жившими на Старой территории за Нинаксе, — сообщил Генка. — Именно через факторию Юнгана. Но мы ходили как раз через Перевал Мёртвых, из Субайхи так прямее.

— А теперь?

— Там давно никто из наших не был. Некоторые считают, что на той территории уже и людей-то нет. Последнюю экспедицию снарядили шесть лет назад, но никого не нашли. А на саму факторию через год ушли те, кто был не согласен с Ибн-Хаттабом и в то же время не хотел работать с Колпинским. Они изучают заброшенный город яйцеголовых.

— Сколько лет этому городу? — обратился я к Орексу.

— Не знаю, брат мой. Королевству почти две тысячи лет по счёту Додхара. Значит, город старше, ведь он уже стоял заброшенным ко дню коронации Нинкерея.

— И всё ещё растёт?

— Некоторые здания растут, — подтвердил Генка. — Другие засохли, а многие совсем развалились. Внешняя стена просто огромная, но очень старая и местами рассыпалась в труху. А что тебе до города?

— Там должны быть подземные помещения. Я слышал, корни самых больших ибогальских башен уходят вниз на километры. Если придётся опять прятать Книгу…

— Забудь, Элф, — сказал Генка. — Ясно-понятно, что ибогалы много чего настроили внизу, но проникнуть в подземелья пока никому не удавалось. Мы знаешь сколько лет ищем входы — и в этом городе, и в других? Конечно, именно под землёй они располагали всё мало-мальски важное, да вот попробуй попади туда. Пока работала техника, исследование чужих развалин никого не заботило, а теперь что — лопатами копать наугад? И, представь себе, мы копали.

— Ну почему же всё так плохо-то у нас? — посетовал я. — Может, кто-нибудь выдаст наконец нечто обнадёживающее?

— Яйцеголовые, что гнались за нами, наверняка дали знать своим, каким курсом мы идём, — раздумчиво сказал Тотигай. — Их ближайшие поселения на востоке за пустыней Кайрори, а на юге — за нукуманскими землями. Куда бы мы не свернули, нас встретят. Север вообще их, да и за нами следом уже наверняка пустили ещё один отряд.

— Нечего сказать, обнадёжил, — буркнул я. — Ладно, спускаемся с этого горба. Здесь ветрено.

— Большой привал? — поинтересовался Тотигай. — На весь день?

— Нет. Большой привал будет завтра, у дороги к фактории Юнгана. Знаю, что все устали, но неизвестно, когда яйцеголовые опять нас обнаружат, поэтому лучше совместить две полезных вещи сразу. Орексу нужно отвести к Юнгану коня, а это как раз день и займёт. Собираемся, пошли.

Я всё ещё не имел понятия, где именно искать Колесницу Надзирателей. Если Книга и могла дать чёткий ответ на этот вопрос, она молчала. Сколько мне потребуется времени, чтобы её разговорить? И сумею ли? Я и раньше не чувствовал особенной уверенности в своих способностях; теперь, после гибели Имхотепа, или, как выразился рувим, «одного из них», а может быть всех вместе, меня терзали сомнения. Не кто иной как я втянул Бобела, Тотигая, а потом ещё и Орекса в поиски корабля. При таком раскладе предводитель просто обязан вытащить в нужный момент козырного туза — хоть из рукава. В противном случае следовало бросать карты на стол и выходить из игры.

Расстроенный, я в эту ночь не стал использовать Книгу вместо подушки, решив поберечь затылок, и оставил её в рюкзаке. И как раз в эту ночь мне приснился сон. Я увидел Новый мир с большой высоты — наверное, таким его видели люди через камеры уцелевших спутников сразу после Проникновения. Желая рассмотреть всё подробно, я стал снижаться, но что-то сделал неправильно и рухнул вниз — с такой скоростью, что дыхание спёрло, даже испугаться как следует не успел. Я никогда не прыгал с парашютом, но в тринадцать лет меня однажды за шиворот выкинули из подбитого вертолёта в озеро — ощущения были похожие, только на сей раз я падал аж из космоса и никакого намёка на воду внизу даже близко не было. Там торчали скалы Нинаксе с угрожающе острыми пиками, но я, удачно проскользнув между двумя из них, совершил жёсткую посадку на нашей стоянке. Земля, слегка прогнувшись, спружинила, едва не вытряхнув из моего бедного тела все внутренности, меня подбросило, и я проснулся, дёрнувшись так, что почти разбудил лежавшую рядом Коу. Девушка недовольно застонала, причмокнула во сне и зашарила рукой, желая убедиться, что я рядом.

Генка бодрствовал, хоть была и не его очередь дежурить. Он сидел у костра и что-то строчил в одном из блокнотов, так удачно раздобытых им у мёртвого трофейщика. Дежурил Орекс, он был где-то рядом. Тотигай, лежавший неподалёку, настороженно поднял голову, и его глаза блеснули в темноте.

Я снова улёгся, стараясь не потревожить Коу. Теперь я знал, куда идти. Стоило закрыть глаза, как передо мной возникло изображение, подобное тем, что я привык получать от разгребателя. Оно тоже было немного искусственным — нечто среднее между картой и фотографией. Мутновато, но всё понятно. Нужная дорога пересекала Нинаксе, терялась на лежащей за ней Старой территории, появляясь вновь на землях Додхара. Далеко в стороне шла старая военная дорога, о которой говорил Орекс. Она сближалась с первой за Старой территорией. Там мы могли идти по любой из них, а затем следовало свернуть в мехран и двигаться меж холмов и скал Кайрори в совершенно пустынную местность, населённую дикими керберами и столь же дикими пхаясо — родственниками ойду.

Местонахождение самого корабля я так и не разглядел. Он остался где-то за краем карты, которую мне показала Книга. Я лишь понял, что взятый нами ещё от старой пасеки курс на юго-восток оказался верным. Оставалось надеяться, что Надзиратели спрятали свою колымагу не в Южной Америке, которая тоже была на юго-востоке, а несколько ближе.

Я осторожно убрал с лица Коу закрывшие его занавеской волосы и подоткнул ей одеяло. Она шевельнулась и отчётливо произнесла слово «мама». Кажется, никто из нас ей такого слова не говорил.

— Нашла себе маму, ещё чего, — пробормотал я.

Конечно, приятно, что она ко мне так привязалась и полностью доверяет. Но что я буду делать с ней, когда она подрастёт — в смысле ума? И так не слишком спокойно для одинокого мужчины спать с девушкой, которая по существу маленький ребёнок, и в то же время взрослая, а потом что будет? У меня Лика есть. Чёртов Бобел! Навязал мне эту никчёмную бродяжку с простерилизованными мозгами, а сам в сторону…

Рядом опять блеснули глаза Тотигая, и мне показалось, что он ухмыляется во всю свою пасть. Вот нечисть крылатая!.. Ну ладно, пусть радуется, что темно, и я могу сделать вид, что ничего не заметил.

Глава 22

Я думал, что на факторию Юнгана мы с Орексом отправимся вместе, но когда наш отряд добрался до развилки дороги у приметной скалы, он вдруг закручинился, присел на камень, подпёр голову рукой и сказал:

— Езжай без меня, брат мой. Возьми коня и поезжай. За всю свою жизнь я так и не стал достойным воином Бога — что с того, что другие считают меня таковым? Малодушие ничего не прибавит к позору, которым я во все дни жизни покрывал свою голову, забывая о долге и чести. Я не могу своими руками передать Юнгану поводья коня: чувствую, что мы видимся с ним в последний раз. Нет, брат, не перебивай и не старайся внушить мне ложную надежду! Я не вернусь, чтобы забрать обратно своего красавца; уж лучше сразу его продать, но это выше моих сил.

Непривычная понурая поза нукумана и слова, полные неподдельной печали, произвели на меня впечатление, но я всё же счёл это за минутную слабость.

— Успокойся, друг, — сказал я, стараясь подделаться под его тон. — Из твоих уст никогда не исходило лжи, так зачем же сейчас открывать их для мрачных пророчеств, которым не суждено сбыться? Совсем необязательно продавать коня. Юнган позаботится о нём за скромную плату до нашего возвращения. Благополучного возвращения — уверен в этом.

Нукуман поднял голову и улыбнулся. Лицо его прояснилось и в раскосых глазах загорелся знакомый мрачно-весёлый огонёк.

— Из твоих уст также никогда не исходило лжи, — заметил он, — однако сейчас ты говоришь неправду. Как ты можешь быть уверен в нашем благополучном возвращении?

— Ладно, наверняка я не знаю, но Юнган всё равно не возьмёт у меня твоего коня. Он же не сумасшедший, прекрасно знаком с вашими обычаями. А вдруг я его украл?

— О нашей дружбе знает весь Херекуш! — распрямился Орекс, хмурясь и повышая голос. — Если он усомнится в твоей честности, убей его!

— Это будет непросто, — сказал я. — У Юнгана шесть или семь крепких парней, каждый из которых стреляет не хуже меня. И не находишь ли ты, что с его стороны некоторое недоверие простительно? Мало того, что он нигде не сможет продать коня, если мы вправду не вернёмся, так ещё и рискует навлечь на себя гнев твоих соотечественников. Проще тебе съездить самому.

Орекс тряхнул головой и вытащил из седельной сумки свиток пергамента, испещрённый иероглифами. Расправив его, он быстро подписал что-то внизу длинным додхарским стилом, заправленным соком нанги, и оборвал с седла кожаные клейма со своими родовыми знаками.

— Не стану рассказывать, сколько раз этот конь спасал меня от верной смерти, — сказал нукуман. — Теперь он твой. Все присутствующие — свидетели, о чём в родословной моей рукой и записано. Слово моё твёрдо и верно.

Возражать и отказываться было бессмысленно, хоть я и так уже превратился в состоятельного человека благодаря прощальному подарку Имхотепа. Однако то, что я стал богаче на целый мешок галет, Орекса не касалось. Нукуман тут же проверил содержимое седельных сумок, вытащив оттуда всё, что могло понадобиться ему в дороге, снял чехол с винтовкой и забрал арбалет. Мы быстро просмотрели остальное своё имущество на предмет того, что могло быть продано в фактории. Набралось немало, включая шкуру добытого Орексом единорога, на сохранение которой мы угробили почти все свои запасы соли. Но и проданная по дешёвке, она всё возместила бы стократ. Вышел небольшой спор на счёт охотничьих карабинов, которые мы ранее забрали у трофейщика, укушенного скорпионом. Я хотел приберечь один для Коу. Генка возражал, утверждая, что я слишком рано приучаю её к оружию.

— Научиться защищать себя «слишком рано» невозможно, — сказал я. — В любой момент кто-то из нас или мы все можем погибнуть. В любой момент она снова может остаться одна, и у неё не будет даже той защиты, которую обеспечивал бормотун.

— И ты хочешь превратить её в убийцу раньше, чем она научится осмысленно разговаривать? — поинтересовался Генка. — Как раз в твоём стиле. Поздравляю.

— Заткнись, пентюх мягкотелый! — сказал я. — Много ты понимаешь в воспитании!

Коу застенчиво приблизилась ко мне и погладила пальцами висевшую у меня на поясе кобуру.

— Пистолет, — сказала она. — Элф — хороший.

— А тебя никто не звал, — огрызнулся я, отвешивая ей лёгкий подзатыльник. — Не подлизывайся!

— Не смей её бить! — гаркнул Генка.

— Как бьют, ты, наверное, не видел, — сказал я, поднося кулак ему под нос.

— Много ты понимаешь в воспитании, — поддержала меня Коу.

— Ещё недавно все считали, что понимаю достаточно! — обиделся Генка и отвернулся.

— Пентюх мягкотелый, — презрительно бросила Коу ему в спину.

— Будешь обзывать старших — получишь, — предупредил я.

Моя союзница радостно улыбнулась, услышав такую приятную новость. Вздохнув, я признал, что Генка, пожалуй, прав, и к практическому владению оружием она не готова.

— Ладно, пока ты выиграл, — сказал я ему. — Когда тебя окрутит очередная русалка, подарю Коу твой автомат.

Ободрённый уступкой, Ждан тут же спросил, не передам ли я обитающим у Юнгана умникам половину блокнотов из его запаса. Чистая бумага им всегда пригодится.

— Давай свои блокноты…

Бобел вызвался вести коня, на что я сразу согласился. Животное перешло в мою собственность, но чтобы втолковать ему это, потребовалась бы целая неделя. После полудня мы уже были у фактории, укрепления которой могли поспорить неприступностью с Харчевней или Перевалом Мёртвых. Когда-то яйцеголовые задумали строить здесь один из своих подземных городов. Нукуманы впоследствии возвели прямо у входа в него крепость, ибогалы разрушили её в ходе одной из войн со своих кораблей, а прибывшие из Китая вояки во главе с одержимым манией величия генералом Хуном частично восстановили, прежде чем вымерли от чумы. Теперь здесь обосновался Юнган.

Он принял нас приветливо. Мы быстро договорились относительно цены за карабины и условий содержания коня: если я не вернусь через год, он безвозмездно переходил к Юнгану, имевшему также право пользоваться им во время моего отсутствия. Призвав на помощь своё знание нукуманского языка, я накарябал соответствующее распоряжение на родословной, а Юнган расплатился за оружие копчёным мясом и солью. Пока Бобел упаковывал провизию в рюкзак, я справился у хозяина фактории, живут ли ещё у него умники.

— Трое сейчас здесь, — сказал он. — Иди в столовую. Помнишь, где находится?

— Помню.

Было время обеда, и они сидели там — в полном составе.

— Геннадий Жданов — слышали о таком? — просил передать вам вот это, — сказал я поздоровавшись, и выложил на стол блокноты, завёрнутые в полиэтиленовую плёнку.

Быстроглазый человек с прядью совершенно седых волос в шевелюре взял пакет и, не разворачивая, положил его рядом с собой.

— Да, я его знаю, — сказал он. Его товарищи хранили молчание. — А где он сейчас? Вы сами-то издалека?

— Можно сказать, я постоянно живу в Харчевне Имхотепа, — сказал я и хотел прибавить: «ныне покойного», но воздержался, так как не был ни в чём уверен. — Сейчас путешествую по Нинаксе вместе с несколькими спутниками, в числе которых и ваш знакомый.

— Странно, что он не захотел сам заглянуть, — сказал быстроглазый.

— Мы очень спешим. Даже приди он со мной сюда, у вас не получилось бы долгой беседы. Но он шлёт привет и говорит, что Субайха всё ещё на месте, Ибн-Хаттаб жив-здоров и рассчитывает прислать вам подкрепление в следующем году. Его тоже интересует город яйцеголовых.

— Людей он может прислать, но мы не позволим ему здесь командовать, — подал голос один из двух молчавших до этой минуты молодых парней.

— Это уж ваши дела, — ответил я и кивнул, давая понять, что разговор окончен. — Удачи, ребята.

— За блокноты Гене наша благодарность, — сказал быстроглазый. — Мы давно не бывали на Старых территориях и запасы бумаги у нас на исходе.

— Сколько раз говорил Юнгану… — начал другой, но я не стал слушать и вышел из столовой. Задерживаться в фактории не хотелось. Всю дорогу туда я нервничал, и то, что Книга оставалась при мне, ничуть меня не успокаивало.

Признаюсь, я оказался настолько подозрительным, что на пути к фактории проверил блокноты на предмет спрятанной в них записки. Вдруг у Генки появилось желание дать знать своим о целях нашей экспедиции?.. Не думал, что способен настолько усомниться в чужой честности, — Генка ведь обещал молчать, — но поступить иначе оказался не в состоянии. Скажи мне кто ещё месяц назад, что сделаю так, — не поверил бы, а подобные действия в отношении себя счёл тяжким оскорблением. Убить не убил бы, как принято у нукуманов, но по хохотальнику заехать — это запросто. Однако в блокнотах не нашлось никаких записок. Лишь в одном, который лежал сверху, на самой первой странице Ждан без всякой скрытности оставил послание своим угловатым подчерком с наклоном в обратную сторону:

«Здравствуй, Феликс! Передай от меня ребятам наилучшие пожелания. К сожалению, не увидимся, т.к. мы вынуждены торопиться. Совершенно случайно принял участие в походе, который может принести очень интересные результаты. Надеюсь, что смогу впоследствии всё рассказать в подробностях.

До встречи, Г.Ж.

P.S. Как раз сейчас стоим лагерем у скалы Туфелька. Помнишь, как мы поспорили относительно того, что где-то здесь есть золото? Ещё раз осмотрел образцы пород у Каблука Туфельки — теперь убеждён в этом. Удивляюсь, что ты тогда умудрился найти немногим менее тысячи доводов против столь очевидного вывода».

В тексте записки не было абсолютно ничего криминального, и я тщетно пытался понять, что же меня так тревожит. Присоединившись к Бобелу, я обнаружил, что он готов идти. Мы заранее договорились, что перекусим по дороге, не оставаясь в фактории на обед.

Всю дорогу обратно я поглядывал назад, стараясь определить, не следует ли кто за нами, но ничего не заметил. Утром Орекс, дежуривший последнюю четверть ночи, сказал, что вскоре после рассвета из фактории проехали верхом трое, по виду — типичные умники. Дым от нашего костра они не могли не заметить, но сворачивать не стали, проследовав по дороге в сторону города яйцеголовых. Так что у меня был случай оценить тактичность быстроглазого Феликса: сообразив после разговора в столовой, что я не настроен общаться, он воздержался от визита, хотя, наверное, удивился, что люди, недавно так спешившие, поленились сделать несколько тысяч шагов до более удобного места у Двух Колонн.

Дав нашей команде отдохнуть до полудня, я отправил Тотигая вперёд. Мы следовали за ним с большим отрывом. Как только миновали Колонны, кербер вернулся и сказал:

— Вон в том ущелье кто-то есть. — И уточнил: — Люди.

Не замедляя шага, я оглядел проход между серых скал, поросших стлаником и колючкой. Там могли оказаться умники, по каким-то причинам прервавшие своё путешествие в город, или кто ещё.

— Отстань и последи за входом в эту дыру, — сказал я Тотигаю. — Если оттуда никто не появится, догоняй. Если появится — последишь за ними.

Тотигай нагнал нас вечером.

— Просидел возле ущелья даже дольше, чем следовало, — сказал он. — Люди всё ещё там и уходить не собираются. Как только вы скрылись из виду, они развели костёр.

— Чудно. Выходит, у них свои дела здесь… Но ты на всякий случай будь внимателен сегодня ночью.

— Я и так. Всегда.

— А сегодня будь втрое внимательнее.

Но ничего примечательного не случилось ни за ночь, ни за весь следующий день. Горы становились всё ниже, они то и дело расступались в стороны, оставляя меж собой пространство для больших и малых долин с рощами, старыми дорогами, руинами приземистых нукуманских крепостей и развалинами городков, таких же низкорослых, почти полностью одноэтажных, наполовину врытых в землю. Древние укрепрайоны угрожали небу ржавыми самострелами на сгнивших платформах. Некогда они стреляли дротиками длиной в два человеческих роста, и от попаданий таких дротиков полуживые корабли ибогалов корчились в судорогах и умирали в муках. Здесь были и сами корабли, захваченные нукуманами в качестве трофеев, почти целиком заваленные камнями и превращённые в долговременные огневые точки. С ними соседствовали карусельные камнемёты, способные в исправном состоянии метать во врага стокилограммовые глыбы в темпе стрельбы из скорострельной пушки. Брошенная земная техника мирно ржавела рядом с догнивающими останками боевых платформ яйцеголовых — то и другое оплетал додхарский вьюнок и дикий виноград. Куполообразные таготы чередовались с россыпями костей и могильными холмиками под крестами или без них.

Идти напрямую через город яйцеголовых значило нарываться на новые встречи с умниками, но для обхода пришлось бы сделать слишком большой крюк. Город был огромен, и все удобные дороги в этой части Нинаксе вели через него.

На третий день после посещения фактории мы наткнулись на основание сторожевой башни, но это был, так сказать, ещё пригород. От полей не осталось и следа. Их наличие здесь в древности выдавали только невероятно расплодившиеся гидры, росшие там и сям целыми рощами. Постоянные обходы смертельно опасных зарослей сильно замедляли наше продвижение. Прежний походный ритм удалось взять лишь после того, как мы вновь вышли на потерянную нами на окраине предместий тропу, проложенную караванщиками и поддерживаемую в приличном состоянии здешними умниками. Вдоль неё высились обгорелые скелеты гидр со следами костров у корней, валялись кости, бугрились могилы. Только на исходе четвёртого дня мы увидели внешнюю стену, похожую на череду гигантских, сросшихся друг с другом пней, у основания которых торчали засохшие побеги.

Прямо впереди зиял пролом, оставшийся после обвала этого грандиозного памятника растительной архитектуры. Слева и справа в стене виднелись ещё проломы. Всюду у основания копились откосы трухи и гнилушек.

Сразу за стеной начинался лес, в который превратился бывший райский сад города яйцеголовых. Гидр там не было, поскольку они не могли прорыть землю на такую глубину, на какую уходила вниз внешняя стена, а ползать по поверхности ибогалы их, слава Предвечному Нуку, не научили. Хищников там тоже не было. Как и травоядных. Где-то в самой сердцевине зданий и стен города ещё теплилась жизнь, враждебная всему кроме своих создателей, и животные чувствовали это, хотя защитные механизмы сооружений давным-давно перестали действовать.

— Логово дьявола, — пробормотал я, невольно замедляя шаг перед проломом.

Толщина стены у основания равнялась примерно пятидесяти шагам. Тропа вела через пологий холм спрессованной временем и дождями трухи, слегка пружинившей под подошвами ботинок.

— Клянусь, здесь ещё бродят призраки яйцеголовых, — сказал Тотигай.

— Да, это так, — ответил Генка, почему-то позабыв вложить в свой голос хоть капельку иронии. — Число необъяснимых фантомных проявлений здесь не поддаётся учёту. Парни Феликса за шесть лет не то что исследовать — описать и классифицировать всё не успели. Но никаких реальных опасностей, кроме обвалов. Хотел бы я знать, как нукуманам удавалось выживать ибогалов из таких крепостей.

— На нас стрекала зданий и стен не реагировали, — пояснил Орекс. — Как ни прискорбно, у нас и яйцеголовых одни и те же предки. Общая родословная немало помогла нам в сражениях с ними. И мы никогда не начинали штурм городов без поддержки кийнаков. Они накладывали заклятья на корабли, а с укреплениями у них получалось ещё лучше. Скоротечная гниль, язва, парша — и вот уже готова брешь в стене.

— А мы делали проще: использовали жидкость для уничтожения растительности, — сказал я. — Раньше её применяли на железных дорогах. Действует ещё лучше заклинаний. Земные растения от неё гибнут медленно, а додхарские — почти мгновенно. Если закачать жидкость в пожарную машину и дать как следует по стене из лафетного ствола, к вечеру в ней образуется такая дыра, что…

— Стара песенка, — прервал меня Генка. — Без сопливых скользко.

— Кто бы вякал тут на счёт соплей!.. Да ты хоть раз видел «кукурузник» сельхозавиации, заходящий на город яйцеголовых под прикрытием целой стаи «Грачей» и Су-27?

— Представь себе, видел! Причём в более зрелом возрасте, чем некоторые малолетки! Но тотальное разрушение флорополисов с использованием гербицидов следует признать одним из наиболее варварских способов ведения войны.

— А почему никто не применяет уничтожители растительности против гидр? — поинтересовался Тотигай.

Я повернулся к нему, не желая доказывать Ждану, что цивилизованных методов войны не существует.

— Раньше применяли частенько, пока машины ездили. А теперь… Ты вот станешь таскать на себе распылитель с канистрой, которая…

— Да почему именно я?.. — ощетинился Тотигай. — Я не вьючное животное! И вообще не животное!

Чувствуя, что мы можем болтать ещё долго, пытаясь себя приободрить, я первым вошёл в пролом. Остальные последовали за мной, и лишь Коу замешкалась. Я вернулся и взял её за руку.

— Пошли, девочка, не бойся. Злые бяки, жившие здесь, передохли задолго до твоего рождения.

Мощная внешняя оболочка стены скрывала пустотелые внутренности, похожие на потроха заброшенной многоэтажки. Сразу за стеной возвышались какие-то сооружения — неровные, шишковатые, с корнями-контрфорсами у оснований, и провалившиеся купола.

Мы шли по древней чужой дороге, похожей на застывшую реку из гудрона. Она давно умерла, потрескалась и покрылась трупными пятнами разрушающих её лишаёв. Медленно темнело, и стоявший вокруг живой, и в то же время неживой лес, в котором не было ни птиц, ни животных, ни насекомых, нагонял тоску и неясный страх. Там и сям над деревьями высились сторожевые башни, в которых ещё что-то функционировало, что-то посылало отдельные обрывочные сигналы, что-то чуяло чужаков и пыталось отдать приказ давно вымершему персоналу этого невиданного приусадебного хозяйства разобраться, остановить, схватить, нейтрализовать. Но слабые неразборчивые команды уже никто не слышал. От крабообразных тварей на коротких ногах, размером с танк, остались одни замшелые панцири. От всякой мелочи не сохранилось и того. В зарослях иногда угадывались скелеты неведомых животных-биороботов, оплетённые вьюнком и вросшие в землю, с окаменевшими сухожилиями и невероятно твёрдыми костями. Один из них был расчищен от растительности, — наверное, умниками, — и мы устроились на ночёвку прямо перед массивным угловатым черепом, глядящим в сторону дороги пустыми глазницами.

Утром, через час после рассвета, мы вышли к внутренней стене. Она была выше внешней и лучше сохранилась. Пустое пространство перед ней так и не заросло целиком — это за две тысячи лет! — и я подумал, что здесь наверняка есть что-то такое под землёй, что мешает полностью освоить полосу отчуждения даже родным городским культурам. Или дело в самой стене?

Пройдя ворота, похожие на открытую пасть дракона, мы наконец попали непосредственно в город. Некоторые здания выглядели как кукурузные початки, выраставшие прямо из земли на высоту тридцать — сорок метров. По достижении зрелости такие дома становились кораблями, но ни один из тех, что мы видели сейчас, так никогда и не поднялся со своего ложа. Обычные здания напоминали кактусы, их было гораздо больше. Они выбрасывали во все стороны отростки, иногда соединяясь друг с другом, щетинились шипами антенн, теснились вокруг кораблей и непонятного назначения стометровых шпилей с колючими шарами на концах, дряхлели, разрушались, обваливались, засыпая сохранившиеся участки дорог пылью, трухой и обломками.

— Не знаешь, почему яйцеголовые ушли отсюда? — спросил я Орекса.

— Нет, — ответил он. — Этот город никогда не был взят. Они просто ушли. Такое часто случалось и случается. Ибогалы вымирают — когда их становится слишком мало, они переселяются в другие города. Или земля под городом истощается, и им приходится искать новое место. В Нинаксе есть всего три поселения, откуда мы их изгнали.

— Три? Я слышал о двух.

— Третье совсем небольшое, там внутренняя стена выросла едва на десять метров, а внешняя только поднялась над землёй. К счастью, яйцеголовые не умеют строить быстро. Тот город мы взяли легко.

— Наши считают, что здесь была столица края, — вмешался Генка. — Представляешь, как это выглядело, когда всё ещё росло? Такой серости не было. Дома выбрасывали цветы до пяти метров в диаметре! Лилия Геагама тоже цвела, и её тычинки…

— Знаю, я видел живые города.

— Преимущественно через бомбовый прицел, наверное, — сказал Генка, обиженный, что его перебили. — Впрочем, нет, — добавил он ехидно, — в пору больших войн с ибогалами ты был ещё маленький. И куда тебе в военную авиацию…

— Естественно, я слишком туп для этого, — ответил я. — Но твои коллеги из яйцеголовых однажды пригласили меня на обряд скармливания умников Лилии Геагаме. Знаешь, её мутит от необходимости переваривать всякую парашу, но долг есть долг. Происходит всё так: умнику втыкают длинные иголки в нервные центры, чтобы он никуда не убежал и, самое главное, прекратил чесать языком. Затем его погружают по шею в жидкость, которая скапливается в чашечке Лилии, и он сидит там две недели, пока кости не станут гибкими, а мясо не превратится в студень. Потом берут голову, которая свободно отделяется от тела, и вышвыривают на помойку — информация, в ней содержавшаяся, уже находится в распоряжении Геагамы… Интереснейший способ допроса, правда?

— Хватит! — заорал Генка, краснея пятнами.

— Ты находишь? А я-то сдуру обрадовался возможности описать некоторые биотехногенные чудеса, которые мечтают воплотить в жизнь Ибн-Хаттаб вкупе с Феликсом. И они правы. Нам есть чему поучиться у старших братьев, выведших свою цивилизацию на высший уровень развития!

— Хватит, говорю! Я рад, что тебе тогда удалось сбежать, но там остались мои друзья! И каждый из них был в тысячу раз более достоин звания человека, чем ты!..

Мы продолжали переругиваться, когда ступили на центральную площадь, посреди которой возвышался скелет той самой Лилии Геагамы, похожий на фонтан «Каменный цветок», выполненный из арматуры и старого задубевшего тряпья. Слов нет, бывший живой компьютер города яйцеголовых и в нынешнем плачевном состоянии производил впечатление — хотя бы своими размерами. Его корни тянулись под всем городом, переплетаясь с корнями зданий. И дома, и будущие корабли были автономны, однако куда лучше росли и развивались именно в контакте с Лилией. Строительство любого населённого пункта у яйцеголовых, будь то столица или маленький посёлок, начиналось с её посадки. Только при создании своих крепостей вне городов после Проникновения они изменили обычаю. Лилии растут долго, а времени у ибогалов не было.

— …И есть, и есть чему поучиться! — надрывался Генка. — Вот эти статуи — как они их делают? Неинтересно?..

— Нет! — решительно сказал я. — С этого обычно и начинается: интересно — неинтересно… Если интересно, так надо перенять; перенял одно — надо перенять другое, сказал «а» — говори «б»… И оглянуться не успеешь, как твоя голова начнёт менять форму.

Статуи яйцеголовых в натуральную величину окружали Геагаму, стоя без всякого видимого порядка, как и здания в городе. Мы двинулись в обход площади, чтобы не вихлять между статуй, которые в некоторых местах стояли редко, зато в других — очень густо, и не пересекать пустое пространство перед самой Лилией.

— Одни гранитные, другие — мраморные, — продолжал разоряться Ждан. — А также базальт, диорит и габбро… Материал соответствует положению, которое усопший занимал при жизни. От настоящего камня не отличишь, мы проверяли, но ведь ибогалы и их выращивают! Да вон, видишь, несколько засохших коконов стоят. Если расковырять оболочку, то там будет зародыш статуи — немного меньше, и все черты сглажены… Как они добиваются, чтобы растение, извлекая из почвы минералы, вместо плода образовывало каменный монолит, да ещё сложнейшей формы?

— Ясно, как, — сказал я. — Они хоронят своих знатных мертвяков прямо у подножия Геагамы. Корни сразу же оплетают тела…

— Надо же, какой умный! А воспроизвести процесс ты сможешь?

— На кой ляд мне его воспроизводить? Мне хорошо и без всяких процессов!

— Вот-вот! Сбегал на Старую территорию, набил рюкзак трофеями, дотащил до Харчевни, продал… Гульнул с дружками, потрахался с девками, сбегал на Старую территорию!.. Ну а что ты будешь делать, когда все пригодные к использованию вещи во всех наших старых городах закончатся?

— Отвяжись! Фермером стану. Но буду выращивать кукурузу, а не статуи.

— Фермером он станет! Кукурузу!.. Конечно, фермеры — наше будущее, пьяному ёжику понятно. А как они будут пахать и сеять? Только на лошадях? Промышленности больше нет и не может быть из-за рувимов. Только кустарное производство! Единственный способ возродить цивилизацию — перенимать чужой опыт и технологии, с умом отбирая…

— У тебя что — словесный понос? Сейчас как шваркну об статую!

Коу семенила рядом, с интересом прислушиваясь к нашей перепалке. В руках у неё был арбалет Орекса со спущенной тетивой, за спиной висел колчан со стрелами. Нукуман с утра пораньше задумал познакомить девушку с устройством священного оружия воинов Бога, а заодно и облегчить свою ношу. Сразу арбалет и винтовку ему тащить было несподручно.

— Когда у тебя кончаются аргументы, ты не можешь придумать ничего лучше банальной угрозы физической расправы, — сказал Генка.

— А когда угроза не действует, я приступаю к расправе, — ответил я. — Коу, будь добра, стукни этого умника арбалетом!

— Она не станет этого делать. Она умная девочка.

— А ты кретин! Нашёл чем меня попрекнуть — тем, что я трофейщик! А чем, по-твоему, была вся наша цивилизация, как не одной большой компанией трофейщиков? Чем была для человечества Земля, как не бесхозным городом, в котором собраны богатства, не нами заготовленные? Кто-нибудь думал, что произойдёт, когда они закончатся?

— Представь себе, многие думали!..

— …но ни хрена не делали! — перебил я.

— …и делали!!! — проорал Ждан, размахивая автоматом. — Но нам мешали…

— Ха! Вам мешали! Ещё скажи, что конкретно ты что-то делал и конкретно ты думал!.. Чёрта с два! Вы только сейчас и начали ворочать извилинами, когда воочию убедились, что во Вселенной ничто не вечно. А раньше подобные тебе занимались в основном ускорением процесса переработки полезных ископаемых в полиэтиленовые мешки, выхлопные газы и всякое электронно-пластмассовое говно!

— Потише, ребята, — сказал Бобел. — Я ничего не слышу кроме вас.

— Понял, дурень? — обратился я к Генке. — Заткни рупор! Иначе все здания в городе рухнут просто от сотрясения воздуха.

— Что ж, часть сказанного тобой соответствует действительности, — сказал Ждан значительно спокойнее. — Но это как раз и доказывает, что овладение биотехнологиями людям жизненно необходимо!

— Это доказывает лишь то, что ты идиот! Какая разница, какие технологии будут использованы, если в итоге планету всё равно выжмут как лимон? Ты на месте умерших городов яйцеголовых бывал? Не таких, как вот этот, а мёртвых давно? Там же ничего нет кроме трухи и чёрной пыли, которую ветер разносит по окрестностям, а на старых полях земля истощена так, что на них не в состоянии расти даже ползучая колючка! Сколько вулканов Додхара родилось точно на месте погибших Лилий, которые при жизни продырявили земную кору насквозь своими чёртовыми корнями? Стоит где-то там, далеко внизу, возбурлить магме, как она проходит вверх по готовым туннелям и выплёскивается наверх сразу на огромных площадях через всю бывшую корневую систему города! А если всё спокойно и никаких извержений нет, по этой же давно сдохшей системе уходят вниз грунтовые воды и утекают неизвестно куда целые реки!

— Наша первоочередная задача — не повторять чужих ошибок, — ответил Генка. — Не прогресс душить, не исследования запрещать, а учитывать чужой печальный опыт.

— Вы хоть наш собственный для начала усвойте!

— Не перебивай! Я хотел сказать…

— Засада! — гаркнул бежавший впереди Тотигай, резко сворачивая в сторону и бросаясь под прикрытие трёх стоящих рядом статуй.

Его возглас перекрыл винтовочный выстрел. Ждан зашатался, хватаясь за грудь. Бобел поднял пулемёт и ударил длинной очередью по скелету Геагамы, крича что-то неразборчивое. Мы с Орексом кинулись прочь с площади, по нам стали стрелять откуда-то сзади, но не очень уверенно, а затем раздался крик: «Прекратить огонь! Прекратить!..» — и всё смолкло.

Я привалился спиной к основанию ибогальского дома, спрятавшись между двух корней, и только тогда заметил, что прижимаю к себе Коу, которую тоже сюда затащил. Арбалет валялся на площади возле моего рюкзака, рядом корчился Генка. Больше никого и ничего не было видно.

Я повернулся к девушке и шепнул:

— Сиди здесь!.. Сиди тут, понимаешь? — Коу испуганно закивала, сжимая обеими руками висевший на шее медальон Имхотепа. — Никуда не ходи. Не шевелись. Я скоро.

Перебежав до другого дома, я огляделся. Ничего не двигалось, но стоило мне попытаться обогнуть здание, как послышался окрик «Стоять!», утонувший в грохоте пулемёта Бобела. Сверху посыпалась труха и рухнуло мёртвое тело.

— Не стреляйте! Это ошибка! — крикнул кто-то, и я тут же выстрелил на звук, решив, что одной ошибкой меньше, одной больше — уже несущественно. С той стороны кто-то пронзительно вскрикнул. Большой недостаток умерших ибогальских зданий состоит в том, что их пробивают пули. Иногда насквозь.

— Да не стреляйте же!.. — раздался новый призыв, в ответ на который непримиримо бухнула винтовка Орекса.

Со стороны площади, где лежал Генка, донёсся стон. Конечно они не станут его добивать. Ждут, что мы засветимся, пытаясь вытащить своего… Или сидевшие в засаде в самом деле ошиблись? Поджидали кого-то, и тут вывернулись мы. Но в городе могли быть только умники — или те, кто за ними охотился. Хотя и другие варианты не исключались.

Генка снова застонал — слабее, чем в первый раз. Следовало что-то предпринимать, пока он не умер. Нападавшие больше не осмеливались подавать голос, но меня и не интересовало, что они могут сказать, поскольку любой способен врать, когда ему необходимо выманить противника на открытое место или выиграть время. Требовалось доподлинно прояснить ситуацию, а для этого — добраться до одного из наших врагов и быстро его разговорить. Я стал соображать, как бы получше провернуть такое дельце, когда со стороны Геагамы, откуда выстрелили впервые, закричал человек.

— Я в плену! Феликс, меня взяли в плен! Здесь кербер!

— Слышишь, Феликс? — донёсся голос Тотигая. — Без глупостей, иначе я выдерну этому очкарику позвоночник из спины.

— Спокойно, нападение на вас было ошибкой! — громко сказал Феликс. Я узнал его голос — и тут же прицелился в ту сторону.

— Мы не хотим вам зла, — крикнул кто-то рядом.

— Именно поэтому один из нас и схлопотал пулю, да? — спросил я.

— У нас тоже убитый и двое раненых! — отозвался Феликс. — И одного захватил ваш кербер. Чего вам ещё? Давайте кончать.

— Сперва покажись, — предложил я.

— И ты меня убьёшь.

— Я всё равно знаю, где ты, и уже мог бы выстрелить. Выйди на открытое место, иначе не помиримся. Мне тоже нужно выйти, чтобы посмотреть, что с другом.

Долго стояла тишина. Потом Феликс сказал:

— Ну всё, вышел.

— Ты вышел куда-то не туда, — возразил я. — Не вижу тебя.

— Я вижу, — сказал Бобел. Получалось, что он сзади меня и чуть справа. — И я знаю, где ещё один.

Мог бы спорить, что и Орекс вычислил по меньшей мере одного, хотя не спешил обнаруживать ни себя, ни свою осведомлённость. Мне оставалось только идти к Генке, уповая на то, что умники не станут менять своего предводителя на какого-то трофейщика, но я ещё дождался подтверждения от Тотигая.

— Похоже, Феликс не врёт, Элф, — сказал он. — Очкарик говорит, что они хотели прижать нас возле Геагамы и заставить отдать Книгу. Но планировали обойтись без жертв. Убивать Генку никто не собирался. Очкарик следил за ним через оптический прицел и случайно нажал на спуск. Если ему верить, так они вообще с ним давние знакомые.

Высказав сквозь зубы своё мнение о близоруких и криворуких, я вышел из укрытия и двинулся к Генке, надеясь, что больше ни у кого палец судорогой не сведёт.

Генке было ничем не помочь. После выстрела он упал лицом вниз, теперь повернулся на спину, и взгляд у него был как у человека, которому вот-вот наденут на голову мешок, а на шею — верёвку.

— Прости Элф… — прохрипел он. — Я не хотел…

Вся грудь у него была в крови, кровь сочилась между пальцами руки, которую он прижимал к ране, кровь вытекала изо рта, когда он говорил, смешиваясь со слюной и пузырясь красной пеной.

Не в моих обычаях попрекать человека, который почти в могиле, поэтому я только сказал:

— Ты молчи, Гена. Тебе лучше не напрягаться.

— Мне сейчас ничего не лучше… Кто из наших пострадал?

— Каких… — начал я и осёкся. Хотел спросить, каких «наших» он имеет в виду и кого считает за своих, но сдержался. Однако Генка всё равно понял.

— Прости… Я ведь… Я ведь не просил их нападать. Они должны были только следовать за нами на расстоянии одного перехода…

— А ты оставлял бы им послания на привалах, — закончил я.

Может, и не стоит останавливать человека, который хочет покаяться, да только очень уж тяжело было смотреть, как он давит из себя слово за словом вместе с кровью. Догадайся я раньше, что означает его приписка в письме к Феликсу, он бы сейчас здесь не лежал. То есть лежал бы, но не здесь, и не со смертельным ранением, а всего лишь с разбитой мордой, да и не лежал бы уже — оклемался. Это нелепое, ни к селу ни к городу упоминание о давнем споре с Феликсом на счёт золота, — мне следовало сразу скумекать, что не было никакого спора между ними много лет назад, что Генка специально написал так, чтобы Феликс насторожился и захотел перевернуть пару камней у Каблука Туфельки, отыскивая записку; ну и себе, для прикрытия, оправдаться, зачем он станет шарашиться у скал, когда все отдыхают. Он ведь сообразил, что я проверю блокноты по дороге.

— Я боялся, что Книга пропадёт, если с нами что-то случится, — с трудом выговорил Генка. — Так не должно быть. Технологии Надзирателей могут перевернуть наш мир, понимаешь? Если ими овладеть… Обещай мне, что не оставишь корабль только себе, если найдёшь его. А хочешь, то и себе оставь, сам распоряжайся, только используй на общее благо! Хорошо?

— Обещаю.

Генка бросил на меня взгляд, в котором смешались сомнение, надежда, чувство вины и ещё что-то.

— Я просил Феликса только следовать за нами… — прохрипел он. — Чтобы в случае чего…

— Да ты успокойся, Ген, — сказал я. — Верю я тебе, верю. Ты как лучше хотел. Да и умники вот сейчас хотели как лучше сделать, и кто знает, может, действительно так лучше было бы…

Я ещё продолжал говорить, когда сообразил, что утешаю покойника. Ждан умер. Я поднялся с корточек. Очень медленно. И не оттого, что боялся ещё одной пули, выпущенной по ошибке.

— Он мёртв, — сказал я громко, чтоб все услышали. — Мы можем ещё пострелять, но лучше кончить дело миром. Слышишь, Феликс? Вас больше, и доверять вам у нас оснований нет, так что предлагаю такой вариант: вы разделитесь. Ты и человек, застреливший Генку, — вы пойдёте с нами и похороните Ждана за внутренней стеной. Остальные останутся здесь. Сами понимаете, оставшимся лучше не хитрить, а просто ждать, когда вы вернётесь. Потом можете попытаться догнать нас и вообще делать что угодно.

— Где гарантия, что вы не захотите похоронить нас вместе с Геннадием? — спросил Феликс.

— Нет такой гарантии, дружок. Зато у тебя есть наивернейшая гарантия, что вы двое станете первыми трупами в перестрелке, если она начнётся сейчас. Тебя убьёт Бобел, очкарику свернёт шею кербер. Меня тоже убьют, но вам моя смерть не поможет. Давайте, решайте. Если есть предложения получше — вносите. Нам нужно как-то разойтись отсюда.

Феликс думал недолго.

— Согласен, — сказал он. — Ты согласен, Матвей?

— Да, — отозвался заложник Тотигая.

— Оставьте свои стволы там, где находитесь, и давайте сюда, — сказал я.

Я забрал Генкино оружие, развязал его рюкзак, и, достав одеяло, расстелил его на земле. Подошедшие Феликс и Матвей положили на него тело.

Феликс хмуро глядел, как я поднял свой рюкзак, брошенный второпях на площади. Он знал, что Книга находится там.

— Если хотите слышать моё мнение, то вы не имеете никакого права единолично владеть такой вещью, — сказал он.

— Я давно убедился, что почти каждый встречный лучше меня знает, на что я имею право, а на что нет, — ответил я. — И с тех пор, как у меня появилось что-то, что я мог назвать своим, не меньше сотни человек пытались тем или иным способом избавить меня от моего имущества, — а ведь лет мне не так много.

— Вы просто не понимаете, что попало к вам в руки, — презрительно сказал Феликс.

— Куда уж мне. И, конечно, вы и только вы способны найти наилучшее применение Книге. Думаю, мне придётся услышать это ещё не раз, и от самых разных людей, если только протяну достаточно долго… Хватит разговоров. Берите тело — и вперёд. Я пойду за вами.

— А ваши друзья?

— Мои друзья проследят за тем, чтобы за нами не последовали ваши друзья. Но одного я всё же заберу.

С этими словами я подобрал арбалет Орекса и направился к тому месту, где оставил Коу. Её там не оказалось. Я дважды громко позвал её, а когда она не откликнулась, осмотрел землю вокруг. В городе всё было покрыто слоем трухи, и даже невесомая фея из сказки не смогла бы пройти здесь не наследив.

Отпечатки ботинок Коу вели к развалинам одного из домов, где у стены аккуратно стояли сами ботинки. Дальше девушка пошла босиком, временами опускаясь на четвереньки. При виде следов от ладоней на трухе у меня неприятно защемило сердце. Неужели ушла совсем? Наверное, да. Испугалась стрельбы, вспомнила приобретённые в Бродяжьем лесу привычки и ушла. Где-то здесь, поди, и одежда валяется. Вот ведь незадача! Сроду бы не подумал, что пожалею об этой глупенькой надоеде, но действительно жалко, что ни говори. Привык уже.

Я собрался войти в развалины, ещё надеясь обнаружить беглянку, когда сверху послышался голос:

— Не скрывайся совсем, командир. Двое наших стоят на виду, и если ты попробуешь спрятаться, мы будем считать это нарушением договора.

Я отошёл назад, подальше от стены, желая рассмотреть, кто там говорит, да и слова умника нельзя было не признать справедливыми. Он лежал перед большим проломом в стене, на полу второго уровня ибогальского дома, и мне были видны только часть головы, плечо, да ствол автомата, из которого он в меня целился. Зато я хорошо разглядел Коу, стоявшую над ним чуть сзади с пистолетом в руке.

Машинально ощупав кобуру, я убедился, что мой собственный на месте, — подумал было, что Коу невзначай вытащила его поиграть, когда мы ругались с Генкой. Но нет, она сделала нечто худшее: пробралась в здание, подкралась к умнику и спёрла его пистолет, — да так, что он ничего не заметил, слишком занятый наблюдением за мной.

— Не шевелись, приятель, — сказал я ему, про себя молясь Предвечному Нуку, чтобы Коу позабыла мои уроки относительно того, как снимать оружие с предохранителя. — Прошу тебя, не дёргайся, иначе мы оба можем умереть. Весь наш чёртов договор пойдёт насмарку.

— Да я-то не дёргаюсь, что и тебе советую, — ответил умник. — А что такое? Какие ещё новости?

— Самые плохие.

Надежда на забывчивость Коу была слаба: она всё схватывала налету и сейчас стояла в небрежно-расслабленной позе опытного стрелка, уверенно целясь умнику в затылок. И если он имел привычку держать патрон в стволе, как это делают все нормальные люди… Я невольно втянул голову в плечи, но тут Коу меня заметила, радостно заулыбалась и помахала пистолетом.

— Слезай оттуда! — приказал я ей. — Немедленно слезай!

— Это ещё зачем? — удивился умник.

— А ты лежи, я не тебе говорю.

Коу секунду помедлила, но всё же послушалась и начала бесшумно отступать вглубь здания, прочь от пролома. Вскоре она уже стояла рядом со мной, держа в одной руке ботинки, а в другой — свой трофей.

— Пис-то-лет! — похвалилась она, тыкая мне стволом под рёбра.

— Мать твою за ногу! — облегчённо прошипел я, отбирая у неё пушку. — Ты что вытворяешь, дурёха безмозглая? Тебе где сказали сидеть?

Коу обиженно надулась, присела на кучу гнилушек и стала натягивать обувь. Я наклонился и помог ей завязать шнурки.

Парень наверху так ничего и не понял, а задерживаться для объяснений было бы некстати. В любую секунду могли сдать нервы у одного из ребят Феликса или у Орекса; за Бобела я не беспокоился по причине отсутствия у него нервов. Поотстав от тронувшейся в путь похоронной процессии умников, я вполголоса ругал Коу всю дорогу до внутренней стены, но возвращать пистолет посчитал излишним. Теперь пришлось бы отдать его Феликсу, которому я по-прежнему не доверял. Да и вообще — чего ради? Коу разжилась оружием в тот момент, когда было ещё неизвестно, станут ли умники соблюдать договор; следовательно, мы могли считать его законной добычей.

И Феликс, и очкарик — оба носили на поясе топорики и сапёрные лопатки, которыми пользовались при своих исследованиях в городе. Так что могилу они выкопали быстро, выбрав для неё место между стеной и зарослями одичавших ибогальских садов. Очкарик всё вздыхал, а когда мы опустили тело Генки в могилу, хотел что-то сказать, но передумал и махнул рукой. Видно, он себя чувствовал здорово виноватым за свой случайный выстрел, но меня это не касалось.

— Нам пора, — сказал я Феликсу, — солнце уже на закате. Зароете без нас, чего там. Он был моим другом, но теперь здесь лежит всего лишь труп, который скоро протухнет… Хотя, если честно, даже не знаю, был ли он мне настоящим другом… В общем, неплохим парнем он был. Пусть покоится с миром.

— Я рад, что вы не собираетесь мстить, — ответил Феликс.

— Смерть вашего Матвея не принесёт нам никакой пользы, — прервал я его, покосившись на очкарика. — Но ему лучше научиться аккуратнее обращаться с оружием. Когда следишь за людьми через оптический прицел, не стоит держать палец на спусковом крючке.

— Это был несчастный случай, — сказал Феликс. — Всего лишь несчастный случай.

— Однако засада на нас несчастным случаем не была, поэтому на будущее советую держаться от нас подальше, — предупредил я. — Не буду обманывать вас, уверяя, что мы расстаёмся друзьями. Адьюс, мучачос.

Я подтолкнул Коу, засмотревшуюся на очки Матвея, и мы направились прочь от стены. Когда деревья скрыли нас от умников, из леса справа от дороги вышел Тотигай, фыркнул в нашу сторону и вновь скрылся в зарослях слева. Вскоре к нам присоединился Бобел, а немного позже — Орекс.

— Умники не попытались следовать за вами в городе, — сказал Бобел. — Ни один из них не тронулся с места.

— Я видел, как Коу проделала шутку с пистолетом, — добавил нукуман. — Всё от начала до конца. Она молодец! Если ей привить должное отношение к яйцеголовым, то со временем она займёт почётное место в рядах воинов Бога, как этого удостаивались многие женщины моего народа!

Коу довольно улыбнулась, поправила лежавший на плече арбалет и посмотрела на меня с вызовом. Я в ответ скорчил ей рожицу. Девушка засмеялась — совсем так, как смеются дети, — весело и беззаботно.

Мы шли в сторону внешней стены до самой темноты, и ещё долго — в темноте, увеличивая разрыв между нами и командой Феликса на случай погони. Тотигай догнал нас, когда мы становились на привал, через пару часов после полуночи.

— Могильщики не успели соединиться со своими вечером и заночевали в одном из домов по дороге к центру, — сообщил он. — Я крутился возле них, но планов на будущее они не обсуждали. По-моему, Феликс понял, что один из нас следит за ними. Хотя меня он не засёк, ручаюсь.

— Он не был бы начальником, будь он дураком, — ответил я. — Надеюсь, у него хватит ума понять, что не стоит связываться в открытую с теми, кого не удалось взять из засады.

На самом деле я не считал, что умники так легко откажутся от стремления перевести Книгу из частной собственности в общественную. Не тот Феликс человек. Общался я с ним недолго, но когда слишком многое в твоей жизни зависит от умения правильно оценить ситуацию, учишься быстро разбираться в людях.

Бобел в эту ночь никак не мог успокоиться, всё вставал со своего места и обходил лагерь по большому кругу. Что-то тревожило его, а что — я не мог понять. К утру засуетился Орекс. Я только что его сменил, он недолго поворочался под своим одеялом, а потом поднялся и стал смотреть в предрассветный сумрак — в ту сторону, куда нам предстояло идти. В ответ на мой вопрос он буркнул, что ему просто не спится. На рассвете эту странную эстафету тревоги принял Тотигай — он проснулся злым, дёрганным, и ушёл в разведку намного раньше обычного. Я нетерпеливо ждал его возвращения, а он всё не шёл; мы успели позавтракать, а его всё не было; он появился лишь тогда, когда рассеялся туман, а солнце стояло уже высоко.

— Впереди яйцеголовые, Элф, — сказал кербер, садясь на землю возле меня и энергично почёсывая за ухом задней лапой. — Их восемь. Четверо на кентаврах и четверо пешие. Стоят у тропы примерно на полдороге между нами и внешней стеной.

— Откуда их дьявол принёс, хотелось бы знать, — проворчал я. Потом поинтересовался, избегая смотреть в сторону Орекса: — Ты выяснил, с какой стороны нам лучше их обойти?

— По лесу — с любой, — ответил Тотигай. — Но яйцеголовые явно поджидают кого-то. И с ними двое пленных. Один человек и один нукуман. Так что разойтись с ними не получится.

Ну, при таком раскладе, конечно, не получится. Мало того, что я сам никогда не оставил бы человека в лапах яйцеголовых, когда освободить его по силам, — Орекс скорее передушит нас всех, чем позволит бросить на произвол судьбы своего сородича. И надо узнать, кого ибогалы там ждут и откуда. Своих ведь ждут… Меньше всего нам улыбалось оказаться запертыми в пределах внешней стены города между большим отрядом яйцеголовых и умниками Феликса.

— Когда мы их атакуем, брат мой? — нетерпеливо спросил Орекс.

— Не так быстро, как тебе хотелось бы, — ответил я. — Один из выродков нам нужен непременно живым. И меньше всего мне хочется видеть перед собой труп доблестного нукуманского князя в конце операции, понял? Тотигай там всё разузнал. Он и разведёт нас по местам. Начинаем по его сигналу, поскольку именно он попытается взять пленного. Да, Тотигай?

Кербер мрачно кивнул:

— Они расположили свой лагерь просто отвратительно.

— Тем хуже для них и лучше для нас.

— Но всё равно, Элф, пока я там торчал, ни один из них не отходил далеко. Даже кентавры пасутся вместе.

— Тогда надо лишить их кентавров и оттеснить в лес.

Я повернулся к Коу. Ужасно не хотелось оставлять её одну не привязанной к дереву, ибо на её благоразумие после случая в городе я не надеялся. Но не привязывать же в самом деле? Вдруг мы все погибнем и некому будет за ней вернуться. Удача в бою переменчива, а наших противников было двенадцать, считая с кентаврами.

— Ты останешься здесь, — сказал я девушке. Она, почувствовав серьёзность положения, послушно кивнула. — Ты будешь сидеть здесь, что бы ни случилось. А если ослушаешься, я… я надеру тебе задницу, поняла?!? Я это сделаю — клянусь арбалетом Орекса, пулемётом Бобела и молочными когтями Тотигая!.. Твой главный заступник помер, и я с удовольствием перейду на негуманные методы воспитания.

Глава 23

Бой был молниеносным. Я и Орекс выстрелили по двум яйцеголовым, убив обоих наповал; следом нукуман убил ещё одного, а я тяжело ранил другого. Бобел открыл огонь по пасшимся чуть в стороне кентаврам, и они полегли прежде, чем кто-то из них успел схватиться за лук и выпустить хоть одну стрелу. Тотигай был прав: ибогалы расположили свой лагерь просто отвратительно.

Оставшиеся в живых яйцеголовые, вместо того, чтобы рассредоточиться, сгрудились вокруг привязанных к дереву пленных, рассчитывая, что мы прекратим стрелять. Соплеменник Орекса вскочил, натягивая удерживающую его верёвку, и выкрикнул, пытаясь заглушить выстрелы:

— Убейте их, братья, убейте, кем бы вы ни были! Пусть мы погибнем, но и они тоже!

Не имея возможности пользоваться скрученными за спиной руками, он изогнулся и вцепился зубами в шею яйцеголового, стоявшего прямо перед ним. Ибогал взвыл от боли и неожиданности, опустил разрядник, левой рукой выхватил из ножен кинжал и ударил пленника в живот. Нукуман свалился, и Бобел сразу же принялся палить по оставшимся на ногах, так как там уже не попал бы под пули никто из тех, кого мы могли назвать своими: второй пленник, не разделяя энтузиазма своего товарища по несчастью, в схватке участия не принимал, скорченным комком лёжа у корней дерева.

Двое чудом уцелевших ибогалов опрометью бросились в лес, и после недолгого преследования нам удалось убить одного и взять в плен второго — как раз помеченного нукуманом ублюдка. Я отобрал у него разрядник как раз вовремя: настигший ибогала Тотигай уже примеривался перекусить ему руку, тем самым обезоруживая врага без утомительного расстёгивания зажимов.

— Спокойнее, спокойнее, — сказал я. — Не нужно чтобы он истёк кровью прежде, чем мы его допросим.

Тотигай уставился на меня бешеными глазами, скаля клыки и тяжело дыша. Осознав, что правда на моей стороне, он отошёл в сторону, по пути полоснув когтями по стволу ближайшего дерева, сел и начал вылизывать шкуру на боку, опалённую слишком близко прошедшим разрядом.

Подошёл Орекс. Он встал перед ибогалом широко расставив ноги, опираясь на свою длинную винтовку точно на посох.

— Как тебя зовут, существо? — спросил он тоном, не предвещавшим нашему пленнику ничего хорошего.

Яйцеголовый медленно поднял голову и взглянул на нукумана с такой ненавистью, что она могла бы расплавить гружёный металлоломом железнодорожный вагон. У него было по-человечески красивое лицо, которое портило только змеиное выражение, характерное для всей расы и обусловленное формой черепа.

— Не хочешь говорить, — вздохнул нукуман. — А ведь придётся. Вставай, существо! Нам некогда — нужно позаботиться о воине Бога, которого ты ранил, и о том достойном человеке, который был вместе с ним.

Ибогал не пошевелился. Он лишь отвёл взгляд от Орекса, чтобы окатить ещё одной порцией немой злобы меня. Тотигай подошёл сзади и яростно зарычал, горячо дохнув пленнику в затылок, который оказался почти целиком в его пасти. Яйцеголовый медленно поднялся, держась рукой за укушенную шею.

— Вот так лучше, — одобрил Орекс. — Иди и радуйся возможности насладиться последними шагами по этой земле. Тебе их осталось сделать совсем немного.

Бобел, не принимавший участие в погоне, успел перевязать раненого нукумана. «Достойный человек» по-прежнему лежал под деревом без видимых признаков жизни. Я разрезал верёвку и перевернул его на спину. Это был парнишка лет шестнадцати, и он был без сознания.

— Разобьём лагерь впереди по тропе, подальше от этого кладбища ибогальской падали, — предложил Орекс, кивнув в сторону трупов. — Мы тут управимся, а ты забери Коу.

Я отправился назад, напрямую через лес, и обнаружил девушку в точности там, где мы её оставили. Видно, в плане послушания она была не совсем безнадёжна, и я поспешил её похвалить.

— Пойдём, детка, — сказал я. — Мы убили всех злодеев, о которых тебе так много рассказывали. Один ещё жив, но это ненадолго. И нам удалось освободить человека. Надеюсь, он не окажется в том же состоянии, что и ты.

Вернувшись, я обнаружил, что паренёк пришёл в себя. Поверх одежды на нём был грубый плащ с капюшоном.

— Кто ты? — спросил я.

— Послушник Ордена Святого Иофама, — ответил он несмело. — Наш монастырь находится в горах, в двух днях пути отсюда.

— А кто такой Иофам? — решил я на всякий случай расширить свой кругозор. — Древний святой или современный?

— Иофам — единственный! — с горячностью воскликнул паренёк, но тут же спохватился, что я не в курсе, и сбавил тон: — Это великий пророк, посланный Иисусом в Новый мир, чтобы открыть людям тайну Проникновения!

Увидев, что сказанное не произвело на меня ожидаемого действия, он хотел ещё что-то добавить, но я его остановил:

— Не стоит, малыш. Я был лично знаком с Иисусом, Магометом, двумя Буддами и другими замечательными людьми. Не знаю, сколько было правды в их рассказах о самих себе, одно могу сказать — все они плохо кончили. Как тебя зовут?

— Соломон.

— Хорошо. Скажи, Сол: те яйцеголовые, что держали вас в плену, — они говорили меж собой о своих планах? Ты знаешь их язык?

— Нам запрещено изучать наречие приспешников сатаны, — ответил он.

Из ответа следовало, что его клан не считает ибогалов нашими братьями, и это уже обнадёживало. Когда Орекс начнёт пытку, истерик не будет. Я подошёл к нукуману и спросил:

— Что нашли у мёртвых?

— Ничего интересного, — сказал Орекс. — Их кентавры носили клеймо рода Хассиры, и все убитые принадлежат к разным ветвям того же рода.

— А кто предводитель?

— Этот, — уверенно кивнул Орекс в сторону яйцеголового. — И он у меня заговорит, клянусь Обручем.

— Будь добр, отойди с ним подальше. Я не хочу, чтобы Коу всё видела. И сам не горю желанием видеть.

— А я бы с удовольствием посмотрел, — кровожадно заявил Тотигай.

— Никто не мешает тебе, но тогда в дозор придётся идти Бобелу. А он всё-таки слышит и видит похуже тебя. И ты не можешь ухаживать за раненым, как он.

— Да нет, я ничего, — ответил кербер. — Просто весь род Хассиры состоит из отборных подонков. Настоящие яйцеголовые среди яйцеголовых. Жаль, что не увижу, как одного из них заставят прославлять Предвечного Нука.

— Зато услышишь, — утешил я его.

Тотигай повернулся и пошёл прочь.

Орекс увёл пленника в лес и обосновался в сотне шагов от нас; Бобел устроился так, чтобы видеть обе стоянки. Все оказались заняты, поработать поваром и официантом пришлось мне. Кроме галет у нас ничего не имелось, поэтому первая часть моих обязанностей свелась к нулю, а вторая потребовала немногих усилий. Время отняли только поиски Тотигая, на которые я отправился, пообедав сам. Он спрятался так хорошо, что я еле его обнаружил.

Возвратившись, я занялся осмотром трофеев. Нам в руки попало четырнадцать разрядников и столько же лучевых трубок и мечей кроме тех, что были у мёртвых яйцеголовых, — большую часть своего отряда они потеряли до встречи с нами в стычке с кем-то ещё. Соломон не мог просветить нас на сей счёт, так как стычка произошла до его пленения. Раненый нукуман потерял сознание и бредил. Оставалось ждать результатов от Орекса. Такую гору оружия мы взять с собой не могли, а бросать было жалко, но мне показалось, что я придумал выход. Отозвав Соломона в сторонку, я расспросил его о местоположении монастыря и сказал:

— Слушай, Сол. Нам все эти разрядники с мечами не нужны, а вам могли бы пригодиться. Вашим людям позволено использовать оружие?

Не поинтересоваться я не мог. Среди верунов попадались всякие, и некоторые в жизни не взяли бы в руки автомат или винтовку. Другим их правила запрещали использовать любые вещи яйцеголовых.

— Нам не только позволено, но и вменяется в обязанность использовать оружие против всех врагов Иисуса и святого Иофама, — твёрдо ответил мальчик.

Что ж, неплохая вера, оставалось лишь выяснить, кто имел несчастье враждовать против высочайших покровителей монастыря.

— Как вы относитесь к неверующим? — спросил я.

— Мы обязаны обращать их к истине Христовой! — тут же загорелся Соломон. — Мы отправляем словесных гонцов на все стороны света с проповедью, и я один из них! Ты хочешь услышать о Христе и святом Иофаме? Я расскажу тебе!..

— …несколько позже, — твёрдо закончил я за него, успокоенный тем, что меня собираются обратить и принять в лоно используя только силу слов. — А как вы относитесь к нукуманам? — задал я следующий вопрос.

Соломон замялся.

— Вообще-то, они не принадлежат к богоизбранным, — признался он наконец, внимательно следя за выражением моего лица. Однако врать не захотел, хоть и считал, что я могу остаться недовольным, — ведь с нами был Орекс.

— Но вы не воюете с ними? — уточнил я.

— Нет, — сказал он. — Мы не враждуем с врагами наших врагов. Святой Иофам сказал…

— Вижу, что у него ко многим вещам правильный подход, — перебил я. — А он ещё жив, этот славный пророк, или уже умер?

— Иофам будет жить всегда! — воскликнул Соломон. — Иисус даровал ему жизнь вечную, как Бог Отец даровал её самому Иисусу!

— Подожди, подожди — пусть он живёт сколько угодно, я же не спорю. Я что хотел узнать — Иофам сейчас здесь, в Новом мире, или он уже это… того… вознёсся на небо? — спросил я, призвав на помощь все свои религиозные познания.

Соломон перекрестился ладонью, почему-то сконфузился и отвёл глаза в сторону, из чего я заключил, что Иофам, во-первых, скорее мёртв, чем жив, а во-вторых, даже в понимании прямых последователей пророка, с его кончиной было не всё чисто.

— Иофам вознёсся, — сказал мальчик после недолгого молчания.

Да приветствует его Предвечный Нук, подумал я с облегчением. Дело упрощалось. Иметь дело с преемниками пророков обычно проще, чем с ними самими.

— Но Иофам обещал вернуться, — несмело добавил Соломон. — В тот час, когда на Новый мир падёт тьма, он сойдёт к нам, чтобы ввести всех верных в рай, к подножию трона Иисуса и Бога-отца.

Конечно, подумал я. Они все обещают вернуться, да только никогда не возвращаются.

— А кто сейчас… этот… игумен монастыря?

— Магистр, — поправил Сол. — Иофам назначил преподобного Иеремию Великим магистром Ордена перед тем, как уйти. Преподобный Иеремия всегда сопровождал Иофама при его восхождениях на гору Синай для принесения жертв в день нового месяца…

Насколько я помнил, гора Синай находилась далеко от здешних мест, но что мешало насельникам монастыря назвать так любую подходящую гору? Судя по тому, что я успел узнать о порядках и обычаях в Ордене, у пророка Иофама в голове был винегрет из нескольких христианских вероучений с приправой ветхозаветных традиций и его личных взглядов. Обычное дело. Католики, православные и протестанты Проникновение тоже пережили, но находились теперь в меньшинстве по отношению к расплодившимся сектам и секточкам.

— …Однажды преподобный Иеремия возвратился с Синая один, — продолжал Сол, — и сказал, что милостью Божией и волей святого Иофама он рукоположен в магистры. Иофам же вознёсся на небо в сиянии святости…

Дальше он мог бы и не продолжать, поскольку из вышесказанного следовало не более двух вариантов вознесения. Или старик Иофам самостоятельно дал дуба во время очередного восхождения на Синай, или предстать перед престолом Иисуса ему помог Иеремия, стукнув беднягу булыжником по голове.

— Знаешь, Сол, — сказал я, — мы могли бы отдать вам почти всё оружие, захваченное сегодня у яйцеголовых, если вы согласитесь приютить и выходить раненого нукумана.

— Страдальца Орден возьмёт на попечение без вознаграждения, — твёрдо ответил Соломон. — Но за оружие мы будем благодарны. Магистр говорит, что гром сегодняшних выстрелов — это эхо мирных гимнов будущего.

Иеремия, заочное знакомство с которым я мог считать состоявшимся, всё больше мне нравился. По словам Сола, он держал в монастыре железную дисциплину, чему способствовали его личные качества вкупе с хитроумием, помогавшим периодически организовывать мелкие и крупные чудеса. Сол сказал, что магистр может читать мысли, видеть на расстоянии, лечить больных без всяких лекарств и предсказывать будущее. С образованием, видно, тоже было неплохо, поскольку Сол говорил хотя и чудно, однако складно, а воспитывался он уже при Иеремии.

Однако мальчишка наотрез отказался провести нас к монастырю.

— Нам запрещено приводить в обитель посторонних, — сказал он с подавленным видом. — Вы все — мои благодетели, даже тот отверженный Богом додхарец, который сейчас пытается силой получить у выжившего слуги сатаны его знания. Но и вас я не могу провести в монастырь, не нарушая обетов. Я должен пойти один, передать вашу просьбу Великому магистру, и тогда он вышлет проводника вам навстречу.

Я не стал спрашивать, зачем требуется сообщать что-то человеку, который видит на расстоянии, знает будущее, и, по логике вещей, должен заранее проведать о нашем приближении. Сола это только смутило бы. Вместо этого я сказал:

— Нукуман может умереть, пока мы станем соблюдать все правила. Не лучше ли немного их нарушить? Ведь мы уже примерно знаем, где монастырь, и можем туда попасть.

— Вы не пройдёте, — уверенно сказал мальчик. — Сам Господь охраняет подступы к нашей обители. Но ведь мы и не задержимся! Вы пойдёте с раненым, а я опережу вас и пойду гораздо быстрее. Если нужно, я побегу.

Он так горел желанием помочь и говорил с такой искренностью, что я ему поверил.

— Может, вам совсем немного придётся подождать у Серого Столпа, пока прибудет проводник, — заключил Сол. — Я буду просить Великого магистра, чтобы он послал меня! И тогда, свободный от обета, я вас проведу!

По молодости лет парнишка не задумывался о том, что до монастыря он может и не дойти. К сожалению, пребывание в плену его немногому научило. Об этом я ему и сказал, присовокупив, что в случае его невозвращения мы будем-таки вынуждены заявиться в обитель без предварительного разрешения Иеремии.

— Я уверен, что дойду, ибо Господь сохранит меня для благого дела, — ответил Соломон. — А без проводника вы не сможете перейти Границу. Там есть только один, очень узкий проход.

Только тут я и понял, в чём дело. Серым Столпом парень называл вовсе не скалу Геленакс на севере за городом, как я подумал вначале, а скалу Кенсе, которую люди прозвали Табуреткой Дьявола. Однако я никогда не слышал ни о каких тропах на соседнюю Старую территорию рядом с ней. Считалось, что к востоку от Геленакса Граница непроходима до самой пустыни Кайрори. Она разделяла Землю и Додхар довольно далеко от Табуретки, но прямо напротив неё выдавалась на додхарскую сторону пузом, образуя с противоположной стороны мешок.

Так вот где они обосновались, подумал я. Закрыться непроходимой Границей с трёх сторон не всякая община отважится, это всё равно что в ловушке жить, но то же самое место становится чертовски привлекательным, раз оттуда есть выход на Додхар. И секрет потайной тропы монахи будут оберегать ревниво, ибо одновременно с его раскрытием придёт конец и безопасности этой вооружённой шайки праведников.

— Давай за дело, Сол, — сказал я. — Мы спрячем оружие здесь, а потом вы пошлёте за ним своих людей.

Соломон сбегал к бывшему лагерю яйцеголовых, вернувшись оттуда с шестью ибогальскими плащами, снятыми с убитых. Завернув в них девятнадцать из двадцати двух попавших к нам разрядников, а также все мечи и лучевые трубки, мы зарыли увесистые свёртки неподалёку от приметного дерева. Хоронить клады под додхарскими деревьями одно удовольствие, поскольку их корни растут в основном вглубь, а не в стороны, и всё же пришлось повозиться. Яма требовалась большая, работать же приходилось змеевидными ибогальскими кинжалами. У меня нет привычки таскать с собой сапёрную лопатку. К чему она, если намного проще поставить на земляные работы Тотигая? Но сейчас он охранял наш покой, и отвлекать его ради рытья канав мне не хотелось.

Один разрядник я вручил Соломону на дорогу, два оставил в придачу к той паре, что у нас уже имелась. Так, на всякий случай. Продать по дороге или просто выбросить их никогда не поздно.

Когда мы закончили, с того места, где находились Орекс и яйцеголовый, донёсся первый стон. Ибогалы, хлипкие на вид, на удивление стойкие ребята, и считают недостойным показывать хотя бы малейшую слабость перед теми, кого они считают животными.

Сол побледнел, а я сделал вид, что ничего не слышал, и предложил ему подкрепиться на дорогу.

— Невоздержанность в пище отягощает дух, — возразил он. — Она и тело делает ленивым, а мне придётся идти быстро.

Тогда я сунул ему несколько галет с собой, не пожелав и слушать, что Господь пошлёт пропитание по дороге. Оно, конечно, почти всегда так и бывает, сказал я, но лучше иметь запас на случай, если у Всевышнего плохое настроение, или он чем-то занят, или вдруг решит припомнить тебе совершённые ранее грехи.

— Да будет на всё воля Божия, — согласился Сол, очевидно, расценив мою настойчивость как проявление этой самой воли.

Я проводил парнишку по тропе мимо Тотигая, чтобы у того не возникло вопросов, а когда возвращался, рассказал ему о нашей с Солом договорённости.

Услышав о монастыре и его предполагаемом местонахождении, Тотигай задумался.

— Уж не та ли это община, о которой рассказывал бродяга Хехой, — не то вопросительно, не то утвердительно пробормотал он. — Кажется, во главе её стоит самый настоящий провидец.

— А кто этот Хехой? — поинтересовался я. — Ему можно доверять?

— Это тот самый кербер, чьи когти висят у меня на шее, — ответил Тотигай. — И ему можно было доверять, покуда он был жив.

— Провидец, говоришь, — протянул я. — Ну, ничего страшного. Тот парень, который командовал в монастыре во времена твоего Хехоя, теперь мертвее чем сам Хехой.

— Но нынешний главарь ведь тоже чудотворец?

— Он не главарь. Он — Великий магистр. И не путай человеческую действительность со своими керберскими суевериями. Это ты можешь считать, что убив на Брачных боях соперника и пообедав им, наследуешь его силу. Но в то, что Иеремия унаследовал дар Иофама, я верю не больше, чем в то, что он мог повесить когти бывшего настоятеля себе на шею.

— Я не помню, как звали того, о ком рассказывал Хехой, — признался Тотигай. — Но он говорил, что всем в монастыре заправлял созерцатель.

— Вот уж брехня! — возмутился я. — Созерцатели не становятся во главе общин. Они вообще сторонятся любых общих предприятий — с людьми ли, с нукуманами…

— Это был чёрный созерцатель, — упорствовал Тотигай. — Не такой, как остальные.

— Ладно, посмотрим, — не стал спорить я. — Нам нужно помочь раненому. Вылечить его мы не можем; сидеть возле него и ждать, пока выздоровеет сам, тоже не можем, а если потащим с собой слишком далеко, он долго не протянет.

Пока я отсутствовал, Коу пробралась к Бобелу, чтобы было не так скучно. Однако оттуда открывался вид на экзекуцию, которую устроил яйцеголовому Орекс. Вернувшись, я застал её уже на прежнем месте, с вытянувшимся личиком и вытаращенными глазами. Она вцепилась в меня и больше не отходила ни на шаг. Я постарался её утешить как мог, и Коу вроде отвлеклась и ожила, но всё равно вздрагивала всякий раз, когда до нас доносился очередной стон ибогала. Сам я Орекса навещать не спешил. Тот, кто однажды ознакомился с методикой дознания по-нукумански, ни за что не захочет по доброй воле освежать воспоминания и присутствовать на допросе вторично, пусть и в качестве свидетеля. Стоны становились всё громче, Коу дрожала всё сильнее, и в конце концов я увёл её из лагеря, предложив попроведать Тотигая. Но стоило нам до него добраться, как со стоянки донёсся такой душераздирающий вопль, что Коу подпрыгнула на месте и стала цепляться то за меня, то за кербера, истерически всхлипывая. Тотигай неодобрительно посмотрел в мою сторону, словно никто как я был единственным виновником её испуга, сложившейся ситуации, упорства пленника, настойчивости Орекса и изобретателем нукуманских пыток заодно.

— Что толку мне торчать здесь, когда он так воет? — спросил кербер. — Его услышит любой, оказавшийся на расстоянии дневного перехода от лагеря, и даю слово, у него хватит соображения не маршировать сюда по тропе.

— Нужно узнать, кого здесь поджидали яйцеголовые, — сказал я.

— Не нравится мне твоя затея с раненым, — проворчал Тотигай. — Зря ты отпустил мальчишку. У нас будут неприятности с монастырём, и особенно с его руководителем. Чёрные созерцатели, они…

— Да не бывает чёрных созерцателей! — разозлился я. — Басни это! Созерцатели всегда одни и те же. Их называют так потому, что они не заняты ничем, кроме созерцания окружающего мира, а до всего остального им и дела нет! Они таким способом энергию какую-то получают, что ли… А стоит им чересчур увлечься обычными человеческими делами, как они начинают терять свои способности…

Тут мне пришлось умолкнуть, поскольку все свои познания о созерцателях я уже исчерпал. Да и что можно сказать о людях, которые ещё сами себя до конца не знают? Они появились только после Проникновения, и не скоро найдётся человек, который докопается, кто они такие.

— Ладно, пусть чёрных созерцателей не бывает, — согласился Тотигай. — Но если мы всё же встретимся с одним из них, то нам не поздоровится.

В сердцах плюнув, я достал кисет и свернул самокрутку. Коу сунулась чуть не к самому угольку, втянула носом струйку табачного дыма и вытаращила глаза, когда он попал ей глубоко в ноздри, а потом и в лёгкие. Сначала она чихнула, потом закашлялась, потом стала чихать и кашлять одновременно. По лицу потекли слёзы.

— Сама виновата, — сказал я. — Не суйся куда не просят.

Прочихавшись, Коу вытерла мордашку и взглянула на меня с такой обидой, точно я ей специально подстроил пакость. Ну всё, кругом виноват.

Сзади послышались шаги, и к нам подошёл Орекс. Выглядел он таким спокойным и невозмутимым, словно окончил самое обычное дело — винтовку почистил или ещё что-то.

— Одним сыном нечистого стало меньше, и жаль, что лишь одним, — сказал он. — Как горько, что моя вера запрещает ненавидеть врагов после их смерти! Посему будем надеяться, что Предвечный Нук смилостивится над этим яйцеголовым и очистит с его жалкой души всю скверну, которой он запятнал себя уже одним своим появлением на свет.

— О, это для него самое главное, — сказал я. — Уверен, что именно о таких делах он и думал перед смертью… Что тебе удалось узнать?

— Немного, — ответил нукуман. — Существо звали… впрочем, какая теперь разница. Все чисторожденные родовой линии Хассиры таковы, что исчезни они завтра с поверхности планеты до единого, остальные яйцеголовые показались бы не так плохи.

Орекс умолк, не то размышляя, не то погрузившись в воспоминания. И эти размышления или воспоминания, должно быть, были не из приятных.

— Ибогалы знают, что мы ищем Колесницу, брат мой, — продолжал он. — И они истекают желчью, жаждая прекратить наш поход. Этих яйцеголовых вызвали сюда те, что гнались за нами. Но по дороге авангард рода Хассиры столкнулся с небольшим отрядом нукуманов с Огненных гор. Все мои храбрые сородичи погибли, кроме того, что лежит у нас в лагере. Мальчика ибогалы захватили случайно, и ждали здесь подхода своих основных сил. Всего род Хассиры выставил сто двадцать бойцов. Главный отряд движется вдоль Границы с запада, и там семьдесят четыре ибогала на кентаврах. С востока идут воины рода Кенголу, их больше четырёхсот. Но самый большой отряд ожидается с севера, прямо из Нового Венца Лилии. Оттуда вышло войско в тысячу бойцов, пеших и верховых. Но в основном пеших.

Тысяча!.. От удивления у меня открылся рот, и недокуренная самокрутка упала на землю, рассыпая искорки. Коу с опаской потянулась к окурку, но я шлёпнул её по руке.

— Сколько, ты сказал? — переспросил я.

— Да, брат мой, таких сил яйцеголовые не собирали со времён Нинаксийского нашествия и Великих человеческих войн, — сказал Орекс.

— Нам конец, — прозорливо заметил Тотигай. — Они зажмут нас в кольцо.

— Яйцеголовые на севере ещё далеко, — возразил Орекс. — И путь их лёгким не будет.

— Но зато род Кенголу идёт прямо нам навстречу! — Тотигай от возбуждения вскочил. — Они растянут мелкие отряды в цепь, как только подойдут ближе!

— Это лишь значит, что нам нужно найти корабль раньше, чем они так поступят, — остановил его я. — А пока между нами ещё пустыня Кайрори. Я прав, Орекс?

— Да, брат мой, — подтвердил нукуман. — Земли рода Кенголу сразу за ней.

— Какая разница, что между нами находится, — уныло сказал Тотигай. — Рано или поздно все яйцеголовые окажутся вокруг нас, потому что чуют Книгу. А ты до сих пор не знаешь, где корабль!

— Четвероногий паникёр! — прикрикнул я на него. — Ещё ни один ибогал на горизонте не появился, а у тебя уже трясётся хвост! Больше можешь не рассказывать Коу про своих славных и храбрых предков.

Продолжать поход было слишком поздно, и мы решили лечь пораньше, намереваясь выйти к указанному Соломоном месту встречи ещё ночью. Пост на тропе перенесли ближе к лагерю, и Бобел сменил на нём Тотигая. Раненый нукуман бредил. Коу всё время опасливо косилась в ту сторону, где Орекс допрашивал яйцеголового, а потом бросил его труп.

— Не смотри туда, и тебе не будет страшно, — сказал я, разворачивая девушку к себе. — Вот, поиграй лучше патронами. Пистолетные будут у тебя недоростками-ибогалами, а длинные винтовочные — это, конечно, нукуманы. Только не вздумай швырять по патронам камнями, как в прошлый раз.

В лагере царило уныние. Орекс молча точил свой и без того острый меч. Оттянуть вражеские силы на Херекуш он больше не предлагал. Да и то сказать — собранных ибогалами войск было бы многовато и для Херекуша. Где-то на юге Нинаксе находился ещё один отряд — тот самый, что отделился от яйцеголовых, уничтоженных потом Имхотепом в ущелье. И ведь поблизости могли оказаться другие яйцеголовые, о которых не знал пленный.

Сейчас меня больше всего беспокоил отряд рода Хассиры, который болтался где-то совсем рядом. Но они были на этой стороне Границы, а мы собирались на другую.

Когда пришло время ложиться, Коу забралась под одеяло, долго возилась, пыталась залезть ко мне подмышку головой, ворочалась и шмыгала носом.

— Да когда ж ты наконец угнездишься? — недовольно проворчал я. — Спи давай.

— Ты меня не бросишь? — вдруг спросила она.

Я невольно вздрогнул. До сих пор она выговаривала только отдельные слова или составляла их как придётся. Это была первая осмысленная фраза.

— Элф, ты меня не бросишь? — повторила она.

Наверное, её действительно кто-то оставил в Бродяжьем лесу. Кто-то, с кем она шла. Может, и специально завёл туда. Почему? За что?

— Нет, я тебя не брошу, — сказал я, и погладил девушку по голове, расправляя спутанные волосы. — Никогда не брошу. Обещаю.

Успокоившись, Коу моментально уснула, а я ещё долго лежал с открытыми глазами, хотя только что невыносимо хотел спать. Осторожно повернувшись, покопался в рюкзаке, достал Книгу и положил её под голову. Я уже успел убедиться, что особого смысла в таких манипуляциях нет, но мне требовалось совершить некое практическое действие, направленное к нашему общему благу.

Однако как я не пытался умаслить проклятый букварь Надзирателей, координаты корабля он не указал мне и в эту ночь. Зато я увидел нечто другое.

Книга показала мне карту той части Додхара, где мы находились. Рядом раскинулась Старая территория. Между ними, туманной белой полосой, кое-где расширявшейся, как река в разливе, вилась Граница. Вот и Табуретка Дьявола, возле которой нам предстояло дожидаться посланника Иеремии. Чуть сбоку от неё, в узком ущелье — разрыв сплошной белой полосы. Проход, тайну которого столь ревностно охраняли насельники монастыря, был там. Сразу за ущельем, на небольшом плато между гор стоял монастырь. Далеко на восток имелись ещё безопасные проходы, но они пока меня не интересовали. Моё внимание сосредоточилось на разливах белёсой речки — они показывали опасные места возле Границы, куда заходить нельзя.

Поняв это, я возликовал. Всех проходов в Границах не знал никто — ни люди, ни яйцеголовые, ни нукуманы, а уж подробных карт опасных мест возле них и вовсе не существовало.

Довольно ухмыльнувшись, я засунул Книгу обратно в рюкзак. Не-ет, мы ещё поборемся, мы ещё поиграем в кошки-мышки со всеми яйцеголовыми, сколько бы их ни прибыло сюда. С таким навигатором я мог целую вечность петлять в приграничных областях, отравляя всю радость существования любому, кто вздумает за нами последовать.

Расслабившись и вытянувшись на спине во весь рост, я прикинул план дальнейших действий, не пытаясь сдерживать злорадство. Конечно, я не живодёр, но и к христианам, которым заповедано любить всех подряд, себя не отношу. Что же касается нукуманской религии, то она, как верно заметил Орекс, требовала лишь не переносить злобу на врагов за порог смерти. И я уже был готов от души простить всех яйцеголовых, которые останутся лежать трупами по обеим сторонам нашего пути.

Глава 24

— Не нравится мне здесь, — упрямо заявил Тотигай — уже в двадцатый раз с того момента, как мы добрались до подножия Табуретки Дьявола. — Это плохое место. Здесь бродят призраки умерших, и мы наживём беды.

— Призраки керберов или какие другие? — поддел я его.

Но травить Тотигая у меня не было охоты. Бобел выглядел сумрачно. Орекс неподвижно сидел на камне, поставив свою винтовку между колен. Раненый нукуман постанывал, поминая имена духов-покровителей Огненных гор. Он приходил в себя несколько раз, пока мы шли сюда, но ему было настолько плохо, что бедняга тут же скатывался в бред.

— Что если мальчишке не поверили? — гнул своё Тотигай. — Эти монахи пришлёпнут нас здесь как мух на тарелке. Ты посмотри, Элф, отсюда и отступить некуда, если они нападут.

Позади нас возвышался крутой склон Табуретки, по которому вилась проложенная неизвестно кем тропа. За горой лежала голая, как плешь, равнина. Впереди — именно там, откуда на нас и могли напасть, — высились отдельные скалы и беспорядочные нагромождения камней.

— Зачем им на нас нападать? — спросил я, разглядывая эту первоклассную естественную крепость. — Чтобы забрать наши винтовки и разрядники? Мы посулили им гору оружия бесплатно.

— А разве им помешает остальное? Они нас оттуда перестреляют в минуту. Надо было самим засесть там! Или хотя бы выставить в скалах дозорного!

— Или я совсем дурак, или в скалах уже сидит их дозорный, — возразил я. — Начнём готовиться к драке — драку и получим. Они ведь не знают точно, зачем нам в монастырь, — из-за раненого или ещё по какой причине. В ясновиденье Иеремии, я, знаешь ли, не верю. Сейчас его посланник следит за нами, а когда убедится, что мы враждебных намерений не имеем, подойдёт.

— Нет, когда он убедится, что мы полные кретины, последует залп с той стороны, — сказал Тотигай. — Ладно, пойду залезу на Табуретку. Всадники рода Хассиры тоже где-то здесь, рядом.

— А как же призраки умерших? — поинтересовался я. — Если их проклятые души слоняются у подножия, то уж на вершине, где временами покоится зад самого дьявола, меж ними не протолкнёшься.

Враждебно посмотрев на меня через плечо, Тотигай двинулся к началу тропы. Тропа эта уходила вверх столь круто и так тесно лепилась к скалам, что лишь кербер со своими когтищами смог бы вскарабкаться по ней до конца, не слишком рискуя свалиться. Тотигай пробыл на вершине совсем недолго и быстро скатился вниз, второпях сталкивая попадавшиеся на дороге камни, а потом прыгнул и полетел. Приземлившись почти возле нас, он отчаянно замахал крыльями, притормаживая, и по инерции пробежал ещё десяток шагов.

— На равнине яйцеголовые, — сказал он. — На самом горизонте, движутся в нашу сторону.

— Они пройдут мимо, — ответил я. — Ибогалы ищут свой потерявшийся авангард. Значит, пойдут в город.

— Они могут наткнуться на наши следы, — не согласился Тотигай. — Или учуют Книгу.

— Будем надеяться, что нет.

— Элф, мы же знаем, где проход!.. Даже я по названным тобой приметам смогу его найти. Пошли сразу в монастырь, раз уж нам туда нужно!

— И как нас там встретят?.. Тс-с-с! Смотри, вот и посланник.

Человек двигался со стороны скал — одет он был в такой же балахон, что и Сол. Оружия при нём мы не разглядели. Впрочем, под его хламидой можно было упрятать авиационный пулемёт вместе с боезапасом.

Он шёл не слишком быстро и не слишком медленно — с достоинством — и внимательно нас разглядывал.

— Меня зовут Енох, — представился он, останавливаясь перед нами. — Преподобный Иеремия шлёт вам благодарность за спасение Соломона и приглашает в нашу святую обитель.

Мне Енох не понравился. Был он молод, среднего роста, с азиатскими чертами лица. Наверно, в его венах текла хорошая порция китайской или монгольской крови. А в глазах горел фанатичный огонёк — это мне и не нравилось. И почему нет оружия? Хочет убедить нас в своей миролюбивости или действительно ничего не боится — здесь, вблизи от тайной тропы и своего монастыря?

— Вы должны идти за мной след в след, не растягиваясь, — сказал монах. — Проход очень узкий, и кто свернёт в сторону, может погибнуть. Когда подойдём к Границе, я завяжу вам глаза, и вы все возьмётесь за верёвку, привязанную к моему поясу. Керберу придётся надеть на голову мешок.

Тотигай громко фыркнул, показывая, как он относится к затее с мешком, но промолчал.

Енох повернулся и пошёл обратно к скалам. Тратить слова попусту он явно не любил. Я взял Коу за руку и сделал знак своим. Орекс и Бобел подняли самодельные носилки с раненым, на которые пошли две срубленные в одичавших ибогальских садах жерди и княжеский плащ самого Орекса. Тотигай замкнул группу, держась несколько позади, чтобы лучше видеть и нас, и всё окружающее. Через некоторое время Енох оглянулся, желая проверить, насколько точно мы соблюдаем его инструкции, увидел отставшего кербера, однако ничего не сказал.

Не прошли мы и четырёх сотен шагов, как я понял, что Енох ведёт нас куда-то не туда. Проход находился слева, а он шёл прямо и, судя по всему, сворачивать не собирался.

Я напрягся, стараясь возможно точней восстановить в памяти карту, показанную мне Книгой, и вдруг явственно увидел местность, по которой мы шли, только сверху, продолжая видеть и всё вокруг. Вот она, неподвижная белая река Границы, то разливающаяся Амазонкой, то усыхающая до ручейка… Книга впервые так быстро и адекватно отозвалась на мой призыв — и очень кстати. Я не ошибся. Енох действительно шёл не туда.

Тотигай догнал нас и побежал сбоку, поглядывая на меня с выражением, которое было нельзя истолковать двояко: «Ну? Что я тебе говорил?»

Я в ответ состроил гримасу, призванную навести его на мысль не вмешиваться в происходящее.

Граница была всё ближе, мы уже чувствовали на себе её дыхание. Волосы шевелились у меня на затылке, внутренности обдавало холодом. Коу, ещё недавно озабоченная только тем, чтобы подстроиться мне в ногу, перестала улыбаться и сжимала мою ладонь всё сильней. Тотигай смотрел на меня с возрастающей тревогой. Короткая жёсткая шерсть на его загривке топорщилась, под шкурой буграми перекатывались мышцы. Непроходимая Граница как бы предупреждала нас, что к ней лучше не подходить. Она не указывала точно, где начнутся неприятности, лишь твердила и твердила на одной и той же протяжной жутковатой ноте: «Стой! Остановись! Опасно! Опасно!»

Енох остановился только тогда, когда стало опасно по-настоящему. Если Книга не обманывала, мы находились у самого берега стоячей реки смерти. Рядом возвышался кривой каменный столб, очевидно, служивший для Еноха ориентиром. Ветер и дожди так источили скалу, что было непонятно, как держится массивная верхняя часть на нижней, отделённой от неё тонкой талией.

— Здесь я завяжу вам глаза, — сказал Енох. — Осталось совсем немного.

«Это факт», — подумал я, наблюдая за его движениями.

Он распахнул плащ и достал несколько лоскутов плотной материи, а с пояса снял привязанный к нему моток верёвки. Заодно я имел возможность убедиться, что никакого оружия под плащом нет.

— Придётся вам всем обвязаться вокруг пояса, — продолжал Енох. — Кербера я возьму на поводок. И предупреждаю ещё раз: если вы хотите остаться в живых…

Решив, что дослушивать необязательно, я выпустил руку Коу и без замаха врезал ему в челюсть. Не ожидавший удара Енох выронил верёвку и мешком свалился на землю. Тотигай в тот же миг оказался рядом и занёс над ним лапу с выпущенными когтями.

— Хотим ли мы остаться в живых? — рыкнул он. — Уверяю, что не имеем ничего против!

— Зачем ты хотел всех нас убить? — спросил я.

Енох молча, с неприязнью уставился на меня.

— Слушай, — сказал я ему терпеливо. — Я разговариваю с тобой только потому, что в случае нашей смерти ты и сам непременно умер бы. Вот я и хочу знать, за что ты так ненавидишь людей, которых встретил впервые.

Енох отвернулся, и губы его задвигались, точно он шептал молитву. Потом забормотал еле слышно — точно, это была молитва.

— Бог тебе не поможет, — заверил я его. — Он почему-то нередко покровительствует тем, кто творит нехорошие дела, но этот раз не в счёт. А если хочешь играть в молчанку, я отдам тебя Орексу. Ты знаешь что-нибудь о том, как нукуманы обращаются с неразговорчивыми пленными?

Енох сбился, умолк и невольно взглянул в сторону Орекса и Бобела, которые успели опустить носилки на землю. Судя по всему, о поднятой теме монах был наслышан достаточно.

— Говори, — подбодрил я его. — У нас мало времени, а у тебя его вообще нет.

— Проклятье на ваши головы, слуги сатаны! — завопил Енох. — Господь да покарает вас! Да гореть вам в геенне огненной!..

— Всё это не исключено, — не стал спорить я. — Но если ты сию же секунду не скажешь внятно, зачем хотел нас убить, то мы поджарим тебя ещё на этом свете.

Монаха затрясло, но, как я понимал, не от страха, а от злости. Он ничего не сказал, только ощерился, крепко сжимая зубы.

— Говори же! Мы лишь попросили милосердия для раненого. Мы обещали заплатить оружием. И мы никогда не встречались с тобой раньше. Так зачем?..

— Вы не заслуживаете милосердия! — прорвало Еноха. Он дёрнулся вперёд, приподнявшись на локтях. — Вы святотатцы, вам уготованы ад и погибель! Вы не смели прикасаться к тому, что принадлежит святым! Но Бог поругаем не бывает — вам не удержать Первоевангелие в ваших нечистых руках! Великий магистр, преподобный Иеремия…

Тотигай, продолжавший стоять над монахом в угрожающей стойке, не выдержал и с рёвом опустил вниз лапу, успев втянуть когти, но всё равно чуть не содрал с Еноха скальп. Монах схватился за голову, а у меня забрезжила смутная догадка. Достав из рюкзака Книгу, я показал её Еноху.

— Ты эту штуку имел в виду, правильно?

Енох с трудом сел, уронил измазанные в крови ладони на колени, и уставился на то, что я держал в руках.

— Думай быстрее! — гаркнул я, теряя терпение.

Взяв Книгу за торчавшую из неё рукоятку, я без всякой жалости отвесил Еноху пару оплеух справа и слева, каждый раз удерживая удар ровно настолько, чтобы не расплющить ему череп. Нам срочно нужно было знать правду. В любую минуту могли появиться другие монахи. Как-то же они планировали забрать Книгу себе? И тут меня осенило. Созерцатель! Монастырём действительно командует созерцатель, иначе как бы веруны вообще узнали, что Книга у нас?.. И только созерцатель мог без вреда для себя зайти далеко в непроходимую приграничную зону после того, как мы все погибли бы.

— И увидел я Верного и Истинного… — бормотал Енох. — Имя ему — Слово Божие… Из уст его исходил обоюдоострый меч, чтобы им поражать народы… И взял он скрижали Моисеевы, и соединил их, и вложил меч уст своих между ними…

— Знаешь, меня не волнует, что наплёл тебе Иеремия для того, чтобы ты уничтожил нас ценой собственной жизни, — сказал я устало, кладя Книгу на землю рядом с рюкзаком. — Как не волнует и то, насколько ваша секта исказила Апокалипсис. Я читал его только однажды, это было давно, и должен заметить…

— Не смей повергать в прах святыню, которая покоилась на престоле Всевышнего! — заорал Енох, пытаясь вскочить и метнуться в сторону Книги.

Тотигай рванул его назад, зацепив когтями плащ. Я подобрал верёвку, проверил её прочность и передал Орексу.

— Свяжи его так хорошо, как только можешь. Первоевангелие, значит… Ну-ну. Неплохая идея, если требуется навешать лапши толпе верунов… Слушай, Енох, мы тебя свяжем и оставим здесь, предоставив суду Господа, которого ты без конца поминаешь. Непроходимые Границы ночью расширяются. Успеешь до темноты перетереть верёвку о камни — спасёшься, хотя по-хорошему следовало бы тебя пристукнуть сразу. Окажется верёвка слишком крепкой — пеняй на себя, ты сам её принёс… Что у тебя во фляге? Вода? Отлично, тебе потребуется освежиться после тяжёлой работы, если доведёшь её до конца. Да, Орекс, заткни ему пасть его же тряпками. Готово?.. А где Тотигай? Только что был здесь.

— Полез на ту скалу, — ответил Бобел. — Хочет посмотреть, где яйцеголовые.

— Не сидит без дела… А вот и он.

— Плохие новости, Элф, — сказал Тотигай, подбегая ко мне. — Ибогалы не пошли в город — свернули, скачут сюда.

— Всё, убираемся к чертям… Ну что тебе, девочка? — Коу была рядом, цеплялась за меня, всхлипывала и тянула прочь. — Да идём мы, идём…

Вот ещё с кем беда! То мы попадаем в перестрелку, то Орекс пытает пленного, то я избиваю Еноха… Ну что девчонка видит каждый день? А ведь так продлится ещё не один день. Нет, прав был покойничек Генка — плохие мы учителя для неё.

Я повёл наш отряд к потайной тропе монахов прямо по опасной зоне. Имхотеп, помнится, говорил, что яйцеголовые не могут следить за перемещениями Книги вблизи от непроходимых Границ. Хорошо, если так — тогда им придётся искать наши следы. Причём делать это по соседству с верной погибелью.

Мы были в двух шагах от прохода, когда на нас из-за валунов с воплем бросился человек. Тотигай мигом сшиб его с ног, оскалился, намереваясь вцепиться в горло, но замер в нерешительности. Я подбежал к нему. На земле лежал Сол.

— Элф, Элф! — затараторил он, хватаясь за стоявшую на его груди лапу кербера. — Я пришёл, чтобы предупредить! Вы не должны идти вместе с Енохом!

— Да, мы уже знаем, — ответил я, делая знак Тотигаю.

Оказавшись свободным, Соломон быстро сел. Дышал он тяжело, на запястьях болтались обрывки верёвок. Я наклонился и принялся срезать их ножом.

— Твои единоверцы тебя связали. За что?

— Я не верю, что вы слуги сатаны, — решительно заявил Сол. — Слуги сатаны не выручают попавших в плен, они не станут заботиться о раненых. Я так и сказал преподобному Иеремии. Но преподобный…

— Сволочь он, твой Иеремия, — сказал я без обиняков. — Я был о нём лучшего мнения, но оно круто изменилось после знакомства с Енохом. Никогда не думал, что созерцатели бывают такими, но он — настоящая сволочь. Это ж надо так людям головы дурить.

— Элф, — осторожно обратился ко мне Сол, — а у вас правда есть Первоевангелие?

Я посмотрел на его запястья, кожа с которых была содрана едва не до костей. Видно, парень немало потрудился, освобождаясь от пут, и Господь был на его стороне.

— Первоевангелия у нас нет, — ответил я. — Но есть другая вещь, которой хочет завладеть ваш магистр. Кстати, где он?

— На заставе, — сказал Соломон, и тут же пояснил: — На тропе, с той стороны Границы есть застава. Преподобный выехал туда вчера вечером. Он и сейчас там, собирается сюда. Я сам видел, когда крался мимо.

«Считает, что мы уже мертвы, — подумал я. — Тогда не такой уж он и ясновидящий. Или тоже ничего не чувствует, пока мы поблизости от Границы?»

— Сколько там всего ваших людей?

— Четверо постоянно дежурят на заставе. И ещё несколько человек выехало из монастыря с магистром. Сколько точно, я не знаю, но преподобный не любит, когда его сопровождает большая свита. Всего будет… Может восемь, может десять.

Прикинув, что хуже, — около сотни ибогалов сзади или десяток верунов впереди, я без колебаний выбрал последнее и обратился к Солу:

— Послушай, мы сейчас уйдём отсюда — все, кроме девушки. Позаботишься о раненом? — Соломон кивнул. — И за девушкой присмотри тоже. Она побывала в лесу, у бормотуна… Понимаешь, что это значит? Вижу, понимаешь. Не отпускай её никуда, а мы быстро.

У Границ есть множество препоганых свойств, способных порушить любой оптимизм. Например, через них не передаются звуки. Мало того, что ты ничего не видишь на другой стороне, так ты ещё и не слышишь ни хрена. И нельзя высунуть голову с Додхара на Землю, чтобы посмотреть, что происходит на Старой территории. Или ты ещё здесь, или уже там.

Мы рисковали нарваться на Иеремию сразу после перехода, но и он рисковал не меньше, да ещё ничего не зная об этом. Раз четверо неотлучно находились на заставе, то он не мог взять их с собой, и перевес его команды над нашей был бы минимальным. Однако мы ни с кем не столкнулись. А вот заставу увидели сразу же.

Она перегораживала единственную тропу в ущелье, склоны которого поросли редким кустарником, тонкими осинами и кривыми низкорослыми соснами. За двести шагов от заставы ещё попадались большие, скатившиеся со склонов валуны, но перед самым укреплением тянулось открытое пространство. Монахи убрали оттуда все камни, использовав их для строительства стены в рост человека с разрывом посредине. Менее чем в десяти шагах они возвели ещё одну стену, края которой не доходили до склонов ущелья, и въехать на заставу можно было только зигзагом. Через полтораста шагов дальше по тропе возвышалась подобная же конструкция, а над всем этим господствовало расположенное выше по более крутому левому склону пулемётное гнездо. Стенка, защищавшая его полукольцом, была невысокой. За ней виднелся вход в пещеру.

Всё это я рассмотрел, забравшись высоко по левому склону ущелья. Здесь почти не было укрытий, но это означало, что наблюдатели на заставе менее пристально за ним следят. Добравшись до узкой лощинки, которую промыла стекавшая с гор вода, я оказался почти у заставы, но высоко над ней, и решил, что лучшей позиции нечего искать, иначе я рискую свалиться на головы монахов. Пулемёт отсюда не было видно, зато остальное — отлично. Доползший со мной до лощинки Тотигай облизнулся и выжидающе поглядел на меня.

— Слушай, — прошептал я керберу, — тебе придётся побегать. Слетай обратно через Границу, возьми Генкин автомат и все гранаты к подствольнику. Они в моём рюкзаке. Если не справишься с завязками, попроси Сола. Отдашь автомат Орексу — пусть расстанется со своей винтовкой, от неё внизу никакого толку. Начинаете по моему выстрелу. Я присоединюсь к вам как только смогу.

Мой план был не самым худшим из тех, которые мне приходилось осуществлять. Плохо было лишь то, что я никак не успевал спуститься к заставе одновременно с тем, когда до неё добежит моя троица внизу. Вторым слабым местом плана был вражеский снайпер. Судя по тому, с каким умением и предусмотрительностью монахи расположили заставу, они просто не могли не посадить снайпера на один из склонов. На правом имелось столько удобных мест, что я даже не подумал тратить время, рассматривая их через оптику. На моём склоне таких мест было меньше, но зато я не мог их видеть.

Вскоре я заметил Тотигая — он полз на брюхе промеж камней к тому месту, где засели Бобел с Орексом. В зубах у него был зажат Генкин «калаш». Потом моё внимание отвлёк шум на заставе. Там стояли осёдланные кони, людей видно не было. Наконец по отдельным звукам, доносившимся снизу, я догадался, что на заставе идёт богослужение, и проходит оно в пещере, возле которой стоял пулемёт. Ждать пришлось долго, но вот показался высокий человек с длинными чёрными волосами, доходившими ему почти до пояса; лицо скрывали борода и усы. По тому, как уверенно он шёл и как бросился вперёд один из монахов, спеша взять под уздцы самую рослую лошадь из шести, я понял, что это и есть Иеремия. Он и пять его спутников вскочили в сёдла, но выезжать не спешили, а ведь мы должны были напасть как раз тогда, когда всадники окажутся на открытом месте. Я полагал, что моя винтовка и пулемёт Бобела сделают своё дело, не оставив в живых никого, кроме коренных, так сказать, обитателей заставы, а Орекс тем временем постарается подавить пулемётное гнездо. Но Иеремия медлил: он говорил что-то стоявшим перед всадниками двум пешим. Сколько можно прощаться?.. И тут до меня дошло, что он произносит проповедь.

Очевидно, Иеремия, как и все мелкие диктаторы, обожал звук собственного голоса. Минуты шли за минутами, а он не думал давать сигнал к выступлению. Вот пустомеля! Однако я не мог не отметить, что пулемётчика он оставил в гнезде даже несмотря на проповедь. И ещё одного пешего не было видно, что косвенно подтверждало мою догадку о снайпере.

Не имея возможности ничем развлечься, я принялся рассматривать Иеремию в оптический прицел. Может, просто его шлёпнуть? У меня уже палец чесался, но убийство командира в данной ситуации не только не шло нам на пользу, но ещё больше всё осложняло. Терпение, Элф, терпение… Я на секунду отвлёкся, чтобы несколько раз моргнуть, — глаза устали, — а когда вновь взглянул на Иеремию, то обнаружил, что он смотрит прямо на меня.

В другой ситуации я бы решил, что он случайно повернулся в мою сторону. Но сейчас был уверен, что повернулся он не случайно: Иеремия знает, где я, знает, что в него целятся, и бог его знает, что он знает ещё. Чёртов созерцатель! Недолго думая, я нажал на спуск. И чтоб мне сдохнуть, если Иеремия не угадал момент выстрела и не уклонился, дёрнув коня в сторону. Я выстрелил во второй, потом в третий раз, но достал его только с четвёртого, да и то потому, что конь под ним ясновидящим не был и не знал заранее, в какую именно сторону надо скакнуть. Пуля ударила Иеремию в плечо, но из седла его не выбила. Пешие монахи метнулись в укрытие, всадники пытались успокоить дыбившихся под ними полудиких лошадей, напуганных щелчками пуль о камни вокруг. Двое соскочили с сёдел и бросились под защиту стен. Я пустил в Иеремию пятую пулю, шестую — промах, промах! Такого со мной ещё не случалось. Снова попал я аж с восьмого раза, но не в созерцателя, а в то место, где монахи хранили взрывчатку. Бес её знает, зачем она лежала посреди открытой площадки под брезентом, — наверно, просто не успели перенести её, куда хотели. Рвануло так, что Иеремию подбросило вверх и швырнуло через стену заставы вместе с лошадью, а остальных всадников разбросало в стороны. Один из них сразу вскочил и побежал к пулемётному гнезду, резко свернув в бок, когда в гнезде взорвалась выпущенная Орексом граната.

Слишком увлечённый стрельбой по Великому магистру, я не сразу заметил, что сам нахожусь под обстрелом. Пуля ожгла мне спину, содрав кожу, и следом ещё одна ударила в скалу совсем рядом. Скатившись на дно лощины, я быстро пополз вниз, осторожно высунулся и стал осматривать противоположный склон. Краем глаза я заметил внизу Бобела и Орекса, бежавших по открытому месту к заставе; далеко их опередив, туда же мчался Тотигай. Он первым достиг прохода во внешней стене и, расправив крылья, перемахнул через внутреннюю, обрушившись сверху на одного из всадников, пытающегося поднять с земли свою лошадь.

Чужого снайпера я всё ещё не видел — зато он прекрасно видел меня. Пуля сбила ветку с чахлой сосёнки рядом; я опять нырнул в лощину, сполз вниз на три своих роста и рискнул выглянуть из-за камней, что едва не стоило мне дырки в голове. Но теперь я засёк его позицию, и позиция, надо сказать, оставляла желать лучшего, как и его меткость. Первый же мой выстрел оказался удачным, и я с облегчением перевернулся на бок, меняя почти пустой магазин на полный. Господи, как же просто воевать с обычными людьми…

Снизу неслись чьи-то вопли, автоматные очереди, рёв Тотигая; вовсю работал пулемёт Бобела. Я поспешно запрыгал вниз по склону, и был на полдороге, когда бой на заставе стал стихать, а когда спустился, всё уже закончилось. Тотигай вскочил на стену, захлопал крыльями и прошёлся по ней взад-вперёд, показывая мне, что застава наша и можно гулять где хочешь. Не останавливаясь, я полез на противоположный склон проверить снайпера. Вдруг я его только ранил, и он потерял сознание.

Действительно, я только ранил его. Но сознания он не терял. Впрочем, это не имело значения.

Моя пуля попала в оптический прицел его винтовки, прошла насквозь и влетела в голову стрелка вместе с тем, что захватила с собой по дороге. Куска черепа с правой стороны не хватало, через отверстие виднелось кровавое месиво, глаз вытек. Как монах мог оставаться жив с этим ранением, да ещё так долго, я не понимал.

— Да поразит тебя Иисус, — прошептал он. — Будь ты проклят… Будь проклят.

— Не буду, — сказал я ему. — Но твои приятели перед смертью наверняка проклинали тебя — разве можно было так меня прошляпить, когда я полз по склону от самой Границы у тебя на виду?

— Я был на богослужении. Телом был здесь, а душой — там, внизу, и молился со своими братьями. Я слушал проповедь преподобного — слушал сердцем. Тебе этого не понять, отверженный…

— Никогда. Я бы на твоём месте следил за подходами к заставе.

Не желая дальше препираться с умирающим, я подобрал его винтовку, швырнул вниз и стал спускаться. На богослужении он был! Нет, никогда не понять мне верунов… Милосерднее было бы добить беднягу, но рука не поднялась. Он и так должен был отдать концы с минуты на минуту. Может, молитву предсмертную читает, а я его прерву.

Перейдя Границу, я нашёл Сола там же, где его оставил. Коу сидела в сторонке, с любопытством поглядывая на чужого. Раненый нукуман бредил.

— Он совсем плох, — сказал Соломон. — Как жаль, что я не лекарь.

— Слушай, малыш. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Мы только что взяли вашу заставу штурмом. За нами гонится отряд яйцеголовых, и после встречи с Енохом нам больше ничего не оставалось. Погибли твои единоверцы… Поверь, нам ничего от вас не было нужно, кроме как раненого оставить. И сейчас я тебя ни о чём не прошу, кроме одного: помоги донести носилки до заставы. А дальше мы сами.

— Кто из заставных погиб? — вскинул голову Сол.

— Все. И те, кто был с Иеремией, тоже.

— А Иеремия? — спросил он, и я машинально отметил, что парнишка уже не ставит перед именем магистра слово «преподобный».

— Этот — самым первым, — ответил я.

— Не может быть! — Сол вскочил на ноги. — Этого не может быть, он бессмертен! Он говорил, что не умрёт, но вознесётся на небеса с великой славой вслед за Иофамом, когда придёт время!

— Ну, можно считать, что он и вознёсся, — сказал я.— Не скажу, что со славой, но вознесло его основательно. Если пойдёшь со мной, сам увидишь. Поможешь?

— Да. Правда, этот нукуман всё равно обречён.

— Наверное. Но мы-то должны сделать то, что должны? Бери носилки.

— Я другое хотел сказать, — поправился Сол, подходя к носилкам. — Просто надежда на его выздоровление была бы напрасной.

— А я давно уже ни на что и не надеюсь. Поднимаем…

Первым, кого мы увидели, войдя на заставу, был сидящий на конском трупе Орекс. Он прижимал обе руки к животу, между пальцами сочилась кровь.

— Вот и всё, брат мой, — сказал он, поднимая голову, когда мы с Солом опустили носилки рядом с ним. — Мне жаль, что я должен покинуть тебя в дороге, но дальше вам придётся идти без меня. А мои походы окончены. Путь пройден…

— Что за глупости, ты поправишься. А ну, покажи…

— Не стоит, Элф. Я на своём веку видел множество ран и сам получал их. Мне осталось сказать совсем немного слов… а дела уже позади. Но я умираю, как и подобает воину Бога — на поле боя. Расскажи моим сыновьям, как я погиб.

— Да, Орекс. Если мне доведётся их увидеть.

— Ты их увидишь! — Нукуман говорил с трудом, на лбу выступили крупные капли пота. — Я верю, что ты найдёшь Колесницу Надзирателей. Я верю, что ты сумеешь в неё войти. И когда ты её найдёшь… В ней заключена страшная мощь! Поклянись, что ты обратишь её против яйцеголовых и сотрёшь с лица Додхара их города, что будешь преследовать их в мехране, в горах, на Старых территориях!.. Я знаю, ты так и поступишь, но хочу услышать это от тебя. Дай клятву, мой брат, дай клятву!

— Клянусь.

— Не щади никого… пусть сердце твоё будет крепко. В кодексе стратега Абада сказано: «Трижды блажен тот, кто бросит их младенцев в огонь и развеет прах по ветру». И это правильно. Нам не жить с ними в одном мире. И никому не жить…

Осуждать Орекса за подобные предсмертные желания я не мог. Правда нукуманов была выкована тысячелетиями смертельного противостояния с противником, примирение с которым невозможно. И всё же на душе будто стервятники нагадили. Не люблю я таких разговоров.

Тотигая давно не было на гребне стены — он вскарабкался по склону и следил за тропой в обе стороны. Нукуман на носилках застонал, приподнял голову и тут же уронил её обратно. К нам подошёл Бобел.

— Удалось разжиться на две ленты, — сказал он. — Пулемёт у них был точно такой же, как и у меня. А в пещере полно противопехотных мин и самодельной взрывчатки.

— Иеремия собирался блокировать взрывами тропы, которые мы обнаружили в горах, — несмело вмешался Соломон. — А то, что не удастся завалить, он хотел минировать.

— Что за тропы? — заинтересовался я. — Куда они ведут?

— Всех я не знаю. Одна начинается в четырёх тысячах шагов на пути к монастырю и уходит на север. А другая — прямо за этим гребнем. Она идёт вдоль Границы на восток.

— За гребнем, говоришь, — пробормотал я и обратился к Бобелу: — Возьми столько мин, сколько сможешь перетащить через гребень… — Но тут же спохватился: — Ах, нет, нам же теперь двоих нести. Не получится… Тогда вот что — сооруди вторые носилки, длинные. Положим на них Орекса и кинем несколько мин в ноги. А первые носилки потащат Сол и Коу. Проводишь нас до тропы, Сол? Или хочешь вернуться к своим?

— Вам никого не придётся нести, — прервал меня Орекс.— Не стоит тратить силы на тех, кто вскоре услышит приветствие Предвечного Нука. Может ли быть лучшее кладбище, чем поле битвы, и лучший тагот, чем сложенный из тел убитых врагов? Мы с моим братом с Огненных гор останемся здесь.

— Погоди, Орекс, погоди. Позволь нам хотя бы попытаться…

— Нет, Элф. Ты сам знаешь, что это бесполезно. Отнесите носилки с раненым в пещеру. А я… Я, надеюсь, дойду сам.

Нукуман попытался встать, продолжая держаться за развороченный пулями живот. Его лицо свело судорогой, но он не застонал. Мне пришлось его подхватить, и Орекс с трудом выпрямился.

— Вот, Элф. Это последняя дорога, которую мы пройдём вместе… Помнишь, сколько дорог мы с тобой прошли?

— Помолчал бы ты. Тяжело ведь тебе говорить.

— Молчать мне сейчас ещё тяжелее. Глупая душа никак не хочет расставаться с телом, страшась встречи со Всевышним, что обличает во мне жалкого труса и презренного греховодника. И когда, как не перед смертью, воин Бога может говорить сколько хочет, без риска прослыть пустословом?.. Ты не увидишь моей кончины, но, клянусь, ты её услышишь. О, это будет громкая кончина…

Мы вошли в пещеру.

— Сколько здесь взрывчатки, Бобел? — спросил Орекс.

— Всем хватит — и нам, и тебе, — не очень тактично ответил тот.

— Прекрасно. А теперь идите. А я, если хватит сил, ещё спою гимн Предвечному Нуку.

— Очень нужен Нуку твой гимн…

— Я знаю, что ему не нужен. Зато он нужен мне. Прощай, Элф. Прощай, Бобел. Уходите же!..

Бобел вопросительно взглянул на меня. Ну почему последнее слово всегда за мной?

— Бери мины, — сказал я ему. — Мы уходим.

Бобел оглядел запасы монахов.

— Пожалуй, я возьму всё, — решил он. — И часть взрывчатки тоже. Эти ребята хотели минировать дороги — пусть теперь сами попробуют ходить по таким… Что, Орекс? Ты против?

— Мне всё равно, — ответил нукуман. — Бери, раз вам нужнее. Оставь немного, чтобы я мог завалить вход.

— Конечно. Я всё приготовлю. Тебе останется лишь…

Я вышел не дослушав. Бобел ценит чужую жизнь ровно так же, как свою, то есть ни во что не ставит, и бывает на удивление бесчувственным.

Снаружи ко мне подошёл Сол. Парень успел подобрать автомат одного из убитых. Оружие он держал так, что я невольно напрягся, — не взбрело ли ему в голову поквитаться за единоверцев? Но Сол был подавлен, а его взгляд — грустен.

— Ты спрашивал, хочу ли я вернуться в монастырь, — сказал он. — Но мне нельзя возвращаться. То, что Иеремия умер, ничего не значит.

— Догадываюсь. Но думал, что ты захочешь пойти ещё куда-нибудь.

— Куда? — спросил Сол. — Со времени смерти моего наставника, отца Иосифа, монастырь был мне домом. Да и раньше тоже.

— Тогда ты зря ушёл. У нас совсем нет дома. А Еноха мы и так раскусили.

— Нет, не зря! — возразил Сол. — Я ведь не знал. А если б знал, то ушёл бы всё равно.

Вздохнув, я повернулся к склону, на котором прятался Тотигай, и помахал руками, подавая знак.

С начала похода мы потеряли уже троих. Имхотеп, Генка… И вот-вот умрёт Орекс. Зато к нам присоединились Коу и Соломон. Ну и замена… Если так пойдёт дальше, я скоро превращусь в воспитателя детского сада.

Бобел, на что уж здоров, нагрузился так, что ему пришлось отдать свой пулемёт Коу. Тотигай удивлённо посмотрел на его рюкзак и поинтересовался, не собирается ли он заминировать все тропы Нового мира.

Когда мы перевалили через гребень, до нас донёсся взрыв и грохот обвала. Я невольно вздрогнул.

Да что там — вздрогнул. Меня дёрнуло так, что едва винтовку не выронил, хоть и ждал этого взрыва всю дорогу от заставы.

Конечно, меня к разряду нервных людей не отнести, но слышать стук комьев земли по крышке гроба твоего друга всегда тяжело.

Тем более что сейчас это были очень большие комья. Каменные.

Глава 25

Приспешники Иеремии налетели на первую же устроенную Бобелом минную ловушку — буквально у нас на глазах. Я не ожидал, что они последуют за нами так скоро, надеясь на передышку до утра. И напрасно.

Из разговора с Солом я узнал, что со всеми своими недругами, не желающими примирения религиозными оппонентами и просто сомневающимися в его святости Иеремия разобрался очень быстро после прихода к власти. Уцелел только монах-отшельник Иосиф, приятель (сотаинник, как выразился Сол) основателя монастыря Иофама.

Справившись, почему всех значимых лиц общины звали на «и», и нет ли здесь скрытого смысла, я получил в ответ недоумённый взгляд плюс внутреннюю уверенность, что задал глупый вопрос. Многие библейские имена начинаются на «и», ответил Соломон, ведь это первая буква имени Бога — Иеговы. Парнишка попытался развить мысль, поясняя точное значение имён, однако запутался и пристыжено замолчал. Некоторое время мы оба чувствовали себя дураками, что по мнению ещё одного человека с именем на «и» — Имхотепа — являлось первым признаком мудрости, а потом я попросил Сола рассказать про его учителя Иосифа.

О, это был удивительный человек, заверил Соломон. Его даже святой Иофам глубоко уважал и считал выше себя. Его чтил даже Иеремия.

Как я понял, Иофам был добрейшим стариканом, слегка повёрнутым на свободном толковании Библии. Иосиф же, напротив, отличался рассудительностью и неверием во что угодно, кроме здравого смысла. Каким образом он при этом умудрился стать веруном, до меня не дошло.

Когда в обитель начал помаленьку стекаться народ и возникла необходимость в руководстве, Иофам попросил Иосифа взять это дело на себя, от чего Иосиф решительно отказался. Любая власть это тирания, сказал он. Люди должны в своих действиях руководствоваться любовью к ближнему, и божьему творению вообще. Если же они на такое неспособны, то никакая власть им не поможет, и рано или поздно сей полезный институт превратится в орудие диктатуры. После чего Иосиф выбрал отшельничество, ушёл из монастыря и появлялся там крайне редко, благодаря чему и прожил так долго.

Слабохарактерный же Иофам уступил просьбам растущей братии, стал игуменом, но быстро запутался в собственных свободных толкованиях, одновременно запутав всех вокруг. Вскоре различных религиозных течений в монастыре насчитывалось немногим меньше, чем там проживало монахов. Общим между ними было лишь одно: никто не думал применять заповеди Иисуса Христа на практике, довольствуясь бесконечными дискуссиями вкупе с выдумыванием новых догматов. Одним из наиболее интересных стал догмат о Первоевангелии, которое якобы написал сам Иисус.

Некоторые верили в существование Первоевангелия, другие — нет. Третьи призывали к буквальному толкованию традиционных евангелий, но не могли договориться даже между собой, по каким переводам их толковать. Четвёртые настаивали на равноценности Писания и Предания, что окончательно повергло общину в хаос. Наконец было создано что-то вроде комитета из двенадцати апостолов, которым предстояло во всём разобраться. Разбирались долго, почти уже составили Новый Символ Веры (что немедленно вызвало раскол и недовольство тех, кто не был согласен с отдельными пунктами), но тут появился Иеремия.

Пользуясь своими способностями, он быстро подчинил себе общину, члены которой, как и все веруны, жаждали чудес. Разогнав апостолов сразу после смерти Иофама, Иеремия ввёл в монастыре новые законы, напоминавшие не то устав средневекового католического ордена, не то правила поведения заключённых в колонии строгого режима. Благословив применение силы во имя благих целей, он вооружил своих сторонников, что создавало существенный перевес в его пользу при любых разногласиях. Впрочем, в бытовых вопросах Иеремия был более чем снисходителен; охотно позволял спорить с собой относительно религиозных тонкостей; нетерпимо относился лишь к тем, кто посягал на его власть. Таковых было немного и с каждым днём оставалось всё меньше. Вскоре из всей оппозиции в живых остался только Иосиф, которого Иеремия остерегался трогать по причине всеобщего глубокого уважения к нему.

Иеремия с самого начала зацепился за миф о Первоевангелии, что мне казалось неслучайным. Похоже, он изначально знал о существовании Книги и о том, что она будет яйцеголовыми потеряна. А разве найдёшь лучшее прикрытие для её поисков, чем добротно скроенная сказка? Снабдив уже имевшуюся легенду детальным, насколько возможно, описанием Ганум Зилар, магистр получил в своё распоряжение множество добровольных помощников, готовых сей же час отправиться за Первоевангелием на край света. Их энтузиазм постепенно заразил и остальных монахов. Образ Моисеевых скрижалей с вложенным между ними мечом — Словом Божьим — стал для насельников монастыря примерно тем же, чем была для крестоносцев чаша Грааля.

Здравомыслие сохранял один Иосиф. Скрижали Моисеевы разбиты у подножия Синая самим Моисеем, говорил он. И разбил он их по причине недостоинства и развращённости людей. В первую очередь нам следовало бы задуматься над этим. Да, позже Бог дал Моисею другие скрижали, но на них были только Десять заповедей, которые все мы знаем наизусть. А Первоевангелие может быть записано лишь в сердце истинно верующего человека, ибо им была сама жизнь Христа и его проповедь. Творите дела милосердия, становитесь добрее сами, любите ближних, берегите их, защищайте — и довольно. Правильные поступки, рождённые правильными мыслями, улучшают наш мир; но ни один священный предмет, пусть даже он в самом деле существует, сам по себе не сделает человека ни святым, ни просто счастливым.

Неизвестно, как долго Иеремия терпел бы свободомыслие Иосифа, но в конце концов старик умер своей смертью — ему уже исполнилось сто четыре года по земному счёту. Вольнодумца похоронили с почестями, а его единственного ученика Соломона, несмотря на молодость, натаскав по основным пунктам учения Иеремии, поспешно отправили нести миру свет божественной проповеди. Если учесть, что Сол попал в монастырь ещё младенцем и с тех пор ни разу его не покидал, это больше всего походило на преднамеренное убийство. Не прошло и двух дней с момента выхода из монастыря, как он угодил в плен к яйцеголовым, откуда мы его нечаянно и выручили.

— Как жаль, что твой учитель не прожил ещё сто четыре года, — сказал я. — Все хорошие люди умирают молодыми, а если и не так, то всё равно умирают слишком рано. Ну почему те, кто заслуживает власти, всегда от неё отказываются, а их место занимают разные засранцы?

— Иеремия учил, что всякая земная власть от Бога, — сумрачно отозвался Соломон. — И то же самое сказано в Предании. Но Иосиф говорил, что люди выдумали свою власть специально для того, чтобы противопоставить её Божьей власти и угнетать ближних. Я не знаю, кто прав. Думаю, что всё-таки Иосиф. Ведь и сам Иисус Христос, когда израильтяне хотели провозгласить его царём, сказал, что его царство не от мира сего.

— Вот, ещё один! — недовольно буркнул я. — Вместо того, чтобы взяться за дело и навести порядок, просто увильнул от ответственности.

Тропа, на которую мы вышли, была широкой, но заброшенной. Между камнями повсюду проросли молодые сосёнки. Тем не менее по ней ещё можно было проехать верхом. Бобел снял свой раздувшийся рюкзачище и принялся за работу. Принялся не сразу, а предварительно потянувшись и хорошенько помахав руками, разминая затёкшие плечи. Впервые я видел его усталым после такого короткого перехода. Раньше мне казалось, что он сам похож на рюкзак трофейщика, — из тех, что изготавливались в Харчевне и могли выдержать что угодно.

Мы с Коу и Солом пошли дальше, пока не добрались до невысокой осыпи, перегораживающей тропу поперёк. Сзади раздался кашляющий лай Тотигая, охранявшего нас с тыла. Я оглянулся — кербер как раз мчался мимо того места, где работал Бобел. Издалека уже доносился перестук лошадиных копыт. Бобел вскочил, ухватил свой рюкзак и побежал, если только его неуклюжее ковылянье с минным складом на плечах можно было назвать бегом. Однако мы все успели перебраться через осыпь и залегли за ней, когда из-за поворота показались всадники. Первый подорвался на мине и вылетел из седла, покатившись по земле впереди упавшей лошади. Остальные остановились, выкрикивая угрозы и проклятия в наш адрес. Бобел, всё ещё тяжело дыша после своего рывка, забрал у Коу пулемёт и дал в их сторону короткую очередь. Пополнив боезапас за счёт монахов, он не собирался тратить его без остатка на тех же монахов. Ругань с той стороны стала гуще, преследователи быстро спешились и залегли за камнями. Я поднял винтовку, намереваясь перестрелять оставшихся бесхозными лошадей, которые теперь разбредались вниз по склону, однако меня остановил Сол.

— Постой, Элф! Я сейчас скажу им…

Прежде чем я успел его удержать, он полез на четвереньках вверх, поднялся во весь рост на гребне осыпи и, сложив руки рупором, крикнул:

— Слушайте, братья! Эти люди ни в чём не виноваты! У них нет Первоевангелия. Они…

— Отступник!.. — донеслось с той стороны. Следом раздалась автоматная очередь, и Соломон свалился вниз. Он был мёртв.

Прицелившись в торчавшую из-за камня голову, я выстрелил, и убийцу Сола выбросило ударом пули на открытое место. Он так и остался лежать там, а остальные попытались отползти назад, за поворот тропы, прячась за валунами и попутно окликая лошадей. Я мог бы легко подстрелить ещё одного — двух, но у меня пропало всякое желание это делать. Вот ведь дураки! Тупые, проклятые Богом — тем самым Богом, которому они молятся…

— Самое время нам отходить, — сказал Бобел, который, глядя на меня, не стал стрелять тоже. — Я подложу сюрприз под тело. Думаю, они захотят сбросить мальчишку под обрыв, ведь для них он предатель.

— Не смей, — сказал я, надевая свой рюкзак. — Не смей трогать Сола.

— А чего? — удивился Бобел. — Он ведь всё равно уже труп.

— Сказал — не смей!!! — заорал я, аж в глазах побелело. — Тропу минируй, осыпь чёртову эту, а тело не трогай, понял?!..

— Да понял, понял, — успокаивающе проворчал Бобел. — Пошли тогда, чего тут минировать. Они всё слышали.

Мы шли до самого вечера, весь вечер и первую половину ночи. Мой контакт с Книгой становился всё лучше, и это оставалось единственным, что поднимало мне настроение. Я уже видел местность с её помощью почти так же хорошо, как при общении с разгребателем. Но мне по-прежнему не удавалось разглядеть никаких живых существ — ни животных, ни людей, ни яйцеголовых. И ведь разгребатель никогда мне ничего такого не показывал, хотя Имхотеп говорил, что должно быть по-другому.

Но пока Книга и без того хорошо нам помогала. Тропа вилась в опасной близости от Границы, столь точно повторяя её изгибы, что казалось, будто её проложили так специально. Бобел старательно трудился во зло нашим ближним, устанавливая мины в любом подходящем месте. Его рюкзак значительно полегчал. Коу была немедленно разжалована из оруженосцев и пулемёт у неё отобрали.

— Напрасно так торопишься разгрузиться, — сказал я Бобелу, когда он в очередной раз остановился. — Они не пойдут по этой тропе — переберутся на другую и попытаются нас обойти.

Однако я слишком хорошо думал о монахах, или же других троп в обход нашей они просто не знали. До наступления темноты до нас ещё дважды доносились взрывы. Уже ночью мы выбрались из аппендикса, в котором стоял монастырь. Дальше Граница шла прямо, однако в одном месте непроходимая зона сильно расширялась и тропа ныряла прямо в неё. Пришлось спускаться в глубокое ущелье по склону, сплошь заваленному валунами размером с легковушку. Перебираться с одного на другой при свете звёзд было нелегко. Я подумывал, не остановиться ли нам до утра, так как монахи здесь на конях всё равно не проехали бы, а человек со сломанной ногой в нашем отряде был нужен меньше всего. Но преследователи, судя по их упорству, могли спешиться, и наша позиция оказалась бы очень уязвимой. Деревья становились всё выше; в самом низу росли кедры и сосны в два — три обхвата толщиной, а пространство между валунами заросло подушками мха, в которые нога проваливалась чуть не по колено. Подо мхом хлюпала вода. Я не успокоился, пока мы опять не вышли на тропу, ради чего нам пришлось лезть обратно на гору, и подъём был ничуть не легче спуска.

— Хорошо, что ночи в Новом мире такие долгие, — сказал я Коу, готовясь устроиться на ночлег.

— Да, хорошо, — отозвалась она и, закинув голову, посмотрела в небо. — Смотри, Элф, звёздочки! Вон одна — такая большая!

— Это уже утренняя, — сварливо сказал Тотигай. — С тобой не поспишь, Элф, равно как и с этими верунами.

— А ты загадай желание, — предложил я Коу, полностью игнорируя кербера.

— И оно сбудется? — удивлённо спросила она.

— Конечно, сбудется, — щедро пообещал я.

— А что нужно говорить?

— Да что хочешь.

Я думал, что Коу тут же выпалит своё заветное, — ан нет, девушка отошла в сторонку и долго шептала, обращаясь к звёздам. Много же, оказывается, у неё желаний…

— И что ты загадала? — полюбопытствовал я, когда мы легли.

— А всё равно исполнится, если расскажу? — засомневалась Коу.

— Ну, если боишься, то не надо, — сказал я, коря себя за бестактность.

— Тогда я лучше потом. Хорошо? — В темноте я видел, как слабо поблёскивают белки её глаз, — она пыталась заглянуть мне в лицо и определить, не рассердился ли я.

— Хорошо, хорошо, — поспешил я успокоить её. — Потом даже лучше. Сейчас мы устали, завтра будет новый день. Ты спи, спи, отдыхай…

Я сразу провалился в сон, а Бобел остался на часах. Он разбудил меня, когда ещё не рассвело.

— Пока ты спал, была перестрелка. — Он указал рукой туда, где за изгибом Границы продолжалась тропа. — Стреляли долго. Использовали гранаты.

— Думаешь, яйцеголовые нашли проход у заставы и догнали верунов? — спросил я.

— А с кем ещё монахи могли здесь перестреливаться? Да ещё ночью?

Я призадумался. Только мои мысли отчего-то поплыли не совсем в нужную сторону.

Яйцеголовые видят в темноте хорошо, однако кентавров они такой способностью не наделили. Как и орков-пехотинцев. Их обычная тактика — ни одна из разновидностей их слуг не должна иметь перевес над ними самими и над другой разновидностью. Это ослабляло их военную силу — по сравнению с тем, во что ибогалы могли бы её превратить. Кстати, почему в отряде, штурмовавшем Харчевню, совсем не было орков? Ибогалы не из тех, кто обожает рисковать собственной шкурой. И пленный, как ни трудился над ним Орекс, ничего не сказал об орках в отрядах, выступивших в поход сейчас. Видно, не слишком доверяют им в важных делах… С кентаврами яйцеголовые так не осторожничают. Но кентавры гораздо ближе к животным…

Орекс, должно быть, прав. Надо найти корабль, освоить управление и разнести все ибогальские города, пока их хозяева не наполнили Новый мир кентаврами, русалками, и не вырастили целые армии орков. Я представил, как поднимаю в воздух Колесницу Надзирателей, оснащённую их неведомым и страшным оружием, захожу на город… Там будет полно женщин и детей. И пусть это всего лишь яйцеголовые самки с детёнышами… Да нет, Элф, брось. Самки, детёныши, — ты считаешь, что придумав название поунизительнее, превратишь их в нечто иное, не в то, чем они являются? Всё равно они останутся женщинами и детьми. Другой расы — да. Но что это меняет?

А то, возразил я сам себе, что их женщины ничуть не лучше мужчин. А из маленьких яйцеголовых обязательно вырастут взрослые яйцеголовые. Воспитывайся они в другой среде, выросли бы другими, а так — без вариантов. С человечьими мерками к ибогалам подходить нельзя.

Да почему, собственно, нельзя? Люди что, намного лучше? Будь тут сейчас Генка, он бы мигом привёл кучу обратных примеров.

Я скрутил сигарету и затянулся, пытаясь заглушить табачным дымом бесполезный внутренний диалог. Можно, нельзя… Просто дело в том, что массовые убийства мне совсем не по вкусу. Повоевать в первые после Проникновения годы и поучаствовать в побоищах той поры я не успел, а после дрался лишь с ибогалами-солдатами. Ещё дрался с орками, кентаврами, керберами, и даже — вот пассаж — с нукуманами. Но всегда — со взрослыми, с бойцами.

Умники иногда подолгу держали у себя в Субайхе пленных яйцеголовых, изучали их психику. Попадали к ним и дети, но уже подростки. Так, чтобы совсем младенцы — ни разу. И никто до сих пор не знает, можно ли перевоспитать яйцеголового.

Наблюдая, как Бобел укладывается под своим одеялом, я курил и думал. Вот он же смог перемениться? Орки тупы и беспощадны, их дело — война и убийство. Но Бобел же смог? Хотя он-то изначально был человеком.

Нет, сопли всё это, братец, сопли. О перевоспитании яйцеголовых задумался, ага. Семьи у тебя никогда не было, вот что. А живи ты на ферме с Ликой? А толпись вокруг вас пяток собственных ребятишек? Скорее всего, тем дело и кончится, как тебя ни манит остаться вольной птичкой… грифом-трофейщиком, пирующим на трупах земных городов. И если придут на ферму ибогалы, уж они-то ни в чём сомневаться не станут…

Один раз за время дежурства мне показалось, что я тоже слышу выстрелы. Определить точно мешал изгиб Границы, глушивший звуки. Если монахи всё ещё держатся, то это для нас хорошо. И для них неплохо. Поймут ибогалы, что Книги у них нет, и плюнут на верунов — только бы те догадались отступить с тропы.

Когда подошло время будить Тотигая, делать этого я не стал, и он проспал свою смену больше чем наполовину.

— Ты чего сегодня такой добрый? — подозрительно спросил он, подходя и устраиваясь со мной рядом. — Ой, не верю я в твою доброту! Раз дал отдохнуть лишнего, значит, придумал для меня особо гадкое поручение. Чувствую, несладко мне сегодня придётся.

— Ерунда, всего лишь обычная разведка, — успокоил его я. — Дуй обратно по нашим следам и постарайся подобраться к яйцеголовым поближе. Они там сейчас очень заняты — разбираются с верунами. Те им всю ночь не давали покоя — или наоборот. Так что ибогалы тронутся в дорогу не сразу после рассвета. Больше всего меня интересует, как они тронутся. Налетят на Границу? Вышлют разведчиков? Сразу двинут в обход? Ну и ещё: насколько глубоко они и кентавры могут заходить в опасную зону возле Границы без вреда для себя? Нукуманы одно говорят, умники — другое, а нам сейчас нужно знать наверняка. Если получится, подслушай разговоры. Хорошо бы узнать, точно ли ибогалы не видят Книгу, когда она совсем рядом с Границей? Обратно можешь не спешить, без тебя обойдёмся. Главное — побольше узнать. Сделаешь?

— Конечно, Элф, какие проблемы! — сказал Тотигай, когда снова обрёл дар речи. — Проще простого! Я для того и рождён, чтобы утирать нос умникам и остальным, за один день проверяя сведенья, которые они с самого Проникновения собирали! Да ты только скажи, и я проберусь прямо в шатры ибогалов и залягу под их гамаками! А может, мне просто подойти к их командиру и спросить? Уверен, он не откажет, когда узнает, что я от тебя.

— Ладно, завёл волынку! Я ведь не заставляю! Не хочешь помочь — так и не надо.

— Да почему не хочу? Я хочу, но ты мне что предлагаешь? «Обратно можешь не спешить!», — передразнил Тотигай. — Так уж и скажи сразу, что обратно меня не ждёшь. Не-ет, лучше пристрели меня здесь, на месте, это будет милосерднее! Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога!.. И вот что я тебе ещё скажу…

Долгий отдых пошёл керберу на пользу — он был бодр, энергичен, и ругался до тех пор, пока не разбудил Коу. Она села на сбившемся одеяле, сонно моргая, и с любопытством уставилась на нас. Бобел продолжал спокойно спать. Я молчал, дожидаясь, пока Тотигай заткнётся сам по себе. Наконец он выдохся и злобно глянул на меня исподлобья.

— То, о чём я прошу, ты проделывал не раз, причём без всяких просьб с моей стороны, — сказал я. — Последний случай был как раз тогда, когда мы нашли Книгу, помнишь? Ты влез прямо в стан яйцеголовых у Большой тропы и торчал там, пока я терзался беспокойством, сидя у Каменных Лбов.

— Т-ты-ы терзался?.. — задохнулся от возмущения Тотигай. — Ты — терзался?!.. Ладно, — внезапно успокоился он. На самом-то деле он давно был готов идти, такие задачи действуют на него как ложка мёда на стаю голодных мух, просто нужно было покочевряжиться. — Надеюсь, ты подавишься галетой сегодня за завтраком. А мне что — хуже, чем с тобой, нигде не будет.

Несмотря на пожелание Тотигая, галетой я не подавился. Но завтракал всё же без удовольствия — мне его отравляли мысли о смерти Орекса и нелепой, никому не нужной гибели Сола. Из мальчишки хороший человек мог бы выйти… точно вышел бы. А мы его даже не похоронили. Монахи тоже навряд ли озаботятся. Бобел верно сказал — швырнули его под обрыв, и сегодня вороны доклюют то, что не съели вчера лисицы.

Тотигай отсутствовал почти целый день. Мы шли, стараясь оставлять поменьше следов — он всё равно нашёл бы нас по запаху. Бобел время от времени продолжал ставить мины, оставляя на тропе едва приметные знаки, понятные керберу. Да, не повезёт тем путникам, которым вздумается пройти здесь через год или два после нас и яйцеголовых…

Тотигай появился к вечеру, когда мы встали на привал. Он выглядел измученным, но довольным. По всему левому боку, от задней лапы до передней, тянулся ожог в два пальца шириной — след скользящего попадания из ибогальского разрядника.

— Вот сукины дети, — сказал он, валясь без сил на землю. — Не умеют принимать гостей. Но я узнал почти обо всём, что ты заказал, Элф. Жаль только, что это принесёт нам мало пользы. Похоже, мы попались.

— Давай, рассказывай, не тяни! — прикрикнул я на него.

— Изверг! Отдышаться-то мне дашь?.. Слушай. Кажется, возможности яйцеголовых в опасных зонах у непроходимых Границ ничуть не лучше наших. Род Хассиры потерял двух кентавров и одного добровольца-смертника, разыскивая дыру, через которую мы проникли на эту Старую территорию. А вот с монахами дрались не они — здесь была ещё одна ибогальская шайка с севера.

— Так близко? Орекс, видно, потерял хватку, иначе он не позволил бы пленному запамятовать столь важную деталь.

— Пленный, наверное, и сам не знал. Это большой экспедиционный корпус из четырёх отрядов, действующих самостоятельно в разных местах. Они вышли с севера давным-давно с обычной миссией — уничтожение человеческих поселений и ловля пленников. Вчера вечером один отряд напал на монастырь и взял его штурмом. Большинство монахов отсутствовало — они гнались за нами. А после яйцеголовые догнали их самих.

— Ай да Иеремия! — восхитился я. — Он ведь наверняка знал о приближении неприятностей — созерцатель как-никак. И решил свалить с несколькими прихлебателями. Ну и бестия! Енох плохо сработал, а потом мы помешали. Иначе он, прихватив Книгу, был бы уже далеко отсюда.

— Да, точно… Так вот, сегодня утром северяне соединились с родом Хассиры. Произошло трогательное братание с множеством разговоров, из которых я немало узнал. За Книгой вблизи Границы ибогалы следить не могут, насколько я понял.

— Отлично, — сказал я. — Ты молодец, дружище, просто молодец. Гений шпионажа.

— Я знаю, — скромно ответил Тотигай. — Только ты меня не ценишь — вьючишь при первом удобном случае тюками, посылаешь на верную смерть, а когда я её чудом избегаю, кормишь пустыми похвалами вместо того, чтобы предложить галету.

Спохватившись, я достал сразу три — столько не съесть ни одному керберу, но Тотигай заслужил и большего — пусть лопает от пуза и спит всю ночь без перерыва. Однако он покосился на галеты и сказал:

— Нет, праздник живота я устраивать не буду. И вам не советую. Нам лучше драпать отсюда со всех ног. Ты ещё не слышал самого плохого, Элф.

— Почему же, слышал. Ты сказал, что мы попались.

— И попались крепко, — подтвердил Тотигай. — Здесь только один отряд экспедиционного корпуса, но остальные три уже на подходе. Ибогалы намерены разбить их на мелкие отряды, отрезать нам путь на север и прижать к Границе. Те, что штурмовали монастырь, пойдут за нами, а род Хассиры переправится обратно на Додхар и двинет на восток по мехрану. Граница непроходима на три дня пути от монастыря. Пусть мы сегодня одолели половину, но осталось ещё столько же, а яйцеголовым на кентаврах понадобится гораздо меньше времени, чтобы рысью пройти то же расстояние. У следующего прохода они нас и встретят. Это капкан, Элф. Их слишком много. На Старой территории сразу за этими горами тоже равнина. И триста всадников на ней.

Я попытался вспомнить все изображения-карты, переданные мне Книгой, а когда не получилось, достал её саму. Никогда ещё нам так не требовалась помощь. И Книга не подвела, но то, что я увидел, лишь полностью подтвердило слова Тотигая. Мы находились в труднопроходимой гористой местности с малым числом пригодных для быстрого движения троп. На восток вела всего одна — та, по которой мы и шли. В полутора переходах был проходимый участок Границы шириной в три тысячи шагов, который род Хассиры перекроет уже завтра. После чего яйцеголовые могли не спеша стягивать мешок, пока мы не окажемся в их руках.

— Ну что там, Элф? — поинтересовался Бобел, не прекращая чистить разобранный на части пулемёт.

— Да ничего, — ответил я. — Сразу за разрывом на Старой территории торчит гора. В ней пробит короткий туннель, а в туннель уходит железная дорога с равнины… На равнине есть ещё заброшенный город, но туда нам не попасть. Справа от горы с туннелем раньше текла река, но теперь прямо на берегу начинается Додхар. Там мехран — скалы, рощицы редкие… Дальше вулканы, пустыня — страна Кайрори. Каннибалы с отравленными стрелами, жрать почти нечего, но как бы я сейчас хотел там оказаться.

Отложив Книгу, я крепко призадумался. А не пора ли, Элф? И ответил сам себе — давно пора. Лучше было это сделать до смерти Орекса хотя бы, но сейчас-то уж — край нужно сделать. Бегать от яйцеголовых в этих горах с Книгой — всё равно что прятаться ночью у самого костра.

— Придётся её бросить, — сказал я вслух.

Тотигай со вкусом подбирал с ибогальской тарелочки остатки единственной галеты, которую себе позволил. Бобел закончил с чисткой и смазкой пулемёта и принялся его собирать.

— Книгу ибогалам оставлять нельзя, — сказал он. — Ты сам понимаешь. И что толку, что мы её бросим сейчас? Яйцеголовые многое знают о Книге, и теперь захотят выяснить, как много успели узнать мы. У меня не так много ума, но его хватает, чтобы сообразить, — гоняться за нами они не перестанут. И непременно отыщут нас, раз их столько сюда собралось.

Тотигай поднял голову от тарелки:

— Вляпались, Элф. Вляпались всеми четырьмя лапами.

— И что делать? — спросил я. — Предложения есть?

— Ясно же, — ответил Бобел. — Надо разбить наш отряд на две части и оттянуть силы яйцеголовых в одну сторону. Одна часть принимает бой, вторая уходит с Книгой.

— Очнись, ты не дивизией командуешь! Нас всего четверо, считая Коу! Кто, кого и куда будет оттягивать?

— Я буду, — спокойно ответил Бобел.

— Бред! Ты один? Нет, выбрасываем всё лишнее оружие, мины твои, которые остались, и бегом к разрыву! Ночной марш бросок — утром будем там.

— А если столкнёмся с яйцеголовыми, начнём швырять в них камнями? — хмыкнул Бобел. — К утру мы там не будем, Элф, мы не отдохнули. Я могу добежать, и Тотигай смог бы, но он устал, посмотри на него. Да ещё ранен. Ты, если напряжёшься изо всех сил, тоже сможешь, а Коу?

— Мы по очереди её потащим.

— Я и один дотащу, но лучше я понесу оружие. Всё, что у нас лишнего, как ты и сказал. А вы пойдёте следом, не спеша, поближе к Границе, чтобы яйцеголовые не видели Книгу. Понял, о чём я? Давай, рисуй мне карту.

— Нет, Бобел, не пойдёт. Подыхать — так всем вместе.

— А Коу? Мы её даже не можем взять и отпустить — пропадёт одна, глупенькая ещё.

— Отпустим её с Тотигаем. Он из какого хочешь окружения выберется и её выведет. А вот мы с тобой…

— И чего ты этим добьёшься? Яйцеголовые убьют нас и заберут Книгу. Не Тотигаю же её отдавать — что он с ней делать станет? Рисуй карту. Ибогалы видели Тотигая, стреляли по нему. Они могли понять, что он кое-что проведал об их планах. Род Хассиры может выйти к разрыву сегодня ночью и будет там утром. Я должен успеть раньше.

Бобел любовно погладил пулемёт и посмотрел на меня.

— Ты же знаешь, что я не боюсь ни боли, ни смерти, и мне всё равно, сколько я проживу. Таким меня сделали они. — Он махнул рукой в ту сторону, откуда мы пришли, и где сейчас были яйцеголовые. — Вот и отплачу за услугу.

Коу слушала нас, переводя взгляд с одного на другого. Я разложил всё наше оружие — четыре разрядника, Генкин пистолет, его же автомат, к подствольнику которого осталось четыре выстрела, и пистолет, добытый в своё время Коу у зазевавшегося умника.

— Разрядник-то себе один оставь, — сказал Бобел. — Эх, жаль, винтовки второй нет — для полного соответствия. Иначе я бы им такую имитацию нашего отряда устроил… Но я и так устрою.

Он встал и принялся укладываться. Порывшись в вещмешке Имхотепа, я сунул в боковой карман рюкзака Бобела две пачки галет — голубых и красных.

— Так долго я не протяну, — усмехнулся он. — Да и боеприпасов мне на столько не хватит.

Подумав, я залез в карман жилета и вручил Бобелу ручную гранату, найденную Коу на заставе.

— Вот, возьми ещё это. И… и прости меня.

— За что? — искренне удивился Бобел, и, подбросив гранату на ладони, ловко её поймал. — Лучшего подарка мне никто не смог бы сделать. Давай я тебе отдам часть взрывчатки? Мины мне все понадобятся, чтобы закрыть подходы к туннелю, а взрывчатка…

— Ну её к чёрту. Не хочу таскать при себе то, что так легко взрывается от попадания пули.

— Монахи её сами делали, — снисходительно сказал Бобел. — Умельцы… да только плохие.

Он сел перекусить, а я тем временем нарисовал карту, думая, сможет или не сможет Бобел добраться до разрыва за ночь. Это говорить хорошо — ночной марш-бросок. Попробуй побегай здесь в темноте… Собственно, рисовать было особо нечего — тропа шла почти до самого разрыва. Но я постарался как можно точнее воспроизвести подробности местности перед туннелем — возможно, когда Бобел туда доберётся, у него уже не останется времени осмотреться как следует. Впервые в жизни я пожалел, что не таскаю с собой блокнот с карандашами, как умники. Карту пришлось нацарапать кончиком ножа на ближайшем валуне. Получилось неплохо, но такой план не смог бы прихватить с собой даже Бобел.

Закончив, я развёл костёр. Тотигай заворчал, отполз в темноту, вернулся и потянул за шиворот Коу. Бобел склонился над камнем и внимательно слушал, пока я ему объяснял.

— Ну, давай, Элф, — сказал он, распрямляясь во весь рост. — Если получится, вы уйдёте в разрыв, и тогда… Обещай мне, что найдёшь корабль. Ты сумеешь. А когда найдёшь, то вернёшься за Ликой. Ты сможешь увезти её куда хочешь. Понимаешь? Увези её куда-нибудь в безопасное место.

— Если научусь управлению.

— Ты научишься. Должен научиться. Это единственный корабль, который может летать. Знаешь, я никогда не летал… Обещаешь?

— Да. Мог бы не спрашивать.

— Тогда я пошёл.

Он вскинул на плечи рюкзак — не такой тяжёлый, как после выхода с заставы, но никому, кроме Бобела, не пришло бы в голову бежать с этим грузом всю ночь по незнакомой горной тропе после полного дневного перехода. Он молча хлопнул меня по плечу, шагнул в темноту и растворился в ней — из-за света костра я почти ничего не видел. Коу шумно вздохнула у меня за спиной, а Тотигай обозвал меня тупицей и потребовал немедленно погасить огонь. Я отвёл глаза от того места, где только что стоял Бобел, и принялся разбрасывать и затаптывать пылающие головни.

Глава 26

Местность перед туннелем хорошо просматривалась с поросшего лесом крутого склона. Деревья спускались вниз на равнину между этим хребтом и следующим, смыкались с бывшими береговыми зарослями несуществующей ныне реки, оставляя открытым всё пространство до железной дороги.

Яйцеголовые, понятно, уже были здесь, но и Бобел тоже. Устроился он неплохо. Тут когда-то шли бои, хоть я и не понял, кто с кем воевал; но туннель раньше использовался в качестве укреплённой огневой точки. В полутысяче шагов от него валялись вагоны пущенного под откос поезда — здесь яйцеголовые расположили свой штаб. Они могли свободно перемещаться за железнодорожной насыпью по всей её протяжённости, кроме того отрезка, который после поворота выходил прямо к туннелю, но это им никак не помогало: стоило ибогалам высунуть нос за поворот, как они неизменно попадали под огонь Бобела. Около десятка трупов кентавров и яйцеголовых, валявшихся на разном расстоянии от укрепления из бетонных блоков, защищавшего вход в туннель, свидетельствовали, что по меньшей мере одна попытка решительного штурма уже была предпринята. Повторять её ибогалы не спешили. Они лишь совершали короткие ложные вылазки, тут же возвращаясь под прикрытие. Бобел всякий раз встречал их редкой стрельбой из пулемёта и разрядников с разных точек укрепления, желая показать, что защитников в нём несколько. Иногда ибогалы отвечали на его огонь залпом с насыпи, за которой скопились их основные силы, но всё полезное действие этих выпадов сводилось к тому, чтобы Бобел не заснул от скуки в своей крепости.

Будь расстояние от нашего склона до железной дороги не таким большим, так я послал бы куда подальше Бобела с его самопожертвованием и пощекотал яйцеголовых за вагонами: клянусь Проникновением, я мог успеть перестрелять четверть их отряда прежде, чем они сумели бы сообразить, откуда на их длинные головы свалилась беда. Я и Бобел — мы б им с двух сторон такое устроили, что весь род Хассиры запомнил бы нас навечно. Но дистанция была предельной, рядом Коу задумчиво ковыряла пальцем в носу, и ставить на кон её жизнь вместе со своей меня не тянуло.

Мы торчали здесь с самого утра. Несмотря на предложение Бобела двигаться к туннелю не спеша, вчера мы шли с рассвета до глубокой ночи. Тогда мы не знали, смог Бобел дойти до места или нет. А сейчас мне не хотелось оставлять его.

Дозоры яйцеголовых я уже вычислил — один из них стоял выше по склону, в четырёхстах шагах от нас. Руки чесались свернуть дозорным шеи, но это сводило на нет все наши достижения. Похоже, ибогалы действительно решили, что заперли нас в туннеле, и я не хотел их разочаровывать.

Тотигай побывал на той стороне Границы ещё ночью. Там тоже стояли дозоры, но обойти их не представляло труда. Нашим слабым звеном была Коу, рассеянная и бесстрашная, как любой ребёнок, и я потратил большую часть утра, внушая ей необходимость вести себя осторожно и громко не разговаривать. А двигаться тихо она умела, чего уж там.

— Ну что? — еле слышно спросил Тотигай. — Пошли?

Я опять взглянул на вход в туннель. Конечно, Бобел сразу блокировал противоположный его конец, если этого не сделали первые защитники укрепления. Он будет держаться, сколько сможет, точнее — столько, сколько сможет не спать. Ибогалы ведь и ночью его в покое не оставят. Собственно, именно ночью от них и следовало ожидать самых крупных гадостей. Когда станет невмоготу, Бобел взорвёт туннель. Так повелось, что заваливать себя перед смертью в нашем отряде уже стало традицией.

Последний раз оглядев равнину, я отполз назад от просвета в кустах и встал на ноги. Вскоре здесь будет полно яйцеголовых. Один из небольших отрядов прибыл прямо при нас. И если мы не хотим проталкиваться в толпе, пора уходить.

Пробираясь в зарослях у самой Границы, я вдруг заметил маленькую ножку в туфельке, покрытую приличным слоем грязи. Наклонившись, я осторожно разгрёб слой сухой травы и вытащил из под неё обычную пластиковую куклу с искусственными волосами, в почти развалившемся капроновом платье.

— Смотри — кукла! — шепнул я Коу, очень довольный находкой. Хватит ей играть с патронами. На секунду я даже забыл про Бобела, который продолжал время от времени постреливать, прикрывая наш отход, — ничего не зная ни о нашем местонахождении, ни о том, живы ли мы вообще.

Девушка недоумённо посмотрела на мой трофей. Боже, да ведь она в жизни не видела кукол — в своей новой жизни. Я приложил палец к губам, ободряюще кивнул и сунул игрушку ей в руки. Коу брезгливо повертела её, при этом лохмотья, в которые превратилось платье, совсем съехали с пластикового тела и одна нога вдруг отвалилась. Девушка испуганно бросила мой подарок на землю — теперь отпала и голова. Вздохнув, я засунул все куклины запчасти в карман рюкзака. Потом починю. Тотигай молча ткнул меня носом и яростно загримасничал, всем видом показывая, что нам пора идти.

Пора.

Всегда уже пора идти куда-то. Нельзя останавливаться…

На Додхар мы проникли без приключений, благополучно миновали часовых ибогалов и двинулись вдоль Границы, прижимаясь к ней почти вплотную. После утренней свежести Старой территории сухой жаркий воздух мехрана обдирал лёгкие как наждачная бумага. Мне хотелось вытащить Книгу, взять её за крестообразную ручку, размахнуться и швырнуть в непроходимую Границу слева от нас. Ещё не поздно возвратиться и поддержать Бобела.

И умереть вместе с ним.

Бессмысленная смерть… Бессмысленная? А кто тебе обещал, Элф, что когда ты наконец умрёшь, твоя смерть будет иметь смысл? Смерть вообще может иметь какой-то смысл после того, как ты уже умер?

Тотигай то далеко отставал, то нагонял нас. Ожог на боку причинял ему порядочные неудобства при ходьбе, и резвости у кербера поубавилось. Над нашими головами неспешно катилось по небу огромное красное солнце. Редкие перистые облака парили справа и слева от него, точно боясь приблизиться. На юге виднелись низкие горы с плоскими вершинами, а над ними я разглядел рой чёрных точек — большую стаю гарпий. Тотигай заметил их ещё раньше.

— Хорошо бы они решили пообедать яйцеголовыми по эту сторону Границы, — сказал кербер.

— Главное, чтобы они не решили пообедать нами, — ответил я. — Бобела-то с нами больше нет. Как и его пулемёта.

— Хороший парень был Бобел.

— Хороший.

Я стиснул зубы и про себя поклялся сегодня же вечером вытрясти из Книги местоположение Колесницы Надзирателей. Хватит с меня глупых картинок с подробностями рельефа — какого чёрта? Я не картограф…

— Это гиблый поход, — сказал я. — Почему ты всё ещё со мной, Тотигай?

Кербер посмотрел на меня удивлённо. Потом задумчиво. Потом — снова удивлённо, и сказал:

— Чтоб мне провалиться, если я знаю. Наверно, я с тобой просто потому, что я давно с тобой.

— Это не ответ.

— Ещё какой ответ. Сколько мы уже вместе? Я не хочу, чтобы ты нашёл корабль без меня… Элф, а на нём правда можно улететь в другие миры?

— Имхотеп так говорил. А что?

— Да ничего. Было бы здорово там побывать.

— В соседних мирах Обруча? — удивился я. — Зачем тебе?

— Думаешь, только люди любят странствовать? Керберы тоже.

— Ну, ты-то точно бродяга, слов нет. Я давно хотел спросить тебя, где ты шлялся сразу после обряда Достижения совершеннолетия. Ко мне ты вернулся не сразу.

— Любой кербер должен повидать как можно больше, чтобы потом рассказать своим детям. Им будет легче жить, усвоив чужой опыт. И я ходил, смотрел, запоминал — потом рассказывал. Но побывать в другом мире Обруча, а после вернуться… Такого ещё не делал никто из моего народа. Никто — со времён прошлого Проникновения, но оно было давно. Мои дети многое узнали бы и стали знамениты среди всех керберов…

Тотигай замолчал, погрузившись в раздумья. Вот те на, — а я и не подозревал, что ему свойственно вспоминать о детях чаще чем однажды в год, сразу после Брачных боёв. Вообще-то он надолго пропадал всякий раз после их окончания, но я не расспрашивал, с чем это связано. Воспитанием щенят у керберов занимаются только самки, постоянно этими щенятами обременённые. Самцы, пройдя обряд Достижения совершеннолетия, принимают в заботе о потомстве минимальное участие. Когда они охотятся в местностях, заселённых керберами, то охотно делятся добычей с самками и щенками, причём не важно, своими или нет, придерживаясь мнения, что чужих детей не бывает. Они же обучают щенят боевому искусству и прочим премудростям.

Иногда кербер не может найти собственную семью, если самке внезапно пришлось откочевать в другое место или она погибла. Тогда он станет учить чужих щенков, что самки охотно позволяют до тех пор, пока на горизонте не появится законный супруг. Такого понятия, как измена, у сородичей Тотигая нет, потому что керберы равнодушны к противоположному полу большую часть года. Живут они рассеянно, поодиночке или небольшими стаями, сбиваясь в кучу только в период Брачных боёв. А тогда о флирте уже и думать забудь — все самцы на месте; хочешь получить новую жену, так нужно кого-нибудь убить. У Тотигая, насколько я знал, было четыре жены, и он остерегался заводить новых, ибо при таком богатстве слабого пола даже защищать имевшихся подруг жизни от посторонних посягательств становилось проблематично. Однако до сего дня я не думал, что он способен отправится на другую планету лишь за тем, чтобы обогатить запас знаний своего многочисленного потомства.

— Наверно ты брешешь, — сказал я. — Чихать тебе на щенков, иначе ты бы виделся с ними чаще. Так и скажи, что самому не терпится прославиться.

— Говорю! — с вызовом ответил Тотигай.

— Нет, ты хорошо скажи. Прямо и честно.

— Хорошо говорю!

— Ты не так говоришь.

— Не так говорю!.. — машинально повторил Тотигай, спохватился и засмеялся своим кашляющим смехом.

Глядя на него, засмеялась Коу, а вслед за ней и я. Державшее нас с момента ухода Бобела напряжение исчезло.

— Это не гиблый поход, Элф, — сказал Тотигай. — Он просто не из лёгких. Вспомни тот бой, в котором Орекс потерял сразу четырёх своих побратимов, двоюродного брата и двух племянников? Кстати, тебя он тоже едва не потерял, если я правильно помню. Но он всё равно остался Орексом. Все ныне живущие когда-нибудь умрут, но не все смогут похвалиться своей смертью, если вдруг воскреснут. Орекс и Бобел смогут. Имхотеп — тоже. Что тебя смущает? Что ты сам всё ещё жив?

— Наверное, да.

— Но это же глупо — хоть я тебя и понимаю… Надо идти до конца. Мы сможем найти корабль. Сам Имхотеп верил в это — иначе не пошёл бы с нами.

— Слушай, ты веришь, что он умер? — спросил я. — Или, как сказал рувим, умер только один из него?

— Один из него… — Тотигай задумался. — Знаешь, это слишком необычно для меня. Он для меня всегда и был один. Если мы вернёмся в Харчевню и увидим в Большом зале второго Имхотепа… Наверное, тогда я поверю. Но тот, первый, тоже был настоящим, правильно?

— А кто его знает. До того, как мы нашли Книгу, я точно знал, что в этом мире правильно и как в нём жить. Сейчас уже не уверен.

— Может, после узнаешь опять? «До того, как я встал на путь дзен, горы были горами, а реки — реками. Когда я пошёл по пути дзен, горы перестали быть горами, а реки — реками. После того, как я постиг дзен, горы снова стали горами, а реки — реками».

— Откуда ты это выдрал? — удивился я.

— Не помню, — сказал Тотигай. — Вряд ли помнил и тот, кто повторил эти слова за кем-то ещё. Я разговаривал со многими людьми, нукуманами, керберами. И ещё больше слушал.

— Ладно, а теперь послушай меня. Хватит заговаривать мне зубы! Разыщи в здешних краях животину поглупей и выгони под выстрел. Мы ещё успеем досыта насидеться на галетах, когда дойдём до Кайрори.

Мне тоже случалось общаться с разным людом, и слушать я умел не хуже Тотигая. Имхотеп считал, что по-настоящему мудрым может стать лишь тот, кто не отвергает чужую мудрость. Своей собственной, говорил он, всегда недостаточно. Возможно, что Имхотеп тоже только повторял чужие слова. Стоило взглянуть на его библиотеку в Харчевне, и сколько там книг, чтобы понять — все умные и правильные слова давно сказаны. Дела же переделаны не все: это намного труднее.

Мы встали на привал в полночь, возле самой Границы. Непроходимая зона к этому времени успела расшириться до предела, и мы могли не опасаться, что нас накроет во время сна. Поначалу я думал, что совсем никто не заснёт, — такую тревогу нагоняла невидимая опасная стена, защищавшая нас от нападения слева. Но и рисковать, оставляя тут Книгу затем, чтобы перенести лагерь дальше, я не хотел. Вдруг потом не найду её? Собственно, я бы и ориентироваться здесь без неё не смог.

Тотигаю удалось загнать додхарскую антилопу, каких я ещё не встречал. На мой вопрос, какого она вида, кербер ответил: «Съедобного», — и пожаловался, что ни одна живая тварь на непроходимую Границу бежать, конечно же, не хочет; опять он будет отдуваться на добыче продовольствия за нас обоих. Пока я свежевал тушу, кербер в придачу разыскал и приволок пару диких песчаных дынь выдающихся размеров. Каждая была величиной с мяч для регби, и принести их в лагерь для Тотигая оказалось настоящим подвигом — он таскал их в зубах по одной за несколько тысяч шагов и оба раза после доставки подолгу не мог закрыть пасть, что ужасно смешило Коу. В Харчевне такие дыни режут на полоски, заплетают косичками и вялят под навесами снаружи. С одной я так и поступил, надеясь, что ночной ветерок немного подсушит косички сверху, и завтра можно будет сложить в рюкзак этот полезный и вкусный припас.

Едва доведя мясо до первой степени готовности, я погасил костёр, и ужинали мы в темноте. Тотигай, который ел антилопу без обработки, насытился первым, но долго не мог устроиться на своём месте, поднимался, отходил в сторону, возвращался и ворчал, что чем спать в такой близости от Границы, так уж лучше всю ночь напролёт таскать в лагерь дыни. Угомонился он лишь тогда, когда я ему предложил немедленно этим и заняться.

Коу тоже беспокоилась, ворочалась, вздрагивала от малейшего шороха. Я чувствовал себя не лучше, но именно поэтому считал, что места безопаснее нам не сыскать, — по доброй воле сюда никто не полезет. Своего обещания как следует взяться за Книгу я не забыл, однако прошлый опыт убеждал меня, что нахрапом тут успеха не добиться. Книга лучше всего отвечала тогда, когда мне было не просто нужно, а край как нужно. Но ведь сейчас-то и есть самый край — когда и что мне в жизни бывало нужнее, чем точные координаты корабля прямо теперь же?..

Я лежал у камней на противоположной стороне нашего лагеря, вслушиваясь в ночные звуки, когда на меня накатило. Видеть окружающее я перестал, но зато опять увидел местность с высоты птичьего полёта. Не так, как раньше — по-новому. Картинка больше не напоминала карту. Всё так же текла между Землёй и Додхаром туманная река Границы, но любые подробности проступали отчётливее. Я вздрогнул, когда увидел наш собственный лагерь, — вот Коу, вот Тотигай… а вот и я сам. Я хотел приблизить изображение, рассмотреть всё точнее, но меня почему-то понесло назад, по нашему сегодняшнему пути, до самого прохода в Границе, и я оказался над Старой территорией, причём была не ночь, а ещё вечер. У обвалившегося входа в туннель толпились яйцеголовые — пешие и верховые. Повсюду лежали трупы — пять, восемь… много. Ибогалы растаскивали завал, обвязывая бетонные блоки бывшего укрепления верёвками и впрягая кентавров. Но вот к ним подошёл яйцеголовый, по виду — старший, и бросил несколько отрывистых фраз, приказывая прекратить работу. Язык я знал плохо, звуки Книга передавала впервые, но мне всё же удалось разобрать слова «Зилар» и «нет».

Ого себе, подумал я. Выходит, можно видеть не только то, что есть, но и то, что было? Не успел удивиться, как меня снова понесло, теперь вперёд: подо мной мелькали заросли додхарских акаций, шлаковые конусы, лавовые поля, стада диких осликов… Смотри-ка, теперь яйцеголовых вижу, и животных — ну что бы так раньше, до смерти Бобела, до штурма заставы, до гибели Генки?.. Я пролетел вдоль Границы, она свернула влево, опять приблизилась, стала прозрачной, снова побелела… Полупустыня кончилась, пошла настоящая додхарская пустыня с голыми безжизненными плато, выжженными солнцем, с такими же выжженными каньонами между ними, со скелетами редких деревьев и кактусами пао. Никого нет, разве что огненная саламандра проползёт или пролетит двухголовый додхарский стервятник. Кайрори — сюда даже грифы не залетают. Троероги как-то умудряются выживать, питаясь кактусами, но они выживают где угодно. На троерогов охотятся трёхголовые керберы. И ещё здесь обитают свирепые пхаясо, питающиеся кактусами, троерогами и себе подобными…

Вот здесь и лежал корабль. Я увидел в далёком далеке красное пятно под землёй, словно там был сильный источник какого-то излучения, замедлил свой полёт, снизился, нырнул в один из каньонов…

— Хорош часовой, нечего сказать, — произнёс Тотигай у меня над ухом.

Я открыл глаза. Светало. Контуры скал вокруг стоянки вырисовывались уже отчётливо.

— Вот это да, — сказал я. — А мне показалось, что совсем немного времени прошло.

— Нет, ты проспал всю свою смену, — не стал жалеть меня Тотигай. — Но мог бы спокойно спать и дальше, потому что я всё равно за ночь даже не подремал нормально. Да только не было уже у меня сил слушать, как ты сопишь-храпишь в то время, как я мучаюсь.

— Я знаю, где корабль, — сказал я. — До него не слишком далеко, если через пять переходов отойти от Границы и срезать по прямой. Отойти можно, она всё равно там прозрачная — не спрячешься. А потом мы выйдем к ней снова. Она в том месте непроходимая, но тонкая, без расширений. Бок корабля торчит прямо из склона какого-то плато, вблизи от Границы. Так близко, что я не понял, на какой стороне его больше.

Тотигай задумчиво почесал задней лапой за ухом.

— Если так, мы вообще можем в него не попасть, — сказал он. — Или сгинем, едва войдя внутрь. Вход ты видел?

— Нет. Корабль целиком в земле, только бок чуть открылся, когда обвалился склон. Давай решать. Ты голосуешь первым.

— Да чего уж… Столько прошли, теперь грех поворачивать. Ну, не попадём — значит, не попадём. Только не мечтай, что сможешь заставить меня откапывать эту бандуру.

Поднявшись с земли, я сделал то, с чем следовало бы управиться ещё вчера, да сил не было: закоптил всё мясо, что мы не съели сразу. На завтрак сварил похлёбку из порубленных почек, печени и сердца антилопы и вывалил потроха себе в тарелку, оставив бульон Тотигаю. Кербер взглянул на тревожно вздрагивающую во сне Коу, недовольно покашлял и отправился в мехран на поиски дынь, хоть я его и не просил.

В Кайрори нам придётся тяжко. Только бы добраться до корабля… Как мы залезем внутрь, я гадать не собирался, — как-нибудь залезем. Конечно, я не специалист по технике Надзирателей, но раз от корабля имеется Ключ, значит, у него должен быть и люк, правильно? А раз у корабля есть люк, а у меня есть Тотигай, я так или иначе заставлю его люк откопать, что бы он ни думал по этому поводу.

Глава 27

До Кайрори мы дошли без приключений. Теперь, когда я освоился с дальновиденьем при помощи Книги, странствовать и охотиться стало одно удовольствие. Я без труда выбирал самый удобный и лёгкий путь, самое лучшее место для ночлега, а выслеживание дичи превратилось в занятие для лентяя — завалился в тени возле скалы, глаза прикрыл, посмотрел, кто и где пасётся, и дал наводку Тотигаю. Кербер посматривал на меня с завистью. Я не только мог видеть всё вокруг днём и ночью, но ещё и получил возможность просматривать события прошлого.

Яйцеголовые, сообразив, что их обманули возле туннеля, перебросили свои основные силы на Додхар, оставив несколько небольших отрядов на Старой территории. Они больше не чувствовали Книгу — значит, не знали, где разыскивать нас. Им приходилось вести поиски во всех направлениях. Одна группа шла за нами, но следов ещё не обнаружила; остальные отряды рассыпались по мехрану. Настроены ибогалы были решительно — это следовало хотя бы из того, что они не стали брать Бобела измором, а в первый же день пошли на штурм туннеля не считаясь с потерями.

Иногда моё второе зрение давало сбои. Я или совсем не мог установить контакт с Книгой, или изображение вдруг замирало и останавливалось. Однажды, глядя на погоню Тотигая за диким осликом, я увидел, как ослик скакнул через невысокий каменный гребень, а кербер прыгнул за ним, расправив крылья. В этот момент всё застыло у меня перед глазами — я рассматривал неподвижную картинку и не знал, чем кончилась охота, пока Тотигай не приволок тушу ослика в лагерь. Но я больше не засыпал за просмотром, как в первый раз.

На привал мы вставали таким образом: я вместе с Книгой устраивался у самой Границы — её близость вскоре перестала действовать на меня угнетающе, — а Коу и Тотигай располагались поодаль. В первый раз Коу заупрямилась, но я погрозил ей пальцем, а кербер подтолкнул девушку носом в нужном направлении.

— Давай-давай, — сказал он строго. — Пора вылезать из детской кроватки. Хватит тиранить Элфа. Думаешь, ему легко спать с тобою рядом и помнить, что ты ещё ребёнок?

Сам я как-то не рассматривал проблему под таким углом, но нашёл доводы Тотигая весомыми. Коу была здорово красивой девчонкой, всё время на меня вешалась, а я уже бог знает сколько жил без женщин. В какой-то момент мне действительно нелегко окажется вспомнить, что к чему, и захочу ли я вспоминать? А это будет нехорошо по отношению к Коу. К тому же у меня Лика есть, я обещал за ней вернуться, но и о ней мне будет вспомнить не просто, как и о своём обещании.

Окончательно я это понял, когда мы отыскали в мехране маленькое озеро с чистой водой, бьющей из родников на дне. Стоя на берегу, я остро почувствовал, до чего же я грязный. Загнав Тотигая дозорным на ближайшую скалу, скинул с себя всё и немедленно полез в воду — сверху она была тёплой, а внизу ледяной. Коу с любопытством посмотрела, как я плескаюсь, и тоже решила искупаться — прямо в одежде. Я выгнал её на берег, разул, выгреб из карманов припрятанные на чёрный день кусочки вяленой дыни, достал из рюкзака брусок мыла и долго шоркал Коу с ног до головы, пока она не покрылась толстым слоем пены. Надев и намочив собственную одежду, я проделал тоже самое с собой, и мы забрели в озеро, хохоча как ненормальные. Потом мы разложили свои вещички на камнях, нагретых солнцем, и долго купались на мелководье. Я учил Коу плавать; она бестолково барахталась, стоило ей потерять опору под ногами; Тотигай давал девушке сверху дельные советы и отпускал язвительные замечания на счёт нас обоих. Наконец мы вылезли и развалились на крошечном пляжике, покрытом крупным песком.

Без одежды Коу была чудо как хороша. Долго я смотреть на это не мог, не смотреть тоже не мог, а потому, дав нам обоим согреться, велел ей одеваться и оделся сам. Одежда была ещё влажной.

— Мокрая! — сделала вывод Коу, ощупав свою рубашку.

— Одевайся, я сказал!

— Зачем?

В последнее время, научившись говорить как следует, она замучивала нас тысячами «Зачем?» и «Почему?», задаваемыми по любому поводу. Почему ночью темно? Почему на солнце жарко? Зачем каждый день чистить винтовку? Для чего Тотигаю лапы, если у него есть крылья? Вопросы следовали один за другим, и мы с Тотигаем едва успевали отвечать на один из каждого десятка.

— Затем, что одежда на нас высохнет быстрее, чем на камнях, — ответил я сейчас.

— Зачем — быстрее? — спросила Коу.

— Скоро она спросит тебя, откуда берутся дети, — заметил Тотигай со своего поста. — И мне очень интересно, что ты будешь отвечать.

— А откуда берутся дети? — тут же подхватила Коу.

— Я вот сейчас возьму винтовку и сшибу тебя с этой скалы, — пообещал я керберу. — А тебе, — обратился я к Коу, — забью в рот кляп. Зачем тебе знать, откуда берутся дети, если ты не знаешь, что они такое? Видела ты их когда? Нет? Ну так одевайся, нечего спорить со старшими.

Коу просунула голову в ворот рубашки, замерла в задумчивости и спросила:

— А что такое дети?

Я задрал голову вверх и пристально посмотрел на Тотигая.

— Чтоб ты сдох, чёртов трепач! Будь проклят Бобел, прибивший того бормотуна! Если бы не он, то мы бы сейчас горя не знали. Как ошибся Предвечный Нук, создавая керберов и глупых девчонок, которые…

— Кто такой Предвечный Нук? — немедленно поинтересовалась Коу.

— Тебе уже рассказывал Орекс… Нук — именно тот, кто покарает тебя за грехи, если не замолчишь немедленно. Ну а не покарает он, так этим займусь я.

— Что такое грехи?

Мне пришлось в очередной раз признать, что мои мозги не могут работать с той же скоростью, что язык Коу. Махнув рукой, я присел на камень, подождал, пока девушка оденется и помог ей натянуть ботинки. Завязывать шнурки она мне не дала.

— Я сама! Сама…

— Умница. Зря тебя ругал. Вон какая ты у нас взрослая уже.

— Элф, скоро вы там? — спросил Тотигай. — Подежурил бы. Я тоже не прочь освежиться.

— Валяй.

Сосредоточившись, я окинул своим вторым зрением местность. Спокойно всё. Никого…

Тотигай, махнув крыльями, спикировал со скалы в воду, обрушившись в озеро с таким плеском, словно в него свалился подбитый на лету дракон.

— Эх, как же хорошо! — сказал кербер, вылезая на берег и отряхиваясь. — Как думаешь, рыба здесь есть?

— Должно быть, есть, — ответил я.

— Тогда поучи Коу рыбачить. Мясо она не очень любит. Может, рыба по вкусу придётся.

Да, в озере была рыба, и на водопой к нему приходили животные. Мехран поблизости чуть не сплошняком устилали плети диких дынь. Хорошо бы остановиться здесь на несколько дней, но бродившие поблизости яйцеголовые, всё ещё не взявшие след, могли наткнуться на нас чисто случайно. Поэтому задерживаться мы не стали. Сделав ещё три перехода, мы покинули так хорошо прикрывавшую нас Границу и углубились в пустыню.

Отсутствие воды нас не беспокоило, поскольку в мешке Имхотепа было достаточно голубых галет для пересечения какой угодно пустыни. В Кайрори встречались редкие источники, окружённые чахлыми оазисами, но так как именно они служили главным местом стоянок для родов племени пхаясо, мы старались обходить их стороной. Воздух становился жарче и жарче, растительность — реже и невзрачнее. Изредка попадавшиеся огненные саламандры вспыхивали на солнце ярким пламенем, пытаясь нас отпугнуть. Плотоядные кактусы-мячики, эти убийцы-толстяки, начинали дрожать при нашем приближении, готовые выстрелить своими длинными колючками. Кактусы пао, из корней которых пхаясо вываривают одуряющий сок, возвышались там и сям, похожие на живые ибогальские здания. Вскоре вокруг не осталось ничего кроме кактусов, становившихся всё ниже, и голых скал, поднимавшихся всё выше. Цепь вулканов справа от нас выбрасывала вверх неуверенные тонкие струи дыма, а далеко на востоке, над чудовищным кратером вулкана Кайрори, давшего название всей стране, висела, как приподнятая над кастрюлей крышка, вечная чёрная туча, порождённая непрерывным слабым извержением.

Стоило нам покинуть приграничную зону, как передовые патрули яйцеголовых, рыскавшие по мехрану, сомкнулись в один большой отряд и двинули следом. За этим авангардом потянулись остальные отряды. Но я всё же надеялся, что мы успеем к кораблю, если нас ничто не задержит.

В том-то и дело — «если». Уже на второй день пути в краю каньонов мы услышали барабаны пхаясо. Я никак не мог понять, как и когда дикари нас заметили, — им нужно было подойти достаточно близко, а тогда их непременно обнаружил бы я; впрочем, вдали я их тоже обнаружил бы. Наверно, это случилось в один из периодов, когда у меня терялась связь с Книгой, не иначе. Или дикарей предупредили трёхголовые керберы, с которыми у пхаясо что-то вроде союза.

Три дня мы шли под непрерывный рокот барабанов, доносившийся то с одной, то с другой стороны, а чаще — с нескольких сразу. Можно было подумать, что вокруг нас собрались тысячи жаждавших крови каннибалов со всей Кайрори. На самом же деле поблизости ошивались десять или пятнадцать пхаясо, каждый со своим барабанчиком, который они умеют так установить промеж скал, что звук получается раскатистым и многоголосым. Постепенно я смог увидеть каждого из них. Свежая охотничья раскраска и голодный вид дикарей не сулили добра. К слову сказать, они только поедание собственных родичей обставляют с надлежащей торжественностью, а на остальных разумных охотятся как на обычную дичь — убивают, рубят на части и коптят впрок.

С четырьмя пхаясо были керберы, что делало почти бессмысленным запутывание следов. Вовсю пользуясь Книгой, мне удавалось обманывать их всех почти неделю, проводя наш маленький отряд через дыры в сжимавшемся кольце, и каждый раз поворачивать в сторону перед устроенной засадой. Тотигай смотрел на меня с возрастающим восхищением. Он-то, в отличие от Коу, понимал происходящее просто по беспрестанно менявшемуся звуку барабанов. И всё же в итоге мы напоролись. Наверное, этот дикарь вместе со своим кербером сидел под землёй в пещере, отсыпаясь в прохладе после долгого выслеживания какой-нибудь пустынной животины.

Мы шли гуськом по узкой тропке, проложенной троерогами. Она извивалась между красноватых каменных глыб еле заметной полоской. Справа и слева возвышались стены большого каньона, кое-где разорванные его ответвлениями. Тотигай шёл первым, а я — замыкающим. Неясный звук сзади встревожил меня, и я оглянулся, машинально сделав шаг с тропы в сторону, чтобы на случай чего быть поближе к валунам. В тот же миг что-то быстрое скользнуло мимо, и, тихонько ойкнув, осела на землю Коу. По каньону раскатился охотничий клич пхаясо и рёв дикого кербера, вырвавшийся сразу из трёх глоток. Взорвались частой дробью и смолкли барабаны вокруг; потом они застучали чётко и размеренно, передавая новость, — к одному из соплеменников привалила удача.

Всё же дикарь целил в меня, а не в девушку, стремясь первым убить воина. Разочарованный результатом, он замедлил со второй стрелой и выпустить её уже не успел. Я молча грохнулся на колено и вскинул к плечу винтовку — пхаясо выронил лук и сполз по скале с простреленной головой. Тотигай так же молча перемахнул через меня и понёсся навстречу чужому керберу. Они сшиблись с воем, рёвом, хрустом, и я увидел, как сразу повисла одна из шей трёхголового, свёрнутая Тотигаем. Наклонившись над Коу, я выдернул стрелу у неё из спины и осторожно перевернул лицом вверх.

Яд уже начал действовать, лицо посерело, и она еле могла шевелить руками — ногами совсем не могла. Луки у пхаясо так себе, стрелы тоже, но вместо наконечников они используют шипы кактуса-мячика, снаряжая их его же отвратительным ядом, который сродни желудочному соку. Сам кактус выстрелом своей колючки может свалить разве тушканчика или другое небольшое животное; потом он медленно подползает к жертве, которая успевает частично перевариться в собственной шкуре, опутывает корнями-щупальцами и начинает поедать. Человеку от такой колючки тоже придётся паршиво, но пхаясо ещё расширяют канал внутри шипа и целиком заполняют ёмкость ядом. Древко стрелы при попадании действует как поршень, впрыскивая в живое тело убойную порцию, после чего дикари действуют примерно так же, как и кактусы, — выжидают положенное время и приступают к трапезе. Вот такая стрела и угодила в Коу. Она была обречена — скоро не сможет говорить; хорошо, если дотянет до вечера.

— Полежи здесь, — сказал я, снимая рюкзак. — Я скоро приду.

— Элф… Ты меня не бросишь? — с трудом прошептала Коу. Я знал, что ей очень больно, однако кричать она не могла.

— Нет, не брошу. Я тебя ни за что на свете не брошу! Но сейчас мне нужно идти.

Подхватив лежавшую рядом винтовку, я поднялся и огляделся. В сорока шагах от меня, широко расставив лапы, над трупом трёхголового кербера стоял Тотигай. Он весь был в крови, в своей и чужой, шкура на левом плече висела вниз длинной полоской. Он наклонил голову, перекусил её, зло рыкнув при этом, и скрылся между камнями. Барабаны, рокотавшие всё ближе, внезапно замолчали. Дикари окружили нас, подошли совсем близко и не хотели выдавать себя — пора начинать охоту.

Это точно. Пора.

Я хотел было снять меч со станка, но передумал и быстро пошёл между камнями к ближайшему каннибалу. Книга осталась в рюкзаке, но так хорошо она ещё не помогала мне с момента нашего с ней знакомства. Теперь я видел не только всех пхаясо разом, но и чёртовы пещеры под землёй, где они могли прятаться. К одному из дикарей уже подкрадывался сзади Тотигай. Я тоже обошёл своего сзади. Бывший с ним трёхголовый кербер насторожился и потому попал ко мне на прицел первым.

— Ну, трупоеды, готовьтесь, — прошептал я. — Сегодня у вас день больших похорон.

Глава 28

Когда мы снова встретились, Тотигай выглядел совсем измождённым. Он убил троих пхаясо и взял ещё одного кербера в одиночном бою. Сам я перестал вести счёт после пятого выстрела, просто двигался между скалами от одного дикаря к другому, без конца обходя их с тыла. Вскоре пхаясо забеспокоились, снова пустили в ход барабаны, желая согласовать свои усилия, но это лишь облегчило их поиск Тотигаю.

— Тупые скоты, — сказал он, усаживаясь на землю, чтобы зализать рану на плече и многочисленные царапины на боках.

— Им негде было набираться ума, — сказал я, ложась рядом с Коу и закрывая глаза. — А лакомясь мозгами своих соплеменников, они растеряли последний. Генка говорил, что в мозге человека содержится какая-то хрень…

— Они не люди.

— Но похожи, правда? Ещё больше чем ойду.

— Всё равно, скоты. Нельзя постоянно жрать себе подобных.

— Но вы ведь едите, — возразил я.

— Так это просто обычай Брачных боёв. Съедая сердце побеждённого кербера, ты наследуешь его храбрость и силу. Остальное ешь потому, что дико хочется жрать, а охотиться мочи нет, да и отойти никуда нельзя. Бои, знаешь ли, на дружеские посиделки не похожи — после них дней пять отлёживаешься и ещё десять дней тебя шатает. Без поединков не обходится никак, щенки прыгают по тебе днём и ночью и жёны пристают то по очереди, то все сразу… А вообще-то керберы у нас табу. Даже вот эти, трёхголовые. — Тотигай помолчал, подумал и справедливости ради добавил: — Ну, разве что в крайних случаях, с полной голодухи, чтоб самому не умереть…

— А у пхаясо тут что — страна изобилия? — лениво спросил я. — Да у них вся жизнь сплошной крайний случай. Поэтому и жрут всё подряд не глядя, и при встрече не спрашивают, с Земли ты или с Додхара. Но мразь они, конечно, изрядная, с этим ядом своим.

Говорилось мне с трудом, но так я чувствовал себя лучше. Напряжение беспощадной драки уходило, оставляя после себя пустоту. Мышцы ныли после долгого непрерывного лазанья по скалам и между ними. Когда немного полегчало, повернулся к Коу. В её взгляде была такая боль, что я невольно скрипнул зубами.

— Вот видишь, мы тебя не бросили, — сказал я, подталкивая край своего тощего рюкзака ей под голову. Бессильные слёзы выплеснулись из её глаз, как из двух переполненных озёр. — Не бойся, мы тебя не бросим никогда. Потерпи ещё чуть-чуть, скоро тебе будет совсем не больно.

— Ты вырезал рану? — спросил Тотигай.

— Нет. Стрела попала прямо между двух позвонков. Не вырезать никак.

— Жаль. Я встречался с одним созерцателем, который долго жил в Кайрори. Ему стрела попала в руку, так он себе кусок бицепса выпилил недоделанным каменным ножом. И выжил.

— Ну, созерцатели и так против ядов сильны. Слышал, что они и после стрел кентавров оставались живы.

Я поднялся и пошёл к убитому Тотигаем керберу. Здесь можно было кое-чем поживиться, и я принялся снимать шкуру.

— Что ты делаешь? — удивился Тотигай.

— Хочу вырезать рёбра вместе с куском хребтины. Сделаю для Коу корсет. Иначе я не смогу её нести, когда спина совсем размягчится.

— Я считал, мы подождём, пока… Пока…

— …пока сюда явятся другие пхаясо? — закончил я. — Плохо ты придумал. И я не оставлю им Коу, даже мёртвую. Перебьются тем, что мы для них тут заготовили.

— Как полагаешь, они пойдут за нами?

— После того, как увидят здесь эту бойню и следы одного человека с кербером? Вряд ли. Я бы на их месте не пошёл. Но ты держи уши открытыми. Не знаю, смогу ли сейчас общаться с Книгой.

Соорудив корсет, я надел это кровавое жирное приспособление на Коу, закрепил нарезанными из шкуры кербера ремнями и сделал гамак из своего одеяла, чтобы вешать его через плечо и шею. Не лучший способ транспортировки раненых с дыркой в позвоночнике, но девчонке уже ничего повредить не могло. Яд растёкся по телу, боль ушла с лица, только так же текли из тоскливых немигающих глаз слёзы.

Коу была совсем не тяжела. Левой рукой я придерживал гамак, в правой нёс винтовку, готовый стрелять во всё, что будет иметь глупость высунуться из-за скал. Тотигай описывал вокруг меня круги, отрывая нос от земли только для того, чтобы нюхнуть воздух. Мы двигались аккуратно, стараясь выбирать каменистые места, чтобы мои ботинки не оставляли более глубоких отпечатков, чем раньше. Трупоеды не должны были догадаться, что мы унесли Коу, и я хорошо потрудился над тем местом, где она упала. Пхаясо суеверны, как и всякие дикари. Внезапное исчезновение одной пары следов настроит их на мистический лад — пусть думают что угодно. Они увидят, что я каждый раз нападал на их соплеменников неожиданно, что почти никто из них не успел воспользоваться оружием. Да что там — пхаясо прекрасные следопыты и много чего поймут по следам, но я не хотел, чтобы они вычитали на красной земле Кайрори нечто такое, чего им знать не полагалось.

Коу умерла задолго до вечерних сумерек. Умерла всё так же молча, и опустив её на землю, я ещё раз проклял трупоедов с их ядом.

— Быстро, — сказал Тотигай, останавливаясь над нами. — Слишком много отравы для такого маленького тела. Здесь похороним? Смотри, сколько камней.

— Нет, — ответил я, поднимаясь с колен. Гамак с шеи я не снимал. — Совсем близко, они найдут её здесь. Пойдём дальше.

Каньон всё сужался, тело Коу казалось всё тяжелее, от него начал исходить неприятный запах.

— Слушай, Элф, мне пора на привал, — в пятый раз говорил мне Тотигай. Он уже не петлял вокруг, просто бежал рядом.

— Потерпи чуток, дружище, — отвечал я ему. — Знаю, что ты ранен. Сейчас… Ещё немного.

Всё-таки человек — самое непоследовательное в поступках и желаниях существо в мире. Ещё недавно я был бы рад случаю отделаться от живой Коу, потому что она мешала. И вот уже для меня нет ничего дороже мёртвой Коу, и я готов тащить её труп хоть вокруг света, расходуя последние силы, и не задумываясь выцедил бы из себя всю кровь по капле, скажи мне кто, что это сможет её оживить.

Вскоре началась местность, сплошь заваленная вулканическим шлаком, пришлось надеть камнеступы. Близился вечер. Наконец я нашёл то, что искал. Вулкан в горле каньона когда-то выплеснул в него реку магмы. Она текла по дну, пока не встретила на пути каменный гребень, загнулась вокруг него подковой и так застыла. Внизу в скале обнаружилась щель, ведущая в небольшой уютный грот. Там я и положил Коу, первым делом сняв с неё воняющий падалью корсет. Затем надел краги и стал таскать в грот куски шлака, одновременно расчищая нам площадку для ночлега. Как только освободился пятачок, пригодный для того, чтобы свернуться на нём калачиком, Тотигай улёгся и больше не вставал. Я осмотрел его рану. Она была не опасна, и крови он потерял немного, но сегодняшняя переделка и последующий поход могли уложить на землю и совершенно здорового кербера. Я достал голубую галету, и как только развернувшийся стакан наполнился влагой, Тотигай тут же сунул в него свой нос. Вылакав содержимое наполовину, он посмотрел на меня, и его морда расплылась в блаженстве.

— Знаешь, я почти готов благословить яйцеголовых, — сказал он. — Ну разве простая вода с этим сравнится? Тем более что её у нас всё равно нет.

— Твои тёплые чувства к ибогалам охладеют, как только ты допьёшь всё до конца, — ответил я. — Верь мне, со мной так не раз бывало. Береги силы, завтра будет почти такой же трудный день.

Да, а потом ещё один. И ещё… Сделав из второй голубой галеты стакан для себя, я поставил его на камень и продолжил таскать шлак в грот, стараясь выбирать куски потяжелее, а мелкими забивая щели между ними. Когда солнце село, пришлось всё бросить. Стало темно, и я совсем выдохся. Но утром, едва поднявшись, продолжил начатое. Пусть даже дикари случайно наткнутся на грот и учуют запах, они должны счесть разборку завала делом не стоящим трудов.

— Куда ты таскаешь столько? — спросил меня проснувшийся Тотигай. — Могила у Коу и так загляденье.

— Нет, я должен закончить, — возразил я. — Чёрта с два я дам этим уродам сожрать и переварить её. Лучше сам сдохну прямо здесь, таская камни, — пусть едят меня.

— Яйцеголовые всё ближе, — напомнил кербер.

— Тебе достаточно отползти в сторону, чтобы спрятаться от них. Они видят только Книгу — не нас.

— Никуда я не собираюсь отползать! Но будет обидно погибнуть в двух шагах от корабля. Что с того, что трупоеды найдут Коу? Она всё равно умерла.

— Что с того? — повернулся я к нему. — Что с того?.. Хрен вам всем — и трупоедам, и тебе тоже!

— Да что ты на меня взъелся? Сам помог бы тебе, да какой из меня строитель.

— Тогда молчи.

К полудню мои краги превратились в лохмотья и я содрал всю кожу с ладоней, но зато грот был завален до конца.

— Вот теперь пошли, — сказал я, пытаясь взять в непослушные руки винтовку. — Теперь порядок.

Тотигай меня оглядел и заметил:

— Отдохни хоть.

— Отдохнём на том свете. Как говаривал Орекс, Предвечный Нук принимает всех — как двуногих, так и четвероногих.

— Без нас он перебьётся. Сперва давай уже найдём этот корабль. Ты его хоть с Книгой видел, а я так вообще ни разу.

Выбросив безнадёжно порванные краги, я достал из рюкзака последнюю пару камнеступов. Да, яйцеголовые всё ближе. Я вчера разглядывал их стан перед тем как заснуть. Один дневной переход от нас, и они вскоре ещё сократят расстояние. Это лавовое поле их задержит, но ненадолго. Будут ставить по десять кентавров на расчистку тропы, а их там сто пятьдесят, и ещё сами ибогалы. Дальше — пустыня, где им везде дорога. Но и корабль ведь совсем недалеко… Дойдём.

Не успели мы сделать тысячи шагов, как моя уверенность испарилась без следа. Мы вышли к тропе, проложенной разгребателем. Она уходила в горло каньона, прямо к вулкану.

Разгребатель! Откуда его дьявол принёс?

Я бегло осмотрел окрестности, никого не увидел, но слизняк мог спрятаться в такую щель, что не разглядишь и с Книгой. Вот ещё беда на наши головы!

Ну а что удивляться? Разгребатели живут везде, в том числе и в Кайрори. Яйцеголовые здесь пройдут быстрее, но и мы пройдём быстрее…

Но не так же, как кентавры, скачущие галопом?..

Вот засранец, думал я, глядя на пробитый в лавовом поле проспект. Какую дорогу им расчистил — прямая как стрела. Полжизни мне помогал один разгребатель — и вот теперь другой напакостил.

Почистить, что ли, рюкзак, чтоб стал полегче? Но там и так ничего лишнего. Развязав тесёмки, я взглянул на содержимое. Котелок, чашка, ложка; вещмешок Имхотепа с галетами, которые почти ничего не весят и нам нужны; разрядник, который нам необходим, — у меня остался единственный магазин к винтовке и ещё один неполный. Выбросить разве одеяло? Д-да-а, заметное облегчение ноши… Сунув одеяло обратно, я нащупал ещё что-то — кукла! Отремонтировал я её, как и хотел. Нет, куклу не выкину. Оставлю на память о Коу, хоть она так и не поиграла с нею… А больше ничего и нет. Меч не бросишь. Гидры, как и разгребатели, тоже встречаются повсюду.

Больше всего весила Книга, и вот уж что я выкинул бы с радостью. Все хлопоты и проблемы с неё начались, — но без неё нам не попасть в корабль.

Ладно, пойдём без облегчения. А если яйцеголовые пустят кентавров галопом, в такую-то жару, то быстро превратятся в пешеходов.

— Вперёд, старина, — сказал я Тотигаю, забрасывая рюкзак на плечи и выходя на тропу. — Бегом — сколько можем.

Где трусцой, где переходя на шаг, мы добрались до горла каньона. Тропа вела дальше, к выходу из него. Изредка мы делали передышку, и я растирал в пальцах очередную голубую галету. Напиток освежал, даже жаркий воздух от раскалённых камней, казалось, отступал в стороны. Тотигай мрачно поглядывал назад, оценивая проделанный путь, и по всему было видно, что яйцеголовых хвалить ему больше не хочется, — ни за галеты, ни за остальное. Моё тело истекало реками пота. Брюки — и то промокли несмотря на жару. Связь с Книгой наладить не удавалось, или я просто ничего не видел, что она показывала, из-за постоянно пляшущих перед глазами радужных кругов. Убедившись, что тропа никуда сворачивать не собирается, мы с Тотигаем забрались в тень под одной из скал и заснули, наметив продолжить путь поздно вечером, когда посвежеет. Печально, однако ибогалы сделают те же выводы и тоже начнут передвигаться по ночам, тем более что на Додхаре сейчас полнолуние.

Ночью идти стало полегче, хотя настоящей прохлады она не принесла. Мы шли до утра, пока не встало солнце и не начало припекать. Красная пустыня с красными скалами сменилась желтовато-серой, с голыми холмами из песчаника. Следующий день… Следующая ночь… Тропа кончилась. Положение не изменилось. По-прежнему выкладываясь до нуля, я не мог наладить контакт с Книгой. Но не видно ещё шлейфа пыли на горизонте…

— Странно, — удивлялся Тотигай. — Должны уже нас нагонять. Что их задержало?

— Что бы ни задержало, нам это на руку. Вот верну своё суперзрение, гляну в прошедшем времени. Может, Книга каким-то образом сама себя заблокировала, и они больше не чувствуют её. Не зря же и у меня всё как отрезало? А теперь идём, идём!

Пытаясь выиграть время, мы всякий раз продолжали путь после восхода до тех пор, пока пустыня не превращалась в полное подобие раскалённой сковородки. Вытирая пот со лба, я невольно морщился. Кожа на руках и лице потрескалась, а сам я весь высох несмотря на то, что всё время пил. Запасная рубашка, завязанная на голове вместо банданы, помогала слабо, хоть я её постоянно смачивал остатками ибогальского напитка, прежде чем выкинуть пустой стакан. Тотигай выглядел как дурно сделанное чучело кербера, которое заставили ходить с помощью магии вуду.

— Долго ещё? — спрашивал он. — Ты с дороги не сбился?

— Нет, хорошо всё помню. Если сегодня всю ночь идти, а утром не останавливаться, будем у корабля до полудня.

— Тогда не будем останавливаться.

— Да рана-то как твоя? Выдержишь?

— Выдержу. Должен… А помру, так не велика потеря.

— Ещё чего придумал! И так уже все мертвы. А мы с тобой начинали, мы с тобой Книгу нашли… ты нашёл, кстати. За что я и намну тебе бока сразу же, как только войдём в корабль. Не мог тогда её не заметить? Мы с тобой с детства не дрались, вот и получишь по полной.

— Смотря кто ещё получит!

— Ты получишь…

Шлейф пыли мы заметили на рассвете следующего дня. Не один — сразу несколько. Ибогалы растягивались цепью, намереваясь прижать нас к непроходимой Границе, уверенные, что теперь-то нам не ускользнуть.

— Прятаться поздно, — сказал Тотигай. — Вчера ещё можно было уйти в сторону, а теперь… Как, Элф, виденье к тебе не вернулось?

— Нет. Да и не поможет оно. Это тебе не кучка пхаясо.

— Я не про то. Корабль, выходит, не видишь?

— Пока не вижу, но он там. — Я указал рукой на далёкую стену, которой казался отсюда обрывистый край плато. — Не очень высоко. В самом низу.

Шлейфы пыли приближались, словно их тянуло к нам сквозняком. На наше счастье яйцеголовые не слишком спешили, берегли кентавров для решающего рывка. Они тоже не встали утром на привал. Собственно, самый решающий рывок они уже сделали ночью. Склон плато, а вместе с ним и Граница, уходили в обе стороны до горизонта; яйцеголовые растянулись напротив полукольцом, а в средине находились мы с Тотигаем.

— Будет скверно, если не войдём в корабль, — сказал Тотигай. — Неохота мне подыхать ни с кем не сцепившись на прощанье. А с этими не сцепишься — расстреляют нас издалека.

— Если не войдём, попробуем забраться по склону и уйти через Границу.

— Через непроходимую? Да ты что, Элф?!..

— А что мы теряем? Не все ведь гибнут в непроходимых зонах. Некоторые исчезают. И никто точно не знает, куда. Вдруг они попадают в другие миры Обруча?

— Ага, а рувимы стерегут пирамиды просто из интереса. Стали бы они, моги каждый дурак путешествовать по Обручу через Границы…

У самого склона стало ясно, что спорить бесполезно, и взобраться на самый верх мы не успеем. Яйцеголовые были от нас в пяти тысячах шагов, их мелкие отряды соединились в редкую цепь с разрывами, в которые не проскочить, и всадники всё сближались. Но зато перед нами был корабль. Точнее — над нами. Его бок выступал из склона прямо над осыпью скопившихся внизу обломков, и мы полезли по ней, выбиваясь из последних сил. Раньше, разглядывая склон с Книгой, я решил, что он глинистый, и глина спеклась под солнцем. Но здесь везде был только камень — старый потрескавшийся песчанник. Обломки уходили из-под ног, съезжая вниз, не хотели держать вес тела, крошились под ботинками.

— Куда лезем-то? — спросил Тотигай, когда мы остановились, и я, сбросив рюкзак, привалился к выступавшему из склона борту. — Где корабль?

— Как — где? Да вот же, перед тобой! — Задыхаясь, я постучал кулаком по обшивке. И только теперь ощутил всей спиной, какая она холодная. Солнце светило прямо на неё, она должна была раскалиться не хуже камней рядом, — но оставалась ледяной.

Тотигай отступил назад по откосу и внимательно осмотрел борт.

— Не понял — где? Ты говорил, в том месте склон обвалился и корабль видно.

— Его и видно! — крикнул я, а когда до меня дошло, добавил тихо: — Ты что, ничего не видишь?

Тотигай уселся на осыпи и с сожалением посмотрел на меня.

— Погоди, погоди… Подойди сюда, корабль холодный! Не видишь, так почувствуешь!

Кербер встал и недоверчиво приблизил нос к самой обшивке. Постоял так и отвернулся, буркнув через плечо:

— Не сказал бы я, что он холодный. И это такой же точно камень, как и дальше по склону.

Яйцеголовые на равнине были в двух тысячах шагов и, конечно, нас видели. Но так же шли на рысях, приближаясь к склону обдуманно и планомерно.

Я отвалился от борта, чувствуя, как промёрзла спина, вгляделся внимательно. Дальше действительно был камень. Но там, где мы стояли, он обвалился, открыв металлическую обшивку. Вон и куски песчаника валяются ниже по осыпи с чуть вогнутой гладкой стороной… Задрав голову, я посмотрел вверх. Генка говорил мне, что когда-то на месте Кайрори плескался океан. И, должно быть, не один миллион лет прошёл с тех пор, как на его дно опустилась Колесница Надзирателей, если потом её завалило таким слоем песка, впоследствии окаменевшего. И, должно быть, она невероятно прочная, если её не раздавило ни толщей воды, ни десятками метров отложений.

Я видел перед собой то, что открыл обвал, — полсотни квадратных метров обшивки. Правда, без малейших признаков люка, но натуральной обшивки с тончайшими, еле заметными швами; однако Тотигай не только не видел корабль, но и не верил в саму возможность его присутствия здесь.

— Погоди же, я докажу тебе, — забормотал я, вытаскивая из рюкзака Книгу. — Погоди…

Книга была такой же холодной и молчаливой, как и Колесница. Не понимая сам, что собираюсь сделать, я сжал её в руках. Напрягся, собираясь с мыслями, — она не отвечала.

Есть корабль, есть Ключ к нему, но нет входа, который этот Ключ отпирает.

Я и раньше не очень верил, что найду что-то вроде замочной скважины. Но мне казалось, что стоит оказаться вблизи Колесницы, как Книга сама подскажет мне, что делать и где искать вход.

По идее, так оно и должно было случиться. Имхотеп говорил примерно то же.

Но этого не случилось. Или Имхотеп ошибался, или я что-то сделал неправильно.

Яйцеголовые были уже в тысяче шагов от склона, они выстроились двойной цепью, и тут один не выдержал непринуждённого ритма — привстал в стременах, загикал, размахивая приросшим к руке разрядником, и сразу несколько кентавров рядом сорвались в галоп. По цепям пронёсся дикий вопль, и яйцеголовые, потеряв всю свою степенность и чопорность, рванулись в атаку.

Тотигай вскочил, встопорщив шерсть на загривке.

— Хватай винтовку, Элф! Покажи им! Хоть по одному гаду за каждого из нас напоследок!..

Я бросил Книгу себе под ноги, но взял не винтовку, а разрядник. Много ли пользы от винтовки, если к ней всего семнадцать патронов?

Однако в нашем положении от любого оружия было мало пользы. Ибогалы разразились беспорядочным залпом, как только приблизились на восемьсот шагов. Вокруг об обшивку разбивались стремительные сверкающие капли, разбрасывающие во все стороны искры. Разряды, попавшие в склон наверху, осыпали нас обжигающей каменной крошкой. Я стал стрелять только подпустив первую цепь ближе — сперва одиночными, потом прижал спусковое кольцо до упора. Сбитые всадники посыпались с кентавров, исчезая в тучах поднятой копытами пыли. Ибогалы ответили шквалом огня. В первые секунды нас выручило то, что снизу вверх им было неудобно целить, но расстояние между нами сокращалось столь стремительно, что вскоре мы потеряли всякое преимущество.

Тотигай бестолково заметался под выстрелами, ища укрытие, но укрытий здесь не было. Один разряд попал по задней лапе, едва её не оторвав. Второй ударил в бок, пробив тело насквозь и оставив после себя дымящуюся обугленную дыру. Я подхватил Книгу и вогнал её в опустевший разрядник. Взглянул на индикатор — ничего… Неужели и это?!? Неужели и в этом она мне откажет?..

Нет — один огонёк, два… Мне казалось, что время почти остановилось. Три огонька… Восемь, всего их должно быть восемь!

Я уже видел оскаленные морды кентавров, на скаку натягивавших луки, и лица всадников. Тотигай приподнялся на передних лапах, и ещё один разряд ударил его в грудь, отшвырнув на корабль, в существование которого он не верил.

Шестой огонёк на индикаторе… Как же я раньше заряжал так быстро? Имхотеп говорил, что надо точно знать, сколько тебе требуется энергии. Ну так мне её сейчас нужно было много, ОЧЕНЬ МНОГО!!!.. Я хотел целый океан энергии — больше того настоящего океана, что когда-то заливал Кайрори!..

Не дожидаясь конца зарядки, я поднял оружие. Книга осталась торчать внизу, как автоматный магазин. Стиснув зубы, рванул спусковое кольцо. Из ствола с жутким свистом вырвался сплошной поток голубого пламени, расширяющийся на конце, словно факел огнемёта, и он как языком слизнул сразу десяток ибогалов вместе с кентаврами. Тогда я повёл разрядником слева направо, уничтожая всю первую цепь. Факел рос, ширился, свист стал оглушительным и перешёл в протяжный рёв. Яйцеголовые во второй цепи начали осаживать кентавров, пытаясь повернуть, и повернули, только несколько с разгона влетели в бушующее огненное облако. Оно питалось тонкой струёй из штуковины, прицепленной к моей руке, и быстро расползалось во все стороны по равнине внизу. Вот оно настигло нескольких отступавших яйцеголовых, следующих, следующих… всех, покатилось дальше, пожирая пустыню, и разбилось о скалы вдалеке.

Я стоял, глядя на искорёженный и оплывший ствол разрядника, почти не чувствуя, как страшно жжёт ладонь рукоятка. Книга выпала из гнезда и снова лежала у меня под ногами. Равнина была усеяна обугленными трупами, сама обуглилась и вспыхивала тысячами мельчайших сполохов. Я с трудом разомкнул зажимы, оставляя на них куски прилипшей кожи, отшвырнул раскалённый разрядник и повернулся к Тотигаю. Он был мёртв. А рядом в обшивке чернел вход в коридор, ведущий вглубь корабля Надзирателей.

Глава 29

Я не очень удивился, когда в коридоре зажёгся свет. Честно говоря, я навсегда потерял способность удивляться в тот момент, когда увидел открытый люк там, где никакого входа не было и быть не могло. Поэтому просто собрал свои пожитки, надел рюкзак, повесил винтовку на шею и сгрёб в охапку тело Тотигая. А потом вошёл. Люк закрылся у меня за спиной. Потом я упал, пройдя всего несколько шагов. А уж потом зажёгся свет.

Он был приятным, неярким — стоило закрыть глаза, как воцарялась темнота. Или свет выключался всякий раз, когда я глаза закрывал? Нет, не может быть. Я посмотрел вверх — светился потолок. Некоторое время раздумывал, откуда взялся потолок, — ведь когда входил, коридор был круглым, как труба. Потому-то и упал: затошнило, понесло вбок, равновесие удержать не удалось, а стенка трубы оказалась очень твёрдой, и я ударился головой…

Я стал ощупывать себя и вспомнил, что уже делал это. Когда пришёл в сознание после удара. Болело всё. Я-то думал сперва, что меня не ранило. Нет, зацепило целых два раза, а я и не заметил. Один разряд пропахал борозду в правом бедре, почти до кости. Рана вся спеклась — хорошо, что от выстрелов из ибогальского оружия невозможно истечь кровью. Второй разряд прошёл между левой рукой и боком, крепко зацепив то и другое. Как я с такой рукой умудрился поднять Тотигая, ума не приложу. Потрогав бок, я нащупал оголённые рёбра, испугался, и мне захотелось, чтобы стало светло, — а кому бы не захотелось? Вот тогда и засветился потолок.

Не без труда вытащив искалеченную левую руку из-под тела Тотигая, я привалился к трупу головой. Хотелось есть, а рюкзак снимать не хотелось. И кто знает, смогу ли его снять? Нет уж, пусть висит где висит. Пошарил обожжённой правой по жилетным карманам — окажется наудачу галета или нет? Да, есть. Несколько. Шесть голубых, одна красная. Растерев по одной галете каждого цвета, я наблюдал, как быстро наполняется стакан. Гораздо быстрее, чем на Додхаре. Быстрее даже, чем на Старой территории, а в воздухе не чувствуется никакой сырости. Чистый воздух. Какой-то… стерильный. И то сказать — сколько корабль пролежал закрытым? Хорошо, что в нём вообще есть воздух, пригодный для дыхания.

Думал, что не съем и половины, но помаленьку съел и выпил всё, заснув вместе с последним проглоченным куском. Сколько спал — не знаю. Проснулся с трупом Тотигая под головой вместо подушки. От него пахло горелым мясом и смертью. Потолок коридора стал полукруглым, но всё так же лился с него ровный, сине-розовый свет.

Еда и сон придали мне чуть-чуть силы, и я решил, что пора куда-то двигаться. А куда? Коридор впереди стягивался в точку, словно был длиной в целый дневной переход. Никаких ответвлений по бокам не заметно. Ладно, поползу, а там видно будет.

Я было пополз в обход тела Тотигая, но тут же остановился. Нет, не брошу тебя. Я уже всех потерял по пути к этому кораблю; а тебя не брошу, пусть ты и мёртвый, пусть сто раз мёртвый…

Труп Тотигая уже окоченел, это облегчало работу. Я полз, подталкивая его впереди себя, кряхтя от боли в левой руке и боку, где на ранах лопалась покрывавшая их короста. Винтовка мешала. Попробовал стянуть ремень через голову. С первого раза не получилось, и я заплакал от собственного бессилия. Слёзы жгли глаза как кислота — я не плакал с самого Проникновения. А теперь ревел, по-бычьи упёршись лбом в истощённое походом по пустыне, но всё же слишком тяжёлое для меня теперь тело Тотигая. Ну как же ты так, старик? Ну немного же оставалось, всего полшага, четверть шага, а ты не дошёл! Ну хоть ты бы дошёл со мной — и мне сейчас не было бы так плохо…

А больше всего мне было плохо оттого, что Тотигай умер, думая, что никакого корабля нет. Решил, наверное, что я свихнулся от жары и подставил нас обоих под огонь яйцеголовых. Или, что ещё хуже, он мог посчитать, что я свихнулся уже давно и вёл наш отряд к несуществующему кораблю, галлюцинируя с Книгой в обнимку.

И нельзя ничего исправить, и нельзя ему объяснить. Книга уничтожила яйцеголовых, но слишком поздно. Она открыла вход, но тоже слишком поздно.

Почему всё, что тебе больше всего на свете нужно, происходит слишком поздно, после того, как ты потерял надежду, когда уже нет силы порадоваться? Когда рядом не осталось никого, кто мог бы порадоваться вместе с тобой?..

Все погибли, все. Один ты добрался, Элф. Положил всех своих друзей на этой дороге; сам жив, а они умерли.

Они могли погибнуть от чего угодно, слабо возражал кто-то внутри. Жизнь любого из них была полна опасностей.

Да, могли… Но погибли именно потому, что ты повёл их искать этот корабль. Ну вот, ты его нашёл. Чего же не рад? Нужен он был тебе?

Я зло плюнул в стену, прекратил себя жалеть, вытер глаза и пополз дальше. Должно же быть в Колеснице Надзирателей что-то ещё, кроме этого коридора? Но оглянувшись, чтобы оценить проделанный путь, я не увидел ничего. Борта корабля, в котором открылся люк и у которого я валялся без сознания, больше не существовало. Оба конца коридора уходили в бесконечность.

Я попытался перевернуться на спину, однако помешал рюкзак. Шипя от боли, выпутался из лямок, всё-таки перевернулся и уставился в потолок. Просто так, чтобы не смотреть ни вперёд ни назад по коридору. Только потолка я не увидел. Стены сходились надо мной, образуя угол. Что-то было не так, а что, я смог определить только заново оглядевшись по сторонам. Теперь коридор стал треугольным.

Заорав от ужаса, я вскочил, пытаясь дотянуться до того места, где сходились стены, совсем позабыв о канаве в мышцах правой ноги. Конечно, тут же свалился, но успел заметить, что коридор моментально принял обычную форму, да так и остался. По ноге потекло что-то тёплое. Перевернувшись вниз лицом, я уткнулся в пол и почувствовал, что он мягкий как матрац, губчатый. Но только что он был гладким! Как бы я иначе Тотигая по нему тащил, да и себя самого?

Снова заплакав, я подумал, что Тотигай оказался прав. Точно, рехнулся ты, Элф. Или сам по себе рехнулся, или крыша поехала от бесконечных голубых галет, которые тобой оприходованы во время броска по пустыне. Лежишь ты сейчас где-то посреди Кайрори, с блаженной улыбкой на лице, а к тебе уже подбираются голодные пхаясо. На тебя им не понадобится тратить стрелы.

А где же тогда Тотигай? Да вот он, лежит мёртвый рядом. А ты обречён до самой смерти ползти по этой бесконечной прямой кишке Колесницы Надзирателей, то и дело меняющей форму.

Нет, погоди, странно это как-то. Борт корабля, люк, коридор… Всё очень настоящее, на галлюцинацию не похоже. Помнишь, как ты шваркнулся в трубе, едва вошёл? Можно ли так долбануться о собственное воображение? Голова до сих пор болит.

Друг мой, возразил я сам себе, если бы все галлюцинации были похожи на бред, то никто не галлюцинировал бы, кроме любителей этого дела. В том и штука, что они похожи на реальность.

Ощупав пол, я обнаружил, что он затвердел как надо для дальнейшего продвижения. Значит, поползу. Лучше предположить, что корабль настоящий; что Надзиратели создали его миллионы лет назад не для того, чтобы сводить с ума случайно попавшего внутрь трофейщика. Лучше считать, что они были существами разумными и устроили тут всё для собственного удобства. Ну и для удобства гостей, если таковые заглянут. Тогда что получим?

— Не так мало получим, — сказал я вслух. — Например, ты не знаешь, как Надзиратели выглядели. Может, были круглыми как шар. Когда ты вошёл, коридор был трубой, они когда-то хорошо катались по нему. После стал привычным тебе, прямоугольным. А когда ты решил передвигаться в лежачем положении, он стал треугольным, стены внизу раздвинулись в стороны. Это чтобы тебе, дураку, ползти полегче было с трупом впереди. Ты только что упал, но уже на мягкое — тебе даже второй раз треснуться не дали, пожалели твою глупую башку. Ползи дальше и радуйся.

Не успел я сдвинуться с места, как заметил открытый, хорошо освещённый проём, ведущий налево, и замер с бешено колотящимся сердцем. Не было там проёма, не было! Ни проёмов, ни поворотов, ничего!

Так, Элф, — а зачем ты всё время жалуешься? Только что хныкал по поводу бесконечности коридора, теперь трясёшься от страха перед проёмами. Ты куда вообще попасть хотел, когда потащился прочь от люка?

Я хотел попасть в место, где мне хоть что-нибудь будет понятно, мрачно подумал я. В место, где можно отдохнуть, отлежаться, зализать раны. В убежище. Да и люка никакого не было! Была дыра в обшивке, и никакой заслонки к ней — ни изнутри, ни снаружи. Откуда взялась дыра и куда делась вместе с бортом корабля — не знаю. Остался коридор, а теперь ещё проём этот…

И сколько же ты намерен на него смотреть? Поползли, что ли?

До проёма оказалось недалеко. Вытолкнув труп Тотигая прямо к нему, я замешкался, не решаясь заглянуть внутрь. Эх, помощника бы мне, чтоб подсказал, что там находится. Есть Книга, но она осталась в рюкзаке, а рюкзак я бросил.

Оглянулся — далеко ли возвращаться? Нет, недалеко. Лежит он себе, и винтовка рядом. Немного дальше — конец коридора, борт корабля, никаких дыр в нём не наблюдается, но зато есть нормальный люк, и он заперт. А ты говорил — заслонки нет… Теперь есть, и какая! Мощная плита, как в бункере, почти квадратная, с закруглёнными углами. Посредине большой круглый барашек — открывать, значит. Специально для тех, кто привык работать руками, а не головой. Для таких как ты, Элф.

Я всхлипнул от жалости к себе и ненависти к Надзирателям и заглянул в проём. Увидел большое светлое помещение с круглым подиумом посредине, и даже от входа было видно, какой он, этот подиум, мягкий, уютный, точно большая подушка. Сверху над подушкой висел прозрачный купол. Просто так висел, ни на чём.

Я пропихнул Тотигая в проём и пополз к подиуму. Забрался — и труп с собой затащил. Не мог я его оставить в коридоре. Вдруг корабль сочтёт мёртвого кербера ненужным отбросом и вышвырнет наружу? Нет, не дам вышвыривать. Потом придумаю, как его похоронить при нынешнем моем состоянии.

Оглядевшись и освоившись, я решил, что сделано не всё. Мягкая подушечка, просторная, двадцать человек уложить можно, только спи. Но мне опять захотелось есть, а красных галет в карманах не осталось. Собравшись с силами, я дополз до рюкзака, поднял винтовку и тяжело встал, опираясь на неё, как на костыль. Ну вот, теперь человек как человек. Попробовал идти — получилось, хотя нога болела тупо и страшно, кружилась голова и подташнивало. Доковылял я до подиума, рухнул на него с размаху — и отключился бы, но как только отступила тошнота, вернулся аппетит. Это хорошо. Жить, скорее всего, буду. И в условиях похуже люди выживали. А тут — чего не поправиться? Целый мешок галет под рукой, вокруг всё стерильно. Наверное, самое грязное место в корабле — это я.

Насытившись, я наконец успокоился и стал мыслить более упорядочено. Мёртвых не воротишь, что сделано то сделано. Нельзя усугублять прошлые ошибки истериками, ничего так не исправишь. Устал ты просто. И подлечиться нужно. Отдохни, дай себе передышку. Пустыня, бой с яйцеголовыми, смерть Тотигая, корабль этот… Хватит с тебя на сегодня.

Купол над подиумом вздрогнул и стал бесшумно опускаться вниз. Я следил за ним с отстранённым интересом. Стенки толстые, и сразу видно, что прочнейшие. Когда купол коснулся пола, они начали мутнеть и стали матовыми. Хотел убежища? Вот тебе убежище. Надёжное. Непробиваемое.

И ведь не все погибли. У тебя осталась Лика, за которой ты обещал вернуться.

Лика… Лика! Я дёрнулся, собираясь сесть, но не смог даже оторвать голову от своего роскошного мягкого лежбища. Сколько пользовался Книгой, и не догадался посмотреть, как там Лика? А ведь мог бы…

Я закрыл глаза и без всякого перехода увидел ферму сверху и саму Лику прямо сквозь крышу и потолок её собственного дома. Она сидела за столом, подперев голову руками, и о чём-то думала.

Жива. Жива! Я вслепую подтянул к себе винтовку, обнял её, подружку свою железную, и тут же уснул. А когда проснулся, рядом, насмешливо глядя на меня, сидел Тотигай. Тоже живой. И даже очень.

— Горазд ты стал дрыхнуть, трофейщик, — сказал он. — Я уже решил, что мне придётся скучать здесь одному до следующего Проникновения.

Тут уж я не просто дёрнулся — подскочил чуть не до самой верхушки купола.

— Ты умер, — сказал я убеждённо, снимая на всякий случай винтовку с предохранителя.

— Естественно, — подтвердил Тотигай. — Кто бы выжил с такой дыркой в боку? А потом в меня ещё раз попали, да?

— Так ты всё помнишь?

— До этого места. Толкнуло в грудь, и всё. Какая-то яйцеголовая сволочь меня добила.

Я сел и с сомнением посмотрел на кербера. Ни самих ран, ни даже шрамов от них не осталось. Более того — шкура Тотигая лоснилась, а сам он имел такой холёный вид, точно всю жизнь прожил во дворце, а не в мехране.

— Может, ты не настоящий? — спросил я напрямую. — Так, призрак, сотворённый кораблём, чтобы мне скучно не было?

— Я мог бы легко доказать свою подлинность, — сказал Тотигай, поднимая лапу и выпуская когти. — Но ты потом мне долго это не забудешь.

Только тут я ощутил, что и сам чувствую себя просто замечательно. Переводя взгляд на правую ногу, я уже знал, что увижу. Вот она, горелая дыра на штанине, размером в три ладони, а самой раны нет. Отложив винтовку, ощупал левый бок и руку — то же самое. Не удовольствовавшись, я распахнул жилет и осмотрел грудь и живот. Татуировка с мордой кербера на месте, но ни одной свежей царапины, а ведь я несколько раз падал на камни, когда мы карабкались по склону к кораблю. И ни одного старого шрама, которых у меня было предостаточно.

— Со мной то же самое, — подтвердил Тотигай, глядя, как я изучаю своё тело. — Нечем и похвастать перед щенками. А на Брачных боях лучше не появляться — на смех поднимут, опозорюсь навечно.

— Давно ты в сознании? — перешёл я к делу.

— Давненько, — ответил кербер. — Очнулся, как и ты сейчас. Гляжу — весь целый. Ты спишь. Осмотрел я тебя — дырка в штанах, дырка в жилете, а ран нет. Тут я и допёр, что ты остался жив после заварухи и затащил меня в корабль. А это — что-то вроде Хрустальной колыбели Нука, оживляющей избранных храбрецов во плоти… Реаниматор, наверно? Как тебе удалось заставить его работать?

— После расскажу… И что ты дальше делал?

— Сперва обругал тебя за то, что ты так хорошо затянул завязки на рюкзаке. Знал бы, чего мне стоило их распутать! Но до галет я добрался, хотя их трудновато растирать между лапами. Еда есть, а вот по нужде… Пришлось делать у дальней стенки купола. И знаешь, всё исчезает бесследно.

— Неплохо устроился, — сказал я.

— Неплохо, — согласился кербер. — Один вопрос — как отсюда выбраться? Ты в курсе?

Я покрутил головой, втайне мечтая, что на внутренней поверхности купола обнаружится люк наподобие того, что уже материализовался в коридоре, а на нём будет чудесный круглый барашек для грубого ручного управления процессом входа-выхода. Ничего подобного я не увидел, зато матовая поверхность купола стала прозрачной, и он поехал вверх.

— Ловко! — восхитился Тотигай. — И давно ты умеешь здесь всем управлять?

— С момента, который называется «только что», — ответил я. — А раньше получалось гораздо хуже.

Тотигай пошёл к краю подиума, но я его поймал и обнял за шею.

— Ты и не представляешь, как я рад тебя видеть! Ты… Да ты самый лучший из всего вашего керберского рода — клянусь твоими молочными когтями!

— Да ладно, — смутился Тотигай. — Расскажи лучше…

— Погоди, — перебил я его. — Хочу кое-что проверить.

Забрав рюкзак с винтовкой, я вышел в коридор. Нет, всё по-старому. А я-то надеялся, что корабль изобразил нечто новенькое. Дверь в рубку управления, например.

— Слушай, Тотигай, — сказал я. — Ответь мне, какое помещение самое главное на любом космическом корабле?

— Столовая, — немедленно откликнулся кербер.

— Пока мы были под куполом, ты слопал половину запасов Имхотепа! И тебе нужна столовая?

— Да, — чистосердечно признался он.

— Ну что же, — сказал я, не найдя что возразить на такую откровенность. — Попробуем сделать столовую. Кажется, начинаю понимать, как тут всё работает.

Не сразу, но у меня получилось. Напротив входа в реаниматор появился ещё один проём. Мы вошли. Такая же стерильная белая комната, но сколоченный из сосновых досок стол и грубые табуретки я увидел ещё из коридора. Точь-в-точь как в Харчевне мебель, даже столешница изрезана именами и ругательствами, залита жиром и заляпана воском. На ней стояли: блюдо с тушёным кроликом, банка квашеной капусты, тарелка со стопкой кукурузных лепёшек и запечатанная бутылка. На полу Тотигая ждала миска размером с хороший таз, наполненная кусками варёного мяса.

— Здорово! — сказал он, потянув носом. — Наше, додхарское. Могли бы и не варить, кстати.

— Кто? — спросил я, открывая бутылку и пробуя содержимое. Так и есть — самодельное виски Уокера.

— Что — «кто»? — не понял кербер.

— Кто мог бы не варить?

— Ну, те, кто здесь заправляет. — Тотигай замялся и понизил голос, вспомнив, у кого мы в гостях. — Надзиратели.

— Сомневаюсь, что они ещё тут, — сказал я. — И сомневаюсь, что это мясо.

— Пахнет как мясо, — ответил Тотигай. — Я тебе даже могу сказать, кто это был, — конь нукуманской породы. Меня не обманешь.

— Давай попробуем.

Вскоре мне пришлось признать, что и у меня на тарелке лежит именно тушёный кролик, а не что-то другое. В банке действительно оказалась капуста, именно такая, как в Харчевне у Белянки. А лепёшки… Мог бы поклясться, что их готовила Лика. Для интереса я попытался сделать ещё бутылку самогона, которым торговал в Харчевне Синяк Тэш, — уж его-то пойло ни с чем не перепутать. Но, видно, я отяжелел после обеда и мозги стали работать хуже — бутылка появилась, однако не на столе, а на пустой табуретке сбоку, и была она высотой с меня и толщиной в обхват. Несуразная ёмкость постояла неподвижно, потом угрожающе дрогнула, табуретка заскрипела, и я поспешил снять бутыль на пол, причём едва не надорвался. Не без труда вынув огромную пробку, я понюхал содержимое. Нет сомнения — продукция Тэша. Пахло ацетоном, в котором разболтали добрую порцию отравы для клопов, и вкус, как я помнил, был соответствующим.

— Тебе не много будет? — поинтересовался Тотигай. Сам он, как ни старался, не смог опустошить свой тазик и наполовину.

— Многовато, — согласился я. — Зато теперь мы точно знаем, что не умрём здесь ни от голода, ни от жажды.

Следующие несколько дней я вовсю экспериментировал с Колесницей Надзирателей, создавая различные помещения дальше по коридору. Коридор этот был действительно бесконечен, как и само внутреннее пространство корабля. Чтобы проверить догадку, я создал одну особо большую комнату, внутри которой примыслил Харчевню в натуральную величину, со всеми деталями, какие помнил, но без людей. Сразу заметил, что не могу создать ничего такого, — даже мышь, даже дохлую. Или опыта мне не хватало, или это вообще было делом невозможным.

Мы с Тотигаем побродили по Большому залу, зашли в мою комнату, в баню Кочегара, а потом я изничтожил всё, что насотворял, так как уже понял, что в любой момент могу сделать почти что угодно, и для этого мне не обязательно нужны новые комнаты. Оставил лишь реаниматор — он был дорог моему сердцу. Только благодаря ему Тотигай снова со мной. Оставил и столовую — она была дорога желудку Тотигая.

Покончив с опытами, я взялся за практические дела — сделал себе новые брюки и жилет, а ещё патронов к винтовке, которые тут же и опробовал. В корабле стрелять не стал, мы вышли. Выяснилось, что Тотигай по-прежнему не видит Колесницу, стоит ему оказаться снаружи. Э-эх, был бы с нами кто-нибудь знающий, хотя бы Генка, он бы, глядишь, и разобрался с устройством корабля, с его безразмерностью внутри и маскировкой снаружи. А я что? Я вот всерьёз опасался, что штаны с жилетом испарятся с меня, как только я покину корабль. Жилет — чёрт с ним, а как без штанов? Но нет, одежда осталась на месте, да и с патронами всё оказалось в норме. Пострелял я по трупам ибогалов, валявшимся на равнине, и мы вернулись. Больше не выходили, а за событиями снаружи я следил через Книгу. Сперва вокруг никого не было, но вскоре появились яйцеголовые. Они осмотрели сожжённую равнину, похоронили своих, несколько тел забрали с собой. Кентавры остались там, где погибли. Торчавший из склона борт ибогалы, как и Тотигай, не видели.

Я понимал, что все мои опыты с машиной Надзирателей — это не более чем раскалывание орехов микроскопом на компьютере. Корабль был способен на большее. Гораздо большее. А создавался он и вовсе не для пошива штанов обносившимся трофейщикам и откармливания прожорливых керберов.

Пришло время, когда я всё же решился запросить у корабля рубку управления. Тут пришлось помучиться. Никогда ведь я такую рубку не видел, и не представлял себе, какой она может быть на Колеснице Надзирателей. Думал-думал, но без толку, и решил положиться на судьбу. Пусть корабль сам решает, что мне выдать. Он выдал: даже не знаю, как описать эту штуку, — вроде большого кокона, набитого непонятным техническим дерьмом, — но посредине там стояло очень понятное кресло с экраном и пультом напротив. В центре пульта я обнаружил знакомое отверстие. Как на ибогальском разряднике.

— Будешь вставлять? — спросил Тотигай.

Я взвесил в руке Книгу, помедлил, и вставил штекер в отверстие.

Экран осветился. На нём замелькало что-то странное, многомерное, изображение обволокло меня вокруг, и я почувствовал страшную дурноту. Потом эта круговерть исчезла, дурнота отступила, и я увидел на экране звёздную карту.

«Вселенная Додхара, — произнёс у меня в голове бесплотный и бесполый голос. — Пожалуйста, проложите курс».

— Ну что, Элф? — жадно поинтересовался сидевший рядом с креслом Тотигай.

— Точно не могу сказать, — ответил я, — но, кажется, сперва мне предложили программу для взрослых. В мире Надзирателей пространство точно устроено посложнее, чем у нас.

— И что ты сделал?

— А что я сделаю? Я там не то что ориентироваться — смотреть на это не могу. Сейчас вот предлагают проложить курс в космосе. Доходчиво предлагают — но такое ощущение, что кто-то вытягивает из меня мои же знания, превращая их в понятные мне слова. Интересно, а на Землю можно взглянуть?

Изображение на экране мигнуло, заметно изменилось, и голос сказал:

«Вселенная Земли. Пожалуйста, проложите курс».

— Клянусь Проникновением… — начал было я, и экран снова мигнул.

«Вселенная Парадиза. Пожалуйста, проложите…»

— Да погоди ты с прокладкой курса! Для начала бы просто подняться в воздух…

Не успел я договорить, как корабль дрогнул, а следом дрогнула и вся громада навалившегося на него сверху плато. Снаружи донёсся грохот обвала.

— Хватит! — заорал я, сжимая подлокотники кресла, и Колесница послушалась, замерла. Некоторое время я сидел, переводя дух, потом набрался храбрости и посмотрел на корабль снаружи своим вторым зрением.

Плато, против моих ожиданий, оказалось на месте, только обшивка теперь проступала из склона куском побольше первоначального. Равнину внизу разрезало километровой трещиной. Оттуда поднимался не то дым, не то пар. На будущее надо поосторожнее… Я ведь понятия не имел об истинных внешних размерах Колесницы, и что у неё за двигатели. Эдак можно половину планеты снести неудачным стартом.

Так и не опробовав ходовые качества, я стал выяснять, есть ли на борту оружие. Для начала, чтобы не рисковать, вызвал на экран карту Додхара — экваториальный пояс, где всё живое давно умерло. Изображение попрыгало, подёргалось, а потом на него легла прицельная сетка.

Что, вот так просто?.. Я попробовал подвигать сеткой и навёл — не знаю, какую пушку, но что-то навёл прямо на то место, где на Земле стоял вулкан Килиманджаро. На Додхаре здесь тоже был вулкан, только повыше, и активно действующий.

— Захват цели осуществлён, — произнёс бесплотный помощник с такими интонациями, что дрожь пробрала меня до самых пяток. Размер мишени его не смутил ни разу. Вопросов, кому и чем помешал вулкан, он задавать и не подумал.

Я оценил обстановку, да и убрал прицел от греха. Можно было не сомневаться, что пушка Надзирателей жахнет отменно. Если корабль, пролежавший миллионы лет и вросший в камень, мог запросто взлететь и отправиться в путешествие по любой вселенной, то и оружие на нём будет особенное. Долбанёт так, что от вулкана ничего не останется на Додхаре, и хорошо, если останется что-нибудь в остальных мирах Обруча.

Запросив карту северных широт, я нашёл столицу яйцеголовых. Новый Венец Лилии, мать его. Вот оно, самое главное гадючье гнездо… Да что на него смотреть, если стрелять я всё равно не стану? В последнем бою у корабля — там да, там я сто пятьдесят ибогалов истребил не моргнув глазом. Но то был бой, и я сам уже попрощался с жизнью. А вот так, сидя в кресле, в полной безопасности, ударить по городу, находящемуся где-то за тридевять земель, — нет, увольте. Конечно, я клялся Орексу, и это было его предсмертное желание; но я потому и поклялся, что желание было предсмертным, — не отказывать же! Я вообще много чего успел наобещать: Орексу — что истреблю всех яйцеголовых, Генке — что использую корабль на всеобщее благо, Бобелу — что заберу Лику и отвалю подальше, Коу — что никогда её не брошу, а Имхотепу — что распоряжусь кораблём мудро. Вот бы оказался тут любой из них и подсказал мне, как выполнить хотя бы часть пунктов. Помереть иногда проще, чем продолжать жить. Высказал последнюю волю, протянул ноги, — а ты тут расхлёбывай как знаешь…

Насупившись, я гонял Книгу взад и вперёд по известным мне и совсем неизвестным мирам. Передо мной возникали то неровные поверхности астероидов, то диковинные жёлтые джунгли под серым небом с огромными лунами, то ледяные пустыни с трещинами-ущельями.

Яйцеголовые хотели от Книги знаний и энергии. Веруны жаждали просветления истиной Первоевангелия. Иеремия хотел неизвестно чего — большой власти, наверное. И многие другие, попади Книга к ним, постараются найти ей применение в соответствии со своими желаниями. На самом же деле она была источником питания для Колесницы Надзирателей, её интеллектом, и ещё в ней содержалась информация, по которой корабль мог восстанавливать сам себя после любых повреждений, — если представить, что такую штуку можно чем-то повредить.

Всё это я с трудом, но понял. Позже забрался в такие дебри, что едва ориентировался. Однажды Книга высветила мне на экране причудливую сетку, сотканную из серебряных нитей. Они сплетались, расплетались, бесконечно раздваивались и расстраивались, расходясь в стороны.

«Карта ветвления глобального хронопотока, — сказал помощник. — Пожалуйста, обозначьте область своего интереса».

Что, и во времени путешествовать можно?

Нет, для меня это через край.

Интересоваться, действительно ли на Колеснице можно долететь до Обители Бога, я и не стал. И так ясно, что мне теперь можно всё. И зачем нужен нукуманский рай или какой другой, если сидишь посреди своего собственного? «Можно ли» здесь не вопрос. Осталось определиться, что именно нужно.

Я опять вспомнил Орекса, Генку, Имхотепа и разозлился. Да почему я всегда в одиночку должен всё решать? Вон и Тотигай сидит рядом — радостно щерит пасть, аж слюну пустил в предвкушении: что мы сейчас с кораблём будем делать; точнее, что я с ним буду делать. А вот хрен тебе под майонезом!..

Я вытащил Книгу из гнезда в пульте и вылез из кресла.

Хорошо в корабле, сытно, спокойно. Здоровье такое заполучил — сто лет проживу не охнув. А случись что — можно подремонтироваться, поспав под прозрачным куполом. Любая жратва и выпивка на выбор, стоит захотеть. Что с того, что я пока не умею делать ни людей, ни животных? Потом научусь, трава и деревья у меня уже выходят как настоящие. Будет и компания, и гарем из сотни красоток. Если нет — плевать, хватит остального: миров Обруча, разных вселенных и хронопотоков. Сотворить любую обстановку ради большего уюта могу прямо сейчас. Подумаешь — Харчевня какая-то!.. Которую ночь мы с Тотигаем спим вроде как в мехране под открытым небом, в своём убежище у Каменных Лбов. Так натурально всё — лавовые поля, простор бесконечный, небо додхарское, Луна, ручеёк журчит… Когда просыпаешься, приходится напоминать себе, что мы ещё в корабле. Я дверной проём поставил прямо напротив прохода между камней, чтобы не заблудиться, а то ведь потом не найдёшь коридор и прочее.

Да только не Каменные Лбы это, не мехран и не Додхар. Там не зажиреешь, как здесь, без хлопот и забот.

Тотигай вопросительно смотрел на меня.

— Слушай, дружище, — сказал я ему. — Как на счёт немного пройтись по пустыне?

Тотигай уставился в сторону, будто припоминая нечто давно забытое. Он зевнул, потянулся и сказал:

— Знаешь… я бы не против. Честно говоря, у меня уже кости ломит от безделья. А что, разве мы никуда не полетим?

— Потом, может, и полетим. А сейчас я вот до чего додумался. Ты был мёртв много часов, когда я затащил тебя под купол. И дырки в тебе были такие, что… И запах уже шёл. Можешь мне поверить.

— Охотно верю. К чему клонишь?

— Я хочу попробовать оживить в корабле Коу. Для этого её нужно сюда доставить, но ведь мы похоронили её совсем недалеко.

Тотигай вытаращился на меня так, будто у меня локаторы вместо ушей выросли.

— Да ну, Элф! Она мертва две недели! В неё яд попал, который…

— Я всё знаю про этот яд, — остановил я его. — И я представляю себе, в каком состоянии сейчас её труп. Но если корабль сможет оживить Коу, то он сможет оживить и всех остальных. Имхотепа. Орекса. Бобела. Генку тоже. И того пацанёнка, Сола. Пусть от них только мумии остались или одни скелеты — всё равно. Не могу объяснить, но чувствую, что регенерация тканей тут ни при чём. Всё сложнее. И одновременно проще… Корабль не живое существо восстанавливает, каким оно было, а его идеальный образ, что ли. Дошло?

Тотигай смотрел на меня во все глаза.

— Дошло, — сказал он. — Ну ты даёшь, трофейщик.

— Давай попробуем, а? Должно получиться. Не может быть, чтобы не получилось! Потом заберём Лику с фермы. А уж тогда и подумаем все сообща, куда нам лететь, зачем, и что с кораблём делать.

Кербер непроизвольно выпустил когти, и они впились в пол рубки Колесницы Надзирателей. Покрытие упруго прогнулось и снова выпрямилось. На нём не осталось следов.

— Хорошо, — ответил Тотигай. — Давай, командуй.

— А что тут командовать? Надо лишь придумать, как переправить сюда тела. Я бы сотворил машину, но для неё горючее нужно. Не бензовоз же делать? И ещё я подозреваю, что двигатель перестанет работать сразу же, как только машина окажется снаружи. Надзиратели — они, конечно, Надзиратели. Но и рувимы со своим заклятием — это рувимы. Так что лучше вызвать моего разгребателя. Позволял же он мне кататься на нём? Может, уговорю его поработать перевозчиком трупов. Слизняк нам так и так понадобится. Коу, положим, лежит неглубоко. Генка тоже. А Имхотеп? На разбор того завала в ущелье тысячи человек не хватит… Хотя, что это я? Размечтался… Сперва — Коу. А там посмотрим.

Я думал, что нам придётся ждать целый месяц, но разгребатель оказался у подножия плато уже на следующее утро. Я не представлял себе, как он мог так быстро добраться до корабля оттуда, где мы расстались. Или это совсем не мой разгребатель?

Пройдя по коридору, мы остановились ненадолго, вроде как прощаясь с Колесницей, и я открыл люк. Пока спускались по осыпи, он бесшумно закрылся, и мы снова стали сами по себе.

Впереди лежала пустыня. Где-то там были пхаясо, вечно выслеживающие любую добычу. Где-то дальше были яйцеголовые, которые вскоре учуют Книгу, лежавшую у меня в рюкзаке. У туннеля, в котором погиб Бобел, раскинули лагерь умники во главе с Феликсом. Теперь их было девятнадцать, а то, что они ещё не сбились с нашего следа, свидетельствовало о присутствии в отряде хорошего следопыта. По другую сторону Границы по мехрану двигалась цепочка всадников и полтора десятка пеших. И это были уже уцелевшие от истребления ибогалами монахи в поисках своего Первоевангелия.

На равнине я остановился. Посмотрел, прищурившись, на красное додхарское солнце и вдохнул в грудь столько воздуха, что чуть лёгкие не лопнули. Никогда я ещё не чувствовал себя так хорошо, даже после того, как меня подновил корабль. У меня была цель, впереди — дорога. Горы снова стали горами, а реки — реками.

Разгребатель подполз к нам вплотную и шумно вздохнул, выбросив из-под себя во все стороны облачка пыли. Нет, конечно, это мой разгребатель. Неужели знал заранее, что ещё понадобится, и полз потихоньку за нами, пока мы драпали от яйцеголовых?

О природе разгребателей я никогда серьёзно не размышлял, хотя наслушался о них всякого. Теперь же подумал — что если они вовсе не живые существа, а машины, оставшиеся после Надзирателей, как и их корабли? Биороботы какие-нибудь. Вечные…

Я покосился на своего слизняка, свернул самокрутку, прикурил и пошёл вперёд. Какая разница, что представляет собой разгребатель? Главное, что он всегда был мне другом.

Мы миновали равнину с обгорелыми останками кентавров и пошли в сторону каньонов. Тотигай, принюхиваясь, бежал рядом. Вдруг он резко притормозил и приподнял переднюю лапу, глядя на северо-запад.

— Смотри-ка, Элф! Во-он, видишь?

Я посмотрел. Там, в стороне от нашего пути, посреди пустыни стояли два рувима. Подумал было, что у меня в глазах двоится оттого, что воздух горячий над землёй дрожит, всё искажая, — никогда раньше не видел рувимов парами. Но их действительно было двое.

— Это по нашу душу, — озабоченно сказал Тотигай, когда мы пошли дальше. — Клянусь Проникновением — по нашу. Уж эти-то видят корабль, готов поставить что хочешь. И они знают, что мы в нём были.

— Ну, знают и знают — какая разница? — ответил я. — Не трогают же нас пока. Они ведь обычно не вмешиваются. Да и предупредят поди для начала.

Хотелось думать, что так и будет. Но на самом-то деле нас могли прихлопнуть без предупреждений.

Я сплюнул в сторону торчавших посреди пустыни фигур — вспомнил, что некоторые веруны так отгоняют нечистую силу. Или нужно было через левое плечо плевать?.. Конечно, я не особенно верю в предзнаменования и приметы. Но никто и не считает молнию предзнаменованием грома.

А рувимы не просто стояли, они разговаривали, хотя их губы оставались плотно сжаты, а лица — бесстрастны.

— Он мог поднять Колесницу в воздух, — сказал первый. — Но не захотел.

— Он ещё не освоился с кораблём и боится его, — ответил второй. — Возможно, перестанет бояться, когда вернётся.

— Если вернётся, — поправил первый. — Он крепок, но и я, и ты видели людей покрепче него. И мы также видели, как эти люди погибали на пути к поставленной цели.

— Или сразу после её достижения, — согласился второй. — Но это не страшно. Всё дело в том, правильную ли ты выбрал цель. Подождём, пока он вернётся.

— Если вернётся…

Эпилог

Когда мы подошли к лавовым полям, выяснилось, почему яйцеголовые, гнавшиеся за нами, застряли здесь так надолго. Там, где раньше была прямая дорога, оказался запутанный лабиринт из ложных троп наподобие тех, что разгребатель в содружестве со мной устраивал в районе Ниора. Только на сей раз он действовал самостоятельно — проложил тропу, пропустил нас и соорудил полосу препятствий для ибогалов.

— Да здравствуют разгребатели! — сказал Тотигай, когда мы пробирались по лабиринту вслед за автором этой головоломки.

— Нашему мы по гроб жизни обязаны, — согласился я. — Без него ни за что не успели бы до корабля.

Обратно к могиле Коу мы двигались медленнее, но жара, кажется, стала ещё сильнее. Хорошо всё-таки было в корабле… В нём самом хорошо было, и ещё он мог увезти нас на какую-нибудь планету, где всегда прохладно. А сейчас мы тащились по раскалённым камням и песку, которые не всегда успевали остыть за ночь. Однако я был доволен. Рай раем, да только он ничто без тех, кто тебе помог туда попасть.

С самого начала похода Тотигай был необычайно разговорчив. Сперва он, по собственному признанию, пытался рассуждениями вслух отогнать мрачные мысли, навеянные видом двух стоявших рядом рувимов. Потом не мог сдержать облегчения от того, что они нам не попытались воспрепятствовать.

— Если уж в корабль войти не помешали, то бояться нечего, — рассудил я. — Ты же знаешь их основное увлечение — никого не пускать туда, куда все стремятся.

— То есть, им наплевать, если мы сможем путешествовать по всему Обручу? — удивился Тотигай. — Зачем же тогда они закрыли входы в пирамиды?.. Слушай, Элф, — сменил он тему. — А сколько всего миров насчитывает Обруч?

— Бесконечное множество, — ответил я. — Но про это мне ещё Имхотеп говорил. Куда интереснее то, что я узнал про Луну. Ты же знаешь, нукуманы верят, что на ней находятся Судные врата, через которые проходят после смерти их души, прежде чем попасть в Обитель Бога? Так вот: на счёт врат — не знаю, про души тем более ничего не могу сказать. Но Луна только с виду похожа на обычную планету, а на самом деле внутри неё находится какая-то многомерная штука. Правда, что она такое, я не понял — плохо стало. Наверное, для этого надо другие органы чувств иметь.

— Так заимей! Прикажи кораблю…

— Какой ты ловкий! Чтобы приказать что-то кораблю, для начала нужно опять в него попасть. Ты, наверно, забыл, что отряды яйцеголовых ещё не успели вернуться к себе на север? Скоро они опять будут здесь, и умники с монахами в придачу. И потом — приказать-то я могу, а в кого превращусь после такого приказа? В копию Надзирателя? Нет, спасибо. Если меня дурнота душит от одного взгляда на мир, каким его видели они, то стоит повременить с перевоплощением.

— А как думаешь, ты один из людей можешь управляться с Колесницей или все остальные тоже?

— Не знаю. Оживить бы Генку… Тогда выясним.

— Но Генка захочет протащить в корабль столько умников, сколько тот сможет вместить, а мы уже знаем, что он безразмерный.

— На такой случай мы с рувимами договоримся, — хохотнул я. — Поставим одного у входа — как раз работёнка по специальности. Только чтоб рубил не всех подряд, а выборочно.

— Интересно, — вдруг сказал Тотигай, хитровато посматривая на меня. — Если в самом деле удастся оживить Коу, то что ты станешь делать с ними двумя?

— С кем — с двумя? — не понял я.

— Не прикидывайся, — сказал Тотигай. — Это уж слишком.

— Да пошёл ты… О чём вообще говоришь?

— О Лике и Коу, конечно. Раньше у тебя была одна девушка, а станет целых две. Обе тебя любят — убей бог, не понимаю, что они в тебе нашли. И ведь ты не бросишь одну ради другой. Вот я и спрашиваю, что будешь с ними делать и как собираешься выпутываться.

Я остановился и посмотрел на Тотигая. Он тоже остановился и отступил назад.

— Легче, Элф, легче! Я ведь просто задал вопрос. Если не нравится, считай, что тебе послышалось.

— Чтоб у тебя хвост отпал! — сказал я. — Чтоб ты облез по самые уши, ехидная летучая псина!

— Хорошо, что мы сейчас не в корабле, — заметил Тотигай, продолжая путь на значительном расстоянии от меня. — И стоит ли мне туда с тобой возвращаться? В один прекрасный день спрошу что-то не то…

— А ты молчание практикуй, — посоветовал я. — На крайний же случай в корабле есть реаниматор. Знаешь, почему я не придушил тебя ещё в детстве? Считал, что так ты слишком легко от меня отделаешься. Теперь же, когда смерть нам не преграда…

Тотигай, жавшийся к обочине, сбился с шага, наступил на острый камень и запрыгал на трёх лапах.

— Что бы ни случилось между тобой и Ликой, жалко мне не будет, — злорадно сказал он. — Но если будете разбираться в корабле, так и быть, обещаю после заволочь тебя в реаниматор.

Нет, правда, а что я собираюсь делать, если Коу в самом деле воскреснет? Я представил себе лицо Лики после того, как она узнает, что во время поисков Колесницы я подцепил другую девчонку. Э-эх… Лучше открыть ей правду тогда, когда у неё под рукой не будет автомата.

Сама Коу вскоре окончательно повзрослеет… Чёрт, вот влип. Но не могу же я бросить Лику, да и не собираюсь! Я её люблю, всегда любил. Я обещал Бобелу, а теперь намерен оживить и самого Бобела…

Я зло глянул в сторону Тотигая. Бежит себе, довольный. Многоженец проклятый! Четыре семьи, ни с одной не жил толком никогда… Ну почему я не кербер? Всё было бы просто. Для начала я бы…

Хватит. Для начала нужно оживить Коу. С остальным разберусь после. Если всё получится, мне со многим придётся разбираться — как заставить Генку понять, что его присутствие в корабле не передаёт Колесницу под полный контроль умников; как уговорить Орекса не начинать громить города яйцеголовых хотя бы до тех пор, пока мы не узнаем, на что способна техника Надзирателей; ну и ещё о многом думать по мелочи.

Но сперва — Коу. Я не знал, получится ли, но черпал уверенность в словах Имхотепа, сказанных им девушке на прощанье: «У тебя останется Элф. Он позаботится о тебе. Он вернёт тебе разум гораздо раньше, чем смог бы я».

Разум так и не вернулся к ней полностью в то время, что мы были вместе. Имхотеп же просто так ничего не говорил. Я давно убедился в этом.

К входу в каньон мы подошли поздним утром, хорошо отдохнув за ночь, и тут наткнулись на препятствие. На одном из крутых, почти сходящихся внизу склонов, над самой тропой проросла гидра. Пробиваясь к поверхности, она вызвала обвал, который, однако, не уничтожил проклюнувшийся из куколки побег. Он уцелел, и гидра успела вымахать до невероятных размеров.

— Здесь вода неглубоко, — заметил Тотигай, разглядывая гидру и осыпь, которая была высотой полтора моих роста в самом низком месте. — Насосалась, гадина!

Сзади послышалось шуршание — подполз чуть отставший разгребатель.

— Наверное, внизу подземный источник, — сказал я, призывая на помощь Книгу. Мне захотелось ещё раз осмотреться — и не напрасно.

В нескольких тысячах шагов за осыпью, в том месте, где каньон начинал расширяться, я увидел временное стойбище пхаясо. Они расположились между нами и могилой Коу, и как раз собирались подзакусить одним из соплеменников.

Тотигай посмотрел по сторонам.

— Обхода нет, — сказал он. — Ведь нет?

— Точно, — ответил я. — Зато чуть дальше на пирушку собрались штук сорок пхаясо.

— Вот радость-то…

— Ну что ж поделать. Я давно заметил, что удобные и безопасные пути ведут только туда, куда тебе не нужно. А на твоей тропе будут завалы, гидры и толпы каннибалов. Чего там не будет — так это удобных обходов.

Тотигай фыркнул и сморщил нос в ухмылке. Я поправил рюкзак, проверил винтовку и посмотрел на лежавшего рядом разгребателя. Он не расплылся, как обычно, по земле — был собран и готов двигаться дальше.

— Ну что, дружище, — сказал я ему, — сегодня нам всем придётся поработать. Просто так здесь не пройти, будем пробивать дорогу.

Другие книги автора

Другие книги Юрия Соколова вы можете найти на его сайте «Фантастика плюс фантастика» по адресу:

http://uusokolov.blogspot.ru/

Приятного чтения!

1

Гиперкуб или тессеракт — геометрическая фигура, существующая в четырёхмерном пространстве, сторонами которой являются восемь кубов.

2

Да приветствует тебя Предвечный Нук!

3

Да приветствует Предвечный Нук и тебя, чужеземец.

4

Что здесь происходит?

5

Что происходит? Ничего не происходит. По-моему, люди развлекаются.

Content

Юрий Соколов
ПУТЬ
В ОБИТЕЛЬ
БОГА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Другие книги автора

1