Сергей Арсеньев

ПИОНЕР СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Предисловие

Ну, а теперь я хочу извиниться. Хочу извиниться перед теми, кто прочитал аннотацию и открыл эту книгу. На самом деле, книга не о том, о чём написано в аннотации. Совсем не о том. Нет, всё, сказанное в аннотации — правда. Будут на страницах этой книги и Сталин, и Берия, и Гитлер с Гиммлером. Будут. Только всё равно книга не о том.

Книга эта, конечно, альтернативная история, но… В то же время и не совсем. А вот о чём эта книга на самом деле вы узнаете только в самом её конце. Если дочитаете дотуда, конечно…

Пролог

Последним, третьим, яблоком Вовка всё же попал Борьке в пасть и залился радостным смехом. Гигант! Впрочем, первые два яблока тоже не пропали. Борька сам с земли подобрал их и схрумкал. А теперь вот и третье доедает, вопросительно поглядывая на Вовку правым глазом. Нет ли ещё, мол? Хватит, и так толстый уже, нам и самим мало. Это первые яблоки в этом году, мы с ребятами вчера их надёргали в саду за водокачкой. Чуть не попались, кстати, там сторож злющий такой, жуть! В свисток свистел ещё, паразит. Толян штаны порвал себе, когда мы через забор драпали.

Зато сегодня мы Борьку свежими яблочками угостить можем. Вовка вчера весь вечер нудел, поедем да поедем завтра Борьку угощать. Согласился, куда ж от него денешься, от зануды такого. Да и люблю я его, чего уж тут скрывать-то? Всё-таки брат единственный, хотя и зануда. И сегодня с утра я в детсад не повёл Вовку, поехали с ним в зоосад, Борьку кормить.

Борька же доволен, сразу видно. Конечно, наверняка ведь с прошлого года яблочек не пробовал. Честно говоря, они пока не совсем поспели, кислые. Ну так, всего начало июля ещё, что же вы хотите? Зато Вовка ещё сильнее с Борькой теперь подружился, угостив того такой вкуснятиной. Вовка и так был, судя по всему, лучшим Борькиным другом, теперь же вообще. Думаю, если Вовка сейчас перелезет через ограждение, Борька тому позволит даже и верхом на себе покататься. Хотя проверять лучше не будем, а то мало ли что ему в его голову взбредёт, он же во какой здоровенный! Ногой шевельнёт неловко, от Вовки только мокрое место и останется.

Что-то не так, беспокоит меня что-то. А что? Вовка в своей детской панамке висит на ограждении, смеётся, и корчит рожи носорогу в вольере. С той стороны рва стоит Борька, смотрит на нас рогатой головой и, кажется, ждёт ещё одного яблочка. Люди вокруг, шум смех. Конечно, сегодня среда, не воскресенье, но народу всё равно много. Особенно школьников много, что, вообще-то, понятно — у нас же каникулы!

Тут я понял, что мне неправильным и странным казалось. Она. Опять она. Да что ж такое-то?! Вот привязалась, зараза! И что ей надо-то, а? Ходит и ходит за нами, второй час уже ходит. Сама не подходит, не говорит ничего, но и не отстаёт.

Девчонка. Моих лет примерно девчонка, лет тринадцати. В общем-то, ничего особенного в ней нет, просто девчонка. Но, в то же время странная она какая-то, непонятная. А что странного в ней так вот сразу и не объяснишь. Разве что причёска странная — прямые русые волосы не заплетены в косу, а собраны на затылке в длинный, похожий на лошадиный, хвост. Ни разу не видел, чтобы девчонки так волосы укладывали себе. Впрочем, это её дело — хочет выглядеть как пугало огородное — пусть, мне наплевать. Хоть бы платок какой на такое непотребство надела, чучело. Да и платье у неё дурацкое, старорежимное какое-то. Юбка чуть не по земле волочится, на рукавах рюшечки глупые. Это ей повезло, что она не в нашем отряде. Светка Колыванова за такой наряд и причёску ух как пропесочила бы её на сборе — мама не горюй!

И всё-таки, зачем она таскается за нами с Вовкой, что надо ей? Может, подойти и спросить? Да ну, её, не пойду! Больно она нужна мне, фифа! А что это у неё с рукой?

Чуть скосив взгляд, я разглядел то, чего не замечал раньше. Девчонка была хорошо так загорелой, не до черноты, но загар явно не наш, не ленинградский. Южный загар, так у нас за всё лето не загореть, как ни пыжься. Да, девчонка точно где-то на юге этим летом уже побывала, но это не важно — мало ли кто куда ездил. Я прошлым летом в Крым вот, например, ездил в пионерлагерь. Может, она тоже ездила, это нормально. Но рука!

На левом запястье у девчонки имелась белая полоса незагорелой кожи. У её нелепого платья рукава были короткие, что позволяло легко рассмотреть руки. Правая рука у неё вся была равномерно загорелая, а вот на левой — узенькая белая полоска. Она что-то постоянно носила на этой руке. Наручники? Бред. Браслет? Вот это возможно, девчонка же. Но ходить на пляж в браслете… по-моему это слишком даже для самой упёртой модницы. Тем более, на модницу девчонка и не похожа. И потом, отчего тогда она сегодня этот браслет не надела, раз с ним даже и на пляж таскалась?

Тогда что же? Часы? Глупости какие, откуда у неё часы? У нас в школе даже и у десятиклассников мало у кого свои часы есть, а уж чтобы мой ровесник, тем более девчонка, часы имел… Нет, наверное, всё-таки браслет. А сегодня не надела его потому что… эээ… ну, не знаю. Потеряла она его или сломала, какая, в сущности, разница?! И вообще, это не моё дело, мне Вовку домой вести пора. Мамка сказала, не позже часа вернуться, накормить супом и уложить спать. Спать, конечно, мне его вряд ли удастся заставить, но я хотя бы попытаюсь, так как обещал.

Я перестал обращать внимание на странную девчонку в допотопном платье, с трудом отодрал Вовку от вольера с носорогами, и мы с ним начали пробираться к выходу из зоосада. Странную девчонку же я, к своему изумлению, обнаружил в трамвае, когда мы к нашей остановке подъезжали. Собственно, мне уже было совершенно ясно, что она именно за нами и идёт, даже в один вагон с нами залезла. Так что я совсем не удивился, когда девчонка на нашей остановке вылезла вслед за мной с Вовкой. Да, она делала вид, будто мы её не интересуем и даже смотрела в сторону от нас, но меня это ни на миг не обмануло. Она шла за нами, сомнений нет. Но зачем?

Только первым я к ней всё равно не подошёл. Это ведь она за нами тащится, а не мы за ней, вот пусть сама и скажет, чего привязалась. Вовка же девчонки и вовсе, кажется, не замечал, с довольным видом прыгал рядом со мной по тротуару. Ещё бы, в детсад не пошёл, Борьку молодыми яблоками накормил, теперь наверняка надеется, что я его спать не смогу уложить днём. Ну, это мы посмотрим ещё. Есть у меня мысль, как этого обормота в кровать засунуть.

Мы с Вовкой вернулись домой, поднялись на наш третий этаж, умылись. Я быстро разогрел борщ, который с вечера мамка нам сварила, усадил Вовку лопать, а сам в гастроном побежал. Вовка так-то шустрый, но с едой вечно копается, тормозит. Сидит, ложкой по тарелке водит, ждёт чего-то. Уверен, я ещё быстрее брата свой борщ съем, хотя перед этим в гастроном сбегаю, а затем и в булочную. Мамка масла растительного купить просила и макарон пару кило.

С маслом и с макаронами я быстро справился, а вот в булочной очередь была человек десять. Ладно, десять — не сто, постою, не развалюсь. Зато бубликов куплю, наших с Вовкой любимых. Или лучше пряников взять? Или и того и другого? Или… ой!

Она. Снова она. Я сразу не заметил её, так как девчонка немного в стороне стояла, около витрины с печеньем. Вот она отошла оттуда и подошла к прилавку, внимательно смотрит, как продавщица подаёт две буханки хлеба какой-то старушке. Взгляд у неё такой… странный какой-то. Так внимательно на хлеб смотрит, будто не видела его никогда. Может, она кушать хочет? Так пусть купит себе и ест сколько хочет. Денег, что ли, нет? Тогда пусть домой пойдёт обедать. Всё, это не моё дело, далась мне эта девчонка со следом от браслета на руке!

А девчонка меня, похоже, не заметила. Она постояла возле прилавка, тяжело вздохнула, и вышла на улицу. Подошла моя очередь. Я попросил полкило пряников да пару бубликов нам с Вовкой, расплатился и с бумажными пакетами в руках вышел из булочной.

Её я заметил практически сразу. Прижав к лицу ладони, она стояла, прислонившись к стене дома около водосточной трубы, и… плакала? Кто-то обидел? Глупости, кому она нужна? Да и нет никого рядом. Ушиблась? Непохоже. А я стою, держу свои пакеты, и не знаю, что мне делать. Уйти, что ли? Но чтобы уйти, мне мимо этой девчонки нужно пройти, а она там ревёт. В общем-то, это не касается меня никак, я и не знаю её, но… почему она плачет?

Наконец, девчонка проревелась, достала из кармана своего нелепого платья носовой платок, утёрлась, развернулась и, изредка всхлипывая, пошла по тротуару. А я пошёл за ней, так как мне, во-первых, всё равно в ту сторону, а во-вторых, хотелось убедиться, что она никаких глупостей не сделает. Больно уж она мне странной казалась, эта рёва. У нас же тут трамваи по улице ходят, мало ли что ей в пустую голову взбредёт с расстройства.

Оп-па! А вот это уже совсем странно. Около подъезда Мишки Кривошеева девчонка остановилась, нерешительно постояла, а затем потянула дверь за ручку и вошла внутрь. Не понял, это куда это она? Совершенно точно, она тут не живёт. Приехала в гости? Через зоосад и булочную? Бред. Тогда зачем, зачем она вошла в Мишкин подъезд? Причём у меня сложилось такое впечатление, что ей всё равно было, в какой подъезд входить, она этот случайно выбрала.

Полный самых нехороших подозрений, я почти бегом добрался до подъездной двери, за которой только что скрылась эта полоумная, рванул её, и оказался в Мишкином подъезде. Полумрак, солнечный свет проникает внутрь через пыльное окошко. Девчонки не вижу, зато слышу шаги, слышу, как она спускается по лестнице.

Спускается? Но мы ведь на первом этаже! Чёрт, она в подвал попёрлась! Зачем?! Что ей там понадобилось? В подвале тут, насколько я знал, были остатки дров с зимы и всякий старый хлам, который вроде как не нужен, но совсем выбрасывать жалко.

Подвал в Мишкином подъезде точно такой же, как и в нашем, а в наш подвал я часто спускался, особенно зимой, за дровами. Так что я уверенно двинулся следом за девчонкой. Отчего-то та не стала включать свет, так и пробиралась в полной темноте на ощупь. Наверное, она просто не смогла найти выключатель. Действительно, в чужом подвале сделать это непросто, даже если примерно знаешь, где нужно искать.

Я уже хотел протянуть руку и включить свет, да только вот не успел. События вдруг понеслись с бешеной скоростью. Моя правая нога наступила на что-то мягкое, в темноте раздался резкий душераздирающий вой, а мне в ногу поверх ботинка впились чьи-то не то когти, не то зубы. Конечно, потом-то я понял, что на самом деле ничего страшного не случилось, я всего лишь наступил кошке на хвост и та меня «отблагодарила». Но в тот момент я этого не понимал.

Ну, сами посудите, полная, абсолютная темнота, где-то недалеко явно ненормальная девчонка, и тут кто-то орёт дурным голосом, да ещё и кусает меня за ногу. Конечно, я испугался. А вы бы не испугались разве?

В общем, со страху я совершил самый дурацкий в жизни поступок. Вместе со всеми своими пакетами я прыгнул вперёд, в темноту. Хорошо прыгнул, душевно. Наверное, метра на полтора, без разбега. И там, где-то в темноте, в кого-то врезался. Мы с этим «кем-то» неслабо так стукнулись лбами и вдвоём упали на выложенный грязной белой плиткой пол. Яркий электрический свет резко ударил по моим привыкшим к темноте глазам.

В первые мгновения я находился в некотором обалдении от кошачьей атаки и последовавшего следом за ней столкновения лбами и падения на пол. Так что даже не сразу обратил внимания на то, что фактически барахтаюсь на полу чуть ли не в обнимку с той самой странной девчонкой, переплетясь с ней руками и ногами. А та, видимо, тоже не в себе была и даже не пыталась освободиться, а лишь бестолково хлопала ресницами. Конечно, ей ведь по лбу прилетело не слабее, чем мне.

Отчего-то, сильнее всего меня удивило, что пол выложен плиткой. Точно знаю, что в Мишкином подвале пол земляной, как и в нашем. А здесь плитка. Белая. Причём непонятно даже, где это «здесь». Что это за место? Совершенно явно, это не Мишкин подвал, тут гораздо просторнее и светлее. Пол, как я уже говорил, выложен белой плиткой. На этом полу вонючая липкая лужа, в которой мы все трое и барахтаемся.

Нет, я не сбился со счёта, нас именно трое. Третьей была белая кошка, которая запуталась когтями в ткани моих брюк и сейчас лихорадочно пыталась освободиться…

Глава 1

— …Подожди, дай я хоть руки вымою, не могу ведь я что-то такими руками делать, — девчонка очень аккуратно, одним мизинчиком, повернула изогнутую серебристую ручку и из крана потекла вода. А девчонка, торопливо вымыв с мылом руки, посмотрела на своё грязное платье, вздохнула, и сказала: — Нет, так не пойдёт, в этом я всю квартиру уделаю, нужно снимать. Выйди в коридор, мне переодеться нужно. Нет, постой, не выходи, с тебя тоже течёт, я потом замучаюсь убираться. Пусть уж тут капает, всё равно насвинили. Да и оттирать кафель легче. Ты отвернись и ни в коем случае не поворачивайся, хорошо?

— Хорошо, — послушно отвечаю я и отворачиваюсь от девчонки. В висящем на двери ванной комнаты большом зеркале вижу, как девчонка расстегнула своё платье и потянула его вверх.

— Гм, девочка, ты извини, но я тебя в зеркало вижу, — честно признался я.

— Ай!! — девчонка торопливо возвращает платье в исходное состояние. — Блин, зеркало! Тогда вот что, закрой глаза и пообещай не открывать их, пока не разрешу.

— Как скажешь.

— Не откроешь?

— Нет.

— Поклянись.

— Честное пионерское, не открою глаза, пока ты мне не разрешишь.

— Гм. Ну ладно, верю на слово.

Шуршание, сопение, недовольное бормотание, наконец, девчонка говорит:

— Всё можешь открывать глаза.

Открываю. Платье девчонки грязной вонючей кучей валяется на полу, а на ней самой надет синий в цветочек халат.

— Теперь халат тоже стирать придётся, — говорю я. — Тебе сначала помыться нужно было.

— По твоему я дура, да? Конечно, нужно, кто бы сомневался. Только не можем же мы мыться вместе, а ванная у нас одна. Халат я потом постираю или выброшу просто, у меня ещё есть, главное, не капает хоть, квартиру не испачкаю. Давай, я покажу тебе, как воду включать. Смотри, этот кран включает холодную воду, этот — горячую. Так переключаем на душ, вот мыло, шампуни вон, на полочке стоят, выбирай сам. Мочалку… мочалку вот эту возьми. Полотенце принесу сейчас. Всё понятно?

— Угу.

— Я сейчас выйду, а ты раздевайся, тряпки свои вонючие на полу брось, а сам забирайся в корыто и шторку закрой. Шторка непрозрачная, так что всё нормально. И в темпе давай, порезче, не тормози. Мне тоже отмыться от этой дряни хочется.

— Хорошо, но что я надену, когда помоюсь?

— Сейчас подберу тебе что-нибудь. Только одежды на мальчика нет у меня.

— Платье не надену.

— Могу халат дать.

— Нет.

— Ладно, не парься, придумаю что-нибудь. Есть у меня кое-что почти унисекс.

— Не париться? У тебя что тут, и парилка есть?

— Нету у меня никакой парилки, это просто выражение такое. В смысле «проехали».

— Куда поехали?

— Тьфу, питекантроп доисторический. Это значит «не обращай внимания», ясно? Всё, кончай тормозить, раздевайся и мойся, я выхожу.

Я отстегнул от рубашки свой солнечный значок, который мне в том году Лотар подарил, быстро, стараясь, по возможности не запачкаться ещё больше (хотя куда уж больше-то?), снял одежду, свалил её неаппетитной кучей на полу, а сам забрался в корыто и задёрнул за собой кричаще-яркую оранжевую занавеску. Из чего занавеска была сделана, я не понял, но явно не ткань. И да, она была непрозрачная, к тому же ещё и непромокаемая. В последнем я убедился, когда включил воду и неловко направил душ так, что вода эту занавеску облила. Удобно, вообще-то, на пол вода не брызгает.

Так, сначала голову помою, хотя она у меня почти чистая. Это вот незнакомой девчонке не повезло, она спиной на полу лежала и у неё весь её лошадиный хвост извазюкался неимоверно. Не представляю даже, как она отмывать его будет. Да и вообще она сильнее моего испачкалась, ведь я сверху был. У меня в основном штаны пострадали, а у неё вся спина промокла.

Это мы в растительном масле искупались, которое я купил сегодня. Бутылка для масла у нас хорошая, большая бутылка, литровая, с широким горлышком, чтобы наливать масло удобнее было. Закрывается бутылка хорошо, плотно, масло не протекает. Конечно, если не прыгать с этой бутылкой. А я прыгнул, да ещё и упал после этого, вот крышка такого не выдержала и отскочила. А может, это в гастрономе я её не очень надёжно закрыл. Словом, пока мы с девчонкой трясли гудящими головами и возились на полу, литр растительного масла из бутылки и вылился. В основном на девчонку, конечно, но и мне немало досталось, особенно штанам.

Где тут тот шампунь, что девчонка говорила взять? Вот этот? Или этот? А может, этот? Чёрт, для чего ей шампуни четырёх видов? Для слабых волос, против перхоти, ещё какой-то непонятный. Во, а на этом написано, что он мужской. А я и не знал, что шампуни на мужские и женские разделяются, думал, шампунь — он шампунь и есть. Да если и нет, то неважно. Я ж не барышня, могу и просто мылом голову помыть.

Когда я уже смывал с волос очень сильно пахнущую пену от шампуня, услышал, как открылась дверь и кто-то вошёл. Девчонка с той стороны занавески сказала, что принесла мне полотенце и одежду, какую смогла подобрать. Ещё торопит меня, у неё, видите ли, всё чешется, тоже помыться хочет.

Я быстренько закончил отмываться, выключил воду и вылез из корыта. Какое полотенце странное, пушистое такое, мягкое. Почему-то на нём написано жёлтыми буквами слово «London». Неужели английское? Впрочем, это не важно. Хорошее полотенце, им и вытираться приятно. А что она мне из одежды принесла?

Хуже всего с бельём дело обстояло. Чудовищно узкие девчачьи трусики я сразу отверг, а здоровенные, похожие на небольшой парус, мужские трусы (наверное, отца девчонки), надевать не стал, так как побоялся внутри них заблудиться. Пришлось натянуть какую-то непонятную, розовую в белый цветочек, штуку. Судя по тому, что на ней были карманы, трусами эта штука не являлась, но чёрт возьми, какая же она была узкая! Эта ненормальная что, в таком виде на улицу выходила? В таком?! По-моему, это всё равно, что выйти голой. Точно ненормальная.

Поверх розовых трусов с карманами я надел вполне нормальные тренировочные штаны, а на верхнюю часть тела — майку. Майка была явно девчачьей, с нарисованными сердечками, цветочками и прочей дребеденью, но поскольку иных вариантов не было, пришлось натянуть её. Носков мне не дали, зато были стоптанные, но ещё прочные женские тапочки.

Ну, похоже, настала пора объясниться. Чёрт побери, где я? Девчонка точно знает, но всё время повторяет лишь «не волнуйся» и «позже объясню». На мой взгляд, это самое «позже» уже настало. Я из дома часа полтора как ушёл, меня Вовка ждёт, в конце-то концов! Куда я вообще из Мишкиного подвала попал-то?

Нет, куда я попал, немножко понятно. Я почему-то в подвале другого дома очутился, в другом подвале. Но как? Как?!

Дом незнакомый совершенно. Когда мы с девчонкой немного пришли в себя после столкновения и падения и смогли подняться из масляной лужи, то девчонка, было заметно, сначала сильно перепугалась, но достаточно быстро успокоилась. Вымазанная в масле кошка распуталась и куда-то убежала, а меня девчонка привела в квартиру, где, судя по всему, сама жила. Квартира была в том самом доме, в подвал которого я из Мишкиного подвала непонятным образом провалился.

Удивительно, но жила девчонка аж на двенадцатом этаже! И это ещё не всё! В лифте, в котором мы с ней поднимались с первого этажа, были кнопки от 1 до 22. Это что, в доме двадцать два этажа? Двадцать два?! Что-то я не припомню, чтобы в Ленинграде были дома из двадцати двух этажей. Кажется, таких не было. Не уверен даже, что столь огромные дома и в Москве-то есть.

Пока мы, пачкая всё вокруг себя растительным маслом, шли к девчонке домой, та постоянно меня успокаивала и говорила, что всё будет хорошо, и опасности нет никакой. Что ж, пора узнать, где я очутился и когда смогу домой вернуться. Кстати, с этим может быть проблема. Выйти на улицу в девчачьих тряпках я не могу, моя же одежда готова будет точно не скоро. Да её отстирывать не меньше часа нужно, а потом и сушить ещё. А у меня там Вовка один сидит! Чёрт, чёрт!! Видимо придётся так идти, в этой дурацкой одежде. Вовка же один! Только носки нужно попросить какие-нибудь, а ботинки у меня и собственные почти не пострадали от масла.

Я решительно открыл дверь ванной, вышел в коридор и обнаружил там сидящую на табуретке девчонку. В ответ на мои просьбы дать мне носки и объяснить, где я нахожусь, девчонка ответила, что сейчас всё расскажет, только вот помоется сначала, ибо ей очень неприятно сидеть такой обляпанной маслом свиньёй. Потом она усадила меня на свой табурет, строго-настрого велела сидеть тут, не вставать и ни в коем случае ничего не трогать. Сейчас, говорит, я быстро помоюсь и всё тебе расскажу. Так всё-таки, где же я?..

Глава 2

— Проходи сюда, это моя комната, я живу тут.

— Твоя комната? У тебя что, собственная комната?

— Угу. У нас три комнаты всего в квартире — моя, спальня родителей и зал.

— Везёт. А я с братом и родителями в одной комнате живу. И ещё у нас пять соседей в квартире. А у тебя тут даже вода горячая из крана течёт, можно в баню вовсе не ходить, прямо дома мыться.

— Я так и делаю. Честно говоря, я вообще ни разу в жизни в бане не была.

— Прямо как баре живёте.

— Да ну, скажешь тоже. Нормально живём, даже вовсе и небогато.

— Слушай, эээ… девочка…

— Меня Леной зовут.

— Ага. А меня Сашей.

— Я знаю.

— Откуда?

— Зоопарк. Ты ведь заметил меня там. Я слышала, как тебя Вова звал.

— Вовка! Лен, понимаешь, мне неудобно просить, но у меня Вовка один дома остался, мне к нему срочно нужно. Дай мне, пожалуйста, какие-нибудь носки и я побегу. А твои вещи я тебе потом занесу, попозже.

— Не дам носков.

— Почему? Жалко, что ли? Мамка даже постирает тебе всё потом, я чистое принесу.

— Да не жалко мне, просто никуда ты не пойдёшь.

— Вовка же один, как ты не поймёшь, он ведь маленький ещё!

— Ничего с твоим Вовкой не сделается, он даже и не заметит, что ты пропадал где-то.

— Как это? Да он уже заметил, я ведь два часа, как из дома ушёл уже. Даже больше!

— Саша, где, по-твоему, ты сейчас находишься?

— В твоей комнате.

— А комната где?

— В доме, понятно.

— А дом где?

— Эээ… не знаю. А правда, где? И как мы вообще тут очутились?

— Ты фантастику любишь?

— Читал кое-что. Жюля Верна читал, как на Луну из пушки летали.

— А Уэллса? Уэллса читал?

— Не помню, хотя фамилия вроде знакомая. Да что ты мне зубы заговариваешь?! Не хочешь носки давать — и не надо, я и босиком дойду. Мне к Вовке срочно надо, как не поймёшь ты?!

— Не надо тебе к нему срочно. А про Уэллса я не просто так спрашиваю. У него книжка такая есть, «Машина времени» называется. Не читал?

— Точно, вспомнил сейчас! Да, читал её. Да при чём тут книжка?! Мне бежать надо.

— Не торопись. Понимаешь, Саша, хоть это и звучит неправдоподобно, но у меня есть что-то вроде машины времени и я немножко могу во времени путешествовать.

— Брешешь.

— Нет. К тому же, это ведь очень легко проверить. Доказательств вокруг тебя предостаточно.

— Чем докажешь?

— Подойди к окну и просто посмотри на улицу. Там сейчас семнадцатое января 2013 года…

Будущее. Невероятно. Я — в будущем! Не верить собственным глазам я не мог, такое действительно подделать невозможно. В окно я видел огромное количество автомобилей совершенно невероятного вида, которые с бешеной, нереальной скоростью куда-то неслись. Их там сотни были, сотни! Всех возможных цветов и размеров, начиная от совсем крошечных легковых и заканчивая просто чудовищными грузовиками, размером с вагон.

И ладно бы автомобили. Я пока через оконное стекло на улицу смотрел, девчонка что-то сделала, и за моей спиной неожиданно раздался женский голос, который принялся рассказывать о погоде на завтра. Солнечно, без осадков, от десяти до двенадцати градусов мороза. Это всё говорила висящая на стене плоская штука. Штуку можно было бы принять за небольшой радиоприёмник, только вот не бывает на свете приёмников, которые могли бы не только говорить, но ещё и изображение показывать. А эта штука умела, рассказывавшую о погоде тётку я не только слышал, но ещё и прекрасно видел, как на киноэкране. Только тут ещё и изображение было цветное. Цветное! Такого даже в кино не увидишь.

Лена же, полюбовавшись на моё изумлённое лицо, объяснила, что это телевизор у неё тут. На мой вопрос о том, что это такое, она меня дремучим типом обозвала. Говорит, в моё время телевизоры уже были изобретены и это я от жизни отстал. Но я не поверил ей, быть того не может! Я всё-таки не из деревни Пиявкино, а из Ленинграда! Если бы у нас такие штуки были, я бы наверняка слышал об их существовании.

Но Лена настаивала, уверяла меня, что телевидение у нас уже есть. Так как я всё равно не верил ей, то девчонка повернулась, уверенно уселась за стол и пальцем ткнула в какую-то светло-серую коробку, что у неё под столом стояла. Коробка тихо пискнула и негромко так загудела. Я же заметил, что на столе перед Леной ещё один телевизор стоит, чуть поменьше того, который на стене висел. Этот телевизор моргнул и на нём стали быстро появляться и исчезать надписи на иностранном языке. Кажется, по-английски. Но Лена эти надписи читать даже и не пыталась, она повернулась в мою сторону и сказала, что вот нарочно не поленится залезть к какой-то Вике и что я сам сейчас всё увижу. Что за Вика, как она к ней лезть телевизором собирается и что я должен увидеть, было совершенно непонятно.

Лена взяла со стола плоскую коробочку размером примерно с папиросную, ткнула в неё пальцем, и телевизор на стене перестал говорить и показывать цветное кино. Одновременно с этим Лена выдвинула откуда-то из-под стола полочку, на которой, как выяснилось, лежала… эээ… там лежала… пишущая машинка? Только она была какой-то нереально маленькой и плоской. К тому же, совершенно непонятно было, как в неё бумагу заправлять.

Впрочем, отсутствие бумаги Лену ничуть не смутило. Она ловко и быстро, будто много лет машинисткой работала, потыкала какие-то кнопки, и на настольном телевизоре появилось изображение Лениного лица. Телевизор фотографию самой Лены показывал, только фотография была цветная, очень крупная и невероятно высокого качества.

Что после этого принялась делать Лена, я и объяснить-то не могу. Она нажимала на клавиши своей игрушечной пишущей машинки, трогала правой рукой розовую полусферу на столе и недовольно бормотала себе под нос, что опять вот Кошмарский тормозит, нужно на новый комп предков раскрутить, а то этот древний, как дерьмо мамонта. По-моему, чушь несла.

Минут через пять таких вот невнятных манипуляций, телевизор перед Леной показал лист с напечатанным текстом. Причём местами в текст были вставлены картинки и фотографии, как в книге. Вот, говорит, смотри сам.

Куда смотреть? Сюда! Лена что-то опять сделала, и часть текста изменила свой цвет. Были чёрные буквы на белом, а стали — белые на чёрном. Говорит, читай, чего я выделила. Это что, она может вот так просто цвет букв поменять?

Машинально, не думая что делаю, прочёл белые буквы. Действительно, в телевизоре было написано, что телевещание в СССР началось 10 марта прошлого года. Правда, это в Москве было, про Ленинград не написано. Да и в Москве тогда всего около сотни телеприёмников имелось.

Телевизоры, машина времени, автомобили за окном. Только вот Вовка там один! Хотя… раз они тут могут перемещаться во времени, то это значит, что торопиться действительно некуда. Она же меня отправить может в любое время прошлого. Даже до того момента, как я из дома вышел. Вовка действительно не заметит моего отсутствия.

Рассказать кому — не поверят ни за что! Я и сам бы не поверил. Вот это приключение! Да, а самое главное, самое главное-то я ещё и не узнал! Нет, это нужно проверить немедленно. Я взглянул на Лену и неуверенно спросил:

— Лена, а коммунизм когда построили?..

Интерлюдия I

Праздник как-то плавно, незаметно перешёл в фазу, когда горячее (впрочем, уже остывшее) есть никто больше не хочет, а пить чай с пирогом ещё рановато. Деда Серёжа, который вместе с соседом дядей Стёпой (как в книжке детской, да) успел заметно так уже опустошить вторую бутылку, разгорячился, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и, сидя за столом, негромко напевал слова своей любимой песни:

Ты взойди, взойди, красно солнышко,

Обогрей ты нас людей бедных,

Добрых молодцев с Дона Тихаго.

Дядя Стёпа не слишком умело, но старательно, подпевал деду Серёже, мама собирала со стола и носила на кухню грязную посуду, баба Лена доставала из серванта и тщательно протирала чистой тряпочкой красивые чашки парадного сервиза, Света же вылезла из-за стола и подошла к креслу в углу комнаты, на котором были сложены её подарки.

У Светы сегодня День Рождения, ей исполнилось одиннадцать лет. Столько подарков! Деда Серёжа подарил ей очень красивую резную, покрытую тёмным лаком, шкатулку для всякой мелочи. Он сам, своими руками, вырезал её лобзиком из фанеры, собрал, покрыл лаком и даже украсил рисунками. Получилось просто изумительно. Света решила, что станет хранить в такой замечательной шкатулке свои наиболее ценные вещи — серёжки, колечки, цепочки. Ничего, что они у неё пока по большей части игрушечные, у неё только один настоящий серебряный перстенёк есть. Ничего, не страшно. Она вырастет, и появятся у неё и настоящие украшения, обязательно появятся.

Баба Лена подарила Свете набор — нарядный свитер и в тон ему шерстяную шапочку, шарфик и две пары варежек. Конечно, варежки ведь быстрее всего снашиваются, да и пачкаются они сильнее, чем другие вещи (особенно если в снежки играть или с горки кататься). Всё это баба Лена сама связала, она здорового вязать умеет. Вещи были такими красивыми, что Свете захотелось немедленно надеть их и выйти во двор. Но за окном уже почти стемнело — декабрьские дни коротки. Придётся отложить прогулку на завтра.

Но самый ценный подарок, конечно, подарила мама. Она подарила Свете настоящий, новенький проигрыватель Blu-ray дисков. В принципе, Света ждала чего-то необычного от мамы. В конце концов, та сама намекала несколько раз, что раз Света так хорошо учится (а она вторую четверть окончила без троек и всего с двумя четвёрками), то на День Рождения будет сюрприз. И всё равно ТАКОГО Света никак не ожидала. Они ведь жутко дорогие, эти проигрыватели!

Света же не на Луне жила и не в Кремле. Она по магазинам тоже ходила, знала, сколько такие штуки стоят. Самый дешёвый и плохонький не меньше двух тысяч стоил, а попадались модели и за десять и за пятнадцать тысяч. Этот, конечно, на столько не тянул, но и явно не самым плохим был. Наверное, тысяч пять-шесть мама отдала за него.

Пять тысяч! Огромные деньги! Света была в курсе того, что мама даже на работу почти всегда ходит пешком. Далековато, конечно, но платить тридцать рублей за маршрутку она себе позволить не могла. Вроде бы, невелики деньги — тридцать рублей. Но это если один раз проехать. А если считать дорогу в оба конца, то в месяц набегало существенно больше тысячи рублей. На эти деньги Света с мамой неделю жить могла, так что же, выбрасывать их? Нет, выгоднее пешком пройти, сэкономить.

Откуда же мама столько денег взяла? Света знала, что в обычный, средний месяц после оплаты счетов за квартиру, электричество и прочее, у них с мамой оставалось, как правило, около двенадцати тысяч рублей. На месяц. На двоих. И на эти деньги нужно было питаться, покупать одежду, обувь, учебники, тетради, всё остальное. И взять оттуда сразу пять тысяч! А кушать они что будут теперь? Нет, проигрыватель — это здорово. Но кушать ведь каждый день хочется.

Баба Лена тоже, похоже, была не слишком довольна такой вот тратой денег, Света видела, как она что-то недовольно выговаривала маме. Пару раз Света даже уловила знакомое, но непонятное слово «кредит». Впрочем, Свету это не слишком волновало. Проигрыватель! У неё теперь есть свой Blu-ray проигрыватель! Ей теперь вовсе не нужно ходить к Верке Масловой, чтобы посмотреть новые мультики, она и дома может сделать это. А ещё дядя Стёпа подарил ей диск с новыми сериями любимого Светой мультфильма «Маша и Медведь». Там даже были четыре серии, которых Света вообще ни разу не видела.

День Рождения. У Светы День Рождения, ей сегодня одиннадцать лет. Цветы, подарки. Одноклассницы уже трижды звонили, поздравляли её. Баба Лена вносит в комнату дымящийся пирог с клубничной начинкой. Сейчас все будут пить с этим пирогом чай. Света просто не знала, куда девать переполнявшее её счастье, оно буквально выпирало у неё из ушей. Это её любимый праздник. Света даже подумала, что сегодня был один из самых лучших дней в её жизни…

Глава 3

— …Лен, Лена, проснись, — тихо шепчу я и тормошу девчонку за плечо. — Лен, да проснись же ты, Лен!

Наконец, спустя пару минут тормошения и осторожного шёпота прямо в ухо, Ленка проснулась. Она открыла глаза, непонимающе уставилась на меня, а затем, кажется, хотела завизжать. Хорошо, я вовремя это заметил и успел заткнуть ей рот углом её собственного одеяла. Короткая борьба, попытка вскочить с кровати и… и всё. Ленка успокоилась, перестала вырываться и отпихивать меня, рукой же показала, что одеяло можно из её рта вытаскивать, она больше не станет пытаться кричать.

— Фу, Сашка, я так перепугалась. Сплю-сплю, потом открываю глаза — а тут кто-то рядом, прямо в постели у меня. Чуть не завизжала.

— Чего ты испугалась-то?

— Тебя, конечно.

— Хорошо, что я рот тебе заткнуть успел.

— Ага, молодец, а то нас бы тут с тобой так и застукали. Причём предки ни за что не поверили бы, что мы тут просто спали рядом.

— Почему? А что ещё могут делать одетые в пижамы люди в кровати в три часа ночи?

— Ну, как тебе сказать… много чего. Правда, обычно они делают это без пижам. А ты ещё и мальчик, к тому же. Был бы ты девчонкой, можно было бы как-то попытаться насвистеть моим, но в то, что мальчик может просто спать рядом — они не поверят ни за что, я бы и сама не поверила. Одноклассника в постель ни за что не пустила бы. С одноклассницей тоже лучше не рисковать на всякий случай. А то ко мне в школе девки с этим вопросом уже дважды подкатывали — и из нашего класса и из параллельного. Но ты… ты как инопланетянин какой-то, Саш.

— Лена, я почти ничего не понял из того, что ты сказала. Куда и на чём тебя катали одноклассницы и почему ты боишься одноклассников? Разве у вас в классе какой-нибудь мальчишка способен поднять руку на девочку?

— Способен, Саш, способен. Причём не только руку, но и кое-что ещё.

— Не может быть! Ударить девочку?! Это… это как…

— Ладно, Саш, проехали.

— В смысле, «не обращай внимания»?

— Да. А чего ты разбудил-то меня? Зачем?

— Ой. Лена, — хорошо, что тут темно. Вот прямо чувствую, что щёки горят у меня. Стыдно просто невероятно. Но и терпеть не могу больше. — Лена, мне очень неудобно, но…

— Чего неудобно? Подушка жёсткая? Одеяло кусачее?

— Да нет же, нет.

— А чего тогда?

— Лена, извини, но мне в туалет надо. До утра не дотерплю, лопну…

Вот кто бы знал, что поход в туалет теперь для меня — целое приключение. А как вы думали? Ведь обо мне не знает никто-никто, кроме Лены. Меня тут как бы и вовсе нет, меня не существует. И в то же время я есть. Меня нужно кормить, поить, мне спать где-то надо. Ну, и в туалет тоже, конечно, иногда выводить, я ведь человек живой.

Вообще, я под кроватью у Лены в комнате поселился, когда её родители вернулись вечером домой. Да, вот прямо весь вечер под кроватью у неё и провёл, не вылезая. Мы там заранее, ещё днём всё убрали, вымыли и даже одеяло мне туда постелили, чтобы не жёстко было. И подушка небольшая была у меня. Когда домофон запищал в коридоре (это штука такая вроде телефона, от подъезда в квартиру чтобы позвонить, хорошая вещь, полезная; странно, что у нас не придумали ещё такую, вполне ведь и мы сделать можем, ничего там сверхсложного нет), Лена запихала меня под кровать, убедилась, что снаружи не заметно, и пошла маму встречать.

К счастью, Ленины родители в комнату к ней не входили. Им достаточно зала было и кухни. Лена наврала ещё, что почитать хочет книжку интересную, не может терпеть, и читать за едой будет. И утащила себе в комнату миску с пельменями. Я слышал, как мама её ещё удивлялась, зачем, мол, ей тридцать пельменей, не съест она столько. Но Лена настаивала, что съест, она голодная.

Потом Лена закрыла у себя в комнате дверь на защёлку (да, дверь запирается у неё изнутри!), мы с ней сели на её кровать и стали пельмени со сметаной трескать. На кровати мы сидели, так как у Лены только один стул в комнате был, больше сидеть негде. А ещё Лена ухитрилась стянуть с кухни две вилки, одной есть нам не пришлось. Я старался есть поменьше, чтобы не обожрать девочку, но это оказалось совершенно напрасно. На тарелке ещё восемь пельменей оставалось, когда Лена пыхнула, отвалилась, и шёпотом сообщила мне, что всё. Больше в неё не лезет. И пришлось эти восемь пельменей мне доедать. Еле съел, пельмени на вкус напоминали завёрнутые в размокшую обёрточную бумагу кусочки резины. Сметана тоже странная была, какая-то неправильная. Но съел я, а то неудобно, я в гостях же. Тем более, хозяева и сами эту дрянь едят. Значит, еда как минимум не отравлена. Мне ещё и с довольным видом пришлось всё есть, чтобы Лена не обиделась. Вот её бы к нам в гости привести, да угостить пельменями, которые баба Настя готовит. После тех пельменей, она свои резиновые из будущего и в рот бы не взяла. Думаю, либо готовил эти пельмени, что я с таким трудом впихнул в себя, кто-то ну совершенно неумелый (вроде нашего Вовки), либо искусство их приготовления было утеряно.

А вот чай после пельменей мне с Леной из одной чашки пить пришлось, по очереди отхлёбывая. Стянуть в свою комнату две чашки Лена не смогла, это совсем странно выглядело бы.

Только зря я чай пил, ой зря. Не подумал как-то о последствиях. Родители Ленины не спали ещё, а мне, у меня… ну, чай этот дурацкий. Блин.

Как Ленка в туалет водила меня — отдельная история. Целую операцию провернули с ней. Ленка нарочно громко шумела, напевала, а я даже без тапочек крался, в носках одних, не шуметь чтобы. А в туалете… не, не скажу, позорище такое. Я её хоть и в угол носом поставил и заставил не только зажмуриться, но и уши заткнуть себе, но всё равно стыдно. Хорошо, это не надолго, Ленка завтра обещала меня обратно отправить.

Почему не сегодня? А не знаю, Ленка как-то невнятно объясняет. Говорит, окно у неё всё время открывается только с 13:22 до 13:52 по Москве. А потом схлопывается, она специально замеряла время. И открывается окно в одно и то же время прошлого, в 8 утра 10 июля 1940 года. Зато пространство она выбирать может немножко, это окно ездит у неё.

Что за окно и как она управляет им? Да не знаю я, а Ленка темнит. В подвале у неё это окно, но рассказывает она о нём очень скупо, говорит, не нужно знать тебе. Вообще она мне ничего почти не говорит. Даже когда коммунизм у них тут построили, и то не говорит. По истории после июля 1940 года из неё клещами не вытянешь ничего. Почему-то только всё советует уехать из Ленинграда в следующем году, как только каникулы летние начнутся. Ага, уехать! Как будто от меня это зависит! И куда я уеду? А родители? А Вовка? Но Ленка настаивает. Говорит, бери Вовку своего в охапку и хоть беги. Но чтобы к середине июня в Ленинграде вас не было обоих. Лучше всего, говорит, куда-нибудь в Алтайский край свалить, там пожить. Ненормальная. Да кто нас пустит-то туда? И что мы там делать станем? Тем более, я и не хочу из Ленинграда уезжать, это ведь мой город любимый!..

Утром Ленка в школу ушла, а я под кроватью её опять затихарился. Ночью-то мы с Ленкой на кровати её спали, рядом. У меня, правда, своя подушка была и своё одеяло, но всё равно тесновато было. Ну и, вообще-то, волнительно. С девчонкой в одной кровати! Ух! Хорошо хоть, одеяло она мне отдельное дала. Спать под одним одеялом с ней я бы точно не смог, опозорился бы.

Ленкин папа ушёл ещё раньше неё, а мама примерно через полчаса после Лены. Я остался в квартире один и, полежав на всякий случай минут пять под кроватью, осторожно вылез. Никого.

Сходил умылся, потом чай заварил себе в Ленкиной чашке. У них тут чайник такой интересный, электрический. Вообще всё на электричестве в будущем! Плиты нормальной вовсе нет. То есть, плита есть, но и она электрическая. Я-то сначала дрова искал да спички. Потом головой подумал, и начал искать место, куда дрова пихать. Не нашёл. Но как-то они ведь готовят еду себе! Вот так и открыл я, что плита у них электрическая. А дров совсем нет. И спичек я не нашёл.

И действительно, ну зачем им спички? Чего поджигать-то? Если покурить только, а больше они и не нужны ни для чего.

С плитой я разобрался, я не питекантроп всё же, как Ленка обзывает меня. Разобрался. Ну, не с первой попытки, но разобрался. Кашу себе сварил манную (манка в шкафу была, а молоко — в холодильном ящике; вот бы нам домой такой, всё холодное даже летом там! Не, хорошо жить при победившем коммунизме!). Да, кашу сварил. Угу. С окном только намучался, оно так открывается сложно, ужас! Но открыл всё же как-то. А то тут на кухне совсем находиться нельзя было, всё в дыму. Я два раза кашу свою упустил, пока понял, как плита работает и что сделать нужно, чтобы огонь под кастрюлей убавить. Да, я из прошлого, и что? Вот к нам бы из Киевской Руси парня тринадцати лет перенесли, он настольной лампой быстро бы пользоваться научился, если ему не показывать, а одного наедине с этой лампой оставить? Думаю, минут за десять бы научился, он ведь не идиот. Только лампа не убегает, как каша. А я на каше учился, и она убежала два раза у меня. Ну и что? Зато я научился готовить. Теперь мне проще.

Потом я плиту отмыл, посуду вымыл за собой (прямо из крана на кухне горячая вода — шик!) и стал Лену из школы ждать. На часы смотрю периодически. Часы, кстати, тоже в будущем все электрические.

Но скучно стало мне. Книг почти не было в доме, а те, что были, неинтересные какие-то. Собрание сочинений Пушкина — самое лучшее из того, что имелось. Да ну, Пушкина я и у нас почитать могу вполне. А чем мне заняться?

Вспомнил, как Лена к Вике лазила когда про телевизор мне рассказывала. А я? Я сам без неё не залезу к этой Вике, кем бы она ни была? Мне Вика не расскажет ничего? И когда, всё-таки, коммунизм построили? Чего Ленка темнит, не говорит ничего?

Я вернулся в Ленину комнату и сел на её стул. Вспомнил, что она серую коробку пальцем тыкала сначала. Я наклонился и через некоторое время нашёл кнопку. Собственно, там и искать особо нечего было, кнопка одна и была на коробке. Ткнул её. Коробка пискнула и загудела. Телевизор на столе надписи показывает. Все, как и в прошлый раз.

Наконец, надписи на телевизоре меняться перестали. Передо мной неподвижное изображение с пустым белым прямоугольником в центре. И надпись по-русски: «Пароль». Ох. Пароль. А я и не знаю его. И как ответить телевизору пароль? Нужно вот на этой странной пишущей машинке напечатать его?

Неуверенно посмотрел на выдвинутую из-под стола пишущую машинку. Пароль. А какой? Я не знаю его. Вспомнил, как мы с мальчишками в казаков-разбойников играли. Да, иногда тоже вот так захватывали кого в плен и «пытать» начинали. Обычно щекоткой пытали. И всё время просим, скажи пароль да скажи. А один раз наши противники схитрили и паролем назначили само слово «пароль». Вот мы Гуся захватили, пароль от него просим. Он сначала молчал, а когда уж его так защекотали, что он икать смеха начал, то сдался всё-таки. На очередное требование: «Скажи пароль!» Гусь нам и ответил: «пароль». Мы-то думали, что он издевается так, ещё сильнее щекотать начали. Но Гусь стойким оказался, всё время одно и то же повторял: «Пароль». На самом деле, он нам правду отвечал, но мы не верили, а тот объяснить не мог, еле языком ворочал от смеха. Так мы в тот раз пароля и не узнали, проиграли тогда.

Я склонился над пишущей машинкой и медленно (буквы искать долго) напечатал: «пароль». Телевизор в маленьком прямоугольнике нарисовал мне шесть жирных точек. Наверное, нажатые на пишущей машинке буквы показывать он не умел.

Ничего не случилось. Сижу, любуюсь на жирные точки в прямоугольнике.

На всякий случай ткнул указательным пальцем в самую большую кнопку с нарисованной на ней изогнутой стрелкой. Просто она самая большая была, вот и ткнул туда.

Телевизор на столе передо мной мигнул, красиво пропел: «Та-дам», и показал улыбающуюся Лену. Оп. Это я что, пароль угадал? Нужно было по большой кнопке нажать, да? А я, как дурак, сидел пять минут, да буквы искал на пишущей машинке. Конечно, девчонка не такая дура, чтобы паролем само слово «пароль» назначить. А ведь телевизор мне с самого начала показывал, что я делаю неправильно. Он вместо букв точки рисовал мне. В следующий раз умнее буду, сразу по большой кнопке нажму.

Гордый своей победой, я начал вспоминать, что тут Лена вчера делала. Как она к девочке Вике лазила?

От моих прикасаний к розовой полусфере на столе, по телевизору, как сумасшедшая, стала носиться маленькая белая стрелка. Я на всякий случай за полусферу двумя руками взялся. Стрелка стала бегать медленнее. А ещё эта полусфера тихонько щёлкала, когда я чуть сильнее пальцами на неё давил. И вот после очередного такого щелчка…

Я сначала испугался даже. Телевизор передо мной показал полоску, которая увеличивалась в размерах от левого крана экрана к правому, потом рядом с этой полоской мне показали прямоугольник с надписью «ИГРАТЬ». И всё. Больше телевизор ничего не делал, молчал.

Посидев перед телевизором минут пять, мне скучно стало и я решил пойти погулять по квартире. Перед этим ещё раз нажал на большую кнопку с кривой стрелкой.

Мама!!

В коридоре, куда я, опрокинув стул, вылетел на четвереньках, мне минут десять набираться смелости пришлось, прежде чем опять заглянуть в Ленину комнату, очень уж жуткие звуки оттуда доносились. Какое-то утробное рычание, вой, музыка страшная. Наконец, я отважился одним глазком заглянуть внутрь. Там по экрану телевизора летал какой-то страшнейшего вида Змей-Горыныч. Правда, всего с одной головой, но всё равно очень страшный. Временами он приземлялся на скалу, страшно рычал, дышал огнём, из пасти, а затем снова взлетал.

Постепенно, рассматривая Змея-Горыныча, я понял, что он повторяет по кругу одни и те же действия. Садится, рычит, дышит огнём, мотает головой, взлетает, улетает, возвращается, садится, рычит, и так далее. Всё одно и то же. Блин, так это же просто кино коротенькое, которое телевизор постоянно повторяет. А я испугался, вот дурень!

Даже не кино это, это мультфильм цветной. Но как же страшно нарисовано! Если у нас такое в кинотеатре показать, там половина малышей на месте описаются. А Ленка в такое играет? Не боится?

Ещё минут через пять, мультфильм про Змея-Горыныча смотреть мне надоело. Да ну, одно и то же. И вовсе он уже страшным не кажется. Скучная это игра, в такую играть неинтересно. Я уже и бояться его перестал, пошёл опять по квартире бродить.

Зашёл на кухню, посмотрел на кухонную посуду будущего. Жестяных мисок, как у нас, вообще ни одной нет. Богато живут. А чашек-то, чашек! Тут ведь всего семья из трёх человек живёт! Зачем, ну зачем им на троих целая дюжина чашек? Причём это явно не парадный сервиз, чашками постоянно пользуются. Одна с трещинкой, ещё у одной ручка отколота.

Внизу огромного, во всю кухню, кухонного столика был ларь большой с ручкой. Я за ручку потянул, и ларь легко выкатился ко мне. Внутри кастрюли оказались сложены. Самые разные, от крошечных на стакан, до огромной, на полведра. А около задней стенки ларя… книга?

Они что тут, чокнутые, книги вместе с кастрюлями хранить? Зачем? Даже если это кулинарная книга, всё равно ей место на полке, не с кастрюлями.

Достал книгу. Большая, толстая. Называется… называется она «Большой энциклопедический словарь».

И тут меня осенило! Точно! Почти бегом с этой книгой в руках я вернулся в зал. Кажется, что-то видел такое. Ага, вот оно!

На второй сверху полке с книгами в зале было место… для этой книги? Я влез на стул, глядь, а на полке-то, как раз напротив пустого места, пыль вытерта была! Попробовал поставить на полку свой свеженайденный словарь — он идеально точно встал. Это его родное место!

Я сразу понял, в чём дело! Это как в одном из рассказов про Шерлока Холмса труп клерка с подоконника на крышу поезда спихивали, да пыль и стёрли случайно. И здесь точно так же! Книгу достали, а пыль этой книгой с полочки и стёрлась. Потом же книгу засунули к дальней стене ящика с кастрюлями. Зачем? Стояла книга на полке, переложили в ящик с кастрюлями. Причём сделали это совсем недавно, новая пыль скопиться не успела.

Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться — книгу прятали! А от кого прятали книгу, да ещё и так примитивно? Недавно прятали, совсем недавно.

Собственно, тут и доктор Ватсон догадался бы. Книгу прятали от меня. А раз от меня прятали, то там что-то важное про будущее есть, чего Ленка говорить мне не хочет. Ну-ка, я почитаю.

Забравшись с ногами в очень мягкое кресло, я открыл словарь. Собственно, обычная энциклопедия, я похожими пользовался уже. Тут всё просто. Что, например, в ней написано про Ленинград? Ну-ка, где тут буква «Л»?..

Интерлюдия II

Света аккуратно сложила рецепт и сунула его вместе с чеком и упаковкой таблеток во внутренний карман пальто. Затем она достала кошелёк и ещё раз пересчитала свои капиталы. Нет, всё правильно, никакой ошибки, осталось ровно тридцать два рубля. Зря она таскалась по морозу такую даль в аптеку на проспекте, нужных ей таблеток там не оказалось. Закончились. Пришлось ей возвращаться обратно в аптеку около «Лидушки» и таблетки покупать не за 430 рублей, как она надеялась, а за 468. А у неё всего одна пятисотенная бумажка и была, теперь же, значит, от неё тридцать два рубля осталось. Все эти лекарства такие дорогущие — жуть!

Теперь Свете нужно позаботиться об ужине для себя и мамы. Что можно купить на ужин за тридцать два рубля? Например, картошки можно купить и отварить. Но есть пустую картошку совсем без мяса вовсе не интересно. К тому же, картошку они вчера ели. И Света решила сделать сегодня яичницу. В овощном ларьке (в котором, почему-то, также продавали и яйца), можно было купить бой яиц по два рубля за штуку. Света уже и раньше покупала битые яйца и знала, что они вполне съедобные, только их варить нельзя, а жарить нужно сразу, немедленно как домой принесёшь. Хранить такие яйца совсем невозможно. Хлеб дома ещё есть, масло тоже. Пять битых яиц по два рубля, и у Светы останется ещё двадцать два рубля. Она шла по заснеженному тротуару и гадала, можно ли за двадцать два рубля купить сосиску. Хватит ли? Потому что с сосиской яичница получится гораздо вкуснее.

Купить сосиску Свете удалось, у неё даже один лишний рубль остался после покупки. Довольная, Света направилась в сторону овощного киоска за яйцами. На улице начало темнеть, пошёл слабый снег. Девочка поймала себя на мысли о том, что с нетерпением ждёт окончания зимних каникул. Скорее бы уж в школу! Ведь в школе ей, как сироте, выдавали бесплатные завтраки. Какая-никакая, а всё помощь. С тех пор, как слегла баба Лена, экономить приходится практически на всём. Жутко, безумно дорогие лекарства, пробили в их семейном бюджете чудовищную дыру.

А ведь ещё год назад всё было совсем иначе. Год, один год, но как же сильно за этот год изменилась жизнь Светы! В прошлом январе жизнь казалась ей каким-то светлым праздником. Не сплошным праздником, конечно, были в жизни у неё и неприятности, но неприятности те были, как бы поточнее выразиться, игрушечными, что ли, детскими. Вроде случайно разбитой любимой маминой чашки или двойки по географии. Света сама поняла это, когда к ним в дом пришла Беда.

Это случилось 8 марта, в любимый Светин праздник, который она больше не станет отмечать никогда в жизни. В этот день мир Светы брызнул цветными осколками, а чёрное небо рухнуло на землю. Она с мамой сидела дома, накрывала праздничный стол и ждала приезда деда Серёжи и бабы Лены, папа же побежал за цветами. Он всегда на 8 Марта дарил цветы и маме и Свете. Всегда. Стол был накрыт, праздничная еда расставлена, мама недовольно ворчала на копушу-папу, который ушёл и провалился куда-то. Приехали бабушка с дедушкой, а папы всё не было. Не было.

Не было.

Начало темнеть, а папы не было. Его мобильник же говорил, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Тут уж не до праздника. Все, кроме Светы, пошли искать папу. Не нашли. И только уже ближе к утру следующего дня при помощи полиции папа всё же отыскался.

В морге.

Три дня Света не ходила в школу, ревела дома, с папиной фотографией в руке. Папа, живой и весёлый папа, стоял возле какого-то фонтана и улыбался Свете. А Света всё ревела и никак не могла поверить в то, что папы больше нет. Совсем нет. Что он никогда больше теперь не назовёт её «Светка-конфетка», так её называл он один. Даже когда гроб с папой внутри опускали в могилу, Света отказывалась верить в случившееся.

Сходил за цветами, всего лишь сходил за цветами. Кроме папы, погибли ещё три человека. На самом деле пять, но про ещё двух погибших стало известно гораздо позже, уже на суде. А ведь Светин папа даже и не стоял там, он просто проходил мимо. Проходил мимо автобусной остановки. И вот когда он, с букетами в руках, шёл мимо, какая-то… какое-то существо не справилось на скользкой дороге со своим… скажем так, автомобилем и на всей скорости в эту остановку и влетело.

Кроме Светиного папы на месте погибли ещё трое, семья, мама, папа и их четырёхлетняя дочь. А на суде выяснилось (мама потом рассказала Свете), что через неделю покончили с собой (повесились дома) и родители погибшего в той катастрофе мужчины. Потеряв единственного сына и единственную внучку, они не видели смысла продолжать жить дальше.

Да, был суд. Если это можно так назвать. Вернувшись домой после суда, Светина мама плакала весь вечер. Два с половиной года условно. И всё. Два с половиной года условно за убийство четверых (а на самом деле шестерых) человек. У неё, видите ли, ребёнок на иждивении. А Света? А Света — не ребёнок? А как она теперь без папы? У того-то ребёнка, кстати, папа вполне жив и здоров. Но суд учёл положительные характеристики обвиняемой, ребёнка, сотрудничество со следствием. Всё учёл. Особенно хорошо он, видимо, учёл папу этого существа в юбке, который был заместителем префекта.

А Свете и её маме ни это существо, ни её муж, ни мощный папа даже и не позвонили ни разу, не извинились. Даже денег на похороны не дали, Света и мама хоронили отца и мужа за свой счёт. На что, кстати, ушли все деньги, что откладывались на покупку компьютера для Светы.

Со смертью папы, к Свете пришёл… нет, не голод, конечно. Нехватки еды не было и в помине, но и былого достатка тоже не стало. Всё-таки раньше две трети денег в семью приносил папа, а теперь Светина пенсия и мамина зарплата школьной учительницы рисования едва-едва позволяли им сводить концы с концами. Причём они ещё ухитрялись немного помогать престарелым папиным родителям — деду Серёже и бабе Лене, те ведь жили на одну пенсию, а её, вообще-то, и на еду особо не хватает, не говоря уж про лекарства.

В конце декабря Света получила ещё один удар — неожиданно, буквально мгновенно, умер деда Серёжа. Он позавтракал, встал из-за стола… упал и умер. Умер на глазах у поражённой бабы Лены. Инсульт.

Деньги на собственные похороны у деда Серёжи отложены были, но их не хватило, не ожидал он, что вот так вот быстро умрёт. И пришлось Свете и маме помочь и тут. Мама даже продала у себя в школе кому-то новенький Blu-ray проигрыватель, что она же месяц назад сама купила Свете. Выручила мама за этот проигрыватель две тысячи рублей. Только кредит-то она брала на шесть тысяч, и никуда этот кредит не делся. Тем более, это взяла она шесть тысяч, а отдать банку со всеми накрутками нужно будет почти девять тысяч.

И будто бы всего этого было мало, в начале января жизнь ударила девочку Свету ещё раз. Тяжело заболела баба Лена, которую сильно подкосила внезапная смерть мужа. Её парализовало на правую сторону, и она больше не могла самостоятельно даже подняться с постели. Света и мама каждый день приезжали к ней домой, кормили, мыли её, убирали. А как иначе? Не бросишь же.

Ну, и вот тут-то у них стало как-то резко плохо с деньгами. Кончились деньги. Врач, который осматривал бабу Лену, понавыписывал ей кучу дорогущих лекарств. Таблетки, которые сегодня купила Света, это ещё из дешёвых. Потому и приходится теперь Свете и её маме экономить на всём, включая еду. Потому и покупает Света в ларьке не нормальные яйца, а битые, они дешевле.

Пока Света размышляла обо всём этом, подошла её очередь, она достала свою последнюю десятирублёвую монетку, отдала её продавщице и получила взамен полдесятка битых яиц.

— А почему ты покупаешь битые яйца, а не обычные? — услышала Света за спиной чем-то знакомый женский голос. Обернувшись, Света увидела там женщину в красивой пушистой шубе и такой же шапке. Эту женщину Света узнала, она в октябре месяце приходила к ним в класс, рассказывала им о правах ребёнка.

— Ой, здравствуйте! — поздоровалась Света. Как эту женщину зовут, она уже забыла, но само лицо помнила. — Здравствуйте, я Вас не заметила.

— Ты меня знаешь?

— Да, Вы приходили к нам в класс осенью.

— Возможно. Ты из какой школы?

Света назвала школу.

— А из какого класса?

— Из 5-А.

— Помню, действительно приходила к вам.

— Ага. Вы тогда ещё такие анкетки нам всем раздали красивые.

— Гхм. Да, было, — несколько смутилась женщина. Света догадалась, из-за чего. Дело в том, что вопросы в той анкете были довольно странные, даже на взгляд Светы. Мальчишки же над этими анкетами откровенно глумились, а потом на переменах долго хвастались друг перед другом, кто какую чушь написал там. Так, на вопрос «чем ты обычно питаешься дома», кто написал «кирпичами», кто «гвоздями», а Синицын вообще выдал: «Не ваше свинячье дело». Да и вопрос «какие тебе известны защищающие права детей организации», получил ответы типа «ООН» и «Союз филателистов Лесото». Света сама на такой вопрос ответить затруднялась, так как ей в голову пришёл один единственный вариант: «милиция». Да и другие вопросы из анкеты не раз ставили Свету в тупик. Поэтому на всякий случай она ту анкету вовсе не сдала, а потихоньку выбросила на помойку по пути домой. Мальчишки же многие анкеты сдали, хотя Света их тупые ответы на вопросы по большей части находила весьма сомнительными с точки зрения юмора.

— Так ты не ответила на мой вопрос, девочка. Кстати, как тебя зовут?

— Света Воронова.

— И почему же ты покупаешь битые яйца, Света Воронова?

— Потому что они дешевле, конечно.

— У вас что, не хватает денег на еду? — участливо спросила женщина в шубе.

— Понимаете, у нас бабушка заболела, а лекарства такие дорогие, вот и…

— Очень интересно. Скажи, а папа у тебя часто не ночует дома? Он домой всегда приходит трезвый?

— У меня нет папы.

— Он от вас ушёл?

— Нет, что Вы! Конечно, нет! Папа хороший был, но его весной машина сбила. Прямо насмерть.

— Несчастная девочка. А чем у тебя бабушка заболела?

— Её парализовало на правую сторону, она сама теперь и встать не может даже. Вот мы с мамой ей и помогаем.

— «Мы»? Мама заставляет тебя ухаживать за тяжелобольным пожилым человеком?

— Что значит «заставляет»? Это же моя собственная родная бабушка. Если я ей не помогу, то кто же тогда поможет?

— Ты могла позвонить по телефону доверия, ведь я всем вам давала листочки с телефонами, по которым можно позвонить в сложных ситуациях. Где у тебя этот листочек?

— Ммм… Простите, я, кажется, потеряла его. Извините.

— Ничего страшного, Света, у меня с собой ещё есть. Вот, возьми, пожалуйста. И не стесняйся звонить в любое время суток, тебе обязательно помогут, обязательно.

— Спасибо. Так я пойду?

— Постой. Света, я хочу помочь тебе. Понимаешь, твоя мама поступает нехорошо, заставляя тебя ухаживать за больной старушкой. Это ведь в чистом виде использование детского труда и грубое нарушение твоих прав, Света.

— Да?

— Да. Обязательно позвони по телефону доверия и расскажи об этом вопиющем случае. И о том, что дома у вас кушать нечего, тоже расскажи. Тебе наверняка придут на помощь.

— Ага. Спасибо.

— Погоди ещё минутку. У тебя очень красивая шапочка. Откуда такая?

— Бабушка связала. Когда она ещё… ну, до болезни.

— Замечательная шапочка. Можно я её сфотографирую?

— Шапочку? Да пожалуйста, фотографируйте. От неё не убудет.

— Нет-нет, не нужно снимать, я её прямо на тебе сфотографирую. Улыбнись!.. Оп, вот и всё, снято. А теперь отойди на пару шагов, я ещё и общий снимок сделаю. Вон, к дереву встань. Да, вот так. Оп! Готово. Всё, Света, спасибо. Можешь идти.

— До свидания.

— До свидания, Света. До скорого свидания.

Помахивая пакетом с сосиской и полудесятком битых яиц, Света шла домой и думала об этой странной женщине. Она казалась Свете ненормальной. Какие-то глупые вопросы задаёт. Мама заставляет её ухаживать за бабушкой. Заставляет. Да что за чушь! Да вот только попробовала бы мама запретить ей прийти помочь бабушке, Света такой скандал бы учинила — мама не горюй. К счастью, Светиной маме такие глупости в голову не приходили, и бабе Лене она всегда помогала вместе со Светой.

А женщина в красивой шубе задумчиво смотрела вслед удавшейся Свете. Затем, когда девочка уже почти скрылась из вида, женщина перевела взгляд на экран телефона, которым снимала Свету. С экрана на неё смотрело улыбающееся лицо девчонки в красной вязаной шапочке. Красивая девчонка. Красивая. Женщина улыбнулась и с негромким щелчком захлопнула крышку своего телефона…

Глава 4

— О, ты переоделся уже? — спрашивает меня Ленка, едва ввалившись в квартиру.

— Переоделся.

— Высохло всё?

— Да, спасибо.

— Тогда пошли, двадцать минут осталось. Я и так с физры сбежала, чтобы отправить тебя.

— Лена, — неуверенно говорю я.

— Пошли, не тормози. Тут не холодно в подъезде у нас, не замёрзнешь.

— Лена, так когда коммунизм-то построили? Ну скажи, что тебе, жалко, что ли?

— Не скажу. Это мы построил, а не вы. Советовать — только хуже делать. А это ещё что у тебя такое? — Ленка тыкает пальцем в висящий у меня на груди солнечный значок. — Фу! Где ты взял это?

— В прошлом году мне Лотар подарил, когда я в Крым ездил. Я в пионерлагере был, а он с отцом приезжал. Отец у него по торговой части, приезжал контролировать, как зерно отгружают наши для Германии. И взял Лотара с собой. Я на пляже с ним познакомился.

— И он подарил тебе эту гадость? Выброси немедленно!

— Это не гадость. Лотар говорил, что это очень хороший знак — символ добра, Солнца и плодородия.

— Чушь!

— Ничего не чушь! Я сам читал про это в нашей библиотеке.

— Ну, может он и был таким. А потом стал… у нас его называют… не скажу, как называют. Не нужно тебе этого знать. Побежали в подвал!

— У вас его называют «свастика», Лена.

— Чего? А ты откуда знаешь?

— Я не только это знаю.

— И что ещё ты знаешь?

— Много чего. Вот, я даже на бумажку выписал. Извини, твои карандаши взял. Я знаю, например, что случится 22 июня 1941 года. Знаю, что Гитлер отравится 30 апреля 1945 года. И теперь знаю ещё, почему ты советовала мне бежать из Ленинграда не позднее середины июня следующего года. Вчера я считал такой твой совет девчачьей глупостью, но теперь я так не считаю.

— Бля, — Ленка роняет из рук свой рюкзачок и медленно сползает спиной по дверному косяку. Сидя на корточках и привалившись спиной к двери, она подняла на меня свои глаза и поражённо спросила: — Откуда??

— Она в кухне вместе с кастрюлями лежала.

— Чёрт! Я виновата, нужно было лучше прятать. Поленилась. А что за музыка там?

— Твой телевизор, который на столе, показывает Змея-Горыныча и играет музыку.

— Ты чего, комп врубить смог?!

— Я не питекантроп, я человек. Там всё просто было.

— А пароль? Ведь пароль на вход стоял!

Я пожал плечами и развёл руками.

— Ну, я и дура! Ведь читала, читала, что слово «пароль» нельзя назначать паролем. Думала, это такой старый и избитый косяк, что на него никто не поведётся. Ни один идиот не сможет предположить, что на свете ещё такие дуры остались, кто «пароль» на самом деле назначает паролем. Да, такое никто не предположит. Кроме питекантропа.

— Я не питекантроп.

— Извини. Слушай, а ты там ничего больше не открывал? По папкам мне на столе не лазил?

— По каким папкам?

— Ну… по каким-нибудь, — Лена отчего-то смутилась и даже слегка покраснела. — Не лазил?

— У тебя там нет никаких папок. И вообще, я только карандаши взял и листок из старой тетрадки вырвал. Тетрадка старая, кажется, ты её под черновики используешь. А папок не было.

— Да я не про эти папки. На рабочем столе папки с файлами.

— Лен, у тебя в комнате всего один стол. И папок на нём нет.

— А, ну да. А картинки на экране… всё нормально, ничего странного?

— Там сначала твоё лицо было, а потом почему-то Змей-Горыныч прилетел.

— Это ты игрушку запустил.

— А чего она такая страшная?

— Страшная? Это ты страшного не видел. Было бы больше времени, я бы вступительный ролик показала тебе. Вот там страшно! Значит, не видел ничего?

— Нет.

— Вот и славно, — сказала Лена и буркнула под нос, что кое-куда дополнительный пароль поставит сегодня же. А то вдруг ещё кто так войдёт без спроса.

— А что за картинки-то?

— Да ерунда, забей, проехали.

— Чего забить?

— Проехали, говорю. Не видел, вот и славно, тебе там всё равно смотреть не на что.

— Почему?

— Потому что ты парень. Парни такое не смотрят. Если они нормальные, конечно.

— ?

— Всё, мы опаздываем. Надевай ботинки.

— А как же, — показываю я Лене листочек с датами, выписанными из словаря.

— Что мы можем? Хочешь поиграть в прогрессора? Валяй, я не возьмусь. Напиши письмо товарищу Сталину. Он тебя в Москву выпишет, будешь в Кремле жить. Главным Аналитиком станешь. Или, что вероятнее, в палату с мягкими стенами определит. А скорее всего, до него письмо просто не дойдёт, кто-то из подчинённых Поскрёбышева посмеётся немного, да в помойку и выбросит его.

— Ты не поможешь?

— Саш, у меня окно всегда в одно и то же время открывается, всегда! Мне что, ходить и каждый день очередному товарищу Сталину письмо отправлять? В надежде, что хоть кто-то из них к предупреждениям прислушается? Причём я даже не узнаю, помогло ли письмо или нет.

— Но…

— Я ничего не могу сделать, прости. Спасай себя и своих близких. Теперь ты знаешь, что в твоём городе будет следующей зимой. Прости.

— Можно, я словарь с собой возьму?

— Нельзя!! Сашка, не дури, нельзя! Там ведь не только про войну, там до чёрта технической информации. Одна только статья о Бомбе чего стоит? А если ты потеряешь, или у тебя его украдут или просто отнимут, а? И твой словарь через неделю окажется на столе у Гитлера или у Черчилля? Ты понимаешь, ЧТО будет? А так, твой листочек дурацкий… да фиг с ним. Это ты знаешь, что там правда, а для всех остальных он просто какие-то фантазии мальчишеские.

— Я понял тебя, Лен. Хорошо, я готов. Но я не сдамся, я пионер. И просто трусливо бежать в тыл… нет, так я не могу.

— Всё равно пойдёшь к товарищу Сталину?

— Если понадобится, то пойду, пойду!

— Хм… Ну, удаче тебе. Правда, желаю тебе удачи, она тебе потребуется. Зашнуровался? Пошли…

Десять минут спустя я вместе с Леной (она в школьной форме была своей, только часы сняла с руки) поднялись из подвала Мишки Кривошеева, я толкнул дверь и мы вышли на улицу. Ленка переодеться не успела в своё платье старинное, а школьная форма её выглядела весьма… необычно в июле 1940 года. Но Ленка сказала, что просто проводит меня и сразу же вернётся обратно, никто не успеет остановить её, а в следующий заход к нам тут будет уже новый мир, в котором я уже совсем не буду помнить её.

Даже жалко расставаться с этой девчонкой. И всё равно она мне, нет, не мне, нам помогла. Теперь я не остановлюсь, и действительно дойду до товарища Сталина! Как угодно, но дойду! Клянусь, что дойду!

Я…

— Бля-я… — шёпотом сказала рядом со мной Ленка.

— Ты чего? — удивлённо поворачиваюсь к ней я.

— Дождь. Тут дождь!!

— И что? Мы в Ленинграде, а не в Ташкенте. Это нормально.

— Ты не понял. В Ленинграде 10 июля 1940 года дождя не было. Я уже раз десять к вам лазила. Дождя не было до самого вечера, точно не было! Оно сдвинулось!

— Кто сдвинулось?

— Да время же! Это не 10 июля.

— Лен, а у нас вчера с утра дождь был. Ну, 9 июля…

Глава 5

Тут я неожиданно понял, что нахожусь в неизвестной мне части города. Да, каменные четырёх-пяти этажные дома, но это не наша улица. И воздух как-то неуловимо отличается от ленинградского, не такой он. Обернувшись, я понял, что и дверь, из которой мы только что вышли, вовсе не является дверью подъезда, в котором Кривошеев живёт. Похожа, да. Но не такая.

На улице довольно многолюдно, мимо нас с Леной в обоих направлениях спешат какие-то люди. Сколько времени — не пойму, небо тучами затянуто.

— Ленка, — шепчу я, наклонившись к девчонке, — Лен, это не Ленинград.

— Как не Ленинград? А что это?

— Не знаю. Ты ведь проход открывала. Как он у тебя работает-то?

— Да бес его знает, сама не разобралась. Я когда первый раз нашла его, то незадолго перед этим книжку про Блокаду причитала. У меня на ключах брелок такой красивый был, в виде шарика разноцветного. А цепочка оборвалась, когда я ключи из кармана доставала. Вообще, я в магазин ходила, домой вернулась, достала ключи, тут брелок и оторвался. Но он же круглый, вот и скатился по ступеням вниз. Я за ним, поднять. А сама всё про книжку думаю, как, думаю, они там пережили всё это. Ну, и тут передо мной прямо на стене проход. Да ты сам только что видел, какой он. Я пролезла в него (да, вот такая я любопытная), а там уже 10 июля 1940 года, город Ленинград. Потом уже в другие дни ходила, и всегда было одно и то же. Подвал дома в Ленинграде-1940. Правда, подвалы разные были.

— А сейчас куда открыла.

— Не знаю, я торопилась, времени оставалось мало.

— Про что думала, когда вниз шли?

— Не помню.

— Балда.

Мимо нас по улице проехал автомобиль неизвестной мне марки. Потом, увлечённо разговаривая между собой, по тротуару прошли двое иностранцев. Кажется, говорили по-немецки, но я не вслушивался специально. А потом… потом я увидел привинченную к дому напротив табличку с названием улицы. И написано там было не что иное, как: «Friedrichstraße». Ленка же пихает меня в бок локтем, и кивком головы показывает на компанию из трёх мальчишек лет четырнадцати, что неспешно приближались к нам. На левом рукаве каждого из них была алая повязка со свастикой…

— …Ф-фу! — Ленка рядом со мной с шумом выдохнула, едва трое незнакомых мальчишек, пройдя вплотную к нам и мазнув взглядами по моему значку со свастикой, неспешно удалились от нас метров на двадцать. — Как же я перепугалась!

— Чего?

— Так это же гитлерюгенд! Настоящие!

— И что? Лотар тоже настоящий, подумаешь! Нормальный парень.

— Саш, я вспомнила!

— ?

— Мы когда в подвал с тобой спускались, я про этого Лотара как раз думала, как он войну переживёт и переживёт ли её вообще.

— Тогда… тогда, может, мы в Берлине? Лотар в Берлине живёт. А эта «Friedrichstraße», она в Берлине?

— Понятия не имею.

— Ты по-немецки как говоришь?

— Примерно на уровне «айн-цвай-драй, хенде хох и Гитлер капут». Может, чуть лучше.

— Про капут молчи. Здесь и сейчас так говорить не принято.

— Ага. А зачем вообще говорить? Давай назад вернёмся, а?

— Ты из любого подвала проход открыть можешь?

— Да. То есть, я не знаю, но пока из любого получалось. Но это в Ленинграде было, что тут, в Берлине будет, я не знаю.

— Пошли, проверим.

Мы вернулись в подвал, Ленка, держа меня за руку, подошла к стене, и я почувствовал знакомый холодок. Есть проход! Ленка уже хотела лезть внутрь, но я удержал её.

— Ты чего? — спрашивает меня Ленка.

— Постой! А пошли, Лотара навестим! Когда ещё возможность будет такая?

— В 45-м, — хихикнула Ленка. — Тогда и навестишь. На танке к нему заедешь.

— Не смешно. Правда, пойдём, Лен.

— Дурак, что ли? Там фашисты кругом.

— Не тронут они тебя. Даже если узнают, что мы русские, не тронут. Войны-то нет ещё. Самое страшное, что грозит нам, это что нас в посольство СССР доставят. Сбежать же нам — раз плюнуть. Достаточно в любой подвал залезть.

— Ну…

— Соглашайся, Лен! Опасности нет почти, зато интересно как по Берлину погулять, с настоящим мальчишкой из гитлерюгенда познакомиться!

— Стрёмно как-то.

— Трусиха.

— А как мы найдём его, Лотара твоего?

— Найдём. Я адрес его помню наизусть, три раза письма писал. И он отвечал мне.

— Как ты писал-то ему, если немецкого не знаешь?

— По-русски. Отец Лотара тоже готовит в торговлю, как и он сам. А его отец на СССР специализируется, русский язык очень хорошо знает, почти чисто говорит. Вот он Лотара учит, думает, тот его дело продолжит.

— Всё равно. Даже зная адрес, как найти человека в таком огромном городе, да ещё и в иностранном. Не найдём мы его.

— Найдём. У тебя карандаш есть?

— Ручка есть, шариковая. Только она зелёная. Подойдёт?

— Давай, — сказал я и достал из кармана обрывок бумаги, на котором позавчера мамка мне написала список продуктов, что купить нужно…

Я пихаю Ленку в бок и глазами показываю на потенциальную жертву. Ленка соглашается, что объект подходящий, забирает у меня листочек, и берёт инициативу в свои руки. Приближается к нам по тротуару девочка лет двенадцати. Причём идёт одна, без взрослых или сверстников. Мы как раз такую жертву и выискивали. Ещё заранее договорились, что если попадётся девочка, то говорить с ней будет Ленка. А если мальчишка, то я, так нам проще.

— Мэдхен! — делает Ленка шаг навстречу приближающейся девчонки.

Девчонка что-то вопросительно отвечает, а Ленка протягивает ей лист бумаги и говорит:

— Битте, мэдхен!

Девчонка непонятливо рассматривает бумажку, на которой я десять минут назад Ленкиной ручкой написал по-немецки адрес Лотара, как я его помнил. Что-то спрашивает.

— Битте, — повторяет Ленка и тычет пальцем в бумажку.

Невнятный ответ. Ленка показывает пальцем на себя, на меня, потом на бумажку. Неизвестная девчонка, кажется, поняла, что нам нужно по этому адресу. Что-то объяснять начинает, но мы не понимаем нифига. В речи постоянно проскальзывает непонятное слово «убан». Этот убан должен нам как-то помочь, но кто это и где живёт, мы не знаем. Наконец, девчонке надоело сотрясать воздух, и она стала что-то очень медленно, с трудом подбирая слова, говорить по-английски. Слово «андерграунд» узнали и я, и Ленка одновременно. Метро! Нам в метро нужно!

Девчонка достала из своей сумочки огрызок карандаша, бесцеремонно развернула меня спиной к себе, а потом что-то стала писать на бумажке, пристроив ту мне между лопаток. Щекотно.

Отдав исписанную бумажку Ленке, девчонка что-то сказала и улыбнулась. А Ленка постоянно повторяла ей «данке шён, мэдхен». Девчонка ещё что-то спросила по-немецки, мы ничего не поняли и она, как смогла, перевела вопрос на английский. Из всей её фразы мне удалось разобрать только слово «маней». Ленка мою догадку подтвердила и грустно сказала девчонке: «но маней, сорри». А потом ещё и демонстративно вывернула карманы на своей юбке. Из правого кармана у неё вывалился какой-то крайне ярко раскрашенный предмет, с вида похожий на крупную конфету.

Какая, однако, корыстолюбивая девочка, подумал я. За такую пустяшную услугу маней хочет. Всего-то, дорогу узнали у неё, а она деньги просит! Жадина.

Правда, скоро выяснилось, что я был о ней слишком плохого мнения. Вздохнув, девочка порылась у себя в сумочке и вскоре выудила оттуда серебристую монетку. Сунула монетку в руку Ленке и сказала: «фюр андерграунд, тикет».

А, так это она спросила, если ли у нас деньги на билеты, а когда узнала, что нет, то поделилась с нами своими. Моё мнение об этой девочке немедленно взмыло на недосягаемую высоту. Заодно и все берлинцы выросли в моих глазах, ведь не может быть, чтобы она одна такая была тут, кто-то её так воспитал!

Ленка же подобрала с земли свою яркую конфету, сунула её в руку девчонки, улыбнулась, и сказала, что это презент. Потом ещё непонятную фразу по-русски: «Мир, дружба, жвачка!», очередной «данке шён», мы развернулись и пошли по тротуару в том направлении, куда девчонка тыкала пальцем со словами «ентранцэ ин андерграунд»…

…Наконец, мы приехали и смогли выбраться на поверхность земли из этого жаркого вонючего метро. Никогда в жизни на метро я ещё не ездил, и мне это ну вот совершенно не понравилось. Затхлый воздух пропитан запахами пота, машинного масла, ещё какой-то дряни. Да ещё и тесно там, не протолкнуться. Мы когда вылезли, я Ленке сказал, что в такой толчее больше ездить не стану, лучше пешком пройти.

А она смотрит на меня непонимающе. В какой, говорит, толчее? Где ты толчею заметил? Говорит, по московским меркам, наполняемость метро тут примерно как в Москве в 7 утра в выходной день. Вообще, говорит, народу почти нет.

Нет? Это — нет? Что же тогда в московском метро творится? Ленка обещала меня на экскурсию сводить, когда вернёмся.

Монетка, которую нам неизвестная девочка дала, оказалась монетой в 50 рейхспфеннингов. Её вполне на пару билетов хватило, нам ещё и сдачу дали.

Я, вообще-то, боялся в метро ехать, заблудиться там боялся. Но Ленка успокоила меня, сказала, что это совсем не страшно, заблудиться в метро невозможно, а дорогу больше не нужно ни у кого спрашивать, сами найдём. Сами найдём? Я ей не поверил. И был неправ.

Ленка действительно легко и непринуждённо ориентировалась в берлинском метро, хотя попала сюда в первый раз, а немецкого языка почти не понимала. Как так, спросил её я. А она говорит, что её всегда удивляли люди, с потерянным видом бродившие по метро и спрашивавшие дорогу у встречных пассажиров. Чего её спрашивать, указатели на каждом шагу. Глаза разуй и читай. Незнание языка — не помеха обычно. Многие вещи рисунками показаны.

В общем, приехали мы на нужную нам станцию. Я уж на улицу собрался выходить, но Ленка не пускает меня, по сторонам оглядывается, ищет что-то. Потом она довольно пискнула и со словами «я знала, что она должна тут быть», потащила меня к висящей на стене большой схеме, покрытой стеклом. Схема оказалась довольно подробной картой ближайшего к станции района Берлина. Вот, а я не подумал об этом. Если бы не Ленка, я бы карту и не заметил даже, так и выперся бы на улицу, а потом блуждал бы там кругами.

С помощью же карты улицу и дом Лотара мы нашли буквально за десять минут, там недалеко от метро было. Поднялись на второй этаж, и я несколько неуверенно позвонил в дверной звонок.

Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял сам Лотар. Вероятно, он только что мыл посуду или готовил что-то, так как рукава его рубахи были засучены, на шее висел передник, а руки блестели от влаги.

— Александр? — удивлённо выпучил глаза Лотар. — Ты как тут оказался?..

Интерлюдия III

Звонок во входную дверь раздался, когда Света уже заканчивала обмазывать яичным белком пирожки на втором противне. Сегодня с самого утра у Светы было отличное настроение, день обещал быть очень удачным. Во-первых, была суббота, то есть в школу идти не нужно. Во-вторых, выглянуло пусть и холодное, январское, но всё-таки солнышко, так что Света после обеда собиралась пойти на горку кататься на санках. В-третьих, маме на работе вчера выплатили премию, почти три тысячи рублей, и сегодня Света с мамой с утра сходили в магазин и набрали разных продуктов аж на шесть сотен! Три большие сумки получилось. Ну а самое главное, самое важное и радостное, Светиной бабушке стало лучше. Не зря они столько денег на лекарства извели, не зря! Сегодня бабушка (с помощью Светиной мамы) смогла встать с постели и даже дошла самостоятельно до стула. Она явно идёт на поправку.

Мама убиралась в комнате бабушки, а Света в это время лепила на кухне пирожки. У них праздник сегодня будет. И будут свежие пирожки, разные — и с яблоками, и с картошкой, и даже Светины любимые, с грибами. Света сама всё сделала — и тесто поставила, и грибы отварила, и яблоки нарезала. У неё очень вкусные пирожки получались всегда, даже вкуснее, чем у мамы.

И вот, неожиданный звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Они никого не ждали сегодня в гости. Света вытерла испачканные в муке и тесте руки об передник, чуть убавила огонь в духовке, и пошла открывать. Подойдя к двери, Света громко поинтересовалась, кто там пришёл. И получила в ответ совершенно неожиданное: «Откройте, полиция!». Посмотрев в дверной глазок, Света действительно увидела на площадке двух человек в полицейской форме и троих или четверых в гражданской одежде.

Никогда в жизни Света не боялась ни милиции, ни, теперь, полиции. А чего их боятся? Ведь Света же не вор и не жулик. Света твёрдо знала, что милиция нужна для порядка, она защищает её от плохих людей. Даже стихи такие есть: «Моя милиция меня бережёт». И родители никогда даже в шутку не пугали её милиционером. Наоборот, папа любил рассказывать одну историю, которая произошла с ним в детстве.

Когда папа был маленьким (ещё даже в школу не ходил), он случайно потерялся на улице. Конечно, виноват в том был в основном папин папа, который не уследил, но и сам папа тоже чуть-чуть был виноват, так как он был озорной и не слишком послушный. И вот так случилось, что папа потерялся на улице. Но он не растерялся, он знал, что нужно делать.

Папа подошёл к первому попавшемуся ему на глаза милиционеру и прямо сказал, что потерялся. К счастью, папа наизусть знал свой адрес и смог назвать его. Милиционер проводил папу в отделение милиции, и пока другие милиционеры куда-то звонили по телефонам и что-то выясняли, Светиного папу напоили чаем с печеньем и угостили шоколадкой.

А потом папу отвезли домой. Папа не раз рассказывал Свете, как они неслись по улицам на милицейской машине с включённой сиреной и все другие машины уступали им дорогу. Ну, дома, конечно, Светиного папу всего зацеловали и облили слезами с ног до головы, а его мама очень долго благодарила милиционеров, которые его привезли, а те отвечали, что ничего особенного, это их работа, они для этого и нужны — помогать попавшим в беду.

Так что Света, увидев стоящих за дверью полицейских, ничуть не заволновалась и без колебаний открыла им дверь. Может, они жуликов каких ищут или спросить чего хотят.

Первыми в квартиру вошли двое полицейских (с автоматами!). Следом за ними — ещё три женщины и двое мужчин в гражданском. На шум в прихожую выглянула Светина мама с тряпкой в руке и спросила, кто это такие и что им нужно. Свету две женщины ненавязчиво оттёрли в сторону, а третья показала Светиной маме какие-то бумаги. Света услышала, как она сказала фразу «департамент по делам семьи и молодёжной политики». Что это означало, Света не поняла. Впрочем, она вообще не понимала, что такое происходит вокруг, что делают все эти люди.

Не обращая внимания на робкие мамины возражения, люди в гражданской одежде, прямо в обуви и пальто, разбрелись по всей однокомнатной квартире, изрядно натоптав пол, который мама только что вымыла. Кто-то заглянул в холодильник, кто-то открыл платяной шкаф, один из мужчин на кухне неловко повернулся, случайно задел противень с сырыми пирогами и опрокинул его на пол.

Женщина в белой шубе что-то постоянно писала в толстой тетрадке. Звучали какие-то непонятные фразы типа «отсутствие минимального продуктового набора», «использование детского труда», «злостное нарушение», «больной с ограниченной подвижностью» и, наконец, «ребёнок в опасности!».

А потом произошло нечто совершенно, запредельно непонятное. Мужчина, который опрокинул на кухне противень с пирожками, вдруг подошёл к Свете и, ни слова не говоря, поднял её на руки и молча потащил к выходу. Света так удивилась, что сначала даже и не сопротивлялась. И только когда мужчина со Светой на руках уже выходил в дверь, Света опомнилась, вцепилась рукой в дверную ручку и отчаянно закричала: «Мама!!!».

Но маму не пустили к Свете… полицейские? Как же так, ведь они должны помогать! Какой-то тип куда-то тащит Свету, а полицейские не только не отбивают у него девочку, они сами помогают украсть её, держат маму, которая хочет Свете помочь.

Одна из женщин стала выкручивать Свете руку, которой та держалась за дверную ручку, по одному отгибая Свете пальцы. В ответ на это Света извернулась, и укусила женщину за руку. Хорошо укусила, глубоко, пошла кровь.

Из комнаты, с трудом переставляя ноги, вышла Светина бабушка. Она сделала шаг, другой, а затем молча упала на пол. Света изо всех сил рванулась к ней на помощь, но её всё-таки держали двое взрослых людей. Сил у девочки противостоять им не было. Этот отчаянный рывок лишь позволил им отцепить, наконец-то, Свету от двери и вынести из квартиры. Без шапки, без пальто, прямо в домашнем халате и вымазанном в муке переднике. И даже без обуви, так как тапочки со Светы свалились во время борьбы, а подбирать их никто не стал…

Глава 6

…Когда дракон прилетел в первый раз, Лотара наконец-то проняло. Он побледнел, схватил меня за запястье и часто задышал. Ну, он ещё хорошо держится. Я-то, увидев это чудовище, сначала и вовсе из комнаты вылетел. С другой стороны, я был один, сейчас же нас с Лотаром надёжно защищает от страшного дракона девочка Лена. С Леной дракон кажется вполовину менее страшным, чем без неё.

А то ещё он хорохорился сначала. Подумаешь, будущее! Даже строчку из гимна гитлерюгенда мне привёл: «Ведь завтра зависит от нас». То есть, каким мы захотим, такое наше будущее и будет. Подумаешь, плита электрическая, подумаешь, радиоприёмник кино показывает (кстати, телевизор Лотар уже и раньше видел), подумаешь, машин на улице море. Говорит, у них в Германии через пятьдесят лет ещё лучше будет!

Но дракон Лотара поразил. Он даже за меня рукой схватился, мы с ним рядом на Ленкиной кровати сидели, а она, по-хозяйски за столом расположилась, компом управляла. А потом Лена один за другим показала три небольших мультфильма, которые она обозвала «вступительными роликами». Вот с тех мультфильмов и мне страшно стало, особенно от последнего, третьего. Думаю, художник, который рисовал такое, в процессе работы сошёл с ума. Либо, что вероятнее, он сошёл с ума ещё до того, как работу начал. В здравом уме ТАКОЕ не нарисовать. Ужас такой.

Честно говоря, Лотар заметно изменился со времени нашей с ним последней встречи. Знал бы, что он стал таким, пять раз ещё подумал бы, уговаривать ли Ленку встретиться с ним или нет. Какой-то он стал… не такой, каким был.

Когда Лотар в первый раз сказал, что величие русского народа на протяжении веков было обусловлено исключительно наличием германского ядра в его руководстве, я подумал, что он пошутил. Когда ляпнул, что Россия сейчас находится на пороге грандиозной катастрофы, в которой, конечно же, виноваты евреи, просочившиеся к власти в стране, я задумался. Когда же после этого начал свистеть о величии избранной Германской расы, мне стало нехорошо. Блин, действительно, если они тут все такие, или хотя бы большинство, то в следующий раз в гости к Лотару мне на самом деле придётся заехать на танке. Если он ко мне раньше не приедет.

Ленка же, как я видел, зверела прямо на глазах. Честно говоря, сначала я даже обрадовался тому, что Лотар при ней такие благоглупости несёт. А то ведь я заметил, как Ленка посмотрела на него при встрече (я тогда впервые пожалел, что притащил её сюда). Не, не то, чтобы я на что-то рассчитывал с ней. В конце концов, мы с ней в разное время живём и ни она, ни я свой мир покидать насовсем не собираемся, но всё равно неприятно, когда симпатичная девчонка таким взглядом смотрит на другого в твоём присутствии. А так Лотар своими постоянными восхвалениями арийского духа и Германии с каждым словом всё глубже и глубже закапывал себя в её глазах.

В конце концов, Ленка сорвалась. Нет, она не закричала на него. Она просто предложила Лотару рассказать, каким, по его мнению, будет будущее Германии. Чтобы далеко не ходить, пусть расскажет, что будет в Германии через пять лет. Пофантазируй, Лотар, ну!

И вот тут-то Лотар прочно и основательно сел в глубокую-преглубокую лужу. Я-то знал уже, что будет в Германии через пять лет. Будет голод, разруха, оккупация, инфляция, безработица. В общем, весь букет. А по Лотару выходило, что Рейх окончательно поставит на колени Англию, отобрав у той все её колонии (включая Индию), завершит оккупацию Франции, куда-то исчезнут все вредные евреи и цыгане (он только скромно не уточнял, куда именно), и вообще, всё будет замечательно и всем будет хорошо. Всем немцам, в смысле.

На прямой вопрос о том, что случится с Россией, он деликатно заявил, что как-нибудь договоримся. Хотя жизненное пространство на востоке для Германии весьма важно. Возможно, Россия добровольно согласится отодвинуть границу за Волгу? Ну, если очень-очень вежливо попросить, конечно? На что Ленка ядовито заявила, что, быть может, это Германия согласится выделить вблизи Берлина место для дислокации пары советских танковых армий? Если очень-очень вежливо попросить, конечно.

Слово за слово, и я почувствовал, что разговор постепенно начал сползать к драке. Причём драться, судя по всем приметам, придётся мне, хотя я и вовсе молчал, а просто сидел, и тихонько пил кофе с булочками. Лотар, каким бы странным он ни стал теперь, ударить девчонку всё равно способен не был. А вот меня — очень даже способен.

На счастье Лотара (а может, на моё счастье, я в себе не так уверен, он на полголовы выше), Ленка, как говорится, вышла из себя и, не возвращаясь обратно, прямо пришла в ярость. Она побледнела, вскочила, и чуть ли не закричала ему: «Вставай, пошли!». Лотар, естественно, поинтересовался куда. И получил на это простой и естественный ответ: «В подвал, будущее смотреть!». Так мы вот и оказались в квартире у Ленки.

Пока шли, Ленка и Лотар немного остыли. Причём Ленка, кажется, жалела о внезапном порыве, она быстро раскаялась в своём решении взять Лотара с собой, но что-то менять было уже поздно, мы прошли. Да, забыл сказать, через проход во времени проходили мы, держась все трое за руки. Иначе не получалось. Проход делала Ленка, это её и только её проход был. Она хозяйкой была. Если отпустить её руку, то проход мгновенно исчезал, а стена, где он только что был, становилась просто стеной.

Для начала, Ленка показала Лотару (как и мне) вид из окна на московскую улицу и телевизор на стене. Телевизор как раз показывал проходивший в Берлине (да-да, в Берлине!) парад мужеложцев. Лотар сначала не понял, что это такое и кто все эти странно одетые люди вблизи Берлинского драматического театра, а когда понял, то… Сначала его чуть было не стошнило прямо на пол, а потом мы с ним едва не подрались, так как Лотар впервые в жизни был близок к тому, чтобы ударить девчонку. Хорошо, я схватить его за руку успел.

Помню, удивился я страшно, когда Лотар решил-таки напасть на девчонку из-за каких-то неудачно одетых актёров. Чем они ему помешали? И тогда этот фашист недоделанный соизволил-таки объяснить мне, чем именно. Когда мне удалось уяснить суть происходившего в столице Германии события, я сначала не поверил и обратился к Ленке за подтверждением. Она сказала что да, такое там иногда случается и событие оное называется «гей-парад». На этот раз едва не стошнило меня.

Ленка, от греха, быстренько выключила телевизор на стене и включила телевизор на столе, попутно объяснив, что это никакой не телевизор, а комп.

Лотар подозрительно посмотрел на этот «комп» и сказал, что если тот опять покажет какую-то гадость вроде вот этого, то он просто швырнёт в экран горшком с геранью. Ленка же честным-пречстным голосом заявила, что ничего похожего у неё на компе, конечно, нет. Правда, кончики ушей у Ленки при этом загадочно порозовели, я заметил.

Затем Ленка нам с Лотаром показывала на компе мультфильмы, которые она называла «роликами». Там мы с Лотаром окончательно помирились, так как было очень страшно. Мы с ним как два малыша сидели, держась за руки.

«Чего, страшно?», — спросила Ленка, когда мы посмотрели три ролика подряд. Мы с Лотаром честно ответили ей, что «Н-н-не оч-чень». И это была чистая правда, ведь штаны у нас так и остались сухими.

— Ну, это я вам для разогрева показала, мальчики — улыбнулась Лена. — Это всего лишь рисованные картинки, они не могут быть страшными. А вот сейчас будут фотографии. Настоящие, документальные. Вот их страшно смотреть даже мне. Потому что всё это — правда. Хотел увидеть Германию через пять лет, Лотар? Ну, сейчас увидишь…

Глава 7

— …Лен, ну пожалуйста, ну пошли со мной, а? — канючу я. — Лен, Леночка, Ленусик. Тебе ведь это ничего не стоит, твоего отсутствия не заметит никто, а мне страшно.

— Трус несчастный.

— Лен, мамка убьёт меня. И будет права, вообще-то.

— Я что с ней, драться должна? Как я тебя спасу?

— В твоём присутствии сильно бить не станет.

— А мне кажется, что тогда и мне прилетит.

— Ну, может и прилетит, но точно не сильно.

— А что мы ей скажем? Кто я такая?

— Скажем… эээ… Наврём что-нибудь.

— Что, например?

— Давай, ты будешь иностранка?

— Угу. А ты у меня переводчиком. Но раз я языков не знаю, то буду глухонемая иностранка, да? Колоссально.

— Тогда… тогда ты будешь больная, а я как будто помогал тебе.

— Как помогал? Ты врач? И чем это я больна?

— Ну… А давай, ты будешь слабоумная, а?

— Чего?!!

— Лен, ну понарошку. Нам всего-то минут пять продержаться надо. Вернее, десять. Сначала она меня минут пять целовать будет, а потом минут пять бить. Вот вторые пять минут продержаться нужно. Потом будет ещё заход с поцелуями и битьём, но вторая волна гораздо слабее. Ты десять минут постой рядом, а потом можешь исчезнуть куда-то.

— А ты что про меня скажешь? Где я?

— Навру что-нибудь, Лен. Я придумаю, за меня не беспокойся. Главное — первые десять минут выстоять. Потом меня накажут, конечно, но это не важно. Лен, она реально прибьёт меня, вот честное пионерское. Лен, ну у тебя ведь там всё равно время стоит, мы же проверяли. Ты хоть год тут проживи, у тебя и секунды не пройдёт. Чего, жалко тебе? Ну, потеряешь пару часов, но всё равно вернёшься раньше, чем у тебя картошка закипеть успеет. Хотя всё равно ты зря её на плите оставила, пусть и на маленьком огне. Пойдём, Лен, а? Ну, пожалуйста!

— Ох, ну ладно, пошли, горе моё. Свалился же ты на мою голову! Только я не слабоумная буду. У меня ретроградная амнезия будет, ладно?

— А чего это такое?

— Память я потеряла, дурень! Говорить могу, ходить могу, есть сама могу, как зовут меня — помню, но кто я, откуда, забыла начисто!

— Здорово! Спасибо, Ленусик, спасибо!!

— Эй, эй! Только без поцелуев!..

И вот, иду я, значил, вместе с Ленкой к своему дому. На мне моя собственная одежда, на Ленке — её платье допотопное. Она говорит, что это её мамы платье, в котором та на какой-то бал ходила, когда была Лениного возраста. Всё остальное тоже на Ленке старинное, и чулки, и туфли, и даже бельё нижнее. Не моего времени, конечно, послевоенное, но всё равно старое. Ленка говорит, что специально тщательно все вещи изучила, чтобы никаких бирок или штампов нигде не оставалось.

Сегодня воскресенье, 14 июля 1940 года. Я на четыре дня из дома пропал, на четыре дня! Причём никакого, абсолютно никакого предупреждения не оставил. Ой, что будет, что будет, когда вернусь! Меня уже похоронили наверняка, а сейчас убивать станут. Это факт.

За последние два дня Ленка гораздо лучше научилась своими проходами управлять. Теперь она может из своего мира открыть проход в любую точку, через которую уже возвращалась к себе из нашего мира. А в нашем мире ей по-прежнему для того, чтобы вернуться домой, нужно всего лишь спуститься в подвал. В любой подвал. Но вот до нового подвала, откуда она ещё не возвращалась, ей своим ходом у нас добираться приходится.

Вероятно, при каких-то условиях она может из 2013 года пробить и новый проход. Как-то она ведь сделала самый первый проход в Ленинград! Вернее, первых проходов она сделала с десяток, но это всё были разные проходы, в смысле, в разные Ленинграды, и всегда в 10 июля. Но потом-то она проход в Берлин сделала, и это был наш Берлин, нашего мира. Значит, такое возможно, только она не поняла пока, как.

Откуда мы узнали? А время не остановилось! Я тогда вечером, когда мы с Лотаром под кроватью прятались, прямо в осадок выпал, когда узнал от него, что забрали мы его не из 10-го, а из 11 июля. Сутки, сутки меня дома не было! Я тогда уже сразу понял, что дома меня прибьют.

Так мы с Лотаром лежали под кроватью, шептались, а я заранее мягкое место потирал себе. Будет больно, точно знаю.

Потом вернулась с кухни Ленка и шёпотом позвала нас кушать. На ужин были сосиски со вкусом картона и вполне приличный хлеб. Представляю, как удивились Ленины родители, когда их дочка заявила, что жутко голодна, буквально умирает с голоду, и утащила к себе в комнату блюдо с двенадцатью сосисками и три здоровых куска хлеба. Наверное, подумали, что дочка балуется, съест штуки три, а остальное принесёт обратно. Обратно, однако, Лена вернула совершенно пустое блюдо. А Лотар копуша и привереда в еде, оказывается. Ну и, сам виноват. Не будет рожи корчить, когда поесть дали. Бубнил сидел, из чего, мол, они дрянь такую делают. Больше бы ещё бубнил, я молчал, потому пять сосисок успел целиком сожрать, и ещё одну до половины, прежде чем Ленка заметила такое и не отобрала у меня последнюю полусосиску и не отдала её Лотару.

Спал я той ночью вдвоём с Лотаром, на полу. Втроём на кровати ну никак не поместиться, никак! Вот, чтобы не обидно никому было, мы под кроватью и легли. Только у нас одно одеяло на двоих было и одна подушка, но это не страшно. Спать под одним одеялом с Лотаром я не боюсь ни разу, да и Лотара это не смущает ничуть. Мы же ведь не такие, как эти, из телевизора. Только всё равно тесно было. А немец ещё всю ночь ворочался, пихался и тянул одеяло на себя. Да и жёстко на полу, хоть мы и настелили туда тряпок. В общем, спал я не очень крепко.

К тому же, спать поздно легли. Раз мы выяснили, что время не останавливается, что проход Ленка теперь открывает в тот самый мир, где уже была, то… Теперь-то мы что-то поменять как раз и можем, можем! Что удивительно, самым горячим сторонником не допустить войны между Германией и СССР стал Лотар. Антифашистом он при этом не стал, но сказал, что расовая теория, возможно, требует доработки и переосмысления. В конце концов, как бы велик ни был фюрер, ошибиться может даже и он. Вдруг он ошибся?

Такое изменение взгляды Лотара претерпели после того, как он почитал статьи в Википедии (энциклопедия такая на компе, кто не знает) о разрушенном американцами Дрездене и о штурме Кенигсберга, а потом и Берлина. Посмотрел фотографии руин немецких городов (на сделанной с воздуха фотографии развалин Берлина он, кажется, заметил и свой дом, от которого одна стена осталась). Почитал об убийстве шестерых малолетних детей доктора Геббельса их собственной матерью. Когда Лотар изучал хронику последних дней и часов жизни Гитлера, то кусал себе губы от бессилия. А потом Ленка расстаралась и нашла ему прощальное письмо одной из дочерей Геббельса (на немецком языке!), которое та написала в конце апреля 45-го из бункера Гитлера, и Лотар даже разревелся и сказал, что допустить этого нельзя.

А вот что нам делать? Как остановить бойню?

Предложенный мной вариант снабдить товарища Сталина подробной информацией по разным вкусным штучкам, дабы 22 июня фашистов на границе встретили сотни ИС-3 и Миг-9, а все бойцы поголовно были вооружены «Калашниковыми», энтузиазма ни у кого не вызвал. Меня не поддержала даже Ленка, которая сказала, что, во-первых, СССР просто физически не успеет построить их столько за оставшееся время (тем более, обучить экипажи). Во-вторых, нафига эти ИС-3 нужны в 41-м году? С кем они воевать будут? Для их орудий чудовищных просто целей не будет. В кого им стрелять? По двойкам? Они их гусеницами передавят. В-третьих, она сильно сомневается, что в открытых источниках даже сейчас можно найти полный комплект документации по ИС-3, со спецификацией на все использованные материалы и с технологиями их производства. А если и можно найти, то точно не в Инете и искать придётся долго. Ладно, допустим, нашли, что дальше? А если чертежи украдут? И ещё следует иметь в виду, что воюют не танки, а люди. И немцы с их более опытной армией наверняка найдут способы борьбы и с ИС-3 даже наличным вооружением. Какие-то машины будут потеряны просто по дурости неопытных экипажей или разгильдяйства снабженцев, какие-то по глупости командиров. Немцы захватят несколько исправных танков, разберут их по винтику и сделают копии. В моём варианте фашистов, возможно, удастся удержать перед Линией Сталина до весны 42-го. А потом фронт рухнет, у фашистов уже и свои ИС-3 и «Калашниковы» будут.

Ну, это всё Ленка так нам объяснила, только лишь когда смогла заставить Лотара сесть на место. А то он вскочил и без слов попытался поколотить меня. Хорошо, Ленка предусмотрительно между нами села, а то бы подрались.

Я спросил этого умника, а что предлагает он? Лотар, подумав, предложил отправить по почте Гитлеру все те фотографии и дневники, что так поразили его самого. Можно ещё чего-нибудь добавить до кучи. Пленных немцев под Сталинградом, например. Или фотографию развалин Рейхстага. Он поймёт, что нападение на СССР — самоубийство и война не начнётся. Единственное, что смущало его, так это техническая возможность сделать это. У Лены есть фотоаппарат? Ведь всё нужно переснимать с экрана компа, потом проявлять, печатать, а это долго и муторно. Как идея, спрашивает он нас.

Ленка сказала, что как раз чисто технически проблем нет никаких, она легко напечатает любую фотографию или текст, что мы видим на экране, причём в цвете и даже не вставая со стула. А потом немедленно раскритиковала саму идею. Допустим, послание не выбросят, и его действительно прочитает Гитлер. Допустим. Что тогда? В варианте Лены события станут развиваться так. Гитлер испугается до усрачки, немедленно и на любых условиях заключит мир с Англией (причём это будет тайный мир, когда формально война идёт, но реально никто не стреляет), а потом всеми силами навалится на СССР, пока тот первым не напал. И пофигу, что Германия не готова. СССР готов к войне ещё меньше. Воюя на один фронт (возможно, даже с тайными поставками сырья из Англии), Германия СССР задавит. И в тот момент, когда последний советский солдат пересечёт Уральский хребет в восточном направлении, в спину истекающего кровью обессиленного германского орла вонзит свои когти сытый и хорошо отдохнувший британский лев, который не забыл бомбёжек Лондона. И тут как бы Германии не стало ещё хуже, чем в Ленкином варианте истории было.

Лотар посопел носом, но согласился, что так тоже вполне может быть.

Ленка же говорит, что для того чтобы мы лучше поняли, покажет нам ещё один ролик, который раньше не показывала. Он не такой страшный, как другие, но зато поучительный. Запустила она свою игру со Змеем-Горынычем вначале и включила ролик. Действительно, не страшно вовсе. Там человек и какая-то здоровенная зубастая жаба, которую Ленка обозвала орком, оказались на необитаемом острове вдвоём. Сначала они просто так бродили по этому острову, а потом случайно встретили друг друга. И немедленно, без разговоров, начали драться (я так и не понял, из-за чего). Били они, били друг друга, лупцевали нещадно, и руками, и ногами, и палками, и просто всякими предметами. А потом откуда-то вылез чудик в смешной китайской шапочке и побил их обоих. Побитые человек и жаба-орк объединись против чудика (человек орку даже палку подарил, которой только что его же убить пытался), но у них всё равно ничего не получилось. Смешной чудик ещё раз побил их, даже когда они вдвоём против него бились. Ролик закончился, а Ленка и говорит, понятно, мол? Вот так в нашем мире и было, СССР с Германией бились до кровавых соплей, а когда измутузили друг друга, третий пришёл и всё забрал. Войны вовсе быть не должно, а то у вас получится так же, как и у нас получилось.

Ну, а что ты, Лена, предложишь? Есть идея? А она говорит: «Есть! Применение оружия массового поражения!»…

Интерлюдия IV

Света частично пришла в себя, когда вместе с матрасом, подушкой и одеялом полетела с кровати на пол. Недовольный рёв медсестры. Что случилось? Опираясь на руки, Света кое-как села на полу и поняла причину её недовольства — Света описалась в постели. Опять описалась.

До того, как попасть в эту больницу, Света в последний раз писалась в постели, когда ей было чуть меньше четырёх лет. Она уже и забыла, как это бывает — писать в кровать. А тут вот невольно пришлось и вспомнить. Всё дело в тех лекарствах, которые Свете колют дважды в день. От этих лекарств очень сильно глупеешь, полностью пропадает всякая воля, да и вообще становится совершенно безразлично то, что происходит вокруг.

Вот и сейчас. Медсестра брезгливо, кончиками пальцев, вытряхнула Свету из пижамы и посадила на стул. Света покорно уселась, опустив руки вниз. В больничной палате кроме неё ещё две девочки и четыре мальчика примерно её лет. Ещё неделю назад Света и в мыслях не могла представить себе, что будет вот так сидеть на стуле перед четырьмя мальчишками своего возраста совершенно голой. Такое просто и в голове у неё не укладывалось. Но это неделю назад. Сейчас же Свете было на это совершенно наплевать. Мальчишки в комнате. А она голая. Но Свете всё равно. Это не важно. От лекарств мысли у неё делались длинными, тягучими и какими-то липкими. Ей на всё было совершенно наплевать. Мальчишки видят её голой? А ей всё равно. Наплевать.

Впрочем, мальчишки тоже Светой особо и не интересовались, им и самим похожие уколы делали. Они тут все лечились… от чего-то. Единственный, кто как-то отреагировал на Светино положение, был рыжий мальчишка по имени Валерик. Ему то ли лекарств меньше давали, то ли другие, то ли он устойчивее к ним был, но он сохранял некоторую вменяемость. Света же сначала даже и не поняла, что он делает и чего хочет, когда Валерик подошёл к ней и начал чем-то её обматывать. Минуты три понадобилось Свете, чтобы догадаться, что это Валерик стащил с кровати собственное одеяло и теперь укутывает им сидящую на стуле голую Свету. Остатки порядочности, которых не смогли задавить лекарства, всплыли в мозгу у Светы и она, глядя в пол перед собой, тихо прошептала Валерику: «Спасибо».

Как Света попала в эту больницу, она и сама не слишком помнила. После того, как её силой увезли из бабушкиного дома, воспоминания у неё все смазались в какой-то безумный дикий кричащий комок. Она орала всю дорогу, звала на помощь, цеплялась за всё подряд и кусалась. Минимум троих ей удалось покусать до крови.

Только это ей не помогло. Её всё равно привезли в какую-то больницу, раздели догола, надели на неё смирительную рубашку, а затем сделали какой-то укол. Вот после укола Света и успокоилась. Ей всё равно стало, она как бы и не тут была. Всё на свете стало совершенно неважным и неинтересным. А на второй день пребывания в больнице Света впервые описалась во сне. Впрочем, и это её не взволновало ни в малейшей степени. Описалась — ну и ладно. А ей наплевать. Тут многие писаются в кровать, Света не одна такая.

Утренний обход. Сейчас снова будут уколы, Свете сделают укол, она сядет на стул и будет ждать там вечера. Ничего не интересно. Свете оставят одеяло Валерика или она до ночи будет сидеть голой? Впрочем, и это не важно. Свете было по большому счёту всё равно.

Ой, что-то не так. Обход был, уколы всем (кроме Валерика) сделали, но к Свете врач даже и не подошёл. Свете укол сегодня не сделали. Её оставили сидеть на стуле.

Так Света просидела, почти неподвижно, часа два. Потом пришла медсестра, отобрала у Светы одеяло, и за руку повела её куда-то через весь корпус. В коридорах встречается довольно-таки много людей. Конечно, раньше Свете очень стыдно было бы идти голой через такую толпу. Собственно, она добровольно ни за что на такое бы и не согласилась. Но сейчас ей всё равно. Она как механизм какой идёт. Единственное, чего ей хочется — так это спать. Больше ничего.

Медсестра привела Свету в душ, быстро обмыла её тёплой водой, вытерла жёстким полотенцем и помогла надеть чистую одежду. Одежда, кажется, была довольно высокого качества. Бельё, колготки, джинсы, рубашка, свитер, сапожки, зимняя куртка, шапка. Наверное, одежда даже красивой была, но Свете было всё равно, она хотела только спать.

В машине Света всё-таки заснула, потому она и не поняла, куда именно её привезли и как долго в это место ехали. Вывели её из машины около очень высокого дома, похожего на дворец. Сколько там было этажей, Света понять не смогла, но явно больше тридцати.

Вместе с сопровождавшими Свету медсестрой, охранником с пистолетом на боку и той самой женщиной, что недавно фотографировала Светину шапочку прямо у неё на голове, девочка вошла в это огромное здание. Пройдя мимо поста охраны (не консьержка, двое вооружённых мужчин), они все поднялись на лифте на седьмой этаж. Действие уколов, кажется, начало понемногу проходить, но Света всё равно чувствовала себя преотвратно. Её мутило, колбасило, ей хотелось лечь, болела голова, но зато она несколько более адекватно могла теперь оценивать окружающую её обстановку.

На входе в квартиру, куда они позвонили, их встретила черноволосая женщина примерно лет сорока, одетая в просторный, но короткий розовый купальный халат. Пройдя через дверь, женщина из департамента по делам семьи мягко подтолкнула в плечи Свету в сторону этой женщины и сказала: «Вот, Светочка, это твоя новая мама и твой новый дом. Теперь ты будешь тут жить. И всё у тебя будет хорошо, вот увидишь. Забудь свою прошлую жизнь, как страшный сон. У тебя теперь всё будет совершенно иначе. Счастья тебе в жизни, Светочка…»

Глава 8

Дверь в квартиру я своим ключом открыл. Зашёл в такой родной и привычный коридор, иду к нашей комнате. Рядом Ленка шкандыбает. Я же, вот честное слово, ощущал себя Томом Сойером, который на собственные похороны припёрся.

Без стука открыл дверь в нашу комнату. На столе моя фотокарточка стоит в простой деревянной рамке и с чёрным уголком сбоку, у стола мамка сидит, согнув спину. Батя стоит у окна, прислонившись лбом к стеклу, и смотрит на улицу. На моей заправленной кровати с ногами сидит зарёванный Вовка и обнимает мою подушку. А тут мы с Ленкой вваливаемся.

Дальше… Дальше у всех сначала челюсти отвалились, а потом Вовка как заорёт на весь дом: «Са-а-анька-а-а!!!», как завизжит, да с визгом мне на шею прямо с кровати как бросится! Мамка подбежала, щупает меня, целует, «сыночек» шепчет. Батя, вижу, от окна шагнул, улыбнулся криво, и… он тоже плачет! Они что, все так любят меня? Я и так-то себя последней свиньёй чувствовал, что предупредить не смог их, а теперь и вовсе мне хреново стало. Совесть прямо взбесилась, на части рвёт меня изнутри.

Ну, а потом произошло то, что я и предвидел. Батя торопливо, дрожащими руками, сорвал с моей фотографии чёрную ленточку и полез в сервант, Вовка глазами лупает и улыбается счастливо, а до мамки тут дошло, что я не пропал, а сбежал, что здоров совсем. Она прям как зарычала, да в шкаф, за ремнём солдатским нырнула. Это батя у меня добрый, а мамка, ух!!

С криком «паразит такой!» она сразу, одной рукой, меня на кровать мою швырнула. Я едва успел отчаянно крикнуть: «Ленка, отвернись!!», как с меня в одно движение сорвали до колен штаны вместе с трусами, да по заднице, по заднице голой! Больно, пришлось подушку грызть.

Хорошо, что Ленка была тут. Она тихо так, вежливо говорит: «Тётенька, не надо, это он из-за меня, это я виновата, не наказывайте Сашу, пожалуйста. Меня бейте.». Мамка отпустила меня и переключилась на Ленку. Даже ремнём замахнулась, но не ударила всё же, только подзатыльник отвесила крепкий. Кто такая, спрашивает. Я же торопливо, пока Ленка не повернулась, штаны обратно натягиваю. Почти успел, когда она всё же повернулась, я их уже застёгивал.

Ленка сообщила мамке, что её зовут Лена, а кто она такая, Лена и сама не знает. Как это? Мамка аж на кровать мою присела от удивления. А вот так, не помнит Лена, кто она такая, хоть ты плачь!

Тогда мамка и говорит мне, рассказывай, мол, Сашка, что случилось. А чего тут расскажешь? Не смогли мы с Ленкой вменяемую версию придумать, где мы четыре дня шлялись. Потерялись? В Ленинграде, ага! А что мы ели, где спали? Почему, в конце концов, такие чистые и сытые домой вернулись. Тогда Ленка говорит, давай правду расскажем!

Я аж припух. Правду?! Про будущее? Да кто ж поверит-то? А если поверят и проверят, что начнётся? Не, не пойдёт. Ленка же настаивает, что правда — самая лучшая ложь. Мы правду скажем, но не всю. Расскажем, что на тебя напала кошка в подвале, потом мы с тобой стукнулись лбами, встали, вышли из подъезда, а тут уже четыре дня прошло. Масло с макаронами завалилось куда-то, а больше мы и не знаем ничего. Как так получилось, что четыре дня пропали для нас, мы не в курсе. А плакала она тогда возле булочной потому, что не помнила, кто она такая. Как версия?

На мой взгляд, версия глупая. Только вот ничего лучше я сам придумать не смог. Глупая версия, но все остальные ещё глупее. Ну и решили такой линии держаться.

Мамка меня ещё немного попытала, но кроме того в каком именно подъезде мы четыре дня боролись с кошкой, выпытать из меня не смогла ничего.

Батя в отделение милиции побежал, сообщить, что я нашёлся, а то меня милиция по всему городу ищет, хотели уже и всесоюзный розыск объявлять. А к нам в комнату все соседи набились, как узнали, что я сам вернулся. И не только из нашей квартиры, и с других квартир, и даже из других подъездов подходили. Меня, оказывается, всем двором двое суток искали, но так и не нашли. При таком известии совесть моя взбодрилась и начала кусаться с удвоенной силой.

Я себе весь язык обтрепал, вновь и вновь рассказывая, что случилось со мной. Мальчишки наши приходили со двора, хотели увести меня, но разве вырвешься! Мамка сказала, что я наказан. Кошка там волшебная или не кошка, но ремня я уже получил, а теперь вот ещё недельку дома посижу, подумаю над тем, с какими кошками можно играть, а с какими лучше не надо.

Потом батя вернулся, с ним пара милиционеров — сержант и лейтенант. Они разогнали всех, набившихся в нашу комнату (кроме тех, кто жил тут), и начали нас с Ленкой допрашивать. Как, да когда, да где, да кто ты такая, девочка? Наивная Ленка, сбежать она хотела через десять минут. Ага, от нашей советской милиции так просто не убежишь!

Потом я с Ленкой, оба милиционера, и мамка моя с нами, пошли подвал смотреть. Но Ленку в подвал не пустили, с ней мамка наверху осталась, в подвал я с милицией лазил, показал, где мы столкнулись. Сержант остался там, по земляному полу в поисках улик ползать, а мы с лейтенантом поднялись наверх и он повёл нас всех в больницу. Конечно, выходной сегодня, но какой-то дежурный врач там должен быть, пусть он осмотрит Ленку на предмет её амнезии, да и меня заодно. Мало ли, чем мы там, в подвале, заразиться могли…

…Фух, ну, наконец-то окончился этот безумно длинный день. Как же я устал. Вовка, не лягайся! Уже ночь, за окном стемнело, родители спят, да и Вовка, вроде, тоже. Ленка… Ленка, кажется, тоже спит. А я всё никак не усну, ворочаюсь с боку на бок, мне Вовка мешается. Весь день меня попеременно то ругали, то целовали и жалели. А Ленку только жалели, никто её не ругал. Она так и не смола сбежать в подвал за весь день. Постоянно рядом был кто-то из взрослых. Кажется, с этой амнезией Ленка саму себя перехитрила. Взрослые женщины считают, что она несколько не в себе, потому в одиночестве ни на секунду не оставляют. Даже когда она в туалет ходила, кто-то обязательно у двери дежурил.

В больнице, куда нас лейтенант приводил, хмурая усталая врачиха осмотрела нас с Ленкой и сказала, что мы вполне здоровы. Насчёт амнезии она сказать не могла ничего, она хирург и в этом не понимает, нужен специалист, но в воскресенье найти его проблематично. И куда Ленку девать? Действительно, воскресенье же! Её даже в детдом проблематично пристроить сегодня. Лейтенант предположил, что она может переночевать в отделении милиции, а завтра придумают они что-нибудь.

Ну, тут уж мамка моя взвилась. Как в отделение! Это что, бандит?! Девочку в тюрьму сажать! На робкие возражения лейтенанта, что в тюрьму никто не сажает её, а переночует Ленка в комнате отдыха, мамка его чуть не прибила. Не отдам, говорит! Пусть у нас ночует, потеснимся, не баре. Так вот и оказалось, что Ленку у нас ночевать оставили. Ха, девчонка к отдельной комнате привыкла, а нас тут теперь в одной комнате пятеро! Ничего, потерпит одну ночь. Ей на Вовкиной кровати постелили, а самого Вовку, соответственно, ко мне в кровать на эту ночь сунули. Мы с ним вдвоём под одним одеялом спать станем сегодня, как тогда с Лотаром.

Нда. Лотар. Как-то он там, в своём Берлине? Удалась ли нам наша провокация?

Это Ленка придумала, конечно. Мы с Лотаром как про оружие массового поражения услышали, так сразу и поинтересовались, что это такое. Ленка улыбнулась, да статью в «Вике» нам открыла про это оружие. Почитали. Прониклись. Сначала я подумал, что она умом тронулась. Хочет ядерным оружием атаковать Берлин. Или Москву? Или Лондон? Потом подумал и понял, что я идиот. Где она возьмёт-то его, это оружие? У неё что, в шкафу парочка ядерных бомб спрятана? А у нас такое делать ещё не умеют. Лотар, видимо, тоже примерно так подумал и попросил Лену пояснить свою мысль, вместо того, чтобы сразу придушить попытаться.

А та смеётся. Дурни, говорит, оружием массового поражения помимо перечисленных в статье «Вики» видов также негласно считаются и средства массовой информации. Это телевидение, радио и печать. Ну, телевидение у вас никакое, к радио нас не подпустят, а вот печать… это да. Давайте, говорит, пошлём в редакции крупнейших немецких газет убойную, взрывную информацию. То, что в 1940 году является страшным секретом, мы в 2013 легко из Инета накачаем.

Понимаю, говорит, что у вас цензура. Но. Во-первых, информация не будет антиправительственной. Это будет высокопатриотическая, пронемецкая информация. Во-вторых, только правда, чистая правда. В-третьих, информация на данный момент секретная. И очень может статься, что кто-то лопухнётся и где-нибудь в печать наши тексты пройдут. Может, у кого из редакторов тщеславие взыграет: смотрите, мол, какие у нас источники! Из самой Рейхсканцелярии! А чтобы за фальшивку не приняли, приложим распечатанные сканы подлинников.

Честно говоря, мне как-то не верилось в успех. С другой стороны, хуже-то не будет. Только, говорю я, тогда и нашим нужно что-нибудь послать, а то нечестно будет. Давайте пошлём товарищу Сталину карту с расположением советских и немецких войск на утро 22.06.1941. Неожиданно легко, Лотар с этим согласился. Кажется, он просто не верил, что эту карту хоть кто-то примет всерьёз, думал, в секретариате товарища Сталина её просто выбросят. Всё же мутный он, Лотар, не доверяю я ему теперь до конца. С другой стороны, он не может не понимать того, что если война всё же начнётся, то Ленка с её проходами однозначно будет за наших и товарищ Сталин получит из будущего информационную поддержку. Придумаем, как передать. Так что я не сомневаюсь, что в гестапо Лотар сразу не побежит. Вот после начала войны, это да, он может. Всё же он немец и гитлеровец упёртый. Такие как он Рейхстаг защищали даже 1 мая, когда уже всё было ясно, а Гитлер мёртв. Но сейчас, сейчас Лотар за нас, он тоже горячо против начала войны между Германией и СССР.

Информационную бомбу для публикации в печати Лотар два дня составлял. Ленка его научила простейшим приёмам работы с компом, и тот ползал по немецкому сектору Инета и вытягивал данные, тщательно следя за тем, чтобы не было ничего, созданного после середины июля 40-го года. Там много он нарыл, гораздо больше, чем в википедии написано было.

Очень помогло нам то, что родители Лены рано утром в субботу, уехали на автобусную экскурсию аж в Великий Новгород. И вернуться они должны были только поздно вечером в воскресенье. Так что на целых два дня квартира была в полном нашем распоряжении.

А я компу не учился. Мне-то на что? Всё равно уйдём скоро. Помню, Ленка вернулась в субботу из школы и Лотара учит. А я сижу с ногами в зале на диване, читаю свой словарь бумажный, а краем уха слышу загадочные фразы типа: «Щёлкни по правой крысе» или: «Это прокопипась». Даже и не подходил я близко к ним. Нафиг надо, такими глупостями голову забивать?

Окончательным формированием текста сама Ленка занималась. Она всё выровняла красиво, картинки вставила, где надо, шрифт подобрала. Напечатать мы всё решили красивым готическим шрифтом. Только буковки Ленка сделала малюсенькие-малюсенькие, говорит, что это шрифт четвёрка, только я не понял, что это значит. А иначе никак, Лотар больно уж много нарыл. Потом печатали. Приделанный к компу печатный станок печатал довольно быстро, но всё равно мы едва успели. Чуть ещё на один день не застряли в 2013 году. Тем более, печатать приходилось на обеих сторонах листа, чтобы бумаги меньше ушло. Нет, бумаги не жалко, у Ленки бумаги много. Просто иначе в конверт тяжело впихивать будет.

А для товарища Сталина карту напечатали. Хорошая карта, красивая и подробная. С указанием номеров армий, корпусов и даже дивизий. Цветная. Аж на двенадцати листах! Лотар себе тоже захотел такую, но помельче, послать хочет кому-то. Напечатали и ему, ведь он нам помогает.

Нашу карту, которая для товарища Сталина, пока у Ленки в комнате оставили, она завтра передаст её мне. Лотар же свою пачку бумаги с собой сразу берёт. Он в три газеты послать бомбу хочет, в «Der Sturmer», «Volkischer Beobachter» и в «Der Angriff». У них у всех тиражи многотысячные. Прорвётся хоть в одном месте, буря начнётся в Германии нешуточная. А то и во всём мире.

Чего он там нарыл? Да, много чего, много такого, что вроде бы и антигитлеровским назвать нельзя, но и прятали эту грязь фашисты старательно. План «Ост», полный текст на 1940 год по-немецки. «Окончательное решение еврейского вопроса». Задачи и методы работы айнзацгрупп с конкретными примерами уже осуществлённых ими операций в Австрии, Чехословакии и Польше. Лагеря смерти и технологии массового умерщвления людей в них. Ну и, конечно, знаменитая «директива N 21», куда же без неё. Она, правда, ещё не подписана и даже не составлена до конца, так что Лотар её подлинник за черновик выдал.

Всего у него получилось три раза по шесть заполненных с двух сторон мельчайшим шрифтом листов. Правда, там не везде текст, там и картинки кое-где встречаются. Цветные, между прочим. А ещё у Лотара есть карта. Такая же, какую мы товарищу Сталину приготовили, только помельче, на двух листах, и чёрно-белая. Там номера дивизий не разглядеть, но сами значки дивизий видны. И стрелки, обозначающие направления основных ударов, тоже видны.

И вот, в понедельник, 21 января 2013 года, Ленка пораньше вернулась из школы (опять прогуляла что-то, колбаса), переоделась, и мы втроём рванули в подвал.

Сначала Ленка сходила с Лотаром в Берлин. Вылезла Ленка из стены сразу, как только влезла в неё, что и понятно. Она там хоть ночевать бы осталась, я и не заметил бы. А вот то, что вылезла она вся какая-то разгорячённая и растрёпанная, то видно мне. Только что она совсем не такая была. И вот этого мелового пятна на подоле тоже только что не было. Это чем они там занимались, пока я не вижу? Но Ленка мне и рта раскрыть не дала. Быстрее, говорит, а то схлопнется. Схватила меня за руку, я увидел в стене проход, и мы шагнули в него. Ну, вот я и дома. Здравствуй, город Ленинград! Я вернулся!..

Интерлюдия A

(а в это время в замке у шефа)

[14.07.1940, 23:12 (брл). Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности, кабинет Райнхарда Гейдриха]

— Проходи, Генрих, садись, — хозяин кабинета приветливо кивнул вошедшему в дверь бригадефюреру Генриху Мюллеру. — Я уже собирался ехать домой. Что там у тебя такое случилось, что не терпит до утра?

— Я сам собирался уйти сегодня пораньше, даже и сейф закрыл уже, а тут такое дело…

— Короче.

— Около 16 часов в местное отделение гестапо поступил звонок из редакции газеты «Der Angriff». Они получили почтой, обычной почтой, просто обычной почтой конверт, в котором, после беглого просмотра, предположительно, находились документы особой государственной важности.

— Что значит «после беглого», «предположительно»? А после не беглого и не предположительно?

— Простите, группенфюрер, но документы действительно настолько секретные и важные, что редактор, на мой взгляд, поступил совершенно правильно, не став знакомиться с ними подробно.

— И что, эти таинственные «документы» никто так и не прочитал?

— Я прочитал. Кроме меня, полностью, никто. Ручаюсь.

— И что же там?

— Содержимое письма представляет собой шесть отпечатанных типографским способом листов. Текст набран крайне мелким готическим шрифтом, читать который без лупы проблематично. Текст расположен с обеих сторон каждого листа, иногда встречаются иллюстрации. Некоторые иллюстрации цветные. Весь документ разбит на несколько разделов, в каждом разделе, независимо от других, рассматривается один вопрос. Вот список разделов. — Мюллер протянул своему начальнику лист бумаги, на котором его почерком было написано несколько строчек.

Внимательно ознакомившись с запиской, Гейдрих некоторое время молча сидел в кресле, затем рванул узел галстука и встал.

— И это пришло обычной почтой? — спокойным голосом спросил он.

— Да.

— Не фальшивка?

— Мне трудно судить, у меня нет допуска к документам такого уровня.

— Где сейчас эти бумаги?

— Простите, группенфюрер, я не окончил доклад.

— Что ещё?

— В течение часа после звонка из редакции «Der Angriff», аналогичные звонки поступили и из редакций «Der Sturmer» и «Volkischer Beobachter». Они получили точно такие же письма. Таким образом, документ был отпечатан тиражом не менее чем в три экземпляра. И эти три экземпляра разослали по редакциям крупнейших газет. Обычной почтой.

— Где они?

— Семнадцать целых листов, конверты и 9/10 восемнадцатого листа здесь, — Мюллер похлопал ладонью по своей папке.

— Оставшаяся часть восемнадцатого?

— На экспертизе. Пришлось отдать. Я сам отрезал ножницами правую часть одного листа. Там только окончания строк с одной стороны и начала строк с другой, понять по ним что-то весьма проблематично.

— Хорошо. Хотя хорошего мало. Что уже удалось выяснить?

— Конверт и марка — самые обычные, можно купить в любом почтовом отделении. Адрес на конверте написан от руки чернилами синего цвета. Почерк, предположительно, детский либо женский. Адресовано просто «в редакцию», без уточнения отдела или сотрудника. На конвертах тем же почерком написано и подчёркнуто слово «СРОЧНО», отчего конверты и были вскрыты уже сегодня, хотя обычно подобная анонимная корреспонденция может ждать своей очереди неделю и даже больше. В общем, снаружи — самое обычное письмо. Всё интересное, помимо содержания, я имею в виду, находится внутри.

— И что там интересного?

— Вот, взгляните, — Мюллер достал из папки обрезанный с одного края лист и протянул его Гейдриху. — Во-первых, бумага. Как видите, бумага весьма высокого качества. Однако, по словам экспертов, бумага данного сорта промышленно нигде в Рейхе не производится, и они даже сомневаются, производится ли такая бумага вообще хоть где-нибудь в мире. Возможно, какая-то опытная либо ограниченная партия. Во-вторых, способ печати. Начну с того, что набрать и отпечатать текст столь мелким шрифтом — технически не самая простая задача. Кроме того, текст вообще не отпечатан. То есть, он отпечатан, конечно, но не в типографии. С первого взгляда кажется, что здесь мы имеем дело с типографской печатью, но это не так. Способ нанесения краски на лист не имеет ничего общего с типографским, какой-то совершенно иной, неизвестный нам принцип. Тем же самым неизвестным способом, каким на бумаге воспроизведены буквы, сделаны и иллюстрации. То есть и буквы, и иллюстрации сделаны одним и тем же способом. Фактически, каждая буква тут — не буква вовсе, а крохотный рисунок в форме буквы.

— Как такое может быть?

— Не знаю. Краска, которой сделаны надписи и иллюстрации, всё ещё исследуется, по ней ничего сказать не могу.

— Это всё?

— Нет. Отпечатки пальцев. Конверты брало в руки слишком много людей, там всё глухо. Но на собственно листах кое-где отпечатки пальцев сохранились. Прошу извинить за столь плачевное состояние некоторых листов, группенфюрер. Поиски отпечатков пальцев на бумаге для самой бумаги весьма вредны. Но зато теперь у нас есть кое-что.

— Нашли?

— Да. Есть отпечатки трёх комплектов пальцев. На каждом, абсолютно на каждом листе есть отпечатки пальцев человека, которого мы условно назвали Альфа. Его отпечатки пальцев, как правило, встречаются на нижней и верхней части листа. Такое впечатление, будто он эти листы брал и по одному зачем-то переворачивал.

— Чтобы напечатать текст на тыльной стороне?

— Возможно, я тоже подумал об этом. Второй человек, названный нами Бета, брал в руки одиннадцать листов из восемнадцати. Кроме того, на одном из конвертов уцелел фрагмент отпечатка пальца Беты. Вероятно, именно он бросал конверты в почтовый ящик.

— А третий?

— Отпечатки третьего, Гамма, встречаются только один раз. Зато это очень хорошие и качественные отпечатки пальцев левой ладони. Отчего-то прямо в центре страницы. Он не держал лист, а опирался на него рукой.

— Ваши действия, Генрих?

— Почтовое отделение, куда первоначально попали письма, установили легко. Туда выехала группа. Они пройдут по адресам почтальонов, забиравших письма из почтовых ящиков, допросят их, и попробуют установить, в какой именно ящик бросил письма Бета.

— Вряд ли это получится. Если только он не идиот.

— Это дилетанты, шеф. У нас есть шанс.

— Дилетанты? С такой информацией? Не смешите меня, Мюллер.

— А я утверждаю, что это дилетанты.

— С чего Вы это взяли?

— Возраст. Отпечатки пальцев всех троих — Альфы, Беты и Гаммы — это отпечатки пальцев детей в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет. Вероятнее, двенадцати — четырнадцати…

Глава 9

Ночью я проснулся от запаха дыма. Горит, что-то где-то горит. По причине тёплой погоды, окно мы на ночь не закрывали, и сначала я подумал, что горит на улице. Но нет, что-то как-то слишком сильно дымом несёт. Я аккуратно выпутался из Вовкиных объятий, подошёл к двери и на всякий случай выглянул в коридор. Мама! Да там всё в дыму!

— ПОЖА-А-АР!!! — немедленно изо всех сил заорал я.

Включив свет в нашей комнате, увидел, как батя резко вскочил с кровати, как мамка села и ошарашено смотрит по сторонам, как Вовка, улыбаясь во сне, всё так же продолжает обнимать мою подушку. Плевать он хотел на любые пожары.

А Ленка? Ленка где? Она на Вовкиной кровати спала, а сейчас её там нет. Платье её старорежимное на стуле висит, чулки её валяются (один на полу), а её самой нет. Куда делась?

В коридоре захлопали двери, послышались возбуждённые голоса соседей. Дядя Серёжа сказал, что нужно выключить свет, так полагается при пожаре, огонь ведь может провода повредить и лучше их заранее обесточить. Быстро погасили свет в коридоре и комнатах. Я в нашей комнате тоже свет погасил на всякий случай. Батя полез в шкаф за керосинкой, мама подошла ко мне, а Вовка повернулся на другой бок.

Тут батя зажёг керосинку, стало светло. Ну, не так светло, как при электрическом свете, но всё равно лучше видно. В принципе, уже светает, в комнате и так серый свет был, но в коридор без освещения не пойдёшь, там-то окон нет.

Вышли мы все втроём в коридор, другие соседи тоже стали подтягиваться потихоньку. Тётя Зина с керосинкой, как у нас, дядя Серёжа с канделябром аж о пяти свечах. Так что горит-то? Откуда дым идёт?

Смотрим, вроде как с кухни дымом тянет. Но огня не видно пока нигде. На кухне кашляет кто-то и ещё звуки непонятные, вроде шипения. Зашли на кухню, там в дыму всё. Дым клубами в открытое настежь окно вываливается. Впрочем, достаточно быстро мы поняли, что пожара никакого нет и не было, а потому можно свет включить. Включили. Нда, картинка.

Дверца печки распахнута, изнутри валит дым. На железном листе рядом с печкой валяется в грязной луже и всё ещё слабо дымится одно мокрое полуобгорелое полено. Печь вся в воде, вода пополам с сажей густой жижей у неё из топки медленно стекает и расползается по полу. Лужа же на полу уже, пожалуй, половину кухни занимает. И в этой самой луже, прямо в наиболее грязной и глубокой её части рядом с плитой стоит на коленях, отчаянно кашляет и чёрными руками размазывает по грязным щекам обильные слёзы Ленка. Она в саже и копоти с ног до головы перепачкалась. Волосы у неё тоже в саже. А уж на что ночная рубашка похожа, словами и не передать. А ведь ей с вечера чистую дали, тётя Зина принесла, это её дочери рубашка.

— Извините, — сквозь слёзы прокашляла Ленка. — Я только чай вскипятить себе хотела…

Всех мужчин из кухни выставили вон, только женщины остались. Там Ленку купали в Вовкином корыте, как маленькую. Конечно, Ленка уже слишком большая, чтобы в корыте купаться, но в таком виде, в какой она привела себя, ей и до бани не дойти. Приходится купаться дома.

Женщины нагрели воду на плите (предварительно почистив топку, которую бестолковая Ленка водой залила), стянули с Ленки её грязные тряпки и засунули ту в корыто. А затем, не обращая внимания на её писки, отмыли Ленку с мылом. Пока мыли, моя мамка и тётя Зина ползали по полу с тряпками, убирая чёрную лужу, которую там сделала Ленка.

В общем, с пониманием все отнеслись, особо и не ругали больную на голову девочку. Так, поворчали просто для порядка немного и успокоились.

А вот одеть отмытую Ленку не во что было. Её возраста девчонок у нас не было в квартире. Идти в поисках одежды по другим квартирам в половине пятого утра не слишком удобно. У тёти Зины ночные рубашки её дочери оставались ещё, она дала одну (дочь у неё давно выросла и замуж вышла, но рубашки старые её остались), но белья не было. Вот тут-то я и отыгрался. Ленка мне тогда свои трусы приносила девчачьи. Ну, а теперь моя очередь! По размеру ей только мои вещи и подходят. И пришлось Ленке мои трусы и майку натягивать, а сверху уже ночную рубашку.

Ну, я думал, что она ночную рубашку наденет. На самом деле она своё платье старинное надела. Говорит, всё равно утро уже, вставать пора. И все остальные с ней согласились. Утро. Пока убирались на кухне да Ленку купали, совсем рассвело. Наступило утро. Только Вовка спит ещё, один во всей квартире.

А все остальные, кроме Вовки, на кухне собрались и сели завтракать. Понедельник, начинается новая рабочая неделя…

— …Ну, как же ты так, Леночка?

— Извините, тётя Зина. И вообще, я уже извинилась, и не раз. Может, хватит?

— Да просто у нас в голове не укладывается, зачем ты так кухню испоганила?

— Я что, специально, да? Специально?!

— Ну, ну, не шуми! Остынь. Никто не ругает тебя.

— Да откуда я знала, что там ещё какая-то чёртова «вьюшка» наверху есть? Её, оказывается, открывать нужно. А я знала? Я думала, дров напихать в печь, поджечь, она и греть станет.

— Леночка, ну как же без вьюшки? А дым куда пойдёт?

— В трубу.

— А труба этой вьюшкой и перекрыта, вот в кухню дым и пошёл.

— Да, я поняла. Просто я не знала раньше про вьюшку.

— Где же ты жила? У вас печки дома не было?

— У нас… эээ… а я не помню.

— Бедненькая. Ну, Леночка, забыла про вьюшку, бог с ней. Но зачем же воду в плиту лить было?

— А как она выключается? Я полено одно вытащила, так оно на полу гореть продолжило. Ещё пожар бы устроила. Залила полено, а потом и печку заливать стала из кастрюли. Чего смотрите? Ну, забыла я, как печку выключать! А по правилам как? Где у неё кнопка?

— Какая кнопка?

— Ну, как печку выключают?

— Нужно закрыть дверцу, дрова и прогорят со временем.

— Ага, закрыть, а дым куда?

— В трубу.

— Так он не лезет в трубу, в кухню прётся.

— Это потому, что вьюшка закрыта была. Тебе чего намазать на хлеб, Леночка, масло или паштет вот есть ещё у нас печёночный? Тётя Зина вчера делала.

— Паштет? Вкусный, наверное. Давайте паштет.

— Или вот ещё смотри что есть.

— Чего это?

— Да вот. Видела когда такое?

— Вау!!

— Не ругайся. Не хочешь — не ешь. Оставь. Это у дяди Игоря на заводе давали такое, так он вместо того, чтобы две банки тушёнки взять, пять банок этого взял. Обалдуй.

— А… а Вы не едите это?

— Это? Ну… попробовали. Как-то не пошло.

— А мне можно? Немножко.

— Хочешь?! Конечно, бери, сколько надо, Леночка! Да хоть всё кушай, на здоровье (шёпотом в сторону: всё равно собакам выбрасывать).

— Ой, тогда я… бутерброд… два то есть. В смысле, три… пары… И погуще…

Я отвёл Вовку в детский сад и вернулся домой. Мне выходить нельзя из дома, я наказан. Ленка же к моему приходу доела-таки свои бутерброды, и спать завалилась. Конечно, устала она, пол ночи не спать. Надо же, потащилась в середине ночи чай себе готовить! Она, говорит, часто так дома делала. Ночью чай пила. Вот и у нас захотела.

А то, что огонь в плите не смогла развести нормально с первого раза, так то и не страшно. Я у них тоже с электрической плитой намучался поначалу. И Ленка ничуть не смеялась надо мной, когда узнала, и питекантропом всего пару раз и назвала, да и то совсем не зло и не обидно. И я не стану смеяться.

Оставил Ленку спать в кровати Вовки и вышел на кухню. Н-да, гарью всё равно воняет, хоть и помыли всё и проветриваем до сих пор. Посуду мамка помыть велела. Ладно, сейчас тёплой воды нагрею и помою, мне не сложно. Всё равно делать нечего, гулять-то идти нельзя. Конечно, я не заперт, но мамка с меня честное пионерское взяла, что без её разрешения я выходить не буду. Разве такую клятву нарушишь? Вот и сижу я дома.

Собрал грязную посуду и перенёс её к раковине. На плите вода греется, посуду мыть. Банки пустые выбросить можно, не нужны они. Ленка, однако, сильна покушать! Сразу две банки сожрала, ещё и облизывалась. А мамка нам с Вовкой эту дрянь в рот впихивать замучалась. Ну, не нравится она нам, не нравится! А Ленке, похоже, нравится. Вот и здорово! Пусть съест эту гадость, прежде чем в будущее возвращаться. Ну, хоть одну баночку ещё пусть съест! А то мне отраву такую вместе с Вовкой доедать придётся. Хоть одну баночку, а? Лучше две. Идеально — три. Больше трёх нет у нас, да и папка такого дерьма больше не принесёт никогда, учёный теперь.

Я взял со стола две пустые консервные банки из-под отравы и выбросил их в помойное ведро. Вот так! Ещё три таких же нужно в Ленку вкормить. Если она есть это согласится. Грязная этикетка на воняющих рыбой пустых банках сообщала, что когда-то тут была «икра белужья зернистая»…

Интерлюдия B

(а в это время в замке у шефа)

[15.07.1940, 09:03 (брл). Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности, кабинет Райнхарда Гейдриха]

…Гейдрих прекратил играть и положил скрипку обратно в футляр. Пятнадцать минут, которые он дал себе для того, чтобы немного отдохнуть и отвлечься игрой на скрипке, окончились. Он так и не ложился спать этой ночью.

То, что принёс ему вчера шеф гестапо Мюллер, было его, Гейдриха, приговором. Если бы это попало в открытую печать… Хм… Фюрер непременно поинтересовался бы, а зачем, собственно, нужна имперская безопасность, если такие вещи публикуются в газетах. Спасти Гейдриха не смог бы даже Гиммлер. Впрочем, тот и не стал бы его спасать, ему самому спасаться впору бы было. О, какой подарок для Бормана! План «Ост» в открытой печати! У Гиммлера и так серьёзные проблемы с гаулейтерами, особенно с Франком, да и армейские генералы имеют к нему претензии из-за излишних зверств СС в той же Польше. Действительно, Гиммлер не стал бы рисковать и пытаться как-то вытащить Гейдриха, скорее, сам бы ещё и верёвку ему намылил.

В подлинности текстов у Гейдриха не было никаких сомнений. Он сам участвовал в разработке решения по еврейскому вопросу и в разделе, посвящённом этому, вычитал несколько собственных цитат. Правда, они иногда немного отличались от того, что он на самом деле писал. Немного отличались.

Вообще, странные какие-то письма. Такое впечатление, будто всё кусочками надёргано из различных источников. Местами встречаются явные пропуски, что-то эти дети из «Трилистника», как они с Мюллером решили их назвать, иногда пропускали, не включали в текст. И с датами какая-то путаница. Гейдриху иногда даже казалось, что какие-то события из упомянутых в письме пока ещё даже и не произошли. Но Трилистник писал о них, как о свершившемся факте.

Мюллер тоже не спал всю ночь. Под утро он даже выехал к тому почтовому ящику, куда бросал письма неизвестный (неизвестная?) Бета. Удивительно, но ящик этот действительно нашли, причём нашли достаточно быстро. Почтальон, который с утра вынимал оттуда письма, говорил, что там и было-то всего шесть писем. И эти три он запомнил, так как они были одинаковые и необыкновенно толстые.

Когда Гейдрих услышал об этом, у него прямо от сердца отлегло. Три! Три толстых письма, их было только три! Бета отправил три письма, не четыре и не десять. Но Гейдрих всё равно не стал отменять своё прежнее распоряжение насчёт газет. Он ещё ночью приказал Мюллеру отправить по человеку в редакции всех крупных изданий, на всякий случай проконтролировать, что они там собираются опубликовать в ближайших выпусках.

Неожиданно на столе Гейдриха зазвонил городской телефон. Номер его городского телефона знали очень немногие и звонил этот аппарат достаточно редко.

— Слушаю, — поднёс трубку к уху начальник РСХА.

— Шеф, у нас очередной успех, — раздался голос Мюллера.

— Что там. Генрих?

— Это по делу Трилистника. Мы прошли по квартирам, из окон которых виден тот почтовый ящик. В одной нашли полупарализованную старушку, которая живёт с дочерью. Так эта старушка целыми днями сидит у окна, слушает радио и смотрит на улицу, других развлечений у неё нет. И она видела его, видела, как он опускал письма!

— Отлично. Она хорошо его разглядела?

— Да. Нам повезло, у старушки дальнозоркость. Вблизи без очков не видит, но вдаль видит неплохо.

— Кто это был?

— Действительно мальчишка, как мы и предполагали. В форме гитлерюгенда. Этого мальчишку старушка не знает, никогда раньше не видела его, но это не так важно. Сейчас мы привезём её к нам на Принц-Альбрехтштрассе и, думаю, через пару часов у нас будет портрет мальчишки. Заодно точнее установим время, когда он бросил письма.

— Великолепно, Генрих, продолжайте.

— Да, шеф.

Гейдрих положил на рычаг телефонную трубку и в нерешительности задумался. Следует ли доложить об инциденте Гиммлеру сейчас или подождать, пока Бета будет схвачен? То, что Мюллер в конце концов мальчишку найдёт, сомнений никаких у него не было. Шеф гестапо уже встал на след и лично ведёт это дело. Пожалуй, лучше подождать.

Запищал вызов внутренней связи, Клаус просит разрешения войти, он что-то нашёл. Секретарь Гейдриха тоже не спал всю ночь, как и его патрон. А в шесть утра Гейдрих послал людей закупить по экземпляру всех газет, какие только продаются в Берлине. На всякий случай. И посадил Клауса просматривать эти газеты, обращая внимание на все странные и необычные статьи. Что именно Клаус ищет, он не знал, но всё равно что-то нашёл.

Секретарь вошёл в дверь, подошёл к столу и молча положил перед своим шефом раскрытую на последней странице газету «Берлинский вестник автолюбителя». Едва лишь Гейдрих взглянул на неё, как сразу понял, что его приказ Мюллеру «отправить по человеку в редакции всех крупных изданий» был ошибочен. В приказе было одно лишнее слово — «крупных».

Бета всё-таки отправил четыре письма…

Глава 10

Часов в десять утра, когда Ленка уже проснулась, встала, оделась и умылась (при этом недовольно ворчала, что в кране вода лишь холодная, неженка), домой мамка вернулась. И не одна вернулась, с ней давешний лейтенант милицейский пришёл, Ленку пристраивать. Конечно, она никто ведь сейчас, у неё и документов-то нет никаких. Её как бы и не существует.

Если честно, то я думал, что Ленка к себе в будущее свалит, как только проснётся. Но, гляжу, ничего подобного, не торопится она сваливать. Спросил её, в чём дело, а она мнётся как-то, мямлит что-то невнятное. Мол, куда спешить-то, там-то время всё равно стоит, никто не заметит её отсутствия, ей же тут интересно побыть.

Врёт. Вижу, что врёт. Кое-как, чуть не клещами, вытянул из неё правду. Оказывается, она боится домой идти. Она, оказывается, с двух последних уроков сбежала, чтобы меня и Лотара в 40-й год пропихнуть и теперь боится, что учительница позвонит её родителям, а те её прорабатывать станут. Ох, Ленка!

Тут как раз и мамка с лейтенантом подошли. Мамка сегодня на работу не пошла, ей лейтенант справку милицейскую выписал, что она не прогуляла, а помогала сотрудникам НКВД в раскрытии происшествия. На самом деле, Ленку мы пристраивали. Я мамку себя тоже упросил взять с собой, а то мне скучно дома.

Сначала ещё раз в больницу сходили, где девчонку новый доктор осмотрел. Чего он там осматривал, я не знаю, так как в коридоре просидел всё время. Пока сидели, лейтенант рассказал, что в нашем подвале действительно кое-что нашли. Там крышку нашли от моей банки с маслом (и я и мамка крышку опознали по описанию), а ещё белый порошок нашли. Порошок — это, по-видимому, всё, что от макарон осталось. Сами макароны крысы съели, а порошок — это их объедки, которыми даже крысы побрезговали. Стеклянной банки из-под масла не нашли, равно как и осколков её. Куда делась — непонятно. На самом деле ту грязную банку Ленка у себя в будущем на помойку отнесла и выбросила, но рассказывать про это я милиционеру не стал.

Наконец, Ленку выпустили. Бородатый доктор сказал, что она в целом вполне здорова, а потеря памяти… что ж, бывает, хоть и редко. Возможно, сильное нервное потрясение. Следов ударов по голове или куда-то ещё он не нашёл, вполне нормальная и адекватная девочка. Рекомендует найти её родных и её настоящий дом. Есть шанс, что тогда память к ней вернётся.

Угу. А что сейчас делать с ней, пока дома не нашли? Лейтенант снова начал старый разговор про детский дом и снова получил от моей мамки прежний ответ: «Не отдам!».

Дальше мы все четверо поехали на трамвае в наш РОНО и там тётка, которая Ленкиным вопросом занималась, в присутствии лейтенанта милицейского, наверное, раз пятнадцать спрашивала и переспрашивала Ленку. «Ты хочешь остаться у Кругловых?». «Точно хочешь остаться?». «У нас прекрасные детские дома и опытные педагоги. Точно-точно хочешь остаться?». Да сколько можно одно и то же спрашивать-то?! Непонятливая какая, Ленка ведь сразу русским языком ответила ей: «Хочу». Чего тут непонятного-то?

После этого примечательный инцидент произошёл. Мы вышли в приёмную, и там эта начальница из РОНО отдала сидящей за столом девушке листок, на котором она при нас писала что-то по Ленкиному вопросу, и велела быстренько перепечатать. Нас же подождать попросила.

Ну, сели мы на стульчики, сидим, ждём. А девушка, видно, совсем недавно из училища и печатать толком не умеет пока. Сидит, одним пальцем по клавишам пишущей машинки стучит. Сидели, сидели, тут Ленке надоело это дело, она и говорит, можно, мол, я напечатать попробую. Может, у меня получится? Девушка же, видимо, устала уже. Конечно, пока мы сидели уже почти три строчки напечатала. Ну, она и согласилась. Попробуй, говорит, если хочешь.

Вот тут-то у всех, кроме меня (я-то сразу понял, что сейчас будет), челюсти и отвалились. Нет, сначала Ленка пару минут эту машинку пишущую изучала, выясняла, как каретка в начало строки переводится, да жаловалась на тугие клавиши и дурацкое расположение какого-то «шифта». А потом… потом она мне листок с рукописным текстом сунула и велела диктовать ей, а то вслепую она не умеет, не училась слепому методу.

И понеслась. Трррррррр… Вжжж… Трррррррр… Вжжж… Трррррррр… Вжжж… Трррррррр… Вжжж… Вжики — это она каретку переводила. Если бы ей каретку переводить не нужно было, то она, пожалуй, печатала бы быстрее, чем я читал.

В общем, минуты за три она всё отпечатала. У народа глаза квадратные. Где, где научилась этому? Ленка же скромненько так отвечает: «А я не помню»…

Домой мы вернулись уже часа в три. Мамка нас гороховым супом накормила (Ленка три тарелки в себя влила и из-за стола не вылезла, а буквально вывалилась). Потом мамка нас гулять отпустила. Да, я наказан, но Ленка-то не наказана. Она вообще больная, ей погулять нужно (особенно после столь плотного обеда). Одну же мамка её отпускать боится, мало ли что. Тем более, теперь мамка уже и ответственная за неё, ей какое-то временное опекунство над Ленкой выписали (оказывается, и такое бывает). Так что мамка меня отпустила, при условии, что Ленку я одну не брошу, вместе гулять будем.

Да я и так её не бросил бы, мне интересно с ней. Шутка ли, девочка из будущего! У них же там всё совсем не так, как у людей. В смысле, не как у нас. Иногда я её даже и не понимаю, эти её оговорки постоянные. Ну, к «проехали» и «забей» я привык уже, но это ещё у неё из самого понятного. А вот почему фраза «ты чего, завис?» означает желание собеседника услышать продолжение какого-то рассказа или истории? При чём тут «завис»?

Или вот взять тот случай с Валькой Смирновым. Тут чтобы вам понятно было, нужно на два года назад откатиться. Это в 38-м случилось, ещё до финской войны. У нас тогда овощной магазин красили снаружи, мы там бегали, бесились внизу под лесами, так Валька как-то ухитрился прямо себе на голову ведро с синей краской опрокинуть.

Ну, одежда, понятно, вся на выброс, включая носки. Волосы тоже не отмыть, пришлось ему наголо стричься. Но краска хорошая была, Вальке кожу до конца оттереть так и не смогли, сколько его в бане ни скребли со скипидаром. И ходил Смирнов после этого почти два месяца с лицом и руками такого нежно-голубого оттенка. С тех пор за ним и приклеилось прозвище Голубой.

Вот, вышли мы с Ленкой из дома, я Смирнова издали заметил и ору ему: «Валька! Голубой! Давай сюда!!». Ленка же тихо так спрашивает: «А почему голубой?». Я и ответил правду: «Потому что он голубой, только сейчас внешне это незаметно».

Валька подбежал к нам, здоровается, Ленка же ему вместо «здравствуй» какую-то кривую полуулыбку изобразила, да рукой так возле бедра чуть шевельнула. Это поздоровалась так? Сама же она от него бочком-бочком, за меня прячется и старается в его сторону не смотреть. Мне прямо стыдно за её поведение стало. Люди точно скажут, что ненормальная.

Ну, и Валька обиделся. А как ещё, тут любой на такое бы обиделся, и я тоже. Подошёл человек поздороваться, а ему такое. Развернулся он, да и ушёл. Я же Ленке шепчу, чего, мол, ты? А она вякает, что терпеть парней голубого цвета не может, её тошнит от таких. Да, какой он голубой, говорю, всё слезло давно, ведь два года назад было. И волосы у него отрасли на голове. Ничего не заметно уже. И рассказал ту старую историю с ведром синей краски.

Ленка же стоит, рот открывает и закрывает, покраснела вся. Потом смотрит в сторону Вальки, а тот ещё не совсем ушёл. Так она как заорёт на весь двор: «Валька! Валенька, прости!!». И бегом к нему, останавливать. Потом ещё минут десять извинялась, и чуть ли не целоваться к нему лезла. И что это было? Как такое понять? Почему в будущем не переносят людей, вымазанных в голубой краске, но стоит им лишь узнать, что на самом деле краска была не голубой, а синей, то всё резко меняется. Значит, синей краской можно мазаться сколько влезет, а голубой нельзя? Или я чего-то не понимаю?..

После того, как недоразумение с синей краской успешно разрешилось, начали постепенно и другие ребята и девчонки подтягиваться. И даже не только из нашего двора, из соседних тоже. Все помнили, как меня тут два дня искали, да найти не могли нигде. Многие и сами в поисках помогали. И все, конечно, знали про девочку, потерявшую память.

Сначала, девчонки утащили Ленку играть в «классы». Думали, это поможет ей вспомнить себя. Но Ленка в «классы» играть не умела, она даже и правил-то не знала. Ей минут десять хором бестолково правила игры объясняли, только попрыгать на асфальте толком она так и не успела. Дело в том, что подошло уже ну слишком много ребят, человек сорок, если не больше. И все хотели обязательно посмотреть (а лучше поговорить) со странной девочкой без памяти. Или хотя бы со мной, что мне уже через десять минут жутко надоело.

И тогда, раз нас уже так много собралось, кто-то предложил пойти за сараи на наше место и поиграть во что-то, во что сразу такой толпой играть можно. Толик за мячиком и кольцами побежал домой, а мы всей толпой отправились за сараи, площадку размечать.

Ленка, правда, играть ни во что не умела. Вообще ни во что. Все удивлялись, как это так, до тринадцати лет дожила, а в такие известные игры не играла никогда. Ленка же говорила всем, что раньше, наверное, умела, да забыла потом. Её жалели и дружно помогали «вспомнить» правила игр, о которых Ленка до этого дня и слыхом не слыхивала…

— …Глупости это всё, — неожиданно вякает Ленка, перебивая Вальку, который увлечённо пересказывал содержание недавно прочитанной им новой книжки.

— Чего это глупости? Никакие не глупости! — возмущается Валька.

— Ерунда, — повторяет Ленка, хватает меня правой рукой за плечо, снимает одну туфлю и принимается вытряхивать из неё песок. Уже почти стемнело, мы всей толпой возвращаемся к нам во двор. Нас ещё много, человек двадцать осталось. В основном мальчишки, девчонок, кроме Ленки, всего трое, остальные раньше разошлись по домам. А мы самые стойкие, играли до тех пор, пока площадку видно было. Сначала девчонки уговорили нас в «тройки со скакалками» играть и мальчишки им позорно продули. Если бы не Ленка, нас вообще разгромили бы, но Ленка спасала. Она за девчонок играла, понятно, но прыгала со скакалочкой хуже всех, даже хуже меня. Впрочем, и с Ленкой-тормозом девчонки всё равно с позорным для нас счётом выиграли. Потом мы в «через лес» играли, но там уже по дворам делились. А под конец в «с колышка на колышек» раз пять сыграли. И вот там-то Ленка отыгралась. Все к тому времени её тютей считали, но она показала, что тютей является не всегда. Оказывается, кольца метать Ленка лучше всех умеет, вообще почти не промахивается. Самой же Ленке так в игры наши играть понравилось, что она чуть не визжала от восторга. Ей даже не важно было, что она проигрывает, для полного счастья просто участия в игре вполне достаточно. Наигрались мы по самое не могу, к дому идём.

— Ерунда, — повторяет Ленка, надевая свою туфлю обратно на ногу. — На Луне нет никакой жизни и быть не может.

— Так я же про обратную сторону говорил, её с Земли не видно!

— Чего я, дура, что ли? Поняла я, что про обратную сторону, только это не важно. На обратной стороне тоже жизни не может быть, потому что там атмосферы нет.

— А может, есть? Не видел ведь никто.

— Валь, сам-то головой подумай! Как такое быть может? Это всё равно, что у тебя в комнате в одной половине есть воздух, а в другой нет, так что ли? Была бы на обратной стороне атмосфера, она и на видимую сторону приползла бы, кто бы остановил её?

— Ну… Не знаю, может там растениям воздух не нужен.

— Глупости. Нет, тут автор схалтурил явно. Конечно, в фантастике это не главное, он всё равно про людей писал, но всё-таки мог бы что-то более достоверное в своей «Звезде Кэц» придумать. Вот, заменил бы он Луну на Марс, для развития сюжета то не столь и важно, а правдоподобности куда как больше. Хотя на самом деле и на Марсе тоже нет жизни.

— А ты-то откуда знаешь? Проверяла, что ли?

— А я… я забыла.

— Трепло ты, Ленка. Валька так рассказывал интересно, а ты влезла. Сама бы попробовала такое придумать, прежде чем других хаять.

— Да я и не такое ещё придумать могу!

— Можешь? Ничего ты не можешь! Языком просто болтаешь, как помелом метёшь.

— Не могу? Я — не могу?!

— А что, можешь, можешь? Ну, расскажи что-нибудь!

— Ах так, ладно, расскажу вам, питекантропам, кое-что. Только это длинная история, долго рассказывать надо.

— Неважно. Завтра продолжишь.

— Сесть бы где, стоя неудобно.

— Вон, столы пустуют, где днём в домино играют. Пошли туда.

— А дома искать не будут нас?

— Чего нас искать, мы вон, во дворе, в окно выглянул, нас и слышно. А если кто молчит и в темноте не видно, так всегда окликнуть можно. У нас каникулы, чего, хоть до утра сидеть можем.

— Ладно, пошли.

Мы гурьбой подошли к вкопанным в землю лавочкам, расселись на них (на двух парах лавочек, что возле вкопанных рядом столов были), сама Ленка взгромоздилась на один из столов, сложила на коленях руки и, болтая в воздухе ногами, принялась рассказывать:

— Давным-давно, в далёкой, далёкой галактике…

Интерлюдия C

(а в это время в замке у шефа)

[15.07.1940, 07:12 (брл). Окраина Берлина, старый одноэтажный дом]

Хлеб, кусок шпика, две луковицы, пакетик с солью. Всё как всегда. Фрау Марта ещё раз оглядела разложенный на свежей, пахнущей типографской краской, газете обед, собранный ей для своего младшего сына, после чего аккуратно, стараясь ничего не помять и не испачкать, свернула газету в аккуратный свёрток.

Курт уезжает сегодня, наверное, ночевать не придёт, он и сам пока не знает, куда поедет. Куда начальник скажет — туда и поедет. Надо же, как время-то летит! Кажется, совсем недавно фрау Марта качала его на руках и пела ему колыбельные песни, а вот гляди ж ты, вырос как-то незаметно. Работать пошёл. Шестнадцать лет уже, пора. Работник.

Вот и ему теперь обед собирать приходится. Конечно, в дороге покушает где-нибудь горячего, найдёт. Не всё же время они ехать будут, остановки-то у них тоже случаются, хотя бы для того, чтобы воду залить в паровоз. Ну, а если уж никак еды нормальной не достать, вот тут-то свёрток и пригодится. Шпик свежий совсем, фрау Марта сама его приготовила, он у неё очень вкусный получается, все три сына очень шпик её любят. Младшенькому, Курту, она половину куска в дорогу отрезала, а вторая половина старшему останется. Проснётся — покушает. А то он пришёл сегодня, даже и есть не стал, сразу спать завалился, устал сильно. Адольф её обычно по ночам работает. Правда, что он там, в типографии делает, Марта так и не поняла, хоть Адольф и объяснял ей. Да на что ей это надо? Она и читает-то кое-как, по слогам. Не женское это дело, книжки всякие читать. Книжки мужчины пусть читают, она и без книжек обойдётся. Вон, Адольф пару газет свежих притащил, из числа тех, что они напечатали этой ночью. Так что, фрау Марта читать их будет? Нет, конечно. Одна на растопку пойдёт, а во вторую она Курту покушать завернула в дорогу.

А шпик-то хорош как! Ммм… Жалко, Фриц не попробует, удался шпик в этот раз. Ну, Фрица, наверное, и так хорошо кормят. Он в последнем письме написал, что его перевели на новейший германский корабль, линкор «Бисмарк», чем Фриц очень гордится. Да, Фриц у неё герой. Вот выйдет он на своём корабле в море, так англичане и узнают, кто на самом деле «владычица морей», Англия или Германия. Фриц им ещё покажет…

[15.07.1940, 08:07 (брл). Берлин, железнодорожный грузовой терминал]

— …Герр Шильке, я пришёл!

— А, Курт, пришёл?!

— Ага, герр Шильке.

— Так. Вчера Мюллер заболел, придётся тебе подменить его сегодня.

— Хорошо, герр Шильке. Мне куда сейчас?

— С восемнадцатой бригадой поедешь, вместо Мюллера.

— А куда?

— О! За границу поедешь, как большой, понял?! И чтобы вёл себя там прилично. Девок русских не лапай. Ну, без их согласия не лапай, я в виду имел.

— Я… русских? Я в Россию поеду?

— Угу. В Брест пойдёте, через Варшаву. Там русской команде передадите — и обратно. А дальше пусть у русских голова за эти станки болит. Если и повредят что по дороге — это уже не наше дело.

— Хорошо, герр Шильке. Идти-то куда мне?

— Ко второму иди, там они грузятся. А Максу скажи, что он проиграл. Не голопятка это, а голомянка. Осёл он, Макс. В Байкале голомянки водятся, а Макс осёл…

[15.07.1940, 13:21 (брл). Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности, внутренний двор]

— …Так что, поджигать, господин группенфюрер?

— Погоди. Мюллер?

— Думаю, ждать дальше бессмысленно. Всё, что только возможно было собрать, мои люди собрали. У одного старичка его экземпляр выкупили аж за семьдесят рейхсмарок. Тот решил, что это раритет будет, раз гестапо скупает. Никак добром отдавать не хотел.

— Он хоть жив остался, старичок-то?

— Ему повезло. Я разрешил до ста рейхсмарок за экземпляр платить, если почему-то конфисковать невозможно.

— А если бы и на сто не согласился?

Мюллер пожимает плечами, разводит руки в стороны и говорит фельдфебелю с объёмистым металлическим ранцем за плечами:

— Поджигай.

Фельдфебель бросил вопросительный взгляд на Гейдриха, дождался кивка, вежливо попросил обоих начальников отойти на несколько шагов назад и поднял трубу, которую до этого держал в руках, опустив её вниз.

Тугая струя пламени вырвалась из ручного огнемёта и мгновенно поглотила лежащую на грязном асфальте кучу газет. «Берлинский вестник автолюбителя», последний номер. Газету Гейдрих закрыл своей властью, редактор-алкоголик поедет лечиться в концлагерь. А весь последней номер только что скрылся в пламени огнемёта. Там сгорело почти всё, что только гестапо смогло найти и либо конфисковать, либо выкупить. Все 2994 экземпляра. При общем тираже в три тысячи экземпляров. Ещё два экземпляра находились сейчас в личном сейфе Гейдриха. Просто так, на всякий случай. Оставшиеся четыре экземпляра, скорее всего, уже погибли. Во всяком случае, люди Мюллера их не нашли…

[15.07.1940, 22:38 (мнск). Брест, железнодорожная станция Брест-товарная]

— …Ну, а теперь за солидарность рабочих СССР и Германии!

— СССР! Корошо!

— Конечно, хорошо, чурка немецкая.

— Сталин, корошо!

— Ещё бы! Сталин — это Сталин, понял?! Дружба! Фройндшафт!

— Трушба!

— Опп-она! Петрович, беда!

— Чего у тебя там?

— Так это, колбаса закончилась. А у нас ещё четвёртый пузырь почти полон. И чего делать?

— Да, здоровы немцы закусывать. Всю колбасу у нас сожрали, черти.

— Слыш, а может у них попросить? А то чего, и водка наша, и закуска наша. Непорядок.

— Ну, попробуй, попроси.

— Эй, чурка, слухай сюда. Вишь, колбаса закончилась у нас. У вас есть чего покушать? Ну, ням-ням. А то чем закусывать-то станем? Ну, ладно ещё я с Петровичем. На крайняк мы и без закуски можем. А вас же, чертей, самих развезёт, вы же квёлые. Слыш, пацан, а ну, пошустри давай, поищи по углам-то. Небось, есть чего у вас.

Всего через десять минут объяснений Курт понял, что от него хотят эти русские. У них закончилась колбаса, и стало нечего кушать. Поначалу Курт даже обрадовался тому, что колбаса закончилась, ибо вкус её был очень непривычным и Курта с неё мутило. А может, мутило его и не от колбасы, а от русского шнапса, который Курт попробовал сегодня впервые в жизни. Но не выпить с русскими он не мог, никак не мог. Они ведь всю их бригаду экспедиторов пригласили, всю-всю. Значит, и Курта тоже, хоть тому и шестнадцать лет всего. И Курт вместе со всеми сидел на полу товарного вагона, в котором поедут дальше уже принявшие у них груз русские, пил шнапс и заедал его странной русской колбасой. Курт невероятно гордился тем, что взрослые мужчины пригласили его в своё общество и общаются с ним, как с равным. Он даже за этот вечер чуть-чуть успел выучить русский язык. Вот вернутся они завтра домой в Берлин, и Курт обязательно похвастается своими новыми знаниями перед матушкой. Оказывается, его должность «помощник экспедитора» по-русски звучит гораздо короче: «чурка».

[16.07.1940, 09:44 (мск). Немного восточнее Витебска, товарный вагон]

Хороша водка была, ой хороша! Даром, что в Москве самой купили, в госторговле. С тем самогоном, что о прошлой неделе Петрович притащил, и сравнивать смешно. Небо и земля просто. Голова с такой водки и вовсе не болит, ой хороша. Жалко, мало купили. Знали бы, что такая хорошая, побольше бы взяли. Да ещё и немцы эти навязались, экспедиторы берлинские. А не угостить нельзя, не по-человечески было бы, они ведь помогли здорово, когда на наши платформы станки перегружали, без них раза в два дольше проваландались бы, да ещё и сломали бы чего-нибудь наверняка. Хотя, немцы в основном на колбасу налегали, не на водку, но всё равно больше бутылки на всех выжрали. А им с Петровичем всего чуть меньше, чем по полтора пузыря на рыло и досталось. Маловато.

Немцы же слабы пить против наших. Сидят, цедят по капельке. Пацан тот белобрысый, что сало достал откуда-то когда колбаса совсем закончилась, так тот пацан и вовсе с половины стакана на пол завалился. Лежит, бормочет чего-то. Его потом свои подхватили, да утащили куда-то, сам-то он уж и идти не мог.

Хотя сало пацан знатное достал, это он молодец. Хорошее сало было. Жалко, мало. Впрочем, всё равно закусывать теперь нечего. Остановок до самого Воронежа не будет больше. А в Воронеже к эшелону Афанасий Кузьмич подсядет, у него-то не забалуешь. Он запах с пяти метров чует. А уж если на рабочем месте застукает за этим делом, то тут уже и статьёй попахивает. Строг он, Афанасий Кузьмич. Впрочем, оно, может, так и надо.

Григорий Степанович тяжело вздохнул, сунул в рот последний кусочек немецкого сала, скомкал газету, в которую оно завёрнуто было, да и выбросил ту в приоткрытую дверь теплушки. Кажется, у Петровича ещё остатки самогона были. До Воронежа время есть, тащится эшелон медленно. Может, успеет запах выветриться?..

[16.07.1940, 10:12 (мск). Немного восточнее Витебска, железнодорожные пути]

Гришка Лепшин с трудом забрался по крутой насыпи и протянул руку, чтобы помочь влезть следом за собой Саньке. А то Саньке тяжело, он картошку в подоле рубахи тащит, неудобно ему.

Это они с утра сегодня молодой картошки на огороде бабки Матрёны надёргали, пока та на колодец за водой ходила. Ваську они послали к колодцу, бабку Матрёну заболтать, а сами вдвоём на огород её пролезли. А Лопух что? Лопух — он Лопух и есть. Ему косточку принесли куриную, он и доволен. Тоже мне, сторож! Косточку схрумкал, а потом сам прибежал, помогать картошку с грядок хозяйки выкапывать. Бестолковый он сильно. Не столько выкапывал, сколько мешался.

Вот, надёргали они картошки, а теперь, значит, на речку идут, на место их секретное. Там и накупаются вволю, и картошки в золе напекут. О, а вот это кстати! Гришка нагнулся и поднял застрявшую между шпал скомканную газету. Иностранная. Отлично, растопкой будет. С газетой-то костёр быстрее и проще развести, не нужно со щепочками мудохаться.

Но где же Васька-то? Обещал по дороге нагнать, но что-то не нагнал. И не видно его сзади. Пожалуй, это не он бабку Матрёну уболтал, а бабка Матрёна — его. Это она может. Язык у неё вот ей-ей как помело. Болтать любит — спасу нет никакого…

[16.07.1940, 10:26 (мск). Немного восточнее Витебска, развилка грунтовой дороги]

— …То есть как не знаешь?

— Товарищ полковник, ну не знаю я, где тут поворачивать. Я первый раз этой дорогой еду.

— А карта есть у тебя?

— Откуда? Нет у меня никакой карты.

— Разгильдяй! Два наряда вне очереди.

— Есть два наряда вне очереди.

— Придётся вернуться в ту деревню, что мы минут десять назад проезжали, да там и спросить. Разворачивай.

— Есть. О, товарищ полковник, смотрите, ребята. Давайте их спросим.

— Где? — полковник Колычев оглянулся по сторонам, разглядел выбирающихся метрах в пятидесяти из кустов на дорогу двух мальчишек, кивнул, вылез из машины и громко крикнул им: — Эй, ребята, а ну, идите сюда!

Мальчишки, немного робея, подошли ближе. Один нёс в руке мятую газету, а у другого что-то было в подоле рубахи.

— Ребята, — обратился к ним Колычев, когда они приблизились метра на три. — Ребята, выручайте, заплутали мы. На Витебск нам куда поворачивать?

— На Витебск?

— Ну! Налево или направо?

— На Витебск туда вам лучше, — кивнул головой на правую дорогу мальчишка.

— Туда? — переспросил Колычев. — Ну, спасибо, выручил. А что это у твоего дружка в рубашке?

— В рубашке? В рубашке… — лихорадочно начал искать выход из создавшегося положения Гришка Лепшин. — А в рубашке у него, товарищ полковник, у него в рубашке… А вот смотрите, у нас карта есть шпионская!

— Где? Какая карта?

— А вот, видите? — протягивает Гришка Колычеву мятую газету. — Вот, тут по-иностранному всё. Наверное, шпион потерял. Может, Вы в милицию отвезёте, прямо в Витебск, а то некогда нам.

— Ну-ка, что за карта? — полковник берёт в руки поданную ему газету и брезгливо разворачивает. — Хм… Немецкая. «Берлинский вестник автолюбителя». Глупости какие. Пацан, да кто же карты секретные в газетах печатать станет? Головой бы сам подумал?

— Ну, не знаю, — грустно и жалобно говорит Гришка. — Дяденька полковник, можно мы пойдём? А то нас родители ждут.

— Ладно, идите уж. Спасибо за помощь.

Двое ребят шустро скрылись в кустах и поспешили к своему секретному месту возле реки. Гришка думал, как ловко он сумел вывернуться. Дурацкая, глупейшая выдумка со «шпионской» картой, а помогла! Отвлёк он этой глупостью полковника от ненужных мыслей. А то ещё застукал бы их с ворованной картошкой, да, чего доброго, бабке Матрёне бы нажаловался. У той же на огороде не только картошка растёт, крапива тоже есть. А потом ещё и батька бы ему добавил дома.

Полковник Колычев усмехнулся вслед скрывшимся с глаз мальчишкам. Всё-то он понял. Младший тащил что-то в рубахе, что ребята не хотели ему показывать. Может, картошку, а может и репу. Небось, на соседском огороде без спроса надёргали, а теперь печь идут. Глупые мальчишки, кого обмануть хотели. Как будто Колычев сам когда-то мальчишкой не был. Был, конечно. И точно так же по чужим садам да огородам лазил. И крапивой за то не раз высечен был в юные годы.

Карту ещё глупую придумали какую-то. Взгляд полковника машинально упал на эту карту. Бестолковая карта, недаром в газете её в раздел «Курьёзы» поместили. Шутка такая, как будто Германия на СССР готовится напасть. Вон, войск-то сколько немецких возле границ наших!

К тому же, неточная карта. Совсем неточная. Вот, его мехкорпус явно нарисован. А вот и его дивизия. И вовсе они не тут сейчас, здесь дивизия по графику лишь в январе разворачиваться начнёт. В январе.

Стоп!

Здесь указано, где дивизия будет весной будущего года. Да-да, именно тут она и должна оказаться, всё точно. И расположение соседей, насколько Колычев видел, вполне соответствовало известным ему планам развёртывания. Общей ситуацией по всему ЗОВО он, конечно, не владел, но абсолютно всё, что он знал по своему округу, на карте отражение нашло. Только расположение войск было указано не текущее, а планируемое. Причём на карте ведь был не только их Западный Округ, а вообще вся европейская граница СССР. Дислокация же советских частей была указана даже тех, что на огромном удалении от границы находились, чуть ли не за Волгой.

Это что, немцы всё это знают? Знают, и даже издевательски печатают в газетах? Причём знают даже не текущее положение, а планы! Знают планы развёртывания? По всей стране?! Это на каком же верху тогда предатели окопались?!

— Ну что, товарищ полковник, поедем, может?

— Что? — отвлёкся от своих мыслей Колычев. — Ах да, конечно, поехали. И вот что, Селиванов, давай-ка по дороге в особый отдел корпуса завернём. Что-то не нравится мне эта карта…

[16.07.1940, 21:06 (мнск). Воздушное пространство немного восточнее Минска]

Несмотря на жаркое лето, в салоне становилось всё холоднее и холоднее. Иванов знал, что вскоре холод станет совсем невыносимым, а потому поглубже надвинул меховую шапку и привычным образом укутался в толстый тулуп. Из всех щелей старенького ТБ-3 дуло просто немилосердно, а это они ещё даже максимальную высоту не набрали.

Что ж, такая у него работа, кто-то и её ведь выполнять должен. Важная у него работа, нужная. И Иванов очень гордится ей. Хотя, конечно, и ответственность немаленькая. Не дай бог, потеряешь пакет какой — статья сразу, без разговоров. Да даже если и не потеряешь, а просто печать или пломбу повредишь, тоже мало не покажется. Замучаешься объяснительные писать, как да почему, да отчего.

Ну, так он и не «письмоносица Глаша». Он — фельдъегерь. Важнейшие и секретнейшие документы таким как он поручают перевозить. И сейчас вот из Минска в Москву везёт стандартный опломбированный мешок секретной почты, да плюс ещё пакет какой-то. Пакет буквально в последнюю минуту на аэродром доставили из особого отдела округа. Ещё чуть-чуть, и не успели бы, без него бы улетели. Летуны и так ругались на задержку лишнюю, пока Иванов в двух журналах за пакет тот расписывался.

Большой пакет, тяжёлый. Хотя не так чтобы и слишком тяжёлый, приходилось Иванову пакеты и потяжелее перевозить. Внутри, похоже, бумаги какие-то. Опечатан пятью сургучными печатями, да приклеенной белой бумажной полосой с чьими-то подписями, да с парой печатей чернильных. Аккуратнее с ним надо, не повредить бы печати-то ненароком.

В Москву они только к утру долетят. Интересно, отдохнуть позволят, или сразу обратно, в Минск? Впрочем, пока-то время есть. Иванов к перелётам привычный, летает чуть ли не каждый день, поспать и в самолёте может. И он ещё плотнее зарылся в тулуп, покрепче ухватился пальцами за секретный пакет, и закрыл глаза. Пока летят, можно и поспать…

[17.07.1940, 09:26 (мск). Москва, Лубянская площадь, ГУГБ НКВД СССР, кабинет начальника ГУГБ комиссара ГБ 3-го ранга Меркулова В. Н.]

Сегодня Всеволод Николаевич оказался в своём кабинете непривычно рано. Накопилось много бумаг, надо бы разгрести завалы. Вот, опять, пока его не было, бумаг стало только больше. Секретари постарались, натащили уже свежих. Это вот что такое? Вчера ведь не было.

Хм… Из особого отдела ЗОВО. Странно, подписи Цанавы нет на конверте. А почему не ему, почему сразу в Москву? На месте нельзя решить было? Кто это там такой умный? Вот сейчас и разберёмся!..

[17.07.1940, 09:48 (мск). Москва, Лубянская площадь, ГУГБ НКВД СССР, кабинет начальника ГУГБ комиссара ГБ 3-го ранга Меркулова В. Н.]

Чай в стакане с подстаканником уже остыл, а Всеволод Николаевич, не замечая того, всё так же задумчиво смотрел на покрытую жирными пятнами газету. Он ещё раз перечитал сопроводительную записку. Газета была отобрана у какого-то неизвестного мальчишки недалеко от Витебска. Сейчас мальчишку усиленно ищут, могут и найти, если он вблизи где-то живёт.

А какие, однако, интересные газеты в Берлине печатают. Очень интересные. Только вот курьёзы у них совсем не смешные. Из записки следует, что расположение советских войск на карте с высокой точностью соответствует запланированному по графику развёртывания на апрель-июль следующего года. Встречающиеся отклонения незначительны и на общую картину не влияют. Но это только ЗОВО. А по другим округам?

Доложить Лаврентию Павловичу? Но это не совсем к нему, это действительно по ведомству Меркулова, госбезопасность в чистом виде. Кто же это такие карты у нас в Германию шлёт? И всё-таки, дислокация войск по остальным округам соответствует карте или нет? Это очень важно, от этого зависит, где искать утечку — в Москве или в Минске.

— Коля? — поднял телефонную трубку Меркулов. — Вот что, Коля, дозвонись до секретариата товарища Тимошенко, попроси выделить мне время для встречи. Причём, желательно сегодня. Я кое-что показать хочу Семёну Константиновичу. В конце концов, это больше по его наркомату, чем по нашему…

Глава 11

Ленка вылезла из стены подвала и сразу уставилась на мою правую ладонь. На ладони лежала капелька крови.

— Сколько меня не было? — спросила Ленка.

— Нисколько, — отвечаю ей. — Ты влезла, а потом сразу вылезла.

— Офигеть! Получилось, значит. Получилось!

— А на самом деле сколько?

— Смотри! — показывает она мне свой левый указательный палец. Порез на подушечке пальца уже затянулся и выглядел просто узенькой полоской засохшей крови. — У нас получилось, Сашка! Ты молодец, у нас всё получилось! У меня там сутки прошли!

Здорово! Это я такое придумал. Вообще, я это от отчаяния придумал, чтобы хоть что-то сделать попытаться, а оно сработало. Ведь когда Ленка уходила в свой 2013-й, у нас тут время-то не останавливалось, вернуться же она могла только через сутки. И как я объяснил бы всем вокруг, куда она пропала на сутки? Опять всю милицию на уши поставили бы.

А идти Ленке нужно было обязательно, у неё ведь там карта на столе осталась лежать. Ну та, большая и цветная, для товарища Сталина. И отправить её нужно срочно, ведь Лотар свои бумаги уже, наверное, отправил. Да наверняка отправил, мы же в воскресенье с ним вылезли, а сегодня с утра среда, 17 июля. Вот и пришлось Ленке рисковать, хотя целые сутки скрывать её отсутствие мне ни за что не удалось бы. К счастью, и не пришлось.

Я придумал оставить Ленку здесь и одновременно отправить туда. Как так быть может? Ну, не всю Ленку здесь оставить, а кусочек её, живой кусочек. Ведь кровь — она живая, и если Ленка капнет кровью, то кровь её умрёт не сразу. Ленке же всего пару секунд и нужно, чтобы скрыться, тогда время у нас остановится (возможно), и кровь её умереть не успеет. Ну, глупость, конечно, я согласен. Это я так просто сказал, давай, мол, попробуем. А оно сработало!

Получается, теперь и мне можно в будущее сходить, посмотреть как там и что. Пока из подвала выбирались, Ленка ещё рассказала мне, что она придумала. Вернее, придумала она это уже давно, но не говорила просто, проверить хотела. Вот вчера и проверила, в Инете полазила, оказалось — всё верно. Ленка придумала, как нам денег заработать, много денег. У них ведь там контрреволюция случилась, при капитализме живут, вот и приспособился народ, зарабатывают, кто как может. Да, голова Ленка. И ведь, всё по Остапу Бендеру — абсолютно законно, даже обманывать не нужно никого. Удивительно. Делать почти ничего не надо, денег у нас станет больше, но при этом пострадавших нет, мы никого не ограбили и не обманули. Всё честно.

Думаете, так не бывает? А вот и бывает! Хотя я тоже сначала не поверил. А у них в будущем (впрочем, и у нас тоже), есть такие люди, что называются коллекционерами. Там кто марки почтовые собирает, кто открытки, кто пробки от пивных бутылок. В общем, кто во что горазд. И есть такие, кто собирает монеты старинные, а также и банкноты.

Не, Ленка придумала не продавать наши монеты за их деньги. Это возможно, но много так не выручишь. Если же монета редкая и выручить много можно, то у неё проблема будет, как продать такую монету. Она ведь ребёнок, много денег не даст ей никто. Но совсем другое дело — обмен! Ведь эти коллекционеры часто меняются между собой своими марками или там монетами. Вот Ленка и придумала тоже притвориться коллекционером и меняться.

Для коллекционера ведь стоимость монеты или банкноты от номинала её не зависят. Им важно, насколько такая монета редкая, а также насколько она хорошо сохранилась. И если взять у нас хорошо, просто великолепно сохранившиеся (почти или совсем новые) бумажные рубли, то в 2013-м их вполне можно будет обменять даже и на червонцы. И неважно, что червонцы будут мятые и грязные. У нас они снова станут деньгами, причём любая экспертиза подтвердит, что они настоящие (потому, что это так и есть). Никто не обманут, даже коллекционер, поменявший грязную, растрёпанную, с надорванными краями купюру в десять червонцев на новенький бумажный рубль, даже он доволен и счастлив. Вот чего Ленка придумала!

Мы вылезли из подвала, я хотел на улицу выйти, да Ленка не пустила меня. Сначала она осторожно выглянула в пыльное окошко на двери. И очень правильно поступила, нам играть некогда сейчас. Затаившись в подъезде, я и Ленка наблюдали, как мимо нас прошли пятеро красных джедаев в будёновках и с обёрнутыми фольгой палками в руках. Опять на штурм идут.

На пустыре у нас император Дарий Ведроголовый (он же Валька Смирнов, он же Голубой) со своими прихвостнями из старой голубятни второй день пытается Звезду Смерти построить, а красные джедаи ему мешают изо всех сил. Вальку императором выбрали потому, что у него меч, во-первых, самый длинный, а, во-вторых, обёрнут не серебристой фольгой, как у всех, а зелёной (где взял-то столько?). Очень красивый меч. Вчера его Лика Кубышкина (она же комсорг джедаев Лея) чуть не сломала об голову Ведроголового. Её в плен взяли и посадили внутрь недостроенной Звезды Смерти, а она там случайно села в кучу старого голубиного помёта и платье себе сильно испачкала. Ух, как она гонялась за пленившим её императором вокруг Звезды Смерти! К счастью, не догнала.

Красные джедаи скрылись за углом, а мы с Леной вышли из подъезда и направились в противоположную сторону. Нам сейчас не до игрушек.

Для начала, мы зашли на почту. Там я купил конверт с маркой, мы вложили внутрь листы, что притащила из будущего Ленка, заклеили конверт, приклеили марку, и я написал как можно более красивым почерком (Ленка не умеет нашими ручками пользоваться) адрес: «Москва, Кремль, товарищу Сталину».

Я уже хотел конверт в ящик бросить, но Ленка остановила меня. Так, говорит, не пойдёт. Во-первых, отсюда письму идти дольше, а во-вторых, если станут искать отправителя, то найти будет гораздо проще. И мы с ней поехали на Главпочтамт и там-то только и бросили в один из ящиков. Ну да, там-то тысячи людей письма бросают и выемка там каждый час. Попробуй-ка найди, кто конкретное письмо бросил!

А после этого… после этого я упросил-таки Ленку сводить меня в будущее. Теперь-то мы с ней можем туда идти на любой срок, не опасаясь того, что нас тут опять милиция по всей стране разыскивать станет. Ленке достаточно только поцарапаться чем-нибудь в подвале и капнуть кровью на пол. Ну, интересно мне в будущем побывать, интересно же! Хотя Ленка не очень хотела меня в будущее тащить, да и вообще она какая-то вся задумчивая была, пока мы с письмом возились. Тем не менее, уломал я её, согласилась кое-как.

Но сразу мы в подвал не полезли, сначала в сберкассу зашли. У меня девять рублей было собственных, и я все их поменял. В первой сберкассе нас, правда, послали на кассе нехорошими словами (кассирша не в духе была), но вот во второй нам повезло, кассирша попалась добрая, и очереди не было. Она вскрыла две новые банковские упаковки и обменяла мне мои растрёпанные бумажки на совершенно новенькие, только что с монетного двора. Я две трёшки взял и три рублёвые бумажки. Будем с Ленкой как О. Бендер деньги из воздуха делать.

Вышли мы из сберкассы на улицу, я в поисках подъезда уже оглядываться начал, чтобы, значит, подвал найти. Вроде, даже увидел один, подходящий на первый взгляд, а Ленка… Ой, чего это с ней?

Ленка какая-то бледная стала, стоит, дышит глубоко и тяжело. Я её за руку тронул, она же как-то странно посмотрела на меня, а потом тихим голосом говорит, что ей нехорошо. Помоги, мол, до подвала дойти, ей домой срочно нужно.

Честно говоря, тут я за неё испугался. Что такое случилось-то? С утра, вроде, нормально всё было. Встали, умылись, позавтракали. Мамка блины испекла, целю гору. Ленке они так понравились, что она ела их, пока из ушей не полезли, да ещё и со сметаной, а потом и с вареньем. Она одной сметаны литр, наверное, съела. Говорит, что вкусно очень.

Да, всё было нормально. Правда, последние часа два Ленка как-то погрустнела, а сейчас вот и вовсе больной выглядит, еле идёт, за меня держась. Прошли мы так с ней от сберкассы шагов двадцать, Ленка остановилась, тоскливо посмотрела на меня и говорит, что не может больше терпеть, худо ей совсем.

Я же стою, не знаю, что и делать. У прохожих помощи попросить? Может, ей неотложку вызвать нужно? Что делать, мне-то что делать? Ленка же постояла, постояла, а потом… резко отвернулась к стене дома, согнулась, и её вырвало на асфальт. А потом ещё раз вырвало, и ещё.

Рядом какая-то старушка остановилась, спрашивает, что такое случилось. Как будто так не видно, что за вопрос глупый! Ленка же стоит, согнувшись пополам, и сотрясается в приступах рвоты. Из неё продолжают вываливаться утренние блины со сметаной и вареньем. Это сколько же сметаны она съела, а? Довольно порядочную грязно-белую лужу уже сделала, а её всё продолжает тошнить. И видно, что ей плохо совсем, у неё коленки подгибаются. Я её поперёк живота ухватил и держу, иначе она и на ногах бы не устояла, завалилась бы в свою лужу грязную.

А вокруг нас уже небольшая толпа собралась, человек так семь-восемь. Кто-то советует положить Ленку на лавочку, кто-то говорит, что пусть сначала из неё всё выльется, она, наверное, отравилась. И обязательно нужно к врачу. Какой-то краснофлотец сказал, что сейчас вызовет неотложку и бегом скрылся внутри сберкассы, откуда мы с Ленкой только что вышли. Правильно, там наверняка телефон есть.

Но неотложка не понадобилась. Растолкав людей, к нам с Ленкой подошёл милиционер. Ленку как раз немного отпустило, она перестала отплёвываться, разогнулась и принялась утирать рот рукавом. А потом ей вновь плохо стало. Она опять резко нагнулась, и её стошнило ещё раз, я еле удержал её, чуть не упала. Милиционер же, видя такое дело, сказал, что девочку срочно нужно доставить в больницу, чем он сейчас и займётся. Он отцепил меня от Ленки, поднял ту на руки и куда-то понёс…

Глава 12

— …Вон она! — радостно кричит Вовка, увидев спускавшуюся по лестнице Ленку.

— Лена! — мамка делает шаг к ней навстречу, обнимает за плечи и целует в щёки. Вовка тоже лезет целоваться и обниматься, а я… мне как-то неудобно. На всякий случай, я прячусь мамке за спину, а то кто её знает, эту девочку из будущего. Вдруг она сама ко мне целоваться полезет? Нет уж, поцелуи — это без меня. Впрочем, Ленка целовать меня и не собиралась. Она кое-как выкрутилась из мамкиных рук, радостно улыбнулась нам и сказала:

— Здравствуйте! Спасибо, что пришли, я так рада!

— Здравствуй, Леночка, — ещё раз говорит мамка. — Ну, как ты тут, тебе лучше?

— Да нормально всё, тёть Шур, я и не болела вовсе.

— Была бы здорова — в больницу бы не положили.

— Это просто врачи такие мнительные. Ещё и в изолятор упекли на две недели.

— Врачам виднее. Раз определили в изолятор — значит так нужно.

— Да я здорова ведь! Просто блинов переела немного, вот меня и развезло.

— Ты так нас напугала, Леночка. Представляешь, приходит наш участковый и говорит, что вас с Сашкой в больницу положили, что ты заболела и чуть ли не умираешь, а с Сашкой вообще непонятно что. Мы уж не знали, что и думать, куда бежать. Я к вам скорее приехала, а меня не пускают.

— Правильно, в инфекционное отделение никого не пускают, правила такие.

— Оно, может, и правильно, только нам-то каково, а? Нам даже толком и сказать никто не мог, что с вами.

— Да ерунда, ничего страшного. Мне в первый же день промывание желудка сделали и уколы какие-то вкололи. Больше я и не помню ничего, заснула после уколов. Утром проснулась уже здоровая, только кушать хотелось сильно.

— А мы каждый день приходили к тебе.

— Тётя Шура, что вы мне-то это рассказываете? Я ведь видела вас, в окошко махала. Знаю я, что приходили вы. И дядя Игорь в воскресенье приходил, кричал мне что-то, только я не поняла что. И ребята с нашего двора тоже были пару раз. Я всех видела, только поговорить не могла с вами. Спасибо что приходили, хоть какое-то развлечение. Там так скучно мне было, ужас! Сашу вот только не видела. Здравствуй, Саша, кстати.

— Ага, здравствуй, — отвечаю я.

— Тебя давно выпустили?

— Вчера. Ещё и отпускать не хотели, я чуть ли не убежал отсюда. Насилу вырвался от этих врачей. Они все такие мнительные тут. А я от скуки чуть ли не на потолок уже залезать стал. На дворе лето, солнышко, а ты сидишь тут в четырёх стенах, как дурак.

— Я тоже так, Саш, — соглашается Ленка. — Скукотища — жуть! Даже книжек никаких нет, вообще никаких, представляешь?! Про погамать я уж и не вспоминаю.

— Про что ты не вспоминаешь? — услышал незнакомое слово Вовка.

— Про… эээ…

— Про погавкать, про погавкать она не вспоминает, Вов, — пытаюсь я помочь бестолковой Ленке. — Это игра такая.

— А как в неё играют? А меня научишь? А сколько…

— Стоп! — затыкаю я Вовку. — Покажу и научу. Потом, попозже. А пока давай, гостинцы доставай. Лен, тебе теперь можно передачи приносить. Смотри вот, что мы для тебя собрали…

Ну Ленка, ну колбаса! Опять я выручать её должен. Совсем не может она язык за зубами держать, то одно ляпнет, то другое. Какое-то «погамать» вспомнила. Кстати, а что это такое-то? Мне и самому любопытно стало, нужно будет спросить её, когда наедине снова останемся. Ещё теперь и для Вовки придётся придумывать игру в «погавкать». Ладно, может, забудет он. А если не забудет, то… да придумаю что-нибудь. Скажу, например, что некогда мне или ещё что-то в этом роде.

Сегодня среда, 1 августа. Вчера я, наконец-то, вырвался из больницы и эту ночь уже дома провёл. Ух, и как же мне эта больница за две недели осточертела, вот кто бы знал! И это я в обычной палате лежал, кроме меня там ещё трое мальчишек было. Двое выздоравливали, а третий вроде меня на карантине был. Мы и поболтать могли, и побеситься, и в шашки поиграть. Книжки, опять же, были у нас, причём немало, целый шкаф! Оказывается, в инфекционное отделение передать книжку можно, только обратно её уже не возвращают, так она в больнице и остаётся. Вот постепенно полный шкаф книг и скопился, от прежних пациентов они остались.

Но это у меня всё так относительно неплохо было, Ленке же пришлось гораздо хуже. Она не в обычной палате лежала, а в изоляторе. Говорит, что ей даже еду передавали через специальный шкаф в стене. С одной стороны шкаф открывают, ставят туда еду и закрывают. После чего Ленка со своей стороны шкаф открывает и достаёт поднос с едой. И с грязной посудой всё точно так же, только в обратном порядке. Книжек же у неё вообще никаких не было, то есть совсем! Из всех развлечений у Ленки только тарелка радио была, и всё. Ещё в окно можно смотреть, но там ничего интересного обычно не происходило. Только если навестить её кто придёт. В палату к Ленке, конечно, никого не пускали, но под окном постоять можно. Ко мне же, пока я в больнице был, посетителей допускали. Вернее, это мне разрешалось выходить к ним. Ведь я-то больным не был, меня просто на карантине держали.

Ленка, конечно, тоже не болела ничем, она просто нашей еды несколько переела, вот её и развезло с непривычки. Действительно, если человек всю жизнь питался сосисками со вкусом картона, а потом ему настоящую еду дали, человеку может и дурно стать, особенно если побольше съесть. Ленка же тем утром, помню, блинов умяла больше, чем мы с Вовкой вдвоём. Причём довольно-таки сильно больше. Да обожралась она просто, чего уж там.

Зато с этой вот Ленкиной болезнью мне удалось на милицейской машине прокатиться. Вчера вечером ребятам во дворе рассказал, как мы ехали, так мне весь двор обзавидовался. А то! Карету скорой помощи не стали ждать, Ленку на заднее сиденье милицейской машины погрузили, меня рядом с ней, и мы понеслись! Водитель ещё всё время сигналом дудел, постовые на перекрёстках при нашем приближении движение перекрывали, а мы неслись, быстрее ветра! Нам даже автобусы и трамваи дорогу уступали.

А в самой больнице ничего интересного не было. Все две недели я только и делал, что ничего не делал. Утром ещё врач заходил, а потом весь день никого, только нянечка дежурная в коридоре. Хочешь — сиди, хочешь — лежи, хочешь — книжки читай, хочешь — в шашки играй. В общем, что хочешь — то и делай. Скукотища страшная! И это ещё нас четверо в палате было. Бедная Ленка, как она там с ума-то не сошла одна?!

Впрочем, всё уже позади. Меня вчера, пусть и со скипом, но выписали. Похоже, дня через два и Ленку выпишут. Её уже перевели из изолятора в обычную палату и даже свидания разрешили. Кажется, врачи поняли, что ничем заразным она не болела, а просто блинами её мамка перекормила.

Наверное, Ленка могла бы и убежать из больницы, даже и из изолятора, и скрыться у себя в будущем, но она отчего-то так не сделала, осталась. А раз осталась, то теперь я с неё не слезу, обязательно заставлю её показать мне 2013 год, иначе нечестно. Она-то наш 1940 уже посмотрела, теперь моя очередь.

Ох, скорее бы Ленку уже выписали! Надеюсь, завтра или послезавтра врачи таки отпустят её. Потому что если до понедельника Ленку не выпустят, то моя экскурсия в будущее накроется медным тазом. В понедельник, с самого утра, мы всем отрядом поедем на две недели в колхоз, помогать собирать урожай чёрной смородины. А Ленка, к сожалению, пока в больнице ещё. Успеет она выйти оттуда до колхоза или не успеет?..

Интерлюдия D

(а в это время в замке у шефа)

[31.07.1940, 15:31 (брл). Берлин, кабинет начальника районного отделения гестапо]

Хозяин кабинета сидел за своим рабочим столом и задумчиво вертел в руках странную тёмно-коричневую бумажку. Очень странная бумажка, ничего похожего унтерштурмфюреру СС Карлу Райнеру видеть ранее не приходилось. Хотя, если разобраться, и сам тот приказ был весьма неординарным, расплывчатым каким-то. Почему только школы? И что означает «необычное поведение, речь, вещи, одежда»?

Так что фрау Кромберг, пожалуй, была не так уж и неправа, когда лично принесла сюда эту вещь. Конечно, бегать в гестапо с конфискованными у учеников подозрительными предметами — совсем несвойственная для директора школы задача. Ведь она могла и не обратить внимания на эту вещь, не посчитав ту странной. Ну или «потерять» её. Но нет, фрау Кромберг честно выполнила распространённую среди директоров всех берлинских школ рекомендацию гестапо.

С другой стороны, рекомендации, подписанные самим Мюллером, лучше выполнять со всем тщанием, с такими вещами не шутят. Даже если эта бумажка — пустышка и Мюллер ищет совсем не её, всё равно на всякий случай лучше будет доложить о ней, даже несмотря на то, что сохранность бумажки оставляет желать лучшего, у неё явно утрачено примерно 20 % первоначальной площади. Ведь то, что бумажка странная — в этом нет ни малейших сомнений, тут Райхенау был полностью согласен с фрау Кромберг.

Дабы убедиться в том, что он ничего не позабыл и не перепутал, Рейхенау нашёл в своём сейфе соответствующий циркуляр и ещё раз внимательно перечитал его. Да, всё верно, докладывать напрямую в секретариат Мюллера, минуя собственное начальство. Что же они там ищут такое у берлинских школьников?

Впрочем, это не его дело. Раз ищут — значит так надо, зря искать не станут. Странная вещь обнаружена, необходимо доложить, а там пусть начальство само разбирается, что это такое фрау Кромберг отняла у мальчишки. Решив это для себя, унтерштурмфюрер Рейхенау вздохнул и решительно снял с рычага телефонную трубку…

[01.08.1940, 09:55 (брл). Берлин, средняя школа, кабинет зоологии]

— …Что-что-что ты сказал, Клаус? Ну-ка, с этого места поподробнее, пожалуйста.

— Эээ…

— Давай-давай, Клаус, не стесняйся, продолжай. Мы все просто горим желание услышать подробности.

— Господин учитель, я…

— Не выучил урок.

— Я учил.

— Неужели?

— Честное слово, я учил!

— Тогда продолжай. Каких ещё животных, обитающих в Южной Америке, ты знаешь? Кроме бегемота, конечно. Кстати, дети, где обитают бегемоты?.. Грета!

— Бегемоты обитают в Африке, господин учитель. Они живут в реке Нил. Они травоядные, но очень агрессивные животные. Считаются одними из самых опасных для человека животных Африки. У этих животных очень толстая кожа, поэтому они называются толстокожими. Местные жители называют бегемотов водяной…

— Стоп! Спасибо, Грета, достаточно. Садись, единица. Ну, Клаус, а ты продолжай про Южную Америку. Кто ещё там обитает?

— Эээ… В Южной Америке обитают… В Южной Америке обитают такие животные…

— Какие же?

— В Южной Америке обитают обезьяны.

— Допустим. Ещё?

— Эээ… Ммм… Страусы.

— Всё, Клаус, садись, пять. Мало того, что весь год бездельничал, так ты даже и к летним занятиям ухитряешься прийти неподготовленным. Мне что, по-твоему, больше делать нечего, кроме как в августе месяце приходить и слушать это твоё блеяние? У меня других дел нет, по-твоему?!

— Я учил!!

— Так отвечай! В последний раз прошу: перечисли животных, обитающих в Южной Америке.

— В Южной Америке обитают… тигры.

— Достаточно, у тебя было… — в этот момент входная дверь без стука открывается и в кабинет быстрым шагом, почти бегом, влетает директор школы, фрау Кромберг. Дети, все шестеро оставленных на лето, достаточно быстро и почти синхронно вскакивают и нестройно, зато громко, орут: «Хайль Гитлер!». Директор школы небрежно взмахивает рукой, разрешая им сесть, а затем взволнованным голосом говорит стоящему у доски несчастному Клаусу:

— Клаус, я снимаю тебя с занятий. Быстро, пошли со мной. Вещи не бери, потом вернёшься за ними, если сможешь. Всё, Клаус, доигрался ты, за тобой приехали. В моём кабинете тебя ждёт офицер гестапо…

[01.08.1940, 17:20 (брл). Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности, кабинет Генриха Мюллера]

— …Спасибо, дядя Генрих, очень вкусное печенье.

— Да не за что, дочка. Рад, что тебе понравилось у меня в гостях. Ко мне, знаешь ли, редко гости заходят. А приятно вот так вот посидеть за чашечкой чая, поболтать о разных пустяках.

— Наверное, вас просто боятся.

— Разве я такой страшный?

— Конечно нет, Вы добрый, теперь я это знаю. А раньше я тоже боялась гестапо.

— Глупости какие. Если ты не преступник, если ничего не сделал и не замыслил против Рейха и фюрера, то зачем же тогда бояться гестапо? Мы просто следим за порядком.

— Я поняла, дядя Генрих. Значит, я тогда поступила правильно, Вы не сердитесь на меня?

— Ни капельки не сержусь, ты всё сделала совершенно верно, когда помогла тем заблудившимся детям. Сколько, ты говоришь, денег отдала девочке со следом от браслета на руке?

— Пятьдесят рейхспфеннигов, дядя Генрих.

— Что ж, вот, возьми. Бери, бери, не стесняйся.

— Спасибо, конечно, но… это же пятьдесят рейхсмарок! У меня никогда и не было таких денег. Что я маме скажу, откуда у меня столько денег?

— Скажи правду, что тебе дал их я. Истина всегда почётна, дитя моё.

— Но… спасибо, дядя Генрих. Значит, мне можно идти?

— Конечно, Грета, ступай. Мой секретарь проводит тебя к выходу, а я сейчас позвоню и попрошу, чтобы тебя отвезли на автомобиле прямо к дому.

— Ой, спасибо, дядя Генрих!

— Не за что, дочка. Право, это такая мелочь. Ведь ты очень помогла нам, ещё раз спасибо тебе. Ступай.

— До свидания, дядя Генрих. Хайль Гитлер!!

— Хайль. Ступай.

Когда дверь кабинета закрылась за девочкой, Мюллер несколько секунд постоял, задумчиво глядя в пол, после чего поднял телефонную трубку и приказал девчонку действительно выпустить и даже на самом деле отвезти ту домой, а не в концлагерь. И её близкие, хоть и останутся пока под негласным наблюдением, но свободу их никто ограничивать не станет. Девчонка и впрямь, похоже, случайный свидетель. Причём свидетель достаточно бестолковый. Но кое-что узнать у неё всё же получилось.

Конечно, зацепка в виде странной бумажки выглядит весьма хлипкой. На первый взгляд, эта бумажка не имеет вовсе никакого отношения к бумагам, отправленным неизвестным мальчишкой по почте в редакции газет. Действительно, как она соотносится с тем мальчишкой, запросто отправляющим обычной почтой содержимое сейфа фюрера? Да никак!

Но Мюллер чувствовал, просто чувствовал, что оба известных ему эпизода — звенья одной цепи. Оба этих случая невозможны, совершенно фантастичны, но при этом оба случились в Берлине примерно в одно и то же время. Значит они, весьма вероятно, связаны друг с другом. Собственно, разосланная от имени Мюллера по берлинским школам рекомендация обращать внимание на необычное поведение детей, либо на какие-то необычные предметы у них, сама эта рекомендация, была жестом отчаяния. Неделя поисков мальчишки с условным именем Бета не привела ни к чему. Портрет мальчишки показывали во всех школах и даже дворах вблизи того почтового ящика, но никто его не узнал. Не узнали Бету!

А вот теперь… теперь, похоже, на сцене появились и Альфа с Гаммой. Добытая у девочки Греты информация замечательно стыковалась с той, что уже была у Мюллера. Вот они, ещё двое детей! Нелепая на первый взгляд затея «искать детей с необычным поведением или необычными предметами» оправдала себя. Мюллер чувствовал, что напал на след. Он настолько уверен был в том, что движется в верном направлении, что даже допрос Греты решил провести лично. Тряхнуть, так сказать, стариной. Опять же, и дело весьма деликатное, ни к чему множить количество посвящённых в подробности.

Никакого силового давления на Грету Мюллер не применял, допрос проходил в виде непринуждённой беседы, хоть и записывался весь от начала до конца на магнитофонную ленту. Чтобы девочка меньше смущалась, Мюллер даже снял свой форменный генеральский китель, оставшись в рубашке с галстуком. А потом он просто пил чай с печеньем в своём кабинете в компании с Гретой и за чаем выспрашивал у девочки подробности истории о том, откуда у неё взялась такая странная, ни на что не похожая, бумажка.

Да, бумажка. Какая удивительная бумажка. Тем более что это и не бумага вовсе, но что это такое, что за материал — эксперты затруднялись сказать. Жаль, что часть этой небумажной бумажки безвозвратно утрачена. По-видимому, утраченная часть содержала текст на русском языке, несколько русских слов всё же сохранилось. Ещё сохранился почти полностью блок текста на неизвестном языке. Этот блок начинался с крупных букв «KZ», после которых было напечатано мельчайшим шрифтом с полдюжины строк на языке, опознать который специалисты гестапо не сумели. Что же это за язык-то такой?

Кроме неизвестного языка и нескольких русских слов, на бумажке также была и красивая, яркая надпись по-английски. По-немецки, что интересно, не было напечатано ни слова.

До знакомства с Гретой Мюллер даже не был вполне уверен в том, что это за бумажка такая, хотя и подозревал, что она являлась обёрткой от какого-то продукта питания. Но полной уверенности в этом у него не было. И только лишь Грета смогла разрешить сомнения Мюллера. Да, действительно, это обёртка от очень крупной конфеты.

Конфета была на редкость противной и невкусной, но тут уж Грете приходилось верить на слово. Быть может, это именно Грете конфета почему-то не понравилась, а другой съел бы её с удовольствием. Но проверить девочку в данном вопросе было никак нельзя, так как кроме неё конфету пробовал лишь Макс, но тот не умел говорить.

Кстати, саму Грету тоже найти оказалось совсем не просто даже для сыщиков гестапо. Мальчишка по имени Клаус, у которого бдительная директор школы реквизировала обёртку от конфеты, оказался аж седьмым её хозяином, считая от Греты. Дети ведь постоянно меняются друг с другом разными безделушками (а то и просто отнимают или воруют их друг у друга). Поэтому нет ничего удивительного в том, что красивая и яркая обёртка явно иностранного происхождения за несколько дней сменила столько хозяев. Труднее всего оказалось перескочить с четвёртого на третьего хозяина. Там как раз случилась кража, и вор никак не хотел признаваться, у кого он иностранную бумажку стянул. Но узнали, в гестапо и не таких ломали.

И вот теперь обёртка от конфеты, проделав столь длинный путь, лежит на столе перед шефом гестапо Генрихом Мюллером. Да, Грета оказалась не слишком наблюдательным человеком, но всё что она помнила, Мюллер из неё вытянул.

Во-первых, девочка уверенно не опознала по портрету Бету. То есть мальчишку, который бросал письма в почтовый ящик, Грета раньше не видела. Правда, составить портреты Альфы и Гаммы со слов Греты тоже не удалось. Прошло слишком много времени, Грета уже забыла, как они выглядели. Единственное, чего Мюллеру удалось от неё добиться, так это упоминания о следе от браслета на загорелой левой руке Альфы (так Мюллер решил звать неизвестную девочку).

Во-вторых, Альфа и Гамма не говорили по-немецки, то есть являлись иностранцами. Важная подробность, теперь искать их будет существенно проще. На вопрос о том, на каком языке Альфа и Гамма разговаривали между собой, Грета неуверенно ответила, что это, кажется, был польский язык. Впрочем, польского языка Грета не знала и особенно доверять этому её предположению не следовало. Зато Альфа и Гамма немного говорили по-английски, что вместе с английской надписью на обёртке от конфеты уже позволяло делать какие-то выводы. Английский след? Любопытно.

Жаль, что от самой конфеты не осталось совсем ничего, пригодного для экспертизы. Девочка Грета эту конфету лишь попробовала, конфета ей не понравилась и она отдала её всю соседской таксе по кличке Макс. Во время беседы с Мюллером Грета долго со смехом рассказывала о том, как Макс от жадности схватил конфету, но та оказалась очень вязкой и липкой. У Макса склеились челюсти, и тот минут десять бегал кругами по двору, не в силах освободиться. Он даже лаять не мог с завязшими в конфете зубами, а мог только сопеть через нос и жалобно скулить. Впрочем, так как Макс после поедания загадочной конфеты выжил, то стоило признать, что та была вполне съедобной.

И, наконец, самый важный результат беседы с Гретой. Мюллер узнал от неё, куда направлялись Альфа и Гамма, те показывали Грете бумажку с адресом. Правда, из адреса Грета помнила только улицу, но и это уже очень и очень неплохо. Кроме того, Грета уверенно назвала станцию берлинского метро, куда она отправила загадочных пришельцев. Что ж, может быть Бета решил обхитрить всех и пакеты с секретной информацией он бросил в почтовый ящик, находящийся вдали от места его собственного обитания? Может быть, Альфа и Гамма ехали к Бете?

Мюллер решил пока остановиться на этой версии и завтра с утра гестапо начнёт новый виток поисков Беты. Теперь искать его будут уже не в окрестностях почтового ящика, а в том районе, куда Грета отправила Альфу и Гамму. Возможно, уже через сутки Мюллер сможет поближе познакомиться с этим неуловимым Бетой.

Шеф гестапо вздохнул, надел снятый ради общения с Гретой китель и уселся в своё кресло. На столе прямо перед ним лежит всё та же загадочная обёртка от конфеты. На тёмно коричневом фоне красивыми красно-золотыми буквами было написано по-английски: «Mars — milk chocolate with soft nougat and caramel»…

Глава 13

Эх, хорошо в Стране Советской жить!

Эх, хорошо страной любимым быть!

Эх, хорошо стране полезным быть,

Красный галстук с гордостью носить!

— А вот эту песню я слышала, — Ленка наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо, — у нас её иногда передают. Особенно если про культ личности передача, так почти обязательно эту песню всунут туда.

— Про что передача? — не понял я Ленку.

— Да про культ личности же! — повторяет Ленка. — Ну, про то какой Сталин был весь из себя великий и гениальный и как при нём здорово жилось всем.

— У нас тоже по радио часто рассказывают про товарища Сталина, про то, как много он сделал для страны и всего мира. Наверное, у нас он теперь ещё больше сделает, чем у вас, если войны с Германией не будет.

— Да тише ты, полоумный! — толкает меня локтем в бок и шипит мне в ухо Ленка. — На меня ругаешься, а сам что? Ещё громче поори про войну, на весь автобус, чтобы все услышали.

— Ой! Извини.

Да, это я погорячился, конечно. Вслух про войну лучше не говорить, тут Ленка права однозначно. Интересно, как там моё письмо, получил его уже товарищ Сталин или нет? Наверное, после получения такого письма войны либо вовсе не будет, либо мы её выиграем ещё до наступления зимы.

А вообще, зря Ленка беспокоится, никто кроме неё меня тут не услышит. Во-первых, мотор шумит, во-вторых, все окна открыты, ветер в лицо, ну и, в-третьих, песня всё равно всё глушит. Тут наш автобус подпрыгнул на очередной кочке, и я присоединился к ребятам, начавшим второй куплет:

Мерить землю решительным шагом,

Помнить твердо заветы отцов,

Знай один лишь ответ —

Боевой наш привет:

Будь готов! Будь готов! Будь готов!

Ленка не поёт вместе со всеми, хоть и говорит, что песню слышала раньше. Может, она её всю целиком не помнит? А здорово, что в будущем хорошие песни не забыли и продолжают петь! Хотя и странно. У них ведь там контрреволюция случилась и капиталисты вернулись, однако наши советские песни поют. Но Ленке я верю, с чего бы врать-то ей?

И ещё радует, что о товарище Сталине в будущем говорят только хорошее. Я, конечно, и так не сомневался, что плохо говорить о товарище Сталине ни у кого никогда язык не повернётся, разве что только у врагов настоящих, но всё равно приятно.

Будь готов всегда во всем,

Будь готов ты и ночью и днём!

Чем смелее идём к нашей цели,

Тем скорее к победе придём!

Чего-то Ленка загрустила как-то, я смотрю. Не заболела ли? Может, опять переела чего? Да нет, вроде не обжиралась сегодня с утра. Она, вообще-то, немного ест, это только один раз сорвалась тогда с блинами. А чего надулась тогда? Домой хочет, что ли? Так сама же первая попросилась с нами ехать, про дом и не вспоминала.

Ну вот, недовольна чем-то Ленка. Лето, солнце, ребята кругом. Мы в колхоз едем всем отрядом, смородину собирать там будем. А пока собираешь, её есть можно от пуза, прямо с куста, сколько влезет! Чего ей не нравится, так здорово всё! И не только у нас, а вообще везде, и в стране и в мире! Совсем недавно, пока я в больнице был, к СССР новые республики присоединились — Латвийская ССР и Литовская ССР. Они там прогнали своих капиталистов и теперь с нами, вместе! И правильно, зачем эти капиталисты вообще нужны, только жрут и не делают ничего. И как же это они смогли в Ленкином мире контрреволюцию-то сделать, не понимаю. Куда же трудящиеся-то смотрели, как допустили? И почему снова не прогонят их, отчего терпят этих жуликов?

Эх, хорошо бойцом отважным стать,

Эх, хорошо и на Луну слетать.

Эх, хорошо все книжки прочитать,

Все рекорды мира перегнать!

На Луну! Я тоже на Луну хочу слетать! Вот вырасту и… А что, почему бы и нет? Очень даже я могу в космос попасть и даже на Луну, учиться только получше нужно и спортом заниматься. Наверное, лет через десять у нас в СССР ракету сделают и в космос человека отправят. Ведь у Ленки там такая война тяжёлая была, и всё равно СССР первым человека в космос вывел. Конечно, у нас тут ещё проще и быстрее будет это дело двигаться, без войны-то!

Хотел у Ленки спросить, когда там у них первый человек полетел на ракете, даже локтем толкнул её. Только не стал я спрашивать. Она повернулась, и вижу, что девчонка-то вся расстроенная какая-то. Глаза прямо на мокром месте, вот-то расплачется. От, горе! Ну что опять у неё не так, что теперь-то не нравится ей? Здорово же всё вокруг, почему реветь собирается?

Перед нами все двери открыты,

Двери вузов, наук и дворцов…

Знай один лишь ответ —

Боевой наш привет:

Будь готов! Будь готов! Будь готов!

Тьфу ты! Я даже и петь перестал, на середине куплета сбился. Потому что после слова «дворцов» Ленка вдруг очень быстро отвернулась от меня к окну и, кажется, действительно разревелась. Плакса. Почему? Ничего не понимаю.

Ну, я-то петь перестал, за Ленку волнуюсь, а ребята наши не видят, что её, кажется, песня расстроила отчего-то. Не видят и продолжают:

Будь готов всегда во всем,

Будь готов ты и ночью и днём!

Чем смелее идём к нашей цели,

Тем скорее к победе придем!

Наконец, песня закончилась, начались обычные разговоры. Разыграли, кто где спать будет, мне выпало на втором ярусе, зато около окна. А Ленка вообще в розыгрыше не участвовала, буркнула, что ей всё равно и опять отвернулась к окну. Ну, а раз не участвовала, то девчонки наши её тоже на второй ярус законопатили. А чего, сама виновата, нечего дуться было, когда койки делили. И ещё она и дежурная сегодня будет по кухне, это тоже без неё решили.

Ну всё, подъезжаем. Автобус наш сбавил скорость и с шоссе свернул на просёлочную дорогу. Сейчас приедем, минут десять осталось всего.

Ленка же… она всё так же сидит, уткнувшись носом в окно, водит указательным пальцем по оконному стеклу и ничего вокруг, похоже, на замечает. Задумалась о чём-то своём, хоть реветь перестала, и то хлеб. Но я рядом сижу и вижу, что Ленка не просто так сидит, она шепчет что-то под нос себе. Другим-то не заметно этого, а я вижу. Чем она занимается, что шепчет?

Я и так и эдак, никак не пойму, очень тихо шепчет. Только вот внимания на окружающее её Ленка почти не обращает, продолжает беззвучно губами шевелить. В конце концов, я извернулся кое-как и сбоку подлез. Мамочки, так это поёт она! То есть, песню поёт, без звука, молча. Но по губам-то я прочитал! Ленка сидит, возит пальцем по стеклу и с совершенно несчастным видом шепчет:

Эх, хорошо в Стране Советской жить.

Эх, хорошо страной любимым быть…

Глава 14

— …Есть, говорит, у нас и законы и конституция и суды есть. И полиция есть, чтобы, значит, за порядком следить, да всяких жуликов ловить. Только вот эти полицейские защищают только богатых, простому человеку от них защиты не дождаться. А законы у нас вроде бы и правильные, хорошие, только они так хитро написаны, что почему-то всегда так получается, что по закону богач прав, а простой человек виноват. У нас ведь законы тоже богачи писали, вот они и придумали такие законы, по которым им удобнее было бы бедняков грабить. А мне, говорит, какая разница, по закону меня ограбят или без закона? Да всё равно мне! Тут Винтик возмутился и сказал, что как же так, быть того не может! Почему же вы терпите всех этих жуликов, если они сами не работают, а только грабят вас. Почему вы их не прогоните? А Колосок ему отвечает, что попробуй, прогони их. Ведь всё-всё богачам принадлежит! У них и заводы, и фабрики, и поля, и леса. Даже вода в реках, и та кому-то из богачей принадлежит. А если кто-то из бедняков возмущаться начинает и говорить, что нечестно, когда бедняки работают и им едва-едва на еду хватает, а у богачей две проблемы в жизни: куда потратить деньги и что делать со свободным временем, так вот, если кто-то возмущаться начинает, так полиция такого сразу цоп — и в кутузку.

— Так им просто нужно собраться вместе, да и двинуть по этим богачам! — не выдержал и влез в рассказ Борька Журавлёв.

— Ну да, именно так Знайка и сказал, — кивает Ленка. — Не может же, говорит, этих богачей быть много. Конечно, согласился Колосок, простых людей куда как больше богачей, только вот за богачей полиция, там тоже одни жулики. А у полиции ружья есть, беднякам же оружие запрещено покупать, даже если кто-то и накопит на ружьё денег. Тут Винтик сказал, что все лунатики — трусы. Оружие в бою можно добыть, отнять его у полиции. Но Колосок вздохнул и сказал, что они не трусы, просто ружья — не самое страшное оружие. У богачей есть другое оружие — радио и газеты, и это оружие куда как страшнее ружей или даже пушек. Потому что газеты и радио всё время врут и говорят только то, что выгодно богачам. И поэтому среди лунатиков очень много просто обманутых. Потом Колосок погладил мозолистой рукой прибор невесомости, который ему подарили коротышки с Земли, и начал собираться в обратную дорогу. С таким прибором, говорит, беднякам теперь можно никого не бояться. Знайка попросил Колоска быть осторожнее с антилунитом, чтобы ни один кристалл не попал в руки богачей, полицейских и других грабителей. Колосок твёрдо пообещал это и сказал, что им теперь ни полиция не страшна, ни приставы судебные и даже на указы самого господина Украдамса они теперь плевать могут. Коротышки с Земли поинтересовались, что это за Украдамс такой, и Колосок рассказал, что у них, оказывается, и президент есть, которого они раз в пять лет выбирают. Только это так говорится, что выбирают, на самом деле это тоже обман, честному человеку ни за что не стать президентом, потому что голоса тоже кто-то из богачей считает. Вот и набирает господин Украдамс на всех выборах всегда 99 % голосов и сидит президентом уже пятый срок, хотя Колосок ни одного коротышки не знает, кто за него бы голосовал. Ну, кроме бургомистра, тот, как и все богачи, как раз за Украдамса каждый раз голосует, а потом всюду хвастается этим. Земные коротышки пожалели лунатиков, подивились их чудным порядкам, а потом Винтик и Шпунтик завели вездеход, посадили на него Колоска, и…

Ленка, когда я с ней познакомился поближе, оказалась ну совершенно не приспособленным к жизни существом. Ничего-то она не умеет, у них там в будущем, похоже, всю работу за людей машины выполняют. Картошку чистить не умеет, макароны варить не умеет, печь растопить тоже не умеет. Даже пол помыть тряпкой, и то проблема, девчонкам нашим после неё перемывать всё пришлось, у Ленки и это не получилось нормально сделать.

Но!

Ей это всё прощается, так как она оказалась очень талантливым рассказчиком. Она столько историй всяких знает, столько сказок! Ну, я-то понимаю, откуда Ленка столько всего набралась, но ребятам-то этого рассказать не могу, вот все и считают Ленку ходячей библиотекой. Сегодня новую сказку нам рассказывала, про полёт на Луну.

Не, это не совсем новая сказка, с героями мы знакомы уже, это третья часть, Ленка нам раньше две первые части пересказала, очень интересно было. А вот сегодня и третью, которая, на мой взгляд, была интереснее двух первых частей вместе взятых.

Сначала там смешно было, как невесомость открыли, как Пончик нос разбил себе и его из чайника поили. Потом Незнайка с Пончиком ракету угнали случайно и на ней на Луну полетели. Незнайка провалился, а Пончик за неделю сожрал всю еду, что на двенадцать человек приготовили. У нас все ржали в этом месте, как ненормальные. А вот потом… потом стало уже не очень смешно. Совсем не смешно стало.

На Луне капитализм был, там богачи всем заправляли и грабили бедняков. Ленка рассказывала, какие там у капиталистов порядки были, как всем господин Спрутс заправлял, которому даже Украдамс не указ был. Украдамс — это президент лунатиков, но и он ничего со Спрутсом поделать не мог, так как у Спрутса денег больше было.

Бедняков всё время обманывали по радио, но постоянно же нельзя обманывать, со временем бедняки начали понимать, что всё, что говорят по радио и пишут в газетах — ложь. И тогда богачи придумали заставить на себя работать обезьян, раз бедняки больше не хотят трудиться только за еду.

Прихвостни богачей стали ловить в диких местах пустынных обезьян и привозить их в города. Обезьяны были глупее обычных коротышек, а потому верили всему, что бы им ни говорили, даже заведомой лжи. А ещё они всё ломали и пачкали, зато работали почти бесплатно. Они и яму могли выкопать, и камни могли таскать на строительстве домов. В общем, богачам обезьяны понравились, но простым коротышкам совсем житья не стало, так как обезьяны их обижать начали. Кого укусят, кого поколотят, а кого и ограбят, и такое бывало.

А тут как раз наши коротышки прилетели, с Земли, с приборами невесомости. Вот и устроили лунатики восстание, прогнали всех своих богачей-дармоедов. Господин Скуперфильд исправился и пошёл работать, Спрутс опять обманул всех, а вот господину Украдамсу не повезло. Он себе личную охрану из горных обезьян сделал. Горные обезьяны были гораздо умнее пустынных, некоторые из них даже читать по слогам умели, вот только горные обезьяны, в отличие от пустынных, почти не поддавались дрессировке. И когда лунатики подняли восстание против богачей, горные обезьяны Украдамса так перевозбудились от этого, что на самого Урадамса напали и съели его.

Но потом лунатики всё равно победили, отняли у богачей всё награбленное и разогнали обезьян обратно по горам и пустыням. В общем, всё хорошо в сказке закончилось.

Да, сказка хорошо закончилась. Только вот Ленка, когда я ей напомнил про это вечером, отчего-то вздохнула и сказала: «Конечно, это же ведь сказка, сказки всегда хорошо заканчиваются. Но мы-то ведь не в сказке живём, у нас всё настоящее». Интересно, что она хотела этим сказать, а?..

Интерлюдия E

(а в это время в замке у шефа)

[02.08.1940, 12:11 (брл). Берлин, Рейсканцелярия, совещание с участием Гитлера]

— …всего перечисленного, с моей точки зрения, вполне достаточно, — с уверенным видом утверждает стоящий у стола Гейдрих. — Мой фюрер?

— Что? — поднимает голову задумавшийся за столом Гитлер. — Ах да. Вы правы, Рейнхард, Вы правы. У меня нет к Вам вопросов. Господа, у кого-то ещё есть вопросы к Имперской безопасности? Ну, раз вопросов нет, то на этом сегодняшнее совещание можно… Мартин? Вы что-то хотели спросить?

— Если позволите, мой фюрер, — под взглядом Гитлера Борман поднимается из-за стола и с милой и дружелюбной улыбкой людоеда поворачивается в сторону Гейдриха. — Группенфюрер, я хотел задать Вам один вопрос, но Вы так тут всё прекрасно описали, что мне, право, даже неловко.

— Ну, что Вы, господин рейхсляйтер, конечно же спрашивайте, — Гейдрих возвращает Борману не менее дружелюбную улыбку крокодила.

— Нет, лучше не стану, мне неудобно. Такая мелочь, пустячок.

— Спрашивайте, спрашивайте. Я с удовольствием отвечу.

— Не буду. Наверное, это просто ошибка или чья-то неумная шутка.

— Мартин, что там у Вас? — не выдержал Гитлер. — Перестаньте юлить, говорите.

— Хорошо, мой фюрер, раз Вы настаиваете, — вздыхает Борман. — В таком случае мне просто в чисто познавательных целях интересно, если всё, о чём нам тут рассказал господин Гейдрих правда, то как тогда можно объяснить тот факт, что фотокопия обсуждавшегося нами сегодня документа в Берлине публикуется в открытой печати?

— Где публикуется?

— В открытой печати, мой фюрер. В газетах. В газетах, которые свободно распространяются среди населения.

— Что?! — вскакивает на ноги Гитлер. — Бред, Мартин, что за бред Вы несёте? Откуда у Вас такая информация? Я не верю. Гейдрих?!

— Это совершенно исключено, мой фюрер, — спокойно отвечает тот. — Думаю, господина Бормана кто-то ввёл в заблуждение, а вот намеренно он это сделал или случайно — в этом ещё нужно разобраться.

— Вы уверены? — спрашивает Борман.

— Абсолютно.

— В таком случае, мне остаётся только принести Вам свои самые искренние извинения, группенфюрер, — Борман картинно разводит руками и сокрушённо вздыхает. — И ведь я сразу, сразу сказал, что это чья-то ошибка.

— Я принимаю Ваши…

— Простите, группенфюрер, — Борман прерывает Гейдриха на полуслове и продолжает: — Один маленький нюанс. Взгляните, мой фюрер, быть может, это Вас заинтересует?

С этими словами Борман раскрыл свою чёрную кожаную папку и вытащил оттуда развёрнутую на последней странице слегка помятую газету, которую и протянул Гитлеру. Тот, взяв её в руки, некоторое время изучал газетный листок «Берлинского вестника автолюбителя», а затем медленно-медленно поднял от газеты голову и молча вопросительно посмотрел на Гейдриха. Гейдрих судорожно сглотнул…

[02.08.1940, 12:05 (мск). Москва, Кремль, совещание в кабинете товарища Сталина]

— …И как же это так получается, товарищ Тимошенко, что данные о размещении наших войск немцы печатают у себя в каких-то… каких-то помойных газетках? Как, я Вас спрашиваю?

— Товарищ Сталин, я не готов сейчас ответить на Ваш вопрос.

— Причём даже не текущее положение, а с учётом наших стратегических планов развёртывания? Как это можно объяснить?

— У меня нет ответа на этот вопрос.

В полной тишине Сталин, попыхивая трубкой, дважды прошёлся вдоль кабинета. Стоявший на вытяжку около карты нарком обороны провожал его движение поворотом головы. За окном кремлёвского кабинета взволнованно и раздражённо каркнула ворона.

— И речь идёт даже не о приграничных округах, а вообще обо всей европейской территории СССР, включая Московский военный округ.

Тишина. Сталин ещё раз прошёлся по кабинету.

— Товарищ Тимошенко, а до того, как мы получили столь странную газету, кто вообще мог обладать настолько подробной и всеобъемлющей информацией о наших стратегических планах?

— Такой информацией обладал начальник Генерального штаба товарищ Шапошников.

— Ещё?

— Ещё я, как нарком обороны, мог затребовать и получить её.

— Это всё?

— Нет. Также подобная информация могла бы быть подготовлена для Вас, товарищ Сталин.

— Очень интересно. Получается, у нас всего трое подозреваемых. Причём один из них — это товарищ Сталин, да?

— Я этого не говорил.

— Но прозвучало это именно так. Хорошо, — Сталин постоял на месте, выпустил в воздух клуб дыма, снова зашагал по кабинету и продолжил: — А как же так получилось, что только по Западному Особому военному округу совпадений с реальным положением войск менее 50 %, тогда как по всем остальным округам оно составляет от 80 до 100 %? Чем это у нас Западный округ отличается от остальных?

Пауза. Снова мягкие шаги по натёртому паркету.

— Есть мнение назначить товарища Павлова, — Сталин чиркает спичкой, закуривает новую трубку и продолжает: — назначить товарища Павлова начальником Генерального штаба. Он у нас надёжный, не раз проверенный в бою товарищ. Как Вы думаете, товарищ Тимошенко, товарищ Мерецков справится с управлением Западного округа?

— Так точно, товарищ Сталин, справится. А что же с товарищем Шапошниковым?

— А у товарища Шапошникова, насколько нам известно, проблемы со здоровьем. Серьёзные проблемы. Есть мнение предоставить товарищу Шапошникову отпуск. По болезни. Продолжительный отпуск.

Тимошенко сочувственно посмотрел на Шапошникова, но промолчал. Последний неподвижно сидел на своём стуле, низко опустив голову. Через некоторое время вновь раздался голос Сталина:

— На сегодня у нас всё, товарищи. Все свободны. Товарищ Берия, товарищ Меркулов, задержитесь.

Шум отодвигаемых стульев, гомон людей, покидающих кабинет. Когда за выходившим последним Молотовым закрылась дверь, Сталин указал трубкой на стулья у стола и сказал:

— Присаживайтесь, товарищи, — хозяин кабинета прошёл к своему креслу, сел, положил погасшую трубку в пепельницу, вздохнул и сказал: — Шапошников не виноват, не трогайте его, это не он. У старика действительно скверное здоровье, пусть съездит на юг, в Крым, на Кавказ, подлечится. Его голова нам ещё понадобится.

Пауза. За окном на солнце нашла чёрная туча, в кабинете стало темновато, и Сталин включил настольную лампу.

— Есть мнение разделить народный комиссариат внутренних дел на два — собственно НКВД и НКГБ, выведя подразделения, подчиняющиеся Вам, товарищ Меркулов, из подчинения товарища Берия и образовав на их базе новый наркомат. Задачи, стоящие перед новым наркоматом будут, собственно, прежние: разведка, контрразведка и прочее. Новым наркомом предлагается стать Вам, товарищ Меркулов.

— Благодарю за оказанное доверие, товарищ Сталин.

— Ну, Лаврентий, как же так получилось, а? Откуда всё-таки у немцев такая карта? Теряешь хватку?

— Коба, я…

— Молчи, не оправдывайся. Я ещё не всё сказал. Вот, — Сталин выдвинул верхний ящик своего стола и достал оттуда пачку из нескольких листов. — Может быть, товарищи наркомы, правильнее было бы, если бы кто-нибудь из вас принёс мне эти бумаги, а? Взгляните.

Листы бумаги отправились двум сидящим напротив друг друга наркомам, а Сталин откинулся на спинку кресла, расковырял пару папирос «Герцеговина флор» и принялся набивать свою трубку. Шуршание бумаг, взволнованное бормотание. На улице сверкнула молния, раздался удар грома и начался сильный ливень.

— Товарищ Сталин, но ведь это же…

— Верно мыслите, товарищ Меркулов. Да, это оригиналы. В газете отпечатана скверная копия, а это — оригиналы.

— Но откуда?!

— Будете смеяться, но мне прислали это по почте. Просто обычной советской почтой в самом обычном конверте с маркой. На марке, кстати, изображён товарищ Берия. Это, намёк мне на то, что ты, Лаврентий, уже не тянешь?

— Коба…

— Шучу. Так вот, товарищи народные комиссары. Найдите мне отправителя этих бумаг. Конверт можете взять у Поскрёбышева. Кровь из носа, встаньте на уши, вывернитесь на изнанку, но найдите его! Если понадобится, то все вооружённые силы СССР, весь военно-морской и воздушный флот — в вашем распоряжении. Ищите. И срока вам — месяц на всё. Советую начать поиски с оборудования, на котором это было отпечатано. Внятного ответа, как такое вообще можно напечатать, я пока не получил. Разберитесь с составом бумаги. В общем, не мне вас учить. Цели поставлены, задачи определены — за работу, товарищи!

Оба наркома рывком поднялись со своих мест:

— Разрешите идти, товарищ Сталин?

— Идите. И ещё, — за окном вновь ударил гром, — народный комиссариат водного транспорта недолго и восстановить. Может быть, кто-нибудь из вас имеет желание возглавить его?..

[04.08.1940, 10:54 (брл). Мюнхен, движущийся автомобиль]

На заднем сиденье автомобиля сидят двое мужчин в гражданской одежде. Один явно не по погоде одет в долгополый плащ, на голове его шляпа, на носу — тёмные очки. Другой одет в обычный, хотя и несколько старомодный, костюм, а шляпы у него вовсе нет. Тот, что без шляпы, внимательно изучает какие-то бумаги, второй терпеливо ждёт, периодически посматривая в окно на проплывающие мимо виды Мюнхена. Водитель отделён от этих двоих стеклянной перегородкой. Наконец, мужчина без шляпы прекратил читать, выпрямился, и поражённо уставился на второго:

— Неужели Вы это всерьёз?

— Увы.

— Но это же чушь! Ересь! Путешествие во времени, гостья из будущего, друг, переместившийся в Берлин из России. Какой-то бред. Этот Ваш Лотар — просто обычный сумасшедший, которому самое место в концлагере.

— Я так не думаю, господин профессор. Лотар показался мне мальчиком весьма смышлёным, отнюдь не сумасшедшим. Его привезли ко мне прямо с поля, из трудового лагеря, где их отряд гитлерюгенда собирал красную смородину по трудовой повинности. Ему даже руки не дали помыть, не то что переодеться. Мальчишка так и ввалился ко мне в кабинет в рабочей одежде и с руками, по локоть вымазанными в ягодном соке. И что бы Вы думали? Он ничуть не потерял присутствия духа, не испугался и сразу добровольно согласился на сотрудничество. Оказывается, он и сам собирался прийти в гестапо и всё рассказать, только не знал, куда идти. Ко мне его бы просто не пустили, а районные отделения… согласитесь, это не их уровень.

— Всё равно. Простите, но делать столь серьёзные выводы на основании слов какого-то мальчишки…

— У нас есть не только его слова.

— А что ещё?

— Вот, взгляните.

— Что это такое?

— Артефакт из будущего. Материальное доказательство.

— Ерунда какая-то. Марс. Молочный шоколад. Причём тут шоколад? Что Вы мне голову морочите? Мало того, что почти похитили меня во время прогулки ради такой вот с позволения сказать «беседы», так ещё и издеваетесь?! Если я арестован, то так и скажите, не нужно издеваться над пожилым человеком!

— Я уже приносил Вам свои извинения за несколько эээ… излишне резкие движения моих людей. Поверьте, Вашу шляпу в лужу они уронили и наступили на неё совершенно случайно. Я заплачу Вам за неё.

— Да причём тут деньги?! И вообще, что это за дурацкий маскарад? Простите, господин Мюллер, но в этой шляпе, в тёмных очках и плаще жарким летним днём Вы напоминаете мне персонажа из скверного художественного фильма. Для полноты картины Вам недостаёт только чёрного зонтика и надписи «шпион» на спине.

— Это прежде всего в Ваших интересах, профессор. С некоторых пор знакомство со мной может дурно отразиться на здоровье.

— Какая новость! А мне вот, откровенно говоря, всегда казалось, что знакомство с шефом гестапо КАК ПРАВИЛО дурно отражается на здоровье.

— Я не это имел в виду. Обстоятельства несколько изменились. Скажите, Вам известно, что Гейдрих помещён под домашний арест?

— Эээ… Первый раз слышу про это. Гейдрих? Он же любимчик Гитлера!

— Вот именно поэтому его арест всего лишь домашний. И я серьёзно опасаюсь того, что сам буду арестован после возвращения в Берлин. И мой арест будет уже не домашним, а обычным.

— Но… что происходит?

— Насколько мне известно, всю полноту картины пока вижу только я, а теперь вот ещё и Вы, профессор. Проход в будущее — реальность. Причина ареста Гейдриха и этот проход — звенья одной цепи.

— Чушь какая. Но даже если так, если всё так, как Вы говорите, то зачем, почему Вы обратились именно ко мне, обычному престарелому профессору географии?

— Во-первых, из-за Ваших геополитических взглядов, профессор.

— А я никогда их не скрывал. Я всегда утверждал и утверждаю, что континентальный евразийский блок — единственный разумный путь для Германии. Союз Берлин-Москва-Токио невозможно задушить, это аксиома евразийской политики!

— Я знаю об этих Ваших взглядах, профессор. Раньше я мог бы и поспорить с Вами, но теперь…

— Что «теперь»? Что-то изменилось?

— Но Вы же читали протокол, господин профессор. Война с Россией — дело решённое, это даже не обсуждается. Вот только Лотар приоткрыл нам будущее. И теперь можно с уверенностью утверждать, что это будет самоубийственная война. Германию раздавят, разорвут и… в общем, «горе побеждённым».

— Так и пошли бы с этим Лотаром к Гитлеру, что Вам нужно от меня?!

— Думаете, Гитлер стал бы слушать? Если к нему попадёт Лотар, то война с Россией, пожалуй, начнётся ещё в этом году.

— Возможно. Этот недоучка всегда был слишком высокого мнения о своей выдающейся непогрешимости. Он извратил, переиначил всю мою теорию! Когда я в последний раз разговаривал с ним, то прямо сказал, что он толкает Германию к краху, к бездне! Он и этот его ненаглядный Риббентроп. Это же надо было додуматься…

— Перестаньте. Я ничего не слышал, а Вы ничего не говорили.

— Простите, увлёкся. Но Вы сказали «во-первых». Это подразумевает как минимум «во-вторых». Каковы иные причины?

— Но Вы же умный человек, господин профессор. Вы уже и сами давно догадались, что это за «во-вторых». Конечно же, во-вторых я обратился к Вам из-за Ваших учеников.

— Из-за учеников или из-за ученика?

— Хорошо, Вы правы. Из-за ученика. Когда Вы в последний раз виделись с ним?

— Весной, в начале мая он приезжал ко мне в гости.

— Но ведь Вы можете быстро связаться с ним, возникни такая необходимость? Связаться напрямую, наплевав на имперскую безопасность.

— Предположим.

— Война с Россией — самоубийство.

— Согласен. Даже если мы и разобьём русских, что само по себе сомнительно, особенно в свете того, что Вы мне тут наплели о пришельцах из будущего. Так вот, даже если мы и разобьём русских, то всего лишь станем лёгкой добычей англосаксов.

— Необходимо убедить фюрера, что война с Россией не только не отвечает интересам Рейха, но она просто губительна для него. Рейх не переживёт такой войны.

— Думаете, Гитлер станет слушать меня? И, честно говоря, я ему уже про это говорил, пусть и не столь откровенно. Результат равен нулю, он будто бы в каких-то отвлечённых эмпиреях обитает.

— Вы правы, профессор, Вы совершенно правы, увы. В отношении России Гитлер глух к голосу разума. И, тем не менее, я считаю, что нужно попытаться донести информацию из будущего до фюрера. А уж гестапо, пока я им руковожу, окажет в этом всемерную поддержку.

— Что Вы сейчас сказали?

— Красивый, говорю, город Мюнхен. И девушки тут красивые…

Глава 15

— …Нет, Лен, что такое «олбанский йазыг» и чем он отличается от албанского языка мне уже понятно, — не соглашаюсь я с Ленкой. — Только извини, но это уже даже не «олбанский йазыг».

— Почему?

— Олбанский йазыг, он же язык падонкаф — это «превед медвед», это «кросавчег», это «ржунимагу», это «адынадынадын». А тут… тут не олбаский йазыг, а простая безграмотность.

— Как ты их различаешь?

— Очень просто. Олбанский йазыг — это намеренный отказ от нормы. Только вот ты забываешь, что для того, чтобы намеренно отказаться от нормы, эту самую норму нужно хотя бы знать. Иначе как ты от неё откажешься, если не знаешь? И я не верю, что человек, который пишет «граммотность», «девченка», «колличество», «циган» или «через-чюр» делает такие ошибки намеренно. Они просто не знают, как правильно, а взять в руки орфографический словарь и посмотреть отчего-то не хотят. Причём учти, у меня самого по русскому четвёрка, то есть это я не все ошибки нашёл наверняка.

— Да ладно тебе, — машет рукой Ленка. — Саш, ты придираешься. Понятно, что написали, ну и ладно. Не всё ли равно, какая там буква в середине слова?

— Не всё равно. Потому что иногда такое напишут, что смысл слова приходится буквально угадывать.

— Гонишь.

— Отнюдь. Дай сюда карандаш, — я отбираю у Ленки карандаш, пишу на бумажке слово «йозджегг» и спрашиваю: — Что это такое?

— Ммм… — отвечает Ленка.

— Не парься, это просто ёжик, — говорю я. — Но это ещё ладно, это не самое страшное. Тут ещё можно предположить особо извращённый, доведённый до гротеска, диалект олбанского. А вот тебе пример из жизни.

Я крупно написал карандашом слово «врочи» и спросил:

— Это что написано?

— «В ночи»? — неуверенно предположила Ленка.

— Не-а. Это врачи. Или вот, — пишу я слово «рыца». — Угадаешь?

— Рыльца? Рыцарь?

— Оба раза мимо. Это «рыться». И так сплошь и рядом, Лен. У вас что тут, грамотность отменили уже за ненадобностью, да? Или вместо неё ввели «граммотность»?

— Как будто у вас там все такие грамотные, что не ошибаются никогда. Сам же говорил про себя, что у тебя четвёрка.

— Мне отчего-то кажется, что если бы я у вас в школе учился, у меня по русскому пятёрка была бы.

— Хвастун несчастный.

— Да? На, полюбуйся, — тыкаю я курсором по ссылке, а затем колёсиком мышки начинаю прокручивать страницу вниз. — Это как тебе? Или это? Почему «не» везде пишется отдельно? «Не вкусный», «не красивый» и даже (барабанная дробь!) «не счастный»? А разницу между частицами «не» и «ни» в XXI веке ещё помнят или секрет их употребления был утерян? Про запятые, «причём» и «при чём», «в течении» и «в течение» молчу, это совсем запредельное знание. Начать предложение с заглавной буквы — уже достижение, где уж тут ещё о запятых помнить.

— Сань, да ты сам виноват.

— С чего бы это?

— Куда ты залез-то? Ты нормальные форумы посмотри, где взрослые люди пишут. Чего тебе тут-то понадобилось?

— Да я понять никак не мог, где оловянную руду брать, везде только медная. Вот, залез на форум посмотреть и зачитался. Ужас! Четверть текста вовсе непонятна, дикая смесь жаргона и олбанского, а где вроде как по-русски написано, так ошибок просто море разливанное. У нас бы кто диктант с таким количеством ошибок настрочил, Алевтина вмиг кол бы поставила, даже не задумываясь.

— Саш, «нельзя быть сильным везде». Зато они абилки всех боссов наизусть знают, либо по сотне тысяч хонор киллов имеют. Учить же русский им просто некогда — пока все дейлики переделаешь, уже рейд-тайм, а после рейда не до русского — до кровати бы доползти.

— Лен, я не понял тебя сейчас, что ты сказала? Хотя похожие выражения на форуме и встречал. Объяснить можешь?

— Могу. А оно тебе надо?

— Ммм… — неуверенно сказал я, а потом решил: — Ты права, Лен. Ну её нафиг, эту игру. Время жрёт безудержно, а толку с неё никакого. Не буду я больше играть в неё, давай лучше уху учиться готовить. Тем более что где копать оловянную руду я так и не выяснил…

Да, это я у Ленки в гостях, вы верно догадались. Ленка по своим родителям и по дому соскучилась, вот и стала она периодически домой на несколько дней бегать, оставив у нас капельку крови. А иногда, когда у неё обстановка позволяла (то есть родителей дома не было), Ленка и меня с собой брала. Я уже четыре раза у неё дома ночевал под кроватью. Днём же Ленка учила меня обращаться с компьютером, а я её учил готовить.

Честное слово, не понимаю, как они так живут. Ведь готовить тут — одно удовольствие. И печка электрическая, и микроволновка, и миксер, и электромясорубка, и холодильник. Готовь — не хочу. Они же при этом картонными сосисками питаются. Кошмар.

А продуктов тут сколько разных! На любой вкус просто, как в сказке, есть всё что хочешь. Хочешь апельсин — вот тебе апельсин. Хочешь банан — на тебе банан. Я банан вообще только два раза в жизни пробовал (причём второй раз больше половины банана съел Вовка, мне только хвостик достался). Здесь же этих бананов — ну просто завались, хоть варенье из них вари. И так почти во всём, что ни пожелаешь, всё купить можно в магазине, причём, по словам Ленки, почти без очереди. Сегодня вот она карпа живого притащила, сейчас уху сварим. То есть, сварю, Ленка сама не умеет.

Я надел передник, помыл карпа водой из-под крана, потом мы с ним немного подрались и он у меня случайно на пол упал (тяжёлый, собака, и скользкий). Снова помыл его и минут через пять напряжённой борьбы смог-таки отпилить ему голову. После этого карп сразу успокоился, перестал драться и согласился стать обедом. Ленка же всё время операции стояла у меня за спиной и временами (когда ей казалось, что карп вот-вот нападёт на неё) опасливо повизгивала, но не уходила. Ей интересно, она ещё ни разу не видела, как живую рыбу убивают.

Потом, пока я карпа потрошил, Ленка картошку чистила, это она умела делать. Кстати, картошка в будущем — ну просто загляденье. Крупная, красивая, почти без глазков и совсем без червоточин. Такую даже чистить в радость. Правда, она отчего-то очень быстро темнела на воздухе. Не успел ещё дочистить, глядь, а те картошины, что первыми были очищены, уже тёмные. Я так и не понял, в чём тут дело, у нас дома картошка настолько быстро не темнела. И ещё она у нас не такая красивая, да порой ещё и червями поеденная, здесь этого нет и в помине.

В общем, освоился я худо-бедно в XXI веке. И микроволновкой пользоваться научился, и диски в проигрывателе менять, и даже с компьютером немножко подружился. Теперь нарисованным драконом меня больше не напугаешь, да и такого конфуза, как в тот раз, со мной не случится, сам быстро закрыть смогу, если что, Ленку смущать не буду.

Ну, обо всём по порядку. Всё началось с того, что арестовали дядю Гришу. Это в понедельник случилось, пятого августа, прямо с самого утра. Кстати, начёт дат нужно пояснить. А то я и сам-то порой путаюсь, сейчас и вас запутаю. Значит так. За окном Ленкиной квартиры зима, 19 февраля 2013 года, вторник. Но когда я дожарю лук и запущу его в суп, то мы с Ленкой переоденемся, спустимся в подвал, и вернёмся в лето, в наш август 1940 года. Там сейчас тоже вторник, двадцатое число и недавно началась и продолжает набирать обороты первая в мире военная кампания, в которой будут участвовать только самолёты и силы ПВО. Первая кампания, которую Гитлер проиграет. Во всяком случае, должен проиграть.

Честно говоря, странно вот так знать всё наперёд. Странно и не всегда приятно. Но удержаться и не посмотреть, что же будет там, за поворотом, совершенно немыслимо. Я, по крайней мере, не могу удержаться. А вы бы смогли разве на моём месте? Как-то я сильно сомневаюсь в этом.

Так вот, я отвлёкся. Значит, арестовали дядю Гришу, председателя колхоза, где мы смородину собирали. Мы как раз позавтракали и к саду шли, как мимо нас в сторону правления пропылила по дороге милицейская машина. Мы, конечно, тогда не знали, что это за дядей Гришей. О том, что он арестован НКВД нам только вечером сказали, когда мы вернулись.

Ленка как услышала про этот арест, так сразу мне рожу и скорчила. Вслух ничего не сказала (вокруг ребят много было), но рожу скорчила очень многозначительную. Типа: «Я же про это говорила!». А мне и крыть нечем, так всё и есть. Мы с ней как раз накануне вечером вдвоём гулять к реке ходили и разговаривали об этом. Помню, я так удивился, когда Ленка спросила меня, сколько моих родственников или знакомых сидят в тюрьме или расстреляны, что едва в воду с обрыва не свалился. Сколько, сколько, ноль! У меня родственников-бандитов нет. А Ленка говорит, как же так, не может быть, ведь репрессии в стране. Она и термин вспомнила специальный — «ежовщина», где-то слышала такой.

Ну, что Ежов оказался предателем я знал, конечно. Хотя прекрасно помню, как года три назад нередко можно было увидеть висящие плакаты, где Ежов рядом с товарищем Сталиным изображён был. Хорошо, что его всё-таки разоблачили. Вообще, предателей и вредителей много, конечно, и бывает, они такие высокие должности занимают, что просто диву даёшься — да как этот вредитель пролезть-то туда смог? Бухарин, который на трибуне Мавзолея рядом с товарищем Сталиным стоял — предатель. Рыков, который на посту предсовнаркома сменил самого Ленина — предатель. Ужас. Но всё-таки предателей у нас гораздо меньше, чем думала Ленка.

В этом месте выяснилось, что Ленка, оказывается, считала, будто всех белогвардейцев, которые до конца гражданской войны дожили, наши или расстреляли или в лагеря отправили. Глупость какая. Это нам полстраны тогда пришлось бы в лагеря отправлять, а другой половиной страны эту первую половину охранять. Война-то гражданская у нас была! Сами с собой фактически воевали, десятки миллионов человек с обеих сторон.

Нет, случались, конечно, и массовые расстрелы. Война же, там люди звереют. Как будто белые или интервенты наших не расстреливали. Взять хотя бы ту же знаменитую историю о 26 Бакинских Комиссарах. Расстреляли их. Но это на войне, а она давно закончилась. У нас вон в квартире соседка есть, Анна Сергеевна, так она графиня бывшая. У неё муж в русско-японской погиб, а сына германцы убили на Империалистической. Её сын просто не дожил до революции, а то, наверное, тоже беляком бы стал. И ничего, никто Анну Сергеевну не притесняет, хоть она и из бывших. Живёт не хуже других. Или вот дядя Миша со второго этажа. Он у Деникина воевал, даже награды имеет. И все знают про это, и никто его расстреливать не собирается. Вместе с другими пенсионерами дядя Миша нередко во дворе у нас в лото играет. Да полно таких.

А Ленка… ох, ну и каша же у неё в голове была, как выяснилось. Её послушать, так мы тут все разговаривать должны только шёпотом, ходить только строем и исключительно на цыпочках, и три раза в день писать в НКВД доносы на окружающих. Мозги даже не думает включать, хоть бы подумала, кто эти доносы читать будет, если их в таком количестве строчить.

Правда, дядю Гришу арестовали, с этим не поспоришь. Может, не так уж и неправа Ленка? Действительно, разве может в стране быть столько предателей, да ещё и на таких ответственных должностях? Создатель Красной Армии Троцкий, Каменев, Ягода, Тухачевский, Якир. Это только те, кого я сразу вспомнил. Предатели — все? Все?!

В общем, Ленкины слова заставили меня задуматься. Конечно, в основном сказанное ей было полной чушью, но… Что-то в этом есть. Опять же, дядя Гриша, жалко его, он очень хорошо к нам всегда относился. В бане колхозной разрешил париться сколько угодно и дрова на баню выделял, сколько ни попросим. А после бани так здорово холодного кваску тяпнуть! Квас тоже дядя Гриша нам бесплатно давал. Да он и сам в бане попариться любил. Пару раз дядя Гриша даже с нами, с мальчишками, ходил в баню и мы его тогда вениками били берёзовыми.

И вот на следующий день после ареста дяди Гриши Ленка взяла меня с собой в 2013 год. Попытаться узнать, что там с нашим председателем стало дальше, а заодно показать мне культ личности и масштаб репрессий.

Показала. Для начала, мы с Ленкой оконфузились вдвоём. Она включила свой компьютер, а сама пошла на кухню приготовить нам чай, оставив меня одного в своей комнате. А я немножко уже пользоваться компьютером мог, видел, как Ленка это делает. Тем более она Вику свою всезнающую уже завела, там только вопрос нужно было задать. Что я тогда сделал и как у меня такое получилось, сказать не могу, не помню точно. По-моему, я как-то случайно ткнул в какую-то закладку. Но это я так, предполагаю только, точно не знаю, поскольку позже (когда Ленка ушла из дома) повторить такое не сумел. В общем, ткнул я куда-то, и на экране вдруг появилось сразу с полдюжины фотографий совершенно голых юношей.

Я так перепугался, что сейчас в комнату войдёт Ленка и всё это увидит, что со страха забыл, как изображение убирается. Это сейчас я понимаю, что достаточно было крестик в правом верхнем углу экрана нажать, а тогда про это забыл. Но я знал, что компьютер — это прибор, работающий на электричестве. Без электричества он работать не сможет. А у Ленки под столом была такая небольшая коробочка, в которую было воткнуто сразу пять (пять!!) эклектических шнуров. Я быстро нырнул под стол и на всякий случай повыдёргивал из коробочки все эти шнуры. Настолько-то я в технике разбираюсь, не такой уж я и питекантроп.

Компьютер без электричества работать не станет. Электричество я отключил. Компьютер выключился?

Не-а, нифига он не выключился. Вместо этого стоявшая на специальной полочке под столом и ранее не подававшая признаков жизни серая коробочка внезапно ожила и запищала мерзким писком, а зелёный огонёк на ней сменился красным.

И тут входит Ленка.

Я под столом пыль собираю, серая коробочка противно пищит мне прямо в ухо, на экране эти парни голые и Ленка стоит с двумя чашками в руках и стремительно краснеет щеками.

Мы тот случай с Ленкой по молчаливому обоюдному согласию вообще не обсуждали вслух. То есть совсем, абсолютно, будто и не было его. Я подмёл веником осколки Ленкиной красной чашки (моя зелёная не разбилась, хотя Ленка и её тоже уронила на пол, когда к компьютеру прыгнула), Ленка вытерла чайную лужу на полу, и мы рядом уселись у экрана, так ни слова и не сказав друг другу о происшествии. Забыли — и забыли. Всё.

Для начала, конечно, полезли искать информацию о дяде Грише, хоть Ленка и сомневалась, что о нём что-нибудь удастся найти. Вопреки её ожиданиям, дядю Гришу мы нашли, он оказался личностью довольно известной.

Н-да. Нашли. Это действительно он, там и фотография его была, хоть он и гораздо старше на ней, чем в 1940 году. Лучше бы не искали, честное слово. Автобиографию его нашли, почитали её. Впечатление — будто бы в вонючую сточную канаву ныряешь. Столько грязи, столько вони и лжи там! Оказывается, этот Гриша, по его собственным словам, был идейным противником советской власти и всю жизнь боролся с ней. А эта самая власть боролась с Гришей и всячески его, такого великого и гениального, угнетала.

Да ну, не хочу и говорить о нём. Войну он пересидел в лагере (причём статья у него была не политическая, а самая что ни на есть уголовная). В 46-м вышел, в 48-м опять сел и опять по уголовной статье (государственным бензином налево торговал, наверное, так с советской властью боролся). В 53-м досрочно освобождён. В 60-м очень удачно смылся в США. Удачно потому, что буквально через пару месяцев у нас на него новое дело завели, и опять связанное с хищениями государственной собственности. В 63-м оскандалился — был арестован уже американской полицией при ликвидации подпольного публичного дома, Гриша в числе клиентов был. Причём (держитесь крепче) «отдыхал» там Гриша в компании мальчика 12 лет. Когда я до этого места дочитал, то сразу вспомнил, как этот Гриша с нами в баню ходил и мне нехорошо стало. А ЗАЧЕМ он ходил с нами? Действительно ли именно париться или?..

Разумеется, про уголовные статьи Гриши, про публичный дом, про хронический алкоголизм (от которого он и подох в конце концов) мы не в его автобиографии прочитали, там ничего этого не было. В автобиографии Гриша — стойкий борец за демократию, необоснованно репрессированный советской властью. А по мне, так наша власть ещё очень мягко с ним поступила. Расстреляли бы сразу эту вонючку — и дело с концом. Так нет, возились с ним, перевоспитывали. А он как в Америку сбежал, так до самой смерти книжонки лживые и статьи антисоветские сочинял. О том, как у нас тут всё плохо и как всему миру будет лучше, если СССР уничтожить. Погань.

В общем, Гриша на невинную жертву политических репрессий не походил никак, с этим даже Ленка согласилась. А другие жертвы? Ленка говорила, что товарищ Сталин чуть ли не всю верхушку страны перестрелял и армию обезглавил. Полезли смотреть. Ну, честно говоря, действительно на первый взгляд похоже. XVII съезд ВКП(б) даже название такое получил: «съезд расстрелянных».

Ленка вся прямо-таки надулась от гордости. Как же, переспорила она меня. Я же всю ночь потом не спал после того случая. Ленка комнату свою на защёлку заперла изнутри, сама спать завалилась, а я всю ночь бродил по Интернету, пытался понять, как же так. Откуда у нас столько врагов народа взялось?

Честно говоря, у меня сложилось такое впечатление, что действительно немало было несправедливо осуждённых. Те же Каменев и Ягода, например. Не верю я, что они виноваты, вот не верю и всё! С другой стороны, Тухачевский с Якиром своё явно за дело получили, действительно ведь заговор был раскрыт. А вот с Блюхером всё не так просто, там какая-то мутная история. Опять же Ежов предателем оказался, тут я согласен. Так может, это он специально вредил так, оговаривая невиновных людей?

Словом, так ничего я окончательно и не выяснил той ночью. Устал только, как собака. А вернулись мы к нам в 40-й год в наше утро, и нужно было идти собирать смородину. И я там забился в особенно густые заросли и заснул случайно. Стыдно было, просто невероятно. Ребята работают, а я дрыхну в это время. Только вот поделать с собой я ничего не мог, засыпал прямо на ходу.

Вечером опять с Ленкой гулять ходили на реку вдвоём (ребята на нас уже косятся подозрительно, чего мы с ней вечно вдвоём таскаемся?). И не объяснишь ведь никому, что мы на самом деле о политике говорим, а не о том, о чём все вокруг про себя думают. С Ленкой же мы, в конце концов, к общему мнению пришли. Репрессии у нас были, но были они никак не массовыми и по большей части несправедливые приговоры были следствием вредительства настоящих врагов. С такой трактовкой и я, и она согласились.

А потом Ленка подумала-подумала, да и говорит, что, может, и не зря. Может, даже и при Ежове не всегда невиновных стреляли, а многих вполне было за что. У нас, говорит, в отношении высших чиновников никаких репрессий и близко нет. Максимум, что может быть, так это отправка на пенсию (персональную), более страшной кары для членов правительства в стране не существует.

Я тогда не очень понял, что она сказала, всё же о жизни в 2013 году я мало чего знал. Но через два дня она снова согласилась меня с собой взять. Вообще-то, я на улицу хочу у них выйти, там ведь гораздо интереснее, чем в квартире. Но на улицу мне нельзя по очень простой причине — мне одеть нечего. У них ведь зима там, в своей летней одежде я идти не могу, замёрзну. Одежда Ленкиного отца мне велика, одежду самой Ленки я и сам ни за что не надену (она ведь девчачья!), и притащить мою собственную зимнюю одежду не получается. Очень уж сильно моя одежда устарела, в толпе я в ней буду выглядеть таким же незаметным, как и конный крестоносец в доспехах и с копьём на пляже в Крыму.

Вот, мне зимняя одежда нужна образца XXI века. Где взять, спрашивается? Попросить у одноклассника? Ленка говорит, что не может, у неё нет настолько близко знакомых одноклассников. Остаётся единственный вариант — купить. Причём не обязательно нужна новая одежда, сойдёт и уже поношенная. Ленка говорит, что поношенная одежда у них тоже продаётся кое-где и стоит она действительно много дешевле новой, только вот у неё денег нет даже и на поношенную, а у родителей просить она не хочет. То сеть, нужны деньги.

Да, здесь, в 1940 году, денег у нас теперь много. Ленка нашла в 2013 году место, где торгуют старыми купюрами и монетами. И у неё там действительно выкупили новенькие рублёвые и трёхрублевые бумажки. Только вот денег за них дали всего ничего, они, оказывается, не слишком ценятся. Правда, Ленка там же, в том же месте, смогла купить аж шесть купюр достоинством в один червонец, они тоже дешёвые были. Червонцы, конечно, мятые и грязные, но это не важно. Они настоящие и теперь снова они деньги.

Но это в 1940 году мы разбогатели, а вот в 2013 денег у нас нет. Всё, что мы с Ленкой смогли придумать, так это купить в 1940 году почтовых марок и притащить их в 2013 год. Марки там тоже продать можно. Но мы это с ней придумали уже после того, как в колхоз приехали, а здесь почтовое отделение местное весьма убогое. С марками тут не очень, ведь нам нужны не просто марки, а красивые. Лучше всего, если со спецгашением, такие самые редкие. Пришлось ждать, пока в Ленинград вернёмся, там-то на главпочтамте всякие марки купить можно, а денег у нас теперь много, можем прямо наборами брать.

Так вот и получилось, что когда в следующий раз Ленка меня с собой взяла, я опять сутки безвылазно сидел в её комнате. Вернее, выходил днём, но только чтобы борщ сварить (вечером Ленкина мама полчаса восхищалась дочкой и нахваливала её!). Не просто так я сидел, конечно, по Интернету бродил, с будущим знакомился. И вот тогда я и понял, почему Ленка сказала, что наши репрессии, это, возможно, не так уж и страшно.

Мамочки, да как же они тут живут-то?! Кошмар какой-то. У нас дома как — вот тебе задание Родины — делай! Не можешь — сразу говори, почему и что нужно, чтобы сделать. Но если уж начал делать, так дай результат в положенный срок. И если результата вовремя нет, так никакие отговорки не помогут. Это либо саботаж, либо вредительство. Всё.

А тут как? Такое впечатление, что любое начатое дело будет либо недоделано (хотя деньги на него потратят сполна), либо сделано так, что лучше бы и не начинали. Кажется, воруют все, кто только может хоть что-то украсть. Я не говорю, что у нас не воруют. Воруют, конечно. Я не про тех воров, что в трамвае кошельки из корзинок старушек тащат. Нет, я про настоящих воров, что воруют целыми эшелонами. Вроде как гражданин Корейко. Только у нас Корейко прятался и лишний рубль потратить боялся, а в России 2013 года такие вот Корейко не прячутся ничуть. Причём все про это знают, все всё видят, и… ничего не делают. Потому что нельзя, потому что всё законно наворовано. Потому что законы такие. Но если законы входят в противоречие со здравым смыслом и человеческой справедливостью, то, может, что-то не так с законами? Или эти законы не работают? Почему товарищ Сталин не стеснялся сажать или стрелять своих наркомов, а местный Путин вконец проворовавшегося министра может только на пенсию отправить? Хотя чаще даже и на пенсию не отправляют, а просто «переводят на другую работу». Причём именно переводят, без каких-нибудь вредных последствий, а не так, как у нас Ежова перевели на водный транспорт.

Да ну, грустно всё. Не хочу я в этом 2013 году оставаться. Пусть тут и холодильник, и компьютер и бананы и клубника (зимой!!). Всё равно у нас лучше. Даже если в следующем году начнётся война. Даже если опять будет такая страшная Блокада, всё равно у нас лучше, лучше! Потому что я знаю, что у нас мы в конце концов победим. Даже если именно я до Победы не доживу, всё равно мы победим! И Гагарин (или кто другой, неважно) полетит в космос. Только вот они — это ведь всё равно мы, пусть и через много лет. Это не инопланетяне никакие. И как же они дошли-то до такой жизни? Вернее, как мы-то скатились в такую помойку? Может, это у нас тут что-то не совсем правильно, раз в итоге всё рухнуло?..

* * *

— …Чего ты сделал на той неделе? — возмущается Ленка.

— Отправил письмо товарищу Сталину.

— Как, опять?!

— Да, а что?

— Ненормальный. И что ты ему отправил? Постой, не говори, я сама угадаю. На самом деле вариантов всего три. Чертежи автомата Калашникова — раз, предложения по доработке танка Т-34 — два, секретный доклад Хрущёва на XX съезде — три. Что из этого?

— Ничего. Лен, ничего такого.

— А что?

— Да ничего, из будущего совсем ничего, честное слово. Это просто письмо, я его даже не отпечатал, а руками написал. Я и ручку твою гелевую, ну, которая с бабочками, доставал из портфеля. Она пишет похоже на чернила, почти не отличить.

— Постой, так ты что, у меня дома писал письмо Сталину?

— Угу. Просто я сайт нашёл, посвящённый товарищу Сталину, прочитал там всё и… Лен, я удержаться не смог. Это такой человек, такой человек! Он столько для страны сделал! «Культ личности». Бред какой. Да ему памятник из чистого золота поставить при жизни нужно. У нас со времён Гостомысла более достойного правителя не было. Пётр Великий и Иван Грозный — всего лишь жалкие подобия.

— То-то после него всё развалилось.

— Это одна из немногих ошибок товарища Сталина. Он не оставил преемника. Насколько мне удалось выяснить, товарищ Сталин своим преемником видел нашего товарища Жданова. Только тот первым умер, не повезло. А другого подготовить товарищ Сталин не успел или уже не смог, он же старенький и больной был к тому времени.

— И всё-таки, что ты написал-то?

— Ничего особенного. Обычное письмо. Уверен, ему сотни таких каждый день приходит. Ещё одно похожее письмо никто и не заметит. Там просто про то написано, как мы все его любим и как гордимся им.

— И всё?

— Ещё пожелание здоровья и долгих лет жизни. А больше ничего, клянусь. Про войну даже намёков малейших не делал.

— Ну ладно, коли так.

— Я и конверт у тебя с полочки взял нарочно без марки. Всё равно ваши марки у нас не действуют. А марку я тут купил, местную.

— Сань, ты что, конверт из будущего притащил?

— Да, а что? Лен, да у нас тут разные конверты бывают. Нередко вообще письма в самодельных конвертах шлют. Ещё один конверт, подумаешь важность какая. И рисунок на нём совсем ни о чём — цветочек жёлтый. В общем, никто не поймёт, что конверт из будущего. Да его и разглядывать-то не станут. Всего лишь ещё одно письмо, их же тысячи.

— Когда ты успел-то?

— Да в тот день, когда ты двойку по геометрии притащила, помнишь? Я тебя в магазин отправил, а сам в это время как раз письмо и писал.

— Ага. Да держи ты ровнее зонт, мне же за шиворот льёшь!

— Извини, я нечаянно.

— Надоел уже этот дождик, третий день подряд льёт.

— Так ведь Ленинград это, Леночка, не Анапа. Да всё, не плачь, пришли уже, открывай. Я за Вовкой один схожу в садик, ты дома сиди.

— Угу. Я тогда передник попробую ещё раз погладить.

— Не вздумай!! Пожар ещё устроишь, забыла, что в прошлый раз было?

— Сань, я умею теперь, я осторожно.

— Всё равно лучше не надо, дождись хоть меня.

— Как скажешь. Я тогда пол в комнате помою.

— Пол? Это можно. Пол помыть — это не страшно и не опасно.

Мы с Ленкой только что вернулись с главпочтамта, куда за марками ездили. Марок накупили там — целый альбом, почти три червонца на марки извели. Зато теперь в XXI веке Ленка всё это продаст, купит мне зимнюю одежду, и я смогу выйти в город.

Сейчас я заведу Ленку домой, переодену носки (а то мои уже мокрые) и пойду за Вовкой. А потом мы с Вовкой будем в новую игрушку играть. Называется «кубик Рубика». Я эту штуку случайно в нижнем ящике Ленкиного письменного стола нашёл. Ленка говорит — фигня полная, неинтересно. А вот и неправда! Очень интересно, вообще оторваться невозможно, если честно. Вовке тоже понравилось в неё играть. Так понравилось, что мы с ним чуть не подрались. Тогда Ленка сбегала (у неё уже вся ладонь левая в засохших царапинах, каждый раз царапает её) и быстро купила нам ещё один, они, говорит, у них на автобусной остановке в ларьке продаются, а стоят сущие копейки. Сама же Ленка читать, наверное, книжку какую будет. Ей у нас больше всего читать понравилось. Она говорит, что раньше и не понимала, как это здорово — читать бумажные книги. У неё самой дома бумажных книг очень мало. И те что есть, это в основном учебники или справочники какие. Художественных почти нет и практически всё, что Ленка прочитала в жизни из художественной литературы, она читала с экрана. Правда, у её прабабушки, бабы Веры, большая библиотека, но Ленка редко у неё бывает в гостях, ей два часа туда ехать — сначала на метро, потом на электричке. Или вместо кубика Рубика я с Вовкой могу ещё… Ой, что это?

Мы уже поднялись на наш третий этаж и видим, что в почтовом ящике что-то лежит. Бумажка какая-то. Не, не бумажка, это письмо. И кому же?

Открыли ящик, достали письмо и… ого, так это мне письмо. Мне! И это не просто письмо, а письмо из-за границы. На конверте две немецкие марки и куча штемпелей (на некоторых из них свастика). Письмо из Берлина. Лотар прислал письмо!..

Интерлюдия F

(а в это время в замке у шефа)

[31.08.1940, 18:02 (мск). Москва, Кремль]

Старший лейтенант Синельников спускался по лестнице служебного выхода. Суббота. Вот и окончилась ещё одна рабочая неделя. Завтра воскресенье, законный выходной день, который можно посвятить самому себе. Например, можно попытаться продолжить знакомство с Людочкой. Скажем, в парк её пригласить погулять или даже в кино. Выходной же!

Конечно, в Кремле и в воскресенье работа не прекращается, а у товарища Поскрёбышева, начальника Синельникова, кажется, выходных вовсе никогда не бывает. Но так кто такой Синельников, а кто Поскрёбышев! Разница колоссальная, товарищ Поскрёбышев по нескольку раз на дню с самим товарищем Сталиным разговаривает, а Синельников с Вождём вообще ни разу не говорил, хотя в коридорах старого здания Сената несколько раз и встречал случайно. Тогда люди Власика аккуратно блокировали вытягивавшегося в струнку старшего лейтенанта, а тому оставалось лишь провожать взглядом проходившего мимо товарища Сталина.

Но завтра — выходной. Завтра Синельников в Кремль не придёт, будет отдыхать. Он вообще демонстративно не следовал распространённой среди руководства страны привычке просиживать на работе по шестнадцать часов в сутки. Наоборот, Синельников любил повторять своим коллегам из аппарата Поскрёбышева, что всё нужно делать вовремя, а если вы что-то не успели сделать в рабочее время, значит, вы просто плохо работали в течение дня.

За такие его речи, а также за привычку всё делать строго по инструкции и по уставу, коллеги даже шутливо называли Синельникова «немцем». Впрочем, называли они его так совершенно без злобы и зависти, а товарищ Поскрёбышев ни разу даже полунамёком не упрекнул Синельникова в том, что застать того на рабочем месте не в рабочее время было практически невозможно. Да и в чём упрекать-то? Свою работу Синельников всегда выполнял аккуратно, точно и тщательно.

Старший лейтенант Синельников спускался по лестнице служебного выхода, но его не отпускало смутное ощущение какого-то беспокойства. Что-то не так, что-то он упустил. Что-то важное.

А что?

Форточку в кабинете он закрыл, дверь запер и опечатал личной печатью, недельный отчёт сдал, как положено. Тогда что?

Одним из достоинств Синельникова, за которое его высоко ценил товарищ Поскрёбышев, была феноменальная, прямо фотографическая память. Ему достаточно было один раз взглянуть на текст, чтобы потом, даже спустя довольно продолжительное время почти точно воспроизвести его по памяти. Это его умение в бытность обучения в училище не раз помогало ему легко сдавать экзамены и зачёты. И Синельников начал последовательно прокручивать в памяти недавние минуты. Итак, что он сделал перед выходом?

Снял с вешалки фуражку и надел её. Не то, раньше. Закрыл форточку. Не то. Потушил в пепельнице окурок. Не то. Закрыл и опечатал сейф. Не то. Аккуратно подровнял на своём столе стопку адресованных товарищу Сталину писем, доставленных сегодня уже в самом конце дня. Это работа на понедельник, сегодня их читать некогда. Всего писем около тридцати штук, все — от граждан СССР, первичным разбором зарубежной корреспонденции товарища Сталина Синельников не занимается.

Стоп.

Письма. А что в них не так? Кажется, всё как обычно. Обычные письма товарищу Сталину, их ежедневно приходят сотни. И всё-таки что-то в этих письмах было неправильно, что-то беспокоило Синельникова.

Старший лейтенант нерешительно остановился на лестнице, потоптался на месте, а затем уверенно развернулся и принялся подниматься обратно наверх. Пожалуй, сегодня он изменит своим принципам и немного задержится на работе, он понял, что его беспокоило.

Наверху стопки разномастных конвертов лежал длинный узкий белый конверт из превосходной бумаги. Синельников узнал почерк, которым был написан адрес на этом конверте. Совершенно точно, этот почерк на конверте он уже видел…

[31.08.1940, 18:07 (мск). Ленинград, лаборатория городской конторы Госбанка СССР]

— Разрешите, Борис Евгеньевич? — в приоткрытую дверь кабинета просовывается вихрастая голова паренька лет восемнадцати.

— Что у тебя там, Матюшкин? — хозяин кабинета прерывает чтение очередного отчёта и с недовольным видом смотрит на вихрастую голову.

— Вот, у меня тут не получается, — виноватым голосом говорит голова.

— Балбес ты потому что, Матюшкин. Балбес и разгильдяй. Учишь вас, учишь, а толку чуть. Только юбки одни на уме.

— Не только юбки.

— А к Ковалёвой в столовой сегодня кто клинья подбивал? Думаешь, я не заметил?

— Извините, я больше не буду.

— Ага, «не буду». Так я и поверил. Да не торчи ты в дверях, заходи, раз уж пришёл. И дверь прикрой за собой, а то сквозит. Говори, в чём дело.

— Вот, не получается у меня, не сходится. Никак не пойму, в чём дело.

— Что это такое?

— Акт об утилизации, обычное дело.

— И что не получается?

— Так, положено же перед утилизацией подлинность проверять, а у меня не получается. Я всё по инструкции делаю, честное слово.

— И что?

— Вот, посмотрите какой червонец странный.

— А что в нём странного? Обычная ветхая купюра. Утилизуй смело, такую рвань выдавать людям мы права не имеем.

— Борис Евгеньевич, это фальшивый червонец.

— Опять же, что ж с того? Бывает. Но тогда утилизовать нельзя, составляй акт, в милицию передадим, а дальше уж пусть у них голова болит.

— Но это настоящий червонец, не фальшивый.

— Погоди. Сам же только что сказал, что он фальшивый. Ты что, пьян что ли, Матюшкин?

— Никак нет, трезвый.

— А что ж ты меня тут путаешь? Так настоящий червонец, или фальшивый?

— Настоящий. Но фальшивый.

— Это как?

— Я проверил всё, всё! По всем признакам это настоящие деньги. Вот только…

— Что?

— Червонца с таким номером в СССР не выпускалось…

[31.08.1940, 18:17 (мск). Москва, Кремль, рабочий кабинет товарища Поскрёбышева]

Старший лейтенант Синельников попрощался и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Всё, теперь у него точно совесть чиста и он со спокойной душой может идти домой отдыхать. И так уже задержался на работе на семнадцать минут дольше положенного времени.

Александр Николаевич посмотрел на закрывшуюся дверь, а затем перевёл взгляд на белый конверт в своих руках. Синельникову с его памятью он, конечно, верил, но лучше всё-таки перепроверить.

Поднявшись во своего стула, Поскрёбышев открыл сейф и достал оттуда фотокопию другого конверта. Сам конверт находился сейчас у Меркулова, но фотокопию его Поскрёбышев себе на всякий случай приказал сделать. Вот она и пригодилась.

А действительно, очень похоже. Можно, конечно, провести графологическую экспертизу, но и без неё видно, что писал, видимо, один и тот же человек. Такие характерные завитушки на буквах «р» он делал. Опять же, и письмо пришло из Ленинграда, как и то, первое.

Немного подумав, Александр Николаевич очень аккуратно вскрыл конверт, достал оттуда сложенный листок белоснежной бумаги и прочёл его. Ничего любопытного текст не содержал, обычное письмо с восхищением товарищем Сталиным и пожеланием ему здоровья. Самое обычное письмо, таких приходят десятки каждый день. Да, письмо обычное, и если бы не почерк автора, то оно прямиком направилось бы в архив. Но почерк, какой почерк!

Ведь Поскрёбышев знал о задании, поставленным товарищем Сталиным органам. Знал, что и НКВД и НКГБ буквально носом землю роют, пытаясь найти отправителя первого письма. И тут вдруг такой подарок — этот таинственный отправитель присылает ещё одно письмо.

Да, нужно сообщить. Только вот кому? Александр Николаевич сел обратно на стул и задумчиво посмотрел на телефон перед собой. Кому же позвонить? Берии или Меркулову, кому? Впрочем, решал этот вопрос заведующий особым сектором ЦК недолго. После ареста в прошлом году жены отношения Поскрёбышева и Берии сложно было назвать дружественными, так как Александр Николаевич имел веские основания предполагать, что тот арест произведён НКВД при самом активном участии наркома.

Поскрёбышев дал указание найти Меркулова и соединить его с ним для передачи важной информации. А пока он ждал за своим столом звонка главы недавно созданного наркомата госбезопасности, то рассеянно вертел в пальцах загадочный конверт. И взгляд его зацепился за странную надпись на тыльной стороне конверта.

Крошечными голубенькими буковками там было отпечатано: «Издатцентр „Марка“. Россвязь. 2007.»…

Глава 16

— …науке это неизвестно, — Александр Степанович разводит руками, умолкает, удивлённо смотрит на прыснувшую в кулак Ленку и продолжает: — Круглова! Что тебя так рассмешило? Разве я сказал что-то смешное?

— Извините, Александр Степанович, — немного смущается Ленка. — Просто Вы мне сейчас одного персонажа напомнили, он тоже так про Марс говорил.

— Какого персонажа? Из какой-то книжки? И из какой же, разреши полюбопытствовать?

— Да Вы её не читали, это очень малоизвестная книжка.

— Да? Возможно. Но это насчёт Марса мы не вполне уверены, а вот на Венере жизнь есть практически наверняка, ведь эта планета, фактически, близнец нашей Земли. И весьма возможно, ребята, что там мы даже встретим собратьев по разуму! И вам, именно вам, сейчас сидящим за партами, лет через двадцать доведётся общаться с ними. Как знать, быть может сейчас передо мной сидит человек, который первым начнёт исследовать джунгли и океаны Утренней Звезды!

— Нет там никакой жизни, — едва слышно бубнит себе под нос Ленка.

— Круглова! Что ты опять бормочешь?

— Я говорю, — громче, на весь класс, повторяет Ленка, — я говорю, что на Венере жизни нет. Никакой, ни разумной, ни неразумной. Вообще никакой.

— С чего ты взяла? Что, по-твоему, нужно для зарождения жизни?

— Жидкая вода и источник энергии.

— Хм… Несколько прямолинейно, но, по сути, верно. Так на Венере это есть.

— Энергия есть, а вот с водой там тяжко. У них вся вода давно в космос испарилась.

— Как это? На Земле не испарилась, а на Венере испарилась?

— На Земле не так жарко. На Венере температура у поверхности градусов шестьсот и давление чудовищное. Жидкой воды быть не может, она вся выкипела, поднялась паром в верхние слои атмосферы, а оттуда её солнечным ветром в космос сдуло.

— Что это ещё за фантазии?

— И никакие не фантазии, так всё и есть.

— Круглова, ты… у меня нет слов просто. Глупости говоришь какие-то. И в любом случае, даже если на секунду предположить, что ты права, всё равно в самом ближайшем будущем нам наверняка предстоит контакт с высокоразвитым инопланетным разумом. Не сомневаюсь, в центре нашей галактики разумные существа давно уже построили справедливое и счастливое общество всеобщего братства. Разумеется, коммунистическое. И там, в центре…

— Чушь.

— Круглова!! Ты опять перебиваешь?! Что, я неправ разве?

— Конечно, неправы. В галактике кроме нас вообще жизни нет. Либо мы одни из первых.

— Это почему ещё?

— Земля уникальна.

— Поясни.

— Пожалуйста, — Ленка встаёт из-за парты и продолжает. — Во-первых, в центре галактики жизни вовсе быть не может, там слишком много звёзд, слишком высокая радиация. Зарождение жизни возможно лишь на окраине. Во-вторых, параметры планеты должны находиться в очень узком диапазоне как по удалённости от звезды, так и по массе. У слишком больших планет, типа Юпитера, вообще отсутствует такое понятие, как «поверхность», там атмосфера плавно переходит в ядро. А слишком маленькая планета атмосферу удержать не сможет. И температура. Температура на поверхности должна быть такой, чтобы вода оставалась жидкой в течение хотя бы пары миллиардов лет. Плюс сама звезда подходит далеко не любая, у звезды эти же самые пару миллиардов лет светимость не должна сильно меняться. Кроме того, у нас Луна есть, что очень важно.

— Господи. Круглова, Луна-то тут при чём?

— Во-первых, приливы и отливы, она нам океаны взбалтывает. Во-вторых, это ещё и щит метеоритный, Луна нас защищает.

— ?

— Да от метеоритов защищает! В системе из двух тел сравнимой массы метеорит с большей вероятностью поразит менее массивное тело. Вот Луна и ловит большинство метеоритов, которые иначе могли бы на Землю упасть и привести к глобальной катастрофе. А такой большой спутник, как Луна у такой маленькой планеты, как Земля, явление неординарное. Это нам повезло с Луной. Когда протопланета Тейя в доисторические времена столкнулась с Протоземлёй, Земля не раскололась, а поймала остатки Тейи, из которых Луна и получилась. А на Земле тогда это столкновение спровоцировало начало континентального дрейфа, продолжающегося и по сей день…

С совершенно очумевшим видом Александр Степанович плюхнулся на свой стул и безумным взором уставился на Ленку, которая, не замечая того, продолжала вещать про эволюцию звёзд, про Большой Взрыв, про тёмное вещество, про расширение Вселенной. Чёрт. Кажется, она несколько увлеклась. У нас тут, вообще-то, ещё ни одного ядерного реактора не построили, а она рассказывает, как изменится светимость Солнца, когда весь водород выгорит и начнётся синтез углерода.

Ага, это в школе мы, точно. Учебный год же начался и я с Ленкой в школу пошёл. Она теперь уже совсем официально наша, местная. У Ленки и метрика настоящая есть, не может ведь человек совсем без документов жить. Так что её Кругловой Еленой записали, а день рождения у неё как и у меня сделали, двадцатого ноября. Вроде как мы с ней близнецы. Ну, а раз она живёт тут, то и в школу ходить должна, как все. Мамка ей форму сшила школьную и пошла Леночка, как миленькая, со второго сентября учиться. А то! Двумя жизнями живёт, вот ей и учиться в двух школах сразу приходится. И как у неё не путается в голове-то всё?

Не, сегодня — это она не запуталась, это она специально. Хотя, конечно, про строение атомного ядра рассказывать, это, пожалуй, чересчур. Этого у нас, кажется, ещё и академики не знают пока. А Александр Степанович-то… ой, мама! Сидел-сидел, а потом как схватил журнал наш классный, раскрыл его где-то посередине, наугад, да и принялся что-то за Ленкой прямо на полях журнала записывать карандашом. Ой, что будет!

Главное, я и остановить-то Ленку не могу, она увлеклась, к доске вышла и начала рисовать на ней мелом какие-то точки и кривули, которые обозвала «главной последовательностью». Ну, Михайлова, ну удружила! Зараза.

Ой! Я ручку свою на пол уронил, сейчас подниму. Чёрт, перо погнулось, неудачно упала, придётся заменить. Где-то у меня запасное было. Ага, вот.

Как же мне остановить-то Ленку? Ненормальная. О чём она говорит сейчас, я уже даже и не понимаю. Какой-то «горизонт событий», «белые дыры». Брр… Что это значит-то?

А всё почему? Это всё Варька Михайлова виновата, она физику не выучила сегодня. Ещё сказки рассказывала, что вчера, мол, в подвале убиралась, к зиме его готовила, вот и не успела. Угу, сказочница. Будто я не видел в окошко, как она в классы с девчонками прыгала во дворе дотемна. И ведь специально так говорила, чтобы Ленка услышала её. Знает, что у Ленки язык подвешен здорово, она кого хочешь заболтает, вот Михайлова и вроде как намекает ей: «помоги». Ленка же и поверила этой врушке, говорит: «Не дрейфь, подруга, я сейчас Степаныча так загружу, что он зависнет у меня». Правда, такой фразы Варька не поняла и, похоже, сама от неё зависла, но Ленку не смутило это ни разу. Она на переменке в подвал школьный сбегала, там нет пока никого, ведь сентябрь на дворе, кочегарка ещё не работает, и так тепло. Вернулась оттуда вся такая довольная-довольная. Мне ещё велела в начале урока спросить Степаныча, есть ли, по его мнению, на Марсе жизнь. Я и спросил, мне не трудно.

Физик же наш, Александр Степанович, человек увлекающийся больно. Не раз бывало, что ведёт-ведёт он урок, а потом как-то незаметно сползает куда-то в сторону и начинает рассказывать что-то, совсем к уроку отношения не имеющее, причём даже не обязательно по физике. Он нам и про Спартака рассказывал, и про пустыню Гоби, и про повадки бегемотов. Он много чего знает и заболтать его довольно легко, чем Ленка и воспользовалась сегодня. Во, вообще в какие-то дебри полезла. Интересно, она сама-то хоть понимает, о чём говорит, или тупо повторяет заученный текст из Вики? Ароматы кварков какие-то. Понятия не имею, что это за звери и чем они пахнут.

А Александр Степанович-то! Ой-ё! Страницу в журнале исписал уже всю, перелистнул и дальше за Ленкой всё лихорадочно записывает уже на следующей странице. Любопытно, что он про Ленку подумал? Что она с ума сошла? Что у неё рецидив? Ведь знает же прекрасно, что Ленка память потеряла, так откуда все эти знания? И зачем тогда нужно бред сумасшедшего записывать?

Фух, ну наконец-то звонок! Ленка заткнулась на полуслове, едва начав рассказывать о том, что на самом деле мы живём в 11-мерном пространстве, просто семь измерений у него свернуты, и мы их не замечаем. По-моему, чушь собачья.

Так, звонок был, но Александр Степанович этого, похоже, даже и не заметил. Всё так же быстро-быстро пишет что-то. Мне плохо видно отсюда, но, кажется, он на странице литературы пишет сейчас. Ох, Алевтина даст ему потом по голове! Он же журнал испортил!

Ну, раз учитель не замечает ничего вокруг и команды расходиться не даёт, класс и сам потихоньку разбредаться начал, звонок ведь был. Я тоже собрал портфель, помог Ленке собрать свой и мы с ней вышли в коридор, вслед за ребятами, оставив физика записывать гениальные озарения Ленки и собственные комментарии к ним.

Ненормальная. Хорошо, это последний урок сегодня был. По дороге к дому я всё время пилил бестолковую сестру. Зачем так-то? Не могла попроще найти чего, что ли? Устройство муравейника бы рассказала или историю пиратства в Карибском море. Степаыча заболтать и этим можно было, не рассказывая о том, что полярные шапки на Марсе из замёрзшей углекислоты состоят.

Ладно, как говорит Ленка, «проехали», чего уж теперь. Надеюсь, это всё на болезнь спишут. Память потеряла — так мало ли, что там в голове у неё сдвинулось.

Вот, пришли мы, значит, домой, переоделись, пообедали грибным супом и грибами жареными. Чёрт, надоели эти грибы уже, и зачем мы набрали их столько? Это два дня назад с ребятами в лес ходили, вот и насобирали. Насилу допёрли, кстати. И у меня и у Ленки корзины битком набиты, мы даже уминали в них эти опята несчастные, чтобы влезло побольше. А как в корзины больше не впихивалось, так я ещё и рубашку снял свою, мы и рубашку набрали. Это от жадности всё. Пёрли домой, пыхтели, мучились, а потом ещё до ночи все эти опята перебирали и мыли. Теперь есть их приходится, не выбрасывать же. Нафига мы столько их набрали?

А как пообедали да тарелки помыли за собой (чёрт, неудобно как, воду греть на плите приходится, чтобы посуду помыть), так и пошли. Куда пошли? Туда, ясное дело. В будущее. Сегодня великий день, свершилось! Сейчас Ленка меня на улицу выведет, обещала твёрдо. Ой, чего-то страшно мне даже немного.

Поднялись мы на наш двенадцатый этаж, Ленка дверь в квартиру открыла ключом, я уж хотел к ней в комнату пройти, как обычно, но она останавливает меня, за рукав хватает:

— Погоди, Сань, — говорит.

— Чего? — не понял я.

— Ты это, не смейся только, хорошо?

— Над чем?

— Понимаешь, тот сайт, ну ты мне показывал, я почитала.

— И чего? Разве неправда написана?

— Правда. И я ещё сама потом поискала, ещё больше нашла.

— И что?

— Я не права была, Сань. Дура я была набитая, всяким козлам верила. А ведь всё не так было, совсем не так, теперь я знаю. Столько вранья придумали, ужас! Но правда… правда всё равно всплывёт, нужно лишь искать её, правду.

— Так что случилось-то?

— Увидишь. Только не смейся, Сань, это не смешно совсем.

С этими словами Ленка рукав моей рубашки отпустила и кивнула в сторону своей комнаты. Донельзя заинтригованный, я сделал несколько шагов, прошёл в дверной проём и в изумлении остановился.

У Ленки над кроватью картина висела, там такая избушка заснеженная была нарисована, ёлки, зайчики какие-то, забор покосившийся. В смысле, раньше картина висела, теперь её не было. От картины только рамка и осталась, рамку я узнал. Нарисованный же домик Ленка из рамки вытащила и куда-то дела, а вместо него…

В резной деревянной рамке, за чистым стеклом на стене над Ленкиной кроватью висел парадный, с двумя звёздами Героя на груди и с маршальскими погонами на плечах цветной портрет товарища Сталина…

Интерлюдия V

— Хай, подруга! — рядом со Светиным столиком останавливается девчонка в мини юбке лет так четырнадцати. В руках она держит два запотевших стеклянных бокала, края которых украшены дольками апельсина, смотрит на Свету, улыбается и говорит: — Это ты, что ли, Светулик?

— Ммм… Наверное, я. Только я не Светулик, а Света.

— Да ну. Света — отстойное имя. Совковое какое-то. Уж лучше Светулик, не так позорно.

— А ты кто?

— Меня Виолеттой зовут. Занира попросила присмотреть сегодня за тобой и поучить тебя всему, а то ты тут новенькая. Держи.

— Что это?

— «Голубая лагуна». Настоящая, не подделка.

— А что это такое?

— Ты что, из деревни, что ли? Коктейль это, тундра. Пей, давай.

— Коктейль? — Света из любопытства втянула в себя через трубочку капельку содержимого бокала. — Бхе! Бхе!! БХЕ!! Что это?! Блин, что за дрянь?!

— Ты чё, Светулик? Лагуны никогда не пробовала?

— Не пробовала. И больше не хочу.

— Ну и дура. А мне нравится. И не крепкий совсем, градусов десять, не больше, сразу не поедешь с него.

— Десять градусов? Градусов?! Эта дрянь что, ещё и с алкоголем?

— Естественно. А тут всё с алкоголем. Без алкоголя разве что вода в туалете.

— И вы пьёте это? Вы же дети!

— Скажешь тоже, дети. Мне скоро четырнадцать, а у нас тут и восьмилетки уже вовсю вискач чистый фигачат.

— Вискач? Виски, что ли?

— Ну да. Не, ты и впрямь как тундра. Откуда ты такая взялась, чудо? Где тебя Занира подобрала?

— Где надо, там и подобрала.

— Ладно, мне пофигу. Давай, допивай и пошли потанцуем.

— С кем?

— Со мной. Я и ты.

— В смысле?

— В прямом. Танцы же. Гляди, мальчишки уже вышли некоторые.

Обернувшись, Света и впрямь увидела, как танцуют три пары мальчишек. Именно так. Три пары. Мальчишек. То есть мальчик плюс мальчик. Танцуют, обняв друг друга за плечи и за талию. А вот к ним и пара девчонок присоединилась, но они тоже танцуют друг с другом, на мальчишек ноль внимания, фунт презрения. И тут ещё в сумраке зала начала негромко играть музыка:

Тренти-бренти-тренти-та!

Это кто ж такой,

Весь от носа до хвоста

Очень голубой?!

Инкубаторским ребёнком Света не была, она вращалась в обществе сверстников и многое понимала. Знала она, и что означает слово «голубой». Не «голубой океан», скажем, а просто «голубой». Когда это слово не прилагательное, а существительное. Только вот раньше с истинными «голубыми» сталкиваться ей пока не приходилось. Ну, или они искусно маскировались. Здесь же местные «голубые» маскироваться даже и не пытались. Вон, одна пара мальчишек уже целуется взасос. И всё нормально, никто и вида не показывает, что это неправильно. Более того, танцевавшая рядом с ними пара девчонок замедлила темп и… тоже начала целоваться.

Свете так неприятно было смотреть на эту картину, что она машинально взяла со стола бокал и отхлебнула от него хороший глоток, прямо через край, не через трубочку. Прокашлявшись, Света смогла точнее оценить окружавшую её обстановку.

Голубое ухо,

Голубое брюхо,

Голубой чубчик!

Как дела, голубчик?!

Голубой! Голубой!

Не хотим играть с тобой!

Блин. Ведь такая хорошая, добрая песенка. И они так испохабили, извратили её. Свете ужасно, просто до слёз стало обидно за чудесную песенку из старого советского мультфильма. Автор ведь совсем не это имел в виду, когда сочинял её! Совсем не это!! А они… Так… гадко и мерзко.

Это новая Светина «мама» Занира привезла сегодня сюда Свету. Сюда — это в молодёжный ночной клуб. Отдохнуть и развеяться. Хотя от каких таких трудов Свете нужно было отдыхать — непонятно. Она и так спала целыми днями, больше ей делать нечего было. У неё даже книжек не было никаких, кроме дурацких журналов-каталогов косметики. На отличной бумаге, с великолепными фотографиями и количеством поясняющего текста, рассчитанным на интеллект среднего трилобита.

Не бывало до сих пор

Голубых собак.

Ты позоришь целый двор,

Ты — бесспорный брак!

Тут Света поняла, отчего ребята в этом «клубе» так странно распределились. В правой стороне зала оказались одни мальчишки, а в левой — только девчонки. Сначала Света думала, что ребята позже перемешаются, но теперь ей стало ясно, что перемешиваться никто и не собирается. Всем вполне хватало своей половины зала.

Ну, и с Занирой Свете тоже всё стало кристально ясно. А то она всё думала, зачем это всё ей? Ведь Занира предоставила в полное распоряжение Светы две огромные комнаты, напичканные электроникой. Правда, компьютер (очень мощный компьютер, ему впору корпоративным сервером работать, а не игрушки простенькие запускать) к Интернету подключен не был. Вероятно, Занира всё ещё опасалась того, что Света как-то попытается выйти на связь с внешним миром и попросить помощи.

Кстати, Света так бы и сделала. Хоть бы вот на официальный сайт ФСБ залезла, да там в открытом форуме на весь мир и заорала бы, что её похитили. После такого, наверное, какие-то меры ФСБ и приняла бы, ибо неизвестно, сколько человек этот крик о помощи прочесть успели.

Неужели из-за масти

Мне не будет в жизни счастья?

Я обижен злой судьбой…

Ах, зачем я голубой?

Только вот не было у Светы сейчас Интернета, не было. Некуда ей жаловаться было. Телефона у неё тоже не было. Ничего не было.

Света попыталась сбежать непосредственно из этого клуба, куда её привезли, но ничего у неё не вышло. Охрана на выходе не выпустила её наружу. Вот уже вторую неделю Света живёт у Заниры. Та, кстати, вовсе не настаивала на том, чтобы Света называла её мамой, наоборот, просила Свету называть себя именно Занирой и быть с ней на «ты». Только Света вообще никак не называла свою новую «маму», да и ни с кем ни о чём не разговаривала.

Обращались со Светой, стоит признать, хорошо. Никто её не обижал, кормили очень вкусно, в любое время суток и в любых количествах, делать Свете вовсе ничего не нужно было, только спать и есть. Обо всём заботились горничные и кухарка.

Для чего Свету вырвали из родного дома, разлучили с мамой и бабушкой и посадили в эту золотую клетку, девочка не понимала. У Светы было всё, о чём можно было только мечтать и даже кое-что сверх того. Так, у неё в комнате даже собственный встроенный в стену бар был, наполненный различными и явно весьма недешёвыми алкогольными напитками (безалкогольных там не было). Причём Света была абсолютно уверена в том, что если бы она открыла бутылку коньяка и нажралась до состояния овоща, Занира и слова бы против не сказала. Быть может, именно этого от неё и ждали?

Правда, кое-какие смутные догадки, зачем она нужна Занире, у Светы были. Очень уж странные взгляды «мамы» не раз ловила на себе Света. Опять же, эти её постоянные вроде бы как случайные прикосновения к Свете. А сегодня вот она привезла Свету «развлекаться и отдыхать» в такое, мягко говоря, странное место. Если же говорить не мягко, а своими словами вещи называть, то место это ничего, кроме гадливости, у Светы не вызывало

Отыскать хочу я друга,

Hо пока одну лишь ругань

Слышу всюду за собой…

Ах, зачем я голубой?

Сидящая рядом со Светой девочка Виолетта, от танца с которой Свете с трудом удалось отвертеться, всё время прихлёбывая коктейли, рассказывала Свете истории одну пошлее другой. Коктейли эти постоянно разносили на подносах и бесплатно раздавали всем желающим официантки (в «мужской», а вернее, в «голубой» части зала — официанты).

А Виолетта, тем временем, достала из пачки очередную длинную и тонкую сигарету, закурила, и, хихикая, стала рассказывать Свете невероятно смешную (по её мнению) историю о том, как какой-то Ромчик изменил Аслану-младшему с Рашидом, но Аслан узнал об этом и приказал Ромчика кастрировать, а затем отправить в детский дом. Очень смешная история.

Света не знала, куда девать, как спасти свои уши и глаза от всей той грязи и гадости, что окружали её. К тому же, ей очень неприятен был дым от сигарет Виолетты, которые та курила одну за другой. Когда же Виолетта, закончив очередную историю, пьяно икнула и непринуждённо положила руку Свете на бедро, та не выдержала, быстро вскочила на ноги и скрылась в туалете, где её немедленно вырвало.

Как же мерзко тут! На фоне всей этой дряни, Света ничуть, ну ни капельки не удивилась, когда в туалете заметила в урне полдюжины использованных одноразовых шприцов. Собственно, она наоборот, удивилась бы, не найдя в таком месте шприцов. Они, как бы, были здесь вполне уместной и естественной деталью пейзажа.

Девочка провела в туалете минут двадцать, напилась воды из-под крана, её ещё раз вырвало, опять напилась воды. Выйдя в зал, Света застала такую картину: с десяток парней, одетых лишь в носки и туфли, с пьяным ржанием играли в салочки в «голубой» части зала. М-м-мерзость. А с потолка эта песня опостылевшая:

Что еще для счастья надо?

Если друг надежный рядом.

Если всеми ты любим,

Быть неплохо голубым!

Виолетта куда-то ушла, чему Света несказанно обрадовалась. Немного побродив в полумраке по «розовой» части зала среди полуобнажённых (а иногда даже и не «полу», а совсем) девчачьих тел, Света заметила стоявшую возле выхода Заниру. На этот раз Света восприняла её появление почти с радостью. Наконец-то она может покинуть этот вертеп!

Только вот в машине, сидя рядом с Занирой, Света поняла, что радовалась она рановато. Пока Света «веселилась» в клубе, Занира тоже явно времени зря не теряла. В машину она погрузилась уже изрядно пьяной и, судя по всему, решила, что Света вполне созрела и пора переходить к решительным действиям.

То, что затем сделала Света, далось ей с огромным трудом. Всё-таки очень непросто вот так вот, находясь в здравом уме и ясной памяти, заставить себя помочиться прямо в машине и в присутствии других людей. Но альтернатива этому Свете нравилась ещё меньше, так что она притворилась смертельно пьяной и сделала под собой на сиденье лужу. Манёвр удался. Занира немедленно вытащила руку из-под Светиной юбки, брезгливо спихнула Свету на пол, а сама отодвинулась к окну.

Конечно, Света понимала, что передышку получила временную, что Занира всё равно сделает с ней то, ради чего, как поняла теперь Света, её и украли из дома. А ещё Света поняла, что добром её не выпустят ни за что и никогда. Надо бежать. Любой ценой бежать…

Глава 17

— …даже до Вологды не доехала, так жаль. Лучше бы мы в городе остались, честное слово. Но нельзя, приказ был эвакуироваться, а там уж растаяло всё. Вообще страшно было ехать очень. Представляешь, льда вовсе не видно, машина прямо по воде идёт, там надо льдом воды чуть не с полметра было талой. Вот, так по воде и ехали, мы же одним из последних караванов эвакуировались, это не то двадцатого, не то двадцать второго апреля было, всё уже растаяло. Через пару дней после этого дорогу и вовсе закрыли, лёд раскололся, но мы проскочить успели. Мама вот только…

— Бабуль, не плач, — Ленка успокаивающе поглаживает по морщинистой руке сидящую на стуле возле стола седую старушку.

— Я не плачу, Леночка, не плачу, — сквозь слёзы улыбается старушка, промакивая себе уголки глаз носовым платком. — Она ведь всех троих нас вытащила, мамочка наша. Машины к самому берегу подойти не могли, там совсем лёд слабый был. Настилы какие-то из досок бойцы строили, но сколько они строить-то их будут? А нам что, так и сидеть в кузове, ждать? Вот и скомандовал старший выгружаться прямо на лёд и идти к берегу пешком. А холодно, апрель месяц, да ветер ещё с Ладоги жгучий такой, а идти-то метров сто, да всё по воде ледяной. Мы с Галкой-то покойницей в кузове остались, а мама Лизоньку понесла. Так-то ей по колено воды было, только вот в яму что ли или в трещину какую провалилась она. Лизоньку-то не намочила, она её сразу вверх подняла на руках, а сама вот по грудь провалилась в воду. Люди, конечно, подскочили, помогли выбраться, но одежда-то мокрая вся уже. Ты что не кушаешь, Сашенька?

— Да нет, я кушаю, кушаю, — успокаиваю я старушку. — Очень вкусное варенье, Вероника Степановна, спасибо.

— Я сама его варила осенью. Это уже в эвакуации, на Алтае меня бабушка одна научила такое варить, ох и мастерица она была варенья да соленья всякие готовить!

— Моя мама тоже варенье вкусное варит, но у Вас вкуснее.

— Кушай на здоровье. Лен, поухаживай за гостем, что сидишь?

— Да нет, я сам, Вы не беспокойтесь.

— Накладывай ещё себе, Сашенька, варенья много. Вот. А как Лизоньку-то до берега донесла, мама за мной вернулась, я слабая тогда совсем была от голода, еле ходила. Мама меня на закорках несла. А потом ещё и за Галочкой сходила, и её вынесла. Галка говорила, что сама может дойти, она уже большая, ей четырнадцать, но мама не разрешила ей самой идти по воде, вынесла и её. И всё это в мокрой одежде, да на ветру. Вот.

— Надо переодеться сразу было в сухое.

— А у нас не во что переодеваться было, вещей совсем мало взяли, только Лизоньке, да мне, да бельё, да документы, да фотографий с десяток, на память — вот и все вещи наши. Маме и переодеться не во что. Там палатка медицинская на берегу стояла, мама зашла в неё, разделась, отжала всё как следует, да обратно мокрое и надела. Вот. А на другой день жар у неё поднялся, так и сгорела в три дня.

— Что ж к врачу-то не обратились?

— Да какие там врачи, милый! Эшелон ползёт еле-еле, постоянно замирает на каких-то полустанках, в вагоне щели вот-такущие, оттуда ветер, а у нас даже одеяла не было маму накрыть. Галка ей своё пальто отдала, сама в одном платье тонком осталась, но не помогло это. Из лекарств-то у нас хорошо, если кипяток был, да и кипяток нечасто достать удавалось. Как остановимся где на станции, так я с мамой оставалась, а Галка бежит кипяток искать. Она моё пальто надевала, хоть и мало оно ей было, а всё одно лучше, чем просто в платье одном. Однажды чуть не отстала от эшелона. Ушла, а тут мы тронулись, да и поехали. Я уж думала всё, потерялась сестра старшая. Ан, нет, на следующем полустанке прибежала к нам. Оказывается, в последнем вагоне ехала, едва-едва вскочить в него успела. Вот. А потом мама умерла, не довезли мы её.

Старушка опять заплакала, Ленка обнимает её, успокаивает, а я не знаю, что и делать мне. Сижу, бестолково чайной ложкой воду в стакане перемешиваю. А что тут сказать? Нечего мне сказать.

— На очередной остановке выгрузили мы тело мамино из вагона, и поехали уже дальше втроём. Не хоронили, эшелон ждать не будет, местные жители потом похоронят. Да там часто таких вот покойников на остановках сгружали, почти на каждой остановке. Вроде, вырвались люди, спаслись, да видишь, не все доезжали. И мама наша не доехала.

— А как же… баба Лиза-то?

— Да вот так! Остались мы с Галкой, две девчонки-соплюшки, да младенец при нас. Я же ещё и ходила плохо, у меня дистрофия была. Мама ведь Лизоньку кормила, я вот потому ей часть пайки своей отдавала, маме хорошо кушать нужно было. Ну, а мне… уж чего оставалось. Галка-то покрепче была, она ещё с осени рабочий паёк получала, а у меня сперва детский был, а потом иждивенческий, как двенадцать в феврале стукнуло.

— Рабочий? Бабуль, да откуда рабочий-то паёк?

— Эх, Лен, а кто, как ты думаешь, в Ленинграде работал на заводах, как война началась? Мужики-то всё больше на фронт. Нет, не все, конечно, самые пожилые да опытные остались, а вот молодёжь почти вся ушла, разве что больные были какие. Вот. А работать-то нужно всё равно. Так и пошли на заводы женщины да ребята. И Галка, сестра моя, тоже работать стала в октябре.

— Она разве умела?

— Не умела. А всё одно пошла. Я, помню, на завод к ней ходила раза два. Первый раз пришла, долго найти не могла её в цеху. Хорошо, парень подсказал какой-то. Вон она, говорит, у стены. Подхожу — и верно, Галка стоит возле станка. А она хоть и шустрая была, но мелкая, невысокая, неудобно ей. Так что придумала-то? Ящичек какой-то притащила откуда-то, на него забралась, и вот так, стоя на ящике, работала. Иначе не доставала. Она там корпуса мин миномётных вытачивала, это помню. Вот. А ещё помню, на стене рядом с её станком плакатик такой висел. Маленький совсем, самодельный. Так там написано было, не напечатано, а именно написано руками: «Не уйду, пока не выполню норму!». И ведь не уходила, так и было всё. Порой, по три-четыре дня домой ночевать не возвращалась, ночью спала в цеху где-то. А ещё Галка рассказывала мне, что как на заводе электричество отключили в декабре, так она ещё с двумя девчонками станок вручную вращала, а дядя Миша, рабочий такой у них там был старенький и опытный, так он на том станке всё равно работать продолжал. Даже без электричества, в неотапливаемом цеху! Вот…

Да. Так и оказался я в будущем. Впервые общаюсь с кем-то оттуда, кроме Ленки. Она меня в гости к своей прабабушке привезла, к бабе Вере. Мы долго ехали, сначала на метро, потом на электричке. В метро народу — жуть! Куда там берлинскому метро, даже близко ничего похожего на московское нет. Хотя. Это у меня о берлинском метро 1940 года воспоминания. Наверное, в 2013 году там такая же давка. Ленка же сказала, что это и не давка совсем, мы не в час-пик едем. Вот часов в шесть вечера там действительно беда.

Мы пока в метро были, я Ленку всё время за руку держал, потеряться боялся. Но когда уже поднимались наверх на эскалаторе подумал, что, может, это я зря делал. Там перед нами парень с девчонкой шли, на пару лет нас старше, так они тоже за руки держались. А как на эскалатор встали, немедленно целоваться начали. Ага, вот прямо при всех, на виду, обнялись и принялись целоваться. А я не знаю, что мне и делать-то, стою столбом. Думаю, а вдруг тут так принято? Вдруг Ленка сейчас целоваться полезет? Она-то ведь местная! Не то, чтобы мне это неприятно было бы, даже совсем наоборот, только вот как на такое реагировать и что делать дальше не имею ни малейшего представления. Оконфузиться боялся. К счастью, целоваться Ленка ко мне не полезла.

Ну, потом на поезде ехали (на электрическом!) ещё часа полтора, от станции пешком шли минут десять, и оказались в гостях у бабы Веры. Она старенькая совсем уже, ходит с трудом. Кстати, практически моя ровесница, да-да! Она всего-то на три месяца меня моложе. Так вот и получилось, что я из 1940 года сюда с Ленкиной помощью проник, а её прабабушка своим ходом добралась. Причём, что интересно, до войны баба Вера тоже в Ленинграде жила и зиму 41/42 годов, самое тяжёлое время, провела в городе!

Жила баба Вера в небольшом трёхэтажном домике, у неё на первом этаже квартирка однокомнатная была. Мы с Ленкой с ночёвкой приехали в гости, переночуем — а утром, в воскресенье, вернёмся в Москву. Жила баба Вера одна, муж у неё умер давно уже. Для Ленки тут раскладушка была (она и раньше в гости с ночёвкой приезжала), а мне на полу постелить обещали.

Ещё я по хозяйству бабе Вере помог, а то живёт старушка одна, без мужчины в доме. Кто всё чинить-то будет? Для начала я поменял три перегоревшие электрические лампочки по всему дому. Но это так, для разгона. Потом наладил слегка подтекавший бачок в туалете. (Чёрт, ну кто так делает, всё на соплях же!) Затем разобрал капающий кран в ванной и стал его изучать. Очень простая и интересная конструкция. Пакля вообще не используется, то есть совсем! Всё на кольцах резиновых. Просто, красиво, эффективно, легко и быстро чинится и собирается обратно. А ещё непрочно. Я же говорил, всё на соплях, ну кто так делает?!

Вентили в туалете мы перекрыли быстро, так что на пол успело натечь совсем немного, даже меньше, чем полведра. Я остался убирать лужу с пола, а Ленка, буркнув «питекантроп разбушевался», побежала в хозяйственный магазин за новым краном. Заодно и ключ гаечный новый купит, я ей обломки старого отдал, чтобы не перепутала ничего. Ключ тоже оказался очень непрочным. Либо по нему просто не нужно было стучать молотком.

Пока Ленки не было, я спросил, что ещё надо починить. Баба Вера немного помялась, но всё же дала мне шанс исправиться (добрая старушка, а то я себя неловко чувствовал после конфуза с краном). У неё гирлянда от новогодней ёлки гореть перестала, что-то сломалось в ней.

С электрическими приборами я не очень, радиоприёмник чинить не взялся бы, так что я несколько неуверенно помогать согласился. К счастью, там всё просто оказалось. Я снял крышку с крохотного, размером со спичечный коробок, трансформатора гирлянды и сразу неисправность увидел. Там один из двух проводков отпаялся и болтался в воздухе. Тот, кто гирлянду собирал, очень сильно пожадничал и олова для припаивания отвёл крохотную капельку. Неудивительно, что проводок отпаялся.

А как же удобно паять электрическим паяльником! Это что-то. Не нужно постоянно на примусе греть его, паяльник и так всегда горячий. Поскольку я не такой жмот как тот, кто изначально гирлянду собирал, то я олова не пожалел, хорошо так навалил, очень прочно припаял, теперь не оторвётся. Заодно я и второй проводок перепаял, а то он тоже на соплях держался. После моего ремонта оба проводка стало возможно выдрать только с мясом, сами не оторвутся ни за что. Правда, из-за слишком больших блямб олова, перестала закрываться крышка трансформатора. Но разве это так важно? Зато гирлянда заработала!

Тут как раз и Ленка вернулась с новым водопроводным краном и новым гаечным ключом. Ну, второй раз я умнее был, понял уже, что всё у них тут очень нежное и хлипкое. Новый кран я привернул на место без проблем, всё заработало. Баба Вера была довольна и даже в шутку (в шутку?) сказала, что лет через пять не возражала бы против такого жениха для Леночки.

Потом чай пить сели с вареньем. А варенье действительно у бабы Веры вкуснющее! Я такого и не пробовал раньше. Значит, и в 2013 году умеют ещё готовить, не все пельменями морожеными питаются. Баба Вера же, пока чай пили, всё про детство своё рассказывала мне. Именно мне, Ленке-то она об этом уже не раз говорила. Про войну, про Блокаду, про то, как она со своей старшей сестрой спасала во время эвакуации маленькую Лизоньку, свою младшую сестру. И ведь спасли, вырастили! Две девчонки спасли младенца! По дороге, пока ехали, все вещи свои на молоко обменяли, остались только платья, на тело надетые. Но зато Лизоньку довезли, она и по сей день жива ещё, в городе Казани живёт.

Когда же чай допили, баба Вера достала из книжного шкафа альбом с фотографиями, мне показать. Вот её муж покойный. Вот Ленку из роддома выписывают (такой свёрток смешной, розовой лентой перевязанный). Вот Галка покойная, в 82-м году в гости приезжала. А вот Лизонька, это на выпускной в школе она нарядилась так. Красивая! А вот… Ой!!

Это…

А это я.

Это же я!! Баба Вера старую, довоенную ещё фотографию показывает. Вот она, говорит, под плакатом. Вижу. А я всё думал, кого же мне старушка напоминает? Чёрт. Так это же Верка Маслова из «А» класса, я знаю её! Да что там, не далее, как вчера я с ней в раздевалке столкнулся случайно (а не будет стоять на дороге!). И фотография. У меня точно такая же есть дома! Это оба наши шестых класса Симкин папа, дядя Вова, фотографировал второго сентября, перед началом занятий. Мы на крыльце школьном стоим, нарядные все. Александр Степанович, наш классный руководитель, тоже стоит в своём неизменном галстуке-бабочке. Михайлова в носу ковыряет (вот дурища, так и получилась на фотографии!). Верка Маслова стоит под плакатом. И я сбоку, около куста на самой нижней ступеньке. Да, у меня дома есть абсолютно такая же фотография, даже правая лямка передника у Гришиной точно так же сползла вбок. У меня есть такая же фотография.

Или не такая?

На моей фотографии рядом со мной стоит Ленка в своей новенькой школьной форме. А тут… Тут какая-то совершенно незнакомая мне светловолосая девчонка с длинной косой. Стоит прямо рядом со мной, отвернувшись от меня в сторону. И это не Ленка. Кто же это? Первый раз её вижу…

Глава 18

(написано Леной)

«Штирлиц шёл по левой стороне Блюменштрассе. В окне дома напротив он увидел на подоконнике сорок четыре утюга, а рояль был выкрашен в зелёный цвет и привинчен ножками к потолку. „Явка провалена“, — догадался разведчик.»

Брр! Вот что за чушь в голову лезет?! Хотя, конечно, ситуация довольно похожая, я тут совсем как Штирлиц из кино. Правда, в кино там не сам Штирлиц ходил по Блюменштрассе, а профессор какой-то (забыла, как зовут его), а я вовсе и не по Блюменштрасс иду сейчас, но суть от этого не меняется. Всё точно так же, иду по фашистскому городу и, как Штирлиц, сама притворяюсь фашисткой. Я даже Сашкин значок со свастикой на платье себе нацепила на всякий случай. Документов-то у меня вовсе никаких нет, да и немецкий язык знаю на уровне советского фронтовика 43-го года, но всё-таки. Какая-никакая, а защита. Надеюсь, к девчонке со свастикой на груди цепляться будут хоть чуть-чуть, но поменьше. Во всяком случае, в метро значок мне явно помог.

Ладно, ладно, ну дура я, головой не подумала. Торопилась я очень, быстрее-быстрее нужно было всё сделать. Это сейчас можно не спешить никуда, могу даже и переночевать тут, ничего страшного. Или нельзя? Блин, а в Ленинграде-то время идёт, там-то оно не остановлено! Вот чёрт, засада! За Вовкой в садик через два часа идти нужно, а я в Берлине! Допустим, Вовка не пропадёт, ему-то не грозит ничего. В крайнем случае, тётя Шура заберёт. Правда, нам с Сашкой после обязательно попадёт, когда мы вернёмся. И чувствую, что на этот раз ремнём достанется не только Сашке, но и мне, ибо тётя Шура всерьёз моим воспитанием занялась и на самом деле уже считает меня дочерью. К дочери же отношение совершенно иное, нежели к гостю. Неважно, переживу я ремень, сейчас Сашку доставать нужно. Ох, ну и дурак! Зачем, ну зачем он полез?

Брата уже часа три, как забрали, и это я ещё с последнего урока удрала, чтобы времени не терять. А быстрее не получалось, мне ведь ещё домой заскочить нужно было, денег взять. Потом ещё и ехать покупать рейхсмарки, я как-то не сообразила их раньше купить на всякий случай. С другой стороны, а зачем они мне нужны, какой от них толк? В Берлин-1940 я до сегодняшнего дня и не собиралась ехать, нужен он мне больно. Лотар в своём письме Сашке звал, конечно. Даже очень настойчиво звал. Предлагал приехать к нему любым составом, хоть всей семьёй на любое время. Причём все расходы обещал оплатить его отец. Расходы не только на дорогу в оба конца, но и на проживание. И лучшие номера в лучшей гостинице Берлина (с круглосуточной подачей горячей воды, как у нас!) обещал купить. Да что там, Лотар в письме дошёл даже до того, что утверждал, будто и бюрократии никакой не будет — Сашке или мне достаточно просто обратиться в Германское консульство и паспорта нам выправят мгновенно, чуть ли не в тот же день. Но это он, наверное, врал, так не бывает. Кроме того, ещё ведь нужно и разрешение советских властей выехать из страны, и вот с этим отец Лотара (кем бы он ни был) вряд ли смог бы серьёзно помочь.

Ой. Вот это лужа! Вот тебе и Германия, вот тебе и Берлин! Оказывается, тут тоже лужи на тротуарах бывают будь здоров. Да, хорошая лужа. Глубокая, наверное. И проверять лично её глубину мне как-то не хочется. Хорошо, кто-то накидал в лужу кирпичей и даже сверху уложил на них доски, можно пройти, не замочив ног, что я и сделала. С другой стороны лужи трое мальчишек немногим старше меня терпеливо ждали, пока я пройду по доске. К луже мы подошли одновременно, но с разных концов и один из них (наверное, старший) жестами вежливо предложил мне идти первой, так как разойтись посреди лужи на узкой доске было бы проблематично. Прошла, и этот самый старший что-то сказал мне. Только я-то ведь не разговариваю на улице с незнакомыми мальчишками, так что я гордо вскинула голову и молча удалилась неспешным шагом. Хорошо, платье на мне длинное, не видно, как коленки дрожат, как перетрусила я. Но мальчишки были воспитанные, они поняли, что разговаривать я с ними не хочу оттого, что мы друг другу не представлены, а вовсе не оттого что не поняла я, что именно мне сказали, как на самом деле и было.

Да, хорошее платье, только узкое немного. Пухлый кошелёк в кармане некрасиво выпирает. Но кроме как в карман платья положить мне его некуда, других карманов на мне нет, а взять с собой сумочку я не догадалась. Да и нет у меня сумочки, похожей на местные. Представляю, как глупо я бы выглядела в Берлине-1940 со своей любимой яркой розово-жёлтой сумочкой с надписью «Yellow bear» и нарисованным медвежонком. Нет, я не настолько тупая, чтобы тащить это сюда. Дура, конечно, но не настолько.

О том, что я дура, догадалась я, стоя около кассы метро (берлинского). А всё почему? Потому что быстрее хотела всё сделать, торопилась, за Сашку беспокоюсь очень. Так торопилась, что за рейхсмарками на такси поехала (пятьсот рублей, надбавка за скорость!). В результате, у меня денег осталось всего чуть больше восьми тысяч. Рублей РФ, я имею в виду. Ну, я и от жадности купила самую выгодную купюру. То есть такую, в которой больше всего рейхсмарок на рубль приходится. Практически все свои деньги я отдала за одну единственную бумажку — банкноту достоинством 1000 рейхсмарок. Что я буду делать с ней дальше, сразу как-то и не подумала.

Вот так и получилось, что я минут десять набиралась храбрости и выжидала момент, чтобы народу поменьше было около кассы метро. Ведь тысяча рейхсмарок — это вам не тысяча рублей. Я так примерно (очень-очень примерно) прикинула, и у меня получилось, что 1000 рейхсмарок в 1940 году это от двадцати до сорока тысяч рублей в году 2013. Ага, а я с такой бумажкой притащилась билет на метро покупать. Разве не дура?

Кажется, значок меня выручил фашистский. Кассирша очень подозрительно посмотрела на меня, но, заметив значок, немного подобрела. Правда, мою тысячерейхсмарковую денежку изучала она долго и очень-очень придирчиво. Наконец, признав ту годной, выдала мне билет на метро и целую кучу купюр и монет, которые теперь некрасиво топорщатся в кошельке у меня на платье.

Так, вот и подъезд Лотара, дорогу я нашла быстро. На всякий случай, прошла мимо, как будто мне не сюда. Свернув за угол, постояла на месте секунд двадцать, а затем резко развернулась и пошла в противоположном направлении, туда, откуда пришла только что. Постояла у витрины какого-то шляпного магазина (ну и уродливые шляпы!) минут пять, внимательно рассматривая в стекле отражение улицы у себя за спиной. Ничего подозрительно не заметила. Больше никаких шпионских штучек я не знаю, придётся рискнуть. Ладно, чего стоять-то на месте? Выдохнула и решительно направилась к подъезду, в котором жил Лотар. Только бы он дома был сейчас!..

Интерлюдия G

(а в это время в замке у шефа)

[11.09.1940, 14:22 (мск). Ленинград, детский сад номер N]

— …А он первый начал!

— Нет, он!

— Он!!

— Он!!!

— Тихо! Прекратить! Степанов, что ты ревёшь как девчонка? Ты ведь мальчик, как тебе не стыдно!

— Уууу!.. — сказал Степанов, размазывая по щекам слёзы и сопли.

— Перестань! Круглов, чем ты его стукнул?

— Кулаком, — сердито буркнул Вовка. — А не будет воровать, сам виноват.

— Но драться-то не нужно! Мог прийти и мне рассказать.

— Я не ябеда!

— Всё равно, бить товарища — это очень плохо. А брать без спроса чужие вещи — ещё хуже! Ты мог бы подойти и попросить Вову, он и так дал бы тебе поиграть. Ведь дал бы, Вова?

— Дал бы. А он украл, вот и получил по рогам.

— Всё, мальчики, попросите друг у друга прощения и марш по кроватям, тихий час ведь. Степанов, да прекрати ты реветь, в конце-то концов! Хуже девчонки, честное слово!..

Полтора часа спустя воспитательница Дарья Степановна сидела в группе на своём стуле и играла в игрушку, которую отобрала у двоих подравшихся воспитанников. Да, она, взрослая женщина, уже больше часа сидела и увлечённо играла в детскую игрушку. Тихий час подошёл к концу. Нянечка тётя Дуся будила разоспавшихся ребят и помогала им одеваться. У Смирнова оторвалась пуговица на штанишках, Красновой нужно заплести косу, она не умеет сама, Алёшина опять описалась в постели — прямо беда с ней. Но Дарья Степановна в этих хлопотах сегодня не участвовала. Она играла, играла в детскую игрушку и никак не могла оторваться от неё.

Играть было очень интересно, таких занимательных игрушек Дарья Степановна раньше не встречала, хотя в детских учреждениях работала уже полтора десятка лет. Дарья Степановна играла и всё пыталась вспомнить, как же эта чудесная игрушка называется. Как назвал её Вова Круглов, который и притащил ту сегодня утром в детсад? Как? Кажется, он сказал что-то вроде: «Кубик Рубика»…

* * *

(продолжение главы 18)

Ух, как страшно! С каждым моим шагом подъезд Лотара всё ближе и ближе, а я ужасно трушу. Вдруг, что не так? Ведь я этого Лотара ну совершенно не знаю. Да, он парень очень красивый, тут сомнений нет. И я ему понравилась, было заметно. Ещё бы не заметно, если последний раз, когда я провожала его в Берлин, он прямо в подвале целоваться ко мне полез, я еле отбилась. Откровенно говоря, не так чтобы я и отбивалась яростно, но сопротивление некоторое оказывала. Потому что если бы я не сопротивлялась, то всего двумя поцелуями и минутой тисканья, как у нас с Лотаром тогда произошло, дело бы не ограничилось. Эй, стоп!! Я ничего этого не говорила! И с Лотаром у нас ничего не было, совсем-совсем ничего. В любом случае, Сашке — ни звука о том случае, а то они с Лотаром наверняка подерутся, когда встретятся.

Когда встретятся…

Блин, Сашка! Балбес! Из-за него мне теперь пришлось в Берлин переться, просить о помощи фашистов. Фашистов! А кого ещё-то? Ну, можно было попробовать наших мальчишек из Ленинграда-1940 попросить, конечно. Но это значит, увеличить количество посвящённых в тайну, чего мне совсем не хочется. Лотар же о проходе в будущее и так знает и даже сам побывал там уже. Опять же, если что пойдёт не так, фашистов меньше жалко. А что может пойти не так? Не знаю, что угодно, но я практически наверняка уверена в том, что Сашку отбивать придётся силой, на законное решение его случая у моих родителей тупо не хватит денег. Если только квартиру продать. А вот отбить силой вполне возможно. Ведь Сашку же (хотя бы первое время) не в настоящей тюрьме держать будут, а в каком-нибудь спецприёмнике или ещё в чём-то подобном. Вытащить оттуда одного мальчишку у ребят из гитлерюгенда силы и дури хватит, почитала я уже про их организацию.

Ну, вытащат, а дальше что? Ха, так я их сюда отправлю, обратно. И Сашку тоже сюда отправлю. Пусть потом хоть все полицейские мира ищут их — не найдут ничего всё равно, пусть даже они там на всех видеокамерах подряд засветятся. Мне только самой светиться не нужно рядом, ибо меня-то как раз найти и смогут. По этой же причине я и не просила помочь никого из наших ребят в 2013 году. У нас же тоже не одни только гомики да нарики в школе, вполне нормальные ребята встречаются, причём не так уж и редко. Конечно, некоторые не без странностей. Например, Мишка Курочкин днём совершенно адекватный парень, но ежедневно после 18 часов он волшебным образом превращается в таурена 90 уровня. А Герман Хузиахметов, мечта половины девчонок нашего класса, на хоккее повёрнут. У него если игры или тренировки нет, так он либо в качалке, либо кросс бежит, я его не раз в парке бегающим видела. Замой, для разнообразия, может на лыжах пойти.

Да, если всё объяснить и рассказать, я уверена, что и Курочкин и Хузиахметов Сашку выручать пойдут. И не только они, не только. Ещё человек пять нормальных ребят можно найти, а то все семь. Чтобы подгадить Гейдару и его шакалам снимет свои очки, отложит модельки и пойдёт даже Лёшка Шмуельсон. Он, несмотря на столь, мягко говоря, одиозную фамилию, тоже вполне себе вменяемый человек. Потому что этот Гейдар уже всех нормальных людей достал, честное слово.

То, что их «поляну» из школьных окон не видно, даёт нашему директору возможность делать вид, будто она ничего не знает. И действительно. Находится «поляна» не на территории школы (аж целых двадцать метров до школьного забора!), в окна не видна (за трансформаторной будкой стыдливо прячется), так чего ещё нужно? Какие к директору вопросы?

А мимо этой будки, честно говоря, даже идти бывает страшно. Вечером девчонки и приближаться к ней опасаются, школу с другой стороны обходят. Я, во всяком случае, всегда обхожу. Мало ли, что там этим укуркам в головы взбредёт. И все про это знают, и родители, и полиция, и жители окрестных домов. Знают, но сделать ничего не могут. Несколько раз полиция приезжала, забирала обитателей «поляны», только на следующий день они возвращались обратно и всё оставалось без изменений.

Почему так? А я знаю? Я ж ребёнок ещё почти! У меня вообще, иногда такое впечатление складывается, будто живу я в оккупированном городе, что была война, нас завоевали, а потом понаехали оккупанты. Причём, что интересно, Германа Хузиахметова оккупантом я не считаю ни разу. Потому что он наш, русский, несмотря на свою явно татарскую морду, всё равно он русский. А вот мелкого и шустрого остроносого гомика, любимую шестёрку (любимую — в физиологическом смысле) самого Гейдара, русским я признавать отказываюсь, даже несмотря на фамилию Иванов (имени не знаю его настоящего, да оно мне и неинтересно). По мне, так Лёха Шмуельсон в сто раз более русский, чем этот пидор Иванов.

Да не ругаюсь я, говорю просто. Выговаривать фразу «лицо нетрадиционной сексуальной ориентации» мне лениво и противно. Какое он лицо? Пидор — он пидор и есть. Жопа он, а не лицо. Откуда я знаю? Так это у нас только директор школы и полиция не знают ничего, остальные-то не в вакууме живут. Про то, чем там на поляне между дозами занимаются вся школа в курсе. Думаете, почему у них девчонок так мало? Да потому, что не больно-то они им и нужны, сами справляются. Я слышала, там у них даже целая система иерархическая на этом деле построена. То есть Гейдар может кого угодно. Его шестёрки — всех, кроме другой шестёрки босса и самого Гейдара. И так далее по нисходящей. Может, и врут, конечно, я со свечкой там не стояла, но внешне на правду похоже.

Больше всего бессилие бесит. Никто почему-то не может справиться с этой мразью. Действительно, как под оккупацией живём. Вроде бы, наших больше, но как-то так получается, что в случае конфликта всегда одиночка оказывается перед стаей. Естественно, одиночка огребает, ведь «стае рыжих псов даже Хатхи уступает дорогу». Вот и Сашка огрёб, в одиночку не осилил.

Не знаю, что там случилось, с чего началось, и почему Сашка полез. Конечно, шакалы Гейдара по морде сто раз заслужили уже, тут вопросов нет, но что конкретно было поводом, отчего Сашка не выдержал? Ведь я предупреждала его, в том числе и про стаю Гейдара рассказывала.

Зря я его одного оставила, не готов он ещё в одиночку по 2013 году ходить. А что делать было? Мне же в школу надо! У меня и так прогулов куча, нельзя мне больше пропускать занятия. Вот и пришлось Сашку одного на улице оставить. Я от бабы Веры приехала в понедельник утром сразу в школу, нормально, я и раньше так делала. Дура я, лучше бы денег Сашке дала, да в Макдональдсе посадила, пусть бы мороженым нагружался. Но это я уже потом сообразила, все мы задним умом крепки. А я вместо этого попросила брата погулять где-нибудь в окрестностях школы, пока у меня занятия не закончатся. Я даже часы ему свои дала, чтобы он знал, когда к школе вернуться нужно. У меня же часы и в мобильнике есть, я и так время узнаю. Погулял, блин.

Сашку самого я не видела, его на полицейской машине увезли. Я Гейдара видела, когда он из школьного медпункта выходил. Сашка, конечно, дурень, но всё равно он молодец. Гейдару губу разбил и бровь рассёк. Так-то, знай наших! И ведь это не кому-то, а самому Гейдару! Ведь Сашке, чтобы просто дотянуться до него, нужно было сквозь кучу шестёрок прорваться, и он смог, смог! Молодец какой.

Что там с самим Сашкой случилось, не имею понятия, я его так и не увидела, увезла его полиция, говорю же! Думаю, что разбитой губой и рассечённой бровью он не отделался. Да ладно бы ещё это, так нет. Старшие девчонки на перемене в туалете (вот, сплетницы, кто-то что-то где-то слышал) говорили, что ненормальный, напавший на самого Гейдара, загремит теперь по полной. У него, мол, нашли при себе наркотики и официальная версия сейчас такая: Сашка пришёл к нашей школе торговать наркотиками, а Гейдар с товарищами героически остановили его. Абсолютно всем (включая полицейских) понятно, что это полное враньё, но… так будет записано.

Вот потому я и в Берлине сейчас. Пусть мне фашисты юные помогут, плевать! И не так уж тут и плохо всё, в Третьем Рейхе. Кое-какие вещи и нам перенять было бы хорошо. Во всяком случае, в отношении нариков и гомиков я с Гитлером полностью согласна, тут он прав. Да и газовые камеры, если подумать, не всегда зло. Для двух вышеуказанных категорий человекообразных они, безусловно, оправданны.

Ой, пришла. Хоть и старалась идти помедленней (боюсь!), но пришла. Подъезд Лотара. Какая дверь тяжёлая у него. Хорошо хоть, домофона нет, не придумали пока ещё.

Так, третий этаж. Звонок. Трень-трень!! Лотар, ты дома?

Открывается дверь. Блин, это не Лотар. Какой-то тощий пожилой мужик. И пока я решала, что бы соврать ему, мужик на довольно неплохом (хоть и с акцентом) русском (русском, но я же ни слова пока не сказала!!) языке говорит мне:

— Здравствуй, Лена. Проходи.

Гестапо!! Валим отсюда! В подвал!!

Но только-только я побежала вниз по лестнице, как услышала, что кто-то поднимается снизу навстречу мне. Какой-то мужчина в светло-сером костюме с галстуком на шее.

Вверх! На чердак, в другой подъезд! А там в подвал!!

Но на лестничной площадке четвёртого этажа, когда я добралась дотуда (как стучит сердце!), увидела ещё одного человека в точно таком же костюме, как и у того, что снизу поднимался.

Плейшнер. Я вспомнила имя. Профессор Плейшнер. Точно как в кино. Только вот яда у меня нет с собой.

И тут на площадку третьего этажа выходит предатель Лотар. Выходит, улыбается мне, и говорит по-русски:

— Ну что же ты, Лена, забыла, где я живу?..

Глава 19

(написано Леной)

— …Ай, да не помню, как называется, — отмахиваюсь я от назойливого (всё-то ему любопытно!) пожилого человека рядом со мной. — Кажется, Сталинский классицизм или что-то в этом роде. Не помню.

— Весьма любопытный стиль, — с лёгким иностранным акцентом говорит пожилой человек. — Впечатляет, очень впечатляет.

— Если хотите, я сфоткать могу на мобильник, но лучше в нете поискать готовые картинки, качество выше будет.

— Прости, я не понял тебя. Повтори, пожалуйста.

— Говорю, сфотографировать могу сейчас, но лучше поискать готовые фотографии, сделанные профессиональными фотографами профессиональными камерами. У них качество фотографий намного выше, чем я смогу сделать.

— Теперь понятно. Нет, Лена, фотографий никаких не нужно. Зачем? Вполне достаточно того, что мы видели это своими глазами. Так ты говоришь, что сейчас тут мало народа?

— Конечно. Я же не дура, тащить вас сюда в час-пик. Вы тут умрёте или в лучшем случае потеряетесь. Знаете, сколько пассажиров перевозит ежедневно московское метро?

— Сколько?

— Более девяти миллионов!

— Однако.

— Поэтому по будням утром и вечером тут смертоубийство творится.

— А не проще ли тогда ехать по поверхности, на автомобиле?

— Не проще. Там тоже пробки, только тут людские, а там автомобильные. Часто даже бывает так, что по поверхности пешком дойти быстрее, чем на автомобиле проехать.

Тут в наш содержательный разговор влез мой второй сопровождающий, который что-то спросил первого по-немецки, после чего они стали оживлённо беседовать вдвоём уже между собой.

— Мой товарищ говорит, — снова переключился на русский пожилой мужчина, — что он бы начал с того, что повесил бургомистра и поставил вместо него нового. Высока вероятность, что такая мера хотя бы частично исправит положение.

— Любопытная идея, — киваю я. — Письмо, что ли, в мэрию написать? А что, чем не рацпредложение? Или писать нужно не в мэрию, а сразу в Кремль?

— Я понимаю твою иронию, девочка. Но согласись, что так тоже жить нельзя.

— Угу, нам только советов от фа… гм… от иностранцев не хватает. Сами разберёмся, как-нибудь. Умные все, блин.

— Лена, не волнуйся, тебе же обещали помощь.

— Да? И когда? А если его там убьют или искалечат, пока эта помощь идёт?!

— Лена! Прекрати истерику немедленно! Многие великие люди сидели в тюрьме, часто несправедливо. Даже сам… гм… ну, неважно кто, сидел в тюрьме. Ваш Сталин тоже сидел в тюрьме и ничего, это лишь закалило их. Тем более, мы всё равно пока не знаем, где держат твоего брата.

— А когда узнаете, что будет?

— Посмотрим. В любом случае, твой вариант совершенно точно неосуществим. Штурмовать отделение полиции в центре Москвы нам никто не позволит, такая попытка непременно выльется в полномасштабное сражение, возможно, с применением бронетехники.

— Тогда выкуп?

— Это реальнее. Сейчас посмотрим, насколько безопасен твой метод получения денег. Куда дальше? Веди.

— Ладно, пошли. Не отставайте.

Мы специально тут вылезли из поезда, на станции «Комсомольская-кольцевая». На мой взгляд, это самая красивая станция московского метрополитена. Некоторые, правда, считают самой красивой станцию «Новослободская», но мне «Комсомольская-кольцевая» больше нравится, она какая-то более торжественная.

Вылезли, погуляли по залу, на лестницу поднялись. Мои спутники мозаику на потолке внимательно рассматривали. Особенно заинтересовала их последняя картина, где Родина идёт по валяющимся на земле знамёнам со свастикой. Ну, посмотрите-посмотрите, вам полезно.

Под этой картиной фашисты (ну да, это фашисты самые настоящие, я их из 1940 года сюда притащила) принялись о чём-то спорить. Кажется, старший обвинял в чём-то младшего, а тот оправдывался. Общалась я с ними всегда только через старшего, так как младший не знал русского языка. Старшего же я, по его просьбе, называла профессором. Каких наук он профессор, не имею понятия. Про младшего тоже ничего не знаю, кроме того, что зовут его Руди, так к нему профессор обращался.

Вообще-то, когда меня сцапали в доме у Лотара, то я жутко перетрусила (чуть не обоссалась, честное слово). И все эти людоеды вокруг меня такие вежливые, добрые, заботливые. «Битте, фройляйн, битте». Даже пальцем не тронули меня, улыбаются постоянно. А от этого только страшнее делалось.

Правда, меня ни о чём не спрашивали. Нет, то есть спрашивали, но вопросы были примерно уровня «что бы ты хотела на ужин?» и «не нужно ли ещё чего?». То есть, бытовые вопросы. Про войну, про атомную бомбу, про ракеты никто и не вянкул.

Сначала я удивлялась этому, а потом немного успокоилась и попыталась подумать. А что, собственно, могу я рассказать фашистам? После того, как Сашка отправил товарищу Сталину распечатку карты с диспозицией по состоянию на 22.06.1941, все мои знания о Великой Отечественной тотчас превратились в полную фигню. Наверняка же, расположение советских войск будет изменено, наверняка! В лучшую или в худшую сторону положение изменится — это другой вопрос, но то, что я об этой новой диспозиции информации никакой иметь не могу — факт, не подлежащий сомнению. Опять же, тут генерала Павлова, который у нас с треском проиграл приграничное сражение, начальником Генштаба поставили. И хрен его знает, что он там накомандует. Так что я даже при самом горячем своём желании помочь фашистам выиграть войну не смогу. Хуже только сделать смогу, так как буду о нашем варианте истории помнить и его всё время примерять. Допустим, расскажу я про Сталинград, с указанием даже даты, когда там наше контрнаступление началось. Фашисты подготовятся к отражению, укрепят фланги. Ага, а за счёт чего укрепят? Раз на флангах у них войск больше, значит в самом Сталинграде меньше. Наши оборону держат меньшими силами, перебросив часть войск на север. И в декабре 42-го снимают блокаду Ленинграда, причём даже не пробив коридор шириной в несколько километров, а отогнав немцев аж до Новгорода. Фашисты же в это время бестолково строят в степи укрепления, ожидая советского наступления там, где его и проводить-то никто не собирался. У них же информация из будущего есть, абсолютно достоверная, ага? Вот так я им и помогу.

Ещё что? Про Бомбу рассказать? Так, про сам факт её создания Лотар уже проболтался наверняка, фашисты и так знают, что Бомбу построить можно. Но как это сделать? И пытать меня совершенно бесполезно, я просто не знаю этого, никогда не читала. Могу только запутать их, ибо если меня действительно станут пытать, то я от боли смогу много околонаучной фигни придумать, проверять которую будет очень-очень дорого и очень долго.

С другой стороны, это я про Бомбу подробностей не знала, когда меня схватили, но ведь могу и узнать, при желании. Вот только, чтобы узнать это, мне нужно в 2013 год вернуться, а там фашисты сразу же потеряют надо мной контроль. Даже если со мной мордоворота послать, приковав меня к нему наручниками, абсолютно никакой гарантии это не даёт. Фашисты же не знают моих возможностей в будущем, вдруг я там как-то извернусь и мордоворота убью, там ведь потенциально что угодно может быть, опасность грозит со всех сторон, причём совершенно неизвестная опасность. И если меня пытаться принудить силой достать информацию о Бомбе (или любую другую), но мне удастся выйти из-под контроля (а это весьма вероятно), то что я, обозлённая донельзя на фашистов, сделаю? Думаю, подробнейшая информация по Бомбе очень скоро окажется на столе у товарища Сталина.

Не знаю, так ли рассуждали фашисты или нет, но никто меня не обижал. Ни в первый день не обижал, ни во второй, ни в третий. Блин, да я там целую неделю провела у них! Чего делали? Готовились, ясное дело. Экспедицию в XXI век готовили. Я ведь сразу, как только успокоилась, непременное условие поставила — помочь мне выручить Сашку. Пока эта задача не решена, я вообще хоть о чём-нибудь разговаривать отказываюсь. Можете меня расстрелять — получите мёртвую девочку. Можете меня запытать — получите мёртвую девочку и кучу информации, достоверность которой упаритесь проверять.

Фашисты выбрали вариант с предварительной безусловной помощью в освобождении Сашки. Наверное, на что-то надеялись. Думали, что после этого я им помогать стану. Интересно, как они собираются добиться этого, я ведь кинуть их смогу в любой момент.

Готовились, как я уже говорила, целую неделю. С моей помощью художник нарисовал костюмы, пригодные для ношения в 2013 году. Потом по этим рисункам портные костюмы шили (два раза перешивали, сразу не получилось). Кстати, хотя застёжки «молния» в 40 году уже известны, использовали их, отчего-то, исключительно на обуви. То, что «молнию» можно вшивать и в брюки, и в куртки, явилось для местных портных откровением.

Параллельно, пока костюмы готовили, шла переписка с советскими властями. Мы же с Сашкой пропали из Ленинграда! Это Сашке в XXI веке всё равно, пока я в 1940 году нахожусь, в будущем время стоит, на помощь можно не нестись сломя голову. Но тут-то, тут-то время идёт! Представляю, что было в Ленинграде, когда мы с Сашкой вечером не вернулись домой. И что будет, когда мы всё-таки вернёмся. Бедная, бедная моя попа. Ой, как её выдерут!

Немцы только на третий день сообщили советским властям, что нашли меня с Сашкой. Подробности я не знаю, но в общих чертах придуманную фашистами легенду мне рассказали. Итак, версия такая. Днём 11 сентября я и Сашка гуляли вдоль железной дороги и там из совершенно хулиганских побуждений забрались в случайно оказавшийся открытым товарный вагон. Вскоре, однако, вагон закрыли снаружи и опломбировали. Но мы с Сашкой боялись, что нас станут ругать, потому в глубине вагона и затаились, нас не нашли. Самостоятельно выбраться из вагона мы тоже не сумели, поскольку вагон тот был закрыт снаружи. Вот так мы с ним и ехали, питаясь по дороге консервированными помидорами, банками с которыми и был тот вагон полностью загружен. Открыли вагон и нашли нас с Сашкой уже 13 сентября, в городе Мюнхен. Естественно, сдали в гестапо, куда же ещё? Только сначала пришлось нас в тюремную больницу поместить, так как от помидорной диеты у нас обоих животы подвело. В советское же посольство о нас сообщили только 14 сентября, но это была суббота, а потому решение вопроса о том, что с нами делать дальше, отложили до понедельника. Правда, родственникам в Ленинград (по моей настоятельной просьбе), телеграмму-молнию отправили ещё поздним вечером 13-го. А то нас там уже похоронили, наверное (Сашку, так во второй раз даже). Дальше же начались бюрократические потягушечки-перепихушечки. Гестапо неспешно шлёт запрос в германское министерство иностранных дел, оттуда запрос в советское посольство, оттуда в Москву, оттуда в Ленинград, потом по этой же цепочке в обратном направлении. Немцы мне обещали, что затягивать окончательное решение, не говоря ни «да», ни «нет», точно смогут ещё недели две, а то и три.

Одновременно делались какие-то намётки будущей операции по освобождению моего брата. Но там именно намётки, поскольку неясно было абсолютно ничего, кроме того, что сильно побитого Сашку увезли на полицейской машине. Но куда его увезли? Как охраняют? В каком он состоянии, может ли хоть ходить самостоятельно? Ничего же неясно, одни вопросы.

Понятно, что первое дело — это разведка. И так же понятно, что разведку эту нужно проводить мне, больше некому. А как её проводить? Ходить по улицам и приставать ко всем прохожим подряд с вопросами типа: «Вы не видели, куда полицейские понесли бесчувственного мальчика?». Бред.

И на третий день моего сидения в плену у фашистов, те меня отпустили. Да, вот так и отпустили, вообще ничего не попросив принести или узнать, безо всяких условий выпустили на разведку. Профессор (а это был тот самый человек, что открыл мне дверь в квартиру Лотара) сам, лично, отвёл меня в подвал дома, где меня держали, и оставил одну. Не, знаю, были ли там, в подвале, где-то спрятаны замаскированные телекамеры. Наверное, были, хоть я и не заметила ни одной. Правда, там на стене висело весьма подозрительное зеркало (нахрена оно в подвале-то?). Сильно подозреваю, что следили за мной с другой стороны зеркала. Либо фашисты очень хитрые и зеркало самое обычное и повешено специально для того, чтобы отвлечь меня от настоящей телекамеры. Не стала разбираться, открыла портал и свалила к себе домой.

Как я провела остаток того злополучного дня, лучше и не вспоминать. Ведь как только я вернулась, для Сашки время тоже пошло. Может, его там бьют или мучают, а я совсем ничем не могу помочь. Я даже не знаю, где он. У меня просто всё из рук валилось, а есть я не могла совершенно (мама даже думала, что я заболела). Нужно было делать уроки, по алгебре мне вообще двойка за третью четверть светит, но тут разве до уроков? Попыталась читать учебник, но вскоре поняла, что это бесполезно: я не понимаю смысла прочитанного, все мысли только о Сашке.

Тогда я в википедию залезла, попытаться узнать, что это за загадочный «профессор» со мной занимается? Не нашла, я ведь ни фамилии его не знаю, ни имени, он не представился. Тем более, может, он и не профессор на самом деле никакой. Зато про всех главарей фашистских почитала. Да просто так, на всякий случай, вдруг пригодится? Ведь мой профессор-то явно не прост, это не дядя с улицы. Так что вполне можно ожидать, что посмотреть на меня заявится вскоре и кто-то из бонз.

А на следующий день я своеобразный рекорд поставила. Получила четыре пары за три урока. Это ещё суметь нужно так! А после третьего урока вообще с занятий сбежала. Опять прогул. Опять. Да наплевать мне! Зато я кое-что узнала. На переменках я специально на четвёртый этаж поднималась, там частенько в дальнем туалете одиннадцатиклассницы курят. И болтают при этом, конечно. Не, про Сашку я ничего не узнала, зато узнала, что некоторых обитателей «поляны» вчера вечером таскали в полицию. Как свидетелей, понятно. То есть, на «поляне» должны хотя бы знать, кто Сашкино дело ведёт. Ну, а тот уже наверняка знает, где сам Сашка находится.

Вот, с этой информацией я и вернулась в фашистскую Германию. Сама вернулась, добровольно. Только вот про Бомбу я всё равно им не расскажу ничего, ибо накануне нарочно читала только про фашистов, никаких важных статей даже не открывала. Если что, выпытать они у меня смогут только то, кто из их главарей отравится сам, кого повесят по суду, а кому, как Борману, повезёт погибнуть в бою. Офигенно познавательная и поучительная информация.

Готовились к выходу в будущее мы, как я уже говорила, целую неделю. На самом деле, можно было и быстрее, ибо костюмы были готовы уже через три дня. Оба костюма готовы. Я ведь в портал за собой только двух человек сразу могу взять, вот двое и пойдут, им костюмы готовили.

В квартиру к себе я фашистов приглашать не собиралась, нафиг они мне там нужны? Сразу из подвала поедем за деньгами. Да, вторая часть плана — это добыть много российских рублей. Возможно, Сашку придётся выкупать и деньги понадобятся, причём много. Добывать же деньги будем уже знакомым мне способом. Фашисты, конечно, и золота мне могли бы дать хоть целую тонну, только как я его продам-то? Золото не так-то легко превратить в рубли. Кажется, там документы спрашивают. Другое дело — почтовые марки. Вот их-то я уже продала безо всяких документов на двадцать тысяч рублей. Сейчас повторим, мне фашисты марок выдали три больших альбома, они сейчас в сумке лежат, что более молодой из моих спутников несёт. Там разные марки, не только немецкие, есть и американские, и английские, и итальянские. Есть и со спецгашением. Только продавать профессор будет, я лишь проводником и консультантом сегодня выступаю. У профессора, конечно, тоже документов нет, но они и не понадобятся ему.

Да, марки мой молодой спутник несёт. Любопытная, кстати, он личность, весьма любопытная. Три дня назад меня в моей каморке, куда меня поместили, посетил Мюллер. Да-да, тот самый папаша Мюллер, который сказал: «Штирлиц, а Вас я попрошу остаться». Кстати, настоящий Мюллер на киношного совсем не похож.

До этого со мной один только профессор общался, да ещё Лотар, которого я пока до конца так и не простила за предательство. Посмотрим, если с Сашкой всё обойдётся, то может и прощу потом. Ещё двое (те самые, что ловили меня в подъезде Лотара) охраняли мою комнату снаружи, но разговаривать со мной не пытались. Возможно, дальше ещё охрана была, но я только этих двух видела. А три дня назад профессор пришёл в сопровождении Мюллера. Шеф гестапо был не в мундире, а в штатском костюме и по имени или званию профессор его при мне не называл, но его это не спасло, я его просто в лицо узнала, по фотографии из вики.

Так вот, к чему это я? Ах да, готовились к выходу мы неделю, хотя можно было за три дня всё завершить. На самом деле, как выяснилось, мы просто ждали второго моего спутника. Он отчего-то не мог сразу приехать, и его пришлось ждать, где-то он был чем-то сильно занят. Приехал он, и я сразу поняла, что самый главный-то, не профессор, как я раньше считала, а вот этот неизвестный мне мужчина лет сорока. Он даже с Мюллером в приказном тоне говорил и тот не возражал ничуть, а лишь кивал и со всем соглашался. Ого! А кто это у них тут может приказывать самому Мюллеру?

Во-первых, Гиммлер. Но его я бы узнала в лицо мгновенно. Во-вторых, Гейдрих. Но и его тоже узнала бы. Ещё Гитлер, но того вообще кто угодно узнает. Может быть, Борман? Только Бормана я также знаю в лицо и это не Борман. Геринг и Геббельс, кажется, главнее Мюллера, но они, по-моему, напрямую приказывать ему не могут, только через Гитлера. Кроме того, этих двух я бы тоже узнала. Канарис? Вот Канариса в лицо не узнаю, про него забыла почитать. Но Канарис — это Абвер. При чём тут гестапо? А, тем не менее, все этого мужчину слушаются.

Даже сейчас, уже в 2013 году, этот человек остаётся старшим. Да, профессор спорит с ним, называет уменьшительным именем «Руди», говорит как с младшим по возрасту, но всё равно заметно, что последнее слово всегда остаётся за молодым, решения принимает именно он.

Но кто это? Кого же я притащила в XXI век, а?..

Интерлюдия VI

Газету Света обнаружила случайно. Собственно, это вообще была первая газета, которую Света увидела в доме Заниры. До этого ни книг, ни газет, ни журналов (кроме каталогов косметики и одежды, либо порнографических) она тут не находила. Занира зачем-то притащила домой газету. Она читала газету. Зачем? Что могло заинтересовать её там?

Кухарка копошилась на кухне, на первом этаже квартиры, обе горничные занимались уборкой — одна в гостевой спальне, а вторая в лиловой ванне, самой же Заниры дома не было. Света стянула газету и скрылась в своём «кабинете». У Светы было две комнаты, которые она для себя условно называла «спальня» и «кабинет». Так что же читала в газете Занира? Впрочем, вопрос этот решился быстро, Света почти сразу нашла искомую статью. Вот что там было написано:

Возвращённое детство

Жила-была девочка по имени Света. Хорошая, добрая, весёлая девочка. Только вот с семьёй ей не повезло, сильно не повезло. Росла Света в семье потомственных алкоголиков. У неё в семье пили все — и папа, и мама, и дедушка, и бабушка. Светин папа однажды так напился, что это привело его к закономерному финалу. Он выскочил в пьяном виде на проезжую часть, где его и сбила насмерть машина.

Светина мама недолго горевала. Работать она, конечно, нигде не работала, перебиваясь случайными заработками. Денег на выпивку не хватало, а потому она, подделав документы, взяла в банке кредит, который быстро пропила.

Следующим в семье Светы умер её дедушка. Сердце не выдержало многолетних непрерывных возлияний. Во время поминок, быстро перешедших в банальную пьянку, бабушка Светы перебрала дешёвой поддельной водки и её парализовало.

В общем, плохо жила девочка Света, трудно. Помимо всего прочего, вечно пьяная мать очень скверно обращалась с дочерью — постоянно била её, унижала, заставляла делать всю самую грязную работу, да при этом ещё и почти не кормила.

К счастью, органы опеки и попечительства вовремя заметили угрожавшую несчастному ребёнку опасность. Пришедшая к Свете домой с проверкой комиссия обнаружила, что самые ужасные предположения полностью подтверждаются. Условия жизни у Светы были совершенно невыносимыми. Неудивительно, что девочка с радостью согласилась уехать из такого ужасного места, в которое из-за излишней любви к спиртному превратили её дом собственные родственники Светы.

Конечно, изъятие ребёнка из семьи — это крайнее средство, на которое сотрудникам органов опёки всегда очень и очень тяжело решиться. Но в данном случае никаких сомнений быть не могло, ребёнка необходимо было срочно спасать от таких вот «родственников». Кстати, Светины мама и бабушка даже и не заметили того, как радостная Света покидала свой бывший дом. Они продолжали пить даже тогда, когда Света уходила от них.

И очень вовремя Свету изъяли из этой вконец опустившейся семьи. В тот самый день, когда Свете удалось вырваться из того пьяного кошмара, её бабушка скончалась. Что и неудивительно, учитывая количество потреблявшегося ей спиртного. А Светина мама смогла обнаружить отсутствие дочери дома лишь на следующий день, что весьма ярко характеризует то, как именно она «заботилась» о своём ребёнке.

Опохмелившись с утра, мама Светы, распространяя во все стороны густой запах перегара, заявилась в районное отделение департамента по делам семьи. Она хотела вернуть девочку обратно, чтобы и дальше издеваться над несчастным ребёнком и заставлять его бесплатно на неё работать. Когда же сотрудники департамента очень вежливо и корректно, но в то же время твёрдо, отказались вернуть девочку непутёвой матери, та устроила пьяный дебош. Она выкрикивала ругательства, била стёкла в окнах и офисную технику, расцарапала лица двум сотрудницам. Чтобы утихомирить распоясавшуюся пьяницу, пришлось даже вызвать наряд полиции.

Сейчас бывшая мама Светы арестована. Против неё возбуждено уголовное дело сразу по нескольким статьям. Ей инкриминируется: жестокое обращение с ребёнком, неподчинение сотрудникам правоохранительных органов, хулиганство, умышленное нанесение вреда здоровью. Не приходится сомневаться в том, что в самом ближайшем будущем она будет лишена родительских прав и получит реальный тюремный срок за все свои художества. Кроме того, так как кредит на свои постоянные пьянки женщина брала под залог своей жилплощади, то теперь и её комната в коммунальной квартире отойдёт в собственность банка. Вот так пьянство привело её к потере семьи и квартиры, а также к тюремному заключению. И поделом ей. Народная мудрость в подобных случаях говорит: «По вору и мука!».

Но закончить статью хочется, всё же, на оптимистической ноте. Дорогие читатели, давайте вместе порадуемся тому, как счастливо всё закончилось для девочки Светы!

Освободив её из застенков, сотрудники органов опёки сразу определили девочку в больницу, так как её здоровье было сильно подорвано длительным проживанием в непереносимых условиях. В больнице добрые и заботливые врачи отмыли, досыта накормили Свету, а затем и вылечили все её многочисленные хвори. Девочку уже хотели выписывать в один из столичных детских домов, как случилось чудо. Мама! Свету нашла новая мама!

Добрая, отзывчивая женщина по имени Занира пожалела несчастную Свету и изъявила желание удочерить бедняжку. Теперь у Светы есть новая, настоящая, заботливая мама и новый, большой и просторный дом. А ещё Свете по наследству полагается и оставшаяся от её спившейся бабушки однокомнатная квартира. Новая Светина мама, на правах приёмной матери, пообещала выгодно продать эту квартиру, а деньги использовать на обучение Светы.

Света уже крепко подружилась со своей новой мамой, называет её по имени и говорит ей «ты». Посмотрите на фотографию, дорогие читатели. Она сделана всего через неделю после того, как Света обрела новую маму. Видите, какое счастливое улыбающееся лицо у Светы? Теперь она совсем не похожа на ту замарашку, которую спасли от её биологической матери-пьяницы. В новом доме Света буквально расцвела, как прекрасный цветок.

Не приходится сомневаться в том, что с такой мамой Света теперь не будет ни в чём нуждаться, со временем получит самое блестящее образование и в будущем будет успешной, уверенной в себе и счастливой женщиной. Счастья тебе, девочка Света!..

Фотография в газете тоже была напечатана. И Света вот ничуточки не удивилась, когда в улыбавшейся девчонке узнала саму себя. Это была та самая фотография у дерева, которую женщина в пушистой шубе сделала, когда Света покупала пять битых яиц. Как же давно, как невероятно давно это было. С тех пор прошла уже вечность. Целых два месяца…

Глава 20

(написано Леной)

— …А по-моему, это просто глупо, — упрямо говорю я профессору. — Четыреста тысяч за какой-то раскрашенный клочок бумаги! Четыреста!!

— Ты не коллекционер, Лена. Тебе не понять.

— Я не дура. Зачем она понадобиться-то может? Нет, понятно, коллекцию собирать — это интересно, познавательно. Но не за такие же бабки! А этот полоумный ещё и чуть не подпрыгивал от радости, когда деньги отдавал, и убежал потом так, будто боялся, что мы передумаем.

— Думаю, мы продешевили, Лена. Я не специалист в этом, но когда мне ту марку передавали, то консультант утверждал, будто её цена ориентировочно десять-пятнадцать тысяч рейхсмарок, смотря где продавать. А почтовые марки — это такая вещь, которая никогда не дешевеет со временем, марки могут только расти в цене. Разумеется, если их правильно хранить.

— С ума сойти! У вас, значит, тоже есть похожие слабоумные, которые тратят огромные суммы на всякий бесполезный хлам?

— С их точки зрения это не хлам, хотя я сам склонен с тобой согласиться, Лена. Практическая польза от этой марки равна нулю.

Идущий рядом со мной Руди что-то тихонько пробормотал по-немецки.

— Чего он говорит? — спрашиваю я профессора.

— Рудольф… эээ… удивляется контрастам вашей столицы.

— Понимаю.

Угу, собственно, можно было и не спрашивать. Какого зверя немцы называют «швайн» я и сама прекрасно знаю, уж настолько-то их язык мне понятен. Если же учесть, что данное слово прозвучало из уст Руди в середине фразы, которую он произнёс как раз в тот момент, когда мы проходили мимо копавшегося в мусорном контейнере бомжа… Словом, два и два сложить не трудно. Ясно, как именно «восторгается» Руди.

Мне, конечно, неприятно было, но что тут поделаешь-то? Прогуляться по московским дворам и не встретить роющегося в помойке бомжа — это фантастика. Если только ночью гулять, но сейчас-то обязательно встретится. Мы привыкли к ним, даже уж и не замечаем, вроде как ворона там или кошка копается, а немцам, наверное, в диковинку такое. Чтобы москвич бомжа около помойки заметил, тот уж каким-то совершенно выдающимся должен быть. Либо вообще не должен быть бомжом. Да нет, я не запуталась, к сожалению, я не запуталась.

Думаю, она стесняется того, что делает, так как в светлое время суток я её там не видела ни разу. Но вот если я где-то задерживалась и возвращалась домой затемно (мама в таких случаях названивала мне по мобильнику чуть не каждые десять минут, и не дай бог тому разрядиться — скандал дома обеспечен!), то не раз её замечала. Она всегда старалась встать так, чтобы находиться в тени, чтобы свет от фонаря не освещал её, но не всегда это было возможно. Пожилая женщина. Скорее, даже бабушка. Ей лет семьдесят, наверное, было. И вот она-то совершенно точно никаким бомжом не являлась, аккуратная чистенькая старушка, с палочкой ходит. Я её и в универсаме видела, и просто на улице, наверняка где-то неподалёку живёт. А по вечерам, как стемнеет, она ходит рыться в мусорном контейнере. Вот именно потому, что она не бомж опустившийся, а нормальный человек, потому я её и замечала. Смотреть на такое было очень неприятно, но… что я сделать-то могу? Денег ей дать? А возьмёт ли она? Да и нет у меня денег. То есть, не было, а теперь вот есть. Много есть, даже очень много.

Марки с моей помощью профессор продал. Конечно, гораздо выгоднее было бы не продавать их, а сдать на реализацию, но тогда, во-первых, нужно было ждать пока продадут, а, во-вторых, документы показывать. Так что мы просто продали эти марки, думаю, что где-то за полцены, если не дешевле. За три альбома марок всего профессору дали двести двадцать тысяч рублей. Только одну марку не стали у нас брать, она не в альбоме была даже, а в особом, специально под неё сделанном, стеклянном контейнере.

Да ну. Марка как марка, английская, совсем некрупная и даже невзрачная. Там какой-то жёлтый попугай на зелёном фоне нарисован. Но профессор сказал, что это редкость. Что точно такие же марки, с таким же попугаем, но не на зелёном, а на голубом фоне — никакая не редкость и почти ничего не стоят. А вот если фон у марки не голубой, а зелёный, то марка резко вырастает в цене, с зелёным фоном их было напечатано очень мало.

Не, эти филателисты точно на голову больные. Вот скажите, ну какая разница, голубой фон у попугая или зелёный? Да мне не сказали бы — я бы и не заметила. В магазине же мужик какой-то тёрся около прилавка, увидел, что жёлтого попугая у профессора не берут, и сразу спросил, сколько мы за эту нарисованную недокурицу хотим. А профессор ляпнул: «Четыреста». Так мужик прямо затрясся, кажется, мы точно продешевили.

За деньгами к этому мужику домой мы на его джипе ехали. Крутая тачка и номер явно покупной — три пятёрки. Богатенький Буратино, на таком пипелаце рассекает с такими номерами, да ещё может позволить себе покупать нарисованных попугаев по четыреста тысяч за штуку.

Одна бы я, конечно, в такой джип к совершенно незнакомому мужчине (да и к женщине тоже) не села бы ни за что и никогда, даже если бы он меня внутри пообещал бы чем-то невероятно вкусным угостить. Вернее, не так, наоборот. Особенно если бы меня пообещали чем-нибудь угостить. Собственно, уже сам факт предложения угощения (любого) от незнакомого взрослого — уже достаточный повод для того, чтобы заорать. Знаю я, чем такие угощения заканчиваются. Хорошо ещё, если всего лишь больницей, а может быть и морг и даже костёр. Нафиг-нафиг, пешком прогуляюсь лучше, хоть сто километров. Но это когда одна, а сегодня-то я не одна. Профессор хоть и пожилой, но пока ещё крепкий. Ну, а Руди — это вообще. С ним не страшно, особенно после того, что он сегодня с утра в метро учудил.

Конечно, эта обезь… гм… то есть, гость столицы, сам виноват, нужно было головой думать. Хоть сколько-то мозгов должно быть у него, неужели не заметил, что я не одна была? А я ещё и расслабилась немного, думала, что раз я не одна, то пролезайки мне не грозят сегодня. Зря расслабилась, как выяснилось.

Папа мне ещё не верит, говорит, что никаких пролезаек не бывает в метро. Ну, у него-то, может, и не бывает, но не у меня. Папа мой хорошо так за центнер весит, его не больно-то спихнёшь, меня же спихнуть можно. Уже три раза пролезайки меня отпихивали, особенно во второй раз обидно было. Я такую длинную очередь в кассу отстояла, купила билет, а тут на тебе, пролезайка! Пришлось мне тогда ещё раз очередь в кассу стоять.

Если кто не знает, так пролезайки — это такая разновидность зайцев, в московском метро водятся на станциях, где через турникет перепрыгнуть нельзя. За другие города не скажу, а вот в московском точно встречаются, сама видела. Работают они так: встают рядом с человеком и когда человек открывает турникет своим билетом, резко отталкивают его в сторону, да сами вместо него и проходят. И остаёшься ты с использованным билетом перед закрывавшимися дверками турникета. Я три раза так оставалась, говорю же. Со взрослыми мужчинами пролезайки так не поступают, но с детьми или с некрупными женщинами вполне могут. Бороться с этим просто, нужно всего лишь прежде, чем подносить к турникету свой билет, войти внутрь, встать между стойками, тогда отпихнуть в сторону станет невозможно, можно лишь назад вытащить, но это намного сложнее. Но сегодня я про пролезаек как-то позабыла, у меня всё внимание на моих спутниках было, не потерялись бы они.

Что такое турникет немцы прекрасно знали, профессор сказал, что у них в Германии турникеты тоже встречаются, только не на транспорте, а на проходных некоторых предприятий. Конечно, там они не платные, просто вахтёр кнопкой открывает турникет только после того, как ему пропуск покажут, но идея та же.

Первым через турникет я пропустила Руди. Он прошёл и встал с той стороны, ждёт нас. Вторым пошёл профессор, тоже всё нормально. Третьей должна была идти я, открыла турникет своим билетом и… отлетела в сторону. Какой-то особенно наглый пролезайка, я даже чуть не упала.

Чёрт, вот так обидно, просто до слёз. Ну, это ведь мой билет, я ехать должна была! Чего у него, на метро денег нет, что ли? Так попросил бы вежливо, объяснил. Нет, оттолкнул в сторону и сам пробежал. Но в этот раз я даже толком огорчиться не успела. Пока я восстанавливала равновесие после толчка и решала, что делать дальше, раздался какой-то грохот, и мимо меня со стороны турникета пролетело что-то большое.

Чего это было?

Смотрю на турникет, куда только что пройти хотела. У него одной дверцы вовсе нет, а вторая как-то грустно покосилась. С той стороны турникета стоит и довольно улыбается Руди, поглаживая себе левой ладонью правый кулак. Обернулась. На полу, метрах в трёх от меня в обнимку с оторванной дверцей турникета валяется и даже не пытается шевелиться тело пролезайки. Допрыгался, гость из солнечного Чуркистана?

И тут со стороны будки контролёра раздался истерический, длинный-предлинный свисток. Быстрее! Проскочила в разломанный турникет, схватила в охапку обоих своих фашистов и вместе с ними побежала к эскалатору. Быстрее, быстрее, пока полицейские не вышли из коматозного состояния и не выползли из своей берлоги!

К счастью, эскалатором пользоваться немцы умели. За мной им, конечно, не угнаться, но кое-как спускаться по движущемуся эскалатору мог даже профессор.

Успели мы, убежали. На камерах, разумеется, весь эпизод сохранился, но это неважно совершенно. Руди уйдёт завтра в своё время, и пусть его тут ищут сколь угодно долго и тщательно. Я, наверное, тоже на записях есть, но я-то при чем тут? Не я ведь полезайке рыло чистила. А молодец Руди, силён! С одного удара наповал! Интересно, этот козёл безрогий хоть жив остался?

Сейчас опять на метро поедем, обратно ко мне домой. Вернее, не домой, к школе пойдём, домой я этих двоих приглашать не хочу. А возле школы стая Гейдара уже должна собраться, они там всегда в это время собираются, если только не слишком холодно на улице. Но сегодня достаточно тепло, особенно на солнце, всё же март месяц. Интересно, сам Гейдар там будет?

Профессор хочет всё по возможности мирно решить с ним, не доводя до конфликта. Тем более, деньги есть у нас, а не хватит — так и ещё достанем. Хотя… как это, не хватит? Полмиллиона рублей (даже больше) и не хватит? Да ну, хватит, конечно. Если же действительно не хватит, то в действие вступит «план Б», который Руди изначально предлагал. Он у Гейдара бесплатно всё узнает, причём незнание русского языка тому не помеха. Руди говорит, что Гейдар ему и так всё сам добровольно расскажет, причём ещё и немецкий язык перед этим выучит. Может, он и прав… с такими-то кулаками.

Или лучше на метро не ехать, а такси взять? Мы ведь богатые теперь. Но таксист может нас запомнить и, если полиция будет искать (а вдруг?), расскажет, где мы сели и где вылезли. А в метро видеокамеры всё пишут. Чёрт, даже и не знаю, как правильно сделать. А это ещё что такое?

Огороженный железной оградой двор, на въезде опущенный шлагбаум, рядом будка охраны. В глубине двора два высоченных и явно дорогих дома. Новодел, не сталинской постройки. Стекло, гранит. Красивые дома, прямо дворцы! Действительно, Москва — город контрастов. Бомжи возле помойки и такие дворцы. И около одного из них на улице собралась толпа, человек из тридцати. Какая-то растрёпанная черноволосая женщина подпрыгивает, орёт, машет руками. Кажется, у неё истерика. И эта женщина, да и все остальные в толпе, смотрят куда-то вверх. Наверху же… а наверху, на шестом этаже, два разбитых окна рядом.

Вот из одного из этих окон что-то вылетело, полетело к земле и там со звоном приземлилось. Ещё что-то вылетело. А вот стул вылетел. Чего там происходит-то?

Мне было так любопытно, что я нисколько не возражала, когда фашисты по своей инициативе свернули в этот двор, благо охраны в будке возле шлагбаума не было. Наверное, они тоже пошли смотреть на цирк с выбрасыванием вещей в окна.

Подошли поближе. Ого, да там целая куча уже на земле навалена. Осколки посуды, мебели, два телевизора (естественно, разбитые в хлам), бывший ноутбук, несколько шуб (все — измазанные в зелёной краске), ещё какие-то вещи. Растрёпанная женщина орёт какие-то совершенно непристойные слова, грозиться кого-то убить, содрать кожу, сварить заживо и утопить в канализации. Временами она даже на какой-то неизвестный мне язык переходит и ругается уже на нём. Да что происходит?

Дзянн!! Ещё одно оконное стекло разлетается осколками от удара откуда-то изнутри дома. Дзянн!! Дзянн!! Ещё два окна. Кажется, мне кончик молотка удалось увидеть. Там что, какой-то псих молотком бьёт окна?

Ууух!! В разбитое последним окно вылетает целый ворох разноцветных журналов. Ещё, ещё! Теперь из дома журналы выбрасывают, они разлетаются на ветру и падают вниз, причём некоторые не слишком далеко от нас. Руди не поленился, подошёл к ближайшему журналу, поднял его и начал листать.

Все выброшенные из дома журналы называются одинаково: «SiegessДule», только номера у них разные. Журналы с красивыми яркими обложками, на превосходной бумаге. Руди начал просматривать поднятый им номер а я, заглянув фашисту через плечо, с удивлением обнаружила, что журнал-то немецкий. А может, швейцарский или австрийский, но Руди явно понимает, что там написано. Он быстро листает журнал, иногда останавливаясь в наиболее интересных, с его точки зрения, местах. И, кажется, ему не слишком нравится, содержание.

Посмотрев на некоторые иллюстрации в журнале, который Руди держит в руках, я начала догадываться, что его огорчает. Так это же… Смотрю по сторонам в поисках других номеров (из окна в облаке перьев вылетает распоротая подушка). Журналы тут и там разбросаны по грязному мартовскому снегу, некоторые из них при падении раскрылись. И на обложках как минимум двух номеров я вижу пары обнимающихся мужиков, причём в одном случае они ещё и целуются. А ещё на одной обложке изображены несколько женщин (кажется), одетых в обтягивающее трико цвета флага пидо… гм… в цвета «ЛГБТ-сообщества» нужно написать.

К закрывающему въезд во двор шлагбауму подъехала машина МЧС, просят жестами пропустить. Один из глазевших на спектакль охранников шустро потрусил в сторону своей будки. Откуда-то издалека, не пойму откуда, на пределе слышимости до меня доносится девчоночий голос, который распевает песню о Стеньке Разине.

А Руди тем временем… о, нет! Он в своём журнале нашёл фотографию четверых танцующих мужиков. И ладно бы те ещё просто так танцевали, но они танцуют, одетые в эсесовские мундиры. Только не целиком они так одеты, а лишь выше пояса. Ниже пояса же на них одежда балерин, коротенькие беленькие юбочки. И все четверо танцуют, взявшись за руки.

Ррраз!!

Журнал в руках у Руди разрывается на две половины, которые фашист тут же бросает на землю и принимается остервенело топтать. А лицо у него такое… фашистское у него лицо, вот-вот дым из ушей и ноздрей повалит. Кажется, он хочет кого-то убить. Ой, что сейчас будет!..

Интерлюдия VII

То, что Света умерла, она поняла, едва прочитав ту слащавую статью в газете. Света умерла. Она даже и плакать не стала, ведь покойники не плачут. Конечно, в газете была сплошная ложь, но основные факты там хоть и извратили до неузнаваемости, но не скрыли. А факты были таковы: баба Лена умерла, мама лишена родительских прав и находится в тюрьме, квартиру бабушки и комнату в коммуналке, где Света прожила всю свою жизнь, у них отобрали.

Бежать из золотой клетки было бессмысленно. Бежать Свете стало некуда и не к кому. Она теперь одна, совсем одна. И что же ей делать? Вариант остаться с Занирой и покорно исполнять её извращённые прихоти Света даже и не рассматривала. Смерть казалась ей не в пример более предпочтительным выходом из положения.

Повеситься? Это Света может, верёвку из простыни сделать она способна.

Нет!! А Занира, эта тварь? Она ведь не огорчится ничуть, а просто купит себе новую девочку. Значит, Свете нужно сделать так, чтобы та огорчилась. Лучше всего, конечно, было бы убить её. Но Света понимала, что физически Занира гораздо сильнее её, а никакого оружия страшнее столового ножа Света в квартире не нашла. А что ещё, как ещё Света может посильнее нагадить Занире? Что, кроме собственного тела, любит эта сволочь? Ответ — деньги. Конечно, деньги. Деньги и вещи. Угу.

Подходящего момента Света ждала два дня. Второго шанса ей никто не даст, это она понимала, а потому бить нужно сразу, сильно и без предупреждения. Все эти два дня Света готовилась, проводя в квартире Заниры осторожную разведку, аккуратно узнавая, что и где у неё лежит. Наконец, момент показался Свете подходящим.

Три часа дня. Утренняя смена прислуги разошлась по домам, а вечерняя ещё не пришла, и Света на время осталась с Занирой в квартире вдвоём. И тут Света подошла к ней, показала каталог одежды, и сказала нежным голоском, что хочет вот это себе. «Вот это» было абсолютно прозрачной ночной рубашкой и чулками в тон к ней. Всё — розового цвета.

Света до этого с Занирой почти не разговаривала, ограничиваясь односложными ответами на её вопросы. И то, что Света сама заговорила, первой, Заниру искренне порадовало. А когда она увидела, что именно просит у неё Света…

Словом, двадцать минут спустя Занира уже ехала на своём джипе к ближайшему, круглосуточно работающему, секс-шопу. Больше всего её волновал вопрос, удастся ли там найти комплект, подходящей Свете по размеру. А то Света не крупной вовсе была девочкой.

Света же улыбнулась, проводила Заниру, и удовлетворённо послушала, как та закрыла за собой дверь. Ключей от двери у Светы не было, сбежать она никуда не могла. Да, открыть дверь Света не могла, зато могла закрыть её. Что девочка немедленно и сделала, она закрыла входную дверь на щеколду, теперь открыть её снаружи стало невозможно, даже с ключами. Не существует ключей от щеколды. А дверь входная у Заниры была хорошая, толстая и тяжёлая, открывалась наружу. Наверное, грабителей опасалась. И снаружи открыть такую дверь ой как не просто. Её, наверное, и гранатомёт не возьмёт, бронированная дверь-то.

А потом Света прошла в кладовку и достала из угла заранее припасённый ею молоток. Очень хороший молоток, советского производства, с чёрной от старости, но ещё прочной деревянной ручкой. Даже не молоток, а, скорее, небольшая кувалда.

Света подошла к работающему в зале телевизору с огромным экраном. Там какое-то длинноволосое существо среднего пола, в очень яркой маечке с цветочками, распевало похабную песню. Света плотоядно так улыбнулась и с огромным наслаждением с размаха врезала старой советской кувалдой в центр экрана. Существо исчезло в облаке осколков, вой прекратился.

Это была её единственная атака, девочка это понимала. И бить нужно наверняка. Всё равно Света уже умерла, чего ей терять-то? И она громко запела любимую дедову песню:

Ты взойди, взойди, солнце красное,

Над горой взойди, над высокою,

Над дубравушкой, над зеленою,

Над урочищем…

Вообще-то, изначально Света хотела поджечь квартиру и устроить пожар. То, что она сама при этом неминуемо сгорит, её не волновало ничуть — ведь она же всё равно умерла, так какая теперь разница? Но, к её глубочайшему сожалению, средств для разжигания огня Света в квартире Заниры не нашла. Плита на кухне у неё была электрическая, а сама Занира хоть и курила, но зажигалка у неё отрытого огня не давала, да и всё равно ту зажигалку Занира унесла с собой.

Ну, раз квартиру поджечь не получается, придётся разрушить всё, что только возможно. Сначала, конечно, Света уничтожила все деньги, какие только нашла. На самом деле, денег было не так уж и много, просто на текущие расходы, но всё равно Света рвала над унитазом и частями спускала в него пятитысячные рублёвые и пятисотевровые купюры минут двадцать.

Звонок в дверь. Ещё звонок. Ещё. Опять звонок, очень-очень настойчивый. Свете это надоело, она подтащила к входной двери табуретку, забралась на неё и двумя мощными ударами своего маленького молота заставила дверной звонок навсегда замолчать. Вот, так-то лучше. И пусть теперь Занира как хочет, так дверь и открывает, а Света направилась в её кабинет.

Добра молодца, как Степана, свет,

Тимофевича, по прозванию

Стеньки Разина.

Сейф. Открыть сейф. Нет, Света сейф Заниры не откроет, тут ей не поможет даже старенький советский молот. Кодовый замок. Единственное, что Света смогла сделать, так это изуродовать механизм для набора кода, после нескольких мощных ударов молота он как-то жалко перекосился и его намертво заклинило. Да, сейф Света не открыла, до его содержимого не добралась. Но и Занира тоже сразу не откроет его, ей придётся этот сейф резать, а потом ещё и покупать себе новый. А сейф-то тоже денег стоит, да и немалых.

Дальше Света прошла в зелёную гостиную. Ой, сколько работы тут! Столько посуды, и всё-всё это нужно разбить! И тогда Света пошла на хитрость. Действительно, зачем всё бить самой, достаточно просто выбросить в окошко, оно само упадёт и разобьётся.

Конечно, окно можно было бы и открыть, но зачем, если у Светы в руке такой замечательный молоток? Капиталистическое стекло высшего качества не выдержало столкновения со старой советской сталью. От первого же удара молотом стекло брызнуло осколками на улицу. Вот, а теперь в разбитое окно можно выбрасывать посуду, картины, часы, компьютеры, телевизоры и вообще всякие хрупкие, но дорогие вещи. Замечательно.

Ты взойди, взойди, красно солнышко,

Обогрей ты нас людей бедных,

Добрых молодцев с Дона Тихаго.

А это ещё что? Ой, какая гадость! Света и не знала, что у Заниры в её спальне есть целые залежи журналов для гомосеков. Фу! Так много! Тут за несколько лет журналы собраны, она что, читает их? Или картинки смотрит? Два мужика целуются на обложке. А это… женщины, мужчины или не пойми кто? А что они в таких трико обтягивающих, да ещё и разноцветные все, как радуга? Гадость. Да, ну!!

Йййэхх!!

Света выбросила в только что разбитое ею окно целую стопку таких вот журналов для «нетрадиционных». А потом ещё одну. И ещё, сразу все не могла донести — тяжело.

А потом Света подумала: «Пожар — это хорошо, но нет спичек. А если наводнение?». В то, что в таком доме, где она сейчас находилась, может жить хоть относительно честный человек, Света не верила абсолютно. Людей, кто может честно заработать себе на такую квартиру, можно пересчитать буквально по пальцам. Из ныне живущих, Света смогла вспомнить лишь одного человека, достойного жить в таком дворце — это Билл Гейтс. Наверное (даже наверняка) были и другие, но Света смогла вспомнить только его.

Но, как-то маловероятно, что на нижнем этаже живёт сам Билл Гейтс. Скорее следует ожидать, что там какой-нибудь директор, прокурор, генерал или другой вор обитает. Поэтому Света без колебаний подошла к всё ещё работающей (март месяц) батарее центрального отопления и принялась с силой бить ту молотом по сварному шву, до перекрывающего воду крана.

На четвёртом ударе шов треснул, и из него тоненькой струйкой брызнула горячая вода. После шестого удара струйка превратилась в струю, а восьмого шов не выдержал, вода полилась потоком. И перекрыть воду невозможно в квартире, нужно отключать весь стояк!

Света так изуродовала все батареи, пусть Занира чинит теперь как хочет и разбирается с соседями снизу. А Свете всё равно, она умерла. Наверное, в ванных комнатах тоже следует так разломать всю сантехнику?

Стучаться во входную дверь уже давно перестали, так как то бесполезно было. Сейчас ту дверь чем-то пилили, пытаясь открыть. Но откроют её ещё не сразу, время есть, дверь прочная. Света ещё успеет расколоть молотом всю сантехнику и порвать трубы. Пусть будет потоп!

И девочка уверенно направилась в сторону лиловой ванны, громко распевая:

Ах, не воры мы, не разбойнички,

Стеньки Разина мы работнички,

Есауловы все помощники…

Глава 21

(написано Леной)

— …Смотрите, смотрите, что он творит! — Лотар тычет пальцем в сторону сидящего не полу клетки пожилого орангутанга, который с внимательным и сосредоточенным видом принялся чистить очередной апельсин.

— Лена, гляди, он опять так же делает, — теребит меня за руку Светка. — Да гляди же ты!

— Я вижу, Свет, вижу, — успокаиваю я девчонку.

— Смешно, правда? — не унимается Светка.

— Смешно, — соглашаюсь с ней я.

— Тыр-мыр-бур-дер-мер-вер, — что-то бормочет Клаус, поправляя указательным пальцем очки на своём носу.

— Клаус говорит, — переводит нам со Светкой Лотар, — что размах рук взрослого орангутанга может достигать двух метров, что значительно превышает его рост.

Орангутанг в клетке дочистил апельсин, небрежно бросил его на пол и с видимым наслаждением принялся жевать апельсиновую кожуру. Молодой орангутанг, опасливо косясь на своего старшего товарища (или отца?) тихонько подобрался к откатившемуся в сторону очищенному апельсину, схватил его и проворно ускакал в угол. Стоящий у клетки плотной стеной народ встретил такие его действия смехом и даже аплодисментами.

— …до тридцати лет, а в неволе — даже и до шестидесяти! — переводит Лотар очередную порцию бормотания зануды-Клауса. — Орангутанги очень боятся воды и совершенно не умеют плавать, кроме того, они…

Кажется, старый орангутанг не любит апельсины. Когда несколько минут назад служитель через специальное отверстие вывалил орангутангам в кормушку порцию корма, большой седой и толстый самец немедленно реквизировал в свою пользу все пять апельсинов. Только есть их стал как-то очень уж оригинально. Он апельсины аккуратно чистит, с удовольствием съедает кожуру, а собственно сам апельсин выбрасывает, чем беззастенчиво пользуются две живущие в той же клетке молодые самки.

Клаус приглашает нас идти дальше, к слонам. Говорит, что в прошлом году у них родился слонёнок, он маленький и забавный, будет смешно. И при этом мальчишка как-то жалобно и чуть ли не просительно смотрит на меня. Конечно, будет смешно, Клаус. Конечно. Пойдём. Я даже криво улыбнуться смогла ему, зачем огорчать ребёнка? Он старается, как может. Господи, что же я тёте Шуре-то скажу? Как же так-то?

Мы, все пятеро, в берлинский зоопарк приехали. Вернее, это меня привезли, развлечь пытаются. Даже Светка, которая немного оттаяла, перестала постоянно цепляться за мою руку, а в последнюю пару дней даже научилась не шарахаться в сторону от каждой свастики. Так вот, даже Светка пытается помочь мне, хотя ей самой помогать нужно. Бедняжка, столько пережила.

Впервые я увидела Свету около того самого дома, где я с фашистами наблюдала, как неизвестный псих бьёт молотком окна в квартире. Забегая вперёд скажу, что впоследствии выяснилось — этим психом с молотком была Светка, это она окна била. Причём психом она совсем не была и окна била осознанно.

Дело было так. Стою я, значит, перед тем домом вместе со своими фашистами. Вокруг нас небольшая толпа зевак, автомобиль МЧС приехал. Стёкла бить перестали, в окна ничего не вылетает больше, думала уже, что спектакль окончен, можно идти дальше. И тут…

Входная дверь резко распахивается и из подъезда выходит донельзя разъярённая черноволосая женщина лет так сорока, та самая, что кричала и прыгала на улице, грозя убить и растерзать кого-то. И эта женщина тащит за волосы совершенно голую девчонку лет десяти-одиннадцати. На улице она швыряет девчонку на грязный снег прямо рядом с подъездом и с диким рёвом принимается избивать ту ногами, стараясь попасть ей по голове. А девчонка даже и не кричит уже, просто пытается прикрыть голову руками, но получается у неё это плохо. Думала уже, что сейчас тётка девчонку забьёт насмерть, в тётке уже ничего человеческого не осталось, просто зверь какой-то орущий.

БУФ!!!

Я вообще не поняла, что это было такое, что так громко хлопнуло прямо у меня над ухом, даже подпрыгнула от неожиданности. А орущая тётка орать резко перестала. Вообще-то, ничего удивительного в этом не было — трудно орать, когда у тебя верхней части черепа нет. Тётка немного постояла, а затем как-то резко, мешком, завалилась в снег рядом с голой девчонкой, которую только что избивала, заливая ту своей кровью.

Оборачиваюсь. Охнутыжтвоюжмать!!

Ведь, просила, просила не брать. Хрен меня послушал кто. Руди стоит с пистолетом в правой руке, блин, он всё-таки притащил оружие к нам и даже стрельбу открыл в Москве. Фашист.

Что пешком нам уйти никто не позволит, понятно даже мне было. Но рядом «газель» МЧСников стояла, вот на ней-то мы и свалили. Я быстро объяснила профессору, что теперь у нас единственный шанс вырваться — это захватить заложника. Тогда сразу стрелять не начнут, наверное. Кого захватывать? Глупый вопрос, меня, конечно.

Угрожая пистолетом, Руди быстро вышвырнул из кабины водителя и сам уселся на его место, профессор запихнул (действуя нарочно грубо) меня в салон, а я при этом ещё и орала, как можно громче, что меня взяли в заложники. На всё это совсем немного времени потребовалось, не больше пары минут, толпа зевак всё так же стояла в ступоре вокруг лежащих на снегу двух окровавленных тел. А потом профессор ещё знаете что учудил? Быстро подскочил, подхватил на руки голую избитую девчонку и вместе с ней вернулся к машине. Так у фашистов стало два заложника.

Руди же всё ругался по-немецки на водительском месте. Похоже, с управлением никак справиться не мог. Нам ещё повезло, что мотор работал у машины, внутри неё водитель сидел грелся, а то сами бы мы долго заводили её. В конце концов, всё же поехали кое-как. Водить Руди умел, да плюс я ему помогла немного советами. Нет, сама я водить не умею, но у меня папа умеет, я не раз ездила с ним и видела, как он это делает. Плюс теоретически кое-что ещё знала.

Вот так и поехали. Для начала Руди шлагбаум на въезде во двор снёс, отчего у нас лобовое стекло треснуло. Потом мы разогнались километров до тридцати и резко остановились (Руди педали перепутал) и девчонка чуть не выскользнула у меня из рук и не упала на пол. Ведь она вся скользкая была, в своей и чужой крови. Выехали на тротуар. Поцеловали фонарный столб. Опрокинули урну. Чуть не задавили старушку с собачкой. Но после старушки Руди более менее с управлением освоился, вырулил на дорогу и даже разогнался до умопомрачительной скорости семьдесят километров в час. И на этой скорости мы, как самые отмороженные джигиты, пролетели светофор на красный свет, заработав в свой адрес целый хор восторженных автомобильных гудков.

Пока ехали, девчонка, потерявшая во время избиения сознание, пришла в себя. Разумеется, она испугалась, а кто бы не испугался? На водительском сиденье Руди постоянно шипит какие-то ругательства. Профессор сидит с пистолетом в руке (я прямо кино вспомнила: «Будем отстреливаться, я дам Вам парабеллум»). Не знаю, парабеллум там ему Руди дал или кольт или ещё что (не разбираюсь я в пистолетах, наверняка только наган отличить и смогу), но держал профессор оружие уверенно и сдаваться без боя явно не собирался. А сама незнакомая девчонка у меня на коленях лежит, я её вокруг талии держу, чтобы та не упала. Вот Светка и испугалась, ведь до того дня она меня ни разу даже не видела. Плюс она ещё избитая и, к тому же, совершенно голая, что тоже особо храбрости ей не добавляло.

Повезло, что ехать нам не так далеко было, и дорогу к собственному дому я помнила хорошо. Не знаю, какой там наши полиционеры «Вулкан» или «Перехват» в действие вводили, но никто нас остановить не пытался. Доехали мы совершенно беспрепятственно, причём под конец пути Руди рулил уже вполне сносно, практически на уровне особо косорукого погонщика шайтан-арбы.

Заминка случилась, когда мы выгрузиться пытались. Дело в том, что Светка боялась вообще всего, кроме меня. Отчего-то она решила, что в безопасности будет лишь со мной, вцепилась в меня руками изо всех сил и ни за что отцепляться не хотела. У меня же сил поднять её не хватало, не могла я нести её на руках. От профессора же, который пытался помочь мне, девчонка яростно отбивалась. Она шипела, как кошка, лягалась ногами и даже кусаться пробовала. Руками же при этом мне в куртку вцепилась так, что профессор лишь с помощью Руди смог её кое-как оторвать (Руди во время борьбы до крови прокусили правую ладонь).

Пока мы в наш подвал спускались, я шла рядом с Руди, он нёс Светку, но та при этом двумя руками держалась за меня. Зато при таком порядке движения девчонка хоть не кусалась. Понятно, что все наши планы с поисками Саши после выстрела Руди полетели ко всем чертям, на допросе Гейдара можно было ставить жирный крест. И вообще, конкретно этим двум фашистам путь в 2013 год отныне заказан навсегда.

Провела я их в Берлин-1940 в два приёма — сначала Руди со Светкой (ой, как мы в Берлине замучались отцеплять её от меня!), а потом профессора, он арьергард из себя изображал. В Берлине я не задержалась — пока Руди держал рвущуюся изо всех сил ко мне спасённую девчонку, я быстро выпросила у профессора тысячу рублей, оцарапалась, привычно мазанула ладонью по стене и нырнула обратно в свой портал. Ничего, пока я в Москве, там у них время стоит, сейчас я вернусь к девчонке, раз уж ей так страшно без меня.

Ну, прибыла я в Москву-2013. Ох, и видок же у меня! Куртка и джинсы в крови вымазаны, руки и лицо тоже, на правом плече куртка даже и порвана (так Светка не хотела меня отпускать). Поднялась я на первый этаж, вышла на улицу — вот и вой сирен. Ага, полиционеры едут. Найти-то не трудно им нужный дом — «газель» МЧСников так и стоит у подъезда (А когда это Руди успел зеркало со стороны водителя потерять? Он, кажется, той стороной не врезался никуда).

Ой! А чегой-то их так много? Раз, два, три машины. Ещё автобус какой-то небольшой, они оттуда как горох сыпятся, да в разные стороны разбегаются. Офицер что-то по рации бубнит, меня сразу в оборот взяли. Понятно, обычно у нас по Москве девчонки в окровавленной одежде не гуляют, то есть я явно участник событий.

Вот, в тот самый полицейский автобус меня и впихнули. Сначала выяснили, что я не ранена, что кровь не моя, а потом тут же расспросы начались. Что, да где, да как, да кто.

Я девочка правдивая, врать не люблю. Тем более что знаю — самая лучшая ложь — это правда. Говори правду, так не запутаешься. Вот я только правду и отвечала. Одну только правду. Ну, почти. Наврала я лишь об обстоятельствах, при которых познакомилась с террористами, а в остальном правду говорила.

По моей версии, вышла я погулять сегодня и случайно встретила в собственном подъезде на первом этаже этих двоих. А они и спрашивают меня, не знаешь ли ты, мол, девочка, где почтовые марки продать можно. Совершенно случайно, но я знала. И всего за одну тысячу рублей согласилась отвести их в такое место. Сглупила, конечно, нужно было процент от продажи просить, но так кто же знал, что они за эти свои дурацкие марки столько бабок срубят?

После этого — только правду говорила, как на самом деле и было. Как на метро мы ехали, как пролезайку побили, как марки продавали, как за никчёмного жёлтого попугая какой-то идиот четыреста тысяч отдал. И как тётку взбесившуюся застрелил Руди, тоже рассказала. И как потом меня и бесчувственную девочку в заложники взяли и увезли на машине. Как вырвалась от них? Никак не вырвалась, они сами меня отпустили. Вот, прямо в моём собственном подъезде и отпустили, сказали, что я им больше не нужна. Где они теперь? А я не знаю, я на улицу вышла, а тут вы приехали. Ищите, некуда им деться, второго выхода из подъезда нет, они где-то внутри.

Надо отдать нашим московским полицейским должное — искали они террористов долго и очень тщательно, весь дом перерыли. Я потом узнала, что застреленная Руди женщина была сестрой какой-то шишки аж из Следственного комитета РФ, так что полиции к нам приехало — мама не горюй! Записи всех окрестных видеокамер поснимали. У нас в лифте тоже камера есть, так и её запись сняли. Кстати, та запись мои слова полностью подтвердила. На лифте я спускалась сегодня одна, а вот из подъезда вышла уже в компании этих двоих, то есть встретила их на первом этаже, как я сразу и заявила. А вот откуда они там взялись — Аллах их знает.

Мужика нашли, который марку с попугаем купил. Марку вместе со стеклянным контейнером у него отобрали как вещественное доказательство (интересно, потом отдадут, или марка случайно «потеряется»?). Наверное, на контейнере ещё можно отыскать отпечатки пальцев профессора. Ну-ну, сильно же они помогут.

Собака приходила, меня всю обнюхала. Понятно, что собака уверенно привела по следу погоню в наш подвал. И… и всё. Тот подвал чуть ли не с микроскопом исследовали, но так и не нашли ничего. Нет из него тайного выхода, нету! Потом собака с полицией ещё и ко мне в гости заходила, домой. Тоже там всё обнюхала, нашего сирийского хомячка по имени Прапорщик (папа придумал) до усрачки напугала и сильно интересовалась пространством под моей кроватью. Думаю, она учуяла запах Сашки, он ведь ночевал там неоднократно.

Сашка! Ну как же так-то?! Сашка!! Светка тычет пальцем в слонёнка, Лотар переводит объяснение Клауса, чем именно индийские слоны отличаются от африканских, а я реву. Опять реву. Сашка!..

Интерлюдия H

(а в это время в замке у шефа)

[22.09.1940, 08:12 (мск). Москва, квартира доктора физико-математических наук Черенкова П. А.]

Сентябрьское утро, за распахнутым настежь окном поют птицы, дворник поливает из шланга кусты и асфальт. Бабье лето в разгаре. Павел Алексеевич всегда рано вставал, он любил повторять: «Все хорошие дела делаются с утра». Вот и сегодня, несмотря на воскресенье, Павел Алексеевич привычно встал в шесть утра, хотя в выходной можно было бы поспать и подольше, ему в этот день не нужно было ехать в свой Физический институт.

Павел Алексеевич прихлёбывал крепкий сладкий чай из стакана в подстаканнике и внимательно читал письмо, которое вот только что, буквально несколько минут назад, бросил вместе с утренними газетами в его почтовый ящик почтальон. Письмо пришло из Ленинграда, от старого школьного товарища Павла Алексеевича, Сашки Макарова. С Сашкой Павел Алексеевич не виделся уже несколько лет, но всё равно регулярно переписывался с ним. У них было общее увлечение, они играли в шахматы по переписке, причём выигрывал обычно Макаров.

Да, не виделись они уже несколько лет, но всё равно оставались друзьями, хотя Павел Алексеевич ушёл в науку, а Сашка Макаров нашёл в себе иное призвание — он учит детей. Сашка стал учителем физики в средней школе.

Сначала, конечно, Павел Алексеевич сделал на стоящей в углу комнаты шахматной доске очередной ход, присланный ему Макаровым. Хм… Жертвует пешку. Не к добру это, ой не к добру, что-то этот хитрован задумал.

Павел Алексеевич отложил принятие решения о своём ответном ходе до вечера, пока же сел пить чай и читать письмо, присланное ему Сашкой.

Про погоду… новый учебный год… в школе новая учительница младших классов с умопомрачительной фигурой (вот, кобель старый!)… в его классе новая ученица… забавный казус, рассказывала об условиях на поверхности Марса и Венеры так, будто сама была там. А вот ещё что она рассказала.

Какая чепуха! Что за бред, придумает же такое! А это вообще! Большой Взрыв. Прямо какое-то поповское: «Да будет свет! И стал свет.». А это…

Строение атомного ядра. Протоны, нейтроны. Реакция синтеза гелия, идущая на Солнце. Распад урана. Получение из урана плутония (это ещё что такое? судя по контексту — новый химический элемент!). Цепная ядерная реакция деления. ЧТО?!!

Вот этого какая-то школьница знать никак не могла. Откуда?! Откуда знает?! Из описанных в письме Сашки Макарова процессов Павел Алексеевич и сам-то не всё понял, хотя кое-что и слышал. И явных глупостей, как с 11-мерным пространством, он не видел. Похоже, очень похоже на правду. И об этом знает школьница? У кого-то слишком, слишком длинный язык, вероятно.

Бросив на столе так и не допитый чай, Павел Алексеевич торопливо принялся переодеваться. И неважно, что было воскресенье, неважно. Такие дела не ждут. Будущий лауреат нобелевской премии очень спешил. Срочно, немедленно в наркомат Государственной Безопасности!..

[22.09.1940, 08:15 (мск). Ленинград, квартира дошкольницы Алины Чубиковой]

— Колька! Ура, Колька пришёл! — счастливо орёт Алина, с разбега повиснув на шее у своего дяди Коли, младшего брата мамы.

— Привет, Алинка! — целует девчонку в обе щеки Колька и пытается подкинуть на руках; Алина счастливо верещит. — Ух, какая ты стала тяжёлая! Тебя и не поднять теперь.

— Я кушаю хорошо.

— Молодец! А сегодня кушала уже?

— Нет, пока не успела. Мама манную кашу сварила.

— Давай, кушай быстрее и пошли, а то опоздаем.

— Ага. Я сейчас, Коль, я мигом. А это настоящий пистолет? — девчонка осторожно тычет указательным пальчиком в висящую на боку младшего сержанта Николая Чеботарёва кобуру.

— Конечно, настоящий, — гордо отвечает тот, одёргивая новенькую гимнастёрку и поправляя на голове фуражку. — Я ведь кто теперь? Я теперь — милиционер, работник органов Внутренних Дел.

— Ух, ты! А ты из него уже сколько бандитов застрелил? — не унимается племянница.

— Эммп… — глубокомысленно отвечает молодой милиционер (не признаваться же, что пока ещё ноль). — Алин, у тебя каша застыла, наверное. Давай скорее, а то все звери спать лягут.

— Ага, я быстро. А бегемота пойдём смотреть?

— Пойдём.

— А носорога булочкой кормить будем?

— Обязательно.

— Коль, а ты мороженое мне купишь?

— Куплю, куплю я тебе и мороженое, и леденцов, и что скажешь куплю. Только давай быстрее, Алин, не копайся.

— Ага.

Девчонка ускакала к столу и принялась там торопливо, капая от спешки на скатерть и на собственное платье, поглощать манную кашу. А её молодой дядя поздоровался со своей старшей сестрой, повесил фуражку на вешалку возле входа, прошёл к окну и уселся в любимое мягкое кресло. Сегодня у него выходной и он поведёт племянницу в зоосад. А что он в новенькой форме пришёл — так что ж с того? Милиционером Колька стал совсем недавно, буквально пару месяцев назад, и очень гордился и красивой милицейской формой и возможностью носить в кобуре на боку боевое оружие.

Пока племянница давилась кашей, Колька нашёл на столике возле кресла какую-то очень яркую детскую игрушку — небольшой, пёстро раскрашенный кубик. Колька из любопытства взял его, повертел в руках и совершенно неожиданно для себя обнаружил, что стороны кубика довольно легко могут вращаться друг относительно друга.

Сестра увидела, что Колька с удивлённым видом вертит в руках кубик и пояснила, что это Алинка из детского садика притащила, там этот кубик какой-то мальчик забыл, и она взяла его домой поиграть. Завтра нужно будет не забыть отнести обратно — чужая ведь игрушка.

И в этот момент молодой милиционер заметил кое-что любопытное. Маленькие, малюсенькие буковки на кубике. Интересно, очень интересно. А откуда у того мальчика взялась такая игрушка? Откуда? Быть может, отнести кубик нужно не обратно в детский сад, а в родное отделение милиции? Глядишь, и благодарность так заработать можно.

Бдительный младший сержант Николай Чеботарёв разглядел на детской игрушке почти незаметную надпись: «Made in China»…

* * *

(продолжение главы 21)

Как-то очень неожиданно закончилась третья четверть в школе, и я таки заполучила свою честно заработанную пару по алгебре. Если ухитрюсь ещё и в четвёртой четверти повторить такой же подвиг — будет двойка за год и занятия летом, в каникулы. Только вот, если честно, мне на это наплевать совершенно было. Родители пытались стыдить меня, мама даже плакала, но… не в этот раз. Двойка. Да подумаешь, двойка! Да хоть единица, плевать! Сашка!!

Я так рвалась выручать Сашку, что вообще делать не могла ничего. Но пока руки у меня были связаны, с меня полиция прямо не слезала. Руди своей выходкой какое-то гнездо разворошил осиное, меня на допросы каждый день тягали. Хорошо, что я сразу правду говорить стала, а то бы обязательно запуталась во лжи, ведь меня разные люди разными словами об одном и том же спрашивали. Но на лжи меня не поймали, сделать это было достаточно трудно, так как я правду рассказывала всегда.

Подъезд наш проверили ну очень тщательно, абсолютно все квартиры (ордер на обыск? нет, просто полиционеры ВЕЖЛИВО просили хозяев впустить их; отчего-то всегда пускали) и служебные помещения осмотрели, даже шахты обоих лифтов. Как я и ожидала, ни Руди, ни профессора, ни Светки (тогда, впрочем, я ещё не знала, как девчонку зовут) найти не удалось. Но нервы полиционеры всем помотали изрядно. И где-то через неделю, ещё до окончания весенних каникул, я от них в фашистскую Германию сбежала. Надоели, хуже горькой редьки.

А там всё без изменений, всё по-прежнему. Профессор с пистолетов в руке, Руди прижимает к себе голую окровавленную Светку, сама Светка шипит и вырывается. Она как меня увидела, ещё раз бедолагу Руди укусила, теперь уже за большой палец, вырвалась и ко мне прыгнула. Руками обхватила, трясётся вся. Вот так я её и вела до своей комнаты, за плечи обняв. Хорошо ещё, она идти самостоятельно могла.

Светка три дня меня вообще никуда не отпускала от себя, то есть совсем никуда. Вцепилась в меня — и не отпускает. Врач приходил её осматривать — так только в моём присутствии, иначе истерика. Да ладно ещё врач, она в туалет меня даже не выпускала, так вдвоём с ней туда и ходили. И спать девчонка могла лишь рядом со мной, держа меня за руку, мне для этого кровать поставили прямо вплотную к Светкиной.

На четвёртый день лишь ей легче стало. Ужас в глазах исчез и она даже говорить начала. Сначала очень тихо и только со мной, но ещё через пару дней и с Лотаром говорить принялась и даже улыбаться иногда. А кроме Лотара говорить было и не с кем, никто к нам больше не заходил.

А Лотар как-то неожиданно большой шишкой в гестапо стал, подчинялся лишь самому Мюллеру, больше не указ ему никто был. А в отсутствии последнего он что ли старшим становился в нашем затерянном в лесу домике, командовал и охраной и прислугой только так. Профессора же и Руди я и не видела с тех пор, как вернула их в 1940 год. Они нас со Светкой проводили до моей комнаты, да и растворились куда-то, ни слуху, ни духу от них. Остался лишь Лотар, да Мюллер заезжал иногда. Больше, как я понимаю, никто и не в курсе был насчёт моих способностей.

Два раза я с Ленинградом говорила по телефону, с тётей Шурой, мне фашисты сеансы связи устраивали. За себя говорила и за Сашку, про которого врала, что он всё ещё в больнице, не вылечится никак. А ещё один раз говорила с каким-то человеком из советского посольства, тоже по телефону. Он всё интересовался подробностями нашего побега из страны и спрашивал, не обижают ли меня и вообще, всё ли у на с Сашкой хорошо. Обещал всемерно ускорить процесс нашего возвращения на Родину. А после окончания разговора Мюллер наоборот, пообещал, что сделает всё возможное, чтобы это возвращение по возможности оттянуть.

Светланка историю мне свою рассказала, как она жила, как у неё был дом, были родители. Компьютера не было, ну да и фиг с ним. Зато её любили. И не так любили, как Занира хотела, а по-настоящему. Она ночью рассказывала, в темноте. Забралась ко мне под одеяло, взяла меня за руку и рассказывала. Долго рассказывала. Про дом, про школу, про больную бабушку, про то, как она с горки каталась на санках и как прошлым летом у неё ночью украли из подъезда новенький велосипед, перекусив чем-то удерживавшую его цепь. И про Заниру, тварь такую, тоже рассказывала, и про клуб извращенцев, куда та возила её, рассказывала. Я даже пожалела, что Руди этой Занире в голову выстрелил. Нужно было в живот, три раза. Тогда долго подыхала бы, а с тремя пулями в брюхе и наши бы врачи не спасли всё равно.

Ну, а как Светке совсем уже хорошо стало, так я ей объяснила, что теперь она, вообще-то, в гестапо находится, а домик наш стоит в самом сердце фашистской Германии, недалеко от её столицы, от города Берлина. Честно говоря, думала я, что девчонка либо не поверит мне, либо испугается, либо и то и другое вместе. Но к тому, что случилось на самом деле, я совершенно готова не была. У Светки истерика началась, но не испуганная, а такая, как бы это получше сказать, смешливая. Она принялась безудержно смеяться, а скорее ржать. Смеётся и смеётся, даже икать от смеха стала, на глазах слёзы выступили. Ну, я ей воды попить дала и только после этого Светка кое-как смогла объяснить мне, что её так насмешило. Говорит, у неё фамилия — Лисицына. Вот это я не поняла. И что с того, чего смешного-то? Определённо, у девочки с головой не всё в порядке, фамилия-то её тут при чём? Светка же дальше и вовсе бред какой-то нести принялась. Это, говорит, римейк будет. Римейк под названием «Вторая попытка или Лисов возвращается» и теперь ей нужно срочно изобрести напалм и рассказать товарищу Сталину про командирскую башенку. И опять ржёт и икает. Я ей тогда на всякий случай успокоительное скормила, что доктор немецкий оставил, после чего Светка заснуть смогла. Ненормальная.

Наутро, проспавшись, Света вполне вменяемой стала. Сказала, что и сама уже догадываться начала, без моих объяснений, куда она попала, и не так уж её сильно это и пугает. Говорит, что она уже один раз умерла, ей теперь не страшно вообще ничего. И даже если её отправят в концлагерь, то она всё равно не верит, что там будет хуже того, что она уже пережила. И если бы перед ней стоял такой выбор, то она бы скорее согласилась близко познакомиться с доктором Менгеле, чем вернуться обратно к Занире (чтоб ей в аду икнулось!). Правда, свастик Света всё равно пугалась и дёргалась каждый раз, когда видела очередную. А свастик тут хватает, они у них повсюду. Вон, даже на слоновник прилепили одну. На слоновник-то зачем? Или слоны в Рейхе тоже арийской расы?

Ой!! Кто-то довольно сильно толкает меня под локоть и мороженое, что я в руке держу, размазывается по моему носу, губам и подбородку. Зараза.

— Тыр-пыр-мыр-быр, — говорит зловредная Грета.

— Грета просит прощения за свою неловкость, — переводит мне Лотар. — У неё случайно так получилось. Тебе дать платок?

— Не нужно, у меня свой есть, — отвечаю я, выбрасывая в ближайшую урну остатки брикета. Мороженое всё равно почти растаяло, я немного задумалась и перестала есть его. А так все, кроме меня и Клауса, свои порции уже доели. Клаус же вовсе мороженое есть не стал, оно ему говорить мешало бы. Вот, болтун-то мелкий! Он уже до Ганнибала добрался, будто я без него не догадываюсь, как сложно было провести слонов через Альпы.

— На правой щеке ещё осталось, Лен, — говорит мне Лотар, когда я заканчиваю вытирать свою измазанную мороженым физиономию.

— Так нормально? — повторно вытираю себе щёку и спрашиваю я.

— Нет. Погоди, дай я помогу.

Лотар достаёт собственный носовой платок, слюнявит его и принимается оттирать мне щёку, а затем и подбородок. Чувствую на лице его дыхание. Однако, приятно. А ещё чувствую, как Грета рядом со мной буквально бесится от злости, но сделать ничего не может. Вот так-то, подруга! Случайно она мне по локтю заехала, ага, как же. Так я и поверила.

Грета — это старшая сестра Клауса и девчонка Лотара. То есть это она считает себя девчонкой Лотара, но сам Лотар этого ещё то ли не заметил, то ли не хочет замечать. Я так и не поняла, кого из них пригласил с нами Лотар, а кто примазался — Клаус или Грета. Наверное, всё-таки Клауса приглашал, а не взять заодно ещё и Грету было бы просто неудобно, всё-таки сестра.

Трудно представить себе двух более непохожих друг на друга мальчишек, чем Лотар и Клаус. Лотар — высокий блондин спортивного телосложения, вылитый «истинный ариец», такого и на плакат не стыдно поместить (неудивительно, что Грета запала на него). Клаус наоборот — низкий и щуплый доходяга-очкарик, классический пример ботаника, к тому же, на три года младше Лотара. И тем не менее. Тем не менее, они дружат, как-то вот сошлись друг с другом, непонятно даже как. В зоопарк вот с нами поехал сегодня, его Лотар пригласил.

Зачем пригласил? А бес его знает, он мне не говорил того. Я вообще узнала, что с нами ещё и эти двое поедут только тогда, когда они присоединились к нам возле перехода берлинского метрополитена — оказывается, Лотар заранее, ещё накануне, договорился с ними по телефону о совместной прогулке. Против Клауса я не возражала ничуть — очень милый ребёнок, хоть и очкарик. Немного занудный, правда, но такой уж у него характер. А вот его сестра Грета — та ещё змеюка. На меня чуть ли не шипит и постоянно гадости всякие пытается делать, причём так, чтобы Лотар этого не заметил. А он и не замечает. Мальчишка, чего с него возьмёшь?

Воскресенье сегодня, 22 сентября, выходной день. До окраины Берлина на автомобиле нас троих довезли, до конечной станции метро, а дальше уж мы под землю спустились. Охраняют ли нас? А чёрт его знает, я не замечаю никакой охраны, но Мюллер хитрый, мог и послать кого-то следить незаметно. Народу в зоопарке (входящем в десятку старейших зоопарков мира, по словам Клауса) по московским меркам вовсе не дофига, я бы даже сказала, что мало народу. Но для Берлина-1940 здесь, наверное, достаточно людно. Особенно возле клеток либо вольеров с какими-то интересными зверями, типа тех же орангутангов или слонов. А это вот тигры, кошки полосатые.

Светка перегнулась через ограждение и заглядывает вглубь тигриной ямы, Лотар осторожно придерживает её на всякий случай, одновременно переводя на русский язык бормотание Клауса о том, чем бенгальский тигр отличается от уссурийского, Грета «случайно» наступила мне на правую ногу, а я… а мне всё равно. Мне тут неинтересно и грустно. Сбежать, что ли, в Москву, домой? И что я там буду делать? Одна.

Сашка.

Опоздали мы. На два дня, всего на два дня опоздали.

Светка, конечно, отличная девчонка, мы уже подружились, хоть она и младше меня. Только вот так получается, что своим выстрелом Руди спас её ценой гибели Сашки. Мне ведь пришлось ждать, пока уляжется вся эта кутерьма вокруг поиска убийцы Светкиной хозяйки. Как бы я вот ещё кого-то провела к нам, если полицейские вокруг меня просто роились, ведь я основным свидетелем была. Вот и ждала я. Нервничала, места себе не находила, но ждала. И лишь когда уже закончились весенние каникулы и я снова пошла в школу, только тогда решила рискнуть. Кажется, за мной не следили.

Для начала я на вокзал съездила, новый мобильник купила. В смысле, краденый. Ну да, на вокзале краденые мобильники продают практически в открытую. Смешно, право слово, бывает даже. Идёшь сквозь толпу — тебе мобильники почти новые предлагают, причём очень дёшево. А у продавцов только что на лбу слово «жулик» не написано. И все понимают, что мобильники ворованные. И там же, в той же самой толпе привокзальной, нередко можно встретить важно прогуливающийся патруль толстеньких полицейских. Иногда те буквально в паре метров от очередного торговца телефоном проходят. Но при этом продавец, вероятно, не без помощи какой-то могущественной магии, для полицейских остаётся совершенно невидимым. Ни разу не замечала я, чтобы полицейский хотя бы обратил внимание на такого вот торговца. Не было такого, не видит их полиция, не замечает. Волшебство, другого объяснения феномену нет.

Ладно, купила я у какого-то жулика мобильник за полторы тысячи (при том, что он даже на первый взгляд был лучше моего, а мой в магазине четыре тысячи стоил). Там же, на вокзале, полностью зарядила его (продали-то мне телефон без зарядки, а на вокзале почти что угодно зарядить можно, есть там такая услуга для приезжих). А после зарядки сразу аккумулятор выковыряла из телефона на всякий случай. Мюллеру потом покажу, и он сам при необходимости позвонить куда-нибудь аккумулятор вставлять будет. Главное, чтобы мне, на мой телефон не звонил, мой телефон очень даже легко уже может на прослушке стоять.

Чего удивляетесь? Ну да, «папаша» Мюллер на поиски Сашки собирался, русский язык он знал, пусть и хуже профессора, но для простого общения вполне достаточно. Я так понимаю, количество посвящённых в мою тайну увеличивать не стали, о моих особых способностях всего семь человек и знают. Это я сама, Сашка, Лотар, Мюллер, профессор, Руди и Светка с нами теперь ещё. Всё. Безопасно ходить по Москве-2013 могу я, Лотар и Мюллер. И кому заниматься поисками? Собственно, выбор невелик. Вот так и получилось, что шефу гестапо пришлось тряхнуть стариной и поработать простым следователем. Не Лотара же посылать, в самом деле!

На этот раз умнее всё сделали, я к самому Мюллеру в Москве и близко не подходила. Начальную точку поисков, то есть стаю Гейдара, место её обитания и повадки я Мюллеру в Берлине подробно объяснила. Там же научила пользоваться мобильником и нашими уличными телефонами-автоматами (они ещё встречаются, хотя и редко). Мне звонить в экстренных случаях и только с автомата. С ворованного мобильника — уже в случае совсем уж полной жопы. Мне же пришлось выучить наизусть (записывать нельзя!) целую кучу кодовых фраз на самые разные случаи жизни. Я всё боялась перепутать эти фразы и не так понять какое-либо сообщение, но они, к счастью, не пригодились. Вернее, пригодилась только одна. Вечером второго дня поисков Мюллер мне позвонил и произнёс фразу, означавшую: «Миссия завершена, эвакуация по плану „А“». То есть он нигде никуда не вляпался и своим ходом неспешно движется к моему дому, погони нет.

Как там Мюллер Сашку искал, я не знаю. Выпустила его на улицу, а потом и близко не подходила. Не хватало ещё светиться рядом с каким-то подозрительным мужиком. С меня и так уже в полиции отпечатки пальцев сняли. Знаю только, что в тот же день, когда я выпустила Мюллера, стая Гейдара прекратила своё существование. Об этом только и разговоров было в школе на следующий день. Трупов, кажется, не было, но сам Гейдар и старшие из его шестёрок оказались в больнице. Похоже, расследование Мюллер начал в самых лучших традициях гестапо, подкупом там и близко не пахло. Что ж, он профессионал в этом вопросе, ему виднее.

Где Мюллер у нас ночевал я не знаю, документов-то не было у него никаких. Зато были деньги, было золото, и даже пистолет был. Значит, с помощью чего-то из этого набора койку на ночь он себе где-то надыбал. А вечером второго дня, как я уже говорила, главный гестаповец доложил мне, что поиски завершены, он возвращается.

Как я ждала, как я ждала его! Сашка, ну!!

Только Мюллер вернулся один, без Сашки. Вернулся, достал из внутреннего кармана куртки пару сложенных листов бумаги и молча протянул мне. Одним листом оказалась ксерокопия написанной от руки объяснительной записки. Написана она была на типографском бланке какого-то центра охраны материнства и детства «Расправь крылья», действовавшего под патронажем непонятной «Ассоциации Планирования Семьи». Сухим казённым языком в записке сообщалось, что воспитанник Александр (фамилия неизвестна) вследствие несчастного случая поскользнулся на лестнице, потерял равновесие и упал, получив при падении травмы, несовместимые с жизнью.

А вторым листом из тех, что принёс Мюллер, вторым листом была ксерокопия официального свидетельства о смерти Сашки.

Мой брат умер…

Интерлюдия I (буква)

(а в это время в замке у шефа)

[22.09.1940, 16:44 (мск). Москва, Кремль, совещание в кабинете товарища Сталина]

— …А что по этому вопросу нам может сказать товарищ Молотов?

Под взглядом Сталина советский нарком иностранных дел рывком поднялся со своего стула, прокашлялся и начал:

— Товарищ Сталин, в возглавляемом мной наркомате существует как минимум…

Дверь в кабинет приоткрывается и в неё заглядывает Поскрёбышев, который перебивает Молотова словами:

— Вячеслав Михайлович, я прошу прощения. Товарищ Сталин, срочный звонок из ЦК Белоруссии, Пономаренко на проводе.

Сталин удивлённо поднимает брови, но всё же кивает Поскрёбышеву: «Давай». Несколько секунд спустя на столе генсека ожил один из телефонов, Сталин немедленно поднял трубку:

— Сталин… да, слушаю… и что?.. дальше… Пантелеймон Кондратьевич, а ты уверен, что об этом нужно докладывать секретарю ЦК? Да ещё и срочно! Вы чем там вообще занимаетесь? Жопу подтирать — тоже команду из Москвы ждать будешь?! Да ты… ну ладно, слушаю, что ещё скажешь?.. Кто?! Не может быть… Проверили?.. Точно проверили?.. Точно или ТОЧНО?.. Хорошо, жди, молодец, что позвонил. Пока ничего не предпринимай, просто жди. Не отходи от телефона.

Сталин аккуратно кладёт трубку на рычаг телефонного аппарата, достаёт из пачки пару папирос «Герцеговина флор», раздёргивает их и принимается неспешно набивать трубку. В кабинете полная тишина, Молотов всё также стоит возле своего места. Наконец, трубка набита, Сталин зажигает её, выпускает в воздух клуб сизого дыма, поднимается на ноги и неторопливо идёт по паркету вдоль ряда стульев. Минуту спустя он говорит куда-то в пространство:

— Пономаренко звонил, у него там ЧП. Германский истребитель нарушил государственную границу СССР, перелетел к нам и совершил посадку на военном аэродроме вблизи города Кобрин. Самолёт исправен, пилот взят под стражу аэродромной охраной, сопротивления он не оказывал.

Тишина. Ещё клуб дыма в воздух.

— Случай, конечно, неординарный, но в ЦК о нём действительно можно было бы и не докладывать. Если бы не одно обстоятельство.

Тишина. Мягкие шаги по паркету.

— Если бы не фамилия пилота. Этот истребитель-нарушитель пилотировал не кто иной, как сам Гесс.

— Кто?! — не выдерживает Молотов.

— Заместитель Гитлера по партии, рейхсляйтер Рудольф Гесс…

Глава 22

— …Ну как, тебе понравилось? — спрашивает меня Анна Степановна, выключив с помощью пульта проигрыватель, а затем и телевизор.

— Песня как песня, — пожимаю я плечами. — Мелодия красивая.

— А слова? Что по поводу слов скажешь?

— А что слова? Я этот язык не знаю, не понял ничего.

— Там ведь титры были русские.

— Это перевод, это не то. Там даже не в рифму перевели, так не интересно.

— Но смысл песни-то ведь понятен и с таким переводом. Или не понятен?

— Отчего же? Понятен, конечно.

— И как ты это можешь прокомментировать?

— Да никак! Просто житейская песня о том, как живёт мальчишка.

— То есть, с твоей точки зрения он живёт нормально?

— Наверное. Обут, одет, вымыт, выглядит сытым и довольным, чего ещё надо?

— И ты ничего странного не нашёл в нём?

— Нет. С виду парень как парень. А что с ним не так? Хвост, что ли, растёт?

— Конечно нет, Саша, конечно нет. Кстати, а как твоя рука? Болит?

— Ага, есть немного. Иногда побаливает.

— Ничего, скоро пройдёт, потерпи ещё немного. Теперь у тебя будут самые лучшие лекарства, какие только можно купить за деньги, ты очень быстро поправишься.

— Самые лучшие лекарства? Они дорогие, наверное, с чего такая щедрость?

— У тебя теперь всё будет только самое лучшее, Саша, и лекарства, и одежда и вообще всё. Тебе невероятно повезло, Сашенька. И у меня для тебя есть две новости: хорошая и… очень хорошая!..

Ох, ёлки-моталки, упасть-не-встать. Куда ж это я вляпался-то? Анна Степановна ушла, оставив меня одного в комнате и заперев дверь на ключ. Чтобы, значит, не убежал я. Ага, попробуй тут убеги! Мне ведь даже неизвестно, где я нахожусь, знаю только, что не слишком далеко от Москвы, так как везли меня сюда на автомобиле всего около двух часов. Больше же ничего не знаю, даже не знаю, на севере от меня сейчас Москва или на юге. А может и на западе, кто его знает, везли-то меня в закрытом кузове, окон там не было.

Здесь же, в том месте, куда привезли меня, из окон (кстати, абсолютно все окна в здании с решётками, ещё и поэтому не убежать), в этом месте из окон видна лишь огороженная глухим высоким забором территория и лес за тем забором, кроме леса не видно ничего.

Я встал с кресла, подошёл к окну и убедился, что и тут тоже всё точно так же. Конечно, решётка совсем не тюремная, не «небо в клеточку», решётка очень даже красивая, изящная, в белый цвет выкрашена. В нижней её части прутья изогнуты в виде какого-то цветочка, а сверху… наверное, это солнышко пытались сделать. Только всё равно это решётка, пусть даже с цветочком и с солнышком, не пролезть никому крупнее кошки. А за решёткой такой же унылый серый забор, какой и из спальни виден, да лес еловый за забором. Хороший забор, высокий, перелезть нечего и думать. Нет, если бы там поверху забора колючей проволоки не было бы, то в здоровом виде я бы ещё попробовал как-то перелезть. Но проволока там есть, развешана так, что с той стороны забора её, наверное, не видно, но с этой стороны она видна замечательно. А у меня, к тому же, правая рука сломана, в гипсе на перевязи висит. Так что без шансов, не перелезть мне такой забор ни за что, даже если из здания как-то и выберусь.

Зачем она меня сюда привела, интересно? Маленькая комнатка с одним окном, пара кресел, небольшой диванчик, столик, торшер в углу. И огромный, просто чудовищных размеров плоский телевизор на стене. Я и не знал, что такие огромные вообще бывают. Ещё проигрыватель для дисков на специальной полочке стоит, да звуковые динамики на полу и на стенах. Офигеть, я динамиков этих шесть штук насчитал. Шесть! Четыре высоченных колонны на полу стоят и ещё два висят на стене. Нахрена их столько?

Хотя, конечно, звук очень хороший был, со всех сторон музыка звучала, я будто бы сам в том зале находился, где мальчишка пел. Не, действительно, меня что, привели сюда просто песню послушать? Что за идиотизм? Я понимаю ещё, концерт был бы какой, выступления, это ещё туда-сюда. Хотя особенно сильной любовью к концертам я никогда не страдал, но посмотрел бы уж, ладно. Но мы всего одну песню послушали и всё, Анна проигрыватель выключила. Опять же, почему только для меня одного? Уж показали бы тогда выступление мальчишки и для других ребят.

Что за песня? Да фигня какая-то, если честно. Ещё и на иностранном языке непонятном. Я и язык-то опознать не смог. Кажется, датский или шведский, но не уверен. Точно не немецкий и не финский, немецкий я чуть-чуть знаю, а финны у нас в Ленинграде вовсе не редкость, видел не раз.

А мальчишка этот, который пел, просто осёл. Нашёл о чём петь, тоже мне.

…Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай запоёт.

Кто весел — тот смеётся,

Кто хочет — тот добьётся,

Кто ищет — тот всегда найдёт!..

Вот как надо петь! Вот это песня, вот это я понимаю! Сразу и ветер и волны и приключения! А этот тормоз ныл стоял: «Два папы, у меня два папы». Нашёл чем хвастаться, придурок. Ну и что, что у него два папы? Да мне наплевать на это, вообще-то. Вон, у Толика Мелкого из соседнего подъезда тоже два папы, так Мелкий же песни об этом не распевает на улице, кому это интересно-то?

Правда, Толик папой лишь настоящего своего папу называет, дядю Гришу, а нынешнего маминого мужа зовёт дядей Севой, как и другие ребята, но по факту у него действительно два папы. А с дядей Гришей Мелкий воскресенья часто проводит, тот его с собой и на рыбалку, и на охоту берёт. Ну, если он трезвый, конечно, что далеко не в каждое воскресенье случается.

Ай, чешется как! Чем бы почесать-то? Спицу какую-нибудь вязальную хорошо бы сюда сейчас. Рукой фиг почешешь под гипсом-то. Хорошо хоть, болеть почти перестало, а первые два дня очень больно было, особенно пока гипс не наложили.

Я этому милиционеру, тьфу ты, полицейскому, говорю: «Рука сломана у меня, в медпункт отведите». Куда там, какая рука ещё?! Мне даже умыться не разрешили, так с окровавленной рожей и сидел, на вопросы отвечал. Правда, я не столько отвечал, сколько молчал, сказал только, что зовут меня Сашкой и всё. А ни фамилии, ни адреса домашнего, ни даты рождения не назвал. Зачем ему моя дата рождения? Всё равно не поверил бы ведь.

А потом этого конопатого привели, мерзавца мелкого. Знал бы я, что он тварь такая гнилая, так ещё раз пять бы подумал, лезть мне или нет. Но там, около школы, я ведь ещё не знал, что он такой, что он за гнида.

Спой нам, ветер, про дикие горы,

Про глубокие тайны морей,

Про птичьи разговоры, про синие просторы,

Про смелых и больших людей!

Полицейский из недр своего стола три маленьких прозрачных пакетика с белым порошком извлёк, и этого конопатого спрашивает: «Киселёв, вот такие пакетики он тебе предлагал купить?». А тот отвечает: «Ага, такие». И тычет, гад, в меня пальцем. Вот этот, говорит, около школы остановил меня и предлагал купить. Представляете, вот прямо рядом со мной стоит, пальцем на меня показывает, и утверждает, что я ему что-то там продавал.

Я говорю, что ж ты врёшь-то, гад такой, да как не стыдно тебе?! Я ж тебе, сволочи, помочь хотел, а ты теперь наговариваешь на меня! Да как твой рот-то поганый такие слова выговаривает?! Может, правильно они тебя наказать хотели, может, ты всё время врёшь?!

Ну, это я сгоряча, конечно, сказанул, такого никто не заслуживает, что с этим обманщиком Киселёвым сделать хотели, но очень я тогда в отделении полиции разозлился на него, даже пожалел, что вообще на помощь ему пришёл.

Кто такой Гейдар и его стадо Ленка мне рассказала, конечно. И ещё она очень просила меня не лезть к ним и не вмешиваться ни во что, но… То, что хотели сделать эти ублюдки вообще уже ни в какие ворота не лезло. Собственно, я случайно там оказался, около их гнездовья. На самом деле, я на проспект ходил, в магазин, газированной воды себе купил, Coca-cola называется. А потом к школе Ленкиной возвращался и решил путь себе срезать чуть, напрямик пройти. Ну и заблудился там немножко во дворах. Минут двадцать блуждал, потом плюнул и у старушки какой-то дорогу спросил, она мне и объяснила, как к школе пройти лучше. Только вот вышел я к школе как раз со стороны той самой трансформаторной будки, к которой Ленка просила меня не приближаться.

Честное слово, я просто мимо пройти хотел, только пройти мимо. Но когда я действительно шёл мимо, то увидел, что этот конопатый Киселёв стоит на земле на четвереньках, а рядом шестеро лбов, каждый из которых явно старше и сильнее его и они заставляют мальчишку…

Ладно, допустим, провинился он в чём-то, допустим даже, что он мерзавец (как оказалось, это так и есть), ну так побейте его, тем более, что вас шестеро на одного. Но так-то зачем? Это уж совсем не по-человечески получается. Они там на земле кучу собачьих какашек нашли и этого Киселёва заставляли ту кучу всю съесть. Гейдар же (я его по Ленкиному описанию сразу узнал) уже даже мобильник достал свой, приготовился снимать издевательство на видеокамеру. В общем, не прошёл я мимо, не смог пройти.

Спой нам, ветер, про чащи лесные,

Про звериный запутанный след,

Про шорохи ночные, про мускулы стальные,

Про радость боевых побед!

Наиболее удачным у меня самый последний удар получился, я Гейдара достал. Так он близко ко мне не подходил, но когда меня скрутили уже, решил подойти. Думал, раз меня сразу трое держат, так уже и всё? Ха, ноги-то у меня свободны, я на этих, которые держали меня, повис (ну и что, что рука сломана? больно, пришлось потерпеть), да ногой ему по чавке. Ай, хорошо!

Это я очень здорово попал, если бы не тот мой удар ногой, меня бы там гораздо сильнее измордовали наверняка. А так я синяками отделался, вырванным клоком волос, сломанной правой рукой и выбитым левым верхним клыком. Зуб жалко. Рука-то заживёт, фиг с ней, а вот зуб жалко, он больше не вырастет. Надеюсь, Гейдару я тоже что-то выбил, удар получился хорош, даром что сапог на мне женский был. Во всяком случае, этот гад сразу же в школу убежал, в медпункт, руку себе ко рту прижимая. А по руке-то кровь текла, я заметил.

Ну, а потом началось! Охранники школьные пришли, полицию вызвали. Я думал поначалу, сейчас всех хулиганов в отделение заберут, мне руку починят. Только вот в отделение отчего-то забрали меня, а не их, и руку чинить мою вовсе не собирались. Полицейский враньё Киселёва записал и дал тому расписаться. И тот расписался на полицейской бумаге. Я ему говорю: «Ну и гад же ты, Киселёв!», а тот стоит, молчит, уши красные все, ботинки свои изучает внимательно. Потом полицейский и мне бумагу суёт. «С моих слов записано верно.» Расписывайся, говорит. Ага, а чем? Левой рукой я только крестик смогу нарисовать, не более. Так эта морда полицейская написала вместо меня: «Подписывать протокол отказался».

Спой нам, ветер, про славу и смелость,

Про учёных, героев, бойцов,

Чтоб сердце загорелось, чтоб каждому хотелось

Догнать и перегнать отцов!

Я всё Ленку ждал, думал, вот-вот придёт, поможет. Но Ленка не пришла, Ленки не было.

Киселёва отпустили, а меня в камеру посадить хотели, как арестанта. Про руку же мою сказали, что доктор только завтра утром придёт, пока так потерпеть придётся. Блин, а больно ведь, да и рука опухла. Правда, бинт мне всё-таки дали, сам, говорят, перевяжешься как-нибудь.

Но прежде чем в камеру вести, мне умыться разрешили, а потом обыскали всего, всё что в карманах было выгребли, ремень из брюк вытащили, часы Ленкины тоже отобрали. А ещё тот полицейский, что обыскивал меня, велел и ботинки снять, их тоже осмотреть хотел. Снял что ж делать-то. Хорошо, сапоги у Ленки не на завязках, а на молнии, одной рукой снимать-надевать можно.

Ну да, я в Ленкиных сапогах гулял по Москве, а чего? Они новые совсем были, она и не носила их ни разу, ей эти сапоги на Новый Год подарили, но с размером промахнулись немного, они ей велики были. Я же брюки поверх сапог опустил и незаметно стало, что они женские, ботинки как ботинки. Но когда я в отделении из этих сапог вылез, то сразу видно стало, что обувь-то это женская, на мужской обуви цветочки розовые обычно не вышивают. А полицейский, который за столом сидел, прищурился так на меня, да и спрашивает, а чего, мол, пацан, ты в женской обуви ходишь, да часики на руке девчоночьи носишь? Блин, вот до всего ему дело есть, докопался. У меня же рука сильно болела, да и вообще устал я и зуб жалко, так что ответил я ему что-то вроде: «Чего хочу, то и ношу». Надоел.

А вот в камере я сидел недолго, ночевать мне там не пришлось. Часа полтора сидел, наверное, точно не скажу, часов-то не было у меня. Но руку я перевязать себе кое-как смог, только сильно лучше не стало от этого, всё равно больно. Неудобно ведь одной рукой-то перевязываться, нормально не затянешь повязку, а помочь некому, я один сидел.

Но через полтора часа, как я говорил уже, дверь в мою камеру открылась и вошла ко мне тётка средних лет. Вот эта самая Анна Степановна, что сегодня со мной ту дурацкую песенку про двух пап смотрела по телевизору. Пришла, и сразу мне: Сашенька, не волнуйся, я тебе помогу, я спасу, всё хорошо будет. И между делом так: «А кто твои родители?». Ага, так я ей и скажу, как же! Тётка же всё трещит, не умолкает. Из какого-то она центра охраны детства, оказывается, от кого-то они там детство охраняют.

А из полиции тётка меня действительно вытащила, тут не соврала. Полицейские даже и вещи все мои отдали, включая деньги (все три десятирублёвые монетки). Анна Степановна помогла часы мне надеть, сам бы я и не застегнул их тогда, она же всё восторгалась: «Ах, какие часики! Ах, какие миленькие!», а я думал, что на улице просто убегу от неё и дело с концом.

Чёрта лысого я удрал. Из полиции-то меня выпустили, полицейские совершенно не возражали, когда я уходил от них с Анной Степановной. Только вот на улице меня ждали уже, тётка совсем не одна была. Там два мужика рослых возле крыльца стояли курили, у них одежда такая чёрная форменная, с надписью «ОХРАНА» на спине, и автомобиль был с кузовом без окон. Вот в тот автомобиль меня и запихали. Анна Степановна с водителем ехала в кабине, а я, значит, в кузове вместе с охранниками. Два часа ехали и приехали… вот сюда приехали, где я сейчас и нахожусь, в этот самый центр охраны детства.

Зато тут доктор сразу нашёлся, руку мне осмотрел, да и гипс наложил. Сразу веселее жить стало, уже не так больно. Непонятно только, зачем он настолько подробно осматривал меня. Гипс наложил, ссадины йодом смазал, а после этого ещё часа два вместе с медсестрой измывался надо мной. В какие-то штуки медицинские совал меня, зрение проверил, на голову мне шапку железную с проводами надевал, крови чуть не полстакана для анализов выкачал, ещё длинной палочкой с намотанной на неё ваткой мне и в нос и в горло лазил. Зачем это всё? Отпустил меня этот невероятно мнительный доктор только к ночи, я уж иззевался весь там у него. Медсестра меня в палату спальную проводила, так я даже и с ребятами, соседями по палате, познакомиться тогда не смог, так спать хотел. Впрочем, они и сами к тому времени уже все спали.

Утром же осваиваться стал. Оказалось, что этот «Центр» — что-то вроде дома отдыха для детей. Только нас никого почему-то на улицу не выпускают совсем, постоянно в помещении находимся. Детей тут не так чтобы дофига, но порядочно. Думаю, человек с полсотни ребят от семи до пятнадцати лет наберётся, точнее трудно сказать, чуть не каждый день кого-то увозят куда-то и привозят новеньких. Вчера вот Валерку из нашей палаты увезли. Куда увозят? Ха, кажется, теперь я знаю, куда.

Спой нам песню, чтоб в ней прозвучали

Все весенние песни земли,

Чтоб трубы заиграли,

Чтоб губы подпевали,

Чтоб ноги веселей пошли!

Мы как песню про двух пап досмотрели, так Анна обрадовала меня. Какая радость! Родители нашлись! Не настоящие, конечно, ведь про настоящих я и не говорил ничего. «Центр» для меня приёмную семью нашёл. И не просто семью, а иностранцев! И буду я теперь, по словам Анны Степановны, как сыр в масле кататься, и будет у меня всё-всё-всё плюс ещё немножко, жить же поеду в город Амстердам, ибо желающая меня усыновить семья — голландцы.

Ну так… здорово! Просто замечательно! Я очень рад, так и сказал Анне сегодня. С удовольствием согласен усыновиться. Ура! Про себя же думаю, что мне бы только до Москвы добраться, лучше всего в метро попасть. А там они меня потом замучаются ловить, пользоваться метрополитеном я теперь умею, Ленка научила. Конечно, с ней самой в этом вопросе мне не тягаться, но заблудиться там я теперь не заблужусь. Мне бы только из этого «Центра» выбраться, мне бы в город попасть.

Хоп! Дверь открывается. Анна Степановна вернулась? А вот я и не угадал, это не она. Мужик какой-то лет тридцати, одет аккуратно, с галстуком, одеколоном от него аж от двери разит. Это ещё кто такой? Приёмный отец?

— Здравствуй, Саша, — говорит мужик.

— Здравствуйте, — отвечаю я.

— Меня зовут Тимофей Дмитриевич, я буду помогать тебе освоиться в новом для тебя мире.

— В каком смысле?

— Буду твоим переводчиком первое время, пока ты голландский язык не выучишь в достаточной мере. Кроме того, я же тебя и буду учить голландскому, меня твои приёмные родители наняли специально для этого.

— Здорово. А когда мы уже поедем отсюда… куда-нибудь.

— Думаю, что очень скоро. Познакомишься со своей новой семьей, и поедем все вместе. А родители приёмные с тобой уже знакомы, они видели тебя и медицинскую карту твою смотрели, ты им вполне подходишь, они давно искали себе именно такого ребёнка.

— Какого «такого».

— Такого, как ты, такого… необычного. А у тебя ещё и имя очень удачное. Если что, так его даже и менять не придётся, Сашей и останешься.

— Менять имя? Зачем?

— Мало ли. Вдруг, что-то изменится, в жизни всякое бывает. Например, ты можешь… а, вот и они, вот твои родители, Саша.

Дверь открывается и в сопровождении радостно улыбающейся Анны Степановны в комнату входят мужчина и… мужчина. Оба чем-то похожие друг на друга — высокие, широкоплечие, подтянутые. С виду на спортсменов смахивают. Думаю, что это братья и один из них — мой приёмный отец. А который? Левый или правый? Правый или левый?

Да, а где же приёмная мать? Она не приехала?..

Глава 23

(написано Леной)

Какой дурацкий чемодан. Он сам по себе-то тяжёлый, так ещё и вещи в него суём. Колёсиков вовсе нет, ручка неудобная. Хорошо хоть, не мне нести его, из дома Лотар вытащит, на вокзале же носильщик будет. А вещей, ну вот откуда у нас столько вещей уже скопилось, а? И живём-то тут недолго, а уже обрасти успели. У меня и у Светки по полдюжины платий, да все красивые, бросить жалко. Ещё бы, нам обеим их по индивидуальным заказам шили, портные специально приезжали мерки снимать. Мне особенно жёлто-зелёное нравится, такое миленькое. Лотару, кстати, тоже жёлто-зелёное больше других нравится, я заметила.

Всё, завтра уезжаем мы в СССР, наконец-то все формальность разрешились. Только вот Сашки нет, я пока так и не поняла, каким образом немцы объяснят его отсутствие. Насколько я знаю, они всё ещё не признались советской стороне, что он умер. (Ой, ну что же я тёте Шуре-то скажу, а?!)

Светка!! Безголовая, ну куда, куда ты это суёшь, а?! Смотри, как помяла! Так, ну не ной, не ной. Свет, ну ты чего? Я же не со зла. Свет! Да фиг с ним, с этим платьем, Свет. Свет. Ну не плачь, Света, а? Смотри, вон Лотар уже пришёл, не плачь…

Интерлюдия J-1

(а в это время в замке у шефа)

[05.10.1940, 11:53 (мск). Москва, Кремль, кабинет товарища Сталина]

— …Нет, Вячеслав, не сможет сейчас БРП поднять массы на восстание. Не пойдёт даже как запасной вариант, не та пока обстановка в Болгарии.

— То есть, если бы удалось, то Бориса оставили бы на троне?

— Да. Пусть сидит пока.

— А Филов?

— Не нравится он мне. Хорошо бы, что бы с ним что-нибудь случилось. Совершенно случайно, конечно.

— Может быть, товарищи из БРП как-то смогут помочь? Не может быть, чтобы у них не нашлось нескольких революционно настроенных товарищей.

— Я думал об этом. Возможно. С другой стороны, если Филов согласится на нашу базу в Бургасе, революционно настроенных товарищей можно попросить пока не предпринимать никаких резких движений.

— Филов ни за что не согласится на присутствии в Бургасе нашего Черноморского флота.

— Уверен?

— Да. Коба, на него немцы сильно давят. У Болгарии сейчас две трети товарооборота приходится на Германию, она просто не может принимать каких-то серьёзных внешнеполитических решений без оглядки на Берлин.

— А если немцы не станут возражать против нашего присутствия в Бургасе?

— Утопия. Гитлер будет резко против.

— Предположим, условием нашей военно-морской базы в Бургасе будет присоединение СССР к известному тебе договору трёх держав? Причём мы гарантируем сохранение в Болгарии существующего политического строя и вообще никак не вмешиваемся в их внутренние дела?

— Нет. Во-первых, нам просто не поверят. После того, как мы проглотили Прибалтику, Борис логично предположит, что Болгария — следующая. Во-вторых, Болгарию Гитлер нам не отдаст даже в обмен на наше присоединение к его блоку, она ему самому нужна, чтобы поставить на место Грецию.

— И всё же, Вячеслав, чисто теоретически, если Берлин не станет возражать против наших кораблей в Бургасе? Что тогда?

— Тогда… Тогда Филов сдастся. Без окриков из Рейхсканцелярии базу в Бургасе он нам построить разрешит. Но это совершенно невероятно, Коба. Гитлер никогда не согласится.

— Посмотрим. А что с этими детьми, которые из-за нашего головотяпства укатили из Ленинграда в Мюнхен? Когда ты уже вернёшь их, почему так долго?

— Всё сделано, Коба, всё согласовано. Они выезжают завтра на пассажирском поезде, посольство уже купило им билеты и выправило паспорта, а в понедельник они пересекут границу СССР. У себя дома, в Ленинграде, дети будут во вторник.

— Нет. Так не пойдёт. Не нравится мне эта затея с поездом. Вот что, Вячеслав, договорись с немцами и отправь за детьми наш самолёт. Лучше, конечно, тебе самому было бы слетать за ними, но завтра ты мне в Москве нужен будешь. Так что пошли надёжного, ответственного товарища, привези этих детей. И не в Ленинград, а в Москву, я хочу с ними встретиться, особенно с девочкой.

— Лететь за ними? Коба, но зачем? Чем плох поезд?

— Вячеслав, не спрашивай, просто сделай так.

— Хорошо, это не трудно.

— И вот ещё что. Сегодня же суббота, так вот, позвони от Поскрёбышева в свой наркомат и прикажи сотрудникам, пока те по домам не расползлись, не покидать сегодня рабочих мест. Наркомат иностранных дел переводится на казарменное положение вплоть до особого распоряжения.

— ??

— Так надо. Причину сам придумай какую-нибудь, но этой ночью и завтра весь день твой наркомат нужен мне работающим в полную силу, невзирая на выходной день.

— Как скажешь.

— Всё, иди. Там в приёмной Берия с Меркуловым сидеть должны, скажи им, пусть заходят…

[05.10.1940, 13:08 (мск). Москва, Красная площадь]

Нарком Государственной Безопасности СССР Всеволод Николаевич Меркулов задумчиво смотрел на проплывавшие мимо него виды Красной площади в окно своего служебного ЗИСа. Сегодня он был доволен собой, сегодня он — победитель. А вот его недавний начальник, а ныне коллега и соперник, Лаврентий Павлович, сегодня проиграл. Нарком НКВД не смог поверить в невероятное, не рискнул предположить фантастическое, и в результате проиграл, заслужив четверть часа назад неудовольствие самого товарища Сталина.

С другой стороны, у Берии было просто меньше фактов для анализа, чем у Меркулова, что, вероятно, и явилось причиной общей неудачи его расследования по делу ленинградского мальчишки. Действительно, что в НКВД было-то, кроме двух конвертов и одного короткого письма? Только та странная детская игрушка, и всё. Нет, самого мальчишку-то люди Берии нашли, нашли даже раньше, чем госбезопасность, но это и неудивительно. У НКВД в Ленинграде банально было больше людей, чем у НКГБ, им легче было осуществлять поиск по ленинградским школам. То есть, не самого мальчишку нашли милиционеры, а лишь установили его личность, мальчишка же к тому времени уже ухитрился самовольно сбежать в Германию (ох, и задаст же ему мать, когда тот вернётся!). Да, мальчишку Берия нашёл, а вот потом благополучно сел в лужу со своим английским следом. Что с того, что надпись на игрушке сделана по-английски? Это ещё ни о чём не говорит, ни о чём. Ну и, самое главное, самое основное Лаврентий Павлович так и не понял. Ведь, по сути, важен не тот мальчик Саша Круглов сам по себе, а девочка Лена рядом с ним. Вот, кого на самом деле нужно было искать!

Первый раз о такой фантастической версии, о пришельце из будущего, Всеволод Меркулов подумал, когда увидел второе письмо Саши товарищу Сталину. А вернее, когда увидел конверт из белоснежной бумаги и цифру «2007» на его тыльной стороне. Год выпуска? Неужели?! Разумеется, напечатать на бумаге можно что угодно и конверт вполне мог быть местного происхождения, но зачем, зачем такие сложности? Ведь конверт был явно не кустарного производства, он был отпечатан в типографии.

Конечно, сразу нарком НКГБ в столь фантастическую версию не поверил и сам, только вот впоследствии, при дальнейшем расследовании, собранные факты удивительно чётко вписывались в фантастический вариант.

Во-первых, химический состав бумаги. Во-вторых, способ печати. В-третьих, подлинные советские деньги, которые, однако, в СССР ещё не были отпечатаны. В-четвёртых, личность самого мальчика Саши. Он жил в Ленинграде с самого рождения, имел все положенные документы, наблюдался в районной поликлинике, ходил в местный детский сад, а затем и в школу. Он — самый обычный, ничем не примечательный мальчишка. Но! В июле месяце с ним произошла какая-то странная, непонятная история, в результате которой откуда-то появилась якобы потерявшая память девочка Лена. Потерявшая память? А если это ложь? Если ничего она не теряла? И откуда, в конце концов, она взялась? Ведь до того времени её никто, совершенно никто не видел. Её не было, такой девочки не существовало!

Но если принять версию об её иновременном происхождении, то всё разом становилось на свои места. И конверт, и деньги, и карта, и необычная бумага и даже те обрывки научных открытий, которыми девочка Лена так поразила своего учителя физики. А её товарищи по детским играм говорили, что девчонка — отличный рассказчик, знает огромное, невероятное количество сказок и историй и здорово умеет рассказывать их. Что, свою фамилию она забыла, а сказки не забыла? Очень сомнительно. Последней каплей же стало нижнее бельё Лены, которое следователь госбезопасности изъял у приёмной матери девочки. Бельё, в котором она впервые появилась в Ленинграде. Эксперты единодушно утверждали, что подобного не делает никто в мире, при том, что это бельё совершенно явно было промышленного производства, кустарь так не сделает.

Да, Меркулов сильно волновался, когда сегодня озвучивал товарищу Сталину свою версию происхождения тех двух писем, выглядеть идиотом ему совершенно не хотелось. Но — он рискнул. Рискнул — и выиграл! Сегодня он на коне!

Больше всего Всеволода Николаевича поразило то, что товарищ Сталин совершенно, ни капельки не удивился, когда услышал от своего наркома госбезопасности абсолютно бредовую, на первый взгляд, фразу: «Эта девочка из будущего». Товарищ Сталин не удивился этому и даже ни на секунду не усомнился в правильности выводов Меркулова. И лишь потом, оставшись с товарищем Сталиным наедине, Всеволод Николаевич понял причину этого. Дело в том, что к моменту его доклада товарищ Сталин уже и сам знал, что девочка Лена — пришелец из иного времени, как в фантастической книге Уэллса.

Когда огорчённый поражением и получивший неудовольствие товарища Сталина Берия покинул кабинет, генсек раскурил трубку, достал из своего стола небольшой лист плотной бумаги и показал его Меркулову. По словам товарища Сталина этот листок ему недавно подарил один заграничный товарищ, вместе с той самой девочкой Леной побывавший в 2013 году. И листок — материальное подтверждение того факта.

Сейчас, сидя на заднем сиденье своего автомобиля, нарком НКГБ вспоминал, как удивился он, прочтя над чётко отпечатанным цветным рисунком надпись: «Схема Московского метрополитена по состоянию на декабрь 2012 года»…

* * *

(продолжение главы 23)

— …Барабанные палочки!

— Чего?

— Одиннадцать это, тормоз.

— А, так бы и говорила.

— У меня есть, — встревает Светка.

— А у тебя?

— Не, у меня нет, — говорит Лотар.

— Сейчас опять Светка выиграет, — подначиваю его я.

— Везёт ей, мелкой.

— Ты просто играть не умеешь, крупный, — не остаётся в долгу Светка.

— Куда уж мне, против таких-то.

— Угу.

— Лотар, когда там обед-то, — спрашиваю я. — А то кушать очень хочется. Кстати, что сегодня, не знаешь?

— Не, не знаю, — отвечает мальчишка. — Сегодня же прощальный обед, вы уезжаете завтра, так повар что-то неимоверное хотел приготовить, поразить вас напоследок. Знаю только, что это как-то с Африкой связано, но что уж там он придумал — не имею понятия. Секрет.

— Ой, какие тайны, — улыбается Светка. — Лен, давай, доставай следующую.

— Ага, — говорю я и запускаю руку в холщовый мешочек с деревянными бочонками. — Дед. Девяносто лет!..

Интерлюдия J-2

(а в это время в замке у шефа)

[05.10.1940, 13:06 (брл). Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности, кабинет Генриха Мюллера]

Шеф гестапо предупредил секретаря, что его нет ни для кого, кроме фюрера, запер дверь своего кабинета на ключ и прошёл к рабочему столу. На столе стоял и слабо гудел фанерный ящик размером со средний скворечник. От ящика тянулись два провода — один к розетке электрического питания в стене, а другой пока просто лежал на столе, оканчиваясь непривычного вида разъёмом. Вернее, разъёмом оканчивался третий провод, совсем короткий, длиной сантиметров пять, а уже вот тот короткий провод был припаян к длинному проводу, выходившему из гудящего деревянного скворечника. Место соединения проводов было довольно неряшливо обмотано изоляционной лентой.

Ну, что тут поделаешь, ведь Мюллер же не электрик, как смог, так и обмотал. Да и припаивал короткий провод к длинному тоже сам Мюллер, собственноручно. Электрический скворечник-то ему сделали в радиомастерской гестапо, по заданным Мюллером выходным параметрам, но коротенький проводок с разъёмом начальник политического сыска третьего Рейха не желал показывать никому, поэтому и пришлось ему паять лично.

Конечно, Мюллер старался сделать всё как можно лучше и аккуратнее, только всё равно получилось у него немного кривовато. Но он всё-таки надеялся, что прибор не сгорит.

А что делать? Зарядное устройство для вычислительной машины из будущего было довольно громоздким и тяжёлым, просто так спрятать под одеждой не получилось бы, девчонка вполне могла заметить. И надеть более мешковатую одежду с множеством внутренних карманов также было нельзя — ведь одежду для него шили по эскизам девочки из будущего, такую, какую она считала нормальной для мужчины его возраста и социального положения. Поэтому Мюллер в Москве-2013 всего лишь отрезал от провода небольшой кусочек с разъёмом, который полагалось в счётную машину втыкать, да накрепко запомнил выходные параметры зарядного устройства, справедливо предполагая, что уж его-то вполне можно будет повторить и в 1940 году.

Мобильный телефон, который девчонка давала Мюллеру для облегчения поисков её брата, Мюллер честно вернул ей обратно, после чего та торжественно тот телефон выбросила с середины моста в Яузу. Хороший был телефон, удобный, лёгкий, много чего умел. Но Мюллеру его совершенно не было жалко. Плевать на телефон, у него лучше есть!

Лена же, когда бросала ненужный больше телефон в реку, даже и не подозревала, что у стоящего в шаге от неё Мюллера под курткой со стороны спины за пояс брюк заткнут новенький планшетный компьютер. Лене тогда не до Мюллера было, она ревела и думала только о Сашке. О Сашке, так глупо и нелепо погибшем.

А ещё Лена восхищалась профессионализмом Мюллера, который за полтора дня, в совершенно незнакомом ему мире, не слишком уверенно говоря по-русски, всё же смог отыскать потерявшегося человека, пусть даже и мёртвым. Лена не знала того, что на самом деле Мюллер занимался поисками Саши не полтора дня, а чуть больше двух часов. Всё же остальное время он использовал для поиска и сбора как можно более обширной информации по всем интересовавшим его областям знаний. Интересовало же Мюллера всё, буквально всё. От Атомного проекта, описания судеб руководителей Третьего Рейха и истории Второй Мировой Войны до стопроцентно достоверных прогнозов землетрясений на семьдесят лет вперёд и технологии промышленного выращивания кукурузы за полярным кругом.

Откуда Мюллер брал информацию? Ну, возможность посещения библиотеки он отверг сразу, ещё в Берлине. Ведь там наверняка потребуют предъявить документы, а их-то у него и не было. Тем более что подходила ему не всякая библиотека, а нужна была с богатым отделом книг на иностранных языках — на немецком или хотя бы английском. Наверняка, такие в Москве были, но также наверняка документы посетителей в таких библиотеках сотрудники проверяли весьма тщательно. Нет, библиотека решительно не подходила. Книжный магазин? Уже лучше, но сколько книг он сможет с собой взять? Одну, максимум две нетолстых. Купить книги для разового прочтения? Тоже не выход, он просто физически не сможет унести достаточно много книг. И где он станет их читать? В кафе? Думается, сидящий в кафе человек, обложившийся несколькими десятками томов и лихорадочно листающий их, периодически делая записи в блокнот, будет выглядеть в глазах местных более чем малость подозрительно. Что же делать?

К счастью, кое-что о реалиях 2013 года Мюллер знал, ведь у него же был Лотар, который совершенно добровольно рассказал в гестапо всё, что только разведал о будущем. Поэтому шеф тайной полиции был информирован о существовании такой вещи, как Интернет, примерно представлял себе его возможности в плане поиска информации, а также знал, что для его использования необходима мощная вычислительная машина, которая, однако, в мире-2013 была низведена до ранга средней бытовой техники и не являлась ни редкой, ни дорогой. Правда, эти удивительные вычислительные машины, многократно превосходя по производительности всё созданное к 1940 году, хоть и были невероятно миниатюрны, всё же имели не настолько малый размер, чтобы их можно было попытаться спрятать под одеждой. То есть, они годились лишь для поиска информации, но никак не для её хранения. А вот для хранения информации Мюллеру сделали полдюжины специальных блокнотов из папиросной бумаги, которые тот и рассовал по карманам своей куртки. В таких блокнотах он планировал делать заметки по наиболее важным и интересным темам.

Но блокноты Мюллеру не пригодились. В магазине вычислительной техники, который он достаточно быстро нашёл, просто неспешно прогуливаясь по улицам Москвы, шеф гестапо с удивлением и радостью открыл для себя, что существуют, оказывается, и миниатюрные варианты вычислителей, именуемые «планшетный компьютер». И вот их-то уже как раз вполне реально попробовать спрятать под одеждой, ибо такой вычислитель размером был даже меньше средней книги. А вот Лотар о существовании таких вычислителей и не упоминал, вероятно, сам не знал о них.

После того, как Мюллер приобрёл в магазине за совершенно смешные деньги планшетный компьютер, он в обмен на жалкие десять тысяч рублей там же, в магазине, у какого-то технического специалиста прошёл краткий курс обучения использованию волшебной техники будущего. Конечно, обучился он лишь самым азам, но на большее просто не было времени. Ещё Мюллеру там же, в том же магазине и тот же техник тоже за очень смешные деньги на его вычислитель скопировал гигантскую энциклопедию, которую он называл «Википедия-оффлайн». К сожалению, эта энциклопедия была на русском языке, немецкого или английского варианта в магазине не было, хотя техник уверял Мюллера, что такие варианты, несомненно, существует в природе.

А потом Мюллер из магазина сразу проехал на ближайший железнодорожный вокзал (там была бесплатная беспроводная информационная сеть) и обосновался в зале ожидания повышенной комфортности. Совсем крохотная взятка полицейскому патрулю — и те совершенно перестали замечать Мюллера, который сидел на одном месте более суток кряду, не отлучаясь даже в туалет. Некогда отлучаться было. Когда шеф гестапо осознал ёмкость банка памяти вычислительной машины, он прямо ошалел от счастья. Блокноты из папиросной бумаги немедленно отправились в мусорную корзину, память машины казалась ему бездонной. Правда, это оказалось не совсем так. Любые киноматериалы занимали слишком много места и слишком долго читались в память, поэтому от них ото всех пришлось отказаться. Но тексты! К сожалению, оказалось, что текстов на немецком языке было до обидного мало. То есть, они были, но практически на всех страницах, куда попадал Мюллер, за тексты его просили заплатить. Нет, денег-то ему жалко не было совершенно, но он просто не знал, не понимал, как и кому он должен платить, чтобы получить к этим текстам доступ. И пришлось ему довольствоваться бесплатными библиотеками на английском и русском языках. Последних было особенно много, и Мюллер копировал в свой новенький вычислитель книги целыми библиотеками, не трудясь читать даже заголовки. Потом, всё потом, дома! Объём памяти бесконечен, важно как можно полнее занять её чем-то. Во время работы начальнику тайной полиции временами даже становилось немного страшно от того, сколько именно книг он набрал. Да ведь только на составление их каталога у него уйдёт несколько лет! Ведь всё, всё придётся делать самому, привлекать кого-то к такой работе было совершенно немыслимо. Несколько раз вычислитель что-то спрашивал у Мюллера, но тот не понимал, что он от него хочет (к тому же, вопросы задавались на русском языке), так что после ряда неудачных попыток отказаться от чего-то, завершившихся тем, что вычислитель прерывал чтение очередной библиотеки, Мюллер всегда и на все вопросы машины отвечал исключительно положительно. Сохранить? Да. Выполнить? Да. Отключить? Да. Внести изменения? Да. Подозрительное поведение программы, всё равно продолжать? Да! Зато объём загруженной в вычислитель информации рос ударными темпами.

Мюллер провёл в зале ожидания вокзала весь день, вечер, ночь и всё утро, ни на секунду не прерывая работ по загрузке данных. Полицейский патруль сменился уже дважды, и очередная пара служителей закона как-то очень уж подозрительно стала посматривать на такого странного пассажира. Не желая и дальше рисковать, Мюллер после окончания очередной загрузки с сожалением отключил питание вычислителя и на затёкших от долгого сидения на одном месте ногах покинул здание вокзала. Да и с поисками мальчика Саши, к которым Мюллер ещё даже и не приступал, тоже стоило что-то делать. Девочка Лена не поймёт его, если он вернётся к ней совершенно безо всяких результатов.

Все эти уже достаточно давние события главный гестаповец вспоминал, аккуратно извлекая из своего сейфа могущественный артефакт — вычислитель из будущего. До сего момента Мюллер всего лишь однажды ненадолго включил его — сразу после возвращения в 1940 год. Тогда он только убедился, что аппарат путешествие во времени перенёс благополучно и информация в его банке памяти цела, после чего питание отключил. Ведь в то время ещё не было готово устройство питания, и вычислитель работал на встроенных в него аккумуляторах. Но вот теперь блок питания готов и можно начинать пользоваться могучей машиной.

Мюллер воткнул в бок аппарата провод питания и нажал кнопку включения. Аппарат издал уже хорошо знакомый писк и принялся готовиться к работе. Сейчас, вот сейчас уже!..

Так. А это ещё что такое? Такого раньше, при предыдущих включениях вычислителя, не было. Какое-то сообщение тот написал. Наверное, небольшая неисправность. Сейчас Мюллер всё исправит…

* * *

(продолжение главы 23)

— …Да ну, как говядина, если честно.

— Смотри, герру Шрамму такое не скажи, обидится насмерть, — говорит Лотар. — Он очень старался.

— Верю. Но на вкус всё равно как говядина. Мне бы не сказали, что это тушёный хобот слона, я бы сама и не догадалась. Разве что, нежнее немного. Хорошо, пусть не говядина, а телятина, но всё равно похоже.

— Но понравилось же?

— Понравилось, конечно. Свет, а тебе?

— Тоже понравилось, — говорит Светка, а затем, помрачнев, добавляет: — Хотя слонов я не люблю.

Понятно. Девчонка всё никак не может забыть тот случай в зоопарке, около слоновника. Хотя слоны, конечно, там были совершенно ни в чём не виноваты, это всё люди.

— Свет, да хватит уже вспоминать о том, всё ведь хорошо закончилось. Гестаповцы спасли тебя.

— Дожили. Меня уже гестаповцы спасают, — вздыхает Светка и, немного подумав, продолжает: — А наше российское МЧС — наоборот.

— Ладно, Свет, проехали.

— Ага, тебе легко говорить, не тебя ведь похитить пытались.

— Свет, прекрати! А хобот был вкусный, верно?

— Верно. Но герр Шрамм и из говна конфетку сделает, у него что угодно вкусным будет. Скажи спасибо ему, Лотар, ладно?

— Угу.

— Ну, мы спать пойдём сейчас, хорошо? — не очень вежливо неожиданно для себя рыгаю я.

— Сони.

— А чего ещё делать после обеда? Да ещё такого. Слон там или телёнок, неважно, всё равно очень вкусно было и мы обожрались, теперь спать хотим.

— Ладно. Я в библиотеке посижу пока, радио послушаю или почитаю чего-нибудь.

— Вечером в парк гулять пойдём, Лотар?

— Со Светой?

— Хм… Может, она тоже захочет радио послушать в библиотеке? Или почитать что-нибудь?..

Интерлюдия J-3

(а в это время в замке у шефа)

[05.10.1940, 14:09 (брл). Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности, кабинет Генриха Мюллера]

Шеф гестапо в промокшей от пота рубахе гневно уставился на вычислительную машину из будущего. Скомканный пиджак давно валялся на кресле, а галстук — на полу. Зараза!!

Да кто же знал, что там, в будущем, всё такое нежное и ненадёжное?!

Сломалась. Она сломалась! Как не вовремя!!

И обратиться за помощью ведь совершенно некуда. В мире кроме него самого есть всего лишь два человека, которые хоть что-то понимают в таких вот машинах — это девочка Лена и её уже дважды спасённая подруга Света, уезжающие завтра в Россию. Может ли кто-то из них починить? Неизвестно. Но даже если и может, показывать им вычислитель Мюллер всё равно не станет ни за что. В мире-2013 знакомый техник из магазина починить сможет наверняка, но как туда попасть? Опять же нужна девочка Лена. Которая завтра уезжает в Россию. Зараза!!

Чёрт!!!

Битый час Мюллер пытался как-то реанимировать вычислитель. Бесполезно, всё бесполезно, у него банально не хватает знаний. Возможно, даже скорее всего, неисправность не столь уж и страшна, но чинить такое Мюллер не умеет, он даже не представляет, с чего нужно начинать ремонт.

Так, всё, успокоиться.

Вычислитель вышел из строя. Что теперь?

Теперь. Теперь девчонок нельзя выпускать из Германии. Остановить силой Лену невозможно. То есть, возможно, но это будет означать полную потерю возможности когда-либо ещё раз посетить будущее.

Остановить Свету. Это реальнее, особенно учитывая то, что в СССР её никто и не ждёт, Светы просто нет для СССР-1940, не существует. Но как на это отреагирует Лена? Да и реакция самой Светы тоже однозначно будет далека от восторженной. И терять такого замечательного агента влияния ради крайне сомнительной перспективы наладить работу вычислителя?! Лотар, конечно, хорош, но его Лена в свою постель не допускает, по крайней мере, пока. А вот девочка Света бывает в постели Лены чуть ли не каждый день — вечерами девчонки подолгу шепчутся о чём-то, лёжа под одним одеялом. И Света ведь только-только начала доверять гестапо и даже испытывать к нему симпатию, после того как её спасли от похищения в зоопарке. Хотя, конечно, там была не столько заслуга, сколько провал гестапо, хорошо ещё, что всё так благополучно завершилось. Но Хорст Копков всё равно получил от Мюллера здоровенный фитиль за такой прокол.

Это же надо было, англичане разработали и почти провели операцию по захвату человека, находящегося под колпаком гестапо, в самом центре Берлина, днём, а узнаём мы об этом лишь после её фактического провала! Да ещё этот излишне ретивый стажёр всё почти испортил. Ладно хоть, стрелять он научился нормально, посторонние люди не пострадали. Но всё же стрелять нужно было не в голову, а по конечностям. Хорошо хоть, выстрелил он в похитителя, а не в похищаемого, хотя такой приказ у него тоже был — при угрозе похищения и невозможности освободить подзащитного, ликвидировать последнего любой ценой. Впрочем, чего ещё ждать от стажёра, поставленного на подстраховке? Он хоть как-то смог исправить положение, в меру своего разумения, пока настоящие агенты гнались за химерой. В результате, имеем теперь труп женщины и двух никчёмных шестёрок-боевиков. Да, ещё есть те актёры, но актёры и вовсе ничего не знали, они вообще были уверены, что участвуют в шутливом розыгрыше хорошего знакомого, их для этого и наняли.

Но нет худа без добра, как говорят русские. Зато девочка Света преисполнилась благодарности гестапо за её спасение. И невдомёк ей, маленькой девочке, что спасением своим обязана она больше себе, чем «отважным рыцарям гестапо». А вернее, это ошиблись англичане, ведь операцию они планировали, исходя из наиболее вероятной реакции ребёнка на их действия. Местного ребёнка, из 1940 года. Но ведь Света-то местной как раз и не была!

Но как же красиво и элегантно они всё проделали! Инсценировка ссоры возле слоновника, переросшей в драку, Свету оттеснили от её товарищей и аккуратно уронили в ров вольера пекари (свиней там временно не было). А потом Светин двойник бросился бежать сквозь толпу в сторону главного входа в зоопарк. Да, они и двойника Светы успели приготовить! Правда, он был мальчишкой, а не девчонкой, зато в очень похожем платье и парике. К тому же, умел бегать настолько быстро, что задержать его смогли лишь за территорией зоопарка. Понятно, что никаким агентом он не был и не знал совершенно ничего полезного — тоже артист, причём немец, берлинец.

А ведь течёт, где-то течёт, как из дырявого ведра! Иначе откуда англичане так быстро узнали не только об экскурсии в зоопарк и причёске Светы, но даже и о том, во что она будет одета? Что-то всё-таки неладно в отделе A2. Заменить, что ли, Копкова? Нет, как-то не слишком хочется менять начальника отдела в такое время. Грядёт что-то грандиозное, Мюллер просто физически ощущал это. Похоже, Гесс начал свою игру и Мюллер, с молчаливого его согласия, старался не путаться под ногами, хуже ведь всё равно уже не будет. К чему привела Германию предыдущая попытка, Мюллер видел и сам, в будущем — к полному разгрому. Быть может, у Гесса теперь получится лучше?

А этот мальчишка, актёришка, смог оттянуть на себя всех опытных агентов, прикрывавших ребят. И ситуацию тогда спасла сама Света, вернее, её нестандартная реакция.

Добрая женщина помогла ей выбраться изо рва. По счастью, женщина умела говорить по-русски и, с состраданием в голосе утешив Свету и вытерев ей своим носовым платком измазанные в глине ладони и колени, пообещала проводить её к товарищам, к Лотару и Лене. Они находятся вон там, пойдём, Света.

Взрослый человек хочет помочь попавшему в беду ребёнку. Что может быть очевиднее и естественнее? Так всё и должно быть. Какой же на это должна быть нормальная реакция ребёнка? Разумеется, довериться взрослому и пойти с ним, ведь взрослый знает, как лучше. Только вот в случае со Светой такой приём не сработал, она решительно никуда не желала идти с совершенно незнакомой ей женщиной. И тогда та женщина совершила свою последнюю, роковую ошибку. Она угостила Свету конфетами.

Да, угостила конфетами, обычными шоколадными конфетами. Что должен сделать воспитанный ребёнок в таком случае? Взять конфету, скушать её и сказать: «Спасибо». Жадный ребёнок попросит ещё одну конфету, а невоспитанный забудет сказать «спасибо». В крайнем случае, если ребёнку шоколадные конфеты отчего-то не нравятся, он от них вежливо откажется. Но только не Света из Москвы-2013!

На девочку из будущего вид бумажного кулька с конфетами в руках незнакомой ей женщины оказал совершенно неожиданное влияние. И ведь внешне конфеты-то выглядели вполне нормально — просто самые обыкновенные шоколадные конфеты. Света никак не могла знать, что начинены они были сильнодействующим снотворным, никак. Однако немедленно по предъявлению ей бумажного кулька девочка подняла истошный, на пределе своих возможностей, визг, будто бы её прямо там, в зоопарке, принялись резать на куски.

Для женщины с конфетами это было уже чересчур. Бросив конфеты на землю, она подхватила визжащую Свету поперёк туловища и попыталась так выбраться с ней из зоопарка. На её беду, единственным препятствие к этому был тот самый снайпер-стажёр. Это вообще было его самое первое реальное задание. Все старшие товарищи рванули за мальчишкой-двойником, оставив его одного. А стажёр был слишком молод, чтобы думать, зато умел хорошо стрелять. Он успешно отбил у похитителей девочку Свету, но при этом надёжно оборвал единственную ниточку. Не поймёшь, наказывать его теперь, или награждать.

Нет, пожалуй, девочку Свету силой тоже задерживать в Германии не стоит. Выигрыш от этого весьма сомнителен, а вред будет наверняка. А вот задержать Лену… Можно попробовать, только ни в коем случае не силой. И что может заставить её добровольно остаться в Берлине? Конечно же, её брат Саша!

Да, Саша мёртв. Но… Это Мюллер сказал ей, что он мёртв. На самом деле, Мюллер уже тогда, в полиции-2013, сильно подозревал, что ему дурят голову. Тела мальчишки ему так и не показали, а документы о его смерти полицейский капитан сделал ему (как тот сам говорил, «отфотожопил») за четверть часа и всего за сто тысяч рублей. Саша жив? Весьма возможно.

Пожалуй, следует пойти к Лене и сказать, что появились некоторые новые обстоятельства. Мюллер долго думал на досуге и теперь уже сам сомневается в подлинности предоставленных ей документов. Нужно провести дополнительное расследование, нужно ещё раз сходить в будущее.

Загвоздка лишь в том, что теперь Мюллер и сам не знает, действительно не знает, как продолжить поиски. Разгромленная им банда малолетних негодяев прекратила своё существование, её же главарь и вовсе получил во время форсированного допроса такие травмы, что даже если и выживет, то на роль лидера группировки молодых подонков не подходит точно. Полиция? Им существенно сложнее угрожать. В одиночку взять штурмом полицейский участок Мюллер не сможет наверняка. Но всё равно, всё равно что-то нужно делать!

Зараза!!

А всё из-за него, из-за проклятого вычислителя, так не вовремя сломавшегося! На столе перед Мюллером стоял и слабо светился экраном планшетный компьютер из будущего. На голубом фоне невероятно чёткими белыми буквами было написано:

Ваш компьютер заблокирован за просмотр порнографии с несовершеннолетними и зоофилией. Для разблокировки компьютера необходимо пополнить баланс телефона в любом терминале оплаты. После оплаты код разблокировки должен появиться на чеке оплаты…

* * *

(продолжение главы 23)

— …ДЕВЧОНКИ!!!

— А?? — сажусь я на кровати. — Чего??

— Девчонки!! — орёт Лотар, сам весь взволнованный такой.

— Чего случилось-то? — не пойму я, протирая глаза. Мальчишка влетел к нам в спальню без стука, орёт, явно взволнован. Что произошло у него?

— Они… Там…

— Что «там»?

— По радио только что сообщили. Сам доктор Геббельс говорил!

— Что сообщили, Лотар, — это уже Светка проснулась и тоже села на своей кровати.

— Там, там…

— Что? Лотар, Да не томи же!

— Там…

???

— Девочки, было покушение. Взрыв в Рейхсканцелярии! И…

— И что?

— Фюрер погиб!..

Интерлюдия J-4

(а в это время в замке у шефа)

[06.10.1940, 03:09 (бгд). Ирак, британская авиабаза близ города Хаббания, взлётно-посадочная полоса, кабина разведывательного самолёта «Локхид 12A»]

Обжигающее даже в начале октября иракское солнце пока ещё не взошло над верхушками окружавших аэродром песчаных дюн. Через несколько часов тут станет настолько жарко, что нормальный белый человек рискнёт покинуть своё убежище в тени лишь в случае крайней необходимости. Но это потом, пока же температура воздуха была даже слишком низкой, всё-таки дыхание приближающейся зимы было ощутимо и в жарком Ираке.

Готовящийся к взлёту самолёт выглядел достаточно необычно для постороннего наблюдателя. Необычность его заключалась прежде всего в том, что с него были удалены все опознавательные знаки, так что наблюдателю с земли будет крайне затруднительно определить, к воздушному флоту какой именно страны самолёт принадлежит. Правда, выглядел самолёт достаточно мирно. Это транспортник, обычный транспортник, не несущий совершенно никакого вооружения. Многочисленные же аппараты, предназначенные для воздушной фотосъёмки, были искусно замаскированы и снаружи незаметны.

Четверо членов экипажа уже заняли свои места, командир корабля, Хью Мак-Фейл, заканчивал предполётную проверку самолёта. Из всего экипажа лишь он один, его командир, участвовал весной этого года в выполнении аналогичных заданий командования. Один из четверых. Всё же, Битва за Британию дорого обошлась Королевским ВВС, пусть они в итоге и победили.

Но, тем не менее, они победили, защитили свой остров от кровавого маньяка Гитлера. Да, а ведь он же уже мёртв! И поделом этому подонку! О смерти тирана вчера вечером кричали, казалось, все крупные радиостанции мира. Какие-то восторженно-ликующе, как британские, какие-то негодующе-соболезнующе, как германские и итальянские, а какие-то и в нейтральных тонах, как русские. Но смерть Гитлера от взрыва бомбы в собственной Рейхсканцелярии, несомненно, была важнейшей новостью дня. И сегодня, шестого октября, все крупные газеты разместят её, разумеется, на своих первых полосах. Наверное, будут даже и специальные выпуски, посвящённые такому выдающемуся событию, и сегодня выйдут и такие газеты, которые обычно по воскресеньям не выходят.

Да, сегодня воскресенье, выходной день. Несомненно, командование учло это обстоятельство при планировании операции. Возможно, кто-то из офицеров-зенитчиков будет отсутствовать в своей части по случаю выходного, что может несколько увеличить шансы на прорыв ПВО. В конце концов, весной ведь это сделать удалось, причём неоднократно. Хотя, конечно, приятного было мало. Хью Мак-Фейл даже поёжился, когда вспомнил, как в опасной близости от его самолёта вспухали разрывы артиллерийских снарядов зениток. Оставалось лишь надеяться на то, что сегодня всё будет более удачным. Что его заходящий со стороны моря самолёт не смогут вовремя обнаружить в лучах восходящего солнца, что высотных истребителей у противника тут нет, либо они не боеготовы, либо их экипажи отсутствуют вблизи аэродрома.

Да, Гитлер мёртв. Несомненно, это как-то повлияет на политическую ситуацию в мире. Возможно, Германия даже запросит мира. Но это потом, всё потом. Сегодняшняя разведывательная операция планировалась не одну неделю. И даже если после смерти Гитлера необходимость в ней отпала, приказ всё равно никто не отменял. Задание должно быть выполнено точно и в срок!

Переоборудованный в высотный разведчик транспортный самолёт дрогнул и начал разбег по взлётной полосе. Вновь, как и полгода назад, его ждала всё та же цель — советский город Баку…

Глава 24

— …ходят на свободе?! Как, как такое может быть? — возмущаюсь я. — И что же это Вы, Тимофей Дмитриевич, столь легко говорите об этом? Преступники открыто, не скрываясь, ходят по городу, Вы про это знаете и молчите? Немедленно, прямо сейчас звоните в милицию, пусть их заберут!

— Саша! Ну что за чушь ты говоришь? — удивляется мой персональный переводчик с голландского. — Какие ещё преступники? Патрик и Жан — уважаемые и весьма состоятельные люди, к тому же, иностранные подданные.

— А что, иностранным подданным можно нарушать наши законы в нашей стране?

— Какие, какие законы, Саша? Они совершенно ничего не нарушают.

— Как это не нарушают? Вы мне сами только что сказали, что они… эти самые… которые… фу, мерзость какая!

— Саша! Ты прямо ископаемое какое-то, честное слово. Мне даже странно слышать такое от человека твоего возраста. Абсолютное большинство молодых людей не считают гомосексуализм чем-то плохим, а гомофобию, напротив, считают постыдным явлением.

— Не считают плохим?

— Не считают.

— А… а милиция? Ведь они нарушают закон!

— У нас, Саша, сейчас не тридцать седьмой год, уголовное преследование за гомосексуализм давно уже стало достоянием истории. Кстати, они и больными людьми также не считаются, сексориентация — личное дело каждого, и геи имеют такие же права, что и натуралы.

— Кто имеет такие же права?

— Геи, я же говорю.

— А это ещё кто?

— Нет, ну ты действительно как с Луны свалился, Саша! Геи — это общепринятое название гомосексуалистов.

— Надо же, а я и не знал. Всегда думал, что общепринятое название содомитов — это «пидорасы».

— Саша! Ещё раз услышу от тебя такое нехорошее слово, расскажу всё Жану и он… эээ…

— Побьёт меня?

— Да что же ты такое говоришь, Саша?! Разве можно бить человека, тем более — ребёнка?! Ребёнок равен взрослому, женщина равна мужчине, война, насилие в любой форме — зло!

— И что этот самый Жан сделает мне, если я скажу ему, что он пидорас?

— Жан огорчится. Наверное, придётся обратиться к психиатру, чтобы он прописал тебе какие-нибудь лекарства.

— Ещё лекарства? Да меня от этих-то тошнит постоянно, особенно от «Диане». Такая гадость!

— Вот и веди себя хорошо и не огорчай Жана и Патрика своими словами и поведением. Они же любят тебя, Саша, хотят тебе только добра. И чем ты недоволен-то? Посмотри, какие у тебя комнаты, сколько игрушек! Домашний кинотеатр, компьютер, нарядная одежда, косметика! Чего тебе ещё надо?

— Кстати, а кем они работают-то, эти извращенцы? Откуда у них деньги на всё это?

— Саша, они — не извращенцы. Это ты извращенец со своей пещерной гомофобией. А Патрик и Жан — футболисты, ведь я говорил тебе об этом, разве ты забыл?

— Не, про футбол я помню, сам играть люблю в него, но кем они работают-то?

— Ты что, глухой? Они — футболисты. Играют в одном очень известном клубе, не редко и за рубежом. А Жан вообще на прошлом чемпионате Европы сидел на скамейке запасных сборной страны! Так что денег у них много, зарабатывают они хорошо.

— Чем зарабатывают-то? Я так и не понял.

— Они играют в футбол, что тут неясного?

— А деньги откуда?

— Они играют в футбол.

— И за это им платят деньги?

— Очень хорошие деньги, Саша, заметь. И Патрик, и Жан в неделю получают больше, чем какой-нибудь профессор университета за год! Конечно, профессор берёт взятки со студентов, но даже и с учётом взяток его доход совершенно несопоставим с доходами успешного профессионального футболиста.

— Что за бред?! Люди ничего не производят, весело проводят время, пиная мячик, а в итоге денег у них больше, чем у уважаемого человека, у профессора? Это Вам не кажется странным, Тимофей Дмитриевич?

— Ничуть. Нормальные рыночные отношения. Профессия футболиста сейчас намного престижнее, чем профессия какого-нибудь там орнитолога или вулканолога с их никому не нужными и неинтересными заумными знаниями.

— По-моему, это глупо.

— Мир меняется, Саша. Сейчас у нас, слава Богу, не времена не к ночи будь помянутого Совка, сейчас у нас демократия. Ты вот, Саша, сам кем хочешь стать?

— Космонавтом.

— Кххх! — неожиданно для меня давится смехом мой собеседник. Что смешного-то он нашёл? — Саша, ну что за детские фантазии?! Ты ещё скажи «пожарником» или там «продавцом мороженого». Право, детский сад, штаны на лямках!

— Я хочу стать космонавтом!

— Саша! Ну… это же несерьёзно, согласись! Тебе тринадцать лет ведь уже!

— Ну и что?

— В твоём возрасте пора бы и поумнеть, задуматься о настоящей, престижной профессии, о такой профессии, с которой тебе будет легко и приятно шагать по жизни.

— «Легко и приятно»? Это Вы какую профессию в виду имеете, Тимофей Дмитриевич?

— Господи, Саша, да таких профессий масса! Сейчас очень многие юноши хотят быть экономистами, юристами, и даже бухгалтерами, управленцами, социальными работниками.

— И что из этого Вы бы посоветовали мне?

— Так. Дай-ка подумать. Ну, в большой спорт тебе идти уже поздно, ты староват. Да и… ещё причины есть. Зато ты, Саша, практически идеально подходишь для модельного бизнеса, у тебя достаточно симпатичное лицо, а над фигурой пока ещё не поздно поработать. Да, действительно, у тебя есть все шансы стать моделью высшего ранга. Конечно, просто так в модельный бизнес не пробиться, но Патрик и Жан помогут тебе. Опять же, хотя там натуралов и так уже практически не осталось, но ты всё равно будешь выделяться из основной массы моделей, таких, каким ты будешь, даже среди моделей пока ещё немного, тебе будет проще. Хочешь стать топ-моделью?

— Я не очень понял, что Вы мне предлагаете делать. Строить какие-то модели? Модели чего?

— Боже мой. Питекантроп. Австралопитек. Шимпанзе. Ты что, не знаешь, чем занимаются модели?

— Не знаю. И не нужно оскорблять меня, лучше объясните.

— О, Боже мой. Сейчас, погоди, — мой переводчик подошёл к полочке с видеодисками и принялся рыться в коробочках с яркими наклейками. — Не то… не то… ага, вот это подойдёт. Смотри!

Диск из коробочки с изображениями каких-то полуголых длинноногих тёток отправился в недра проигрывателя. Тот немного пожужжал, помигал огоньками, а затем гигантский плоский телевизор на стене ожил и начал демонстрировать цветное кино высочайшего качества. Под словом «качество» я понимаю в данном случае качество изображения, но никак не качество самого фильма, так как собственно фильм был настолько дурацким и бессмысленным, что не мог бы претендовать даже на роль киножурнала.

Судите сами. Три какие-то невероятно нелепо одетые тётки вышли из-за кулис. Прошли под громкую музыку по какой-то длинной штуке вроде сцены. Молча, уперев одну руку себе в бок, постояли на краю сцены. Изобразили на своих не изуродованных присутствием интеллекта лицах нечто, что страдающий близорукостью пожилой носорог метров с пятидесяти мог бы посчитать улыбкой. А потом развернулись и под всё ту же музыку ушли со сцены, виляя попами. Говорить никто из тёток даже не попытался, всё они делали молча.

Потом был ещё один выход, но с тремя другими тётками, одетыми ещё более нелепо, чем предыдущие (хотя я поначалу считал, что более дурацкой одежды придумать просто невозможно; ошибался я). Ещё три тётки. Ещё две практически голые. А потом… потом музыка как-то изменилась и под гром зрительских аплодисментов вышла она. Или оно. Или не-пойми-кто. Наверное, можно было бы и испугаться, если бы не было так смешно. Что же это на неё напялили-то, а? Ужас. Даже не представляю, сколько телевизора должен был выкурить портной, чтобы сшить такой костюм. На что тот костюм похож? Ну, как вам сказать. Попробуйте представить себе нечто среднее между копной сена и выкрашенным в розовый цвет корабельным якорем. Не можете представить? Однако, такую штуку как-то сшили и даже уговорили эту скорбную на всю голову тётку выйти в ней к людям. Отвратительное зрелище.

Наконец, бессмысленное кино закончилось. Тимофей Дмитриевич выключил телевизор пультом, полуобернулся в своём кресле в мою сторону и спросил:

— Ну как, Саша, понравилось? Возможно, лет через пять, и ты тоже сможешь вот так же блистать на подиуме!

— А я так и не понял, при чём тут модели. Модели чего?

— Саша! Вот эти восхитительные, обворожительные девушки, которых мы с тобой только что наблюдали, это и есть модели!

— Да вы что! — возмутился я. — Вы что, хотите, чтобы я нарядился идиотом и в таком виде гулял по сцене?! И потом, я даже если и захочу, то не смогу, это ведь занятие для женщин!

— Ну, во-первых, этот вопрос сейчас решаем. А во-вторых, бывают ведь и модели-мужчины, если уж на то пошло. Зато представь, какое у тебя будет будущее! Слава, поклонники, цветы, знакомства с политической элитой. Деньги, наконец! Ну, заманчиво?

— Как-то не слишком.

— Почему? — искренне удивился Тимофей Дмитриевич.

— Трудно объяснить.

— А ты попытайся, быть может, я пойму, и мы с тобой вместе придумаем тебе новую мечту, вместо этого детско-наивного «хочу стать космонавтом».

— Ладно, насчёт космонавта я согласен с Вами — это наивно. Наверное, у меня не получится, хотя я всё равно попытаюсь. Но… даже если быть и не космонавтом, я хочу что-то делать, что-то полезное, нужное людям.

— Угу. Кирпичи, например.

— Да хоть бы и кирпичи! Кирпичи тоже нужны. Да неважно что, лишь бы делать, созидать! Рабочий вытачивает на заводе детали, строитель строит дома, врач лечит людей, учёный делает открытия, колхозник растит и собирает урожай. Даже певец, тот тоже делает большое и нужное дело — поёт песни. Вовремя спетая хорошая песня — это очень важно! И все они — врачи, учителя, рабочие, моряки, шахтёры — они все что-то делают, творят, строят! Вот как я хочу жить, а не ходить бессмысленно по сцене, переодевшись копной сена.

— Знаешь, Саша, какое-то странное у тебя воспитание. Как-то ты очень уж сильно совковым духом пропитан. А насчёт твоих идей о творчестве — так они уже устарели, извини.

— Это как это устарели? Почему?

— А вот так. Знаешь, что по этому поводу сказал наш министр образования? Министр, не кто-нибудь там!

— Что?

— Сейчас, у меня тут как раз записано было, — переводчик вытащил из внутреннего кармана пиджака прибор, похожий на очень большой мобильник, немного повозился с ним, а затем продолжил: — Вот, слушай, цитирую: «недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других». Конец цитаты.

— Ничего не понял. Можно ещё раз?

— Пожалуйста, — Тимофей Дмитриевич снова прочитал мне со своего большого мобильника фразу министра образования и сказал: — Понял? Так что извини, но люди-творцы в наше время уже не нужны. Гораздо важнее и правильнее пытаться стать квалифицированным потребителем, нежели творцом.

— Кем важнее стать?

— Квалифицированным потребителем, Саша!

— Как-то это не слишком красиво звучит. По смыслу, если перевести на русский язык, то министр образования предлагает учить и воспитывать разборчивых в еде поросят, я его так понял.

— Саша! Опять ты всё с ног на голову ставишь!

— Прозвучало это именно так. В любом случае, поросёнком, даже очень хорошо разбирающимся в сортах корма, я быть не хочу. И ходячей вешалкой для нелепой и глупой одежды тоже быть не хочу, это не для меня.

— Ладно, не буду с тобой сейчас спорить. А к шоу-бизнесу ты как относишься?

— К чему?

— Ну, ты ведь сам говорил только что, что быть певцом — достойное занятие. Конечно, пробиться в шоу-бизнес заметно труднее, чем в топ-модели, но попробовать можно. Там главное реклама и весьма желательна какая-нибудь скандальная изюминка. Уметь петь тоже не помешает, хотя без этого-то как раз вполне можно и обойтись. Кстати, а ты сам-то петь умеешь?

— Нуу…

— Понятно, не умеешь.

— Почему не умею-то? Умею.

— Да? Попробуй, спой что-нибудь сейчас.

— Пожалуйста, мне не трудно, — я встал, отошёл к зарешёченному окну, и негромко запел:

Климу Ворошилову письмо я написал:

Товарищ Ворошилов, народный комиссар!

В Красную армию в нынешний год,

В Красную армию брат мой идёт!

Товарищ Ворошилов, ты, верно, будешь рад,

Когда к тебе на службу придёт мой старший брат.

Нарком Ворошилов, ему ты доверяй:

Умрёт он, а не пустит врага в Советский край!

Умрёт он, а не пустит врага в Советский край!

Слышал я, фашисты задумали войну,

Хотят они разграбить Советскую страну.

Товарищ Ворошилов, когда начнётся бой —

Пускай назначат брата в отряд передовой!

— Стой! Стой, прекрати!! — внезапно взвыл Тимофей Дмитриевич. — Перестань, Бога ради! Саша, что это ещё за мерзость?! Что гадость ты поёшь?! Какой-то совковый милитаристский бред! Это… это просто непереносимо, Саша! Гадко! Гадко!! Гадко!!!

— Почему? Хорошая песня.

— Очень, очень скверная песня, Саша. Никогда больше не вспоминай её, это очень гадкая песня!

— Как это гадкая? Она про Родину! Про Долг, про Совесть, про то, что человек должен…

— Прекрати! Саша, как же замусорена твоя голова совковыми бреднями, ужас! Какой, ну какой ещё долг, откуда?

— Долг перед Родиной!

— Чушь!! Никакого «Долга перед Родиной», как ты говоришь, не бывает, не существует и не может существовать!

— Как это не существует?

— А вот так. Смотри, сейчас я объясню тебе. Начнем с аксиомы, которая, с одной стороны, совершенно очевидна, а с другой — большинству людей, которым с самого раннего детства внушали обратное, просто не приходит в голову: изначально, по умолчанию, ЧЕЛОВЕК НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН. Любые долговые обязательства возникают только в том случае, если он добровольно и сознательно принимает их на себя. Повторяю — только. Никакой навязанный, силой или обманом, «долг» — долгом не является. Одно из важных следствий этой аксиомы — незаказанные услуги не подлежат оплате. Даже если тот, кто их не заказывал, ими воспользовался (и уж в особенности если у него просто не было выбора, воспользоваться или нет). Государственные законы часто отрицают этот принцип, однако мы сейчас говорим не о юридической, а о моральной стороне, на которую так любят упирать адепты патриотизма. Так вот, человек ничего не должен даже собственным родителям за факт своего рождения: он их об этом не просил, у него не было выбора, в какой семье, в какое время, и в каком месте рождаться. Он ничего не должен другому человеку, который его любит, за сам факт любви — даже если эта любовь искренняя. И уж тем более он ничего не должен куску территории, огороженному пограничными столбами.

И вот тут я всё понял. Да ведь он, мой переводчик, он просто сумасшедший! Это же больной человек, ему лечиться нужно! Насчёт Патрика и Жана я не совсем уверен, больные они или преступники, но Тимофей Дмитриевич болен на голову однозначно, тут сомневаться не приходится. Вскочил с кресла, волнуется, ходит по комнате и продолжает нести несусветный бред:

— Как уже было сказано, аналогия родины с матерью (или иным человеком) вообще некорректна. Кусок территории не является личностью. Кусок территории не может иметь заслуг. Кусок территории не предпринимал никаких усилий, чтобы данный человек появился на свет. Население этого куска (всё вместе) также не является личностью и в абсолютном своем большинстве (исключая нескольких родственников и знакомых, которые, конечно, никак не тождественны понятию «родина») не имело никакого понятия о появлении нового соотечественника — а если бы и имело, отнеслось бы к этому совершенно равнодушно. Так что, повторю еще раз, никаких «долгов перед Родиной» — и уж тем паче «неоплатных» — нет и быть не может, это не более чем миф, культивируемый правящей верхушкой с целью удержания власти и сохранения возможности бесконечно доить (и это еще в лучшем случае) своих подданных. На самом деле человек никому ничего не должен за то, что родился. Равно как и за то, что продолжает жить по месту рождения. Он это место не выбирал и, соответственно, никаких обязательств перед ним не несёт. И пресловутого «общественного договора» он не подписывал — его поставили перед фактом «подчиняйся нашим законам или иди в тюрьму». Уже сам факт этого насилия и принуждения лишает требование лояльности по отношению к родине какой-либо логической или моральной обоснованности.

— То есть, если на нашу Родину нападут враги, то защищать Вы её не пойдёте? — не удержался и ляпнул я. Умом-то понимаю, что спорить с законченным психом — дело совершенно гиблое, но вот не удержался, вякнул. И кто меня за язык-то тянул?

— С какой стати? Моя Родина — планета Земля. Насилие в любой форме — зло, квасной патриотизм — атавизм, а пацифизм — норма, армия отвратительна, когда к ней принуждают! Я ненавижу милитаристов, поклонников Советской власти, квасных патриотов, сторонников насилия государства над личностью. Для них человек — ничто, просто винтик тоталитарной машины. Но я — либерал, и горжусь этим! Для меня нет ничего выше личности, все государства, империи и так далее — ничто перед правами человека, личность выше общества, ребёнок с самого рождения равен взрослому, женщина равна мужчине!

Он ещё что-то там говорил, говорил и говорил, но я уже не слушал. Да, человек болен. И болезнь зашла уже настолько далеко, что я сомневаюсь в возможности вылечить его без применения сильнодействующих средств. Всё настолько запущено, что едва ли поможет хоть что-то менее мощное, нежели гильотина. Я, во всяком случае, не верю.

«Ребёнок с самого рождения равен взрослому». Какая чушь! Мне тринадцать лет, но я не считаю себя равным взрослому хотя бы потому, что самостоятельно не умею почти ничего. Я не умею работать у станка, не умею проектировать дома, не умею выращивать сады, ничего я не умею. Да я даже нормальным кочегаром на паровозе работать не смогу — у меня просто не хватит на это сил. Меня кормят, одевают, учат. Как же я могу быть равным взрослому, если ничего не делаю и даже не умею делать? Конечно, потом я вырасту, выучусь. Но ведь это только потом, а не сейчас! Пока же я, если честно, обуза для родителей, хоть и помогаю им по возможности с Вовкой, тот-то обуза в ещё большей степени, и по дому. А этот идиот равным взрослому называет даже новорожденного. Новорожденного, который вообще никто даже по сравнению с Вовкой! Идиот.

А это его «все государства, империи и так далее — ничто перед правами человека, личность выше общества». Неужели он сам не понимает, что говорит? Как это личность может быть выше общества? А если (вернее, когда) действительно придут враги? Что будет делать эта «личность» без общества? Ведь её, эту личность, просто сделают рабом или вовсе убьют, и никто-никто её не защитит, так как она «выше общества», она на общество наплевала. Или этот козёл быстро-быстро перебежит к врагам? А что, если Родины у него нет, и он даже не верит, что она вообще может быть, то отчего бы ему и к врагам не перебежать? Вот только, возьмут ли его к себе даже и враги?

Я вспомнил замечательную, душевную «Сказку о Военной Тайне». Знаете, мне кажется, что этот Тимофей Дмитриевич не тянет даже и на Плохиша, хотя я того раньше считал ну полнейшим ничтожеством. Думал, человек ещё хуже быть не может. Оказывается — может. Нет, в принципе Тимофей Дмитриевич на Плохиша похож, только вот у него, как говорится, «труба пониже и дым пожиже». Плохиш-то, как ни крути, но воевал. Нанёс бесчестный, подлый, предательский, но всё же удар, пусть и в спину. А Тимофей Дмитриевич, мокрица эта, не способен даже и на такое, духу у него не хватит. И максимум, на что он может рассчитывать у буржуинов — это чистить ботинки Плохишу, да доедать за тем огрызки печенья из корзины и вылизывать бочку из-под варенья.

А этот, который никакой, он всё говорил, говорил, и никак не мог остановиться. Что-то там про права ребёнка, про какую-то «ювенальную юстицию» (что бы это ни было), про всеобщее равенство, про то, что мужчина ничем не отличается от женщины (правда, что ли?). В общем «Остапа понесло», я и половины его бреда не понимал. Как же надоел он мне, а! И тут я придумал, как мне прогнать придурка. Чуть прокашлявшись, я ему ещё кусочек песенки спел:

Товарищ Ворошилов, а если на войне

Погибнет брат мой милый — пиши скорее мне!

Нарком Ворошилов, я быстро подрасту

И встану вместо брата с винтовкой на посту!

И встану вместо брата с винтовкой на посту!

Ух!! Как его проняло-то! Вот, кажется, я теперь знаю, что именно означает поговорка «бежит, как чёрт от ладана». Именно это я только что и наблюдал воочию! Тимофеич заткнулся на полуслове, подавился словом «ксенофобия», а затем просто выскочил из комнаты, хлопнув тяжёлой дверью, даже не попрощался. Да и хрен с ним, нужно мне больно его прощание.

Пока никого не было со мной, я быстро достал свои таблетки, наковырял очередную дозу и спустил все шесть полагающихся таблеток в унитаз. Ага, это я «методом Тома Сойера» лечусь. От чего лечусь? Да фиг его знает. После того, как таблетки принимать бросил, а стал вместо этого в унитаз их спускать, мне сделалось гораздо лучше, и рука болеть перестала, и не тошнит. А вот пока принимал, было как-то хреново, честно говоря. Голова вообще почти не соображала ничего, постоянно всё как через вату чувствовал, и спать хотелось. А ещё тошнило жутко. Сильнее всего тошнило от таких небольших таблеточек в бело-розовой картонной коробочке, «Диане-35» называются. Ну и гадость!

Я эти таблетки почти две недели пил, мучился. Сам пил, добровольно и с энтузиазмом! А если не пить, так ведь всё равно введут в организм, хоть бы и через уколы, укол-то можно больному сделать легко и без его согласия, вот и пил я таблетки. И, как оказалось, не зря! «Метод Тома Сойера» сработал! Мне доверили принимать лекарства самостоятельно, чем я успешно и занимался. Только вот Том Сойер поил своим лекарством щель в полу, а я своё в унитаз спускаю, но разницы-то нет никакой, верно? Зато здоровье улучшилось у меня и голова не болит больше. И не тошнит, это самое важное.

Чем бы заняться таким сейчас мне? Делать — ну совершенно нечего. Есть телевизор, но там такую чушь показывают, что просто противно включать. Есть диски с мультфильмами, но они не сильно лучше. Не знаю, в то ли в СССР и в РФ мультфильмов вовсе не снимали, то ли не дали мне таких, но абсолютно все мультфильмы, что есть у меня, иностранные. Больше всего американских, японских тоже немало. Японские лучше. В американских вечно драки какие-то: кошка бегает за крысой, бурундуки бьют кошку, придурок-дятел мешает всем вокруг себя, ещё дрянь всякая вроде пожирающего в лошадиных дозах шпинат моряка. Японские мультфильмы хоть красивые, пусть и непонятные. Зато какие там девчонки! Да, нарисованные, но красивые! И в таких офигенно коротких юбочках! У меня тоже пара таких есть.

Ну, чё ухмыляетесь! Да, есть пара юбок у меня и платьев девчачьих четыре штуки, в шкафу вон висят. Конечно, я не надевал ничего из этого ни разу, но они есть. Сначала я думал, что это какая-то ошибка, зачем мне девчачья одежда тут нужна? А этот придурок Тимофеич какую-то фигню рассказывать стал о «гендерной самоидентификации». Говорил, что в Германии, мол, мужик по городу в юбке гуляет и считает, что это нормально. А в Англии мальчишка в платье девчачьем в школу ходит и это тоже нормально. А ещё есть какие-то два остолопа, которые родили ребёнка и не говорят никому, мальчик это или девочка. Он, этот ребёнок, у них попеременно то в мужской, то в женской одежде ходит, то с куклой, то с ружьём игрушечным. Что из этого существа в итоге вырастет, мне страшно даже представить.

А вот сегодня я узнал, что никакой ошибки тут не было. Блин. Они, оказывается, пидорасы, эти Патрик с Жаном! Пидорасы!! И они — семья. Дико звучит, но они — муж и… ещё один муж. Бред. Во, козлы!! И, значит, меня они тоже таким сделать хотят, да? Жана я, кстати, пару раз в женском платье уже видел. Вот я влип-то! Это меня, советского пионера, хотят сделать пидорасом?! Чтобы я, как Жан, в платье ходил? Ну-ну.

Эх, оружия нет никакого, жаль. И рука не зажила пока ещё. Гипс снимут на следующей неделе, но всё равно в полную силу рукой я не скоро смогу пользоваться. Конечно, такую соплю, как мой переводчик, я, скорее всего, одной левой завалю, да ногами запинаю, он совсем хиляк. Но вот с Жаном или Патриком такой номер не пройдёт, они бугаи здоровые. Ни с одним из них мне не справиться без оружия, даже с действующей в полную силу правой рукой.

В общем, мне нужна помощь. Я в каком-то небольшом особняке сейчас нахожусь, не в клинике. У меня две своих комнаты, туалет, ванная. За окном — весенний лес за кирпичным забором. Ага, а на окне — решётка. Всё равно я в плену, не выпускают меня даже и погулять. Тимофеич говорил, что скоро в Амстердам полетим, документы уже готовы, просто тут у Патрика какие-то дела в Москве, он не только футболист, чем-то ещё занимается. Не, особняк не в самой Москве, но недалеко, причём я даже знаю где. Откуда знаю? Ну, я не совсем питекантроп, да и Лена мне кое-что рассказала. Мы когда ехали сюда (Жан рулил, Патрик со мной на заднем сиденье сидел, за руку меня держал, пидорас вонючий), так я на въезде в ворота особняка GPS-координаты прочитал с навигатора и запомнил. Вот, ещё сообщить бы Ленке это, может, поможет чем-нибудь?

Сообщить. Ленке. А как? Нет у меня тут связи никакой, ни телефона, ни Интернета. То есть, Интернет-то есть в компьютере, но он какой-то неправильный. Тут браузера вовсе нет никакого, либо я не нашёл его. Может, Ленка как-то и смогла бы запустить, но я же не она, я не умею. На рабочем столе нет ярлыка, в главном меню тоже не нашёл, так что… Откуда знаю, что Интернет есть? Так, игрушки-то работают! Тут все самые хорошие и новые игрушки без Интернета и не запускаются, а у меня на компе (гораздо более мощном, чем у Ленки дома) всё только самое лучшее! И игрушки тоже.

Со скуки шевельнул мышкой, экран загорелся. Да, всё как всегда. Знакомый рабочий стол с придурошной картинкой (тошнит уже от этих цветочков). Знакомые ярлыки. Интернета нет. То есть, есть, но связаться ни с кем нельзя. Поиграть, что ли, с горя?

Поиграть. Мне подписку аж на полгода вперёд купили, играй — не хочу, хоть сутками напролёт. Сейчас учебный год не кончился ещё, но учить меня ничему никто и не пытается (только голландский язык учу потихоньку). Да, учить меня не пытаются, но играть можно сколько влезет и в любое время суток. Играть. Играть — можно. Но… Блин, ну я и тормоз! А что, почему бы и нет? Ведь, в конце концов, это же тоже — связь!

Я дёрнулся на кресле и торопливо (левой рукой как неловко!) запустил двойным щелчком мышки по знакомому ярлыку игру. А координаты? Я их помню? Ха, помню, хоть и не записывал нигде. Помню!

Ну всё, только бы сработало, а уж тогда! Ух! Ленка. Она что-нибудь придумает. Может, наших из 1940 года позовёт. Посмотрю я, как эти пидорасы с товарищами из НКВД справятся, как Тимофей Дмитриевич будет сержанту госбезопасности рассказывать про толерантность и права человека. Эх, очень посмотреть на такое хочу. Здорово! Даже, прямо, петь хочется:

И встанем вместо брата с винтовкой на посту!..

Глава 25

(написано Леной)

Я сижу в кресле с удивительным письмом в руках, простой разорванный конверт без марки, адреса и адресата валяется на столике. Человек, доставивший мне письмо, сидит напротив меня в другом кресле и терпеливо ждёт, пока я окончу чтение. Светка устроилась рядом со мной на подлокотнике, опираясь на моё плечо, и мы вместе читаем последние строчки письма:

…Советская страна — ваша Родина, ребята. Возвращайтесь. И не думайте, что кто-то посмеет вас остановить, не посмеет. Твёрдо скажите: «Мы едем домой!». Скажите так любому в лицо, прямо. Скажите так даже рейхсканцлеру Германии, он тоже не сможет остановить вас!

Советский Союз никогда не бросает своих детей. И пусть сейчас вы находитесь на территории другого государства, но вы всё равно граждане СССР. И Советская страна сделает всё возможное для того, чтобы вернуть вас домой, если удерживают вас в чужой стране вопреки вашему желанию. Мы сделаем так не потому, что вы какие-то особенные или необычные дети, а потому что вы — советские дети. И если советские дети попали в беду за границей, по любым причинам, наше социалистическое государство обязательно придёт им на помощь. Обязательно. Всегда. И любыми доступными средствами. Любыми. Вплоть до военного.

Потому что вы — наши дети, наше будущее.

Возвращайтесь, ребята, я жду вас.

Ох, ну ни фига ж себе! Письмо не напечатано на машинке, письмо написано от руки. Надо же! Он нашёл время для того, чтобы лично написать нам письмо, собственноручно! Нам с Сашкой, я имею в виду, а не нам со Светкой, про Светку до сегодняшнего дня руководству СССР ничего так и не было известно, там всё Сашку ждут.

А напротив меня в кресле сидит нарком Молотов, тоже человек-легенда, он в Берлин прямо из Софии прилетел, специально за нами. За мной с Сашкой целого наркиндела послали, во как! По совместительству тот ещё и почтальоном поработал, письмо вот доставил мне.

А что делать, что отвечать-то? Ну, как мне объяснить отсутствие Сашки, как?

Я осторожно вылезла из-под навалившейся на меня Светки, сказала, что сейчас вернусь, и быстро убежала в подвал. Кровь на стену… хоп! И вот я дома.

Фу, тут хоть ситуацию спокойно обдумать можно, без спешки. Могу и день, и два, и неделю думать, они там всё равно моего отсутствия не заметят.

Что делать?

А что тут поделаешь, придётся сказать правду, нельзя же бесконечно врать. Сказать правду и вместе с Молотовым возвращаться в СССР. И Светку взять с собой ещё. А немцы выпустят меня?

Немцы вообще дёрганые какие-то в последнее время стали, ужас, могут и не выпустить. Впрочем, оно и понятно чего такие дёрганые — как-никак, покушение на главу государства, это вам не шуточки. Мы-то со Светкой в нашем лесном домике живём, нас это почти не касается, но Лотар в Берлине ежедневно бывает. Говорит, там патрулей СС на улицах куча, комендантский час ввели, гестапо вообще зверствует. За последнюю неделю одних только генералов двенадцать штук повесили, полковников же вовсе без счёта. Ещё Гиммлера повесили, а заодно и Гейдриха до кучи, хоть тот и так уже в концлагере был. Из известных мне главных фашистов знаю только про Геринга, он застрелился, а остальные вроде все живы, Геббельс по радио трындит целыми днями.

За что повесили и почему застрелился? Я-то откуда знаю? Они там между собой разбираются, мой номер тринадцатый. Конкретно для меня смерть Гитлера означала лишь то, что мы со Светкой выехать в СССР не смогли на поезде. Его же в тот день убили, когда мы уезжать должны были, вот и отменили все пассажирские поезда из Берлина. Ещё границы Рейха закрыли на выезд, то тоже знаю. Мюллер со своим гестапо всё заговорщиков искал. Нашёл, конечно, как не найти, если очень стараться? Нашёл.

Стоп, а что это я торможу-то? Это как это меня смогут не выпустить из Германии, а? Вот я прямо сейчас возьму и пройду в Ленинград-1940! Лучше бы в Москву, но в Москву я не умею. Пройду и… куда дальше-то? Домой к Сашке? Ага, а мне тётя Шура там ремнём да по попе голой! Не, лучше в НКВД, это не так страшно, вряд ли там страшнее, чем в гестапо. А к тёте Шуре не надо, боюсь. А ещё лучше (во, точно!), в Смольный. Не знаю, правда, где он находится, но найти не проблема, Яндекс-карту загружу сейчас, да и посмотрю, он с 1940 года никуда не уехал, всё на том же самом месте и стоит. Да, пойду в Смольный, к Жданову.

Только не сегодня, устала сегодня уже. Поживу-ка я денька два-три дома, а то уж и забыла, как это, от Инета отвыкла. В школу похожу, сегодня же тут вторник. Кажется. Или среда? Чёрт, забыла. А что нам задавали на дом? Тоже забыла, даже и не помню, делала я тут уроки на завтра или ещё нет. Так, однозначно, нужно пожить в 2013 году с недельку, Молотов со Светкой подождут. Поживу здесь, а уж потом — в Ленинград.

Да, а меня вообще пустят в Смольный? Кто я такая-то, чтобы к Жданову меня пускать? Никто, просто девчонка с улицы. Хотя… Вот же пропуск, я его с собой из Берлина притащила!

Довольно улыбнувшись, ещё раз посмотрела на доставленное мне Молотовым письмо, что я всё ещё сжимала в своей правой руке. Само письмо было написано синими чернилами, но внизу, под текстом, стояла размашистая подпись, и сделана та подпись была уже не чернилами. Ярко-красным карандашом там было написано: «И. Ст.»…

Интерлюдия K

(а в это время в замке у шефа)

[18.10.1940, 13:00 (брл). Берлин, Рейсканцелярия, совещание с участием фюрера]

— …услышали достаточно. Прежде чем принять окончательное решение по этому вопросу, я бы хотел узнать ваше мнение, господа. Сидите, сидите, — рейхсканцлер встал со своего кресла принялся прохаживаться по кабинету, заложив руки себе за спину. — Пожалуй, начнём с нашего доблестного флота. Редер?

— Мой фюрер! — рывком поднялся с места и вытянулся главнокомандующий кригсмарине. — Мой фюрер, честно признаюсь, что по состоянию на данный момент германский флот не может обеспечить уверенное форсирование Канала сухопутным силам. Более того, даже если десантная операция увенчается успехом, Канал всё равно спустя несколько дней или даже часов будет блокирован Гранд Флитом. Наши войска на Острове неминуемо окажутся отрезаны от снабжения и, как следствие, уничтожены либо пленены. Начинать операцию «Морской лев» сейчас — безумие. Она обречена на провал.

— А если всё же достроить «Графа Цеппелина» и ввести его в состав кригсмарине? Это как-то улучшит наши перспективы?

— Улучшит, безусловно, но незначительно. Англичане всё равно будут качественно сильнее нас на море, силы же подводного флота в десантной операции практически бесполезны.

— Предположим, чисто теоретически, что в операции «Морской лев» помимо кригсмарине на нашей стороне будет участвовать крупное иностранное соединение надводных боевых кораблей, включающее в себя два линкора, два крейсера и полтора десятка эсминцев. Ваш прогноз?

— Вы, конечно, имеете в виду итальянцев, мой фюрер. В отношении них я полон пессимизма. Даже если они как-то протащат свой флот мимо Скалы, им ещё нужно будет обогнуть Европу, чтобы соединиться с нами. Причём Остров огибать им придётся с севера, в Канале их лоханки утопят однозначно. И даже если они каким-то чудом это и сделают, то всё равно дойдут их линкоры в таком состоянии, что ни о каком участии в боевых действиях не может быть и речи. Да и не верю я, что они дойдут. Вообще-то, не верю, что даже выйдут, им не пройти мимо Скалы.

— Предположим, флот как-то дойдёт, причём без потерь и вообще не сделав ни единого выстрела по дороге. Тогда как?

— Тогда… Если достроить «Графа Цеппелина», поторопиться с вводом в строй «Тирпица», и если эти сверхудачливые итальянцы согласятся на единое командование… что ж, я берусь возглавить такой объединённый флот, для него операция «Морской лев» уже будет иметь решение. При условии, что Британии не помогут американцы.

— А если помогут?

Редер молча разводит руками.

— Ваши предложения, адмирал? — спрашивает фюрер?

— Согласиться на вариант графа, он не из худших. Победить Англию на море сейчас мы не в силах. Я за мир, мой фюрер.

— Я понял Вас, адмирал, садитесь. Но у Рейха ведь есть не только морской флот но и воздушный. Давайте послушаем, что нам скажет его командующий. Удет?

— Мой фюрер! — встаёт генерал-полковник люфтваффе, — после провала, иначе не скажешь, Битвы за Британию, после той бойни, которую Королевские ВВС устроили нам в небе над Лондоном, я крайне пессимистично смотрю на возможность поставить Англию на колени силами только лишь авиации. Нужно смотреть правде в глаза, мой фюрер, ставка на авиацию тактической поддержки сухопутных войск и применения средних бомбардировщиков для решения стратегических задач была ошибочной. В этом есть и доля моей вины, ведь это я отстаивал именно такою точку зрения. Решением стратегических задач должна заниматься стратегическая авиация, теперь я понимаю это. Рейху нужен новый дальний тяжёлый бомбардировщик.

— То есть, авиация бессильна?

— Авиация не в силах выиграть эту войну за всю армию, мой фюрер.

— А что Вы в силах сделать, Удет?

— Люфтваффе обеспечат поддержку с воздуха кригсмарине в Канале и наших десантных частей на берегу Острова. Возможно ограниченное десантирование с воздуха, большего обещать я не могу. Захватить господство в небе мы сможем лишь после захвата вермахтом британских аэродромов на Острове. Вот тогда да, тогда мы превратим Лондон в кучу щебня, силами одной лишь наземной ПВО англичанам нас не остановить. Но это произойдёт только после того, как наши танки ворвутся на их аэродромы, не ранее.

— Благодарю за честный ответ, генерал. Значит, Вы считаете, нам следует согласиться с предложениями островитян, я верно Вас понял?

— Да, мой фюрер. Я за мир.

— Садитесь. Фон Браухич?

— Мой фюрер, Вы знаете моё мнение, — встаёт главнокомандующий сухопутных войск. — Я категорически против войны на два фронта, это авантюра! Если прежняя установка на близящуюся войну с Россией верна, то однозначно нужно заключать мир. Если война с Россией откладывается, то нужно, либо решительно усилить нашу группировку в Африке, либо, опять же, заключать мир. В успех «Морского льва» я не верю, это тоже авантюра.

— Так значит, мир?

— Армия выполнит любой приказ, но моё мнение — либо мир с Англией и война с Россией, либо, если условия мира не устраивают, мощный удар в Африке, захват Суэца и Ирака с возможным выходом к Индии по суше.

— Благодарю Вас. Доктор Геббельс?

— Министерство пропаганды выполнит любой приказ.

— Продолжение войны с Англией?

— Поддержим и обоснуем.

— Мир с Англией?

— Поддержим и обоснуем.

— Война с Россией?

— Поддержим и обоснуем.

— Союз с Англией?

— Поддержим и обоснуем.

— Война с Италией?

— Поддержим и обоснуем.

— Понятно. А Ваше личное мнение по существу вопроса, доктор? Война или мир?

— Я воздерживаюсь. Повторю, министерство пропаганды выполнит любой приказ.

— Хорошо. Рейхсфюрер?

— Категорически против мира, — встаёт сияющий новенькими петлицами рейхсфюрер СС. — Я совершенно уверен в том, что штурм Острова имеет чисто военное решение, нашим морякам и лётчикам не хватает какой-то малости, сущего пустяка, чтобы добиться решительного преимущества как на море, так и в воздухе.

— Это какого же пустяка? — не удержался и с места спросил адмирал Редер.

— Например, совершенной системы дешифровки. Что будет, если ваш штаб, адмирал, сможет свободно читать абсолютное большинство сообщений британского военного флота? Если приказы их адмиралтейства подводным лодкам Вы станете получать одновременно с командирами этих лодок? Если данные о проведённой авиаразведке британской авиацией Вы получите в тот же момент, когда их принесут британскому адмиралу? А?

— Звучит заманчиво. Заманчиво и нереалистично. Хотя в таких условиях я мог бы побороться с Гранд Флитом даже наличными силами. Тогда их удары всегда будут наноситься в пустоту, в то время как наши — по их самым больным местам, по кошелькам. И тогда, несмотря на общее превосходство Гранд Флита над кригсмарине, у нас обычно будет локальный перевес в каждой частной операции, а их флот будет впустую жечь топливо, пугая рыб. Но… читать британские коды… Вы серьёзно, Мюллер?

— Абсолютно. Это возможно. Шифровальщики гестапо уже почти закончили разработку необходимых методик, не хватает сущей малости — достаточно быстродействующих автоматических вычислителей, но и эта проблема может быть решена в ближайшем будущем, и вот тогда, тогда…

— Такие системы дешифровки были бы крайне полезны и в сухопутных войсках, трудно переоценить их значение, — с места говорит фельдмаршал Браухич. — Особенно, в свете возможной войны в следующем году с Советской Россией.

— Господин фельдмаршал, — отвечает Мюллер, — в случае войны с Советской Россией я бы предложил Вам исходить из того, что подобные системы дешифровки у русских будут тоже. Вполне возможно, они у них уже есть, пусть и в крайне ограниченном количестве. И тогда ни один, подчёркиваю, ни один постоянный шифр не может считаться надёжным, все критически важные сообщения придётся передавать, используя лишь разовые шифры.

— Это невозможно! Вы представляете, какой объём информации приходится передавать штабу даже дивизии?! А армии?! Физически невозможно всё это шифровать разовыми шифрами!

— Ничем не могу Вам помочь, — разводит руками Мюллер. — В утешение скажу лишь, что подобные системы дешифровки могут быть только у русских, причём в очень ограниченных количествах. Возможно, их пока что нет даже и у русских. Но. Вот в случае войны с Россией Сталин практически наверняка такую систему взлома шифров получит, исходите именно из этого.

— Но…

— Перестаньте, господа! — останавливает намечающуюся перепалку фюрер. — Новейшие системы дешифровки, при всей их важности, не тема этого совещания. Сейчас я хотел бы узнать мнение собравшихся по основному, принципиальному вопросу: война или мир? Итак, Мюллер?

— Война. Мы победим.

— Спасибо. А что по этому вопросу думает глава нашего министерства иностранных дел? Профессор, Ваше мнение?

— Я хоть и недавно занял кресло рейхсминистра, — начинает говорить, вставая с места, профессор Хаусхофер, — однако, твёрдо убеждён в отсутствии необходимости заключения мира с Англией на предложенных нам условиях. Безвременная трагическая кончина господина Риббентропа не позволила мне нормально принять у него дела по его министерству, но это не мешает мне утверждать, что…

Глава 26

(написано Леной)

Блин, да достали уже со своим ЕГЭ, сил нет никаких! В школу придёшь, там только и разговоров, что об этом ЕГЭ несчастном, всё бу-бу-бу: ЕГЭ, шу-шу-шу: ЕГЭ!! Других тем нету, что ли? Я что тоже так буду через четыре года этим ЕГЭ бредить? На четвёртом этаже в туалет лучше и не ходить, спуститься на третий или второй, а то там одиннадцатиклассницы опытом делятся, где шпоры прятать лучше. Где они их только не прячут, фу, гадость какая! Это хорошо ещё, если просто шпоры бумажные, а кое-кто и мобильники небольшие в себе прятать ухитряется, но эти уже совсем безбашенные.

Не, нафиг этот ЕГЭ. И, что интересно, больше всего волнуются как раз те, кто хорошо учится, а всякие тормоза вовсе и в ус себе не дуют. Вон, того же Иванова взять, что у трансформаторной будки место Гейдара неожиданно занял, так его этот ЕГЭ, кажется, и не парит ни разу. Ходит себе, спокойный, как удав. Он, кстати, в институт после школы собирается, как я с удивлением узнала недавно. Да какой ему институт, он слово «корова» через ять пишет наверняка. Однако — факт, на четвёртом этаже девчонки говорят, что Васёк пойдёт в институт, у него сейчас лишь одна проблема — этот институт выбрать. Дело за малым — не завалить ЕГЭ. То есть, не сдать хорошо, а не завалить совсем уж в ноль, этого ему будет достаточно для поступления. Про армию я молчу, какая уж ему армия, не сомневаюсь — он больной со всех сторон и имеет кучу справок, всем болен вплоть до родильной горячки. Это у Джерома герой родильной горячкой не заболел, а Васёк смог наверняка. Раз уж в институт собрался такой тормоз, так чего бы ему и справку о родильной горячке не купить?

И да, Васёк Иванов сейчас верховодит у той стаи, что возле трансформаторной будки обретается. Как-то он смог подчинить себе остальных отморозков после того, как Гейдар ушёл со сцены. Знаете, мне он отчего-то Хрущёва напоминает. Тот тоже так — был при Хозяине, а как того не стало, так и влез на его место, всех распихав. Разумеется, аналогия натянутая, сравнивать ушлёпка Гейдара с… сами понимаете кем, некрасиво, но… Ладно, давайте сравним Иванова не с Хрущёвым, а с Меньшиковым, который генералиссимус. Всё равно аналогия близкая.

А что Гейдар, спросите вы? Не знаю. Ага, не знаю я, что с ним. Девчонки в туалете что-то такое бормочут на переменах, но я так и не поняла, что. Напрямую не спрашивала, не больно-то мне тот Гейдар и интересен, а из обрывков разговоров не поняла ничего. Так, смехуёчки какие-то. Васёк Иванов гоголем ходит: видно, что возвращения Гейдара не опасается, хоть тот и жив остался, в больнице сейчас. И от Мюллера я тоже толком не узнала ничего, тот лишь сказал, что вылечил извращенца и пришивать розовый треугольник тому теперь точно не придётся. Про треугольник (ещё и розовый!) тоже не поняла, это он к чему сказал?

В школе же у нас все лишь этим ЕГЭ живут, ужас! До экзамена ещё больше месяца, а народ только ЕГЭ и бредит, кошмар! Да, больше месяца до экзаменов, сейчас всего лишь начало мая, но все ждут июня. ЕГЭ, тудыть его в коромысло!!

Угу, начало мая у нас, послезавтра День Победы. Зараза. Не, праздник хороший, ничего против не имею, но… Чёрт, вот причём он тут, а? Причём?? Нет, ну надо же было так прогнуться-то! И я ещё и крайняя оказалась, вот засада. И ничего ведь не сделаешь, должна подготовить!

Честное слово, вот лучше бы я про Гитлера доклад подготовила, да. Тот хоть и сволочь, но он хоть Великая сволочь, а не… гм. Тем более, про Гитлера я теперь много больше знаю, чем мой средний ровесник. Да даже и не ровесник, всё равно больше. Ведь я единственный из ныне живущих людей, кто присутствовал на похоронах Гитлера, единственный! Я — очевидец!

А зрелище, надо вам сказать, было то ещё. Народу в Берлине — ужас сколько, все улицы запружены. Вся верхушка Рейха за гробом шла, даже Геринг там был (ещё не застрелился тогда). А впереди всех, касаясь гроба на роскошном катафалке рукой, мой старый знакомый Руди. Угу, я, оказывается, в компании будущего фюрера по Москве-2013 шастала, офигеть! И это новый фюрер сам, собственноручно, побил пролезайку в метро и застрелил извращенку Заниру. Что, не поняли, кто это был? Да Гесс же, Рудольф Гесс! Он в нашей истории себя особо не проявил, вот я и не прочитала раньше про него, не узнала в лицо. Тут же Гесс на первое место вылез после смерти Гитлера (очень уж своевременной смерти, стоит признать, кто его взорвал-то?).

Да, Гитлер мёртв, убили его. И Геринг мёртв, и Гиммлер. В общем, история того мира окончательно пошла по другому пути, нежели у нас. Наверное, Великой Отечественной тоже не будет теперь, Гесс же не идиот. После того, что он с профессором видел на станции «Комсомольская-кольцевая» нужно быть абсолютным тормозом, чтобы полезть на СССР. Вряд ли ему захочется воочию лицезреть кучу знамён со свастикой, сваленную перед Мавзолеем. Кстати, профессора, что с нами был, Гесс тоже не забыл, сделал его новым министром иностранных дел Германии вместо Риббентропа, погибшего одновременно с Гитлером. А папаша Мюллер теперь — рейхсфюрер и глава СС. Ой, как всё перепуталось!

Всё, пришла я домой. Ключик… домофон… почтовый ящик. Что это такое? Пицца, доставка бесплатно. Сами жрите её, говно такое. Суют ещё в ящик фигню всякую!

Ладно, сейчас пообедаю сосиской с макаронами (ой, как бы ругался герр Шрамм, если бы увидел такую еду!), да и уроки делать сяду. Мне алгебру подтянуть нужно, пока ещё есть шанс четвёрку за год получить, следует просто постараться. Да, алгебру. А потом доклад этот несчастный готовить, ни дна ему, ни покрышки! И срочно, к завтрашнему дню! Праздник ведь завтра в школе у нас.

А всё равно я не понимаю: зачем? Ну, какое он к этому празднику отношение имеет, а? Но Маргариточка наша категорически велела мне доклад подготовить к Дню Победы. Доклад о нашем выдающемся соотечественнике. О Дмитрии Медведеве…

Интерлюдия VIII

— …ну зачем ты?

— Женечка, маленький мой, тебе не нравится?

— Да ты что, бабуль, нравится очень! Но ведь дорогая она, зачем купила?

— А подарок. День рождения же у тебя, я всё думала: что подарить? Не угодила?

— Бабуль! Спасибо тебе, но… Нет, спасибо, бабуль. Спасибо.

— Вот и хорошо. Давай, покушай, и чай пить станем, я пирог тебе испекла.

— С яблоками?

— С яблоками, как ты любишь.

— Спасибо, бабуль. А яблоки откуда?

— Купила, купила я их, не волнуйся, не из контейнера. На углу по десятке продавали.

— По десятке?

— Так, некондиция же. Они, вообще-то, битые и с плесенью, но в пирог сойдёт, да и самые гнилые места я обрезала.

— Спасибо. И это, бабуль, ты бы не ходила больше… к контейнеру. Не нужно.

— Женечка, да мне самой стыдно, сил нет никаких. Учительница литературы, сорок лет в школе, меня до сих пор ученики иногда узнают на улице, а вот приходится. Я уж и так прячусь, как могу, темноты жду всегда, но… Зимой, помню, копалась там, мимо девочка шла какая-то, она ТАК посмотрела на меня… Кажется, что-то сказать хотела, да не сказала, мимо прошла. Добрая девочка, спасибо ей, а то я бы со стыда умерла, если бы она ещё и заговорила со мной.

— Не ходи больше туда, бабуль. Давай, я лучше пойду.

— Не смей!! Вот ещё, на помойку он рыться пойдёт! Я-то старуха, мне уже немного осталось, а ты не смей, у тебя жизнь впереди!

— Бабуль…

— Ты учись лучше, Женечка. Что вот у тебя, по биологии тройка, разве это дело? А с химией как?

— Я подтяну, бабуль, я выучу, ты не сомневайся!

— Вот и выучи. Помогла бы я тебе, да какой из меня химик? Я ведь гуманитарий, Женечка. Ты уж сам как-нибудь, а?

— Я выучу.

— Постарайся, Женечка, для себя ведь учишься-то, не для меня. Мать жива бы была, она бы помогла, она-то химик как раз была. А я в химии ноль полный, разве что формулу воды вспомню.

— Бабуль, да выучу я всё, обещаю!

— Ну и хорошо. А на следующий год попробуем тебя в кадетский корпус определить, как деда Миша хотел. Хочешь, рыжик?

— Хочу, — оба, и конопатый мальчишка и его прабабушка, не сговариваясь, посмотрели на висящую на стене цветную фотографию полковника милиции в парадной форме и с орденами — прадеда мальчишки. Тот, пока был жив, всё мечтал, что его правнук пойдёт по его стопам и тоже станет милиционером, будет бороться с преступностью.

А два часа спустя мальчик Женя Киселёв включил свой старенький компьютер и распаковал подарок своей прабабушки — игровую карту с предоплаченным месяцем игры. Конечно, подарочная карта была очень дорогой, почти полтысячи рублей стоила, и сам Женя смог бы купить месяц игры дешевле, но… Это же подарок. Баба Саша где смогла, там и купила, пусть и переплатив за это. Ведь она хотела сделать правнуку сюрприз.

Женя активировал карту, ввёл свой пароль и вошёл в игру. Давно же он не играл, почти с зимы! Помнит ли его ещё их школьная гильдия? Женя просмотрел почту (там ничего не было) и хотел уже сходить на аукцион, проверить цены на траву, но тут получил неожиданное сообщение от какого-то бича 11 уровня:

Ty uschishsa v skole nomer 233?..

* * *

(продолжение главы 26)

— …подготовила доклад о великом, исключительном человеке, о Дмитрии Медведеве! — радостно, с надрывом, говорит наша классная и поощрительно кивает и улыбается мне. — Ребята, попросим Лену!

Маргариточка первая начинает хлопать в ладоши и класс лениво и нестройно присоединяется к ней. Под жидкие аплодисменты я встаю и уверенно подхожу к доске. Что ж, я готова, доклад я составила. Завтра День Победы, вот и подготовила я праздничный доклад о Дмитрии Медведеве, как Маргариточка меня и просила. И читать ребятам я сейчас буду именно то, что и обещала классной — доклад о Дмитрии Медведеве. Если же ей не понравится — её проблемы, нужно, значит, было точнее выражаться при постановке задачи.

— Ребята! — начинаю я, стоя у доски. — Сейчас я вам расскажу о нашем выдающемся, исключительном соотечественнике, о человеке, которым я совершенно искренне восхищаюсь, которого я очень сильно уважаю и даже преклоняюсь перед ним. Этот человек очень много сделал для нашей с вами Родины, да и для нас всех, ребята. Я имею в виду Дмитрия Медведева.

Маргариточка поощрительно кивает мне и довольно улыбается. Ну-ну. Краснов внимательно изучает в окно облака на небе, Хузиахметов, кажется, засыпает, а Верка Махиторян что-то делает под столом со своим мобильником.

Я же открыла отпечатанный вчера дома доклад, прокашлялась, и, прямо-таки наслаждаясь постепенно вытягивающимся в недоумении лицом Маргариточки, начала:

— Дмитрий Николаевич Медведев родился 10 августа 1898 года в городе Бежица, Брянского уезда Орловской губернии…

Глава 27

(написано Леной)

Вот это человек! Нет, ну какой человек-то, а? Так писать… это что-то. Гений, других слов нет у меня просто. Сейчас так писать больше не умеют. С каждой, буквально с каждой строчки его стихов на меня бьёт ключом кипучая энергия этого бескомпромиссного бунтаря.

И ведь не устарело ничего, всё так и есть. Да, встречаются в тексте фамилии, мне неизвестные, в вику лазить приходится, выяснять, кто это такие были. Ну и что? У нас и своих таких куча. Что, через сто лет кто-то будет помнить, что это за тип такой был, Собянин? Ага, как же. Кто его вспомнит-то через сто лет без энциклопедии? Зато всё остальное…

А как он про паспорта написал, а? Про английский, про американский. Про польский ещё написал: «Что это ещё за географические новости?». Только в наше время нужно слово «польский» заменить на «украинский», и всё один в один будет. Нет, ну чего я раньше-то про него не знала, чего тормозила? И вполне оправданно он о самом себе написал, никакого хвастовства тут нет. Вот, смотрите, я заложила даже закладкой, так понравилось мне:

Мой стих

трудом

громаду лет прорвёт

и явится

весомо,

грубо,

зримо,

как в наши дни

вошёл водопровод,

сработанный

ещё рабами Рима.

В курганах книг,

похоронивших стих,

железки строк случайно обнаруживая,

вы

с уважением

ощупывайте их,

как старое,

но грозное оружие.

Блин, я тащусь просто с него. Так, нет, ТАК написать… Нет слов.

Телевизор что-то невнятно бормочет в фоновом режиме, глупость очередную. Но я его не слушаю, сижу в своей комнате, с ногами забравшись на кровать, и неотрывно читаю старую, ещё семидесятых годов выпуска, книгу. Эту книгу мой прадед купил, дед Василий. Я его вообще никогда не видела живым, только на фотографиях, он умер за шесть лет до моего рождения. Никогда не видела, но вот, поди ж ты, вспомнила. Так я к нему только дважды в год на могилу прихожу, а тут вот какое дело.

Книга. Он её купил давным-давно, когда меня и в проекте ещё не было. Купил. А вот теперь я читаю её. Читаю, и вспоминаю прадеда Василия, с которым я совсем-совсем не знакома. Ну и что? Зато у меня есть книга, которую он когда-то купил. И теперь я чуть-чуть, совсем немножко, но знаю, каким человеком был мой прадед, хоть я его и не знала.

С кухни приглушённо доносятся голоса. Там мама, папа, дядя Игорь и тётя Света празднуют День Победы. А я свалила оттуда, мне эти все праздники не нравятся, я даже собственный День Рождения отмечаю только по необходимости, самый минимум, чтобы приличия соблюсти. Вообще бы не отмечала, если бы можно было.

Вот и с празднования Дня Победы я слиняла, как только парад закончили показывать по телевизору. Сегодня хоть парад относительно нормальный был, а не как два года назад, когда наш «тандем» парад сидя принимал. Я помню. Такого даже смертельно больной Брежнев себе не позволял. Мама тогда ругалась страшно и плевалась, а мой папа говорил, что он очень удивлён. Удивлён тем, что парад они принимают без пива и попкорна, периодически бегая отливать за угол Мавзолея.

Ладно, как бы то ни было, но сегодня праздник. А я, к тому же, такую замечательную книгу прадеда нашла на верхней полке шкафа. Ой, как здорово он пишет! Телевизор бубнит, но я и не слушаю его, так просто включила первый попавшийся канал для фона. Какое-то ток-шоу для дебилов, что ли, идёт, не разбиралась я.

Неожиданно ухо мне дёрнуло непонятное слово и я, помимо своей воли, начала слегка прислушиваться к тому, что там, на экране, происходит. А слово было такое: «чайлдфри». Наверное, я минут пять тормозила и пыталась понять, что это такое, прежде чем до меня дошло, что сие есть лишь чуть искажённое произношением английское словосочетание «child free», то есть человек, детей не имеющий. Если на русский язык переводить, то ближайшим аналогом, пожалуй, будет слово «пустоцвет».

Какая-то невнятная женщина с экрана вещала, как ей здорово живётся без детей. Во, во, слушайте, что говорит она:

Вообще, вся неприязнь к чайлдфри проистекает из зависти к тому, что они не живут в атмосфере детских экскрементов, а наслаждаются жизнью. И избавлены от проблем, связанных с детьми.

Ага. Точно. Именно так. От проблем избавлены. И от детей тоже избавлены, зашибись. Не, я бы так жить не хотела. Зачем вообще жить, если детей нет, а? Я себе маленького хочу обязательно. Двух маленьких. Двух мальчиков и двух девочек, чтобы скучно не было, вот.

В телевизоре же какой-то мужик из зала со странной тёткой спорить начал. Говорит, что вот это пока Вы молодая и красивая, то так говорите, а когда Вам семьдесят стукнет, то как Вы запоёте в пустой квартире, пусть и с миллионными счетами в банке? Кому Вы нужны тогда будете, а? Ну, насчёт «молодой» мужик явно погорячился, никакая она не молодая, ей уж под сорок, это просто косметика, но мужики это не всегда сразу понимают, мне мама объясняла. А вот «красивая»… Пожалуй, красивая, да. Лет десять назад была, но следы до сих пор сохранились. И всё равно, кому красота такая нужна, если всё в пустоту, не для мужчины любимого? Впрочем, пустоцвет — он пустоцвет и есть.

Вот, книга на коленях у меня. Это книга моего прадеда, он когда-то давным-давно купил её. Но теперь это моя книга. Прадеда нет, а книга — есть. И я его помню, моего прадеда, хоть и не видела его ни разу. Всё равно помню и буду помнить, у меня есть его книга. А что эта? Наверное, наверняка даже, у неё есть личные вещи, в том числе и книги. Но кому, кому она оставит их? Кто станет перелистывать пожелтевшие страницы через два десятка лет после её смерти с мыслями: «Это книга моей прабабки»? Да никто! У неё нет детей — не будет и правнуков! Безумная, больная.

Но эта, с экрана, продолжает упорствовать. Говорит, что «большинство чайлдфри добиваются успеха в жизни именно благодаря тому, что обладают более высокими интеллектуальными способностями». Ну… возможно. Только вот цель у такого человека должна быть воистину эпической, чтобы он добровольно отказался от возможности растить собственных детей. Что-то невероятно колоссальное.

Неожиданно я вспомнила Гитлера, он ведь тоже чайлдфри был, если уж на то пошло. Но у него была Цели Жизни. Ошибочная, ложная, но всё равно Цель. Цель, к которой он стремился и ради неё отказался от возможности оставить собственное биологическое потомство. Только я вот что-то ну очень-очень сильно сомневаюсь, что дама с экрана потянет хотя бы на сотую долю мощи таланта Гитлера. Пупок у неё развяжется.

Н-да. Но она упорствует. Одной, без детей, ей проще, легче. Она одна, сама себе хозяйка. Делает то, что хочет. Просто «попрыгунья-стрекоза», иначе и не назвать её. Хотя нет, можно и иначе, я полчаса назад читала такое. Ну-ка, где тут это в моей книжке? Ага, вот, нашла:

Плохо человеку,

когда он один.

Горе одному,

один не воин —

каждый дюжий

ему господин,

и даже слабые,

если двое.

Единица — вздор,

единица — ноль,

один —

даже если

очень важный —

не подымет

простое

пятивершковое бревно,

тем более

дом пятиэтажный.

Звонок в дверь, кто-то пришёл. Кто бы это мог быть, мы сегодня и не ждали больше никого. Мама открыла, какой-то тихий разговор в коридоре, а затем дверь в мою комнату отворилась и моя мама сказа мне: «Лена, к тебе тут мальчик пришёл».

Захлопнув книжку я встала, поправила свой халат, и вышла к гостю. Чего? Нафига он-то припёрся? И откуда вообще мой адрес знает? Я так удивилась, что не смогла выдавить из себя ничего другого, кроме банального: «Чонадо?»…

Интерлюдия IX-1

— …этот чёртов голландский! Не хочу! Надоел он мне!!

— Не дерзи! — немедленно возмущённо взвивается мой переводчик.

— Не стану больше учить эту муть!

— Станешь. Станешь, Саша, иначе как ты собираешься общаться со своими родителями? Как ты в школу станешь ходить?

— Эти пидарасы мне не родители, а в школу я буду ходить в русскую, а не в голландскую.

— В Амстердаме нет русских школ.

— А я и в Амстердам никакой не собираюсь, не поеду я туда!

— Это решать не тебе, Саша. И потом, отчего тебе не нравится Амстердам? Очень культурный старинный город. Чрезвычайно красивый, я был там много раз.

— Ага, «культурный». И толпы пидарасов на улицах.

— Саша! Прекрати употреблять это нехорошее слово! Прекрати, или тебе опять придётся принимать лекарства для снижения уровня немотивированной агрессии.

— Не надо лекарства, я с них дурею.

— Тогда веди себя хорошо и будь послушной.

— Почему Вы обращаетесь ко мне, как к девочке?

— Оговорился. А Амстердам действительно очень красив, это одна из самых красивых столиц Европы, можешь мне поверить, я много где побывал.

— Всё равно Ленинград лучше, я в Ленинград хочу.

— В Санкт-Петербург? Пфф! Жалкая, неудачная пародия на европейское великолепие. Там я тоже был и могу уверенно утверждать, что до уровня Европы Петербург не дотягивает.

— А что мне на Европу равняться? Плевал я на всю эту Европу, мне своя страна дороже.

— Саша, Европа — это культурная колыбель всей человеческой цивилизации.

— А мы зато всю эту «колыбель» в дымину разнесли.

— Это ты о чём?

— Забыли, какой сегодня день, Тимофей Дмитриевич? Что в этот день в сорок пятом году случилось?

— Ах, вот что ты вспомнил.

— Да, я про День Победы, про наш праздник.

— Саша, вот лично я этот день никаким праздником не считаю.

— Как так?

— Кощунственно праздновать день победы в самой страшной войне в истории Европы, унесшей жизни десятков миллионов человек. Тем более что отечественная война являлась фактически войной братоубийственной. На стороне Германии воевали сотни тысяч, если не миллионы советских граждан, а целые народы были депортированы в Сибирь и Казахстан за «пособничество фашистским оккупантам».

— Но…

— И я уверен, что очень скоро день окончания войны станет и у нас в России называться Днем Скорби.

— А как же «праздник со слезами на глазах»?

— Саша, так называемая «Победа» в «В.О.В.» — по сути, поражение. «Освободители» Европы были ничуть не лучше, если не хуже, гитлеровских «завоевателей». США и Англия смотрели сквозь пальцы, отдали на откуп «победителям» Восточную Европу — а их зверства там помнят до сих пор, когда все лица женского пола от 8 до 80 лет поголовно были изнасилованы, шли повальные грабежи, убивали просто так, для развлечения. При этом о зверствах гитлеровцев сведений не так уж и много. И Холокост — это было «совместное мероприятие». То, что начал, но не доделал Гитлер — доделали Сталин и русские «освободители». Всех евреев, «освобожденных» из гитлеровских концлагерей, отправили в товарных вагонах в пункты фильтрации, по дороге не кормили, не давали воды, не отпускали по нужде — и 90 % от «спасенных» погибли или при перемещении в эти пункты, либо уже там от зверств русских «освободителей», в сравнении с которыми гитлеровцы казались светочами гуманизма.

А вот после таких слов моего преподавателя я просто молча захлопнул свой рот, возразить мне было нечего. Что тут возразишь-то? У меня было гораздо больше шансов словами убедить волка стать вегетарианцем и перейти на морковную диету, нежели доказать Тимофею Дмитриевичу всю глубину его заблуждений. Н-да, такое не лечится. В морг…

* * *

(продолжение главы 27)

— …Лена, вижу похож что я не на рядовой Вермахта, — недовольно бубнит себе под нос «папаша» Мюллер, рассматривая в ростовое зеркало своё отражение. — Похож на глупый артист убежать из цирк.

— Нормально-нормально, мне нравится, — говорю я, сдувая пылинку с плеча переодетого в полевой мундир новоиспечённого рейхсфюрера.

— Лена, так не бывает!

— Бывает.

— Это глупость, Лена!

— Не глупость, мне лучше знать!

— Глупость! Медаль «за 25 лет службы» не бывает у рядовой. Не может быть! Вместе с такой медалью у рядовой «Рыцарский крест»?! Чушь!

— А мне нравится, красиво получилось.

— И нагрудные знаки парашютиста Люфтваффе и «за танковую атаку» вместе не бывает! Ещё нашивка снайпера, много глупо тут. Совсем глупо — манжетная лента «Африка».

— Да всё нормально, всё правильно, так и должно быть!

— Плохо.

— Хорошо. Теперь автомат на шею повесьте… вот так.

— Так мне неудобно.

— А как удобно?

— Так, — Мюллер перевешивает автомат у себя на шее стволом направо.

— Ладно, можно и так.

— Но так я не смогу быстро начать стрелять, мне неудобно.

— А как его правильно вешают?

— Вот так, — Мюллер снимает с шеи автомат и вешает его себе на плечо.

— Нет, так не пойдёт, — не понравился мне результат. — Вешайте обратно, как было.

— Это неправильно, Лена.

— Мне лучше знать.

— Непонятно, откуда взять рядовой пистолет-пулемёт.

— Как откуда? — удивляюсь я. — А как же солдат без автомата?

— Рядовому положен карабин. Пистолет-пулемёт бывает у командир отделения.

— Странно. А мне казалось, что автоматы у всех солдат были, кроме, разве что, лётчиков. Я много раз в кино видела, как по полю идёт толпа немцев и все с автоматами, стреляют постоянно. А наши по ним из окопов из винтовок стреляют, только почему-то обычно мимо. Немцы же в наших из автоматов попадают.

— Солдаты Вермахта идут в полный рост по полю на окопавшийся противник?

— Да. А чего? У них ведь автоматы у всех, а у наших только винтовки. Автомат же сильнее винтовки, верно?

— Лена, это глупость! — возмущается бывший шеф Гестапо. — Так можно делать только тот, кто хочет умирать. Офицер не сможет посылать свой солдат в такой атака! Если офицер даст такой приказ — солдаты сами убить его или звать Гестапо!

— Да что Вы всё затеяли: «Глупость, глупость»! Не глупость, я ведь в настоящую атаку не посылаю Вас. И автомат наденьте уже правильно, как я Вас учила, господин Мюллер, а не как Вам удобно. Стрелять из него Вам всё равно не придётся. Наверное.

— А если нужно стрелять?

— На крайний случай у Лотара в коляске пулемёт будет.

— Лотар плохо стрелять из пулемёт, всего три занятия, очень мало опыт.

— Сойдёт, вы же не войну там развязывать будете. У охранника, скорее всего, даже и оружия нет боевого, травматика только.

— Что есть «травматика».

— Несмертельное оружие, делает больно, но не убивает. Всё, хватит болтать, каску надевайте.

— Так?

— Пониже на глаза.

— Так?

— Да, всё отлично. Пойдёмте мотоцикл выбирать уже. Кстати, мне что-то не понравился ни один, какие-то они несерьёзные все.

— Это есть настоящий, подлинник мотоцикл Вермахт!

— Всё равно выглядят убого.

— Какой глупый вид! — в очередной раз сокрушённо вздыхает Мюллер, смотрясь в зеркало. — Ваши полицаи такие глупые, что не поймут?

— Не поймут. Они ведь такие же фильмы смотрели, как и я.

— И не остановят для обыск? Вблизи видно будет, что у Лотар усы приклеен.

— Он смешной такой с этими усами стал, жесть! А так думаю, что не остановят. Конечно, в любой другой день остановили бы скорее всего, даже наверняка, но только не сегодня.

— Почему?

— Говорила же, День Победы у нас, праздник. Военных куча на улицах, в Москве парад. Вас за чокнутых реконструкторов примут, за артистов. Подумают, что вы с Лотаром с какого-то представления едете.

— Возможно, оружие лучше спрятать в коляске?

— Ни в коем случае! Что вы за фашисты тогда будете, если без автоматов?

— А пулемёт?

— И пулемёт нельзя прятать, на коляске просто обязан быть пулемёт, иначе не бывает.

— Бывает и очень часто.

— Не бывает, мне лучше знать.

— Но откуда у артистов боевое оружие, особенно пулемёт?

— Никто и не подумает, что оно боевое, подумают, что это муляж.

— Что есть «муляж».

— Макет. Всё, идёмте уже во двор, а то Лотару, наверное, надоело катать Светку на этом чуде техники.

Мы с Мюллером вышли из комнаты и стали спускаться со второго этажа вниз по лестнице. С улицы отчётливо доносился рёв мотоциклетного двигателя, периодически перекрываемый довольным повизгиванием Светки. Это она на Лотаре каталась. Не на самом нём, конечно, а в коляске мотоцикла, на месте пулемётчика, Лотар только управлял старинным уродцем.

Пока мы шли по лестнице, Мюллер всё время тихо ругался по-немецки (ему не нравилось, как он с моими подсказками оделся), а я в это время пыталась решить, нужно ли привязывать к мотоциклу георгиевскую ленточку или нет. С одной стороны, у нас в Москве на День Победы их буквально к любому транспортному средству привязывают, от железнодорожных локомотивов до детских колясок. Но с другой стороны, георгиевская ленточка на фашистском мотоцикле — не слишком ли это авангардно?..

Интерлюдия IX-2

Слышу, какой-то шум с улицы раздаётся, будто кто-то чем-то довольно громко так трещит. На выстрелы даже похоже немного, как в тире, только очередями, будто из пулемёта стреляют.

— Ой!!

— Чего там такое? — отрываюсь я от тетрадки и удивлённо оглядываюсь на стоящего возле окна с чашкой кофе Тимофея Дмитриевича.

— Саша!

— Что? Что случилось-то?

— Ты не поверишь, Саша.

— Да что там?

— Вот, смотри сам. Пьяные они, что ли? Придурки.

Невероятно заинтригованный, я бросил свои ненавистные упражнения по голландским глаголам и шустро подбежал к окну.

Ворота участка нашего лесного домика валялись прямо на земле, охранник возле своей будки изображал собой соляную статую, а во двор к нам неспешно въезжал мотоцикл.

Какой-то, очень уж странный мотоцикл, совершенно непохожий на мотоциклы двадцать первого века. Честно говоря, больше он на наш мотоцикл был похож, из 1940 года. Я бы даже и подумал, что это приехал мотоцикл из моего времени, если бы не одно обстоятельство.

Ехали на мотоцикле два очевидных клоуна из цирка. За рулём сидел клоун зрелых лет, а в мотоциклетной коляске за макетом пулемёта восседал молодой и усатый, но, отчего-то, показавшийся мне чем-то смутно знакомым артист…

Небольшая вставка от автора

Меня неоднократно упрекали в том, что я сгущаю краски, утрирую и вообще всячески нагнетаю негатив. Так вот. Описанный в следующей главе эпизод смягчать или удалять я отказываюсь, поскольку видел всё это собственными глазами. Я — свидетель. Я сам там был, лично. Изменены некоторые детали, что-то я дописал, что-то уж и подзабыл, но суть осталась неизменной. Правда, произошла эта история не в 2013 году, а где-то в 2004–2006, точнее не помню. Но разве это что-то меняет? Когда будете читать — помните, что я там был. Перед вами — рассказ очевидца…

Глава 28

А поезда у них тут хорошие, хоть и капитализм. Мягко так идёт по рельсам, почти не стучит, да ещё и быстро. И дыма паровозного нет вовсе, потому что нет самого паровоза — поезд электрический.

За окном темнеет, уже вечер, в вагоне свет зажгли (тоже электрический, конечно). Рядом со мной на скамейке сидит и смотрит на проплывающие мимо деревья Ленка. Напротив меня какой-то незнакомый крупный мужик уныло изучает пол перед собой. Напротив Ленки Женька Киселёв сидит, отвернувшись ото всех так, чтобы украшением на своём лице народ не смущать.

Народу в вагоне немного, едва треть мест заполнена, остальные пустуют. Переодетые уже в гражданскую одежду Мюллер и Лотар вдвоём сидят на другом ряду скамеек, наискосок от нас, и делают вид, будто бы они совсем-совсем с нами незнакомы.

Дверь в вагон с негромким шорохом плавно отошла в сторону и внутрь вошла пожилая женщина лет шестидесяти. Поезд при этом не останавливался, так и продолжал ехать вперёд на огромной скорости. Вероятно, женщина прошла из другого вагона, следующего за нашим. Вошла, встала в проходе, и довольно громко, чтобы всем слышно было, начала говорить: «У меня был сын. Два года назад его убили…».

Ой. Несчастная старушка. Сына убили, муж умер, осталась только старенькая и совсем больная мама, больше никого и нет. Просит помочь хоть чем-нибудь, хоть чем, хоть хлебом, хоть продуктами. У меня ничего нет, совсем ничего, карманы пустые, а то я бы обязательно помог несчастной, у неё такое горе. Смотрю, Мюллер на своём месте полез за пазуху и начал там шарить.

А, он деньги искал, понятно. Вот, купюру в тысячу рублей старушке протягивает. Немного, конечно, но хоть так поможет, ему тоже жалко престарелую женщину.

Остановка очередная, поезд тормозит. Я повернулся к Ленке и хотел уже попросить её дать мне немного денег, помочь несчастной, но не успел. Едва лишь я рот открыл, как старушка, у которой погиб сын, проворно выскочила из вагона на железнодорожную платформу. Она так спешила, будто бы опасалась того, что Мюллер может передумать и отобрать у неё деньги обратно.

Но что меня особенно поразило, так это то, что никто, совсем никто из пассажиров в вагоне не обратил на попавшую в беду женщину ни малейшего внимания, будто бы она — пустое место, будто и нет её вовсе. И уж тем более никто (кроме главного гестаповца Германии) не протянул ей даже и чёрствой корки хлеба.

— Лен, — пихаю я локтём в бок сидящую рядом девчонку. — Лена!

— Чего? — поворачивается она ко мне от окна.

— Лен, а отчего все такие злые и жадные, а?

— Ты о чём?

— Вот эта женщина, что была тут только что, почему ей никто ничем не помог? У неё такое горе, а всем вокруг наплевать? Почему?

— Женщина? Это которая «у меня был сын, два года назад его убили», что ли?

— Да. Почему никто даже не посмотрел на неё? Ей ведь ни копейки не дали, только наш… эээ… ты-знаешь-кто помог, а больше никто.

— Так это не настоящая, это нищенка профессиональная, её узнали просто.

— Как это?

— Да так. Я хоть и не каждую неделю в электричках езжу, но её уже раз десять встречала, всю её речь наизусть помню. Правда, по этому направлению я не ездила ещё, но она, верно, со всех вокзалов по очереди катается, у лохов доверчивых деньги отжимает.

— Да ты что?! Правда?

— Правда. Первый раз я её, наверное, года четыре назад встретила, у неё тогда тоже «два года назад сына убили». И так год за годом, одно и то же всегда говорит. Получается, у неё каждый год по сыну, что ли, убивают? И «старенькая мама» тоже всё это время «почти не ходит».

— Так она что, всё это наврала? И про сына и про маму?

— Разумеется. Говорю же, это профессиональная нищенка, ей только деньги нужны от пассажиров. Если кто хлеба даст, как она просила, так тот хлеб на ближайшей остановке в помойке окажется, не нужен ей никакой хлеб.

— Ну и тварь! А милиция куда же смотрит, почему не заберут её?

— Скорее всего, она с ними просто делится, вот и не трогают её.

В этот момент из кармана куртки сидевшего передо мной мужчины зазвучала довольно приятная, бодрая мелодия. Тот неторопливо достал мобильник в синем чехле, нажал кнопку и стал негромко с кем-то разговаривать: «Да… да, конечно… нет, не успел… Лен, давай завтра сделаем это, ладно?.. ничего… да не пойду я никуда… нет, я сказал, не уговаривай… хорошо… минут через двадцать буду… ну, встреть, если хочешь… не по телефону, Лен, тут люди кругом… всё, пока, целую!». Мужчина спрятал свой мобильник в карман, а сам вновь уставился на грязный пол вагона перед собой.

Ленка толкает меня коленом и кивком головы показывает на окно с противоположной стороны вагона. Ух ты!! Вот это да! Там башня такая, высоченная-высоченная, прямо до облаков. Заходящее солнце красиво освещает её багровыми лучами. Какая здоровенная! Ленка говорит, что это Останкинская телебашня.

Киселёв тоже обернулся посмотреть на башню. Нда, как я его! Лучше бы не поворачивался, не пугал народ. Он, конечно, младше меня на год, но всё равно поставить такой знатный фингал с одного удара, да ещё и левой рукой — это постараться надо! Какой я, однако, могучий!

Да, вы верно угадали, это тот самый мерзавец, который оболгал меня в милиции, та самая мразь, которую я у Гейдара отбил и из-за которого у меня правая рука до сих пор в гипсе и одного зуба во рту не хватает.

Собственно, эту гадину Ленка спасла. Если бы не она, я бы из Киселёва вообще фарш бы сделал, даже одной рукой. Но я не успел. Ленка у меня на шее повисла и сразу, сходу, без разговоров полезла целоваться. А я до сегодняшнего дня с девчонками и не целовался ни разу ещё. И это оказалось так здорово! Нет, «здорово» — не то слово. Здорово — это мороженое в жару есть, вот это здорово. А целоваться с Ленкой, это не здорово, это офигенно!!

А потом… Ну, потом мне уже и расхотелось как-то Киселёва бить, пожалел я его, он ведь всё-таки младше и слабее. И ещё Ленка рассказала мне, что это он меня спас, он рассказал ей, где я нахожусь.

Угу, игрушку я включил тогда, да и набрал в поиске школьную гильдию Ленки, была у них и такая. А там всего три человека в тот момент в сети находились, я и обратился к первому попавшемуся, да. Ну, а этот «первый попавшийся» как раз Киселёвым и оказался, я тогда не знал просто про это, а то ни за что бы его о помощи не попросил, гада такого.

Писать, кстати, мне латинскими буквами приходилось, не было у меня на клавиатуре русских букв, совсем не было, меня же готовили к…

Ну, суки!!!

Всё, слов нет просто у меня. Суки, твари!

Что удумали, а?! И ведь не говорили ничего мне, подонки. Оказывается, знаете, что они со мной сделать хотели? Да девочку из меня хотели сотворить эти пидарасы, ага! Мы из Москвы ни в какой не в Амстердам должны были лететь самолётом, а вовсе и в другое место — в Таиланд (это новое название Сиама, если кто не знает ещё). В Голландии с этим какие-то проблемы юридические есть, а вот в Таиланде да за деньги — пожалуйста! Из мальчишки девчонку сделают без вопросов. Конечно, девчонка будет не настоящая, нормальной женщиной стать и рожать детей она не сможет никогда, но внешне, внешне да, вполне обыкновенная девчонка получается.

Ой, что бы я с этими пидарасами сотворил, если бы они и вправду учинили такое! Даже и не знаю, что. Но точно в живых я бы ни Жана, ни Патрика не оставил. Скорее всего, сжёг бы их обоих вместе с домом к чертям собачьим. Ну, а потом уж и самому в петлю лезть бы пришлось, бесполым уродом жить бы я не стал точно. И девчонкой тоже быть не хочу. Не, девчонки хорошие, красивые (особенно Ленка) и всё такое, только я-то не девчонка! Я — не хочу!!

Откуда я знаю всё это? Хе, так они сами рассказали. Тимофей Дмитриевич вонючий больше всего и рассказывал. «Вонючий» — это не метафора никакая, это прилагательное. Не знаю, что уж там Мюллер прошептал ему на ухо, я не слышал, но в собственные штаны Дмитриевич кучу навалил моментально. Вонючую кучу, между прочим, это сразу всем в комнате ясно стало.

Нда. Мюллер. То начальник Гестапо немецкого. В смысле, раньше начальником был, а теперь уже место самого Гиммлера занял и вообще чуть ли не вторым лицом в Рейхе считается. А Гитлера и вовсе убили. Обалдеть! Мне Ленка про всё это вкратце рассказала, пока Мюллер с Лотаром мотоцикл уничтожали, а Киселёв обиженно и виновато переминался с ноги на ногу и осторожно трогал пальцами руки свежий фингал под глазом чуть в стороне.

А я вначале Мюллера с Лотаром (не узнал того сразу с усами приклеенными) за клоунов принял, да. Ну, а как иначе? Въезжает во двор мотоцикл, а в нём два гитлеровца сидят, будто ёлки новогодние увешанные медалями, орденами и нашивками. Это полный идиот какой-то им костюмы проектировал, в реальной жизни и не бывает такого. Лотар, блин, вообще, судя по нашивкам, одновременно был зенитчиком, кавалеристом и сапёром. Мюллер не сильно лучше. У обоих пистолет-пулемёты в каком-то нелепом положении на шее болтаются, Лотар за пулемёт держится, Мюллер рулит. А дополняет картину ящик баварского пива, привязанный к багажнику мотоцикла. Нет, точно, это картина была «Клоуны на прогулке».

Смех смехом, но оружие-то у них настоящее было, боевое. И пользоваться им они (особенно Мюллер) вполне себе умели, так что кроме меня никто особо над «клоунами» и не смеялся. Жан вообще в обморок упал (или сделал вид, он как раз опять в платье был). Охранник у ворот пытался (небезуспешно) притвориться столбиком, Тимофей Дмитриевич… ну, с ним, с вонючкой, понятно всё. Патрик только что-то такое изобразить пробовал из себя героическое, но Лотар ткнул его в накачанный живот пистолетом и тот моментально сдулся.

Вообще, конечно, перебор получился. Ленка сказала, что они ведь не знали, какая тут охрана есть и на почти настоящий бой рассчитывали. В мотоцикле у них и гранаты были запасены, только они не потребовались. А Мюллер стрелял всего лишь дважды — когда ворота выносил и… потом. Он, кстати, очень огорчился (сразу видно было), узнав, что это за типы — Патрик и Жан. Кричал, что на таких уродов он в тридцатом в Мюнхене уже насмотрелся, больше не хочет такой мразью любоваться. А потом…

Лотар, качественно расстреляв из автомата компьютер в будке охранника, заводил мотоцикл во дворе, я торопливо, одной рукой, надевал верхнюю одежду (первая половина мая, довольно прохладно на улице), и в это время со второго этажа донеслись три одиночных выстрела и дикий вой на три голоса. Что там было — я не знаю, Мюллер не говорил. Он спустился вниз и сказал лишь, что уроды наказаны, они больше не будут. Как именно наказаны — рейхсфюрер не уточнил.

Ну, потом мы в лес вышли. Немцы переоделись в гражданскую одежду (в коляске сумка лежала), Лотар выстрелами из пистолета изуродовал оба пистолет-пулемёта и сам пулемёт, облил бензином мотоцикл (предварительно сняв с него Ленкин навигатор), и всё это поджог, вместе с клоунской одеждой.

Разумеется, можно было Мюллеру и Лотару придурков не изображать из себя, а нормально ехать, на поезде, как Ленка и Киселёв сделали. Но на поезде (да и в метро) пулемёт провести достаточно сложно, а у них ведь ещё и пистолет-пулелёты были у обоих, и гранаты, и патронов на хороший бой. В руках тащить всё это — мама не горюй! Вот и поехали немцы на мотоцикле, рискнули. Ну, и доехали, никто фашистов не тормознул.

Опять дверь в вагон открывается и входит кто-то, тоже из соседнего вагона, как и в прошлый раз. Женщина средних лет, на руках ребёнок у неё. Ребёнок в какое-то одеяло замотан, сразу не разберёшь, но, кажется, ему года три-четыре. Мальчик или девочка — тоже непонятно.

Женщина прошла четверть вагона, остановилась, и начала: «Я была на вокзале с ребёнком, у меня украли сумку с деньгами и документами…». Наученный опытом с прошлой попрошайкой, я особенно не торопился помочь и этой, вдруг тоже обманывает? Да и люди вокруг меня реагируют на эту женщину точно так же, как и в прошлый раз. То есть, не замечают, игнорируют её.

А женщина что-то сделала правой рукой и ребёнок, которого она несла, жалобно хныкнул. Тоже вагон — ноль внимания. Весь вагон, кроме… кроме того мужчины, что сидел прямо напротив меня. Тот как-то напрягся и, будто, окаменел.

Женщина опять что-то сделала, и её ребёнок снова хныкнул, на этот раз — два раза. И вот после этого…

Мужчина резко вскочил, бросился к женщине и, ни слова не говоря, откинул одеяло с лица ребёнка. А потом…

Мужчины не бьют женщин. Никогда, это закон природы. Но… Ребёнок женщины моментально оказался на руках неизвестного мне мужчины, а сама она от мощного удара кулаком в лицо отлетела в угол вагона, со стуком ударившись затылком о стену.

А мужчина бережно усадил ребёнка на то место, где только что сидел сам, размотал одеяло и стал осторожно гладить его по щекам, приговаривая: «Тёмка. Тёмочка. Тимошка. Ты что, Тимошка? Я ведь тут, Тимошка. Тимошка!».

Но мальчишка никак на это не реагировал, мутными глазами смотря куда-то в сторону. Без одеяла он был совершенно голый, если не считать довольно замызганного памперса явно не первой свежести. Мальчишка молча смотрел в сторону, совсем не замечая мужчины, покрывавшего его лицо поцелуями. А вот тот…

Вы видели взрослого самца homo sapiens в ярости? Я — видел. Зрелище не для слабонервных. Отчаявшись хоть как-то привлечь к себе внимание мальчишки, мужчина выпрямился и с диким рёвом бросился в сторону женщины, которая только что принесла того.

Мужчины не бьют женщин. Но тут… Женщина упала на пол буквально после пары ударов, и мужчина продолжил избивать её уже ногами. По голове, по лицу, по животу, со всей силы, не сдерживаясь и не обращая внимания на кровь.

Остановить его? Но кто его остановит? В вагоне два десятка пассажиров и никто из них и близко не дотягивает по весу до избивавшего женщину ногами мужчины. Единственным, кто хоть как-то мог бы бороться с безумцем, был Генрих Мюллер, ведь он тоже был взрослым самцом. Правда, и Мюллер и Лотар, как я знал, были вооружены, у них пистолеты имелись с собой. Но стрелять в вагоне электрического поезда будущего…

Тем временем, мужчина прекратил избивать ногами женщину и вновь бросился к ребёнку: «Тёма! Тёмочка! Ну? Агусик, ну?!».

И вот после последнего слова ребёнок дёрнулся, зашевелился и внезапно заорал: «Мама! Мамочка!».

Мужчина подхватил ребёнка на руки, поднял, прижал к себе, но тот никак не успокаивался и всё орал на весь вагон: «Мама! Мама! Агусик ищет маму! Мама!!».

Что было потоми? Ну, как вам сказать? Мужчина буквально разрывался, метаясь между мелким мальчишкой и принёсшей его женщиной. Мальчишку он целовал, обнимал, гладил, а вот женщину… Нда. Один глаз он у неё точно выбил (возможно, и два). Зубы если и уцелели, то только задние, передние все наверняка выбиты после таких ударов ногой, да и челюсть сломана, скорее всего. Пальцы на руках тоже под неестественными углами повёрнуты и расплющены, на полу вагона крови лужа уже. Но мужчину никто не останавливает, даже и Мюллер, хоть тот бы и мог пристрелить его.

А почему?

Да потому что Мюллер, как и я, кстати, считал, что этот бешеный мужчина, безжалостно избивавший женщину, прав.

Да, прав.

Имеет право.

Из его несвязных возгласов мне относительно полную картину происшествия установить удалось. Четырёхлетнего мальчишку Тимофея украли с детской площадки, прямо с горки, где тот катался пока мама в магазин ходила. Мама дура, конечно, кто бы спорил, но мальчишку украли. И произошло это даже и не в Москве, а в городе Липецк, во как! Туда Тимофей с родителями приезжал в марте по какой-то надобности.

Опять остановка поезда. Люди входят в вагон, видят лежащую на полу окровавленную женщину, и тотчас выходят обратно на платформу. Двери закрываются, поезд трогается с места. В окно я вижу, как пожилой мужчина на платформе звонит кому-то по мобильнику. Вызывает милицию?

Бешеный мужчина снова подхватил на руки ребёнка. Плачет. Оба плачут, вернее, и мужчина и ребёнок, только мужчина делает это молча. А ребёнок всё повторяет: «Мама. Агусик ищет маму. Мама. Мама.». Блуждающий взгляд ребёнка остановился на лице мужчины, мальчишка замолчал, перестал плакать, а потом неуверенно сказал: «Папа?».

Дикий рёв, мужчина рвёт себя за ворот рубахи рукой, на пол летят пуговицы. Мальчишка сидит на скамейке, а его отец вернулся к принёсшей того женщине. Да что там бить-то уже? И так это практически кусок мяса теперь, никак на побои не реагирующий. Да жива ли она вообще? Не уверен.

Ленка вцепилась в меня левой рукой. Кажется, ей страшно. Киселёв, сидящий прямо рядом с маленьким Тёмой, наблюдает всю эту картину огромными глазами. Он уже и забыл, что ему надо прятать ото всех свой огромный фингал. А может и не нужно, людям в вагоне явно не до него, когда такие дела творятся.

Закон и справедливость. Справедливость и закон. По закону, избивший (до смерти?) женщину мужчина должен сесть, и надолго. А по справедливости? Кто возьмётся судить его? Я бы не смог. Он виновен? Или виновен не он?

Чёрт.

Три минуты спустя наш электрический поезд снова мягко тронулся от очередной платформы. Убивший (?) женщину плачущий мужчина, бережно прижимая к своей груди ребёнка, вышел из вагона. Лотар и Мюллер о чём-то неслышно переговаривались между собой. Киселёв совершенно забыл об «украшении» на своём лице, а Ленка всё так же крепко держало меня за руку (что мне было весьма приятно).

И когда поезд уже поехал, в открытое окошко я ещё успел услышать отчаянный детский крик: «Агусик нашёл маму!!!».

Глава 29

— …довели страну до ручки, до последнего края! Кто наверху, у власти? Либо полные тряпки и бездарности, либо предатели, смотрящие в рот заграничным хозяевам, либо временщики, которых волнует срочное и немедленное набивание собственных карманов, а дальше хоть трава не расти. Государственная Дума занимается чёрти чем. Какие-то партии-шмартии переливают из пустого в порожнее и старательно обмазывают грязью друг друга. Хотя народ, народ-то видит, что за редкими исключениями они там все полное дерьмо, в Думе этой. А кто в эту Думу пролез? Они народ представляют разве? Вообще мутные типы какие-то в основном, места в Думе себе просто купившие.

— Купившие?

— Конечно, купившие. Ведь всё продаётся, всё. Суды продажны полностью. «Закон что дышло, как повернул — так и вышло». Эти, в Думе, нарисовали под себя таких законов, чтобы их невероятно широко толковать можно было, а потом по этим законам и живут припеваючи. Да, закон в стране, вроде бы, есть, только вот помощи от него простому человеку вовек не дождаться. Знаешь, на что закон тот похож? Он похож на древнего могучего богатыря, который спит в глубокой-глубокой пещере. И обычный человек до него ни в жизнь не докричится, не разбудит. А вот депутат или генерал или министр — те да, те волшебные заклинания знают, которыми этого богатыря разбудить можно, позвать на помощь, когда это именно им нужно. И при этом внешне, внешне всё вроде бы как хорошо, благополучно.

— Так ли уж и хорошо?

— В столице в основном нормально, хотя по стране если в целом брать — то развал и разруха. А в столице ничего так. Воры, народ ограбившие, друг к другу в гости ездят, нарядами своих купленных актрисулек хвастаться, жрут в три пуза, по курортам шастают. Война если и идёт, то где-то там, далеко. В столице ведь не стреляют на улицах. Беспризорных ребят кучи — так что ж с того? Потом решим как-нибудь проблему с ними. Когда-нибудь, не сейчас. А если кто открыто недовольство выражает, так ведь полиция есть на то. Их, недовольных, немного, сосем немного. Их же пересажать всех можно вполне.

— Но не пересажали.

— Не пересажали. Лен, у нас ведь много ещё тех, кто своими глазами видел всё это. Ты походи по двору, поспрашивай стариков, они правду тебе расскажут. Как в Феврале полыхнуло всё в один миг, когда народ реально озверел. Как сотни тысяч людей, что ещё вчера мирно ходили на работу, вдруг вышли на улицы и сказали: «Хватит! Долой!». И всё рухнуло. Сразу, в один миг. Потому что власти народ уже не верил абсолютно, совсем не верил. Заврались они полностью. И первым, конечно, Николашку пинком под зад с трона!

— Саш, но ведь Николай — он же хороший человек был, я читала много про него, — говорит Ленка, всё так же неотрывно смотря в окно вагона на встающее над небом солнце. — За что его убили-то?

— Хороши? Да ну?

Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима,

Наш царь — кровавое пятно,

Зловонье пороха и дыма,

В котором разуму — темно.

Наш царь — убожество слепое,

Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,

Царь-висельник, тем низкий вдвое,

Что обещал, но дать не смел.

Он трус, он чувствует с запинкой,

Но будет, — час расплаты ждет.

Кто начал царствовать — Ходынкой,

Тот кончит — встав на эшафот.

— Слышала такое? Это о нём.

— А у нас его церковь канонизировала.

— Знаю. Козлы в рясах. И потом, Лен, даже если бы ты была права, всё равно убили не хорошего человека Николая Александровича Романова, а убили последнего русского императора Николая II. И каким он был в жизни человеком — неважно. Убивали не человека, а императора.

— По-твоему, это справедливо?

— Да. Это издержки профессии, у царя работа такая опасная. Корону вообще обычно снимают вместе с головой. Абсолютная монархия. Бесконечная власть подразумевает и бесконечную ответственность.

— А его дети?

— Наследники.

— Даже девчонки?

— У нас были императрицы-женщины, напомнить? Нет, правильно их всех убили.

— Всё равно жалко их.

— Жалко у пчёлки. Нечего этих кровососов поганых жалеть. Вот простых людей, которых в Гражданскую просто тьма погибла, вот тех жалко. Даже белых, если честно?

— Белых?

— Белых. Ну, я рядовых бойцов в виду имею, не Деникина с Корниловым, конечно, и не помещиков толстопузых. Которые настоящие угнетатели, которые помещики и капиталисты, так те мигом по Парижам да по Лондонам порскнули, воевали-то не они. Воевали за белых простые люди… А простые, рядовые бойцы, они все обмануты были. И тоже за Родину воевали, пока не поняли, на чьей стороне правда. Вон, того же Верещагина взять. Вот такие, как он, как раз в штыковые атаки и ходили. У нас потому и война такая напряжённая была, что мы сами с собой воевали. Верещагин воевал против Сухова, Сухов против Верещагина, но при этом оба они — за Родину. Оба, одновременно. А не как у вас.

— Чего у нас?

— Я про вашу клоунскую революцию 91-го года говорю. Я про неё ещё в самый первый день прочитал, так интересно было. И потом ещё читал много. Я, Лен, сейчас про август 91-го, наверное, больше знаю, чем про октябрь 17-го. Всё же, что ни говори, но в Интернете искать и читать куда как удобнее, чем в учебнике или просто в какой бумажной книжке.

— У нас в 91-м гражданская война зато не случилась.

— Так и я про то. А почему не случилось гражданской войны?

— Эээ… Люди поумнели?

— Угу, а у нас все дураки были и прямо всю жизнь до этого мечтали соседей перерезать.

— А почему тогда?

— Да у вас просто правых не было, вот почему, с обеих сторон воры и предатели, Кривда против Кривды, вот Народ ни одну из сторон и не поддержал, некого поддерживать просто было. С точки зрения масс вся эта возня в Москве была чем-то вроде борьбы двух мокриц в стеклянной банке. С одной стороны неслось:

Упала шляпа, упала на пол.

А с другой стороны, от их врагов, что-то вроде:

Жениха хотела, вот и залетела, ла-ла!

Ну. Какие знамёна, такие и бойцы. А вот если бы в 91-м кто-то громко, на всю страну, заорал:

Врагам на Русь не хаживать,

Полков на Русь не важивать!

Путей на Русь не видывать,

Полей Руси не таптывать.

Вставайте, люди русские,

На славный бой, на смертный бой.

Вставайте, люди вольные,

За нашу землю честную!

Да, вот так, громко. И что бы было с ними, с предателями? Да эту всю поносную ельцинско-горбачёвскую гнусь мигом как ветром сдуло бы. Только вот не встал никто, не сказал. И Народ промолчал. Одна мокрица задавила другую мокрицу — вот горе-то! Правда, потом оказалось, что победившая мокрица была куда как хуже и гаже проигравшей, но так ведь это всё уже сильно потом выяснилось.

— И что нам делать теперь, теоретик ты наш революционный?

— Теперь, Леночка, ты поднимешь с креслица свою попу и понесёшь её в ванную. Серьёзно, Лен, или умойся и расчешись, через полчаса уже Минск. Нас ведь сам товарищ Пономаренко встретить обещал, не забыла?

Ленка молча встала и ушла (похоже, обиделась).

А границу мы глубокой ночью пересекли. Там же, в Бресте, нам колёсные пары меняли на вагоне, но Ленка и Светка всё это, кажется, бессовестно проспали в своём купе. Во всяком случае, в зал они не выходили, как я.

Да, в зал. Мы прямо как баре едем, я раньше даже и не знал, что такие вагоны вообще существуют. Нас с Ленкой и Светкой в личном салон-вагоне рейхсфюрера везут и у меня с ними два купе та троих, во как!

И ещё у нас литерный поезд, который вне расписания идёт, почти не останавливаясь (только водой паровоз заправить останавливаемся). Кроме нашего с Ленкой и Светкой вагона в поезде есть ещё вагон-ресторан, штабной вагон и два вагона охраны. Несёмся, как сумасшедшие (хотя и всё равно медленнее, чем в 2013 году пригородные электрички ходят).

А охраны у нас, похоже, рота целая. С пулемётами и даже зенитными автоматами. Ночью, в Бресте, пока Ленка и Светка спали, я картину наблюдал, как охрана менялась. Молчаливые бойцы в фуражках с малиновым околышем молча меняли на постах таких же малоразговорчивых бойцов в чёрной форме с серебристыми молниями в петлицах. Да, вот мы уже и в СССР. Приехали. Мюллер отпустил нас.

А за моё освобождение Ленка ему новенький ноутбук (маленький компьютер) подарила (хотя как подарила — платил-то за него в магазине всё равно Мюллер). Но Ленка зато на тот ноутбук Мюллеру кучу всякой информации накачала на все случаи жизни. Правда, честно предупредила, что товарищ Сталин получит никак не меньше. И ещё вся эта информация запаролена (всё же Ленка не верит до конца немцам), и пароль Мюллер узнает по телефону, когда Ленка в Москву приедет. Мюллер был недоволен, я заметил, но всё равно согласился. Мне показалось, что он от Гесса (нового фюрера немцев) такое указание получил, вот и не возникал особо.

Поезд замедляет ход, подъезжаем к Минску. Нас Пономаренко, секретарь ЦК Белоруссии встречать должен. Ой, как же я волнуюсь! До сих пор не встречался с такими важными товарищами (Мюллер не в счёт — он не наш).

Причёсанная Ленка вышла из ванной с полотенцем под мышкой и влажным лицом. Умылась-таки, колбаса. А что у нас на завтрак? Рано ещё, седьмой час, но нас, наверное, всё равно покормят. Я бы яичницу с салом съел. Вовка, кстати, тоже любит такую (ой, как я по брату соскучился!). Из девчачьего купе выглядывает заспанная Светка (ага, тоже проснулась, сейчас я и её прогоню умываться!).

Дверь в вагон открывается, на пороге появляется отчего-то растерянный Тимофей Дмитриевич. Тьфу-тьфу!! Да не тот, не тот! Не переводчик вонючий. Этот — настоящий, старший лейтенант НКГБ и личный порученец товарища Меркулова. Тёзка он просто, так вот «повезло» ему.

Тимофей Дмитриевич входит со стороны штабного вагона и останавливается около стола. Ленка вопросительно смотрит на него с полотенцем под мышкой, Светка в ночной рубашке целиком выползла из купе, я тоже, верно, удивлённое лицо сделал.

А Тимофей Дмитриевич, постоял, помялся с ноги на ногу, да и сказал неожиданно: «Ребята… Ребята. Гм. Ребята — ВОЙНА!!»…

Глава 30

(написано Леной)

Твою ж дивизию!!

Да что за нафиг?! Сашка вон, со своим гробом старинным деревянным уже и добился чего-то, а я всё пытаюсь смартфон настроить. Твою мать!!

Не, не получается никак. Тоже мне, чудо техники XXI века. Примитивную радиопередачу поймать не могу. Да как это делается-то, а? Инструкцию, что-ли, почитать? Так это для ламеров.

Из Минска мы уже часа два, как уехали, и никакой Пономаренко с нами не встречался. Не до того ему, видно. Ну, понимаю я его, война началась всё же. Сашка со Светкой в шахматы в нашем купе играют, а я вот свой смартфон настроить пытаюсь безуспешно.

А ещё хвасталась, дура, что нафига, мол, нам эта фигня старинная нужна, если у меня такое чудо есть. Ага. Дура я. Не работает эта сволочь, не ловит радио местное. Сашка гроб деревянный, приёмником именуемый, настроил, а я смартфон не могу. Зараза!

Война. Ой, мама, война! Это я, значит, хотела как лучше, а получилось как всегда, да? Я точно лучше сделала?

Нет, с Германией войны не случилось, это факт, это я предотвратила, но…

А с Германией тут, у СССР, отношения вообще всё радужнее и радужнее. Мы с Сашкой газеты свежие попросили, за последний месяц, так там такое было!! В «Правде» на первой странице некролог Гитлера, представляете? В «Правде»!! С фотографией на четверть листа! Великий Вождь Германского народа… Предательский удар… Никогда не забудем… Советский народ скорбит… Выпавшее из разжавшихся пальцев знамя Борьбы подхватили верные товарищи… Звериный оскал империализма… Вместе мы победим. Ну, и так далее. Биография краткая ещё была его. Он, оказывается, в молодости художником стать хотел и даже рисовал довольно неплохо, а я и не знала о том, думала — он людоедом хотел стать.

Опп! Сашка с расстроенным видом вываливается из нашего купе, следом за ним — Светка довольная. Понятно, Сашка опять проиграл. Нет удивительного ничего тут, Светка очень здорово играет, она даже Мюллера обыгрывала в шахматы в Берлине. Кстати, Мюллер тут, в нашем вагоне едет. Не, на самом деле нет его, конечно, но считается, что он едет.

Высокая политика какая-то. Мюллер (второе лицо в Германии сейчас) едет в Москву. Отчего-то не самолётом, а поездом, но это не нашего ума дела, рейхсфюрер едет. Вот у него и литерный поезд и охрана из сотрудников НКГБ. Про нас же с Сашкой и Светкой вообще не знает никто (ну, я так надеюсь).

А теперь… теперь война. Всё, мои знания будущего окончательно утратили свою ценность. Война. Такого у нас точно не было.

Сашка как услышал от Тимофея Дмитриевича, что случилось, так наклонился ко мне и шепнул в ухо: «Приехали. А ведь всё началось с того, что я просто пошёл в гастроном за макаронами». Да, и ведь так всё и было.

Ой, время! Сейчас товарищ Молотов выступать будет! Мой смартфон не работает, но Сашка деревянный немецкий гроб настроить сумел, тот радио местное ловит.

Полдень. Вот, начало…

Граждане и гражданки Советского Союза!

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, английские самолёты напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах на южных рубежах и подвергли бомбежке наши города — Баку, Батуми, Грозный, Майкоп и некоторые другие, причем убито и ранено более двадцати тысяч человек. Бомбардировка города Баку привела к чудовищному, невиданному пожару в городе. Горят пригороды Баку, горят нефтепромыслы, нефтесборники и нефтескважины.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством.

Уже после совершившегося нападения английский посол в Москве Криппс в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что Английское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с неоправданной помощью СССР Германии.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты Английское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Англия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым империалистическая Англия является нападающей стороной.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать английские войска с территории нашей родины.

Эта война навязана нам не английским народом, не английскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных империалистических правителей Англии.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору. Советский Балтийский флот уже получил приказ выйти со своих баз на помощь братскому немецкому народу в его борьбе с зарвавшимися английскими агрессорами.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Черчиллем, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за Честь, за Свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя, товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

Ой-ой. Я, честно говоря, полной речи Молотова о начале Великой Отечественной в нашей истории и не читала, но тут, кажется, было что-то очень сильно на неё похожее. Похоже тут, в этом мире, после нашей победы вешалкой для обвинений в самых мерзких гнусностях назначат не Гитлера, а Черчилля. Вот ты и попал, толстячок.

БУММ!!!

Епп?!!

Чё это?!

Бумм! Бумм!!

Бац! Трр!!

Наш вагон резко дёргается и как-то грустно кренится на бок. Деревянный радиогроб с музыкальным хрустом валится со стола на пол. Разбился.

Буф! Бац-бац-бац-бац-бац-бац!!

Кто-то позади нашего вагона стреляет очередями. Паровоз впереди грустно и натужно пытается свистеть, как раненый слон. Я не поняла. Нас что, атакуют?

БАБАЦ!!!

Блиндированный вагон рейхсфюрера выдержал, но бронестекло всё равно покрылось трещинами. Нас обстреливают? Нас?! Или бомбят?

БУБУХ! БУБУХ!!

Точно, бомбят, в небе летает что-то. Сколько там самолётов — не пойму, но точно не меньше шестёрки. К зенитке с последнего вагона басовитым голосом присоединилась и зенитка с первого вагона. Нас — бомбят! ОМГ.

БУБУХ!!

Треньсь! Ай, Ой! БЛЯ!! Рука!!

Стекло окна всё же разбилось, Сашка тащит меня куда-то, подхватив поперёк туловища. Светка. Где Светка? Сашка, оставь меня, идиот! Где Светка, где?!

Ай?!

Больно, твою мать!

Тимофей Дмитриевич, надрываясь, вытаскивает из вагона сейф. Бойцы НКВД пытаются помочь ему. Рёв самолётов, гарь, кровь.

Больно.

Сашка осторожно помогает сойти на землю из грустно покосившегося салон-вагона Светке.

БАБАЦ!!!

ЙИА!!!

Прежде, чем потерять сознание от боли, я ещё успела заметить и атакующих. С чистого голубого неба нас, наш поезд, с небольшой высоты атаковали самолёты с хорошо различимой символикой. У них на крыльях я явственно видела ярко-красные пятиконечные звёзды…

Глава 31

— Мы с тобой прямо как два бурундука, — говорит Ленка, шлёпая рядом со мной по лужам своими сапожками.

— Скорее, как два придурка, — возражаю ей я. — Особенно у меня вид дурацкий, в этом плаще жёлтом.

— Ты же сам голубую куртку отказался надевать.

— Потому что видно, что она женская.

— Плащ тоже женский.

— Не до такой степени.

— Ладно, не бурчи, тут недалеко, дойдём как-нибудь.

— Надо было хоть зонтик взять.

— У нас дома оба зонтика такие яркие и разноцветные, каких тут не бывает. Если только у клоунов в цирке. С зонтиком из будущего мы сразу выделялись бы.

— Всё равно выделяемся.

— И потом, кто же знал, что тут дождь пойдёт?

— В начале ноября в Ленинграде? Ну, я бы сказал, что в такое время и в таком месте осадки выпадают с завидной регулярностью.

— Сань, что-то народу сегодня много на улице, тебе не кажется?

— Ну и ну! Лен, ты дура? Сегодня же война началась!! Забыла?!

— Ой. Блин, забыла. Не, правда забыла, Сань. Совсем из головы вылетело, кажется, это всё давно было.

— Балда. Видишь, как плохо сразу в двух мирах жить. Теряешь связь с реальностью.

— Как там Светка, интересно? Надеюсь, Тимофей Дмитриевич спас её.

— Тимофея Дмитриевича теперь самого спасать впору, если он выжил при бомбёжке.

— От кого?

— От госбезопасности. Помнишь, он сам говорил, что товарищ Меркулов приказал ему доставить нас любой ценой и что за это он головой отвечает. Головой. У нас это не шутки, Лен, тем более, если такое сказал нарком НКГБ. Думаю, если мы не найдёмся, Тимофея Дмитриевича вполне расстрелять могут. Вообще-то, если не найдёмся, не поздоровится и самому Меркулову.

— Я как-то не думала об этом в таком ключе. Наверное, они там сейчас уже все леса Белоруссии прочесали, нас ищут.

— Не, не прочесали пока, хотя потом обязательно прочешут. А пока ещё не прочесали, не успели, ведь тут и десяти минут не прошло с момента нашего ухода. Лен, их там, может, до сих пор бомбят, представляешь?

— Ужас какой. Сань, я раньше ещё под бомбёжкой не бывала.

— Я, вообще-то, тоже.

— Чего-то я никакой охраны не вижу около твоего дома, Саш.

— А как ты это представляла себе? Полосатую будку с вооружённым милиционером в ней около подъезда? С такой гордой надписью: «Пост охраны квартиры 26», да? Не беспокойся, Лен, охраняют наверняка, нас заметят. Я даже не знаю, успеем мы домой зайти или нас раньше в милицию заберут. Вовка в садике, наверное, его и не увидим.

— Жалко.

— Угу. А ты про каких бурундуков говорила?

— Когда?

— Когда по мосту шли, помнишь? Ты сказала, что мы с тобой на бурундуков похожи.

— Ах, это. Ты не знаешь, Сань, это персонажи такие мультяшные — Чип и Дейл их звали.

— Чего это не знаю? Очень даже знаю, видел про них мультики, когда у этих сидел. Они ещё с толстым котом воевали постоянно.

— Вот я про них говорила.

— Имела в виду, что мы спасатели?

— А разве непохоже? Им же действительно некуда бежать, кто им ещё поможет, если не мы с тобой?

— Где они тут жить-то будут? Ни дома, ни денег, ни документов.

— Всё равно лучше, чем там. А у нас всё, край, у нас им крышка. Женьку нельзя в детдом, ты же знаешь, какой он тютя, его там заклюют.

— Факт, заклюют.

— Вот. А баба Дуся просто умрёт без него, она только ради Женьки и живёт. Без него ей и жить незачем станет.

— Ладно, в Москву приедем, спросим товарища Сталина. Не думаю, что он в такой малости откажет — принять учительницу-пенсионерку с внуком. Поможет и с документами и с жильём. Тем более, Женька хоть и тютя, но в компьютерах здорово разбирается. Гораздо лучше тебя или, тем более, меня. Он и программировать умеет немножко. Ты же и математических каких-то программ наставила на ноутбук, да? Вот Женька и будет сидеть программировать. Не, такого ценного кадра товарищ Сталин не то что возьмёт, с руками оторвёт и никуда не отпустит. Женька же со своим компьютером один больше насчитает, чем целый институт.

— Наверное. Открывай дверь. Саш, а твоя мама нас не побьёт сейчас?

Хороший вопрос. Я открыл дверь подъезда, пропустил вперёд себя Ленку, а сам всё думал — достанется нам на орехи или нет? Вообще-то, запросто влететь ремнём может, у мамки это не задержится.

Мы с Ленкой опять в моём мире, тут третье ноября сейчас и сегодня война с Англией началась. Сегодня и, одновременно, три недели назад. Мы три недели в Ленкином мире прожили.

Там как получилось-то? Я Ленку из разбитого вагона вытащил, и мы с ней в воронку от бомбы сразу плюхнулись. А Ленка никакая была, вовсе невменяемая, мычала что-то. Опять же, по руке ей левой здорово стеклом попало, кровь сильно текла. И она как-то ухитрилась портал в 2013 год открыть из той воронки, хоть и не в себе была. Кажется, ей подвал и не нужен вовсе для этого, достаточно просто ниже уровня земли оказаться.

Вот мы с Ленкой в будущее и провалились вдвоём, а Светка там осталась, в 1940-м, под бомбами. Но Ленка там, в воронке, всё кровью из руки своей заляпала, так что я не опасался, там всё равно время остановилось, можно не торопиться никуда.

Я Ленку, грязную и растрёпанную, домой довёл, а там как раз и её мама вернулась. Ой, что было! Ленка в крови вся, побитая, поцарапанная, платье на ней порвано.

Меня чуть не убили.

Хорошо, Ленка несколько в себя к тому времени пришла, заступилась. Это, говорит, не он вовсе, он меня защищал, а напали хулиганы. Удивительно, но милицию Ленкина мама не вызвала. Похоже, милиции она не доверяла и считала, что без неё справится лучше.

Ленкины травмы, к счастью, оказались вовсе несерьёзными. Даже самая страшная, на руке, всего лишь очень глубокой царапиной была, хоть и шрам от неё потом останется наверняка — будь здоров! Во всё предплечье! Я бы не парился ничуть от такого, но она-то — девчонка! Ей, наверное, неприятно будет.

Потом ещё решали, что со мной делать. Ленка уйти прямо сейчас в 1940-й год не может. Она же раненая, как она потом объяснит маме, отчего её царапины так быстро зажили? Ей тут, в 2013-м, лечиться придётся. Ну, и я с ней застрял. У Ленки жить я не могу (она ведь девочка). Нас Женька Киселёв выручил (да-да, тот самый предатель).

Ленка позвонила ему по мобильнику и договорилась, что я поживу у Киселёва с недельку. «Неделька» та растянулась на три, но это не столь важно.

Киселёв жил с бабушкой. Он ей наврал, что я его друг, приехал из Санкт-Петербурга, и это он меня пригласил в гости. Кажется, бабушка ему не поверила, но она была старой учительницей и решила не лезть со своими советами. Меня же никто явно силой не привёл, я сам, добровольно. И к маме не рвусь. Вот она и решила, что мальчишки сами разберутся и расскажут ей потом всё.

А вот родителей у Киселёва не было, он только с бабушкой жил. Папы своего он вовсе не знал (тот слинял куда-то ещё до его рождения), а мама его глупо и совершенно нелепо погибла в автобусе по дороге на работу полгода назад. Какой-то придурок (Женька почему-то всегда называл его вкусным словом «чебурек») на гружёном кирпичами «КАМАЗе» вылетел на встречную полосу и врезался в пассажирский автобус. Его мама погибла на месте, её даже хоронили в закрытом гробу, так как собирали по кускам по дороге.

И Женька остался без мамы. А папы и не было. Осталась только бабушка, мамина мама.

Так Женька стал жить с бабушкой, уже без мамы. Жили они вдвоём в однокомнатной квартире, в старом доме (такие тут «хрущёвками» называют) в паре сотнях метров от нового Ленкиного высотного дома. И учился Женька в одной школе с Ленкой, только на класс младше её.

А ещё он помог мне, когда сообщил Ленке, где меня пидарасы ненормальные прячут.

Так что я ему и зуб выбитый простил, и руку сломанную. Хотя перед этим фингал знатный поставил. Да ладно, до свадьбы заживёт. И я поселился у Женьки, в его квартире.

Спал я на старой кровати его мамы, та всё равно пустовала теперь. Вторая половина мая, Женька всё ещё ходил в школу, а вот я прохлаждался (каникулы — класс!). Нет, я не только спал и в носу ковырял, конечно. Я помогал Женьке и бабе Дусе (Евдокии Никитичне) как мог. И кран на кухне починил (аккуратно, чтобы не сломать), и полку перевесил (электродрель — это жесть!!), и кровать Женькину наладил, а то у неё ножки шатались. И я кафель в ванной положил.

Кафель новый ещё его мама покойная купила и хотела положить. Сама она не умела и собирала деньги, чтобы нанять мастера. Собрать деньги не успела, погибла. А без неё денег стало совсем мало и о мастере вовсе забыть пришлось. Женька от отчаяния сам, как мог, пытался тот кафель положить, но… Неудачно, мягко говоря.

Шили плотники штаны — вот тебе и брюки,

Пели песенку слоны — вот тебе и звуки.

Ага. Примерно так он кафель и положил в ванной. Я пол дня сдирал то, что он успел-таки «сделать». А потом ещё два дня делал правильно. Вроде, получилось.

Ещё я в магазин ходил за продуктами. Во-первых, бабе Дусе тяжело, ей уже семьдесят два и ноги больные, а во-вторых… Во-вторых, у них денег нет.

Ленка мне по секрету рассказала (чтобы баба Дуся не слышала), что это её она несколько раз видела, копавшуюся в помойном контейнере. То есть, с деньгами совсем труба, раз даже еду себе (себе, не Женьке!) она искала на помойке. И я ходил в магазин сам, постоянно «забывая» на кассе чеки, а бабе Дусе врал каждый раз про акции, скидки, распродажи, ошибку продавщицы (дал сто рублей, а мне на сдачу — четыреста с мелочью!). На самом деле, деньги мне Ленка давала, у неё много было. Ей Мюллер тысяч двести подарил, когда мы прощались с ним.

Собственно, из-за этих несчастных денег Женька и оказался в том положении, откуда я его отбил у банды Гейдара. Они, оказывается, у младших деньги отнимали, всю школу данью обложили, им каждый ученик по двадцать рублей в день приносить должен был. И приносили. Все приносили. А Киселёв не принёс. У него просто не было двадцать рублей в день, он не принёс. И его «поставили на счётчик». Он ещё и с процентами «долг» отдавать был должен, а у него и просто на двадцать рублей в день денег не было.

Вот. И тут я такой, весь в белом. Дон Кихот приехал. Из психушки.

Конечно, мне наваляли. Хорошо хоть, не сильно, одним зубом отделался. Только вот эти козлы не знали, что вслед за мной за ними придёт Гестапо. На полном серьёзе, настоящее Гестапо. И оно пришло, в лице Мюллера.

На самом деле, всерьёз пострадал только главарь шайки, Гейдар. Но вот уж тот ответил за все свои художества по полной и даже с избытком. За пару дней до начала летних каникул Женька рассказал мне, что в школу из больницы вернулся этот Гейдар. Вернулся, ага.

Он попытался снова встать во главе своей стаи, но там все места уже поделены были. Его не взяли. А когда бывшая его стая узнала, что именно с Гейдаром случилось и от чего он в больнице лечился… Мне даже жаль его в какой-то степени, хоть он и козёл. А самого Гейдара его стая… эээ… словом, надругались они над ним. Много раз и в самых разных формах, а фантазия у членов стаи в этом плане была весьма богатой. Напоследок они его просто все вместе хором обоссали. Буквально.

Так Гейдар из вожака стаи в одночасье стал ничтожеством, которое последняя шестёрка может в любой момент пнуть ногой. Только вот на этом его злоключения не закончились. Эта история с низвержением вожака стаи уже на следующий день стала известна всей школе. Женька рассказал мне, что на перемене одиннадцатиклассники выгнали Гейдара из туалета. Ему, мол, теперь нельзя пользоваться мужским туалетом. И Гейдар, волей-неволей, потащилось в женский. Ленка на другой день подтвердила мне всё это, сильно смущаясь. Она сама встретилась лицом к лицу с Гейдаром в девчачьем туалете, тот как раз выходил оттуда.

Ленка говорила, что старшие девчонки сначала долго смеялись над Гейдаром и подначивали его, но потом, всё же, пользоваться женским туалетом ему разрешили. Пусть. Стесняться его уже всё равно не нужно, а все свои туалетные дела Гейдару до конца его дней придётся и так делать сидя, стоя он больше не может. То последствия откровенного разговора с главой Гестапо.

Но во всём можно найти свои положительные стороны, сказала Ленка. Говорит, зато Гейдару теперь точно армия не светит. Он в военкомат представит абсолютно подлинную, а не липовую, справку об инвалидности. И любая врачебная комиссия ту справку мгновенно подтвердит. Действительно, таких в армию не берут. Только что в этом хорошего-то, в армию не ходить? Я не понял.

А Женька нормальным парнем оказался, зря я о нём плохо раньше думал. Тютя, верно, но это от того, что без отца растёт, я так думаю. Зато он умный, без троек учится. Ленка, колбаса, была до соплей довольна, что у неё по алгебре годовая тройка получилась, а вот у Женьки по алгебре за год «отлично».

Ой. Вот, я и дома. Звонок в дверь.

Мама!!!

Ой, мои хорошие!! Ой, радость-то какая! Сашенька! Леночка! Проходите скорее.

Ага.

Ленка-то прошла, но я маму знаю. Вперёд сестру пропустил, на всякий случай. Обычай такой у нас, людей, женщину вперёд пропускать. Это ещё с древности так повелось. В древние времена сильный и могучий мужчина на ночь закрывал вход в пещеру огромным камнем. Утром, проспавшись, сильный и могучий мужчина, поднатужившись, отваливал от входа в пещеру огромный камень и… вежливо пропускал вперёд женщину, внимательно наблюдая за той из глубины пещеры. Если на женщину тут же не набрасывались дикие звери и не съедали её, могучий мужчина выходил из пещеры сам. Так вот было раньше.

Шутка.

И точно. Ахи, поцелуи резко оборвались и началось ожидаемое:

Да как вы могли?! Да мы тут с ума сошли!! Да паразиты!! Сашка, гад! Ленка!! Ты же девочка, как ты могла так?! Да вот я тебе!!

Мамка одним движением руки швыряет Ленку на кровать, а я сразу отворачиваюсь к стене, знаю-знаю. Слышу отчаянный Ленкин крик: «Сашка, отвернись!!». Так, я уже, вроде.

Против ожидания моего, звонких шлепков ремня по голой попе не последовало, я вместо этого какое-то хлюпанье слышу. Оборачиваюсь. Смущённая Ленка оправляет на себе юбку, а мамка плачет, обнимает и гладит её. Ну, тут и мне досталось. Поцелуев и обниманий, я имею в виду, а не ремня и оплеух.

Здравствуй, мама. А я тоже соскучился.

Опасность миновала.

Жалко, Вовка в садике, его тоже обнять хочу. Вовка на Женьку похож, только Женька ещё более бестолковый, хоть и старше.

Зато Женька в шахматы играет здорово, меня он на раз-два делает. Вот, со Светкой познакомить бы его, пусть бодаются. А чего? Они ровесники почти, им вдвоём интересно будет, наверное. Точно, познакомлю!

Познакомлю, потому что… Потому что Женьке и бабе Дусе придётся всё равно переселяться в 1940 год, в 2013 для них жизни больше нет.

Почему?

У Женьки нет родителей. А баба Дуся так и не смогла оформить на него опекунство. Ей не дают, говорят, она слишком старая. И неважно, что она бабушка — всё равно старая. А нет опекунства — нет и пособия на Женьку, и живут они вдвоём на одну только пенсию Евдокии Никитичны. Женька вообще сейчас непонятно кто. Родителей нет, живёт непонятно где. Ну, официально непонятно где, по бумагам.

Мы с Женькой рядом, на соседних кроватях спали, он ночью шёпотом (чтобы бабу Дусю не разбудить) рассказывал мне, как он боится. Боится, что его заберут. Оказывается, к ним уже два раза какие-то люди приходили, его куда-то увезти хотели. Увезти из дома. Зачем? Куда? Он — тут живёт! Зачем его увозить? Только вот у него нет ни родителей, ни опекуна. Женька Киселёв очень боится, трусит просто.

А ещё, я заметил, когда Женька боится, он кошку свою гладить начинает, это бзик у него такой. Поднимает с пола на руки и гладит, с кошкой на руках ему не так страшно. А Белянка (это кошка) только довольна. Лежит на Женьке, урчит. Она белая вся, только правая передняя лапка чёрная, её Женька в январе на улице подобрал, пожалел. Белянка вся тогда такая несчастная сидела около подъезда, замёрзла, вот её Женька и подобрал. Теперь с ним живёт.

А сегодня последний день занятий в школе был, дневники раздавали с годовыми оценками. У Женьки только по физкультуре трояк должен быть (тюфяк!), а так он хорошист. Я сидел дома, книжку «Дети капитана Гранта» читал. Они там как раз почти до Новой Зеландии доплыли и тут…

Баба Дуся на кухне чистила картошку к супу (за рыбой я с утра сходил в магазин), и тут Женька врывается в квартиру. Весь мокрый, растрёпанный, без портфеля. Что случилось?

За ним пришли!! Прямо в школу! Он видел, две тётки, мужчина и полицейский. С дубинкой и наручниками! Они пришли его «спасать». Женьке ещё повезло, у него классная была нормальной тёткой. Загородив своим телом вход в класс, она громко (чтобы все слышали) разговаривали с пришельцами. И Женька понял. Он всё понял. Он понял, что это она для него, это всё, чем учительница ему может помочь. Он открыл окно и выпрыгнул вниз, со второго этажа. И фиг с ним, с портфелем, не до него.

Женька примчался домой, к бабушке. Но… чем же поможет ему бабушка? Даже если у неё под подушкой спрятан пулемёт, разве это поможет? И я позвонил по мобильнику Ленке. На помощь!

Вот. А вот Ленка поможет. Тут, в 1940-м году, никакие «общества защиты детей» не достанут, тут мы неуязвимы. Нужно только с товарищем Сталиным договориться, чтобы тот разрешил Женьке и его бабушке переселиться сюда — и всё.

А почему не разрешит? Женька, по нынешним временам, просто ну очень высококвалифицированный специалист. И его бабушка тоже. Конечно, она старенькая, работать не сможет, но хоть даже и поговорить с ней товарищу Сталину интересно будет. Тем более, баба Дуся присутствовала на его похоронах и кое-что помнит, хоть и совсем девчонкой тогда была.

Фу…

Мам, ну не лезет больше, честное слово. Не лезет. Ленка напротив меня тоже сидит осоловелая.

Закормила своим борщом.

Вкусный, конечно, но три тарелки — это перебор. Ой, ещё и компот?!

Дзыннь! Дзыннь!!

Звонок в дверь. Это кто там? Мамка идёт открывать. В желудке тяжесть, сонливость. С трудом удаётся улавливать смысл разговора в прихожей.

Вы кто? Зачем? Куда? Не пущу, дети только что вернулись! Нет!!

В комнату входит капитан НКВД. Сняв с головы фуражку, он смущённо так говорит: «Извините, у меня приказ». Кругловы Александр и Елена? Собирайтесь.

Мамка в истерике вся. Как так? Они — дети. За что их арестовывать?! А капитан, помявшись, сказал, что никто нас арестовывать не собирается, просто у него приказ перевезти нас в более охраняемое место, в связи с последними событиями.

В связи с какими событиями? Нападение англичан? Так, где Баку, а где Ленинград! Ну, какие тут англичане?!

А он говорит, что не в этом дело. Вы что, говорит, радио не слушаете?

Конечно, не слушали, мы же обедали. Какое тут радио? И тогда лейтенант выдал фразу, сразу повергшую меня в шок:

— В Москве было покушение. Стреляли в товарища Сталина…

Глава 32

(написано Леной)

Фух, это четвёртый был, последний. Четвёртый принтер, я имею в виду. Ну, как же задолбалась я сегодня с утра таскать из магазина всю эту хренотень! И ведь на помощь не позовёшь никого, всё сама, своими собственными ручками! А на улице-то жарища, июнь месяц в разгаре! И я оргтехнику из магазина пру. Ужас, девочку носильщиком работать заставили! Это всё она, секретность чёртова, помочь некому.

В Москве-1940 носильщиков как грязи, а тут у меня, в Москве-2013 никого, я одна. И взять-то с собой некого. Меркулова если только, а больше некого. В СССР обо мне и истинном положении дел помимо Самого осведомлены лишь двое — Берия и Меркулов. Но Берию у нас любая собака в лицо узнает, а вот Меркулов известен куда как меньше. Во всяком случае, я бы его ещё полгода назад в лицо бы ни за что не узнала, если бы в метро встретила. Только нет Меркулова в Москве, он в Киеве сейчас. Один ноутбук-то я в Москву протащила ведь уже и даже немножко научила товарища Сталина им пользоваться. Ну, товарищ Сталин и почитал кое-что, он долго читал, много. Вот в Киев Меркулов после той бессонной (для товарища Сталина) ночи и отправился. Если я что-то в чём-нибудь понимаю, то должность первого секретаря ЦК КП(б) Украины скоро станет вакантной.

Да, я самого товарища Сталина видела и даже говорила с ним!! Это, конечно, было неописуемо. Сталин! Сам Сталин!!

Мы с Сашкой в конце мая у нас ходили на Красную площадь вдвоём, цветы на могилу товарища Сталина принесли. Я денег не пожалела (чего их жалеть-то для такого дела?) и роз на пять тысяч купила, огромный букет. Вот, его мы на могилу товарищу Сталину и принесли. А потом я его живым увидела. Нет, это вообще передать невозможно, мои впечатления от этого.

Покушение? Да, было покушение на него, но люди Власика недаром усиленный паёк получают. Этого ненормально старлея даже живым смогли взять, только помяли немного в процессе. Ну, а потом уже Меркулов развернулся.

Не знаю, чего уж там было, мне не рассказывали, но товарищ Сталин два дня не приезжал к нам с Сашкой, мы одни тут с ним сидели (под охраной, конечно). Но газеты свежие нам давали и из этих газет мы узнали, что по делу покушения на товарища Сталина арестованы бывший наркиндел Литвинов и генерал Павлов. Наверняка не только они, это лишь верхушка айсберга, но «Правда» писала лишь о них. Наверное, скрыть арест фигур такого уровня было ну совершенно невозможно, вот и написали.

Как в Москву попали? Очень просто, на старинном дребезжащем, фыркающем и трясущемся постоянно агрегате, который его погонщики отчего-то называли самолётом. Ублюдство это, а не самолёт. Трясёт, гремит, дует. Не, нельзя на таких летать. Ещё пока от Ленинграда до Москвы летели, нас в воздухе постоянно истребители сопровождали, я в иллюминатор их видела. Только около самого аэродрома отстали от нас и куда-то улетели, мы уже садились тогда.

По прилёту, в саму Москву нас не завозили, сразу увезли в какое-то место, где мы с Сашкой сидели где-то и тупо скучали. Не знаю я, где мы сидели. В книжках про войну часто термин встречается «Ближняя дача», только вот я не уверена, что это именно она. Это дача? Возможно, с виду похоже. А «ближняя»? Фиг её знает. Раз есть «ближняя», значит, есть и «дальняя»? Или даже «средняя»? Сколько этих дач вообще? Понятия не имею. В общем, мы на охраняемом бойцами в фуражках с малиновым околышем огороженном участке находились, а жили в просторном одноэтажном деревянном доме. Печное отопление (уже ноябрь!), но горячая вода в кране была круглосуточно. Наверное, котельная работала.

Скучно — жуть! Телека нет, Инета нет. Даже компьютер единственный — и тот отобрали у меня и сразу унесли куда-то. Я бы хоть и в «Сапёра» поиграла, всё лучше, чем так сидеть. Но нет, утащили комп. Правда, была библиотека довольно большая и я с горя читать стала. «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна мне даже и понравилось. Наивно, глупо невероятно с научной точки зрения, но всё равно написано увлекательно. Здорово человек писал.

7 ноября на Красной площади в Москве парад был, мы с Сашкой по радио прямую трансляцию слушали, хоть какое-то развлечение. Парад Левитан комментировал. Тоже — человек-легенда.

А ещё прямо там, на параде, на Красной площади, Сталин с трибуны Мавзолея сделал заявление. Сказал, что в связи с бандитским нападением английских империалистов, СССР присоединяется к Германо-Итальянско-Японскому договору и входит в «Ось». Подписать договор об этом в Москву прибыл фюрер Германии, который принимал 7 ноября парад, стоя на Мавзолее рядом с товарищем Сталиным.

Нда. Фюрер к нам тоже приезжал потом, после парада. На самом деле он за паролем приезжал к немецкому ноутбуку, ведь я обещала дать пароль. Заодно подарок мне ещё сделал неожиданный. Да уж, подарок. Он бы танк ещё подарил, ненормальный.

Вот я не пойму, что, сложно было духи привезти или бусы какие-нибудь? Ну, кто девчонке ТАКОЕ дарит? Это Сашка до соплей доволен был бы, но я-то ведь не парень! Ненормальный. Ладно, хорошо хоть, не шашку привёз. А то хороша бы я была с шашкой на боку! Взяла, конечно, зачем обижать человека? Только не представляю, как я им пользоваться стану, да и где. А, наплевать. В конце концов, орехи им колоть буду, на это он сгодится.

Седьмого ноября, к вечеру, и Светка приехала к нам. Она при бомбёжке выжила и её даже не ранило. Повезло ей. А вот нашему Тимофею Дмитриевичу не повезло, в него попали. Собственно, Светка его и спасла, я поняла, хоть та и говорила про это неохотно. Тимофею Дмитриевичу бомбой ступню правой ноги оторвало, и тот от боли сознание потерял. Так Светка его сама, одна, под вагон затащила (под бомбами!) и там перевязала, как могла. Перевязывать она не умела совершенно, но в книгах про это кое-что читала. И нечем ей перевязывать было, никаких бинтов или ещё чего рядом. Так она собственные колготки с себя стянула, да колготками Тимофею Дмитриевичу ногу и перетянула, чтобы тот от потери крови не умер. И тот не умер, колготки-то у Светки хорошие были, прочные. Вообще-то, это на ней тогда мои старые колготки были, я их раньше носила.

А Светка как приехала, так сразу в комнату связи побежала, у нас «на даче» и такая была. Битый час пропадала там, но затем вернулась очень довольная. Говорит, ей с Берлином удалось телефонную связь установить, и она с Лотаром болтала минут сорок, всё ему рассказывала. Светка в Лотара втрескалась по самое не могу, она мне сама про это рассказала, ещё в Берлине. Лотар её на три года старше, но всё равно он ей дико нравится. В принципе, я её понимаю, Лотар действительно красивый парень, согласна. Только Сашка всё равно лучше.

Знаменательное событие на следующий день после приезда Светки случилось, восьмого ноября. Товарищ Стали приехал к нам. Блин. Я… я…. Да нет, описать такое невозможно.

И говорил он в основном со мной. Ну, со Светкой ещё немного, но я же ведь старше и знаю больше. Я его ноутбуком пользоваться учила, там я много чего накачать успела, не только энциклопедию. И ещё про Киселёва рассказала и про его бабушку. Можно им помочь спрятаться от «защитников детей»?

Про Женьку товарищ Сталин сказал, что это вообще не проблема. Жильё, документы — полная фигня, он всё сделает мгновенно. А когда он узнал, что Женька ещё и в компах рубит сурово, так вообще энтузиазмом преисполнился. Конечно, с Германией у СССР теперь мир и дружба, но… Просто на всякий случай. У Мюллера комп не хуже, чем у товарища Сталина (вообще-то, точно такой же). Только… Ноутбук, за клавиатурой которого сидит Генрих Мюллер и точно такой же ноутбук, за которым сидит Евгений Киселёв… Это две ну очень-очень большие разницы. Угадайте, кто из них больше насчитает? Думаю, пояснять бессмысленно.

Правда, Женька и его бабушка тогда ещё и не знали, куда именно я их спасти хочу, но… Что им терять-то? Хуже точно не будет. У Женьки в нашем мире какая судьба? Он слишком стар, чтобы его кто-то усыновил (кто-то нормальный, я имею в виду, а не как Сашке «повезло»), потому ждёт его детдом-водка-наркотики-БОМЖ-смерть на помойке. Возможно, в промежутке ещё с проституцией. Вариант с интеграцией в преступный мир я не рассматриваю, Женька слишком тюфяк для этого. У бабушки его дорога и вовсе одна — на кладбище. Так что…

И вчера я Женьку, его бабушку и Белянку (кошку) в 1940 год перетащила. Вещей они мало совсем взяли с собой, им просто некогда собираться было (за Женькой же вот-вот прийти должны были). Они налегке практически пришли, даже денег и документов не взяли с собой (да зачем тут нужны деньги и документы РФ?!). Только и было вещей, что семейный альбом с фотографиями, жёсткий диск из Женькиного компьютера, да четыре толстых исписанных тетрадки — личный дневник Женькиной мамы, который она до последнего своего дня вела. А больше — ничего. Женька меня за правую руку держал при переходе, а его бабушка — за левую. Кошку же я сама на своей груди несла. Та отчего-то страшно волновалась, дёргалась и всё вырваться пыталась. Царапалась ещё, насилу её удержала. Кстати, кажется, эту кошку я где-то видела уже, какая-то она мне подозрительно знакомая. Не помню только, где я её видела.

Ну, провела. Конечно, ахи-охи. Что это, да где мы, да как мы, да куда мы. И тут товарищ Сталин входит в подвал. Ой-ой.

Женькина бабушка долго поверить не могла, всё это розыгрышем неумным считала. Потом всё же поверила, ведь Сталин-то — настоящий! А она его, оказывается, помнила, видела у нас ещё живым и тоже на параде.

Ну, сидели допоздна потом за чаем. Товарищ Сталин сказал, что принято решение наградить товарища Лисицыну медалью «За отвагу» за спасение красного командира. Светка вся аж надулась от счастья. Честно говоря, завидно мне, тоже хочу «За отвагу», но понимаю, что не заслужила. Не сделала я ещё ничего такого, за что медалью награждать нужно, недостойна я.

И тогда я товарищу Сталину, прямо там, за столом, сказала, что хочу… можно ли мне… если я достойна… И Светка тоже сразу полезла: «И я, и я! Мне тоже!!». Только Киселёв сидит на стуле, мнётся. Видно, что сказать хочет, но не решается. Тютя. Ну, тютя! Пришлось мне ему помочь, а то бы он так и сидел, язык в попу засунув.

Мы тогда много о чём за столом говорили. В основном о нашем мире, конечно. Про 1940-й год товарищ Сталин рассказывал неохотно. Он сообщил, что на юге у нас дела не очень. Совсем не очень. Город Баку разрушен практически полностью, потушить пожары на нефтепромыслах не удаётся, в глубине разбомбленных скважин происходят взрывы. Потери среди мирного населения чудовищны. В окрестностях Грозного не сильно лучше.

Потом, правда, сказал, что договорился с Гессом и 4-й воздушный флот Люфтваффе перебазируется на Кавказ. И уже через неделю на помощь нашим Сталинским соколам придут самолёты с крестами на крыльях. Вот тогда и… А до Индии-то оттуда не так уж и далеко…

Но всё же мы больше про РФ-2010-х говорили и про поздний СССР. Товарищу Сталину интересно было, как всё это произошло и как мы в такую помойку свалились. А вот что нам там, в 2013-м, нужно делать, чтобы выбраться, товарищ Сталин не сказал. Сказал, что он не знает, не видит решения. Я говорю, вот у нас многие мечтают — пришёл бы вновь, воскрес бы товарищ Сталин и всё, все проблемы решатся мигом. Так тот смеётся. Нет, говорит, не сможет и он, не справится. Если бы во главе партии большевиков в октябре 17-го стоял Сталин, никакой Революции не было бы, Революцию сделал Ленин. Товарищ Сталин, говорит, строитель, созидатель, а нам сперва развалить нужно то уродливое СНГ, что на месте Страны образовалось, а лишь потом созидать. Вам, говорит, не Сталин нужен, а Ленин или хотя бы Троцкий. А лучше — они оба.

Блин. Вот, я прямо припухла тут. Сталин говорит, что нужен Троцкий?! Правда?! Он же смеётся. Говорит, что и Троцкий в своё время на своём месте был нужен и полезен делу Революции. Просто люди такого масштаба, как Троцкий, не чувствуют, когда им нужно мирно уйти и остановить дальнейшее разрушение. Что ж, в таком случае их ждёт судьба Робеспьера.

Охх. Футболка мокрая вся насквозь. Сейчас перетащу всю эту кучу в 1940-й и в душ. А потом спать лягу. Нет, сначала пообедаю, а потом и спать уж, устала я, как собака. Чего я, грузчик что ли, действительно? Одних ноутбуков десяток, четыре принтера, тридцать картриджей, тридцать внешних жёстких дисков, пять мониторов, пять клавиатур. Мышки ещё. Это я флешки не считаю, фиг с ними, они лёгкие. Хотя когда этих флешек сотня, они тоже довольно прилично весят.

Женька Киселёв мне такой список составил, паразит. Он с товарищем Сталиным наедине часа два беседовал, а потом такой вот список мне выкатил, гад. Что-то ему там товарищ Сталин поручил, вот он и старается. Я деньги все почти потратила, что были у меня, всего шесть тысяч осталось с мелочью. Нужно новые деньги брать где-то. А где? Золото-то мне дадут, тут без вопросов, но как я продам его в 2013-м? Наверное, товарища Меркулова вести к нам придётся и как-то учить жить в XXI веке, не сама же я золото продавать буду!

Меркулова всё равно так и так вести, Светка просила. Не, Светка не его просила к нам провести на экскурсию, она маму свою просила вызволить, ведь та в тюрьме где-то сидит. А я сама даже и не знаю, с чего её поиски начинать нужно, да и не ответит мне никто на вопросы. Вот Меркулов — другое дело. Мюллер Сашку нашёл, пусть вот теперь Меркулов Светкину маму отыщет. Конечно, взять штурмом настоящую тюрьму Меркулов в одиночку не сможет, это вам не домик пидарасов, но придумаем что-нибудь. В конце концов, гружёный золотом осёл, как известно, способен взять любую крепость. Тюрьма-то чем хуже?

Всё, это последняя сумка. Дотащила. Ну, теперь в Москву-1940 и отдыхать! Как же я затрахалась таскать тяжести сегодня!

Беру в руки для начала две коробки с ноутбуками и привычно открываю портал для прохода в прошлое. Привычно открываю. Открываю. Открываю. Ничего не случается. Передо мной всё точно такая же гладкая и самая обычная стена подвала, выложенная белым кафелем…

Эпилог

(написано Леной)

Фу, какой отвратительный! Мерзость. Расселся тут, пройти нормально по переходу нельзя. Выставил напоказ культи свои. Давайте, помогайте ему! Ага, счаззз, три раза помогу. Ступней ног у него, видите ли, нет, ему помочь нужно.

Тунеядец это просто, а не несчастный никакой. Ног нет. И что? Маресьеву это, отчего-то не помешало. Наверное потому, что тот действительно настоящим человеком был, а не трутнем.

Ох, ещё один. Да что же их скопилось-то столько тут?! Этот вообще, даже похлеще первого будет, у того хоть ног нет, жиденькое, но оправдание тунеядства. А этот… деньги собирает на корм щеночкам. Ой, сейчас заплачу, он на корм щеночкам заработать не в состоянии. Да этим щенятам (явно на ближайшей помойке подобранным) на двоих пары сосисок в день хватит. Сидит. Парень лет двадцати и с виду здоровый (только давно не мытый). Щеночков он покормить хочет. Неужели таким кто-то хоть что-то даёт?

Ничего не дам, и так денег мало дома, на тунеядцев не хватит. Позавчера в почтовом ящике очередную платёжку нашла, опять коррекция за горячую воду. Да что их корректируют-то постоянно, сразу правильно посчитать не могут? Причём, что интересно, корректируют всегда только в сторону увеличения суммы. Ни разу так не было, чтобы в другую сторону ошибка случилась, ни разу.

А с деньгами да, с деньгами стало грустно. Папе даже машину свою продать пришлось, чтобы тот штраф оплатить. А ещё он кредит взял в банке, хотя раньше вообще ни разу не брал, говорил, что недостаточно богат, чтобы ещё и кредиты брать. Кредит брать ему его личная жаба не разрешает. Но как припёрло — взял всё же, теперь мы помимо ЖКХ ещё и по кредиту каждый месяц платим. Куда деваться-то? Штраф оплачивать надо было, а не то…

А не то что? Ничего хорошего. Мне на мой мобильник (откуда номер узнала — непонятно) уже дважды какая-то женщина звонила и очень ласковым и доброжелательным голосом мягко интересовалась, нет ли у меня каких-нибудь проблем и не нужна ли мне помощь. Есть ли у меня новое пальто на зиму? Хорошо ли я питаюсь? Не обижают ли меня дома родители? И всё это ну очень ласковым, заботливым голоском.

Я про эти звонки родителям рассказала сразу, и те перепугались жутко, завалили меня инструкциями, как разговаривать с такими «доброжелателями» и что им говорить. Лучше всего — вообще ничего не говорить и ни в коем случае не открывать дверь, если они придут, когда я одна дома. Папа же сразу побежал в банк за кредитом — платить штраф. Собственно, ничего нового родители мне не сказали, я всё это и без них знала. И я не дура, чтобы хоть кому-то незнакомому открывать дверь в квартиру.

Но если всё же придут, если меня, как Женьку, как Светку… Нет, я им не Женька, просто так они меня не возьмут. Я тогда подарок Гесса вытащу из коробки с ёлочными игрушками, терять уже всё равно нечего будет. А этим подарком можно не только колоть орехи, он и ещё кое на что годен.

Что за штраф? Гм. Честно говоря, это я виновата. Меня заметили, когда я всё утро таскала домой из магазина оргтехнику. Вообще-то, это я сглупила, конечно, нельзя было так прямолинейно всё покупать в один день в одном и том же магазине. Разумеется, это выглядело подозрительно. Не знаю, кто там настучал, охранник магазина, консьержка или ещё кто, но…

Когда я, как дура, с двумя ноутбуками в руках билась об стену (в прямом смысле слова), пытаясь открыть проход в 1940 год, тут-то наши полиционеры и подоспели. Меня, что называется, с поличным взяли. Там весь пол подвала техникой завален был, причём техникой явно новой и недешёвой.

Конечно, ничего незаконного я не совершала, нет у нас в стране такого закона, чтобы человек (даже ребёнок) не мог себе купить десять ноутбуков, шесть принтеров и сотню флешек для личного пользования, если ему так хочется. Да, закона такого нет, но откуда? Откуда, чёрт возьми, деньги на всё это взял ребёнок? Откуда?

Я сказала, что деньги нашла на улице, ничего умнее не придумала. Закона, что нельзя поднимать валяющиеся на земле деньги у нас тоже нет. И что найденные деньги (если их хозяин неизвестен) нужно обязательно нести в полицию — и такого закона пока нет. Только полицейские в отговорку «нашла» отчего-то не поверили. Недоверчивые какие-то попались. И уж совсем тяжело мне было объяснить, с какой-такой загадочной целью припёрла я всё это барахло в подвал. Зачем??

Мой лепет о том, что хотела спрятать от родителей, чтобы потом сюрприз им устроить приступа доверия ко мне у полицейских не вызвал. В общем, меня со всем недавно купленным электронным хламом забрали в полицию.

Пока ехали туда, я жутко боялась, что вот сейчас приедем — и меня там изнасилуют. Традиционно, бутылкой от шампанского или ещё каким-нибудь способом. Нет, не изнасиловали, хоть в этом повезло, меня даже раздеться не заставили.

А в полиции, конечно, всплыла вся эта весенняя история с убийством Гессом Заниры. А дело-то ещё и не закрыто было. В общем, скоро нарисовался следователь, который то дело вёл, и всё по второму кругу покатилось. Висящий под воздушным шариком Вини-Пух в этом месте сказал бы: «Кажется, пчёлы что-то подозревают».

Подвал снова исследовали. Собаку туда приводили, меня приводили, но всё равно ничего не нашли. А я всё упрямо твердила, что хотела сделать сюрприз родителям и вообще как можно старательнее изображала из себя полную идиотку.

В конце концов, так ничего и не найдя, от меня отцепились, ведь я действительно ничего противозаконного не делала. Правда, всю купленную мной оргтехнику у меня конфисковали, обозвав её «вещественными доказательствами». От меня отцепились, зато к родителям привязались.

Откуда у меня было столько денег? Вот родители мои и попали под жестокую налоговую проверку. И у папы нашли что-то. Не знаю, что налоговики нашли у него, но нашли, где-то он заляпался. И попал папа под хороший такой, жирный штраф. Из-за меня попал, потому что я дура.

Потому и получилось так, что этой осенью мне абонемент в бассейн не купили. Я плавать люблю, а мне абонемент не купили, денег в доме на это нет. И тащусь я под слабым мокрым снегом в «Пятёрочку» за дешёвым молоком, вместо того, чтобы в бассейне плавать. А прошлой осенью я каждое воскресенье плавать ходила, так здорово!

Да, сегодня тоже воскресенье, 17 ноября, и бассейн мой накрылся минимум до весны, пока кредит не погасим.

17 ноября. Воскресенье.

Что эта дата напоминает мне, что?

Вспомнила!

Сегодня день рождения у Сашки Круглова, мальчишки из Ленинграда, он говорил мне. Чёрт возьми, как же давно я его не видела! И не увижу теперь никогда, портал-то я так и не смогла больше открыть ни разу, ни в мир Сашки, ни в какой-либо другой мир. Всё, аллес, потеряла я свои особые способности, навсегда потеряла.

А Сашка… Сашка остался там. Одно время я обдумывала мысль попробовать найти его в нашем мире, но… Столько лет прошло, да и выжил ли он в Блокаду? А если и выжил и даже жив до сих пор, то кого я найду? Абсолютно чужого мне дряхлого деда, который и не видел меня ни разу. Сколько ему должно быть сейчас лет, если он ещё жив? Ему должно быть… ему вот прямо сегодня, сейчас, должно было бы тогда исполниться восемьдесят семь лет…

Последняя интерлюдия

(То же самое время, но совсем-совсем иное место)

Как много телеграмм! Они уже не помещаются на столике в прихожей, а их всё несут и несут. Почтальон, несмотря на воскресенье, уже шесть раз приходила сегодня, и я не уверен, что не придёт ещё раз. А в электронную почту и заглядывать-то страшно, там всё завалено наверняка.

Это всё мне телеграммы, поздравительные. Впрочем, я уже давно перестал удивляться их количеству, ведь из ныне живущих людей я, пожалуй, самый известный. Не верите? У нас года три назад конкурс проводили, даже не всесоюзный, а всемирный, голосование такое. Его, этот конкурс, «Имя России» назвали, люди выбирали человека, внёсшего самый весомый вклад в историю нашей страны за всё время её существования. Вообще за всё время, начиная ещё со времён князя Руса.

Так вот, если считать только живых людей, участвовавшем в том конкурсе, так я его выиграл. Да и в общем зачёте в десятку вошёл, обогнав и Высоцкого, и Суворова с Кутузовым.

Только по моему мнению, это был совершенно глупый конкурс и для чего его проводили — абсолютно непонятно. Два первых места и так были известны заранее, безо всякого конкурса. Кое-кто высказывал осторожные сомнения в том, кто именно из великих займёт первое место, но мне это было сразу понятно. И действительно, как я и думал, уже к исходу первого дня голосования Владимир Ильич безнадёжно отстал от лидера, а в дальнейшем это отставание лишь увеличивалось. Была некоторая интрига в том, сможет ли Пётр I или Екатерина Великая спихнуть с третьего места Дзержинского (не смогли), но мне это было неинтересно.

Звонок в дверь. Неужели ещё телеграммы?

Женька-торопыга несётся, сломя голову, открывать. Ай! За ковёр на полу ногой зацепилась, чуть не упала. Вот, растяпа!

Из прихожей возбуждённые радостные голоса, шум. Кто же там? Жалко, что встать не могу, посмотреть сходить. Ну ничего, сейчас всё равно ко мне подойдут.

Ой, Светочка! Да как же ты? Какой огромный букет! Спасибо, Светочка, спасибо, что приехала. Как же ты смогла-то? Тебе ведь нельзя.

Светка говорит, что можно. Теперь ей уже всё можно. И вздыхает тяжело. Понятно. Мне — понятно. Попрощаться она приехала со мной.

А Светка ещё ничего для своих лет, даже ходит сама, пусть и с палочкой. Это я вот расклеился совсем, с кресла встать не могу. А Светка держится пока. Хотя какая она Светка? Она давным-давно уже Светлана Борисовна, залуженный врач-хирург Германии, кавалер Рыцарского креста. Вот, ко мне приехала, поздравить с 87-летием и попрощаться.

Не одна приехала, конечно. С ней и сын её старший с женой, и внучки-близняшки Эльза и Ирина, ещё какие-то люди, не знаю их. Куда же мы их всех рассадим-то? А Женька Светкиного правнука Адольфа уже уверенно утащила в свою комнату. Ладно, пусть поболтают, они ровесники и им вместе интереснее, чем со стариками. А что в разных городах живут и даже в разных странах, так это не так уж и важно в наши дни. Они чуть ли не каждый день видеоконференции друг с другом устраивают, Женька мне показывала. Она от частого общения с Адольфом уже и язык немецкий довольно прилично выучила. А Адольф, соответственно, русский. В общем, переводчик ребятам явно не понадобится.

Гости с бестолковой суетнёй пытаются рассесться вокруг огромного стола, не помещаются, стульев не хватает на всех. Бедлам-то какой!

А ведь это у меня последний День Рождения. Самый последний, больше не будет, я это чувствую. И сегодня я в последний раз надел свой мундир генерал-полковника, тяжёлый от целой кучи звёзд, крестов, орденов и медалей самых разных стран. Наверное, люди вокруг меня тоже понимают, что это последний раз, оттого и гостей сегодня так много. Светка вот даже из своего Мюнхена приехала прощаться. Когда я видел-то её в последний раз? А, вспомнил, она в 2000-м приезжала, на открытие в Москве новой станции метро «Площадь Круглова». Я тоже на этом открытии был (понятно, куда же без меня-то?). Ничего так станция получилась, красивая.

Да, а как раз в тот день, когда эту станцию открыли, в Мюнхенской больнице родился Адольф, тот самый белобрысый мальчишка, которого Женька сейчас к себе утащила. Мы домой вернулись, а у Светки мобильник звонит. Поздравляю, Urgroßmutter!

Ровно через три недели после этого в Москве и Женька родилась, вот и я в очередной раз прадедом стал. Наконец-то девочка родилась, а то у меня за всю жизнь ни дочери, ни внучки не было, всё время только мальчишки получались. И с правнуками такая же фигня. Лишь с четвёртой попытки повезло, Женька родилась.

А Адольф на прадеда похож, на Лотара, я того хорошо помню, хоть он и погиб давным-давно на Кубе под американскими бомбами, во время Карибского кризиса. Вовка, брат мой, тоже там же и тогда же погиб, на Кубе. Он ведь, как и я, военным лётчиком был. Ему не повезло, даже жениться не успел, племянников мне он не оставил.

Тост за моё здоровье. Честно говоря, звучит это несколько издевательски. Какое уж тут здоровье, в моём-то возрасте! Мне минеральной воды налили, ничего крепче уже давно нельзя пить.

Телевизор включили зачем-то. Опп! Про меня передача-то, про меня! А это ещё что? На Луне, оказывается, есть кратер Круглова! Почему не знаю? Мне почему не сказали? Или говорили, да я забыл? Наверное, забыл. Моим именем уже столько всего поназывали на всей планете, что кратером больше, кратером меньше, я и не замечу.

Женька с Адольфом пришли, ко мне проталкиваются вдоль стульев с гостями, Адольф несёт что-то в руках. Это что такое у вас, ребята? О! Спасибо, ребятки, вот за это спасибо! Это подарок мне, макет первого в мире межпланетного пилотируемого корабля «Иосиф Сталин», на котором прямо вот сейчас, в эти минуты, смешанный советско-германский экипаж летит к Марсу. Кстати, они мне, с борта корабля, тоже видеопоздравление прислали, я уже смотрел его с утра. Они всем экипажем, все шестеро, поздравляют меня с Днём Рождения.

Ну, хитрюги! Вот, оказывается, чем Женька по вечерам в своей комнате занималась! Запрётся у себя и не выходит, к столу не дозовёшься. Она, оказывается, макет корабля там строила. И Адольф у себя в Мюнхене строил, а сегодня они только соединили вместе готовые модули, за этим Женька и утащила сразу к себе Адольфа.

Нет, а как же похож мальчишка на Лотара! Вблизи это ещё больше в глаза бросается. Сидящая рядом со мной Светка, кажется, тоже про это подумала, так как посмотрела на него совершенно влюблённым взглядом. Примерно так она и на своего жениха Лотара смотрела. Я очень хорошо это помню, ведь я к ним в Берлин на свадьбу ездил, и не просто ездил, а даже был у Лотара свидетелем.

Все отчего-то на телевизор уставились. Что там интересного? Поправляю очки на носу и тоже поворачиваюсь к нему.

А, знакомые кадры старой кинохроники, я уже много раз видел это.

Аэропорт Внуково, центральное здание, медленно и торжественно подъезжает самолёт. Вот правительственные трибуны показывают, старенький товарищ Сталин стоит в центре. А ещё в кадр случайно попал, наверное, самый таинственный в СССР человек. Человек, сам факт существования которого был тайной Особой Государственной важности. Вон он, с портфелем, скромно стоит сбоку, рядом с машиной телевизионщиков. Я его узнал.

Евгений Николаевич Киселёв.

Человек-призрак. Человек-тайна. Человек, вокруг которого постепенно образовался целый математический институт, обеспечивавший того заданиями. Но это во многом благодаря именно этому человеку, благодаря его расчётам, мы и опередили всё-таки немцев в той гонке. Мы успели первыми. Из-за Киселёва. Из-за Женьки, которому когда-то я такой знатный фингал поставил под глазом. Жаль, что он столь рано умер.

На экране телевизора же видно, как подают трап, как открывается дверь самолёта, и оттуда выхожу я. Какой я там молодой! В парадной форме и уже с новыми майорскими погонами, успели переодеть.

Выхожу, и по ярко-алой ковровой дорожке иду к трибунам. Подхожу прямо к товарищу Сталину, останавливаюсь напротив него, руку под козырёк, и:

Товарищ Первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Совета Министров СССР! Рад доложить вам, что задание Центрального Комитета Коммунистической партии и Советского правительства выполнено…

Продолжение эпилога

(написано Леной)

— …Нет!!

— Лена, ну все ведь живут как-то. Со временем всё наладится, отдадим мы этот несчастный кредит.

— Мама! Да разве в кредите дело? При чём тут кредит? Я не хочу, я просто не хочу тут жить! Не могу! Мне тут душно, она давит! Я хочу жить в нормальной стране, где у меня, когда я вырасту, будет хорошая, интересная работа. И мой муж будет ходить на работу, потому что это будет нужная людям и интересная работа, а не как у вас с папой тупое зарабатывание денег на выплату кредита. И мои дети смогут без присмотра выйти на улицу в пять лет и играть там во дворе пол дня, а я не буду о них беспокоиться. То есть, буду, конечно, но беспокоиться я буду, как бы они не упали с горки, и как бы их не стукнуло качелями, не больше. А не как у нас, когда мальчишек до десяти лет провожают в школу и встречают оттуда, а девчонок некоторых, так и до двенадцати лет. Потому что страшно одних отпускать. Страшно. А ещё мне эти толпы «понаехавших» не нравятся. Прямо, Москвабад, какой-то получается.

— Лен, это в тебе юношеский максимализм говорит. Подрастёшь — поймёшь.

— А я не хочу «подрастать» в такой стране. Почему, почему у меня украли моё будущее? Почему всё разворовали или сломали? Почему закрыли Космос? Ведь я, если по годам, лет в двадцать могла бы переселиться в марсианскую колонию. Или даже на Венеру, помогать её терраформировать. А сейчас? Кем я стану в такой помойке? Кассиром в супермаркете? Или официанткой? И выйду замуж за «мерчендайзера»? Очень привлекательные перспективы, просто невероятно.

— Лена, — возникает из своего угла папа, оторвавшись от чтения КПК. — Но ведь так уж получилось, что ты живёшь именно тут, а не где-то ещё. Тут и сейчас.

— А как так получилось? Пап, а вот где ты, лично ты, был в августе 91-го?

— В Москве.

— И что?

— И ничего. Я тогда был студентом, что я мог? Нет, я сделал, что мог. Я приехал в центр, походил там. Красная площадь была перекрыта, но возле Манежной БТР стоял с солдатиками-срочниками. Что, кто-то собирал ополчение? Нифига! Если бы хоть кто-то, хоть какой-нибудь генерал набрался смелости попросить поддержку народа против мрази — он бы получил её! Я знаю, я там не один был. Да, было много предателей и ещё больше обманутых и растерянных, но нормальных людей было ГОРАЗДО больше, я помню, я там был! Народ бы встал, но…

— Но. И поэтому теперь я, твоя дочь, живу на болоте. Как Шрек.

— Лена, а что ты имела в виду, когда говорила, что не можешь тут дальше жить? — с некоторым беспокойством в голосе спрашивает мама.

— Не беспокойся, мам, в петлю я лезть не собираюсь, не дождутся!

— А что тогда?

— А то. Пап, ты правильно сказал, я живу тут. И это — моя страна, какой бы она ни была, как бы её ни запакостили. А потому… я попробую что-то сделать. Хоть чуть-чуть, но если каждый сделает чуть-чуть, то… «А если в партию сгрудились малые — сдайся, враг, замри и ляг!». Вот, примерно так.

— И что ты будешь делать?

— Для начала, перестану прятаться.

— В каком смысле?

— Я весной книжку читала, забыла какого автора, она называлась «Рыцарь Ордена», это про мальчишку, про приключения, так там…

— Садов, — внезапно прерывает меня папа. — Книжку написал Сергей Садов, я тоже читал её.

— И как тебе, пап?

— Здорово написано, интересно.

— Мне тоже так показалось. Но я не об этом. Там слова такие замечательные есть, в книжке, мне очень понравилось.

— Какие слова, дочка?

— «Орден жив, пока жив хотя бы один из его рыцарей».

— Ты к чему это?

— Погодите.

Я на пару минут сходила в свою комнату и достала его из шкафа. Повязала и вернулась к родителям.

— Это что такое, Лен?

— Галстук. И я так пойду завтра в школу. И мне наплевать, кто и что скажет. Пойду — и всё! И пусть только попробуют сорвать. За галстук — убью!

— Лена!

— Убью!!

— Лена… но почему?

— Потому что я — Пионер Советского Союза!..

Последняя авторская вставка

Что ж, вот вы и дочитали до места, в котором становится понятен смысл названия книги. Теперь вы поняли, о чём написана эта книга. Поняли и расслабились.

Да ни чёрта вы не поняли!!

Эта книга — не об этом! Да, не об этом. Я показал пока только второй слой смысла, но у книги есть и третий.

Кроме того, в сказках (а ведь это сказка) обязательно должен быть счастливый конец, то закон жанра. Что ж, сейчас будет счастливый конец. Кое-кто может посчитать именно такой конец не совсем счастливым, но лично я считаю его как раз счастливым. В сложившейся у нас в стране ситуации такой финал, кажется, будет наиболее предпочтительным.

Только это не я написал. Второй эпилог написан О. Н. Верещагиным. Этот эпилог написан по моей просьбе и по моему сценарию. Задумка моя, а вот исполнение — его. А я на этом прощаюсь с вами, дорогие читатели. Прощаюсь и передаю слово товарищу Верещагину, дальше уже пишет он.

Итак…

После эпилога

(Ты взойди, взойди, солнце красное)

На облака облокотись

И вниз на землю погляди.

Взгляни на горы сверху вниз,

На реки в челюстях плотин.

Взгляни на сёла, города

Не свысока, а с высоты,

Чтоб просто больше увидать,

Чтоб сразу взглядом охватить.

Гляди: над лучшим из миров

Редеет облачный покров…

Да, люди выше облаков,

И люди больше городов.

Леонид Киселёв.

Уже четыре месяца над Новгородом Великим не было солнца. С начала января.

В такую погоду всем не по себе. Даже тем, кто родился уже при солнце и хорошо знает: оно всегда возвращается в небо. А что говорить о тех, кто помнил не такие уж давние бессолнечные годы? Этих людей много, они несомненно мужественны (да более, чем кто-либо другой, если уж на то пошло!)… и всё-таки каждый раз, когда снова надолго затягивают небо тучи — пусть и самые обычные! — людей охватывает страх.

Страх, что солнце не вернётся…

…Оно всегда возвращается. И всё-таки нет на всей Земле ни единого человека, который не думал бы в такие дни — ужасно долгие дни! — ну а если?! А вдруг?!.

…Женщина, проснувшаяся в небольшой, строго и в то же время изыскано обставленной спальне небольшого особняка, выходившей окнами на серый, совсем не майский Волхов, подумала, что сегодняшний День Труда, сегодняшний Первомай, будет последним в её жизни.

Мысль эта — первая мысль в последний раз проснувшейся женщины — была такой же спокойной, как и она сама. Есть такой рубеж в возрасте, за которым люди перестают меняться. И перестают беспокоиться. Раньше люди редко до него доживали в своём сознании — хихикающий дядя Альцгеймер подстерегал их во всё более и более ранние годы. Такова была плата — а точнее, клеймо от Природы — за бесстыдную юность, бессмысленную зрелость и одинокую, аномальную старость.

Женщина, которую звали Елена Игоревна Половцева, была очень стара. И — вышло уж так — что под старость одинока. Хотя аномального в этом не было ничего. Просто тем, кому она так или иначе дала жизнь, было бы в любом случае тесно у её постели — даже если бы тут собрались лишь те, кому она дала жизнь только по крови. Да и к чему сидеть рядом с медленно угасающей старухой тем, у кого в мире полно дел? Полных смысла, кстати.

Пусть лучше соберутся в тот день, когда взметнётся над площадкой пламя…

…Колокола на Святой Софии пробили… шесть? Или пять? Она упустила удары — слух сдавал потихоньку все последние годы. Зрение, впрочем, оставалось странно острым, и она смогла разглядеть над белой спиной спящей у столика медсестры циферблат в полутьме: нет, всё-таки шесть. А темно. Печально будет, если на такой Первомай в этом году — тучи…

Впрочем, тут она ничего не может сделать.

Она снова прикрыла глаза. Если бы кто-то сказал ей ещё не так уж давно, что можно с таким спокойствием ждать смерти, понимая, что наверняка умрёшь — она бы ни за что не поверила. Со Смертью она сражалась всю жизнь. В разных обличьях, но всё больше — пакостной Смертью. Злой, безвременной, глобальной, желавшей быть единовластной хозяйкой всего и вся…

И что же получается — боролась-боролась, и всё равно проиграла? Смерть-то, выходит, всё равно взяла своё… Обидно. Но с другой стороны — можно будет точно проверить, есть ли что-то там… А как это будет — она знала точно: просто скоро не окажется сил, чтобы сделать вдох. И всё.

Вспомнилось вдруг — Вадим. Что-то, связанное с младшим сыном… нет, не с ним — с внучкой, Валеркой. Валерка ей всегда казалась больше остальных внуков похожей на неё саму. Не на нынешнюю, конечно, нет… И когда её пырнул вилами в Крыму перепуганный глупец, а врачи вынесли потом свой безжалостный вердикт — она, Елена Игоревна, была близка к тому, чтобы заплакать. Чего не делала с незапамятных времён.

Она надеялась, что Валерка родит сына. Именно Валерка. И, когда та, вопреки предупреждениям врачей, решила беременеть — Елена Игоревна была первой, кто поддержал внучку в этом решении…

…Ужасно, сказали бы раньше, в далёкой-далекой, совсем иной жизни — ужасно сразу потерять мужа и сына.

Ужасно, конечно. Но когда её Денис и их двадцатилетний Вадим — так и не увидевший своей единственной дочери — на локомотиве протаранили стену превращённого в крепость вокзала — до последнего ведя огонь из спаренных пулемётов, косивших пытавшихся остановить жуткий таран бандосов, как дурную траву — это не было ужасно. Это было прекрасно.

Ужасно было бы — не сделай они этого. Другого выхода тогда и там не было, и она бы не поняла, поступи её муж и её мальчик — иначе.

Люди сильно изменились с тех времён, когда они массово хотели родить без боли, прожить без волнений и умереть без следа. К лучшему изменились. К лучшему — она не просто в это верила — она это знала точно.

Но всё-таки ей хотелось бы, чтобы Денис был с ней сейчас… вот глупость. Он был старше. На три года всего, но старше. И умер бы раньше, конечно. Он всегда всё брал на себя, как положено мужчине и воину. Это она зажилась. Зачем-то зажилась…

…С закрытыми глазами она спокойно и бережно листала страницы воспоминаний. Полные редкого, но искреннего, чистого веселья, огня, боли, страха, надежд, разочарований, за которыми снова возвращалась надежда — полные снега, холода, крови, побед, грандиозных свершений, равных которым не было никогда в мыслимой истории Человечества. И не верила временами, что была не просто участницей — зачинателем многих тех дел. Нет, правда — вот это неощутимое и в то же время тяжёлое истощённое старостью тело могло когда-то делать такое?!

Или… или что-то иное делало это? В конце концов, тело и раньше столько раз боялось, стонало, выло и трусило. Иногда прямо мешало и пыталось диктовать свою тупую «волю».

Тщетно. Тело было лишь инструментом для неё — послушным без оговорок в конце концов. Те, кто жил иначе — не выжили. Или не смогли остаться людьми и в конечном счёте — тоже не выжили. Как те… возле снежной хижины-ямы, где она, сжимая в руке немецкий пистолет, рожала своего первенца. И слушала, как они похрипывают и скрипят снаружи — почти не по-людски — решая, кому идти первым. И никто не хотел входить, потому что они знали про пистолет. И знали, что она умеет стрелять, хоть и не догадывались о том, что учил её в тире НКВД старенький инструктор, ветеран даже не Империалистической, а ещё русско-японской войны. Как говорится — «так получилось».

А они хотели жить. Жрать и жить. Больше чего бы то ни было другого — каждый сам хотел жрать и жить. Сам.

Она молчала. И спокойно ждала, повторяя про пять патрон — четыре в магазине, один в стволе. А первый крик её первенца — Сашки — заглушили выстрелы снаружи и вопли умирающих.

Денис успел вернуться. «Не стреляй, Ленка! — раздался за пологом испуганный родной голос. — Ленка, ты жива?! Ленка, кто там у тебя?!»

Она тогда засмеялась его глупости — кто мог «у неё быть», кроме родившегося ребёнка?

А через месяц они нашли людей. Настоящих людей, в существование которых уже не верили. Денис шёл первым, тяжело шлёпая снегоступами, она — следом, согревая под курткой спящего сытого и довольного малыша. Шла и гадала, на сколько их ещё хватит…

…В тот день ей исполнилось восемнадцать. Да, точно — восемнадцать…

…на долгие-долгие годы их хватило. Её — так и вовсе на бессчётные, можно сказать. Когда оборвался единственный в те времена несущий трос струнника Новгород-Варшау — одного из первых — и стальные волокна, разьявшиеся с дикой силой, разлетаясь, превратили в ничто экспериментальную лабораторию на склоне холма, а их вагончик плавно сорвался вниз и, врезавшись в опору, повис между могучих ферм — она лежала на ставшем полом окне, смотрела, как оно медленно трескается, смотрела на серые сугробы внизу и медленно мчащийся к месту аварии санный поезд и думала, что можно упасть удачно, пусть и большая высота. Надо упасть удачно, потому что это будет глупо — так погибнуть, и потому что не все ещё дела переделаны.

Они выбрались. Выбрались через верх ещё до подхода спасателей, потому что не привыкли ждать, когда их спасут. Все, кроме Саши — он сидел впереди, и его ударило о сплющившийся нос. Как же была его фамилия? Надо же — не вспоминается… а вот что он говорил перед тем рейсом про новые амортизаторы на случай аварии — помнится хорошо. Дословно. Потом она это записала, немного обработала и опубликовала короткой заметкой под фамилией погибшего…

…Межиров. Александр Межиров. Александр по имени — как её первенец. А по фамилии так же — Межиров — звали офицера, с которым она вместе допрашивала Джиоева. Она тогда ещё спросила перед отъездом струнника, не было ли у Александра брата-офицера…

…Вспомнилось лицо Джиоева — худое, в свалявшейся бороде, с кривым ртом. Он был уже старым, этот бандос, бандос со стажем, чудом выживший, чудом ставший в Безвременье имамом такого же бандитского «государства» из трёх аулов, наполовину населённых полумутантами. На фоне многих других бандитских главарей он казался мелочью, но именно от него она услышала тогда запомнившиеся слова: «Бесполезно всё это стало. Брать заложников — опасно, потому что волка не берут в заложники, а кроме волков никого нигде не осталось. Да и не торгуются волки за волка. Бесполезно всё.»

Он так и висел на фоне нудно чадящего разрушенного аула — с кривой усмешкой на задумчиво склонённом в сторону от узла петли сине-чёрном лице, и в снег капало со сведённых вместе носков тёплых сапог дерьмо. А мальчишки из кадетского отряда смотрели скучными серыми глазами, украдкой зевали и ждали, когда им прикажут разойтись и можно будет свернуться в снежных норах в обнимку с ухоженными автоматами и уснуть на два-три часа перед возвращением…

Кажется, тогда уже светило солнце. Время от времени, но светило. Да, потому что она хорошо помнит, как во время возвращения солнечный луч упал через лобовое стекло на прикреплённую к приборной доске фотку тропического острова, на которой синим маркёром было написано наискось:

ХРЮШАВЕЛЬ

Как приговор какой-то. Да, может, это и был приговор…

…Звонок телефона был резким и требовательным. Телефон от неё хотели убрать — «чтобы не беспокоить» — но она запретила. Настрого. Голос и властность у неё остались — остались, несмотря ни на что. И сейчас взяла трубку безошибочным точным движением — раньше, чем мгновенно-профессионально проснувшаяся медсестра успела хотя бы протянуть руку. Свободной ладонью показала девушке: не суетись. И спокойно сказала в зеленоватую пластиковую чашу:

— Жива пока… Борис?.. — она так ушла в прошлое, что теперь понадобилось вдруг усилие, чтобы понять и вспомнить: это муж Валерки, Борис Третьяков, молодой поручик ОБХСС. — Погоди, не части… что… а?! — она дёрнула головой, роняя её на подушку, судорожно прижимая к щеке трубку, но почти злым нетерпеливым жестом отстранила метнувшуюся поддержать голову медсестру. Выпрямилась сама. — Кто?!. Да. Поздравляю… Жду — а впрочем, это глупость, конечно. Спасибо вам с Валеркой.

Она аккуратно положила на аппарат трубку.

— У меня родился правнук, — с неожиданным спокойным весельем сообщила она растерянной медсестре. И та не нашла ничего лучше, как сказать вечное и нелепое в такой ситуации… или вовсе не нелепое?

— Поздравляю.

— Спасибо, — серьёзно ответила Елена Игоревна. Нахмурилась и кивнула — сама себе, своим мыслям:

— Да. Надо не забыть.

И — откинула одеяло…

…С ужасом, который раньше называли «священным», медсестра, с силой прижав руки к щекам, огромными глазами наблюдала за своей уже несколько недель почти недвижной подопечной. Медсестра читала об этой женщине в книгах ещё в детстве, видела документальные ленты — и не могли себе даже представить, что когда-нибудь ей предложат быть сиделкой у постели живой легенды. Потому что легенды не болеют и уж тем более — не умирают.

И вот, когда она уже убедилась с грустью и жалостью, что — болеют и умирают — ей было разрешено увидеть, что легенда остаётся легендой.

Елена Игоревна не могла ходить без посторонней помощи. Медсестра знала это отлично. Но сейчас умирающая двигалась легко и свободно. Она встала — может быть, только чуть замедленно — запахнула лёгкий халат. И пошла — тоже лишь слегка неуверенно, просто как долго лежавший человек — к стенному шкафу чёрного лака.

— Не шуми, пожалуйста, — сказала она на ходу. — Виктор Степанович тоже устал. Позовёшь его позже — уже пришло моё время. Но не сию секунду. Помоги-ка мне открыть… — мимоходом она глянула в окно и удивилась. И обрадовалась. Тучи растягивало в стороны! Стремительно и неотвратимо — словно две могучие руки непреклонно тащили налево и направо серый с угрожающей, хотя и слабой, рыжиной тяжкий занавес. Проглядывала ширящаяся полоса неба — ещё бессолнечного, но чистого.

Медсестра открыла мерцавшие глубоким лаком дверцы. Отшагнула, не сводя глаз с Елены Игоревны, которая, кивком поблагодарив, безошибочно достала со средней полки — от стенки, запустив руку между нею и аккуратной стопкой белья — серовато-жёлтую коробочку из шероховатого, даже не полированного, дерева. Небольшую — немногим больше ладони, на которой она эту коробочку подержала, чему-то грустно и задумчиво улыбаясь.

Потом — с усилием открыла плоскую крышку.

— Скрип, — хрипловато, но неожиданно звонко и мелодично сказала коробочка. Словно бы здоровалась с хозяйкой после долгой разлуки.

Елена Игоревна прошла к столу, поставила на него коробочку и вынула оттуда старый, но хорошо вычищенный и смазанный пистолет со свастикой на рукоятке. Пистолет, подаренный ей самим Гессом, когда тот прилетал в Москву в ноябре сорокового. Пистолет, из которого была убита сумасшедшая женщина, избивавшая на равнодушной улице маленькую девочку Свету. Интересно, как там, в том мире, сложилась её жизнь? Получил ли продолжение её телефонный роман с берлинцем Лотаром — или дальше международных звонков дело так и не пошло? Этого уже не узнать. Но, может быть, у них не было того, что было — здесь. Чего не получилось здесь избежать. Она хотела всё исправить — она не успела, всё рухнуло почти сразу после её возвращения, и что могла сделать одна девчонка?

Хочется надеяться, что там-то — получилось. А она могла лишь никому не рассказывать о той истории. Даже знакомым учёным умникам из РИАН. К чему? Дел хватало и в этом мире…

…Вслед за пистолетом Елена Игоревна извлекла из коробочки и положила на стол коробку патронов, запасную обойму, а затем… затем аккуратно сложенный в несколько раз полиэтиленовый пакет с почти уже стёршейся надписью «Макдоналдс». Пожилая женщина бережно и осторожно стала разворачивать хрупкий от старости полиэтилен.

Изнутри пакета пахнуло табаком. Это было невозможно, но это было правдой — запах сохранился, запах «Герцеговины Флор», который она ощущала в тот день, когда, окаменев, замерев, не смея верить происходящему, она стояла перед невысоким человеком — тихонько посапывая от какого-то детского старания, он не очень умело завязывал галстук на её шее, и она видела, что твёрдые недрожкие пальцы у человека — чуть пожелтевшие от никотина. А потом сказал еле слышно — наверное, самому себе — «Вот…» — и посмотрел в её глаза — своими, желтоватыми и внимательными…

…Это было даже не в прошлой жизни. В какой-то позапрошлой и параллельной вообще. В которую самой не верилось.

А ведь если бы не эта коробочка и то, что в ней лежит — она бы умерла в промёрзлой насквозь гулкой квартире. Умерла бы так же покорно и бессмысленно, как и почти весь их дом. Смешно. Она тогда представила себе, что когда-нибудь кто-нибудь, какой-нибудь археолог из будущего (или параллельного мира) найдёт её останки в комнате, как останки мыши в мышеловке, будет осматривать всё и потом обронит удивлённо и укоризненно: «Эх, а ещё пионерка была…» Это было нелогично и невозможно — потому что будущего не стало, и не было в нём никаких археологов, а только пустая планета — но именно это она представила себе.

А ещё представила, что в такой ситуации сделал бы Сашка. Тот мальчик из советского города Ленинград — города, у которого не будет Блокады, в котором не будет промёрзшей уже сашкиной квартиры! — и в которого она, честно говоря, успела влюбиться за месяцы их недолгого знакомства. Он бы сдался? Он бы сидел в пустой квартире, ожидая непонятно чего?

Мама не вернётся, это ей было ясно, она и так долго-долго ждала. Папа работал в центре, а центр Москвы уничтожен полностью, разве что в метро кто-то мог уцелеть. Так что, сидеть тут, на окраине древней уничтоженной столицы и ждать смерти от голода? Что бы сказал Сашка?

Сашка.

А Сашка ничего бы не сказал, он бы наверняка спел своё любимое:

Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай запоёт.

Кто весел — тот смеётся,

Кто хочет — тот добьётся,

Кто ищет — тот всегда найдёт!

И она — взбунтовалась. И — решила идти. Идти, потому что она — Пионер Советского Союза! Хотя идти, в сущности, было некуда, и уходить было страшно, как будто квартира могла от чего-то спасти. Но идти — значило жить…

…Дениса Половцева она встретила в тот же день вечером. И не просто встретила — спасла. Те… козлы почему-то решили, что она не сможет выстрелить. Ха. Конечно, ведь они не знали, КТО учил её стрелять…

…Елена Игоревна переложила то, что лежало внутри пакета, в руку, убрала пистолет на место, осторожно и ласково закрыла коробочку и поставила её обратно. Медсестра не видела, что именно взяла женщина из коробочки, которую аккуратно поставила обратно на полку. То, что там лежало, она спрятала в кулаке и спокойно попросила:

— Помоги-ка лечь. Кажется — всё, внучка…

…Виктор Степанович Баклашов не спал. Вернее, он проснулся именно в эту секунду — от того чутья, которое уже давно выработалось у него по службе. «Умирает» — коротко подумал он и вскочил раньше, чем из соседней комнаты вбежала Лена.

— Скорей, Виктор Степанович! — по щекам медсестры текли беспомощные слёзы. — Скорей, она умирает! — и тут же, развернувшись так, что халат на ней взвихрился колоколом, бросилась обратно в спальню.

Крупно, быстро шагая следом за летящим белым халатиком, на ходу ударив кулаком по тревожной кнопке на углу стола, за которым он дремал, полковник Баклашов ощущал возмущение и гнев. На себя. На несправедливость жизни и смерти. И в то же время понимал, что это — нелепо и неоправданно. Но привычно-спокойное лицо он всё-таки «надел» и даже хотел сказать что-нибудь ободряющее — но пациентка опередила его. Комната была залита серым предрассветным полумраком, но полковник отметил машинально, какое чистое за окнами небо — впервые за несколько месяцев чистое, ветреное, настоящее небо Первомая, на которое готовится взойти солнце… И в этой комнате зазвучал голос лежащей в постели женщины — он был твёрд и даже весел:

— Оставьте. Это — всё… но это вовсе не конец. Я так думаю, что это даже начало. Нет. Не так. Я — знаю это.

— Елена Игоревна, — начал врач, но женщина остановила его, закрывая глаза — остановила одним властным жестом сухой, однако — не дрожащей руки. И врач послушно замолк, стиснув зубы и клянясь про себя, что он… он… Он сам не знал, в чём клянётся, но его мучила мысль, что такой человек уходит на его глазах, а он — он ничего не может сделать!

— Это просто срок, — не открывая глаз, сказала Елена Игоревна. — Милочка, перестаньте хлюпать, — это было обращено уже к медсестре. — Вы очень хорошо за мной ухаживали, не надо портить впечатление перед смертью и привязывать к моим ногам бадью со слезами… Поверьте, жалеть стоит не о том, что я ухожу, а о том, что многое не сделано… вы уж доделайте, пожалуйста…

— Сюда уже едут, — сказал Баклашов. — Если бы разрешили мне сделать вам…

— Пф, — спокойно ответила Елена Игоревна и распахнула чистые яркие глаза — глаза бесстрашной девчонки. — Знаю я, кто сюда едет. Мы столько раз ругались друг с другом, что я не хочу выслушивать ещё одну порцию трёпа — теперь уже сочувственного. Передайте им, что… — она нахмурилась. — Нет. Им ничего не надо передавать. Что я им скажу такого, чего они не знают, мы же всё видели и всё прошли вместе, да я ещё и учила этих щенков… А вот это — это правнуку. Когда я умру, — она пошевелила лежащим поверх одеяла правым кулаком, в котором что-то было зажато. — У меня родился правнук, и я прощаю Валерке, что она не толклась у моего скелета всё это время. Это — правнуку… Денису. Это — и коробку из шкафа, там, на дне, фотографии… тоже ему. А пистолет — на совершеннолетие… И… пусть обязательно назовут мальчишку Денисом. Передайте — я так хочу.

Эти слова она произнесла уже очень тихо, хотя и властно. И смотрела — хотя и по-прежнему чистыми глазами — куда-то мимо и сквозь врача и медсестру. Комната была полна людей, самых разных людей, и сейчас Елена Игоревна Половцева, Кавалер Золотого Ратиборца, Думец Великого Думского Круга и Старшая Круга Мораны, разговаривала именно с ними, потому что ей было чисто по-человечески приятно, что они — пришли её встречать. Она узнавала лица, здоровалась, улыбалась — и оторопело онемела, чувствуя, как её переполняют восторг и смущение, когда увидела протолкавшегося вперёд хорошо знакомого мальчишку. Который без предисловий почти возмущённо завопил:

— Ленка, ты чего лежишь, как больная?! Вставай скорей, пошли! У нас столько дел!

И — протянул ей руку…

… — А всё-таки, значит, смерти — нет, — услышал Баклашов последние слова, которые почти заглушил визг шин одного за другим останавливавшихся у подъезда автомобилей. Елена Игоревна чуть построжала, вздохнула и закрыла глаза.

Совсем.

Правый кулак её медленно разжался, и, словно прорастающий сквозь пальцы огненный цветок, на одеяле поверх груди умершей распустился-запылал алый пионерский галстук.

Ударившее в окна с поразительно чистого во всю ширь неба рассветное солнце превратило его алый цвет в ослепительное живое пламя.

По коридору с шумом бежали люди.

* * *

Орлята учатся летать.

Им салютует шум прибоя,

В глазах их — небо голубое…

Ничем орлят не испугать!

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать, —

То прямо к солнцу в пламень алый,

То камнем падая на скалы

И начиная жизнь опять, —

Орлята учатся летать.

Не просто спорить с высотой,

Ещё труднее быть непримиримым.

Но жизнь не зря зовут борьбой,

И рано нам трубить отбой! Бой! Бой!

Орлята учатся летать,

А где-то в гнёздах шепчут птицы,

Что так недолго и разбиться,

Что вряд ли стоит рисковать…

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать.

Вдали почти неразличимы

Года, как горные вершины,

А их не так-то просто взять, —

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать…

Гудят встревоженные горны,

Что завтра злее будут штормы.

Ну, что же… Нам не привыкать!

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать,

Они сумеют встретить горе,

Поднять на сильных крыльях зори.

Не умирать, а побеждать!

Орлята учатся летать!

Орлята учатся летать!

— Слова Н. Добронравова

Конец. Это конец этой книги, но не конец истории. Но что же было дальше? Как сложилась судьба новорожденного правнука самого последнего Пионера Советского Союза? А вот про это читайте в книге О. Н. Верещагина «Горны империи»…

Content

Сергей Арсеньев
ПИОНЕР СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Интерлюдия I

Глава 3

Интерлюдия II

Глава 4

Глава 5

Интерлюдия III

Глава 6

Глава 7

Интерлюдия IV

Глава 8

Интерлюдия A

Глава 9

Интерлюдия B

Глава 10

Интерлюдия C

Глава 11

Глава 12

Интерлюдия D

Глава 13

Глава 14

Интерлюдия E

Глава 15

Интерлюдия F

Глава 16

Интерлюдия V

Глава 17

Глава 18

Интерлюдия G

Глава 19

Интерлюдия VI

Глава 20

Интерлюдия VII

Глава 21

Интерлюдия H

Интерлюдия I (буква)

Глава 22

Глава 23

Интерлюдия J-1

Интерлюдия J-2

Интерлюдия J-3

Интерлюдия J-4

Глава 24

Глава 25

Интерлюдия K

Глава 26

Интерлюдия VIII

Глава 27

Интерлюдия IX-1

Интерлюдия IX-2

Небольшая вставка от автора

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Последняя интерлюдия

Продолжение эпилога

Последняя авторская вставка

После эпилога