Елена Иса́елева

ТалисМальчик

Будто книжку написала

о хворой любви.

Написала и выздоровела —

От всех хворей сразу…

Алевтина

Тем, кто гоняется за

фантомами из прошлого

Азовское море

Бердянск, 2009

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ ПОСЛЕ

Что-то шуршало около самого лица. Раз, другой, третий.

Аля открыла глаза. Ресницы по подушке.

Кого-нибудь будили собственные ресницы?

Нежное солнышко проглядывало сквозь двойную вязь – виноградную и гардинную. Усики винограда слегка покачивались и совпадали на миг с усиками гардинного узора. Алевтина улыбнулась своей фирменной улыбкой: одними глазами. Что-то произошло. Не далее как вчера или позавчера. Нечто большое и серьёзное. Она снова улыбнулась завешенному виноградом солнцу. Край винограда и солнца. И моря, конечно. Да, точно. И моря. Хорошо здесь.

Она знала, что недавно в её жизни случилось что-то очень плохое, но не могла вспомнить, что. Напрягла память – не получается, попыталась отыскать ассоциации, чтобы помочь сознанию − безуспешно.

Ускользание. Ласковое, спасительное ускользание. Ложь сознания самому себе. Святая ложь. Во спасение. Что-то всё-таки произошло. Но память затаила и не выдаёт. Молчит и выжидает. Таится. Наблюдает. Будто сильные стороны натуры оберегают более слабые, чтобы чего не вышло.

Нет, нужно вставать – подмигивает виноградное солнышко. Сегодня ещё уйма приятных дел. Аля это ощущала. Без чёткого осознания или перечня, просто чувствовала, и всё.

Встала, потянулась и отразилась вся в большом зеркале. Яркая. Какая-то она чересчур яркая. Голубой шёлк ночной сорочки чуть приглушён изысканным, более бледным кружевом. Тонкие, очень тонкие, но такие выносливые бретельки. Как женские нервы: тонкие, но прочные, нежные, а не рвутся.

Зачем мне здесь эта новая ночнушка? Я ведь её зачем-то купила. Не помню.

На шёлке золотом отливали солнечные зайчики.

Солнышко.

Солнышко!

Вспомнила!!!

Она враз вспомнила всё, что ускользало.

Тонкие и прочные, невесомые, но не порвёшь… женские нервы.

Улыбка тут же истончилась в поджатые губы. Алевтина ещё раз, с силой, разминаясь, потянулась и стала неторопливо одеваться, избавляясь от раздражающе яркого отражения в зеркале.

Теперь прислушивания к себе совсем ничего не дали. Глухо. Пусто. Ничего не шуршит, не звенит, не живёт. Но это лучше, чем вчера.

Медленно, отсутствуя в каждом своём движении, Алевтина оделась, умылась, достала из холодильника пару крупных нектаринов и полузамороженную бутылку с минералкой, сунула всё к полотенцу в пакет, проверила окна, замкнула комнату и двинулась к остановке маршрутки.

Ещё рано. Очень яркое, жёлтое, приторно-сладкое солнце чередуется с прохладной тенью от зданий. Аля, не выбирая специально теневую или освещённую сторону улицы, не торопясь, шла мимо автовокзала к остановке. Вдруг сбоку плеснуло солнце, и девушка на мгновенье зажмурилась, а когда открыла глаза, поняла, что не видит так, как должен видеть человек. Алевтина поворачивала голову, а картинка вокруг дробилась на множество одинаковых, искажалась и запаздывала, с заметным отставанием пытаясь сложиться во что-то знакомое и стать целой.

Символично. Мир раздробился, измельчился, ничто не выглядит нормальным. Алевтина даже не сильно испугалась, ей просто стало интересно: что же с ней происходит?

Кто я теперь? Стрекоза? Кажется, они так видят.

Спустя минуту зрение пришло в норму, интерес к феномену истаял.

Ничего страшного. Вчера было хуже.

Вчера она забыла дышать. Шла, механически считывая названия улиц, и вдруг начала хватать горячий воздух, ощутив дикую боль в диафрагме. Сухое укололо лёгкие, Аля почувствовала весь их объём в груди, спазм отпустил, боль постепенно утихла. Алевтина стала спокойнее вдыхать горячую субстанцию и внимательнее смотреть под ноги, будто дышать забыла оттого, что смотрела вверх по сторонам, на таблички с названиями улиц. Но она-то знала, отчего забыла дышать.

Дышать или не дышать?

Дышать, глупенькая! Дышать.

И каждым вдохом удалять,

отдаляться и забывать,

предавать забвению.

Только так.

Это было вчера. И этого никто не заметил.

А позавчера она рухнула в обморок. Первый раз в жизни потеряла сознание. Так непривычно – лишиться себя на несколько секунд. И необычным было то, что этого её отсутствия в самой себе тоже никто не заметил. Уметь надо! − потом подумала Аля, обнаружив себя на ковре рядом с кроватью.

Не от жары (было одиннадцать вечера, и она укладывалась спать); не от голода (да, она два дня не ела, но заставила себя съесть нектарин и выпила чашку чая); не от испуга или от чего там ещё падают в обморок, а просто так – потерялась на мгновенье, и нашлась, будто клапан какой-то предохранительный сработал: отключил, перезагрузил и снова включил психику Алевтины, защищая от чего-то более серьёзного, от настоящего, непоправимого срыва.

Аля ещё тогда удивилась, оглядывая себя в большое зеркало: нет ли синяков да шишек? Ничего нового за секунды перезагрузки на ней не появилось. И оказалось, что падать в обморок совсем не больно и не страшно. Это было позавчера.

А сегодня минуту назад она почувствовала себя мухой, или стрекозой, или пчелой − в общем, насекомым с фасеточным зрением. Когда шла и вдруг перестала нормально видеть. Когда изображение разбилось на мелкие фрагменты, потом, кажется, на цветные точки, и превратилось в мозаику, из которой за секунды, с усилием, надо собрать обратно целую картинку, иначе зрение таким и останется – фрагментарным. Аля сосредоточилась. Резкость навелась, и страх исчез.

В маршрутке самоутверждалась женщина без комплексов. (Лолита. Ориентация Север). Алевтина впервые вслушалась в слова давно знакомой песенки:

Выдумай

Снова стану мечтой

Кто теперь

За меня будет мной

Сделала

От тебя, шаг назад

Смело я

Не вернёшь, не отдам

Что могла

Разделить пополам

Ориентация Север

Я хочу, чтоб ты верил

Я хочу, чтоб ты плакал

А я не буду бояться

Что нам нужно расстаться

Что мне нужно остаться

В миг один

Ты один, ты пойми

Что со мной

Несравним целый мир

– Да. Со мной несравним целый мир, – прошептала Алевтина и поймала взгляды попутчиков.

Снова улыбнулась чему-то – то ли взглядам, то ли мыслям. И только сейчас заметила свою улыбку. На четвёртый день она, наконец, улыбается. Теперь легче. Она не разучилась улыбаться, ещё умела. Значит, будет чему улыбнуться в будущем. В ближайшем будущем. Обязательно.

Ей хорошо.

Ей должно быть хорошо.

И будет.

Очень скоро.

Если она выдержит.

А она выдержит.

Обязательно.

Раз кто-то справился с такой ситуацией, она тоже справится.

Сегодня уже лучше.

Накануне Аля чуть не утонула в море. Она не хотела, конечно, даже не думала, но вдруг отключилась и почувствовала, как нос оказался под водой и втянул солёную влагу внутрь. Встрепенулась, прокашлялась, отогнала дурман и оглянулась – до людей ой как далеко! – а до берега и того дальше. Неуютно стало, хотя Алевтина всегда заплывала к самым парусникам, бесстрашно и уверенно – ещё в детстве с берега не было видно её головы за мелкими волнами. Но вчера Аля почти испугалась. Не по себе стало как минимум. Не за тем на море ехала.

Теперь она снова отключилась в воде, но уже не так страшно было – успела подстраховаться от шуток собственного организма: купила маленькую обтекаемую подушечку, и бархатистая упругая страховка сработала, поддержала. Копеечная подушечка оказалась надёжнее мужчины.

Почему же утром Алевтина не могла вспомнить, что с нею произошло? Совершенно серьёзно. Что-то или кто-то старательно защищает её психику. Может, так работает Ангел-Хранитель?

Алевтина верила в Ангела-Хранителя. В церковь не ходила, работу имела более чем практичную и далёкую от Бога, но в Хранителя верила. Это бабушка её приучила с самого раннего детства. Она тоже верила как-то по-своему: в Ангела и в Дьявола; по крайней мере, других имён Аля не помнила. Одного бабушка звала на помощь, другого боялась и слала проклятия, но никогда при этом не крестилась почему-то.

Уже взрослой, разобравшись в университете с основами христианства, Алевтина удивилась нелогичности бабушкиной веры, но спросить к тому времени стало некого: бабушка умерла. А тогда, в детстве, маленькая Аля твёрдо усвоила: Ангел-Хранитель существует, обитает где-то за правым плечом, и к нему в случае чего можно обращаться за помощью. Но в эти дни она напрочь забыла о том, что можно кого-то просить помочь, да ещё и в любое время. И не просила. Ни в этом мире, ни в том. От родителей отшутилась: не стоит им вникать во всё и переживать. Делилась только с сестрой, да и то не сразу.

После ночного дождя песок ещё совершенно не прогрелся – сидеть пришлось на подушечке. Облаков появилось неожиданно много. Висят так низко, что, кажется, пройдёшь чуть дальше, за пляж, и дотянешься до самого кудрявого, оторвёшь кусочек.

В детстве Алю всегда интересовал вопрос: облака – они сладкие, как сладкая вата, или безвкусные, как вода? Интуиция и логика подсказывали, что безвкусные, но хотелось верить, что сладкие. Вот так всегда: шестое чувство со здравомыслием намекают, а нам хочется верить. Облака совсем легли на крыши домиков турбазы и запутались в верхушках деревьев, особенно в ивушках – и те и другие ведь кудрявые.

Море такое чистое – ничего, кроме воды с барашками, и это после вчерашнего шторма! Пустынный пляж заполнялся медленно, но неизбежно. Не пугали отдыхающих ни холодная вода, ни мокрый песок, ни ветерок. Большое серое облако закрыло солнце, и море тут же потемнело – куда подевалась нефритовая полумутность?

Какой-то мальчишка истошно орал, выжимая из себя подобие плача, а всё дело только в том, что ему не дали залезть на подстилку с грязными ногами. Взрослые делали вид, что не замечают натужно выдавливаемого вытья. Противный, гадкий ребёнок. Чем дольше Алевтина жила, тем больше убеждалась, что на свете много гаденьких детей. Иначе откуда берутся взрослые сволочи?

Аля окунулась. Вода ещё прохладная, но купаться уже можно. Да ей такая и нужна сейчас – чтобы остужать внутреннюю магму.

На глубине Алевтине начал подмигивать лысоватый мужичок. Она сделала вид, что не заметила. Дожилась! Только этого ей не хватало. Заигрываний главы визгливого семейства, суматошно перемещающегося по пляжу, который смеет подмигивать только потому, что до жены далеко и в воде не видно его внушительного пуза.

Ни одного папы на пляже без набрюшника. Так, пара шклявых дистрофиков, на которых смотреть страшновато, остальные все – обрюхатившиеся пингвины, с неизменным атрибутом сытой семейственности: округлым внятным брюшком – пивным, «для солидности» или «чтобы не подумали, что жена плохо кормит». Так глубоко утвердились идиотские стереотипы лодырей, что уже просто неприличным считают, если у мужчины после тридцати нет брюшка. Глупо получается. Может не быть ума, карьеры, достатка, любви в семье, но набрюшник должен быть обязательно. Эдакий убогий символ того, что «жизнь удалась»; на самом же деле мужичонка просто кушает вволю и, наполняясь безразличием ко всему окружающему, деградирует, спускаясь со своих, как правило, невеликих высот.

Загадочная дама в бахроме долго дрейфовала около Али, решая, где же ей припесочиться. Успела завонять всё тяжёлыми духами. Больше всего Алевтину раздражал на море запах парфюмерии. Какие-то весьма недалёкие сущности ухитряются набрызгаться туалетной водой, идя на море. И потом сквозь морской бриз душит какая-нибудь приторно-сладкая муть. Фу! Алевтина отвернулась.

Колоритная семья второй день располагалась на пляже то справа, то слева от Алевтины. Мама с дочкой лет шестнадцати. При совершенно гармоничных отношениях − резкий контраст во внешности.

Субтильная смугловатая мама с мелкими чертами и жидкой прямой стрижечкой совершенно не умеет носить собственную грудь: придавила и унизила её неправильно подобранным купальником. Спину и попу мама носить тоже не умеет: сутулится, поджимается, будто стесняется своей женской природы.

Иное дело – её малолетняя дочь. Крупная, белокожая, с длинными кудрявыми волосами, с пышной высокой грудью, что едва умещается в объёмных чашечках, норовя вырваться на волю. Эта себя не стесняется, носит высоко и уверенно, хотя плавать не умеет и в море висит на маме. На маме ещё висит блёклая косыночка и никаких украшений; а на дочке – серьги, браслеты, цепочка, дорогие очки и весьма изысканное парео нежнейшего рисунка. Женщины явно представляют собой разные породы. Но старшая до сих пор не понимает, что нужно уметь нести даже незаметную грудь, потому что это уже врождённое достоинство, о котором мечтают как особи мужеского, так и псевдомужеского пола.

Алевтина улыбнулась промелькнувшим образам.

На соседней подстилке загорала подтянутая девушка в вычурном купальнике в цветочек. Она уже дважды заходила в воду, но недалеко, оглядываясь на своё местечко под солнцем. Алевтина дождалась, когда соседка по пляжу вернётся, и обратилась с просьбой:

− Извините, вы не присмотрите за моими вещами, пока я окунусь?

Девушка с готовностью закивала, доставая из-под кепочки длинную русую косу; отжала её и бросила за спину. Конечно, присмотрит, купайтесь, сколько хотите, – ответила по-украински. И Алевтина впервые за эти дни купалась вволю. Наплескавшись, возвратилась к подстилке.

− Спасибо вам большое! – поблагодарила соседку.

− Да нема за що! – снова откликнулась та своим не местным, но очень певучим говорком.

− Я смотрю, вы тоже одна, − продолжила разговор Алевтина (а я не должна быть одной! – мелькнуло в голове).

− Так, і незручно як! Я вже тут третій день, так від речей далеко відійти не можу. (Да, и так неудобно! Я уже тут третий день, так от вещей далеко отойти не могу.)

У девушки была добротная подстилка, яркое пушистое полотенце в солнышках-подсолнушках, неординарная пляжная сумка и эффектные сабо. Я думаю! – про себя согласилась Аля. Не хочется лишиться таких вещей.

− А давайте скооперируемся, − предложила вслух. – Будем загорать рядом.

− Ой, а давайте! – обрадовалась соседка-подсолнышек, вдруг перейдя на русский.

− Как вас зовут?

− Зоряна.

− Какое имя необычное! А меня – Алевтина.

− А у тебя, скажешь, обычное! Давай «на ты»?

− Без проблем. А ты откуда?

Оказалось – из Тернополя. Домохозяйка с двумя дочками. Хотят с мужем сына. Приехала в санаторий решать женские проблемы. С утра Зоряна на море, а после обеда у неё процедуры.

Всё это Аля поняла, выудив из быстрого говорка пани Зоряны, который было труднее разобрать, чем тот украинский, с каким москвичка уже сталкивалась, хотя звучал он красивее. Песня, а не речь! Спохватившись, украинка снова перешла на русский с лёгким акцентом нездешней беглости.

Отлично. Алевтина нашла себе компаньонку на полдня. Она как раз сегодня решила, как организует своё пребывание на море. С утра – на Верховую, к более чистому и глубокому морю, а после трёх уже на городской пляж − больше за загаром, чем за морем.

После обеда на море не хотелось. Она прошлась по магазинам, а ближе к вечеру отправилась на набережную. Затёртый психологический приём: чтобы избавиться от внутреннего одиночества, приправленного острой депрессией, нужно оказаться среди большого скопления народа. Проще говоря, толпа вокруг помогает отвлечься от себя и забыться. Именно это ей сейчас и нужно.

Она опять забрела на рынок у моря. На этих прилавках столько всего интересного, а рассматривать ещё нет желания. Может быть, позже. Вот здесь Аля вчера купила подушечку для купания, и ещё хотела парео посмотреть. Она, конечно, привезла с собой платок, специально подобранный под купальник, но тот, что мелькнул вчера, был гораздо красивее, и за смешные денежки, по московским-то меркам.

Девушка стала вращать крутящуюся вешалку с сотней цветастых лёгких платков, отыскивая приглянувшийся накануне. Продавец узнал её, улыбнулся и подошёл.

− А, это снова вы! Я вас помню.

Ещё бы. Алевтину трудно забыть, раз увидев.

− Снова я. Мне у вас одно парео понравилось. О! Вот оно. Ещё не перехватили. Я его беру. И ещё…

Она подняла глаза на пляжные сумки. Та, что привезена с собой, уже не годилась: слишком маленькая, только для самого необходимого; ни подстилка, ни подушечка не помещаются.

− Сумки? Смотрите, пожалуйста. Вот красивая. Не нравится?

− Нет, уж больно аляповатая, и мне побольше нужна, чтоб ваша подушечка в надутом виде помещалась, а то вы мне её так хорошо подкачали.

− Тогда вам сумка-рюкзак нужна.

− А это что ещё такое?

− Это самая вместительная модель. Вот, посмотрите, у нас здесь оранжевая, зелёная, жёлтая…

Заиграла «рабочая» мелодия на мобильном.

– Извините, работа.

Алевтина прервала поток рекламного красноречия продавца и, перебирая вывешенные сумки, отвечала заму:

– Нет, Оль. У Ирины Ивановны всё. Я оставила. Петербург ответил?.. Хорошо. А немцы? Молчат?.. Ну, у них ещё неделя на раздумья. Не суетитесь. Я вот эту возьму.

Она указала на симпатичную сумку цвета морской волны с диковинной подводной растительностью на лицевой стороне. Парень ловким движением отцепил подвешенную высоко над головой сумку.

– А нешуточная у Вас, наверное, работа! А я вот тут подушечки надуваю, – молодой человек пожал плечами и кивнул в сторону ящика с накачанными подушечками.

Аля улыбнулась в ответ. Хорошо, когда люди не довольны мелким настоящим – это может подтолкнуть к глубокому будущему. Главное, чтобы не топились при этом, и подушечками пользовались. Помогает.

Его уже дважды окликнули, о чём-то спрашивая, но парень всё смотрел вслед удалявшейся красавице. В прошлое своё явление эта девушка без имени была похожа на грустный растерянный лютик в коротком жёлтом сарафане и поднимающих над землёй босоножках. Теперь она напоминала нежную веточку сакуры в своей длинной узкой юбке с высоким разрезом по ноге. Как этот цвет теперь называют? Винтажный розовый. Была у него такая сумка в начале сезона. Вот она бы сейчас идеально вписалась в наряд девушки.

Сумка бы вписалась, а он – нет. Такие женщины всегда принадлежат другим, а для него они только изящные безымянные веточки, и всё, что он может – это помочь подобрать сумку. Он вряд ли уже увидит эти прозрачно-зелёные глаза и пепельную, пышно взбитую стрижку. Интересно, они настоящие – глаза, волосы, и… Впрочем, он почему-то был уверен, что у такой девушки всё настоящее.

«Мыс Доброй Надежды» − считала Алевтина с красочного флайера, что сунул ей в руку грязный гигантский Банан. Как же им жарко, бедным! − посочувствовала девушка, провожая глазами студентов-аниматоров, что приставали, в основном, к детям и их родителям.

Хорошее название для аквапарка. Бердянский аттракцион, кажется, был самым большим в Украине на момент открытия – сынишка хозяйки хвастался. Алевтине обязательно нужно побывать на Мысе Доброй Надежды. Просто обязательно.

Дома девушка ещё раз рассмотрела парео с сумкой и осталась довольна покупками.

«И почему я раньше всё это не купила?» − подумала.

Но раньше ей было не до сумок с платками.

Поздно вечером позвонила сестра.

− Ну, как ты там? Сегодня хоть купалась?

Говорит намеренно бодреньким голоском, и это так чувствуется! Эх, Дашка, Дашка! Настроение пытается создать.

− Нормально. Сегодня весь день на море пробыла – теплющее, чистое! Здорово!

− Вот хорошо!

− Подушечку себе купила, чтобы плавать. А ещё парео нашла лучше того, что мы с купальником покупали, помнишь? – Алевтина тоже зачастила фразами, подражая тону сестры (благо было, чем поделиться), чтобы Даша подумала, что она уже пришла в себя. – И сумку огромную такую купила! В неё всё помещается: и подстилка, и подушка, и бутылка воды. А если вещей мало, то она затягивается аккуратным рюкзачком.

На том конце долго, прерывисто вздохнули:

− Ну, слава богу!

− Что?

− Да ничего, всё нормально, − уклонилась от ответа Даша.

Алевтина прекрасно поняла значение и вздоха сестры, и её восклицания – и грустно улыбнулась: ах, вот о чём она!

Но что, собственно, произошло? Ведь ничего страшного не случилось. Хотя тело так не думало, иначе зачем ему такие фортели выдавать? Задело его всё-таки, зацепило. Ну, ладно. Теперь действительно пора заняться спасением души, а тело уж как-нибудь подтянется.

Аля достала приобретённые днём тетради – надо решить, какая из них для чего, расположилась во дворе с чашкой чая за своим персональным пластиковым столиком и открыла первую спасительную тетрадку. Вот в ней – нереально красивой, в глянцевой обложке, с разноцветными страничками – будет послание Денису. Нет, не так. «Послание ТалисМальчику».

Он не пожелал объясниться, не захотел её выслушать, значит, теперь получит полный набор комментариев, который заслужил. Не больше и не меньше. В этой тетради соберутся все мысли Али по поводу произошедшего: всё, что накопилось, но осталось неозвученным; всё, что должен услышать он и необходимо высказать ей, чтобы не взорваться и не двинуться умом.

В том, что после заполнения эта тетрадь будет им прочитана, не было сомнения. Хотя бы один раз, но он её просмотрит перед тем, как уничтожить. Взыграет обычное любопытство, подвигшее человека на многие подвиги и преступления, и желание узнать: а что же там мне, лично мне, написано?

Алевтине всегда казалось, что непрочитанных писем на самом деле гораздо меньше, чем людям хочется продемонстрировать. Встречая в литературе упоминания о брошенных в огонь нераспечатанных конвертах, она была уверена, что письмо полетело в камин только потому, что имелись свидетели его получения, перед которыми надобно было держать лицо. Даже если адресат и адресант − заклятые враги, между ними не сразу вырастают языки пламени. Большинство писем читается – и лишь потом предаётся огню. К тому же раньше существовало намного больше условий, дабы сиюминутно избавиться от письма: растопленный камин – большой соблазн, и запросто поглотит в своём горящем горле конверт с несколькими листками. Чтобы сжечь объёмную тетрадь в глянцевой обложке – тетрадь-книгу, – нужно приложить больше усилий и создать условия для работы огня. Так что в том, что её «Послание» будет прочитано, Аля ничуть не сомневалась. Осталось только его сформулировать, оформить и подумать о доставке в руки адресата. Но об этом Алевтина поразмышляет после, когда «Послание» будет завершено.

Итак. По порядку вряд ли получится – в голове сумбур и… Но нужно с чего-то начать эту затянувшуюся историю, три дня назад ставшую банально псевдолюбовной. Аля непривычно шумно отсербнула ещё горячего чаю, покрутила пальцами ручку и коснулась первой линии.

Лето. Бердянск. Мне шесть лет. Я катаюсь на качелях с мороженым в руке. Подбегает Серёжка Курткин, довольно гикает и выбивает у меня мороженое. Пёстрая, едва початая пачка летит в траву, и пока я раздумываю, говорить ли бабушке, и каким кошечкам и собачкам скормить оброненное, ты подходишь и врезаешь Серёжке. Через пять минут тот приносит мне точно такое мороженое.

Стандартная, классическая мизансцена для далеко заводящего знакомства. И моё первое воспоминание о тебе.

Тогда я поняла, что в Бердянске у меня появился заступник − свой царевич, из тех, что всегда спасёт, не даст в обиду и, в конце концов, женится. Эта мысль до сих пор в моём сознании ассоциируется с пачкой пломбира. Пломбирный Принц. Мороженый Принц. Отмороженный, в общем.

Годами я не догадывалась, что Серёжка тоже был в меня влюблён и, цепляя, демонстрировал свои чувства. Ты был двумя годами старше и ухаживал уже как положено, ни разу не выбившись из образа царевича.

Но разве были вы в меня влюблены? Не уверена, что вы заметили мою красоту или душу. Вы просто дёшево купились на дорогую картинку. Приехала московская девочка в невиданной одежде, с шикарными бантами и сказочными игрушками. Резиновых босоножек с пряжками – «мыльниц», заколок в виде Минни Маус и говорящих кукол в ваших краях не видали. И зрелище впечатляло не только соседских девчонок, но и мальчишек. Хорошенькой славной девочке было невдомёк, почему с ней все кидаются дружить, и дружат меньше, когда запасы импортной жвачки, предусмотрительно купленной папой, истощаются. И только собственные братья и сестра дружат всегда, со жвачкой и без.

Их, внуков, всех четверых, на лето сбрасывали к бабушке: Алевтину с Дашей привозили из Москвы, братьев – из Владивостока. Разница между детьми была по два года: четыре, шесть, восемь и десять. Маленькая Аля думала, когда же брат Женя перестанет быть на два года старше, и боялась, что братик Вовик вот-вот её, Алю, догонит. Она так и говорила, когда злилась:

− Вот когда я, Женька, стану такой, как ты, а ты таким, как я! Вот тогда-а!..

Наверное, «вот тогда-а» должно было случиться что-то очень страшное. Аля запамятовала, что именно, но зато помнила, что в шесть лет она окончательно уяснила, что Даша всегда будет старше на четыре года, Женя – на два, а Вовик – на два года младше.

Как раз в то время, катаясь на качелях (а она вечно на них летала), Аля осознала по-взрослому и всерьёз, что в мире есть вещи, которые никак нельзя изменить; и тогда же (или чуть позже) решила постараться в своей жизни не делать ничего такого, что изменить нельзя.

А ещё в своё шестое лето девочка чётко уразумела разницу между их – «московской» – бабушкой и другими бабушками двора, хотя, конечно, москвичкой бабушка не была, разве что в гости приезжала раз в год.

Разница эта лежала на поверхности, но почему-то другие её не замечали.

Пока остальные бабушки обсиживали лавочки и обсуждали, во что одеты Даша, Аля, Женя и Вовик (как с Парижу! – восклицали бабушки. Им, конечно, виднее, они ведь всем двором бывали в Париже и точно знали, в чём там ходят). Так вот. В то время, пока бабушки провинциальные завидовали, бабушка «столичная» пекла, лепила, варила, тушила и каждый день водила на море внуков. Она набирала сумку еды – пирожков да компота – на четыре ненасытных детских рта и шла с малышнёй подальше от порта, на чистый пляж.

У бабушки болели ноги и спина, и она не могла сидеть часами на подстилке, пока детвора резвится, поэтому специально для неё брали складную скамеечку, которую любила носить на пляж Аля. Девочка оставляла сумки с пирогами и бутербродами старшим (они не подходили ей по росту и били по ногам), а сама заботилась о скамеечке, которую нести было удобнее. Аля часто, размещая на плече трубочки скамеечки, говорила бабушке: когда я вырасту, а стульчик сломается, я куплю тебе новый.

Иногда они ходили на море с утра и оставались до полудня, но чаще по утрам бабушка занималась домашними делами, а море, самое прогретое, было с трёх до семи. Совсем рано, пока внуки спали, бабушка ходила на рынок, а потом готовила, стирала, убирала для всей улыбающейся оравы, такой любимой и родной. Ради глазёнок и улыбок своей детворы бабушка напрочь забывала о собственных болячках. И каждый день дети плескались в море, а бабушка читала, скрываясь от солнца под полями огромной смешной шляпы (пожилая женщина считала, что пигментные пятна на лице – это просто слишком активные веснушки, и если их прятать от солнца, они сойдут).

Возвращаясь с моря, вся ватага проходила мимо обсиженных старушками лавочек. Другие бабушки пережидали губительную для их здоровья жару в квартирах, и выдвигались понежиться в тенёчке лишь когда солнце пряталось за домами. Они не водили внуков на море (ни местных, ни привозных), а бабушку Али считали либо слишком здоровой, либо ненормальной.

Сами дворовые бабушки болели. У них болели руки, ноги, спины, головы, сердца и глаза, и вообще им вредно было находиться на солнце, поэтому они совсем не двигались и практически ничего не делали. И внуки их, только достигнув определённого возраста, начинали бегать купаться сами, дворовыми стайками. А бабушки, завидя «столичную» семью, вслух завидовали: вот бы их Вале, Пете, Наташе такую одёжку! А в шестилетнем сознании девочки образовалась чёткая взаимосвязь между сидением на лавочке и бедной одеждой.

Алевтина не купила бабушке новый стульчик, как обещала. Старый ещё не успел износиться, а бабушка успела умереть. «Здоровая» и «ненормальная» бабушка умерла, а «нормальные», все годы болеющие бабушки (все до единой! – Аля пересчитала) всё так же обсиживали лавочки. Лучше бы вы все сгинули! – в сердцах кричала Аля, оказавшись на похоронах сразу после вступительных экзаменов. По вам всё равно только лавочки скучать будут!

Но лавочкам скучать не давали. Их заполняли мясистые тела, которые сидели, не выходили на солнце и ничего не делали, чтобы сохранить здоровье и дольше прожить; а жили дольше, чтобы ничего не делать, не выходить на солнце и сидеть на лавочках. Тогда, кажется, Алевтина возненавидела всех этих «лавочных» бабушек.

На глаза попалась вторая тетрадь – надо уделить внимание и ей. Здесь будут аффирмации – сильный психологический приём, не раз помогавший Але в трудных обстоятельствах. И она стала писать – строчку за строчкой, строчку за строчкой:

Я предаю забвению прошлое. Я свободна.

Я всегда на должной высоте.

Я веду себя адекватно во всех ситуациях.

Аля закрыла тетрадь. На сегодня хватит. Но легче пока не становится. Может, сон поможет?

Она переоделась в сорочку с подсветкой и замерла перед трюмо. Отражённая ночная сорочка особенно сосредоточенно демонстрировала грудь, и застенчиво, в разрез, приоткрывала начавшие загорать ноги. Сорочка выбиралась для него. Специально. Исключительно. К чему теперь? К глазам? К волосам? К грядущему морскому загару? Неважно. Потому что она предназначалась его взгляду, его рукам, чтобы шёлк был первым, чего бы они коснулись – и взгляд его, и руки; чтобы нежная прохлада ткани оттенила тёплый шёлк кожи. Кружевные, совершенно невесомые трусики подбирались под цвет кружев сорочки – точь-в-точь. Алевтина хотела надеть всё это в первый вечер.

Плохо. Всё ещё очень плохо. Мысли давят, чувства душат. Айпод и Лара Фабиан снова пришли на помощь. Крошечные наушники на время изолировали от всего мира, о котором не хотелось думать, в котором не хотелось быть. Иногда музыка эффективнее всяких психологических техник. Особенно твоя музыка.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Казалось бы – море, солнце, отпуск! Но дни шли гадкие, ползучие. Ночи ещё гаже, ещё отвратительнее. Сегодня снова снились кошмары. На этот раз Алевтина была в тёмной живой комнате, и комната громко шипела:

– Стремитесь всегда к идеалу, но не считайте каждую эмоцию идеальной, если она в действительности не такова (Э.Баркер. Послания с того света).

– И ошибка бывает полезна, пока мы молоды, лишь бы не таскать её с собою до старости (В.Гёте).

– Не висни на прошлом. Те, кто виснет на прошлом, не имеют будущего.

Звук доносился отовсюду: устремлялся из стен, свисал с потолка, поднимался с пола. И каждая умная мысль достигала её, Алевтининого, тела, пронзая насквозь. И это была даже не боль, а нечто большее. Боль проходит, а это – это большее – Аля знала, не пройдёт никогда. И она слушала, и слушала, и пронизывалась новыми мыслями, потому что деться ей было из этой комнаты некуда.

– Когда одна дверь счастья закрывается, открывается другая; но мы часто не замечаем её, уставившись взглядом в закрытую дверь (Хелен Келер).

– То, что ты называешь страстью, – это не сила души, а трение между душой и внешним миром (Герман Гессе).

Комната шипела и шипела, но с каждым афоризмом Аля понимала, что эта мудрая живая комната права.

Алевтина тяжело проснулась и снова потащила себя на пляж.

Она уже выходила из моря, когда огромные тяжёлые волны, почему-то тёмно-лилового цвета, куда-то её поволокли, подталкивая. Странные какие-то волны, невесёлые. Море нефритовое, спокойное, а это нечто другое. Тянет, давит. А-а-а… Понятно. Вот ты, значит, какой бываешь, Депрессия. Захлёстываешь тёмно-лиловой волной, молча и тяжело. Теперь нужно, чтобы лиловые волны не настигли посреди нефритовых. Раньше как-то быстро удавалось от неё отделываться: домашний сеанс самоанализа, задушевная беседа с любящими, крепкие объятия, поощрение себя какой-нибудь деятельностью – и только её и видели, депрессию эту. А сейчас не уходит, не отпускает.

Хорошо тому, кто умеет жевать шоколад и рыдать в подушку. Алевтина этого не умела – ни сладости поглощать, ни плакать свободно, от души, чтобы всю горечь выгнать, раз она сама выйти не может. Аля вообще не умела ничего, что делают в дешёвых романах, может, потому, что раньше не создавала себе дешёвых ситуаций.

Она снова погрузилась в лёгкое полузабытьё. А разве полузабытьё бывает лёгким? – мелькнула мысль перед погружением.

Ещё одно уродливо облепленное купальником туловище заволокло себя в воду – нехотя, неуклюже и некрасиво. Иногда кажется, что большинство так и живёт: нехотя, неуклюже и некрасиво. Будто каждым своим движением по жизни говоря: так уж и быть, я сделаю этот шажок, но имейте в виду, вы мне теперь за это будете пожизненно обязаны. Вот и эта колобочка в гадко-золотом заходит субмариной в воду, да так, словно одолжение делает и морю, и тем, кто содрогается от зрелища сего.

Алевтина терпеть не могла плохо подобранные купальники. Такое впечатление, что все некрасивые туловища задались целью сделаться ещё некрасивее: помещают свои колобковые попищи в непомерного размера трусищи; приплюскивают грудь, едва прикрывая «шторочками» ореолы, когда можно подобрать отлично сидящие «чашечки»; или просто раскладывают грудь на пузе, в то время как её можно приподнять и создать иллюзию для посторонних глаз, не знающих настоящего положения грудей.

Пани Зоряна оказалась искренней и говорливой. Алевтину удивило, как та выдержала свои два одиноких дня на пляже – в молчании и без слушателя. Але общительность девушки-подсолнышка была на руку: она отвлекала от мучительных размышлений и при этом позволяла особо не откровенничать самой.

Алевтина узнала, что и доченьки у Зоряны чудесные, и муж хороший, не пьёт, и магазин автозапчастей держит, и дом просторный – они гостей любят принимать. Только сыночка им для полного счастья и не хватает. Вот и послал её муж в санаторий – оздоровиться перед беременностью.

− А у нас в Тернополе тоже красиво: замки, пещеры, костёл, и озеро есть… Приезжай в гости.

Классический украинский Алевтине было легче понимать – на него периодически соскакивали партнёры и клиенты из Киева, и именно его как-то в детстве Аля обнаружила во втором ряду бабушкиного книжного шкафа. Книги и два школьных учебника – наследство от папы и дяди – были усвоены девочкой за её пятнадцатое лето, и навыки, приобретённые тогда, неоднократно помогали Алевтине в работе и в жизни. Аля ни разу не пожалела о времени, потраченном на знакомство с ещё одним языком, и от души веселилась, услышав в новостях жуткий суржик из уст украинских политиков. А вот тернопольский диалект отличался от классического, и Аля часто переспрашивала, когда Зоряна вдруг срывалась с русского на свой родной.

Вслушиваясь в говор женщины с интересом доморощенного лингвиста, Алевтина улавливала отличия от русской речи и думала о ненависти к москалям. Той, которая из анекдота. Где она? Москвичка не прикидывалась украинкой, хотя могла бы, ведь здесь всё равно по-украински разговаривают только приезжие с Запада. И местной можно притвориться, но зачем? Они прекрасно ладили с украинкой и так – вот бы и странам так же хорошо общаться!

Один хороший Алин знакомый только этой зимой ездил в Карпаты на лыжах кататься, и когда узнавал по поводу охоты, местный фрукт ему пропел:

− А ти, москалику, не повернешся з цього лісу, не повернешся (А ты, москалик, не вернёшься из этого леса, не вернёшься).

Слушая новую знакомую, Алевтина не могла понять, где у людей могут обитать такие мысли и слова, и в какой дремучий лес забрели карпатские души. Чтобы край, живущий за счёт туризма, так ненавидел приезжих! Такого она ещё не встречала. Прикидываются, что не понимают по-русски, игнорируют, хамят. Интересно, есть ли ещё где в курортной местности подобная ненависть к туристам? Алевтина уже много стран объездила, но пока нигде не встретила аборигенов, что так не терпят приезжих, за чей счёт живут.

Звонок Даши отвлёк от закарпатских умствований.

− А что там у тебя играет такое красивое? − Аля перебила сестру на полуслове.

Она уловила скрипку где-то далеко, в самой Москве, и вдруг поняла, что скучает. Не по кому-то конкретному, а именно по скрипке, играющей в Москве.

− Да это Моцарт. В обработке.

− Хорошо вам. У вас там моцарты играют…

Пошлость какая-то. Не получается шутить. Совсем не получается. Но сестра, кажется, понимает, и не цепляется к словам, не ждёт искромётного юмора. Даша названивала несколько раз в день, мама тоже чаще, чем дома, а вот папа напомнил о себе лишь однажды: он всегда чувствовал, если человеку нужно побыть одному, хотя переживает − Аля знала – не меньше других.

Зоряна ещё во время разговора ушла купаться, и Алевтина занялась обычным пляжным делом – разглядыванием соседей.

Неподалёку многоголосое семейство усаживало в шезлонг грузную пожилую женщину. Та вяло помогала процессу, придерживая шляпу на голове.

Бабушка была не такой. Ей хватало скромного складного стульчика, она была щуплой и не пассивной. И ни разу никого не заставила суетиться вокруг себя, всю жизнь хлопотала сама.

По зиме бабушка надолго – на целый месяц! – приезжала в Москву и встречала Новый Год с семьёй «московского» сына. Так уж у них было заведено. За бабушкой следом в поезд, а затем и в квартиру затаскивали ящики с консервацией – банки с вареньями и бутыли с соленьями.

Мама не любила консервировать, а бабушка, памятуя время, когда в столице за клубникой-черешней надо было очереди недетские выстаивать, варила в сезон разнообразные варенья и передавала поездом, и привозила потом с собой.

С приездом бабушки для Даши с Алей начинался месяц безделья и обжорства. Если летом удавалось гулять, бегать, плавать и не поправляться, то месяц зимой изрядно округлял девчонкам щёчки, а любимые брюки переставали застёгиваться на поплотневших талиях. Может, поэтому им обеим так легко контролировать вес теперь, ведь они ещё сызмальства уяснили: малейшая объедаловка влечёт за собой невозможность пойти на день рождения в любимом платье, которое скорее лопнет, чем застегнётся!

Мама тоже любила печёное, но готовила не каждый день, и рецепты использовала поизысканнее – тортики, пирожные, наполеоны. А для бабушки главными были не изыски, а чтобы стол от яств ломился. И готовила бабушка вкусняшки каждый день: оладики, блинчики, сырники, лепёшки, пирожки и пироги с разнообразными начинками.

Аля с Дашей наедались до отвала, а потом перед сном шли в кухню и доедали то, что осталось – всё равно завтра с утра пораньше будет что-нибудь свеженькое.

Мама в «бабушкин» месяц отдыхала от кухни и готовила дом и себя с девчонками к Новому Году. Она спокойно курсировала с детьми по магазинам, тщательно выбирая наряды и подарки к празднику, зная, что неугомонная свекровь не оставит семью голодной.

И хотя мама несколько отличалась от бабушкиного идеала, старшая женщина была достаточно мудра, чтобы не раздражаться на сноху и не сеять раздор в семье сына. И тому был целый ряд причин.

Первое. Сноха была красива, а это очень важно. Смотришь на её совершенство, и кажется, что придраться не к чему.

Второе. Сын до потери сознания жену любил, и это замечали все.

Третье. У них получились чудесные детки – в сына умные, в невестку красивые, в обоих – с характером. Всегда ухоженные и счастливые, девчонки обожали маму, а значит, как мама она состоялась. И это главное.

А то, что невестка консервировать и хозяйством заниматься не любила, так зато она очереди московские умеет выстаивать – тоже нужное занятие.

В тот последний с бабушкой Новый Год Аля что-то чувствовала. Она не убегала из дому, как раньше, по своим неотложным девичьим делам, а стремилась как можно больше времени проводить с бабушкой. Они тогда много разговаривали на серьёзные темы, и девочка всё предвкушала, что летом, когда окончит школу, поступит и станет совсем взрослой, они с бабушкой наговорятся ещё больше.

В планах Алевтины было забирать бабушку в Москву на весь холодный сезон, где-то с октября по апрель. Что ей одной куковать в бледном зимнем городке? Но для этого надо сначала окончить университет, потом обзавестись собственной семьёй и жилплощадью. В общем, ещё много чего надо сделать. Аля подробнейшим образом распланировала семь лет своей послешкольной жизни, и ни разу при этом, ни на миг, не могла себе представить, что из её планов так неожиданно уйдёт бабушка.

Ну почему так рано уходят те, кого любят? И так надолго задерживаются те, кто никому не нужен? Ответы Аля искала в философии. Становилось чуть легче, но боль не уходила, лишь приглушалась.

Шумная стайка детворы на трёх велосипедах рассыпалась у воды, заняв сразу много места. Аборигенчики. Сразу видно по тому, как уверенно себя ведут. Они тоже так делали в детстве. Вместе с малышнёй со двора, несколькими велосипедами. Денис сажал кого-нибудь мелкого на раму, Аля занимала жёсткий неуютный багажник, хотя предусмотрительно положенная на него подстилка и пыталась сделать его удобнее; и они катили на море.

Там Денис плескался с мелюзгой на мелководье, словно ему поручили отвечать за каждого маленького купальщика, Алевтина же заплывала далеко и наблюдала за пёстрым мячом, в который играли у берега, и думала, что Денис наверняка будет хорошим папой.

Но опекал лучший рыцарь района не только Алю и малышей. Бывают крёстные отцы, а Денис был известным всему двору Кошачьим Папой. Именно он давал котятам имена, причём наряду с Мурчиками, Рыжиками и Мурёнками довольно неожиданные. Так, в разные годы по двору бегали Гамлет, Пистон, Кирпич, Тормоз, КотоВася, Гардемарин и Карлсон. Но любимцем двора был Мурлыка: рыжий, с белыми перчатками на всех четырёх лапках, и белой манишкой − точно как в старой детской песенке поётся на бабушкиной пластинке. Мурлыка был заводилой в кошачьей компании и авторитетом у всей кошачьей братии. Прямо как Денис у пацанячьей.

Этот гордый кот признавал только Дениса, но жить у него не хотел. Так, поесть заходил время от времени, но никогда не оставался на ночь, иногда пропадая где-то на улицах неделями. Более независимого кота Алевтина не встречала. Это был воистину Кот, который гуляет сам по себе.

Жители двора исподволь любовались двумя рослыми жилистыми красавцами с редким достоинством во взгляде и настоящей кошачьей пластикой в движениях: котом Мурлыкой и Денисом, которому кто-то дал кошачье под-имя Мур.

В общем, было во что влюбиться. Все мамаши округи с сентября по май прочили Дениса себе в зятья, но наступало лето, приезжала Аля, и разговорчики в строю мамаш смолкали до осени, а московская принцесса всё лето считывала с лиц потенциальных тёщ лёгкое выражение неприязненной зависти. С отъездом москвичей ропот в нестройных рядах мамаш возобновлялся.

Соседка Юля, чем-то тоже напоминая ласковую кошечку, была влюблена в Дениса по самые свои кошачьи ушки. Однако куда было смазливенькой, но самой обычной бердянской девочке до Алевтины! И всего того, что влекло за собой общение с москвичкой. Каждое появление сестёр на каникулах производило очередной фурор, и весь двор где-то неделю – от детей и мамаш с колясками до мясистых лавочных бабушек – обсуждал приезд обеспеченных москвичей.

В какой-то момент Але показалось, что Денис интересуется Юлей больше, чем ею. Но, приглядевшись, девочка сообразила, что это Юля глаз не сводит с Дениса, а он её совершенно не замечает. Как качели во дворе – есть они, нет их – ему безразлично.

Тогда подрастающая Аля – был грех! – свысока смотрела на несчастную Юлю, мама которой работала продавщицей в магазине за домом, где с заднего хода часто слышался пьяный ржач и повизгивания, сопровождавшие общение с грузчиками.

Как-то Даша отдала Юле пёстрый плотный жакетик до талии, из которого выросла. По идее, этот радужный предмет одежды был хорош на младшую сестру, но Алевтина наотрез отказалась его даже примерить, поскольку он ей казался чересчур аляповатым.

Но глаза Юли, когда она увидела добротную фирменную вещь! В то лето девочка донашивала обвислое чёрное платьице, липшее к ногам, и раздавленные долгожительством чёрные босоножечки. Издалека жакетик очень подходил, но вблизи контраст был велик. Однако Юля носила его с радостью и даже не по погоде – тогда, когда в нём было жарко.

Денис рассказывал, как весь подъезд слушал вопли Юлиной мамы на тему «побирушки и проститутки, которой дают подачки, а она и рада». Потом женщина вроде успокоилась и завелась по поводу того, что «мало дали, могли бы и больше, не обеднели бы!»

На следующий год, собираясь к бабушке, Даша с Алей, не сговариваясь, отложили две стопки одежды – для Юли.

− Я бы и раньше так делала, − оправдывалась Аля, − но я не знала, подойдёт ли по размеру, да и возьмёт ли она. Я бы ни за что не взяла.

Но нищета, идущая от предков, раздавит всякое внутреннее благородство, как старые босоножки. Алевтина тогда ещё этого не понимала. Между встречами с Бердянском девочка забывала, что существует такая бедная одежда и такая скромная жизнь, однако провинция ей об этом регулярно, каждое лето, напоминала.

Ей всё казалось, что она чем-то виновата перед Бердянском и всеми людьми, что живут небогато. Вызывая в приморских душах зависть, она не гордилась своим социальным статусом, а стыдилась его. Позже она прочувствовала на себе формулу: количество и качество труда, осуществлённого вовремя, равняется благосостоянию.

То есть:

(количество труда + качество труда) × нужное время = благосостояние.

И узнала, что если бы каждый человек работал так, как её папа, то бедных показывали бы в музее естественной (или неестественной) истории рядом с реликтовыми динозаврами. Никогда, ни разу Алевтина не встретила исключений из этого простого правила. Напротив, она знала немало людей, которые изменили свою жизнь всего за год настоящего труда. Они просто пахали триста дней из трёхсот шестидесяти пяти. Иными словами, если шесть дней в неделю трудиться от зари до зари в нужном направлении, то через год достигнешь даже больше того, о чём мечтал, превзойдёшь себя. Эта формула работала на всех, кого встречала Аля. Но тогда юной москвичке казалось, что если она составит супружеское счастье мальчика Дениса, который её так любит и так о ней заботится, то она будто извинится перед бедными бердянцами за всех процветающих москвичей.

Обычно стесняются неблагополучной семьи, Алевтина же испытывала неловкость из-за преуспевания своих родных. Много позже девочка поняла, что ни плохой, ни хорошей семьи не стоит стыдиться, если сам человек что-то из себя представляет. Ещё много чего осозналось потом, когда Бердянск остался далеко в прошлом.

Как-то, выходя из магазина, Аля заметила неприятный долгий взгляд, которым её проводила компания Серёги Курткина. Они стояли над сваленными в кучу велосипедами, курили, матерились, смеялись над анекдотами, но вдруг смолкли, когда Алевтина на секунду замерла на границе между прохладой магазина и душным слепящим днём. Таких тяжёлых долгих взглядов было множество. Их замечала и Даша. Всякий раз, когда девочки шли по улице без Дениса, около них притормаживал то один, то другой велосипед, и кто-нибудь из курткинских в упор их разглядывал. Будто на общей сходке они что-то решили и, видя сестёр, вспоминали об этом решении и раздумывали: осуществлять его или не стоит? Мурашки шли от этих взглядов, и только Мур мог от них защитить.

Лишь в последний свой приезд Аля случайно узнала, как важно для неё было числиться девушкой Дениса в глазах местной шантрапы. Им всё равно было, чья она дочь – Москва казалась нереально далёкой, и потому не пугала, а вот Мур мог топнуть лапой и махнуть хвостом так, что мало не показалось бы. А мог кликнуть клич и собрать целую велосипедную армаду. Так что Аля, а с нею вместе и Даша, находились под негласной защитой Дениса и его компании.

Все бердянские месяцы Аля проживала в эйфории, до неё даже не доходили слухи о том, что где-то кто-то обидел какую-то девочку – Денис старался не омрачать Алины лета грустными историями. И авторитета Мура как раз хватало на то, чтобы Аля могла без опаски ходить по городу.

Вот об этом папа ничего не знал. Он был уверен, что его имя защитит дочерей и на нешироких улочках Бердянска. Но есть дорожки, где царят велосипеды, а не внедорожники…

Набережная постепенно пустела.

Алевтина стояла у парапета и дышала глубоко и медленно, вглядываясь в закат. Замкнув руки под грудью, она будто поддерживала собственное сердце, которому нелегко пришлось в последние дни. Для него, для сердца, после бешеных болезненных толчков, настал период апатии и почти покоя. Иногда его совсем не было слышно, и тогда Алевтина определяла, что её мотор ещё живёт, только по факту своего существования: она двигалась, дышала, над ней не плакали, значит, мышца работает. Но временами сердце несильно, но тупо напоминало о себе глубокой неискоренённой болью, будто говоря: не забывай, я здесь, внутри, и мне всё ещё очень плохо. И думалось, что сердце начинает барахлить не от возраста, а от износа: аккуратно с ним обращались или издевались; трепетали над ним или трепали…

− Девушка, я тут остановился на закат посмотреть, но залюбовался вами: вы красивее заката…

Это кто-то сказал. Кажется, за левым плечом. Не дьявол, конечно, а парень – остановился рядом и ждёт реакции. Волна отсчитывала мгновенья, шлёпая мокрой тряпкой по скользкому зелёному камню, и Алевтина знала, что если не отреагирует через пару волн, будет просто невежливо, а парню обидно за зря потраченный комплимент. Но ей не хотелось отвечать. И даже глянуть на парня – а вдруг симпатичный? – не было желания.

Та, что красивее заката, всё так же смотрела на оранжевеющее над маяком солнце, и теперь, в такт морю, ощутила лёгкие покалывания где-то глубоко, за левой грудью, будто сердцу обидно стало за зелёный камень, что хлещет мокрая тряпка волны.

− Пойдём, − парня одёрнул друг и потянул за локоть дальше. − Странная она какая-то, на своей волне. Такой комплимент пропал!

Алевтина усмехнулась и прошептала:

− Я красивее рассвета…

И двинулась вдоль парапета, увеличивая расстояние до молодых людей, взвешивающих свежие и испорченные комплименты. Почему люди так предсказуемы? И почему, порой, так трудно предугадать их порывы и поступки?

Они встречали рассветы. Это можно было делать вдвоём. А провожать закаты всегда находилось много желающих, и это исключало интимность действа и рассеивало волшбу.

Особенно ей запомнилось их последнее, самое взрослое лето, которое они с Денисом провели полностью вдвоём, уже без всякой визжащей вокруг малышни.

В тот год Дашка с головой и всеми другими частями тела погрузилась в личную жизнь, а братьев с Дальнего Востока не привезли. Только шестнадцатилетняя Аля радовала бабушкино лето, хотя и проводила дома не так уж много времени. Дни были заняты общением с Денисом, и обычно они виделись трижды за день.

…Они встречали рассветы – нежаркие, скромные, нежные. Уезжали на велосипеде за дамбу или выходили к ближнему морю. Был найден час, когда людей там не было совсем. Один спортивный дедушка маячил красной майкой. Но дедушка, сопя, пробегал мимо, и казалось им – они одни. Если стоять, обнявшись, смотреть на море и молчать, то будто за спиной дома не спят, не ждут нападок солнца злого. Как будто мир весь их, и вся планета – лишь пляж, и море, и песок… И смуглый дедушка в трусах и майке красных. Да ладно, бог с ним, с дедушкой! Они его почти пустили на своё необитаемое побережье. Вот эти звонкие минуты тишины и сцепка рук – вот чего ради они так рано просыпались: чтобы побыть вдвоём. Купаться не купались. Аля намеренно не надевала пляжного. Её любимый белый сарафан светился супернежно при пастельном солнце. Как хорошо, наверное, смотрелась там издалека на тонкой талии девичьей, Дениса загорелая рука. И так хотелось, чтобы он её чуть опустил! Но он не опускал. Ничем, ничуть не сдвинул Алю с пьедестала. Кто ж ведает, о чём мечтает недотрога?

Аля любила их рассветы и часто думала, какими будут их утра, когда одни с Денисом будут вместе. Совсем-совсем вместе.

Потом, сонные и прохладные, они возвращались домой. Алевтина шла досыпать, а бабушка только качала головой, видя мечтательную деву в белом, и приглушённо громыхала за закрытой дверью кухни, чтоб не тревожить сон единственной на то лето внучки. Проснувшись, Алевтина обедала, рассеянно, едва участвуя в разговоре с бабушкой, потом заходил Денис, и они шли купаться. А вечером, накидывая кофту для длительной прогулки допоздна, Аля мечтала, когда же он сорвёт и кофту эту, и платье, и её с пьедестала, на который сам поставил.

Засыпая после насыщенного Денисом дня, Аля вдруг вспоминала, что сегодня снова почти не общалась с бабушкой. Точнее, в те несколько часов, что она бывала дома, бабушка не успевала поговорить, потому что любимая внучка или спала, или прихорашивалась, или мечтательно улыбалась, поедая бабушкины обеды и ужины. Тогда Аля решала, что завтра они с бабушкой обязательно пойдут на пляж, когда солнце немного спадёт. Внучка, как и раньше, будет нести складной стульчик, а бабушка снова станет жаловаться на большие веснушки, что обсыпают кожу, прячься от солнца или нет. И у них – у бабушки и внучки – будет вдоволь времени, чтобы обо всём поговорить.

Но завтра встречало Денисом и рассветом, и Аля забывала о своём мысленном обещании. Ощущение того, что она теряет что-то очень важное, снова навещало перед сном, но девочка отмахивалась и засыпала. Какой серьёзности в шестнадцать ждать?

Ни родители, ни сестра не чувствовали связи с Бердянском. Бабушка – да, но не сам городок, и даже не море. Алевтина же росла как бы между Москвой и Бердянском, где была не только бабушка с морем, но и Денис с любовью. И в школе, и в университете она отвергала кавалеров, всегда очень приличных. Бердянский принц входил в планы московской принцессы так же естественно, как и бабушка, и Аля ни разу не задумалась о возможной семье с другим человеком. Она чувствовала, что место партнёра для жизни в ней уже занято. Так редко бывает, но им с Денисом просто повезло. Одно время Алевтина даже всерьёз собиралась перебраться в Бердянск – то ли от мегаполиса устала, то ли от опеки родителей, то ли к бабушке хотелось поближе быть и ещё что-то успеть ей дать, а не только взять. Скорее всего и то, и другое, и третье.

Так думала Алевтина до самого несчастья с бабушкой, неожиданного для всех.

На похоронах Денис вёл себя безупречно. Помогал с организацией, не отходил от Али, ей всегда было, в чьи руки упасть в обморок. Но обморок тогда не случился, хотя много раз она была на грани. Тогда слёзы спасли – через них вылилось всё горе. Тогда она выплакала себя всю – досуха, допуста. Слёзы помогли. Где же они сейчас? Какой день? Четвёртый? Десятый? Алевтина потерялась во времени. Нет, только пятый день после всего, а слёз не было.

Аля собиралась в августе, после поступления, погостить месяц у бабушки, и как раз в этот месяц, она решила, всё и должно произойти. Она уже считала себя достаточно взрослой и готовой к серьёзным отношениям, к тому же думала, что своим примерным поведением заслужила Дениса и всё то, что он мог ей дать.

Но бабушка умерла, и Аля долго страдала, не вспоминая больше ни о чём.

Потом была учёба и только. Алевтина немного отошла от траура и решила отложить торжественное вручение себя Денису на лето. Как раз после первого курса, уже восемнадцатилетней, это было бы уж совсем хорошо и правильно.

Но вдруг непонятно всё стало между Россией и Украиной, и папа решил продать бабушкину квартиру. Не оттого, что в средствах нуждались, а просто ухаживать за квартирой было некому, а заграничные курорты стали такими доступными и так хорошо себя зарекомендовали. Опустевшее жильё продали, не спросив у Алевтины, а саму Алю отправили в Карловы Вары, а не в Бердянск. Пришлось снова отложить день собственной капитуляции на неопределённое время. Алевтина нырнула во второй курс с головой – учёба оказалась ещё более серьёзной и захватывающей, чем на первом. Денис писал, звонил, обещал приехать на Новый Год, но Аля улетела с родителями в Финляндию на лыжах покататься. Денис собирался на майские праздники в Москву, но снова что-то не получилось…

Где-то совсем близко за спиной мелькнуло большое белое тело.

Машина! – пронеслось в голове Алевтины.

Будто из-за бетонной стены донеслась ругань перепугавшегося водителя.

Да что такое! Уже второй раз! И вчера машина чуть не сбила.

Алевтина сама была водителем со стажем – треть жизни за рулём, поэтому старалась не позволять себе некорректного поведения на дороге. Ей тоже периодически кидались под колеса всякие идиоты и идиотки, и она знала, как это страшно. Как минимум день после этого испорчен: содрогаешься от воспоминаний и мыслей типа «а что, если бы на долю секунды» и боишься сесть за руль. И вот теперь Аля сама в роли такой кидающейся под колёса курицы. Прости, дорога!

Идиотка! Как могла оказаться в такой ситуации?

Но это оттого, что её предали. Предали так, что, казалось, ничего не осталось здесь, в этом мире, за что можно было бы уцепиться и держаться всеми силами души и напряжением мышц.

Время от времени она замирала, застывая в самом необычном месте в нелепой позе, и ловила себя на мысли, что вот сейчас настал момент, в который она может просто исчезнуть, раствориться, испариться, уйти, переместиться в другой мир. Ведь известны случаи – об этом пишут, говорят и даже кино снимают, − когда люди бесследно исчезали поодиночке и целыми селениями или военными отрядами. Почему бы нет? Почему бы не исчезнуть и ей? И неважно, где оказаться – хоть в жерле вулкана или в пасти дракона, главное, чтобы подальше от этого мира, такого неожиданно подлого.

Но мир держит цепко. Але за него цепляться незачем и нечем, а он вцепился и держит. Вот бы отсюда – в иное время, в другое измерение, в далёкую галактику. С такими же душами неприкаянными познакомиться, которые так же когда-то сбежать хотели и сбежали. Интересно, они жалеют или нет?

Нет, всё-таки ощущение разверстой пасти никак не пропадало. Какой-то зев находился рядом, и Алю тянуло в него. Она чувствовала его – тянущее это – то сильнее, то слабее, иногда казалось, что стоит ей поддаться, только дать понять, что согласна, и её затянет, но вот только куда – в пасть дракона или под колесо автомобиля? И она старалась держаться: тот, кто за рулём, не виноват и не должен отвечать за неё и за него.

Можно, конечно, взять и уехать. Есть прямой поезд «Бердянск-Москва», но на него билеты раскуплены на месяц вперёд. Можно до ближайшего аэропорта автобусом, потом – самолётом до Москвы. Такие-то билеты точно есть. Но нельзя в таком виде дома появляться, там всё поймут, начнут сочувствием доставать. Фу! Нет! Нужно сначала успокоиться, прийти в себя.

− Ну, чего я так расстроилась? Ну, подумаешь, негодяй встретился! Женщины сплошь и рядом в таких мерзавцев влипают! Ещё и детей им рожают, и годами терпят. Так что это не самый плохой вариант.

Она всё пыталась успокоить сама себя, периодически произнося краткие монологи вслух. Просто для Алевтины и такое разочарование было страшным, ведь раньше никто не осмеливался так с нею поступить. После смерти бабушки это были её самые глубокие душевные переживания.

Внешне ей быстро удалось привести себя в порядок. Сначала не спала, не ела, потом стала жить. Механически. Начала отсчитывать секунды, минуты, шаги: сколько раз чай помешивает, сколько остановок до пляжа, сколько гребков в море сделала, через сколько волн перепрыгнула. Наверняка это ещё одна защитная реакция организма: постоянное напоминание о том, что секунды капают, время идёт, жизнь продолжается, и с каждым гребком Аля отдаляется от случившегося всё дальше.

Сжившись с образом обычной отдыхающей, гостья раздавала хозяевам психологические советы и консультации. Бескорыстно, от щедрости душевной. Она даже рассказала о приёмах самообучения английскому дочке хозяйки. Студентка кое-что законспектировала. Но будет ли толк? Вряд ли. Провинциалы обычно считают, что у них в жизни всё бы получилось, живи они в столице. Как будто у всех столичных жителей выходит всё, и в Москве не мёрзнут на рынках коренные москвичи! Мёрзнут, ещё как. И дворы метут, и мясом мороженным торгуют. В их нереализованности тогда кто виноват? Не провинцию надо винить, а собственную бесхарактерность. Столицы традиционно распахнуты для всех желающих – растягиваются до бесконечности. У их семьи было много знакомых, всего достигших, как и папа, только за одну жизнь в столице.

Перед сном наставало время сеанса психотерапии. Измученная самоконтролем, она доставала тетради, и одной отдавала то, что накопилось, из другой же, напротив, черпала запас сил. Похоже, позитивная психология уже давала эффект.

Жаль, что не взяла с собой лэптоп. Удобнее было бы писать. Хотя нет. Такое нужно делать вручную. Есть вещи, которые нельзя автоматизировать и тем самым умертвить. Нет, только вживую.

Я полностью свободна от прошлого.

Я знаю, чего я стою. Всё при мне.

Всё разрешится само собой наилучшим образом.

Всё идёт хорошо.

На обеззвученном экране телевизора появилась Тамара Гвердцители. Алевтина включила звук.

Ах, далеко до неба!

Губы близки во тьме.

Бог! Не суди, ты не был

Женщиной на земле.

Умеет всё-таки эта женщина петь то, что хочется услышать.

И душу исцелять голосом, дрожащим на кончиках ресниц.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Как Алевтина позабыла Дениса? Примерно так же, как все забывают свои первые любови. Она много раз пыталась вспомнить день, когда это произошло, но не могла. Зато точно помнила год: это был год появления в её жизни будущего мужа.

Как-то очень скоро он занял сначала всё свободное место в жизни Алевтины, затем место Дениса. Он был всюду и всегда. Любая проблема или проблемка, заглядывавшая в отлаженную жизнь Али, истаивала с его появлением или просто по одному звонку. В какой-то момент на девять мыслей о мужчине, что всегда рядом, приходила только одна о Денисе, а затем и та перестала навещать, и Алевтина решила, что она влюбилась по-настоящему, а значит, и замуж пора.

Но за три года отношения с мужем зашли в какой-то непонятный тупик, и вот как-то Але было нечего делать, и она почти машинально, обдумывая грядущий развод с мужем, поменяла фамилию в «Одноклассниках» на свою девичью. Нечего пудрить мозги и терзать сердце такому хорошему парню, пусть ищет женщину, способную полюбить его достоинства, у меня ведь всё равно голова другим занята, думала Аля. Заглянула на сайт через неделю, а там – сообщение от Дениса. Нашёлся Тот, кем голова занята. И всё ожило с их первого часа разговора в обеденный перерыв – оба это почувствовали.

– Мама сегодня звонила. Я ей рассказал, что нашёл тебя.

– Ну, и как она отреагировала?

Неожиданно хорошо отреагировала.

− Мам, а я Алевтину нашёл.

− Ну, слава богу, хоть кто-то кого-то нашёл! А почему ты ещё не в Москве?

− Ну…

− Она замужем?

− Разводится, как и я.

− Дети есть?

− Нет.

− Я к тому, что никуда ты там не встряёшь? Семью не разбиваешь?

− Нет.

− Так почему ты ещё не в Москве?..

Сначала Денис действительно хотел всё бросить и рвануть к Алевтине. Но потом они решили, что лучше будет провести вместе отпуск. Несколько дней в Москве получились бы сумбурными и неуклюжими, и могли всё испортить, а вот две-три недели летом – это было бы великолепно! Назначили время отпуска. Вышло, что увидятся они ровно 14 июля, в День взятия Бастилии, как показывал Алин рабочий календарь. Посмеялись по этому поводу и стали готовиться к поездке.

Алевтина подсчитала, что с момента её обнаружения Денисом в социальной сети до Дня «Х» ровно восемьдесят дней. «Восемьдесят дней вокруг… да около» – именно так она окрестила этот период. Ну, что ж. Достаточный срок, чтобы прояснить многие вещи до того, как.

И начались эти сумасшедшие дни. Многое нужно было только припомнить, на что-то лишь намекнуть – и воспоминания с эмоциями захлёстывали обоих: им было что вспомнить.

Но Але приходилось жить от звонка до звонка, у неё не было возможности выговориться кому-нибудь. Дашка – её лучшая в мире подруга и сестра – фыркнула сразу же, как только услыхала об объявившемся в виртуале Денисе:

– Ха! Только этого ещё не хватало! Явление с Христом на шее!

Даша не выносила Дениса и считала показушным большой серебряный крест на массивной цепочке, который тот не снимал лет с пятнадцати. Денис регулярно, несколько раз в году, освящал крест в церкви. «С Христом за пазухой как-то спокойнее», – говаривал он.

Не было ничего удивительного в том, что сестра недолюбливала бердянского ухажёра Али: Даша ещё в детстве нарисовала портрет мужчины, с которым младшенькой будет комфортно, и видела сестричку только с таким человеком. В этом они с папой как раз единодушны: придумали Але идеальную пару и обрадовались. А если они ошибаются, и именно Денис её идеальный партнёр? Алевтина знала, что только мама может поддержать её выбор, но пока ей ничего не говорила. В общем, на полное одобрение семьи рассчитывать не приходилось, и Аля окунулась в свой виртуальный роман сама, будто смело и никому не сказав, уплыла в открытое море.

Как героиня виртуальной лав-стори, Аля бережно вслушивалась во всё, что с нею происходит, и не могла понять, где больше чего роится, теплится и нежится – в голове, в душе или в теле. Кажется, в каждой клеточке всего естества что-то появилось: сколько клеточек, столько и мыслей, впечатлений, запечатлений, вспышек, фантазий и мечтаний.

За несколько дней они с Денисом многое успели сказать друг другу. И это при том, что всё время приходилось притормаживать и обходиться без самых главных слов.

Теперь утро начиналось не с будильника, а со звонка Дениса, у которого рабочий день на заводе стартовал в семь. Давно Алю так сладко никто не будил.

− Доброе утро, Солнышко!

− Доброе утро!

− Как спалось?

− Хорошо-о-о.

− Ой, а кто там зевает? Встаём, встаём, кому там на работку пора?

− Мне-е-е.

− И мне. Я уже почти пришёл. А что нам снилось сегодня?

− Нам? Кажется, ничего. Не помню. А тебе?

− А мне интересный сон приснился ‒ символичный. Мы с тобой ходили по ювелирному – огромный такой магазин, у нас здесь таких больших нет – и кольца выбирали.

− Ничего себе!

− Наоборот! Всё только себе! Всё себе. Надо так говорить, чтобы не отвадить от себя хорошее.

− Не думала, что ты интересуешься правильными формулировками мыслей. Ой, вспомнила, что мне снилось! Тоже покупки, только другие. Мы сначала с тобой ходили по бутикам и выбирали мне сапожки.

− И какие выбрали?

− Красные, яркие, высокие такие, у меня таких ещё не было. И, представь себе, тебе при этом не было скучно! А потом мы ходили по авторынку и покупали запчасти для машины.

− Для какой?

− Будешь смеяться. Для красной «Мазды», той, что ты мне в Интернете показывал.

− Отлично! У нас машина под цвет сапожек.

− Не это не главное. Главное то, что мне тоже не было скучно!

− Хороший сон. Тоже символический. Ну, ладно, Аленький, просыпайтесь, собирайтесь, а я уже дошёл до офиса, надо поработать немножко. Давай, как разгребусь с кучкой текучки – позвоню.

Денис выставил на продажу свой «Опель», демонстрировал Алевтине в Сети десяток фоток, а сам подыскивал себе новую машину, «нестыдную». Накануне показал Але красненькую «маздочку». Алевтина пока не стала разочаровывать тем, что понятие «нестыдная машина» у неё (и у столицы) сильно отличается от Денисового (и бердянского). В общем, для начала сойдёт, а там посмотрим, решила про себя.

Во время вечернего разговора снова всплыла «машинная» тема. Видно, Близнецы в знаке Водителя катались в тот день.

− Ну-ка, постой. Мне звонят. Номер незнакомый. Я перезвоню, – сказал вдруг Денис и отключился. Через минуту снова набрал Алевтину.

− Хохму хочешь?

− Ну?

− Звонок. Полдвенадцатого вечера, между прочим. Цитирую дословно: «Здравствуйте, вы «Опеля» продаёте? – Продаём. – А вы не спите? – Нет, «Опеля» продаём». Короче, мужик такой загадочный, по объявлению, во времени потерялся. Завтра перезвонит.

Когда после смерти бабушки связь с Бердянском оборвалась, и на Азовье ездить перестали, Денис ещё писал и даже звонил время от времени с работы отца, но как-то изошёл энтузиазмом и занялся обустройством личной жизни по месту проживания.

– А я всё время искал тебя в «Одноклассниках». А тебя нет. Думал, ну, не может такого быть, чтобы ты в какой-нибудь социальной сети не зарегистрировалась! Сейчас все через это проходят.

– А я под фамилией мужа была. Потом, когда решила разводиться, поменяла. А почему ты мне просто не позвонил и не написал на родительский адрес?

Вопрос этот хотелось задать тысячу раз: почему? Ну, ладно, он не мог знать адрес Алиной квартиры, но родители ведь место жительства не меняли, точнее, со временем папа приобрёл дом в Подмосковье, и много времени они с мамой проводили там, но городская квартира никуда ведь не делась.

– Ну… Как бы я позвонил? Я же не знал, как ты там. Может, у тебя уже куча детей и всё хорошо, а тут я со своей любовью неприкаянной. К тому же, если бы я на папу нарвался… «Одноклассники» показались удобнее. А у нас с тобой модные профессии – юрист и менеджер. Я и не думал, честно говоря, что ты менеджером станешь. Тебе бы пошло что-нибудь другое: модельный бизнес, визаж-макияж, дизайн одежды, языки на худой конец.

– А я тебя как раз юристом и видела. Есть в тебе что-то для этой работы. Вот, например, как ты сейчас тему разговора сменил.

− Ага, − хмыкнул Денис. − Юрист до мозга костей. Как в том анекдоте: «Но вы же человек!» − «Едва ли. Я юрист».

− Постой. Эт-ты мне зачем рассказываешь? Чтобы я от тебя большой человечности не ожидала?

− Нет, что ты! К тебе это не относится. И никогда не будет относиться. Просто невозможно со всеми быть белым и пушистым. Только с избранными.

− А с остальными – чёрным и гладкошёрстным?

− Ага! − рассмеялся юрист до мозга костей. – Нет, серьёзно. Я не думал, что у тебя будет такое образование. Считал, ты пойдёшь если не в дизайн, то на филологический, что-нибудь с языками связанное… Ты же немецкий с английским всё детство учила, да?

Учила. Точнее, один язык учила, другой мучила – не шёл. Но папа сказал: «надо», и Аля учила. Кажется, Марлен Дитрих считала, что единственное насилие над своим детством, которое дети простят родителям − это изучение иностранных языков. И Алевтина выучила. Дашка – нет, Аля – да. Хотя усилия, приложенные со стороны родителей и репетиторов, были одинаковыми. Правда, теперь, спустя годы, она бы подкорректировала педагогическое рвение взрослых: не стоит заставлять учить язык, который не нравится и «не идёт», ведь всегда можно найти те, что «пойдут».

− Нет, на языки и психологию меня папа не пустил, сказал, что это всё прикладное, а образование должно быть «настоящим», а не игрушечным. Ну, вот моё образование и сделало из меня босса. Сразу. В двадцать два года я уже была готовой начальницей. Хотя дома меня до сих пор психологом кличут.

Смешно, но всё было задумано всерьёз. И если бы не папин подарок в виде фирмы, бегала бы Алевтина где-нибудь после университета казачком на подхвате, пытаясь доказать, что она достойна быть начальницей.

Их всё время относило одной волной обратно в детство, туда, где у них всё было общим.

− А там, на скамейке у твоего подъезда, ножом вырезано «Алевтина». Ты видела?

Конечно, видела. И всякий раз, проходя мимо лавочки, ненароком бросала взгляд на неровные, но очень уверенные буквы. И огорчалась, если чья-то филейная часть закрывала надпись, которая была символом какого-то постоянства, эмоциональной верности, что ли. Алевтине обязательно нужно было отыскать своё вросшее в дерево имя и зацепиться за него взглядом.

И вспомнить.

И поверить.

И ждать чего-то.

Даже когда лавочку стали ретиво красить синей краской, щедро замазывая на деревянной доске трещины, зазубрины и царапины, «Алевтина» оставалась видна, правда, тускнела и мельчала с каждым годом. Сначала исчезла маленькая «а», потом утонули в краске и другие буквы, осталось только «Але»; но во дворе все знали, чьё имя запечатлено на лавке, и кто его выцарапал.

– А я себе Домовёнка завёл.

– В каком смысле?

– Комнату сдаю, а за это мне готовят и убирают. Воспитательница детского сада.

– Денис, ну, так бы и сказал: любовница. Что здесь такого?

– Нет! Хотя она там себе что-то напридумывала, но это её проблемы.

– И где ж ты её нашёл? На дискотеке?

– Нет. Знакомые попросили. Она из деревни сама, семьдесят километров от Бердянска, а жить негде. Зарплаты снимать не хватает, а мне так удобно: в квартире чисто, в холодильнике – еда.

– И сколько лет твоему Домовёнку?

– Лет двадцать два или три. Где-то так.

Ясно. Не хочет называть домовят своими именами. Ну, ладно. Почему-то наличие конкурентки Алевтину совсем не настораживало. Она привыкла, что там, в Бердянске, у неё соперниц в принципе быть не может. На данном этапе надо только посмотреть, как Дэн разберётся с этой ситуацией.

Теперь всё – прошлое, настоящее и будущее – принадлежало им, и они обсуждали каждую мелочь, о которой когда-либо хотелось поговорить, да не пришлось.

− Сегодня на турничок зашёл – форму надо восстанавливать, а то обленился совсем.

Накануне, разговаривая с Алевтиной, Денис заметил, что у него на животе складка наметилась, поэтому срочным образом задействовался турник.

− Представляешь, приходит мужик в камуфляже и начинает подъёмы переворотом делать. А там на лавочке пацанва местная водочку пьёт, курит, музычку на телефоне слушает. Так они затихли и смотрят на меня. Ну, я минут десять позанимался для начала, несколько подходов сделал. Уходя, оглянулся, смотрю, а они друг друга на турник подсаживают.

− Вот видишь, как ты на молодёжь хорошо влияешь! Может, они ещё и пить бросят.

Бросили. Ненадолго. На следующий день у них водки уже не было, только пиво. И когда Денис подошёл заниматься, шпанята спросили, долго ли он будет турник занимать, а то он им тоже нужен. Ещё через день исчезло пиво. А через неделю снова появилось пиво, а за ним водка, и турник им уже без надобности. Права Госпожа Психология: если изменение начинается извне, а не изнутри, оно только поверхность затрагивает, и надолго его не хватает. Мудрая она всё-таки Дама.

− У нас будет равноправие, − слушала Алевтина мурлыканье Дениса по телефону. – Мы будем всё друг другу рассказывать и решать сообща.

А разве бывает по-другому? Аля не знала иных отношений между мужчиной и женщиной, и папа с мамой, и её личный опыт это показывали.

− А то я уже наелся вдоволь бойкотов непонятно по какому поводу. То маты семиэтажные, то молчит, как воды в рот набравши. А семью вдвоём надо строить, не бывает в одни ворота.

Это как раз ясно. И откуда такие взгляды тоже понятно. Родители Дениса всю жизнь живут слаженно, без эксцессов; даже обвенчались несколько лет назад. Только вот у сына что-то ничего не получается, несмотря на правильные взгляды. Может, не во взглядах дело? Посмотрим.

− А теперь ты на что рассчитываешь? – осторожно спросила Аля.

− Я рассчитываю на брак по любви.

− А до этого у тебя что было?

− До этого?.. Дурость была несусветная, вот что!

Денис стал потихоньку рассказывать о своей бывшей жене.

− А мне вообще заявили, что я все эти годы не удовлетворял её как мужчина.

− Ну, надеюсь, ты не принял это на свой счёт? Это она со зла.

− Конечно, нет! Всех удовлетворял, а её – нет. Как в анекдоте.

− В каком?

− Судья спрашивает супругу о причине развода. Та отвечает:

«Понимаете, Ваша Честь! Мой муж меня не удовлетворяет как мужчина».

Женские смешки с последнего ряда:

«Надо же! Всех удовлетворяет, а её − нет!»

− Ну-ка, ну-ка. Это в каком смысле ты всех удовлетворял?

− Нет-нет, что ты! То, что было до и после. Не во время брака…

Алевтина выдохнула, кажется, с облегчением.

− Как же тебя угораздило жениться на такой? Любовь большая, что ли?

− Какая там любовь! Дурость, да и только. Сам не знаю.

Теперь вздохнула с сочувствием.

− А что, других не было?

− Было много. А запал на эту.

Чуть запнулся, но всё же ответил.

− И что, не видны были червоточины до свадьбы?

Теперь запнулась Алевтина.

− Да всё было видно! Дурак был. Думал, молодая ещё − притрёмся, привыкнем.

Так зачем же ты женился?! Аля не могла такого понять. Как можно сделать предложение человеку, который уже не тот, что нужен? Хотел такую-то и такую-то, а женился на такой-то растакой-то. Как так может быть?

Алевтина так и не нашла у мужа ни одной червоточины. И это за пять лет знакомства! Показательно, однако. Недостаток у бывшего мужа был один: он не Денис.

– А родители что говорили, когда ты их с невестой познакомил?

– Родители? А что родители? Она им не понравилась, но сказали, мол, тебе жить, не нам, решай сам.

− Ясно. А ты вспоминал обо мне все эти годы? Хоть иногда?

− Да я на пальцах одной руки могу пересчитать дни, когда я о тебе не вспоминал!!! – Денис прямо выкрикнул, да так, что у Али мурашки по спине побежали. − Это когда напивался до беспамятства.

− А бывало и такое?

− Несколько раз – да. Всяко бывало.

Как быстро он, без раздумий и оттяжек, это крикнул, будто давно хотел сказать:

«Да я на пальцах одной руки могу пересчитать дни, когда я о тебе не вспоминал!»

Выходит, и правда не забывал, думал. Но… Он целовал сотню губ, касался дюжин грудей, проникал в десятки лон. И думал при этом только о ней, об Але? Не может быть! Быть такого не может! А если да, то почему ничего не предпринял, чтобы заполучить её?

тогда что за

мазохистское удовольствие —

пить не те губы, ласкать не ту грудь,

скользить не в том лоне

смотреть не в те глаза

искать не ту улыбку

слушать не тот голос

узнавать не те шаги

ловить не тот вскрик

шептать не то имя

зачем всё это?

для чего?

бессмысленно

и глупо

− Я вчера Домовёнка назвал твоим именем.

Значит, Домовёнок теперь обо мне знает, подумала Алевтина. И что дальше?

Она ещё не осознала, что с нею происходит. Ей казалось, что только сейчас перед ней открылась вся жизнь – вся любовь, всё счастье, весь мир, все её мечты. Через несколько месяцев ей предстояло выйти замуж за человека, без которого она не мыслила себя с шести лет. Неужели такое возможно? Интересно, Денис чувствовал то же, или его восприятие всё-таки иное? А может, он так и задумал, и к этому шёл? Восемьдесят дней или двадцать один год?

А ведь они оба десять лет назад не были такими людьми, как сейчас. Тем более пятнадцать лет назад. И даже год. Так, может быть, всё у них вовремя получается?

− А знаешь, сколько раз я мечтала переехать в Бердянск, и чтобы мы с тобой в одной школе учились.

− Да ну-у! Ни в коем случае!

− Почему?

− Ты бы посмотрела на меня тогда и сказала: зачем мне такой безбашенный крышетёк нужен!

− У тебя что, плохая репутация в школе была?

− Ну, не то чтобы плохая, но и не очень хорошая.

− Но ты же почти отличником был!

− А поведение? Хулиган, бунтарь, прогульщик. Нет. Тебе точно не надо было знать меня в школе.

Денис задумался и надолго замолчал. Потом вдруг выдохнул:

− Знаешь, я, наверное, к тебе прикоснуться не посмею Ты мой талисманчик из детства…

Аля вспыхнула вся, невидимая ему:

– Это ты мой ТалисМальчик…

– Как? ТалисМальчик? А классно звучит!

− Да. Классно. Знаешь, Денёк, когда люди так долго не виделись, они отвыкают друг от друга энергетически, и нужно время, чтобы заново привыкнуть.

− Приручим мы одичавшую энергетику, не переживай! Сколько надо будет, столько и будем приручать.

Аля прерывисто вздохнула, вспомнив ещё об одной мысли, что не давала покоя в последние дни:

− А говорят, первая любовь всегда несчастная.

− А мы никому не скажем, что у нас первая любовь, − прошептал Денис.

За «Восемьдесят дней вокруг да около» с Алевтиной случилось несколько беззвучных истерик. Она никак не могла поверить в то, что скоро, совсем скоро – через месяц, неделю, три дня – она его увидит. Увидит. До этого только в виртуале, а теперь в реале. Сны сменились виртуалом, явь – реалом. Забавно, однако!

– Алечка! Мне тут пацанчику одному помочь надо после работы. Когда освобожусь – не знаю, так что засыпайте сегодня без меня.

Раз или два в неделю Денису срочно нужно было куда-то уезжать: то он кому-то что-то везёт, то кого-то отвозит прямо ночью. У них там, оказывается, очень ценят всегда трезвого водителя с машиной на ходу. Тогда приходил SMS-отчёт, вроде:

Я уехал в Запорожье, буду утром, заряжу батарею – позвоню. Спокойной ночи. Мур-мур.

Он снова работает спасательным другом. Опять кто-то из его товарищей во что-то вляпался, а он тянет-потянет и вытягивает. И в юности так было. Вот и сейчас Денис что-то там мутил по-мелкому. Точно не говорил, но намекнул, что провинция, мол, вынуждена изворачиваться, потому что у них-де зарплаты маленькие, тем более что он алименты жене платит. Ничего. На нормальной работе мутить не придётся, а в том, что она сможет подыскать Денису хорошую работу, Алевтина не сомневалась.

Теперь же она перелистывала сообщения и сама себя убаюкивала ими.

Д: Мур-мур-мур. Спокойной ночи. Я уже дома, у меня всё ОК. Целую нежно (если ты не против).

А: Я об этом как раз думаю, поэтому не против. Хороших снов, Денис.

Д: Тебе тоже. Мур.

Д: Поужинал слегка, нырнул под душ, готов к отбою, смотрю Задорнова. Желаю тебе спокойной ночи, целую ещё нежнее, чем вчера (раз уж позволено). Мур-мур-мур.

А: Спокойной ночи, Котик. Приснись мне, ладно?

Д: Я прошу у тебя того же.

Д: Мягкое, нежное муррррррчание на ушко, ещё более нежный поцелуй в шейку – принимаются на ночь вместо снотворного? Тогда спокойной ночи Вам и сладких, приятных снов. Мур.

Каждый вечер теперь заканчивался звонком и сладкой SMS от Дениса.

Д: Никаких плохих мыслей на ночь, только положительные эмоции – и всё будет замечательно. Я желаю тебе спокойной ночи и хороших-хороших снов. Целую нежно. Мур.

А: Спасибо, Денёк. И тебе хороших снов.

Алевтина вскоре привыкла засыпать только после получения электронных миниатюр.

Д: Море нежных поцелуев, разлившееся по всему телу для спокойствия ночью – это от меня. Спокойной ночи. До завтра. Мур-Амур.

А: Мой нежный, спасибо! Хотела бы я уже десять лет купаться в этом море с тобой.

Им приходилось обходиться без видеосвязи, поскольку дома у Дениса интернета не было. Но зато на работе звучали «Одноклассники». Все восемьдесят дней.

Д: Привет. А я уже здесь был. И даже что-то пытался писать. Но «в голове моей опилки – да-да-да а также «шумелки, вопелки, сопелки» Короче, в голове ураган и никакой «Эспумизан» от него не спасёт – вот. Мыслей много, склеить их во что-либо суразное не получается. Пишите, звоните. Целую нежно, обнимаю крепко (или наоборот – при встрече определимся, как лучше). Мур.

И комментарии к фоткам – куда ж без них! Денис выложил несколько совсем свежих – специально для Алевтины сфотографировался у машины в гараже. И получил её комментарии.

А: А главная фотка всё-таки обалденная! Ты – секси!

Д: Ну ничего себе. Такого мне, если честно, ещё никто не говорил. Я думал, такое только по отношению к девушкам применяется. Круто, оказывается, фоткаться в робе. Придётся на деле доказывать, что я – секси. Отказаться от этого ты уже не сможешь.

Один раз Денис уехал на выходные куда-то в степи, в деревню, туда, где даже мобильный только с крыши или с дерева ловит. Алевтина рассматривала особо понравившуюся фотографию с самой открытой улыбкой Дениса. Не выдержала и отметилась в «Одноклассниках»:

А: А я тут сижу, скучаю по своему ТалисМальчику из детства. Так непривычно. Целых двое суток без твоего голоса. Скучаююю! Зато теперь у меня есть твоя улыбка, Котик Чеширский! Не вздумай исчезнуть. Улыбка оставляет неизгладимый след. По нему всегда можно найти.

Поставила фото с «чеширской улыбкой» как обои на телефоне и любовалась всякий раз, когда брала аппаратик в руки. Детство, конечно, но всё же. Денис совершенно не изменился за прошедшие годы, будто их и не было. Та же юношеская улыбка, тот же прищур, делающий лицо притягательно асимметричным.

На второй день своей степной ссылки Денис всё-таки позвонил:

– Ура! Я нашёл тут пригорок, с которого вроде есть немного связи. Замаялся уже. Мужики сидят, бухают, спрашивают, чего я такой грустный и чем мне можно помочь. Я говорю: нет, мужики, с этим вы мне точно не поможете.

А утром в Сети ответ на Алино сообщение:

А: Ну, хоть один лучик от Солнышка! Ну хоть словечко!

Цветочек Аленький.

Д: Привет, Аленький! (уже целых два слова). Насчёт «своего Талисмальчика» можешь не сомневаться, теперь ты от меня просто так не отделаешься.

И – переписка, переписка, переписка:

А: Погрустила. Сколько ещё осталось до встречи. У меня идея. Мы потом сможем супермашину купить, если издадим роман в смс-ках и переписку в «Одноклассниках». Как ты на это смотришь?

Д: Грустить не нужно – это раз. До встречи осталось немного – это два. А насчёт «супермашины» − идея смелая, но мне нравится. Позже обсудим. Пока, буду работать. Целую (ой, в рабочее-то время!).

Алевтина перечитывала сообщения Дениса и не переставала поражаться его грамотности – ни одной пропущенной запятой и все буквы на своих местах. При этом правил Денис не знал. Редкий случай врождённой грамотности. Это удивляло Алю с детства, когда она читала письма Мура. Да. Когда-то она регулярно доставала коробочку с письмами из далёкого Бердянска и перечитывала их в месяцы разлуки.

Денису удалось взять Алевтине обратный билет на нужное число. Она могла это сделать по своим каналам из Москвы, несмотря на орудующую там билетную мафию, но решила предоставить такую возможность Денису – уж очень ему хотелось всячески показать свою полезность и состоятельность.

– Денис, ты вообще когда в последний раз сына видел?

– Давно уже. Бывшая трубку не берёт.

– Ну, может, это она раньше не брала, теперь ведь уже время прошло. Позвони, на море их свози, что ли? Уже ведь тепло. Ну, как ты можешь ребёнка не видеть несколько месяцев?

− Ладно, попробую дозвониться.

Алевтина работала автоматически, по накатанной колее, без огонька, без азарта. За весь период виртуального романа, она, как руководитель фирмы, не выдала ни одной свежей идеи, что было необычным, поскольку генератором идей в агентстве, особенно блестящих, была именно Алевтина. Теперь голова руководителя занята Денисом и близящейся поездкой. Подчинённые улыбались и перемигивались, мол, босса влюбилась.

– Работать надоело. Хочу на море! Хочу на кайфовую сторону! Вот. К тебе хочу. Очень хочу.

− Ой, а я-то как работать не хочу! Если бы ты только знала!

− А что так?

− Да достали уже. Такое впечатление, что работает только начальник отдела и его зам, то есть я. Шеф уехал в командировку, так теперь всё на мне, а сотруднички ещё те.

− А что ж вы такую команду себе плохую подобрали?

− Да мы её не подбирали. Один – племянник директора завода, другой – сынуля начальника таможни, третья – чья-то протежучка, только в чулках и маникюре разбирается. А как бумажку какую составить, да что там составить! Готовую заполнить без ошибок не могут! Работнички!

Алевтина уже давно перебирала варианты работы для Дениса в Москве, и пока должность у неё в компании казалась наиболее приемлемой. Если справится, будет очень даже неплохо для начала.

− Я сегодня подписал заявление на отпуск, созвонился с пансионатом, всё заказал, поговорил с родителями, они сами собираются приехать ‒ «знакомиться»; заехал на рынок, купил ребёнку подарок на день рождения, и в ГАИ проблемы порешал.

− Когда всё успел?

− Стараюсь. Надо ж соответствовать!

− Кому? – не поняла Алевтина.

− Тебе и твоей организованности.

− А-а.

Вот как! Мы и вправду прилагаем усилия к совершенствованию себя. Похвально. А то соседка Юля как-то намекнула, что Денис слывёт лентяем-разгильдяем и делает всё под настроение и после дождичка в четверг. Но Алевтине что-то не верилось: уж очень хорошо он всегда был организован во время их встреч.

− Денис, может, не надо пансионата? У тебя можно. На косу ездить будем.

− Нет. Я хочу, чтобы эти две недели мы ни о чём не думали: никакой готовки, никакого быта – только мы и море.

Мы и море. Как в прежние юношеские времена.

− Ну, а родители зачем так сразу? Может, потом как-нибудь.

− Какое «потом»! Только сейчас! Настало время. Папа говорит: «Наконец-то за нашего оболтуса Алевтина возьмётся».

Родители Дениса приезжали в Бердянск на майские праздники, здоровались с тенью Домовёнка (Денис рассказывал, она потом спрашивала, знают ли о ней родители). Но мама Денису намекнула, что раз приезжает Алевтина, то Домовёнку просто неприлично оставаться в его квартире, и не пора ли ей съехать?

− Я дал Домовёнку две недели на поиск жилья.

Странно, что он сам, без маминых подсказок, не догадался. Ну, ладно. Такие вещи с наскока не решаются. Нужно время. А до поры по вечерам Денис всё так же уходил в гараж или просто гулял по городу, и они разговаривали. Было смешно конспирироваться, но приходилось, пока не съедет квартирантка-домработница-любовница. Чтобы не сильно травмировать психику бедной девочки, которая что-то там себе напридумывала, Денис представил Алевтину своей давней знакомой и психологом, помогающим ему справиться с последствиями разрыва с женой. В общем, закрутил в своём стиле.

− Я не спрашиваю, из-за чего у тебя сыр-бор с женой был. Захочешь – сам расскажешь. Но если ты был в чём виноват, ты выводы сделал?

− Да.

− И уже не повторишь ничего подобного?

− Нет. Нет.

− То есть работа над ошибками проделана.

− Да.

Чётко, кратко, без излишнего словоблудия. Надеюсь, он действительно так думает и всё проанализировал (параллельно размышляла Алевтина).

− Сегодня к Домовёнку подруга пришла. Я сижу ем, а она мне: «А ты что, Денис, на турники ходить начал? Худеешь? Сексом надо больше заниматься, чтобы похудеть». Представляешь? Чтобы мне какие-то малолетки советы давали, что мне делать!

Та-ак. Спать он с ней и правда перестал, значит, не лжёт. Не нужна она ему, выселяет.

− А чем тебя сегодня дома кормили?

Алевтина уже вживалась в роль хлопотливой женщины, а заодно исподволь выясняла кулинарные пристрастия Дениса, которые ей вот-вот придётся удовлетворять.

− Кормили борщом, варениками с картошкой и «Шарлоткой».

− Огооо! Девочка протоптала широкую дорогу к сердцу мужчины! Прямо авеню заасфальтировала.

− Что она там заасфальтировала, меня не интересует.

Нет, он правда меня дурочкой наивной считает? Думает, что я верю в двадцатилетнюю домработницу? Ну, ладно, главное, чтобы спали в разных комнатах до экзорцизма – изгнания нечистой силы из места её обитания, в данном случае из квартиры Дениса.

– Слушай, Денёк! Может, не надо девочку мучить? Оставляем всё, как есть. Живи с ней и дальше.

– Да не живу я с ней! Это она себе что-то напридумывала!

Всё. Это была последняя, проверочная удочка, заброшенная Алевтиной в сторону Домовёнка.

− Мне сегодня сон приснился. Будто я сплю, а ты утром подходишь меня будить и по плечу так: «Дэн! Пора вставать!» А я разворачиваюсь так и за руку тебя перехватываю. В общем, просыпаться не хотелось. А турник уже эффект даёт. Не то чтобы мышцы сильно накачались, но как-то крепче я становлюсь, подтянутее, что ли. Представляешь? Бывшая трубку взяла, ты была права! В эту субботу вывожу их на море, а в следующие выходные идём на выставку экзотических животных.

Наконец-то этот день настал, и обряд экзорцизма свершился. Денис помог перевезти Домовёнку вещи на другую квартиру и теперь ликовал, разговаривая с Алей прямо из дому:

− Пум-бурум-бурум-бурурум!.. Пум-бурум-бурум-бурурум!.. Пум-бурум-бурум-бурурум!.. Пум-бурум!..

− Пе-етрику П’я-яточкин! Зараз ти-иха годи-ина, треба спа-ати! − Алевтина в точности повторила голос и интонацию воспитательницы Петрика П’яточкина, пропев фразу из любимого в детстве мультика.

− А я не можу спати! В мене безсоння! – тут же подыграл Денис.

− А ти… А ти, − продолжала Алевтина. − Порахуй домовят.

Оба рассмеялись, Денис аж закашлялся:

− Ой, не надо о воспитательницах, а то мне Домовёнок будет в кошмарах сниться.

− Уже вроде выселил, а всё никак не забудешь.

− Да тараканов у неё в голове немерено, не знаю, что она там себе напридумывала. Не хочу вспоминать лишний раз, тем более на ночь глядя.

− А что с ней не так?

− Да много чего.

− А чего ж ты с ней полгода жил?

− Да я почти сразу хотел её выставить, но она сказала, что её уже бросили два парня, и оба они в тюрьме сидят. И на меня так двусмысленно посмотрела.

− Ух, ты! Коза Ностра какая! Ну, в смысле, Овца Ностра. И ты испугался какого-нибудь её дяди – деревенского участкового?

− Да нет. Просто она уже на тот момент столько обо мне знала…

− Ну, так нечего было хвастаться перед непроверенным человеком.

− Так ото ж. Но я после разрыва с женой был в таком состоянии, чуть не запил.

− В лучших мужских традициях.

− Ага. И Домовёнок так вовремя подвернулась.

− Со своими варениками и стадом тараканов в голове.

− Да. Кстати, надо жалюзи повесить до твоего приезда, чтобы солнышко не будило Солнышко, – замурлыкал Денис, опять-таки по-юридически ловко меняя тему. – И люстру старую из гаража принести… А кровать у меня широкая, просторная, места много.

Вот Котяра! – усмехнулась Алевтина. Только любовницу столкнул с этой кровати. Котяра…

– А что с люстрой?

– Да бывшая, когда уходила, поснимала люстры в зале и в прихожке, на съёмную квартиру уволокла. А у меня в прихожке сейчас бра у зеркала висит, а в зал надо старую пока повесить. Ой, у меня сейчас пицца подгорит!

− Ты пиццу разогреваешь?

− Ну, да. Еды ведь теперь в холодильнике нет, а сам ещё не успел ничего приготовить. Ты, наверное, такое не ешь.

− Конечно, нет. Никакого фастфуда, никаких липких газировок, да и чай без сахара.

− Да-а. А мы тут по старинке – о здоровье совсем не печёмся.

За такими пустяшными разговорами теперь проходили вечера, но даже эта бытовая дребедень Алевтине нравилась. Она роднила с теперешней жизнью Дениса, приближала их совместное будущее, скрадывала все и всякие расстояния между ними. Алевтина будто примеряла на себя новую роль – жены своего ТалисМальчика.

Даже на работе, записывая что-то, вдруг остановилась и черкнула в углу листа. Получилось очень красиво, особенно переход буквы «А» в «У». Эту подпись она придумала ещё в шестнадцать лет, когда не мыслила себя в будущем ни под какой другой фамилией. Выходит, у неё уже всё готово для отношений с Денисом. Даже подпись.

– Сегодня на выставке были, но я больше на маленькую обезьянку смотрел, чем на экзотических животных. Малой такой кривляка стал, такие рожицы научился корчить! И так уверенно бегает!

Поездка уже была подробно распланирована. Сначала Алевтина приезжает на пару дней к Денису, затем они едут на десять дней в пансионат, потом приезжают родители для официальной части.

– А мы успеем сфоткаться возле всех достопримечательностей. У нас тут много новых появилось. До пансионата будет время по городу погулять.

Отношения развивались и теплели. Иногда Алевтине казалось, что они уже очень близки с Денисом, и грядущая первая встреча не пугала. Во всяком случае, понимали они друг друга уже очень хорошо.

− Сегодня разговаривал с коллегой.

Денис вот-вот должен был подать заявление на развод, как только сынишке годик исполнится, раньше нельзя.

− Вчера бывшая захотела с малым на ночь остаться, а я их домой отвёз.

− Смотри, а то соблазнит тебя, потом скажет – беременна, − полушутя-полусерьёзно предупредила Алевтина.

− Меня?! Соблазнить?! Это практически невозможно. Я ещё могу, меня – нет. Я уже давно вышел из того возраста, когда верхняя голова идёт на поводу у нижней. Если верхняя говорит: «Фу!», нижняя даже не рыпнется.

− Слушай, Дэн! А может, всё-таки помиришься с женой, а? Ребёнок всё-таки.

Аля заговорила уже без шуток, решив в последний раз поратовать за восстановление Денисовой семьи – вдруг получится.

− Нет, нет и нет! Никаких «помиритесь»! Меня даже родители уговаривать перестали, а ты всё никак не успокоишься. Я на эту бешеную смотреть не могу. Вытаращится и орёт семиэтажными так, что у соседей уши вянут. Я ей ещё полгода назад сказал: ребёнок – да, общаться буду, не отказываюсь, конечно, а с тобой – только постольку, поскольку ты вместе с малым, как приложение к нему и неизбежное зло. Наглая самоуверенная дура! Так что никаких «помириться». Забудь. Расслабься. Оттуда уже ничего не грозит. Я вообще теперь окончательно подружился с головой. С моей стороны сбоев не будет.

− Знаешь, Дениска, а я по сравнению с тобой такая неопытная получаюсь: за ребёнком не ухаживала, кашу варить, памперсы менять – ничего не умею.

− Я, я всё умею! Не переживай. Научу. Это не так сложно, как кажется.

− А ты к малышу вставал по ночам?

− Конечно. К младенцу надо ночью три раза встать минимум. Потом, конечно, легче.

− Везёт кому-то! У кого-то уже де-ети есть! А у меня до сих пор не-е-ту-у! – почти прохныкала Алевтина.

− Будут-будут! И очень скоро.

− А я часто думала: вот выйду я себе благополучно замуж, а потом встретимся мы где-нибудь случайно, ты увидишь, что у меня семья и всё хорошо, и будешь локотки кусать и мужу моему завидовать.

− Ну, а теперь не получится такой встречи, − перебил Денис, − теперь у нас будет всё хорошо.

− Наконец-то.

− …и пусть другие локотки кусают Я вот сейчас подумал… Ведь у нас с женой самый счастливый период семейной жизни был – месяц сразу после свадьбы.

Мог бы и не говорить, поразилась Алевтина. И так ясно. Неужели он таких вещей не понимает?

– Нет-нет! Не то, что ты подумала! – спохватился Денис. – Просто она на следующий день после свадьбы на сессию уехала почти на месяц, а я ремонт в квартире затеял.

Какой ужас! Такое бывает? Ничего себе медовый месяц! Если бы не перспектива Дениса, Алевтина вот прямо сейчас пересмотрела бы свою семейную жизнь, ведь её Мальдивское диво просто незабываемо.

− Знаешь, Денис, а мне несколько лет назад один яркий сон приснился. Про тебя. И, по-моему, очень символичный.

− Ну-ка, ну-ка.

− Слушай. Поздний-поздний вечер. Широкая улица, залитая фонарями, уходит в темноту и слегка вниз. По обеим сторонам – обувные магазины, ярко так освещённые изнутри. Нет, левый ряд сильно освещён, а правый тусклый, в полутьме.

− Обувь вообще-то к выбору спутника жизни снится, насколько я слышал, – вставил Денис.

− Да-да. Представь себе: целая улица обувных магазинов. Ты идёшь несколько впереди меня в каком-то длинном чёрном плаще.

− О! Никогда такого не носил.

− Ну и что, это ж сон! Ты идёшь довольно торопливо и заглядываешь почти в каждый магазин, в основном в те, что справа, где мало света; иногда заходишь на светлую сторону: зашёл, покрутился, посмотрел – мне не видно, что ты там в этих магазинах делаешь − и вышел, идёшь в следующий. А я иду сзади не спеша, только по светлой стороне, и не захожу ни в один из магазинов, только останавливаюсь у витрин и внимательно рассматриваю: мне хорошо видна каждая пара обуви на полках, и мне ничего не нравится: то фасон некрасивый, то колодка не моя – издалека вижу, что носить не смогу, и я иду к следующей витрине. Таким вот образом мы заходим всё дальше и дальше, и магазины уже вот-вот закончатся, а потом – только тёмная аллея с редкими фонарями, а мы так ничего себе и не подобрали. Аль-лё! – Алевтина перебила сама себя, вдохнув глубоко и прерывисто. − Ты меня слушаешь?

– Конечно! Заслушался просто. Так подобрали мы себе пары всё-таки?

− Ага. Слушай. Тут я вижу буквально в предпоследней витрине удивительные туфли и сразу понимаю: моё. Захожу, беру, рассматриваю и поражаюсь: такой обуви наши дизайнеры ещё не придумали. В этих туфлях как будто складной каблук: сначала высокий, на выход, а потом как-то подворачивается внутрь, заполняет пространство под подъёмом, и получается низкий устойчивый каблучок – хоть по горам лазить.

− А цвет какой?

− Совершенно загадочный! Сначала вроде бордовый, очень тёмный такой, как исчерна-бордовый, потом они становятся лиловыми, очень красивого оттенка, даже определить трудно.

− Интересно.

− Да, но самое поразительное не это. Когда я их рассмотрела и поняла: да, это то, что мне нужно, я собралась их померить. Опускаю глаза, а у меня на ногах эти же туфли, точь-в-точь они! Получается, я с самого начала в них ходила, но даже не заметила этого. Представляешь? Как тебе сон?

− Да. Действительно символично.

− Вот и я о том же. Столько искала, выбирала, а не надо было, всё и так уже мне принадлежало. Я сейчас только этот сон вспомнила, и я в шоке!

− Постой, а я там куда делся?

− Ты? Не помню. Кажется, никуда. А! Просто пошёл вниз по аллее, к фонарям куда-то. Ой, что-то мы сегодня долго разговариваем, спать пора, завтра на работу.

− Иди ложись, я сейчас в душик и приду.

− Что?!!!

– Пока ничего, − хохотнул Денис. − Спокойной ночи. Мурр… Мурр…

− Так, Кот-Баюн, спокойной ночи! До завтра.

Переигрывает. Напомнила на свою голову о Мурлыке, теперь чересчур старается. Наверное, на всех срабатывает, вот и со мной так же пытается, – думала Алевтина.

Но на следующий день уже скучала по вечернему мурлыканью.

– Поздно уже. Ты ещё не спишь?

– Не-а. Я сегодня на работе вздремнул прямо в перерыв.

– Где? На рабочем месте?

– Да. За столом.

– Но это же неудобно!

– Почему неудобно? Я в армии вообще стоя на посту спал.

– Как?! Стоя?!

– Да. Так что подремать в машине или на работе сидя в кресле – вообще не проблема Я в любом положении спать могу Я и сейчас умостился удобно так – ноги на холодильнике.

– Ноги на холодильнике, − пробормотала Аля. − Это как?

– Ну, на уголке в кухне лежу ногами к холодильнику.

– И тебе удобно?

– Конечно! Мне по-всякому удобно. И в обнимку с арбузом.

– С арбузом?!

– Ага. Да кум с женой год назад в гости приезжал, арбузов выгрузил из машины штук двадцать – по всему залу катались. Мы День Конституции хорошо так с кумом отметили, и я на полу в обнимку с арбузом уснул.

– Постой! Какие арбузы в июне?

– Почему в июне? В августе.

– Но День Конституции у вас в июне, когда у нас День России, а в августе – День независимости.

– Да какая разница! Главное, что выходной!..

− Я ещё помню, как мы отмечали. А после Дня независимости мы с Дашей сразу домой уезжали.

− Ой! Ох!

– Что там с тобой?

– Да я тут лёг так интересно. Через порог балкона и спину немного надавило.

– А зачем ты позвоночником на порог балкона лёг? – не поняла Алевтина.

– А так веселее!

– А-а. Ясно. На втором часу разговора ещё и не такое может посетить.

– Ага. Не. Надо перемещаться, а то завтра на работу не встану.

– Вот-вот. Да и продуть может.

– О-о-х! Во-от. Так-то лучше.

– Ну, и где теперь расположился? – спросила Алевтина.

– Угадай!

– Теряюсь в догадках. На холодильнике.

– Нет.

– На люстре или на шкафу.

– Нет. В прихожей на коврике.

– А-а. Ну, да. В квартире все места должны быть жилыми и обжитыми. А! Ты ж у нас кот, а кот – он и на холодильнике лежать может, и на перилах балкона.

– Перила? Как это я не додумался? Надо попробовать.

Нет, он всё-таки совершенно безбашенный!

– Кстати, я уже договорился. Будет Серёга с женой, сыном и крестником.

– Денис, ну, может, без друзей в день встречи обойдёмся?

– Та не-е… Это даже не друзья. Сергей мне как брат.

Нет. Надо вставать. Довольно воспоминаниями жонглировать. Раньше нужно было зёрна от плевел отсеивать. Море заждалось, может, чем новеньким сегодня порадует.

Алевтина в тоску оделась, депрессией подвязалась, и пошла на пляж.

Младшая пенсионерка (по виду старая дева или школьная учительница) вывозила трёх подростков на море. Они ехали вместе с Алевтиной в маршрутке и получали дозы дидактического излучения. Девочка на замечания не нарывалась, зато мальчикам доставалось всю дорогу:

− Ну, чего ты здесь стал, людям проходить мешаешь!

Сама мешает не меньше, но ей, естественно, можно.

− Ты почему футболку снял раньше времени? Нельзя в общественном месте в одних шортах. Вон в паспортный стол пришёл парень в одних шортах, так с ним даже разговаривать никто не стал.

− Как вы дорогу переходите? Почему на машины не смотрите? ОБЖД в школе изучаете, а по сторонам не смотрите.

Вся четвёрка шла перед Алей на лиманы, к чистому, облюбованному неленивыми отдыхающими морю. Дама менторским тоном перегнала детей на свою – неправильную! – сторону, чтобы машины в спину ехали, а не в лицо. Нет, точно плохой учитель. Только они умеют с безапелляционным видом обучать неправильному. Или мелкая чиновница из паспортного стола. Они тоже любят всеми помыкать, делая каждый второй паспорт с ошибками. Нет, всё-таки работа накладывает неизгладимый отпечаток на личность. Денис вон прирождённый юрист – любому голову заморочит.

Сама Алевтина владела рекламным агентством, хотя всюду, где требовалась информация о должности, представлялась директором. Фактически же она была хозяйкой солидной фирмы, но так стеснялась во взрослой жизни оставаться любимой папиной дочкой, что искренне считала себя лишь управляющей бизнесом, хозяином же числила папу, хотя он ничегошеньки не соображал в рекламном деле, и правильном, в университете изученном, ведении бизнеса.

Папа тоже был начальником, но работал по старинке, без книжек и модных методик, без глубоких заныриваний в психологию, на которых была помешана младшая дочь. Да. В семнадцать лет Алевтина мечтала о карьере психолога, но папа был категорически против. Они тогда серьёзно повздорили и неделю не разговаривали. Папа сказал, что ближайшее место, где учат на психологов по-настоящему – это Сорбонна, но в Парижский университет они с мамой Алю не отпустят, так что придётся их строптивой доце довольствоваться московским вузом. К тому же на факультете менеджмента, где Аля будет учиться, видимо-невидимо всякой практической психологии.

Действительно, в дипломе выпускницы красовались отличные отметки по общей психологии, педагогике, управлению персоналом, конфликтологии, этике, деловым переговорам, основам парламентской культуры и ещё дюжине околопсихологических дисциплин. Но предъявлять пятёрки оказалось некому, кроме очень довольного папы, который к самому выпускному приготовил дочке сюрприз: небольшую рекламную компанию, доставшуюся ему по дешёвке от какого-то уехавшего за рубеж старого знакомого.

Вообще-то Алевтина не собиралась заниматься рекламным делом, как и учиться на менеджера. Но, как приняв папин выбор в семнадцать лет, сроднилась с учёбой, влюбившись в менеджмент, так и с фирмой произошло: бизнес был налажен, с отлично сработавшейся командой и чудной для такого дела репутацией. Тем более что в дарованном бизнесе недостатков не ищут. Так что Аля без проблем прониклась новым делом, а с ним и новым стилем жизни. Вскоре ей самой удалось прослыть толковым руководителем, умеющим помогать подчинённым, а не мешать им работать.

Однако поначалу, осознав, что за подарок она получила на выпускной, Аля расстроилась: она не видела себя начальницей и хозяйкой собственной фирмы в неполных двадцать два. Ей хотелось поработать в крупной компании, поднабраться опыта, подняться на несколько ступенек вверх – от рядового сотрудника до некрупного начальника, и вот, может быть, потом… У папы было много знакомых в больших компаниях, и Алевтина как на само собой разумеющееся рассчитывала на папино содействие в трудоустройстве.

Но родитель решил иначе, и вместо того, чтобы отвести дочь на фабрику и показать, как работает каждый цех, дать самой постоять у конвейерной ленты и выбрать понравившуюся игрушку, вместо этого папа купил ребёнку целую фабрику игрушек, слава богу, отлично оборудованную и функционирующую исправно. И пусть дитя само разбирается, что там сходит с конвейеров и кто работает в цехах, глядишь, так быстрее вникнет. И Аля разобралась. Всего за год она успела так поднатореть в рекламном бизнесе, что не только завоевала авторитет у собственных сотрудников, но и расширила дело, открыв филиалы в Питере, а в прошлом году ещё и в Германии.

Компания росла, преуспевала, держалась на уверенном плаву даже в кризис, поэтому Алевтина ничуть не сомневалась, что обеспечит Дениса хорошей работой, достойной не только юриста со стажем, но и её, Алевтининого, мужа. Денис – парнишка хваткий, рассуждала Аля, можно будет его постепенно ввести в курс дела, а самой спокойно посидеть дома с детьми. Скольких там они рожать планируют? Двоих? Можно и троих, если здоровье позволит. У хороших мужчин должно быть много детей. Да и свой генофонд, разумеется, Алевтина не относила к недостойному. К тому же папа, воспитав двух дочек и двух внучек, строго-настрого заказал внука. А из троих детей хотя бы один мальчик обязательно получится. Но до этого ещё далеко.

А всё-таки интересно у неё всё начиналось и на профессиональном фронте. Может, это её черта персональная такая – загадочные начала?

Это сейчас Алевтина была уверенной в себе бизнес-леди, но пять лет назад она сомневалась почти в каждом своём решении. И дело было даже не в папином подарке. Просто Аля боялась такой ответственности – за людей, за бизнес, за каждый свой шаг в бизнесе и по отношению к людям. Она считала, что совершенно не имеет опыта и вряд ли сдюжит. Опасения терзали папину любимицу напрасно. У неё было всё, чтобы управиться: натура лидера, обеспеченная соответствующим образованием, опыт наблюдения за работой маститых начальников (за папой и папиными друзьями) и собственные соображения.

И отец всё это почувствовал раньше дочери.

Ведь Алевтина с детства очень внимательно наблюдала за тем, как управляет папа. Ей нравился папин кабинет и его рабочий стол со всеми телефончиками, бумажечками и подставочками; завораживало, как он сидит и что-то серьёзно делает – пишет, звонит, вызывает подчинённых. Единственное, что не впечатляло Алю, так это папино обращение с подчинёнными. Слишком жёстко и безапелляционно. Хотя, наверное, именно это позволило папе вырастить бизнес и не потерять его в перестроечном аквапарке. У папы все работали и получали зарплату, но управлял он всё равно чересчур сурово.

То, что отдача от наёмных работников должна быть максимальной, Алевтина себе чётко уяснила, но вот папиных перегибов и перекосов в межличностных деловых отношениях решила не повторять. Персоналу нужно иногда давать возможность расслабиться и посачковать, нужно не только строго с людей спрашивать, но и по шёрстке гладить, и как можно чаще. Сотрудники фирмы Алевтины могли запросто отпроситься к врачу или к юристу, на утренник к ребёнку или на последний звонок; взять отгул или отпуск за свой счёт; но работа при этом страдать не должна. Кончил дело – сиди в «Одноклассниках» смело, но никак не наоборот. Принцип приоритета работы над личным давал хороший результат: заказы выполнялись вовремя, даже с форс-мажором удавалось справляться без минора. Правда, времени, убитого Интернетом, становилось всё меньше, зато жалованье – всё больше. Так что команда Алевтины была не в обиде на боссу.

Наблюдая в огромном офисном здании полудохлые фирмочки по соседству, Алевтина – самая молодая и преуспевающая на своём этаже – недоумевала: как можно годами так усердно не работать, перебиваясь от одного редкого заказа к другому? Ведь всё, что порой требуется от руководителя – это правильно организовать день хорошо вышколенного персонала. Интересно, какой же работник получится из Дениса? – размышляла Аля во время виртуального романа. Они не раз поднимали эту тему, но только практика могла показать, что к чему.

О воскресшем романе папа ничего не знал, и даже желание дочери съездить в Бердянск воспринял как ностальгию нефритовой воды. Мама же давно, ещё в детстве, как-то сказала, что Денис – суженый младшенькой, и даже попыталась подробно расспросить дочь перед отъездом, но Алевтина решила никого не посвящать заранее в свои планы. Кроме Дашки. И успела уже пожалеть о том, что держала в курсе подробностей сестру, поскольку та была решительно против.

– Что-то Денис такой хороший, стерильный прямо – хоть к ране прикладывай. Не нравится мне это.

В общем, в случае положительного решения по поводу Дениса, Алевтину ожидало нешуточное противостояние. Она осознавала это, но ждала с нетерпением, как в детстве, встречи с суженым, отсчитывая дни и отмечая их в календаре. Только теперь ожидание было иным: тогда она мечтала о неземной сказке, а сейчас – о спокойном семейном счастье, вполне земном.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Это был самый долгий в жизни Али день. Он начался за сутки до, ещё в Москве.

Вначале был сон, не столько плохой, сколько непонятный. Алевтина вроде бы сидела на заднем ряду большого актового зала и щёлкала семечки – крупные, отборные, чистые, и очень вкусные. На сцене убого одетые женщины вели политические дебаты. Кто-то из спорящих был без косметики вообще, а кто-то безвкусно раскрашен, но все они отличались нарядами из гардероба Кати Пушкарёвой (прости господи!). Аля прислушалась: вроде бы закрывают их партию – то ли обиженных, то ли брошенных женщин. Обделённые выходят по очереди на сцену и с трибуны рассказывают, как их обижали и обманывали. Алевтине передали заметку в газете, в которой сообщалось о закрытии партии этих несчастных. Аля наблюдала за происходящим и щёлкала семечки. В общем, бред какой-то.

Сон взбудоражил и не дал выспаться. Алевтина старалась потом уснуть, но тщетно. Она пыталась приснившееся толковать, но семечек в соннике не нашла, только семя или зерно, а увидеть во сне зёрна и семена для молодых женщин означало благополучие и счастье. И неизбежность встречи с достойным избранником.

Вот и хорошо. Вот бы сон в руку. Вообще такой непонятный сон явился впервые за все «Восемьдесят дней вокруг да около». До этого снилось всё только радужное и фруктово-овощное. Как-то Алевтина собирала во сне невероятно богатый урожай огурцов и помидоров. Причём помидоры были, естественно, колонскими (Колонские помидоры – сорт знаменитых сладких томатов, выращиваемых в Колонии, пригороде Бердянска) и обещали счастливую семейную жизнь, а огурцы – процветание в делах и счастливую любовь. Как раз то, что надо.

Все приготовления завершены, но муторный сон настроение подпортил.

Дашка подбросила до вокзала и провожала со своеобразными напутствиями:

– Так. Ты едешь наконец-то разобраться в себе и понять: да ‒ да, нет ‒ нет. И вообще – нужно ли тебе всё это? Так что без иллюзий, пожалуйста. Тем более в свете последнего сна.

– Да брось ты! – отмахнулась Алевтина.

Она успела рассказать утренний сон и Даше, и Денису, и уже пожалела об этом, потому что Дашка решила, что сон очень плохой, и семечки – это слёзы, а Денис сказал, что вещий, поскольку «Партия одиноких женщин» действительно закрывается.

Сутки в поезде получились смазанными и утомительными. Они с Денисом несколько раз созванивались, он всё уточнял время прибытия и мурлыкал об объятьях на перроне, но Але почему-то было неспокойно, она совсем не спала ночью и ждала встречи так напряжённо, будто эти самые первые перронные минуты уже должны были что-то подсказать и решить.

Ни попутчики, ни дорога не впечатлили, что было необычным для Алевтины, которая всегда чутко улавливала и пластику пейзажа за окном, и палитру пассажиров в вагоне. Сегодня всё это осталось незамеченным и неоценённым.

Слегка порадовала только чистота в вагоне и постоянно работающий туалет. Вместо сырого и серого, как в детских воспоминаниях, белья, теперь пассажиры получали запечатанные пакеты с простынями цвета и аромата мяты, где красной полоской отмечено, какую простынь стелить на матрац, а какой укрываться. Конечно, Алевтина уже давно познала комфорт поездок, особенно в зарубежных поездах, но дорога в Бердянск такой приятной была впервые. Однако даже мятное постельное не настроило взволнованную путешественницу на полноценный ночной сон. Она неровно подремала с полуночи до двух, а дальше – всё, одни только мысли и переживания.

Надо поспать, уговаривала себя Алевтина, а то совсем некстати тёмные круги под глазами образуются. Круги эти всегда некстати, но завтра они особенно нежелательны.

Уговоры не подействовали: поспать не получилось – круги нарисовались. Усталость проступала откуда-то изнутри и пробегала нервными подрагиваниями по поверхности кожи. Не нравилось Але собственное состояние, очень не нравилось. Она, конечно, ожидала мурашек по коже, но от эйфории, а не от недосыпа.

Проводнику даже не пришлось Алевтину будить. К пяти утра она уже умылась, пытаясь убрать болезненную резь в не спавших вторые сутки глазах, и припудрила тёмные круги. И даже заставила себя съесть банан в качестве очень раннего завтрака.

Прибытие через полчаса. В пять тридцать по местному времени. Аля смотрела в светлеющее ясное небо, а в голове медленно формулировались и истаивали облака мыслей.

Через полчаса я его увижу. Через тридцать коротких минут закончится разлука в десять лет, и можно будет всё сказать и сделать. Всё, что хотелось сделать уже десять лет. Нет, двадцать. Почему же я не рада? Почему не чувствую пульсацию радости? Что сейчас живёт во мне вместо неё? Только усталость. Просто очень хочется спать.

Поезд всё медленнее отстукивал привычный ритм, и вот-вот перестук нарушится и перестанет быть правильным, и каждый вагон, вздрогнув напоследок, замрёт перед определённой – своей – щербиной на перроне, будто именно к ней, к этой щербинке, так долго ехал и всегда стремился.

Алевтина не была первой на выходе. Проснулась раньше всех, а теперь сидела и ждала, когда освободится проход и шумные активные пассажиры, недавно выпавшие из сна, повысыпаются из вагона. То ли от волненья, то ли от бессонья, но ноги не хотели весело толпиться со всеми в тамбуре и, спотыкаясь, выпрыгивать раньше всех на перрон.

Она неспешно встала и спокойно прокатила сумку по узкому проходу.

Денис – точно такой, как на последнем фото, и даже в той же одежде – стоял чуть в стороне и ловко подхватил сильными руками вещи, успев улыбнуться, но Алевтина смотрела с недоумением. Она искала то, что искать обычно не приходится, потому что оно само бросается в глаза и тут же передаётся в руки.

Она искала цветы.

Где цветы?!

Понятно, что рейс ранний, и букет сейчас купить проблема, но об этом следовало побеспокоиться заранее, ведь они не виделись целых десять лет! Как же без цветов-то?

В картине мира Алевтины цветы в такой ситуации присутствовали обязательно, они были вписаны в неё навсегда и мастерски нарисованы самыми незабываемыми красками. Теперь же пустые руки приняли саквояж и сумку и стали занятыми, но Алевтина не знала, что ей делать со своими опустевшими руками. Белое пятно в картине вместо букета цветов – как минимум некрасиво. А ещё очень непривычно: Алевтине впервые в нужный момент не подарили цветов.

Но это было не самое неприятное.

Больше пустых рук девушку поразила пустота в сердце.

Вот этого она точно не ожидала и не могла понять.

Она так ждала этой встречи, так готовилась, два месяца настраивалась и предвкушала, ей казалось, что они, как и говорил Денис, до машины не дойдут – раньше задушатся в объятьях. У Али даже совсем недавно в голове спотыкалась нелепая мысль: как бы не утащили её вещи, пока она в полубеспамятстве будет таять в Денисовых руках. И – на тебе! Она ровным счётом ничего не почувствовала. Сердце, её нежное, умеющее трепетать от лёгкого прикосновения или от одного слова сердце, сейчас, при виде его – ЕГО! – не дрогнуло. Как такое может быть? Ничего не ёкнуло, не замерло, не заколотилось быстрее – совсем ничего!

Впереди Денис деловито тащил саквояж с сумкой, раз или два полуоглянувшись на Алю и прокладывая наиболее короткий путь к машине. Алевтина продолжала размышлять. Что-то не так. Неужели он тоже ничего не почувствовал? Зря она тогда приехала, ох, зря! Удастся ли им «настроить энергетику», если они так сильно отвыкли друг от друга?

Подъезда с консьержкой Алевтина, конечно, не ожидала – она прекрасно помнила, в каком состоянии здесь оставались дома, но дверь… Дверь-то можно было нормальную сделать? Следующий маленький шок – эдакий шочок – нужно было передышать, и Аля остановилась и сделала глубокий вдох, прежде чем переступить порог. Была надежда, что это всё-таки квартира, а не берлога холостяка, а то страшный дерматин двери…

Оказавшись в квартире, Алевтина сразу отправилась в душ. Денис сказал, что на всё про всё у них полтора часа, а сам пошёл спать. Усталость усталостью, но Аля удивилась подобному гостеприимству. Из них двоих по-настоящему устала и не выспалась именно она, а он… Хоть бы чаю предложил, что ли…

Пока Денис спал, Алевтина осваивала душ – вроде всё работает, и даже почти чисто. В углу ванны дохлый паучок – купаться уже не мешает. Но растерянность не проходила. К той первичной, перронной, добавилась вторичная – квартирная.

Гостья заглянула в тёмный зал, осторожно прикрывая дверь. Денис спал на животе, держа правую ладонь на темени. Аля улыбнулась: такая смешная поза, будто держит пятернёй крышу, чтоб не съехала.

Опасаясь разбудить спящего феном, Аля попыталась закрыть дверь в спальню, но та не желала оставаться в закрытом положении и распахивалась под собственной тяжестью. Пришлось подтащить сумку и подпереть. Кажется, регулировка навесов помогает в таком случае. У неё в офисе была одна дверь перекошена, так вызванный мастер убрал этот перекос за пять минут.

Уложив стрижку, Алевтина дважды длительно зевнула, позавидовав спящему Денису, и занялась макияжем. Нет, ну, водостойкая тушь, конечно, обязательна, но вот что делать с тёмными кругами под глазами? Тональный крем вряд ли надолго поможет – до первого купания, в лучшем случае.

Аля ещё раз зевнула. Вот кому действительно надо поспать, так это ей. Она вообще была против ранней поездки на море в день приезда, после обеда разве что, но Денис настоял на утреннем море и компании. Совершенно незнакомые люди Алевтину тоже не устраивали, но какая-то она уж чересчур податливая в последнее время – Мур-Амур всему виной.

Она была бы не женщиной, если бы не исследовала холостяцкую берлогу Дениса.

Странная берлога. Очень странная. Будто и не холостяцкая вовсе.

Осмотрев квартиру, Алевтина глянула на часы. Всё. Уже пора поднимать Дениса. Хотела разбудить так, как он во сне видел, но передумала. Успеется ещё. Просто открыла зал – а Денис уже потягивается и смотрит время на телефоне. Поотжимался, мельком поглядывая на гостью, и пошёл умываться. Аля заглянула в открытую ванную. Денис смешно фыркал над раковиной. Почему мужчинам нужно издавать какие-то звуки при умывании – фыркать, крякать, кряхтеть?

– А нас уже ждут, – сказал Денис сквозь фырканье и воду.

Он пошёл в зал, оставив Алю чуть позади. Алевтина перемещалась за ним по квартире, наблюдая. Хоть бы заметил её, что ли? Для него ведь наряжалась.

– Денёк, а это обязательно – именно сегодня так рано ехать на море, да ещё и с незнакомой мне компанией?

– Обязательно. Мне Серёга уже и денег дал.

– А ты…

Алевтина запнулась, так как подойдя к открытой двери зала, упёрлась взглядом в голые ягодицы Дениса: тот спокойненько надевал плавки.

– Что «я»? – обернулся к Але. – Подглядываешь?

– И не думала! Ты бы хоть предупредил, что сюда нельзя.

– Да ладно! Что в этом такого?

Алевтина хотела спросить, а всегда ли Денис берёт деньги со своих лучших друзей – своего «брата» и его семьи, но потеряла мысль, Денис же сам объяснил:

– Да. Мы давно планировали, к тому же они мне уже заплатили. У них машины нет, так что у нас уговор: с меня услуги трезвого водителя и машина, с них – хавчик и бензин. Удобно! Золото сними, – велел Денис, наконец, оглядев Алевтину. – Какое золото на море?

Это вместо «Хорошо выглядишь!» или чего-то ожидаемого в таком случае. Нда-а…

– А я его никогда не снимаю – ни на Майорке, ни на Мальдивах.

– А тут лучше сними. Оставь дома.

– А разве это безопаснее? К тебе домой даже я по дереву забраться смогу – у тебя балконная дверь не закрывается. Я когда бельё развешивала…

– Никто не посмеет. Все знают, кто здесь живёт. Вот смотри.

Денис открыл ящик стола и достал конверт, а из него – веером – пачку долларов.

– Здесь пара-тройка тысяч. Лежат себе спокойно, никто их не трогает.

И хлопнул веером купюр по ладони.

Наверное, сумма должна была Алевтину сильно впечатлить, поэтому она приглушённо улыбнулась. Нет, всё-таки слишком много различий между ними. Слишком. Их даже не перечислить, удастся ли преодолеть?

– Ну, хорошо. Частично оставлю золото дома.

Аля решила заменить эффектный набор (кольцо и серьги, с которыми не расставалась), на простенькие серёжки и колечко, но остаться совсем без украшений она не могла – это всё равно, что раздеться донага в общественном месте. Или потерять защиту. Любимое золото вернулось в бархатный мешочек, а обычное – засияло на нужных местах. Денис покачал головой:

– Ну, смотри сама. Утопишь – пеняй на себя, – и отвлёкся на телефонный звонок.

– Пока ведь ничего не утопила, ни в одном море-океане, – прошептала Алевтина с улыбкой, любуясь Дени Муром и вспомнив, как он не любил, когда его так называли.

Как давно она не видела этот профиль! Все фото, старые и новые, были в фас, а она так соскучилась по другой стороне Дениса! Аля отслеживала каждое его движение и не переставала прислушиваться к себе. Внутри шла напряжённая работа. Слишком напряжённая и постоянная. Так нельзя. Ведь не на экзамене он, не в МГИМО поступает!

Денис отключил телефон и положил его на полочку под зеркалом, улыбнулся (наконец-то!) и спокойно посмотрел в глаза:

− Всё. Нас уже ждут. Только на рынок надо за огурцами-помидорами заехать. Они забыли купить.

− Колонские? – обрадовалась Алевтина. – Сто лет не ела! До Москвы они как-то теперь не доходят.

И тут же подумала, что чересчур явно обрадовалась помидорам: как самому большому на данный момент счастью в своей жизни.

И зачем нам посторонние люди? Неужели они так необходимы в день встречи? Хотя, может, это и к лучшему. В компании человек быстрее раскрывается и проявляет себя. Вот и посмотрим на него. А то глаза в глаза мы все такие хорошие, идеальные прямо, а как надо на жизнь окружающую отвлечься – профиль или анфас продемонстрировать – тут всё настоящее и начинает проскакивать. Так что хорошо, что компания будет. Для ускорения процесса узнавания друг друга – хорошо.

Пока Денис делал покупки на рынке, Алевтина отзвонилась своим в Москву и рассказала, что прибыла благополучно и уже устроилась. Кажется, Даша не услышала восторга в голосе сестры и осталась этим очень довольна.

Наверное, надо было пойти с Денисом, фруктов купить каких-нибудь, воды, размышляла Аля, оставшись сторожить машину. Но, может, он сам догадается.

У входа на рынок сидели бабушки с букетами дешёвых садовых цветов и кумушки помоложе, с цветами подороже. У первых яркие охапки наполняли ведёрки, у вторых – пластиковые вазоны. Аля задержала взгляд на пёстром шаре из палисада и вспомнила свои опустевшие на перроне руки. А ведь даже Дашке было стыдно сказать, что он без цветов к поезду явился.

Не догадался Денис. Ничего не купил. И прошёл мимо бабульки с букетиками. Ой, дались ей эти букеты!

Алевтина всё ещё рассматривала машину, воспетую Денисом по телефону.

Бедненько, конечно, но чистенько. На зеркале иконки с крестиками, а на ветровом стекле болталась фигурка бело-чёрно-рыжего кота с изумрудными глазами и неестественно пушистым хвостом. Mascot. Нет, MasCat – животное, приносящее счастье. Денис с детства истово верил в иконки и в кошачьи талисманы.

Да, сиденья действительно новые, но всё остальное… Машина старая, Алевтина могла поклясться, что задняя дверь со стороны водителя не открывается. Так почему-то исторически складывается в авто такого типа и возраста. Этим средством передвижения можно было гордиться лет пятнадцать назад, но не сейчас. И не перед Алевтиной.

Денис перехватил критический взгляд пассажирки и стал оправдываться:

− Обивку дверей ещё не успел поменять. Будет такого же цвета, как и сиденья.

– Да. Неплохо будет, – согласилась Алевтина и старалась больше не обращать внимания на убранство машины, чтобы не смущать хозяина.

– Кстати, – перевёл тему Денис, встряхнув барсетку, – здесь у меня ценный веник. Обратный билет твой – всё, как ты и хотела: середина ваго-она, нижняя по-олка.

– И мягковские интона-ации тебе удались блестяще! – похвалила девушка.

Оба рассмеялись. Вот уж бессмертные фильмы: смотрит поколение за поколением и насмотреться не может.

Они въехали в просторный двор загородного дома, а там их уже ждали: куча пакетов с кастрюлями и кучка людей. Денис представил Алевтину, но она не успела рассмотреть юркнувших в машину детей и громоздкую хозяйку, захлопотавшую около кастрюль.

Аля чуть отошла в сторону от погрузочной суеты и сразу услышала тишину и покой приморского села. И эти домики… Такие же, как двадцать и, наверное, пятьдесят лет назад: одноэтажные, приземистые, ненагло выглядывающие из-за крашеных в разное заборов. Отвыкла она от таких домиков и улиц.

Уже когда рассаживались по местам, мелькнул щуплый хозяин. Он подскочил к жене и сунул ей что-то в руку:

– Стой, Галь! Удостоверение моё положи! На!

Женщина стала умащивать «корочку» в своей…

Алевтина с ужасом упёрлась взглядом в эту, с позволения сказать, «сумочку».

Зачем столько жить, спрашивается?

Второй раз в голове Али возник этот вопрос. Впервые он сформулировался именно так, когда по телевизору демонстрировали программу о долгожителях. Там показывали то ли бабушку, то ли дедушку – Алевтина не с начала смотрела, а определить пол по тому существу, что стекленело перед камерой, было невозможно.

То ли старик, то ли старуха выглядело жутко. Тому человеческому существу было сто семнадцать или сто двадцать семь лет – она точно не расслышала. У него, у существа, был лысый череп в крупных коричневых пятнах, а на нём – несколько белых волосков, которые колыхались от малейшего движения вокруг. Казалось, дунь ветер посильнее ‒ и сдёрнет вмиг с черепа уже засушенный пятнистый скальп с седыми былинками вместе, как с одуванчика. Наверное, отсюда произошло выражение «старушка – божий одуванчик», подумалось тогда Алевтине, и она поняла, что теперь до конца жизни при виде обдуваемого одуванчика её будет преследовать виденье пятнистого черепа.

Не меньше скальпа с былинками шокировало личико-сухофрукт, эдакий сморщенный коричневый изюмчик с чёрным провалом беззубого рта. Где-то глубоко в глазницах кисли совершенно бессмысленные, обесцвеченные тремя веками водянистые глаза, из которых ушла даже последняя мысль: а что я ещё здесь делаю?

На эту достопримечательность, появившуюся в позапрошлом веке, и правда было страшно смотреть. Да что там порыв ветра! Казалось, дунь сквозь экран телевизора, и не только пятнистый скальп, но и весь этот иссушенный остов человека, эта еле живая мумия разлетится, как кучка осенних листьев. Алевтина тогда испугалась, что лет через сто (на этот раз в прямом смысле) она может так же мумифицироваться, обесцветиться и остекленеть, и решила, что сто двадцать лет ей точно жить не стоит, так, восемьдесят, максимум девяносто, да и то при сохранении способности обслуживать саму себя.

Теперь второй раз в жизни в сознании всплыл вопрос: зачем столько жить? Алевтина увидела такую дряхлую живучесть предмета, от которой оторопела.

Это была сумочка. Когда-то. Много лет назад это была заурядная дамская сумочка бежевого цвета, небольшая, на молнии, с одной недлинной ручкой. Образ предмета можно было довольно точно восстановить по едва сохранившимся останкам. Теперь эта полудохлая сумочка, явно пришедшая в этот век из прошлого, выглядела как та человеческая мумия – страшно, нелепо и потрясающе.

Аля пыталась припомнить, видела ли она ещё когда такую древнюю сумку, и не могла. Никто из женщин в её окружении не доводил галантерею до такого состояния и тем более не держал при себе. У бабушки, правда, была одна старая мамина, но она просто молодуха по сравнению с этой долгожительницей! Бабушке сумочка очень нравилась, она с ней несколько летних месяцев не расставалась, но у подручной любимицы вовремя порвалась ручка, и бабушка приспособила её для хранения документов.

В этом же истерзанном, исстрадавшемся предмете держали повседневные вещи, то есть им пользовались, и причём по прямому назначению, будто заставляя через силу исполнять какие-то функции, до которых этому предмету уже не было никакого дела. Всё равно что принудить ту человеческую мумию из передачи на работу ходить или сексом заниматься.

Фу! Алю передёрнуло. Хотелось крикнуть: оставьте беднягу в покое, перестаньте мучить! Сумки столько не живут!

Но сумочку в покое не оставляли. С бедолаги сыпались ошмётки бежевого дерматина, оголяя серую тканую основу и места разноцветной штопки. Ручка была несколько раз пришита, оторвана и снова пришита то коричневыми, то розовыми, то белыми нитками; фурнитура вырвана «с мясом», а молния с обеих сторон тоже прошита – вручную – бежевым и розовым. Но она открывалась и закрывалась! И в сумочку входили и выходили разные предметы: телефон, кошелёк, ключи, рабочее удостоверение мужа… А значит, ею всё ещё можно было пользоваться!

Поражало то, что эта сумка додыхала не у бомжихи-модницы, а в руках молодой жены офисного сотрудника города Бердянска. Нет, пожалуй, самым шокирующим было то, что все они считали это нормальным: ну, подумаешь, старенькая сумочка, молния ведь ещё работает, так что пусть умирает своей смертью прямо на работе, о какой пенсии может идти речь? Пусть работает, пока сердце не остановится. Получается, сердце сумки – это молния, руки сумки – это ручки, фурнитура и украшения – причёска и макияж… Алю ещё раз передёрнуло, но окружающие этого снова не заметили.

До пляжа доехали чересчур быстро, будто торопились. Сонная Алевтина даже не успела рассмотреть, как изменились окрестности города. Ну, ладно, ещё будет время. Денис по телефону расписывал, как будут насыщены их дни до путёвки.

Наконец, на пляже она разглядела друзей Дениса.

Рыжие мочалки подмышек бросились в глаза первыми – этот Сергей безнадёжно отстал от цивилизации. Плавки в полосочку гармонировали с полосками рёбер и были то ли большими, то ли растянутыми. Фу! Алевтина отвела взгляд. Ну, не нравится ей дряблая обвислость слишком худых. Не нравится. Сергей активно жестикулировал и при каждом взмахе чахлых крыльев пугал Алевтину своими мочалками.

Аля отвела взгляд и засмотрелась на Галину.

Вот уж где присказки вспоминаются! Противоположности притягиваются. Супруга была фундаментально дородной, как сундук. Нет, конечно, когда-то, в ту мифическую эпоху, которую большинство женщин именует «до родов», она была стройнее, возможно, намного, о чём говорили не полные, но мощные, с хорошо очерченными мышцами, ноги. Но туловище – квадратное, кряжистое, словно по ошибке приставленное к стройным ногам, несло на себе мало следов материнства, но много – лентяйства и обжорства. Избушка на курьих ножках, а не женщина!

«До родов»… Что за формулировка такая дурацкая? Ну, что такого особенного в этом состоянии? Конечно, Алевтина ещё не рожала, но рожали её подруги. И Дашка. Дважды. И ничего на ней не осталось, чего не было до беременности. Весы показывали пятьдесят три на следующий день после родов – и первых, и вторых. Но Дашка – диетчица, и фанатеет от всяких йог и пилатесов. И работает много – мотается целый день то по дому, то по городу. А эти, которые «до родов» на что-то похожи, а «после родов» – исключительно на мешки сала, просто ленивы и прожорливы. Да! Мама ведь тоже не спрятала талию под слоем жира, хотя любит тортики и поваляться на диване. Но в меру. В очень чётко ограниченную меру, а не вволю и за восьмерых.

Дальше мысли Алевтины переместились в сторону другой сказки – из машины выкатился Колобок: абсолютно круглый улыбающийся мальчик десяти лет, который весил однозначно больше папы и совершенно не походил на него. Как, впрочем, и на маму.

– Меня Гриша зовут, а Вас?

– Алевтина.

– Очень приятно. А это мой друг Андрей. Он по соседству живёт и с нами часто на море ездит.

– Приятно познакомиться, Гриша и Андрей, – девушка улыбнулась детям, успев разглядеть обоих ребят.

Андрей – мальчик как мальчик, поджарый, мускулистый, спокойный, слегка растерянный. Круглый Гриша – гораздо раскованнее и обаятельнее и, кажется, лучше многих взрослых знает, как себя вести и что говорить.

Алевтина повернулась лицом к воде.

Море…

Даже маленькое и мелкое, оно всё равно будет морем. Сейчас нужно позабыть о виденных больших морях и понять это нефритовое, и прочувствовать всё, что оно может дать, насладиться им.

За спиной набирала силу обычная пляжная суета: мужчины натягивали тент, пряча от солнца машину и место около неё; Галина по очереди заглядывала во все двери и в багажник, что-то отыскивая; дети постягивали шорты и с повизгиванием бросились к воде.

– Помочь? – Алевтина на всякий случай спросила у Дениса, который привычным движением вколачивал в песок длинный шест для тента. Нет, красиво он всё-таки двигается, что бы ни делал. Бывают же такие люди!

Мур задержал взгляд на лице девушки, потом скользнул вниз по силуэту и улыбнулся:

– Раздевайся. Что ты поможешь? Тент натягивать?

– На вот, подстилку у воды постели, – Сергей нашёл занятие новой знакомой.

Стоянка по традиции разделилась на две: у машины в тени и у воды на солнышке. Детвора уже вовсю плескалась.

– Тёть Аль! Идите к нам! Вода теплючая-а-а-а! – пропел сияющий Колобочек.

Нет, ребёнок всё-таки славный, но раскормленный до безобразия. Кому от этого хорошо, кроме глупой мамы? Наказание надо какое-то придумать для таких родителей, и тревогу бить ещё в садике, если дети перебирают в весе.

Алевтина медленно сняла леггинсы и тунику, чувствуя спиной, что Денис замер там, у машины, и наблюдает за каждым её движением.

– Дэн! Дэн! Ты меня слышишь? – окликнул Сергей.

Аля улыбнулась. Она была права: Денис действительно не сводил с неё глаз.

Нет. Одежда на солнце выгорит, оставлять её здесь нельзя. Девушка повернулась и медленно пошла к машине, сосредоточившись на песчаных барханчиках и редких ракушках под ногами – пусть Денис рассмотрит её как следует, раз уж начал.

Развесив одежду на спинке своего сиденья, Аля глотнула минералки, которая уже начала греться. Что с ней будет через час без мобильного холодильника?

Уже после первого купания пришлось смыть остатки косметики. Водостойкая тушь оказалась совсем не такой, невзирая на её стоимость. Хорошо, что в маленькой походной косметичке у Алевтины было всё необходимое, чтобы избавиться от нестойкой стойкости. А красота? Блеск в уставших глазах появился, и хватит.

Пока вся компания разместилась на покрывалах у воды – обедать вроде ещё рано, да и солнце не очень злое. Денис с Сергеем подбрасывали в воду мальчишек. Бедный Денис! Ему достался Колобочек.

Вдруг Сергей подскочил к жене с бешеным шёпотом:

– Где удостоверение? Дай! Дай быстро!

Та молча всколыхнулась навстречу ошмёткам монстры-долгожительницы, растревожила полумёртвую молнию, подёргав раз пять, и достала красненькую новенькую книжечку – снова не поверилось, что в таком дохнущем предмете может находиться что-то живое. Сергей схватил освобождённую из склепа корочку и умчал куда-то по пляжу.

Интересно, а как Галина на работу ходит с такой сумочкой? Или у неё всё-таки есть другая? Но почему-то казалось невероятным, что у этой женщины может быть ещё одна сумочка, тем более нормальная.

– А где ты работаешь, Галь?

– А? – женщина наблюдала за перебегающим по пляжу мужем. Тот двигался загадочными зигзагами – видимо, красная корочка требовала исполнения какого-то ритуала. – Я? Да нигде не работаю. Раньше в детском саду воспитателем работала. И в магазине продавцом. А как Гришеньку родила, так и не работаю. А что толку работать, как зарплата всё равно маленькая?

Логично. Для обладательницы дохлой сумочки (ой, далась мне эта сумочка!).

– Ну, если у мужа зарплата хорошая…

– Да совсем не хорошая, не хватает.

А работать так и не пробовала за десять лет. Даже самой маленькой зарплаты хватило бы на новую сумочку, да не на одну. И, глядишь, ребёнок три раза в день ел бы, а не восемь, если б ты дома не сидела. Ну, правильно! Зачем горбатиться за гроши, лучше откармливать Гришу!

Алевтина, наконец, разглядела, за чем, точнее, за кем метался по пляжу Сергей. От него по песку улепётывала бабка с двумя сумками в клетку. Она приседала и семенила прочь, путаясь в длинном подоле. Сергей почти догнал её, но в последний момент шустрая бабуля резко увернулась, и разогнавшийся было преследователь завяз в песке и упал. Бабка воспользовалась везеньем и припустила в противоположную сторону. Косынка с головы её уже соскользнула и едва держалась на пряди седины, но женщина продолжала уносить тяжёлые ноги и сумки.

– Не убежишь! – выкрикнула Галина. – Он у меня лёгкой атлетикой в школе занимался!

И гордо улыбнулась Алевтине.

Очень лёгкий атлет догнал бегунью, вырос перед ней во всей красе, похлопывая красной книжечкой по ладони. Женщина опустила сумки и стала поправлять зависшую на спине косынку. Начался разговор.

– А что это за?..

«Что это за клоунада?» хотелось спросить Алевтине, но Галина уже охотливо принялась объяснять:

– Он у меня эколог. Имеет право контролировать и штрафовать. Так что сейчас креветок наедимся-а-а! – просияла в предвкушении.

– А сколько стоят эти креветки?

– Десять гривен пакетик!

– Так это он из-за десяти гривен старуху так?!

– Нет! Что ты! Она ему минимум три пакетика даст!

– А-а! Ну, это совсем другое дело, – протянула Алевтина и серьёзно посмотрела на Галину.

– Вот именно! Тридцать гривен на дороге не валяются!

Переговоры прошли успешно. Сияющий Сергей возвращался к подстилкам с победой, потрясая пакетиками с трофеями и содержимым плавок (дались мне эти плавки!).

– Андрюша! Гришенька! Идите сюда!

Галина созывала детишек на пир.

Набегавшаяся пожилая женщина допоправляла, наконец, косынку, взяла сумки и теперь уже медленно поплелась вдоль воды.

– Креветка! Свежая варёная креветка! Семечки! Самые вкусные жареные семечки!

Вся она – походкой, спиной и голосом – транслировала жалобу: её только что ограбили!

Мелькнула мысль послать Гришеньку купить десять пакетиков, но они – аборигены – расценят это как выбрык столичной штучки, которая сорит «шальными» деньгами и тем самым обесценивает их «кровно заработанные». Да и жирненький ребёнок может не догнать шуструю бабулю… А! Плевать!

Рассуждая, Алевтина сходила к машине за кошельком и направилась к креветочнице, которая как раз остановилась неподалёку у невраждебной подстилки и бойко отгружала загорающим семечки – чёрные и розовые.

Аля не дала женщине собраться в дальнейший путь:

– Пакет креветок и пакет семечек, пожалуйста. Сдачи не надо, − и вложила в сухую загорелую руку пятьдесят гривен. Старуха не поверила своему счастью, стала пытаться отсчитать сдачу.

– Не надо. Я же просила. Лучше скажите: семечки хорошие?

– Очень! Очень хорошие! И креветка сочная! Удачная сегодня. Не пожалеешь, деточка!

Женщина насыпала щедрейшие порции, не забывая поглядывать на тощий кошмар своей жизни у Алевтины за спиной: там Сергей что-то возбуждённо рассказывал и прыгал перед женой ‒ ни дать ни взять добытчик, довольный охотой и собой.

– Спасибо.

– Тебе спасибо, деточка! Бог всегда с тобой будет!

И счастливая креветочница пошла по своей жизни дальше.

«Спасибо, деточка!..» Как часто Алевтина слышала эти слова! А вот о том, что Бог всегда с ней будет, услыхала впервые.

На подстилке вся компания смачно трескала креветки.

– Садись с нами, похрусти, − предложила радушная Галина.

– Спасибо, но я такое не ем.

Алевтина опустила на подстилку креветки, захватив с собой только кулёчек с семечками, и направилась к машине.

– Зря! Это же деликатес!

Деликатес – это другое, хотелось сказать Але. Ну, да ладно!

– Странная она. Сама не ест, а нам зачем-то купила, – удивился за спиной голос Галины.

Алевтина положила кошелёк в сумку, молния пропела знакомую мелодию из трёх нот – приятно, как всегда. На секунду Аля задержала взгляд на любимице: форма, качество отстрочки, фурнитура, скромный настоящий фирменный знак – всё безупречно. Интересно, что бы сказала Галина, узнай она, сколько стоит её сумка – где-то полугодовой доход их семьи?

Сзади подошёл Денис (Аля узнала его шаги с оттяжкой), слегка коснулся плеч кончиками пальцев и – давно спавшие мурашки пробежали вниз до вьетнамок, потом поднялись вверх и защекотали где-то под купальником…

– Аленький! Не обижайся на них, они люди простые, но душевные.

– Ага. Душевненько он так бабулю с креветками обобрал.

– Что поделаешь! Такова тут у нас жизнь!

– А по-другому не пробовали?

– А зачем? Им и так хорошо.

– И это твои лучшие друзья?

Денис пожал плечами, словно повторяя: «Что поделаешь!»

− Сейчас кушать будем.

Мур достал складной стульчик и в три красивых движения собрал его в тени под тентом. Не такой стульчик, как у бабушки был, не выцветшую табуреточку, а ярко-синее кресло с подлокотниками.

− Это для кого? – на всякий случай уточнила Алевтина.

− Как это для кого? – улыбнулся Денис. – Для королевы! Или для королевишны, если угодно. Чтобы Вам удобно было.

И подмигнул Але.

Стол на покрывале сымпровизировали быстро. Галина просто пооткрывала судочки, кастрюльки и банки, а потом занялась чисткой огурцов, купленных Денисом.

– Что, такие горькие? – поинтересовалась Алевтина, увидев горку раздетых донага овощей.

– Да нет вроде, но они грязные, не в море же их мыть!

– Зачем в море? Баклажка с водой в машине стоит.

– Да? А я и не знала.

А спросить не пробовала? Как мелочи всё-таки характер раскрывают. Алевтина бы обязательно спросила, а не пошла бы по трудному пути комсомольцев – огурцы зачем-то раздевать. Интересно, а что бы она с помидорами сделала? Водкой обработала или в соке искупала?

«Стол», по народному обычаю, вмещал в три раза больше еды, чем нужно.

Сильно поджаренная курица в кастрюльке, охотничьи колбаски, картошка в мундире, сатэ, уже вялый скользкий сыр, обесшкуренные огурцы, помидоры, пакеты с соком, пиво и покрепче… И ни одной бутылки минералки. Хорошо, что есть баклажка-спасительница.

Алевтине почему-то есть не хотелось. Может, морской воздух, само море и солнце давали энергию. Или впечатления, которые всё-таки стали появляться.

Или вид семейки, расположившейся неподалёку. У традиционно расплывшихся родителей двое детей: рыхлая, в складочках, девочка, и бочкообразный, с многоэтажными боками, мальчишка. Как много появилось жирных детей! Папа говорил, что раньше такого не было, и народ откармливал свиней, а теперь – детей до свиноподобного состояния.

Галину явно беспокоил толстый мальчик. Жирненькую девочку она игнорировала, а с мальчика глаз не сводила. Наконец, не выдержала:

– Мой Гриша не такой толстый, да?

Такой. А через три года будет ещё толще. Алевтина не стала ничего говорить, просто пожала плечами. Пусть Галина задумается. А ещё лучше, пусть купит пару поросят и откармливает их, сколько хочет – всё равно ведь дома сидит, хоть бы хозяйством обзавелась, что ли? Площади ведь позволяют, насколько гостье удалось заметить.

Она всё-таки положила на рассыпчатый ломоть нарезного батона очень плоский жареный кабачок, оказавшийся неожиданно острым. Запила остроту приторно сладким оранжевым соком из пластикового стаканчика. Всё. С едой здесь покончено. Да и неудобно прикасаться к столу, к которому не имеешь никакого отношения. Здесь даже магазинчика никакого нет – ничего не купить, никак не поучаствовать в общем застолье. Денис ведь не предупредил.

Подсаживаясь к еде с противоположной стороны «стола», Сергей по неосторожности сыпнул песка на подстилку, туда, где лежал фотоаппарат, почему-то без футляра. Галина схватила аппарат, вскрикнув:

− Ты что, больной?! Придурок!!

«Больной придурок» молча отсел от взъярившейся супруги, ничуть не обидевшись обращением, и потянулся за следующим куском курицы.

Алевтина сидела чуть осторонь на своём синем троне и чувствовала себя всё так же чужой, не влившейся в компанию. Может, к столу подсесть, но куда? Все подходы уже заняты. Да и устала она безмерно, и лучше подремать в кресле, чем под палящим солнцем у воды или на краешке покрывала.

Денис снова плескался с пацанятами на мелководье. Совсем как в детстве. А ведь он никогда не заплывал на глубину, по крайней мере, на Алиной памяти такого ни разу не было. Плавать умел, нырял постоянно, но не любил отдаляться от берега. Алевтина вернулась издалека-изглубока поиграть в яркий фиолетовый мячик. Давно ей не было так весело. Она всё пыталась защитить причёску от воды, но это оказалось невозможным.

Мур поднырнул сзади, и девушка тихонько вскрикнула. Дети тактично погнали мяч в сторону от неожиданно сблизившейся парочки. Денис развернул Алю к себе.

− Только голову не мочи, – попросила та.

− Так не страшно ведь, реснички уже смыла. Так даже лучше. Теперь ты на ту Алечку из детства похожа.

− А с ресничками на кого похожа?

− На серьёзную дамочку, к которой страшно подступиться – того и гляди права попросит или тест на ай-кью заставит проходить.

Алевтина рассмеялась. По поводу старения она не комплексовала – оно ещё не началось, но неужели она такая солидная в макияже? А Денис крепко обнял, прижавшись в воде всем телом, и прошептал на ушко:

− Талисманчик мой из детства… Как же к тебе прикоснуться, а? Не знаю…

Да так и прикасаться – Алевтина почувствовала его враз и сильно, и тут же оглянулась на мальчишек. Те, как профессиональные актёры, не смотрели туда, куда не нужно, и сосредоточенно занимались пластиковой бутылкой, обнаруженной в воде.

У Али, как в детстве, ослабли ноги, но в море было легко не только удержать, но и удержаться. Она мягко высвободилась и пошла к берегу. Объятья почти без одежды были первыми. Раньше Денис прикасался только к одетой Алевтине.

Мур подсел к Але на подстилку, подставив стопу под её напедикюренные пальчики. Они так в детстве делали, будто мерялись ступнями или измеряли длину ног. На самом деле хотелось невзначай коснуться бедра.

Напрасно она переживала, что они отвыкли друг от друга – вот и настроили энергетику, дождаться бы теперь ночи. День, казалось, длился бесконечно. Так всегда бывает на море… впечатлений. Который час, интересно? Сколько ещё осталось трепетать в ожидании? Але захотелось пить и время посмотреть. Денис улыбнулся именно так, как ей сейчас нужно было и, когда она вставала, скользнул рукой по ноге и слегка куснул за коленку. Раньше он себе такого не позволял. Но это было раньше. Теперь у них есть сейчас.

Алевтина, не скрывая смелой улыбки, пошла к машине глянуть время – наверное, уже часа три. Ей показалось, что зазвонил телефон. Денис медленно двинулся за ней. Только бы не стал продолжать при всех «приручать энергетику».

Телефон действительно звонил. Аля взяла трубку – номер высветился незнакомый.

− Алевтина? – Аля слегка растерялась, но почему-то сразу поняла, кто звонит. − Где вы сейчас находитесь?

Она едва заметно вздрогнула и села на сиденье. Спасительное движение скрыло подкосившиеся ноги.

− Интересный вопрос по мобильному от незнакомого человека. Кто это говорит? – спросила нейтральным, почти деловым тоном.

Голос в трубке отчеканил, ударяя на каждом слове:

− Это девушка Дениса Удовенко.

Колени свела сильная болезненная судорога. Алевтина застыла в боли.

Денис, уже стоявший рядом, начал прислушиваться.

− Какое интересное у вас имя, прямо индейское: «Девушка Дениса Удовенко!» «Моя белая скво!» А Денис Удовенко знает, что вы его девушка? – тон сделала прилично-ехидным – максимум, на какой была способна в данной ситуации.

Денис уже дважды вопросительно дёрнул подбородком и поднял бровь вверх. Теперь беззвучно пошевелил губами, и Аля считала: «Домовёнок?» Кивнула утвердительно. Вроде он сам не понял! Она уже несколько раз где-то глубоко внутри перешла от жара к холоду и наоборот… Но лицом и голосом ничего не выдала, не выплеснула ни капли.

− Так где вы находитесь?! – снова потребовали ответа в трубке.

Звонкий уверенный голос. Чересчур уверенный.

Денис окаменел и потемнел лицом. Или это тень от машины после солнца?

− А почему вас это волнует?

Алевтина пыталась не дрогнуть голосом, даже слегка добавила громкости и уверенности, сама же с внутренней судорогой соображала, как быть.

Что говорить?

Что делать?

Подыгрывать Денису или нет?

Почему он молчит?

Вдруг он опять во что-то вляпался?

Посеревшее лицо Дениса ничего не выражало. Он о чём-то размышлял, но тактику поведения Але не подсказывал.

− Я спрашиваю: где вы находитесь?!

Молодой самоуверенный голос совсем обнаглел. Значит, чувствует за собой право.

Алевтина отключила связь и вопросительно посмотрела на Дениса, ожидая объяснений.

Тот, продолжая соображать, взял свой мобильник и, в состоянии полуотрешённости, медленно двинулся от машины.

Вот так вот, значит…

Алевтина проводила Дениса взглядом и почувствовала сама, как меняется этот её взгляд. Собственные глаза вдруг стали пугающе холодными. Ледяными. Она уронила мобильник на ещё сомкнутые судорогой колени и прижала ладони к глазам. Ладони горят, глаза холодные или наоборот?

Десятки мыслей забились… нет, не в голове только, а во всём теле. Жар, холод, подёргивание, пульсация, толчки, пинки, уколы. Почему-то вспомнилась реклама лекарства, где ёжики зловредных вирусов прорывают ткани организма. Аля словно сейчас наглоталась таких ёжиков, и они метались внутри, пробивая себе пути – нещадно коля и разрывая живое. Аля и не знала, что внутри у неё так много живого. Во рту стало очень горько, один ёжик орудовал в сухом горле. Живое закричало бы, если б ему позволили. Но ему не позволяли.

Денис!

Алевтина попыталась отловить нескольких ёжиков-мыслей. Пока безуспешно. Ёжики-чувства вообще не поддавались опознаванию.

Девушка потянулась за бутылкой с виноградным сиропом. Отпила прямо из горлышка. Ёжик из горла убрался, горечь вытеснила искусственная сладость. Вроде стало немного легче. Нет, просто хитрые ёжики разбились на группки и локализовались, перестав метаться по всему живому. Их было не так много, как Алевтине показалось. Всего несколько штук.

Итак. Порахуємо слоненят, тобто їжачків. (Посчитаем слонят, то есть ёжиков (из м/ф «Петрик П’яточкин»)).

Первое и пока самое основное. Домовёнок существует, а не исчез, как мне думалось. Значит, ритуал экзорцизма был не настоящим, а разыгранным специально для меня.

Второе. Она знает, что Денис со мной, и сейчас его разыскивает.

Третье. Ведёт себя нагло, самоуверенно, значит, чувствует свою правоту.

Выходит, он не порвал с ней, но запудрил мозги мне? Как посмел?!

Денис!

Он всё ещё разговаривал, отойдя к морю. Судорога, сковавшая ноги и низ живота, не отпускала Алевтина сидела в машине, не в силах выйти, боялась, что ещё одного удара – солнечного, от солнышка – она не выдержит.

Денис!

Он сделал ещё несколько шагов к морю. Алевтина вдруг физически ощутила, как расстояние между ними растёт. Это не пятьдесят метров, а пятьсот или пять тысяч, в общем, много. Очень много. Он стоял спиной и говорил; слушал и говорил, говорил и слушал…

Денис!

И с этой минуты Але стало ясно, что он уже никогда не повернётся к ней лицом, только спиной; да и то лицо, которое она видела сегодня с утра, было лишь временно обращено к ней; на самом деле он всегда был ориентирован в другую сторону. А кем тогда была она, Алевтина?

Денис!

Злые ёжики внутри подозрительно притихли. Сбежали? Нет. Они там сдохли, зацепившись, застряв, где попало. Сдохли и остались в середине. Что теперь делать? Как их убрать? Не жить же с ними, в самом деле!

Денис!!

Он развернулся и, с оттяжкой переставляя тяжёлые ноги по песку, пошёл к Але. Или к машине? Может, он сейчас уберёт ёжиков? Должен убрать. Только он знает, как это сделать, не может же Аля держать их в себе.

Денис!!!

Он замедленным движением положил телефон на панель и посмотрел на Алю.

Наконец-то!

Повернулся к ней лицом. Это лицо успело заостриться и ощутимо прибавило в возрасте.

Вот сейчас он всё объяснит, и исчезнут все ёжики, а с ними подозрения, недоразумения и раздирающая боль…

Аля ждала, что он скажет.

Сказал.

− Позвонить, что ли, бывшей? Сообщить, что у меня появилась «девушка»? Пусть они друг другу глаза повыцарапывают.

Развернулся и пошёл к воде.

И это всё?! А где же объяснения всего происходящего?

И кто избавит Алевтину от колючих, разрывающих живое злючек?

Денис!!!

Но ни слова вслух.

Только бессильные кричат о помощи.

Сильные о помощи молчат.

Почему же он ушёл?

Что он обдумывает,

что ещё сочиняет?

Что изменилось

за десять минут?

Что всё это значит?

Что теперь делать?

!Денис!

!!Денис!!

!!!Денис!!!

Алевтина так и сидела, подавшись вперёд и замерев, заклякнув в той ещё, первой судороге. Она боялась пошевелиться, чтобы затихшие ёжики не ожили и не стали рвать живое дальше. Хотелось свернуться калачиком на сиденье, вжаться бочком, чтобы тепло-тепло стало, и уснуть, отключиться, умереть вместе с проклятыми ёжиками, чтобы больше ничего никогда не чувствовать.

Денис!!!

А он уже у моря. У самого синего моря. Нет, зелёного. Такого нефритового, непрозрачного, каким бывает только Азовское. При чём тут море? Я с ума схожу!

Снова телефон. Тот же наглый номер. Алевтина не стала отвечать. Кажется, она уже могла двигаться. Просто пошла к морю, к самому нефритовому морю. И к Денису. Может, теперь объяснится?

Он сидел на краю подстилки и швырял камешки, которые до воды не долетали. Зачем их тогда кидать? – опять завертелись в голове Али совершенно ненужные мысли.

Денис подвинулся, когда подошла Алевтина. Она села рядом, вытянув ногу и стараясь не коснуться его ноги. Автоматически отметила это своё движение: вроде рядом и даже параллельно, но − не касаясь друг друга. А что же было час назад?

− Во что ты опять встрял, Талисмальчик?

Он помолчал.

− Ещё не знаю.

Снова молчание.

− Что происходит?

− Не знаю.

И молчит. Интересно, а кто в этой ситуации должен знать? Аля?

Объяснений не будет. Понятно. По крайней мере, сейчас. А когда тогда? Ей нужно сейчас. Сейчас! Срочно!! Пока она отошла от машины, от телефона и того, что оставила там, того, что услышала там, того, что поняла и почувствовала. Сейчас!!! Пока она может ходить, дышать, думать. Пока не ожили проклятые ёжики, пока снова не началось…

Денис молчал и смотрел в нефритовое мелководье. Алевтина внимательно, не искоса, не украдкой (она-то ничего не украла), а спокойно сбоку посмотрела на него: на эту профессионально профилированную чёлку, на этот сто раз виденный во сне профиль, на эти вымечтанные во сне и наяву ресницы. Зачем мужчине такие длинные ресницы? Так всегда говорят женщины, когда видят длинные тёмные мужские ресницы. Нет, он прямо постарел. Не повзрослел, а постарел как-то сразу. Лучше бы ты вовремя повзрослел, Талисмальчик! Тогда бы сейчас стареть не пришлось.

− Денис…

Он всё так же смотрел вперёд, в морскую не-глубину.

Дениска, Дениска! А поворотись ко мне передом, а к Домовёнку задом!

Чушь какая! Никогда он уже не повернётся ко мне. Никогда. И мы оба это знаем. Но он знает больше. Что же ты наделал, Дениска-дурачок!

− Дэн, такая ситуация не обрушивается вдруг. Чтобы такое получилось, надо было сделать много неверных выборов подряд. И ты их сделал. Зачем?

− Не знаю.

И молчит. И не смотрит. И долго будет молчать и не смотреть? Нет, не так. Не надо долгих мудрёных фраз. Они сейчас не к месту. А как нужно? Аля не знала. С ней впервые такое.

Не поворачиваясь и даже не дрогнув ресницами, Денис выронил:

− Мы сегодня ночуем у Серёги. Так надо.

И это всё.

Алевтина не спеша (а куда теперь торопиться?) встала и пошла к машине.

Пить! Ей хотелось пить! Наверное, никогда раньше у неё не возникало желания выпить так много воды – хоть целую канистру! Пить…

Телефон снова пиликал. Монитор высветил девять неотвеченных вызовов. Она мне что-то очень хочет сказать. Надо заблокировать эту назойливую нечистую силу. Хотя… На следующем, десятом, вызове Алевтина задала только что возникший в измученной голове вопрос:

− Откуда у вас мой номер телефона?

− Как это откуда?! У Дениса в записной книжке посмотрела!

− Девушка, милая, а слово «воспитание» вам о чём-нибудь говорит? И заглядывать в чужие телефоны…

− Воспитание?! Воспитание?!! О каком воспитании ты! мне… А ты! в курсе, что это ты! приехала к чужому парню?! Я с ним полгода прожила, и только месяц как не живу! Он сказал, что у него с женой проблемы, и сейчас нужно пожить отдельно.

Подыграть или нет? Кем он там меня представлял? Психологом? Да. Давней знакомой и психологом, что помогает ему справиться с… Ну, где же он? Куда он делся? Почему не рядом? Почему не подскажет, как себя вести? Денис! – носилось в голове Алевтины, пока она вертелась на сиденье, стараясь в окно увидеть Дениса. Он будто специально исчез из поля зрения.

− И ты! мне ещё будешь о воспитании что-то!..

− Послушай, я не знаю, как там тебя по имени, Домовёнок. Но с Денисом меня связывают отношения иного рода. Я не живу с чужим мужем, а оказываю ему психологическую поддержку и помощь.

− Смотри, чтоб тебе! не пришлось оказывать физическую! помощь!!! Ты не знаешь, с кем связалась!!! Да ты!…

− Да с быдлом и связалась, судя по всему, с кем же ещё.

Подыграть не получилось, стало только ещё противнее.

− Слушай сюда! Слушай сюда, я сказала!!!… – завопила трубка.

− Хамка.

Поставила клеймо Алевтина и отключила телефон.

Только слишком тихо и аккуратно поставила. Слишком интеллигентно. Надо было с этой сучкой малолетней на её уровне – вопелки, кричалки, тупые угрозы. Фу, гадость какая! Куда же я попала? Где мои вещи? Да, кстати. Мои вещи в квартире Дениса. И-и-и! – опять сильная боль. Нельзя было сюда возвращаться. В эту машину. На это же самое место. Та же самая судорога (или уже другая?) свела ноги и живот – и снова не пошевелиться. Да что же это такое? Что же это?! Почему так больно?! Почему?!!!

Теперь ожил телефон на панели – и Денис тут как тут. Аля сказала только:

− Девять неотвеченных вызовов.

Почему-то голос ей повиновался, а тело – нет.

Денис взял зудящую трубку и пошёл прочь.

Ну, и пошёл ты!

Прочь!

Пошёл ты!

Как ты мог?!

Предатель!!!

Денис!!!

Аля зажала рот двумя руками, чтобы не закричать от всех болей сразу, и согнулась сильно-сильно, к самым коленям. Сколько она так выдержит? Минуту? Час? Вечность?

Холодная капля скатилась из внешнего уголка глаза и заскользила по внешней стороне бедра – осторожная такая, далёкая, с краю и по краю, как неродная… Только одна? Одной ведь мало. Одна не поможет. Не справится. И почему она холодная? Здесь ведь так жарко. Ах, да! Это тело у меня горячее, а глаза – холодные теперь. Ледяные. Я и забыла.

Прошёл час. Час реального времени. В какой-то момент (уже довольно давно) боли надоело – слишком сильная и терпеливая жертва ей попалась – и она ушла. Судорога ослабела и совсем отпустила. Но Аля всё ещё боялась пошевелиться. Уж лучше ёжики-злючки, чем то, что только что её скрутило. И никому ведь не скажешь. Никому не пожалуешься. Дашке? Она там с ума сойдёт. Есть лишь один человек, но − нельзя, ни в коем случае нельзя.

Всё это время Денис ходил вокруг да около машины, но далеко – как на длинной привязи, чтоб слышно не было. Периодически перенабирал номер, когда срывалось, ходил, останавливался, приседал и долго сидел, глядя через лобовое стекло на Алевтину (или сквозь неё?).

Долго он разговаривает. Слишком долго. Значит, с реальной Алевтиной он объясниться не торопится, а вот с виртуальным Домовёнком…

Денис по большой кривой обошёл машину сзади и приблизился к открытой двери. Никаких объяснений, никаких вступлений, держит телефон внизу, у бедра, и говорит:

− Ты должна уехать. Я остаюсь с Олей, − и подмигивает Але, показывая на телефон.

Опять сжало низ, но уже слабее, терпимо. Можно даже в лице не меняться.

Не знала Алевтина, что в бердянских детсадах работают такие всемогущие воспитательницы. Она что, всё Азовье крышует? Подмигивает он! Это вместо того, чтобы поговорить и объяснить, во что вляпался, подмигивает, мол, умная же, поймёшь. Поняла. Но от такой подачи ситуации Алевтине сразу расхотелось подыгрывать. После секундной паузы она сказала отчётливо, чтобы по громкой связи хорошо было слышно той, для которой разыгрывался данный акт комедии:

− Я согласна. Меня такая ситуация не устраивает. Я уезжаю.

И судорога вмиг отпустила. И ноги и живот. Всё. Можно и впрямь ехать.

Денис, видимо, понял, что перестарался, потому что тут же негромко добавил, прикрыв динамик:

− Просто на море чуть раньше поедешь… – и − секундный взгляд на Алю. И снова подмигнул. Потом развернулся, телефон к уху и – той, виртуальной:

− Всё слышала?

Довольно жёстко, без нежности.

Главное, что Алевтина всё слышала. И всё поняла. Окончательно. Только уж очень резко. И болезненно. Но тело вроде бы согласилось жить дальше – ей существенно полегчало.

От любви до ненависти – один телефонный звонок. Всё кануло в Азовское море. Вот так вот. Банально и нелепо. Все лета – в Лету.

Наконец, Денис вернулся. А возвращаться некуда. Поздно. Он положил телефон, задержал взгляд на Алевтине и, кажется, понял.

− Она шантажирует тем, что выдаст твои махинации? – спросила Алевтина.

По метнувшемуся к её глазам взгляду, Аля определила, что угадала.

Вот дурища-то! Надеется удержать парня страхом разоблачения! Хорошая база для семьи и любви в ней. И таких идиоток ещё ох как много на свете!

– Помоги мне найти жильё, – сказала и ушла вдоль берега.

Потом вокруг ловили уплывающие матрацы, играли в волейбол, плескались, смеялись, визжали, гонялись друг за другом и окунали в воду… А она сидела на самом уголке покрывала как часть пляжного пейзажа – ничего не видя, ничего не слыша, ничего не говоря.

Подходил Сергей и что-то сказал. Аля пыталась вспомнить, что именно, ведь она тогда ему кивнула и ответила «да». С чем она согласилась? Что пообещала?

– Алевтин, пойдём, мы уже собираемся.

Слова – Сергея или Галины? она даже этого не уловила – вывели из ступора.

Да! Вспомнила. Сергей тогда сказал, что нашёл ей комнату, но сначала надо вещи забрать, так что ночевать все едут к ним. К ним так к ним. Ей уже всё равно.

Денис был у машины и, стоя спиной к морю и некоторым людям, переодевал плавки.

Аля отвернулась. Достал её уже сегодня этот стриптиз, который она не заказывала. Он будто специально обнажается, любя себя и даря окружающим. Это ненормально и некрасиво. Эксгибиционизмом попахивает. Самовлюблённым и самодостаточным.

Как-то очень быстро стемнело, или это у неё случился новый провал в восприятии? Она даже не заметила, как они доехали.

Алевтина сидела на диване, пытаясь справиться с внутренними температурными качелями: ей то становилось жутко холодно в просторном зале хозяйского дома, то безумно душно посреди пространства, наполненного воздухом.

Ей хотелось прохладной колодезной воды (в таких дворах обязательно должны быть колодцы!), а через минуту она уже мечтала согреть руки об огромную чашку горячего чая (хоть бы предложили!).

Галина не предложила ни того, ни другого. Вместо этого она достала стопку альбомов с фотографиями. Голову тянуло назад, но Алевтина попыталась сосредоточиться на том, что ей показывали. Хозяйка начала традиционно – с самого начала начал.

– Вот. Вот это наш свадебный. Смотри. Вот это мы с Серёжей…

Крупная весомая невеста и маленький неполновесный жених улыбались довольно счастливо.

– Вот это мои родители. Мой обожаемый папочка и мама. Они сейчас в Италии работают, папа строителем, а мама в ресторане посудомойкой. Денежек нам подбрасывают…

Так вот почему Галина не работает: родители за неё трудятся!

– А просторный у вас дом.

Сказала, чтобы что-то сказать и проверить голос – с ним-то ничего не случилось? Голос был при ней – тихий и сиплый, но почти послушный.

– Да-а. Это папа построил. А мы тут теперь хозяйничаем. Только удобства осталось в дом провести.

Дом действительно просторный, но планировка загадочная: из семи или восьми комнат только две непроходные: спальня хозяев и детская. Кто так строит?

– А вот это Гришенька маленький. Он у меня с низким весом родился, всего два двести, поэтому в первый год на себя не похож.

Ну, да. Хоть в первый год Колобочком не был.

– А вот тут он уже нормальный.

То есть Колобочек.

– А это за партой в школе. Он у нас хорошо учится, особенно математику любит, а вот по английскому семёрка. У них учительница плохая: сама не знает ничего, инструкцию перевести не может, но всему классу плохие отметки ставит. Наверное, придётся начать задабривать, чтоб не вредила ребёнку. Ой! А это Гришенькин день рождения! Мне эта фотка очень нравится…

Голос Галины – бодрый, нормальный голос – доносился откуда-то издалека, как из другой комнаты, и Аля с большим опозданием улавливала то, что ей говорили.

– Нет, а мне нравится, что Гриша у меня под присмотром. Я его покормлю и уроки проконтролирую, и за компьютером не даю сидеть много. А если б работала, знала бы я, как мой ребёнок растёт?

– Как на дрожжах, – прошептала Алевтина.

− Что? – не расслышала Галина.

Гостья размеренно листала альбомы, пытаясь сконцентрироваться на незнакомых улыбках и кусочках чужого счастья, но зрение не повиновалось – фотографии и комната вокруг расплывались и покачивались.

Где-то далеко, на паласе, виднелся затейливый педикюр, но его никак не удавалось рассмотреть.

О боже! Это же её, Алины, ноги! Как неродные…

Девушка постаралась подтянуть ноги под себя – они ведь, наверное, замёрзли, – но те не захотели двигаться, лишь недовольно пошевелили холёными пальчиками. Алевтина похолодела: что это?! И впилась ногтями руки в бедро – бедро ойкнуло, почувствовав боль. Значит, всё в порядке, просто очень устала. Третьи сутки почти без сна.

– А это мы на море. Гришенька ещё такой маленький.

– Смешной, – выдавила улыбку Алевтина. Она всё делала усилия сосредоточиться на настоящем и поддержать чужой для неё разговор.

− А вы давно с Денисом знакомы? − вдруг перескочила со своей на Алину волну Галина.

Ну, вот. Разговор неожиданно стал не чужим.

− Я бы не хотела сейчас говорить об этом.

А чего бы она хотела? Сама не понимала. Всего и ничего. Спать…. Спать хочется. Только нужно сначала эту вопящую историю с Денисом придушить – и можно будет спать.

Теперь ей снова стало душно. Нет, надо встать и походить немного.

– Галь, а где у вас тут умыться можно, и воды…

– Пить? Щас, пошли, пойдём, щас дам!

Галина засуетилась, будто на ней нажали нужную кнопку. Раньше надо было нажимать, и не мучиться так долго, подумалось Алевтине.

Она осторожно встала и пошевелила стопами, разгоняя кровью колючки в ногах. С силой зажмурилась, останавливая качание комнаты. Комната остановилась, а вот глаза… То ли глаза были жгуче холодными, а веки горели, то ли наоборот. Как тогда на пляже. Нет, нужно срочно умыться. И попить.

Аля догнала хозяйку, проводившую для неё экскурсию по двору:

– У нас в девять воду отключают в кухне, остаётся только колонка. Вот тут.

Краник располагался на высоте двадцати сантиметров от земли. Алевтина осторожно наступила на специальные кирпичики и присела к вентилю.

Вода… Какое блаженство! Просто вода. Как это много!

Первым порывом было стянуть блузку и облиться с головы до ног, но она сдержалась. Намочила прохладной влагой волосы, шею, руки до самых плеч – и стало ощутимо легче. Теперь бы ещё попить – и можно дальше вглядываться измученными освежёнными глазами в незнакомые улыбки.

Галина уже несла через двор набранный в кухне ковш.

– На, пей!

Аля впилась губами в шершавый пластиковый край ковшика. Глаза навели резкость на жёлтом уютном свете, сочившемся из кухни сквозь тканевые занавески. Может, чаю попросить, подумалось ей, но показалось, что воды достаточно.

– Можно мне в комнату воды?

– Конечно-конечно! Я на тумбочку в спальне поставлю.

Теперь ноги перестали быть чугунными, легко разместились на диване под Алевтиной, и некоторые улыбки ей даже начали нравиться.

– А это моя тётя. Она в Чехии работает. По-о-варом. Дочке уже такой дом купила. С удо-о-бствами… А это родители на Новый Год приезжали. Пода-а-арков навезли-и!.. А это мы в лес ездили. Мы каждый год ещё и в лес ездим, а то море надоедает, хочется ещё и в лес – Гришеньку оздоровить.

Алевтина поглядывала на часы – стрелки переместились за полночь, а от Дениса с Сергеем никаких известий. Но хозяйку это, судя по всему, ничуть не тревожило. Видать, привыкла к выбрыкам мужа и его друзей, и научилась не волноваться.

Аля так не умела. Во что там встрял Дениска-дурачок? К тому же там, у него в квартире, все её вещи: паспорт, деньги, кредитки, одежда и косметика, любимый золотой комплект, подаренный мужем – целое состояние для аборигенов!

– Уже полпервого, Галь, где эти искатели приключений?

– Да не переживай ты! Всё будет хорошо. Но я позвоню щас Серёге.

Женщина сходила за телефоном и бесшумно заработала кнопочками.

Алевтина закрыла глаза. Сколько она не спала? Уже сутки. И за предыдущий день всего два часа. Она бы сейчас на неделю уснула.

– Ал-ло! Серёж… Ну, что у вас там? – и Галина надолго замолчала, потом стала угукать и агакать: – Да? Угу… Ага… Понятно. Да что вы? Так вы когда будете, а то Алевтина уже просто вырубается. Ага… Ага. Хорошо…

Аля встала размяться, чтобы и в самом деле не уснуть сидя.

Походила по залу. Простора много, окна большие, современные, телевизор неплохой, растения ухоженные, аквариум, мебель, кажется, даже деревянная, а не фанерная. Фото в рамках на полках: счастливый Колобочек, толстая родительница, тощий родитель… А туалет гадкий – дырка в кирпичах. Фу! И что за привычка у народа недалёкая: сначала компьютер, аквариум и телевизор, а потом только туалет и сумочку. Почему не наоборот?

– Шо? Ага. Да. А-а… Хорошо.

Галина ещё «дакала» и «хорошокала». Наконец, отложила телефон.

– Смотри, там у них…

Алевтина вернулась к дивану.

– В общем, они там в порядке, только они приехали, а там полный разгром в квартире.

– В каком это смысле?

– Ну, вещи все из шкафов повыброшены, в кухне посуда перебита, в ванной всё вверх дном. В общем, они там убираются и вещи твои собирают сейчас. Где-то через час подъедут.

Полтергейст, значит, разбушевался.

– А документы?

– Всё, всё на месте. Они это сразу нашли. И деньги, и паспорт. Ты давай спать ложись, ты уже как привидение шатаешься, а я их дождусь. Я тебе в спальне постелю, Серёгу с Денисом здесь на диване положу, а сама с Гришей лягу.

Ей выделили целую комнату с огромной кроватью, правда, почему-то без постельного белья – просто покрывало, чтобы укрыться на пустой кровати. Наверное, это местный обычай – чтобы не стирать простыней за случайной гостьей. Алевтина не стала раздеваться в таком случае. Наверное, она бы не смогла уснуть в топе и леггинсах, но не теперь. Сейчас она не может не уснуть – её предел давно настал.

Из зала падал свет, и Аля ещё рассмотрела, что на тумбочке рядом с пластмассовым черпачком, на отдельной подставочке, стоит пустой графин со стаканчиком. Они ещё тут не знают, что графины как раз для этого и придуманы – для воды…

Кажется, это были последние мысли самого долгого в её жизни дня.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Она не помнила, как уснула, но просыпалась ночью дважды.

Когда выходила для короткой прогулки в глубину двора, увидела на диване в зале только Сергея, Денис же спал в машине. Вещей своих не заметила, наверное, ещё не выгружали.

Крупные звёзды свисали яркими гроздьями, двор хорошо освещался ночным небом. Она остановилась и, закрыв глаза, постаралась насладиться звуками спокойной ночи, будто ничего не случилось…

Но Денис сопел в машине прямо за плечом. Значит, всё-таки случилось.

Алевтина снова умылась и щедро побрызгала пылающее, как от температуры, тело. В чужую неуютную спальню возвращаться не хотелось, но пока было некуда, да и глаза сами собой закрывались, а тело слабо слушалось.

Алевтина открыла глаза и навела резкость на пустом графине и полупустом черпачке.

Часы на стене показывали восемь. Будто не доверяя хозяйскому времени, Аля взяла телефон. Она что, теперь всё перепроверять будет? Телефон время подтвердил. Это довольно рано, но, кажется, уже весь дом на ногах.

Допила воду из шершавого ковшика (хотя руки автоматически потянулись к графину и стаканчику); накинула поверх топа тунику (она так и спала в леггинсах и топе); убрала в сумку бюстгальтер (убей, она не помнила, когда его снимала); достала расчёску и зубную щётку с пастой (благо они ещё с поезда лежали в сумке) и взглянула на своё отражение.

Бледна, черна, страшна, и – пустота в ввалившихся глазах. Как там говорят в подобных случаях? Для съёмок в фильме ужасов готова без гримирования. Да что за чушь в голову лезет!

Диван в зале уже собрали, и на нём сидел Колобочек Гриша.

– Доброе утро, тёть Аль! – улыбнулся мальчик. – Выспались?

– Доброе, Гриша. Выспалась.

Хорошо, что ребёнок ещё не видит разницы между «выспалась» и «абсолютно не выспалась» и пока верит взрослым на слово.

– А ты чего так рано встал? Дети на каникулах до полудня спят.

– А я, как мама, рано встаю.

– Ясно. Где, кстати, мама?

– В магазин пошла, сейчас придёт. Там мы с папой ваши сумки достали из машины. Дядя Денис ещё спит.

– Спасибо. А ты что смотришь?

– Мультик новый. Лицензионный! Обычно мне папа скачивает из Интернета, а этот настоящий!

– А чего так тихо?

– Так чтоб вас не разбудить.

– А-а. Спасибо за заботу. Теперь можешь громче сделать. Ты который раз смотришь этот мультфильм?

– Третий. Нет, четвёртый. А что?

– Значит, текст хорошо знаешь. Дай-ка пульт. Смотри. На лицензионных дисках, как правило, можно выбрать язык и субтитры. Вот так… Выбираешь английский и можно русские, но лучше сразу английские подписи.

– Ух ты! Только я ж ничего не пойму!

– Спорим, поймёшь? Почти дословно. Ты ведь знаешь уже, о чём они там говорят, вот и слушай, и читать успевай. Потом можно без субтитров. А то мама говорила, у тебя с английским проблемы.

– Ага.

– А что тебе в нём непонятно?

– Да всё непонятно! А вы знаете английский?

– А кто его сейчас не знает?

– Учителя в школе не знают!

– Серьёзно? Нас в гимназии так гоняли, мы ни одного слова по-русски на уроках не произносили. Мы даже спорили как-то, а говорит ли наш преподаватель на русском. Он и в коридоре на перемене только на Инглише общался.

– А наша ни слова по-английски. Ну, там “Hеllo”, “Good-bye”, “Stand up”, “Sit down” А! И ещё “Who is on duty today?” Остальное всё по-русски.

– Не по-украински?

– Не-а. У нас только украинка слово по-русски, два по-украински, а так больше никто.

– Ясно. А как у вас уроки английского проходят? Что вы делаете?

– Да ничего обычно. Учитель говорит читать, и мы читаем, а сами не знаем, как. У нас мальчишки «бла-бла-бла» читают, совсем не то, что написано, а она кивает и ставит всем «шесть», иногда «семь», будто других цифр не знает.

– Да-а. Весело у вас. Сплошное “blah, blah, blah”.

Это уже Алевтина прокомментировала собственные мысли, которые только что проснулись.

Славный всё-таки мальчик. Обаятельный, спокойный, послушный. Может, и неважно, что толстый, всё равно найдёт своё счастье, с таким-то характером? Человечек ведь хороший. Но здоровье! Но комплексы! С этим надо что-то делать!

Умывшись, Алевтина осталась посреди двора, не зная, куда себя деть. Потом вспомнила, что нужно посмотреть вещи.

И саквояж, и сумка еле расстегнулись – видно, что в них наспех покидали несложенное. Деньги, кредитки и паспорт оказались вместе и совсем в другом кармане. Значит, она видела документы и ничуть не испугалась – совсем тупая нечисть. Овца бесстрашная! Мешочка с золотом не было, хотя Алевтина точно помнила, что оставила его сверху на большой раскрытой косметичке. Косметичка тоже на глаза не попалась.

Денис ещё спал в машине. В кухне гремела Галина, жаря на завтрак традиционный народный деликатес – яичницу с салом. Сквозь тяжёлый сальный дух Аля почуяла аромат зрелых помидоров, нарезанных крупными сегментами на тарелке. Она снова стояла посреди двора, не зная, куда податься. Единственным, с кем из этих людей хотелось общаться, был Колобочек.

Алевтина достала то, что можно надеть неглаженным, и пошла в спальню переодеваться.

– О! Вещи нашли? – поинтересовался Гриша и нажал паузу из вежливости.

– Да, всё нормально. Почти. Как мультики на английском?

– Классно! Я всё понимаю! Я думал, что ничего не пойму. Но они же мало говорят, больше бегают.

– И фильмы можно так смотреть. Так даже интереснее, хотя посложнее будет. И скачивать можно сразу на английском.

– Спасибо. Попробую. И папе скажу.

– Мне переодеться нужно. Посторожи, пожалуйста, чтобы никто не заглядывал, хорошо?

– Конечно! Переодевайтесь спокойно. Я никого не пущу.

Не первый раз Алевтина встречает ребёнка, более развитого и адекватного, чем родители.

Теперь проснулись все, и во дворе наметилось оживление. Денис фыркал, присев у краника, и довольно посмеивался, перекрикиваясь с Сергеем.

Галина выглянула из кухни:

– Денис! Иди завтракать.

Тот скрылся за кухонной занавеской, даже не обернувшись к Алевтине. Неужели не услышал, как она вышла из дома? Что-то не замечала Аля за собой повадок ниндзя.

Золото. Где же золото? И косметичка. Надо спросить.

Алевтина отвела шторку на двери и переступила порог кухни. Хозяева, конечно, её не звали, но никуда не денутся, потерпят ещё немного московскую гостью. Она тоже не накликивала себе такую дикую историю.

– Доброе утро! – отчеканил Денис при появлении Алевтины.

Он дважды кивнул в такт приветствию и чуть задержал сочувственный взгляд на осунувшемся лице девушки, но скоро переключился на вилку, с которой пытался осунуться кусок жареного сала. Это уже актуальнее.

– Очень доброе.

– О, Аля! Садись, позавтракай.

– Спасибо, Галь, я не хочу. Корми героев.

– Ну, хоть чаю попей с нами. Денис сейчас быстро доест. Серёгу и Гришеньку я уже покормила.

– Я нашла всё, кроме золота и косметички, − обратилась к Денису Алевтина.

– Золото? – подключился Сергей. – Это такой мешочек бархатный? Я его на кровати нашёл и положил в наружный карман сумки. Правда, я не знаю, что там было.

– Он лежал на большой белой косметичке, складной такой.

– Косметички не было, – Сергей переглянулся с Денисом, – мы всю квартиру перерыли. Никаких косметичек – ни больших, ни маленьких. А что там было?

– Триммер, эпилятор, косметика – кремы всякие, дорогие и не очень.

– Не было. И вещей таких не было нигде.

Сергей растерянно поглядывал то на Алевтину, то на Дениса, будто именно он больше всех виноват в созданной ситуации. Денис тоже поводил глазами и молча пожал плечами. Два ёжика в тумане.

– Аль, ты посмотри ещё раз в сумках, может, на дне где брошена, – подал идею Сергей. – Часть вещей сложила…

– Нечистая сила одомашненная. Понятно.

Алевтина ещё раз пересмотрела сумки. Золото нашлось в сохранности (слава богу, любимый комплект от мужа на месте), но косметички вместе со всем содержимым нигде не было. Или не заметили в бардаке, или Нечисть на память прихватила в качестве моральной компенсации за собственную всестороннюю ущербность. Скорее, второе.

– Ну, что? – Сергей опять активнее Дениса. – Нашла?

– Драгоценности – да, косметички и всего, что в ней было, нигде нет.

– Садись, чаю попей. Я свежих булок принесла, – снова предложила Галина.

Денис резво подскочил со стула, уступая Алевтине своё место, сам присел с чашкой на корточки у входа.

Некрасиво как-то присел, выпячивая середину себя. Он всегда так делал: бёдра не параллельно полу, а под углом, колени высоко к ушам. Но раньше Алевтину это почему-то не раздражало. Хотя нет. Раздражало всегда. Просто старалась не обращать внимания или отводила взгляд, как сейчас.

В плетёнке лежали душистые сдобные булки, а на тарелке – масло и сыр, порезанные аккуратными кубиками. Ну, ладно масло, с ним понятно, но сыр… Непривычно видеть без шпажек сыр такой формы. Вот как с ним теперь общаться, скажите на милость? Вприкуску его есть, как сахарок?

– When I am about to faint I eat a cube of cheese, – прошептала Аля. (фраза из фильма «Дьявол носит Прада»: «Когда я чувствую, что вот-вот упаду в обморок, съедаю кубик сыра»).

– Что говоришь? – отвлекла от сырных мыслей хозяйка.

– Nothing. Да так. Ничего.

– Тебе сахар в чай сыпать, Алевтин?

Почему-то безумно захотелось горячего и сладкого, будто это отступление от бессахарной диеты способно сейчас чем-то помочь.

– Да, пожалуй, одну.

– Ух, ты! – оживился Денис, меняя позу на более приятную взгляду. – А кто-то говорил, что сахар не ест!

Алевтина не сразу уловила, о чём он – мысли вязли друг в друге и мешались.

– Э… это ты меня во лжи пытаешься уличить? – наконец спросила.

– Да нет, – вроде как смутился Денис и снова привстал, чтобы вернуться в изначальную, некрасивую позу.

Аля отпила чаю и посмотрела на сыр и булки. Надо заставить себя что-то съесть. За вчера она усвоила только банан и один кружок кабачка на прозрачном ломтике хлебца. Надо что-то съесть.

Она взяла кусок булки и положила на него кубик сыра.

– Пикассо да и только, – прошептала. – Всё совсем неправильно. И даже сыр у них бесшпажный.

Денис поставил чашку в раковину, сказал «спасибо» хозяйке и вышел.

Наверное, чай был горячим и сладким, а сыр с булкой свежими и вкусными – Алевтина ничего не почувствовала. А странно он отреагировал на чай с сахаром. А-а! Просто им надо было заплатить за чай, сахар и кубик сыра. Алевтина как-то не сообразила, ведь в её мире не считали ложки сахара. И стелили простыни гостям. И воду в графинах держали. Свежую и вкусную… Когда-то в графинах, теперь чаще просто в бутылках.

Во дворе вовсю шли сборы на сегодняшнее море.

Ах, да. Сегодня ещё море планируется. Оно-то никуда не делось.

Заправлял сборами взбодрившийся Денис.

– Так, ну, мы едем или нет? А то я сейчас спать лягу.

Быстро он оправился. Отстрадал за полчаса.

Алевтина вспомнила об обратном билете, что хранился в барсетке Дениса. Хорошо, что у неё достаточно наличных в местной валюте. Она взяла кошелёк и подошла к Денису, который вертелся у машины.

– Билет мой давай, – и протянула купюры.

– Кр-р! – издал загадочный звук Денис и полез в машину за барсеткой. – Гм! А у меня сдачи не будет.

Кто бы сомневался! И как это Нечисть не полазила в барсетке и не обнаружила такое сокровище как билет?

Сергей загрузил в машину сумки Алевтины. Опять Сергей, а не Денис. Аля молча села сзади. Сергей на мгновенье остановился, приподняв плечи, но сел рядом с водителем.

– Отвезите меня сразу на квартиру, я на море не поеду, − проронила негромко.

Денис замер, положив руку на ключ, и глянул на Алевтину в зеркало.

– Хорошо, – сказал через секундную паузу и завёл машину. Почти весело сказал.

Всё. Леди с дилижанса – пони легче. И никаких проблем ни дилижансу, ни коняшке. Все проблемы теперь у самой леди – разберётся как-нибудь.

Комната оказалась в хорошем месте – и море, и маршрутки рядом, и до рынка с набережной прогуляться недалеко. Пока хозяйка показывала Алевтине «апартаменты», Денис шутил и даже слегка включил обаяние, чтобы успеть понравиться женщине, которая его не знает.

На пороге Алиной комнаты они попрощались, хотя прощанием это было трудно назвать.

Она смотрела на него и всё ещё чего-то ждала. Он пожал плечами и сказал:

– Извини за фигню, которая получилась.

Сказал. Как обычно. Опять какую-то фигню сказал – и всё.

– Фигню?! Что это вообще было?

– Не знаю. Я сам ничего не понял.

Слишком слаб был голос, чтобы сейчас с ним что-либо выяснять.

– В общем, я жду звонка с объяснениями, Денис.

Он закивал.

Она ушла в комнату.

Неужели всё?

Села на кровать. Из жизни выпал ещё час – просидела неподвижно и в безмыслии. Даже думать ни о чём не хотелось.

– Алевтина, а ты сразу на море пойдёшь? – поинтересовалась хозяйка.

– Да нет, Тань. Я не выспалась совсем, отдохну, а после обеда уже посмотрим. Сейчас я тебе денежку принесу.

Она, наконец, огляделась. Комната как комната. Не люкс, конечно, но есть всё необходимое. Даже высокая асимметричная подставка для цветов, почему-то без цветов. Для халата, наверное.

Нет, Алевтина, конечно, и сама могла бы найти жильё, ведь знакомых у бабушки было предостаточно, но ей сейчас меньше всего хотелось попадаться на глаза старым знакомым. Рассматривать постаревшие лица и считывать с них особые отпечатки – к примеру, мысли зависти к своей молодости; демонстрировать своё преуспеяние и чувствовать себя снова неуютно от этого; выслушивать былины – сказания о том, что произошло в городе за годы её отсутствия, – ничего этого не хотелось. И самое главное. Алевтине совершенно не нужны были расспросы о Денисе. Ну, вот ни чуточки! Что, да как, да почему. А без расспросов не обойтись, ведь все были в курсе их многолетней лав-стори. Лавочка-стори. Все были в курсе. Даже лавочки.

Надо с хозяйкой расплатиться. И вещи разобрать, что ли? Не хочу. Ничего не хочу.

Всё. Спать. Спать, спать.

Но в полдень всё равно проснулась.

Не могу больше!

Схватила телефон и вышла на улицу.

– Алька! Привет! Наконец-то! А я не звоню, чтоб не мешать. Как там у вас дела? Где вы сейчас?

Алевтина молчала и тяжело сглатывала, пытаясь убрать спазм в горле. Зря она, наверное, сестре позвонила. Рано ещё, не сможет она нормально говорить.

– Аль! Ты чего молчишь? Что случилось? У вас всё хорошо?

Она вдохнула побольше воздуха:

– Всё очень плохо. Я в снятой комнате. Одна. С Денисом ничего не было и не будет.

Всё вылилось в слова, не в слёзы. Она тоже начала с начала начал, со встречи на перроне – ей так было легче. Дашка рвала и метала, шипела ругательства и проклятия, поминутно вставляя, «я так и думала» и «я так и знала».

После разговора с сестрой Алевтина решила выйти из дому. На море не хотелось, гулять ещё жарко, но нужно подвигаться, иначе можно оцепенеть от того, что внутри. Дохлых ёжиков придётся вынимать из себя самостоятельно. По одному. А сейчас нужно чем-то заняться.

Придумала. Надо сходить в супермаркет. Домовёнок повыливала Алины шампунь и гель для душа – флаконы почти пусты.

Ха! И мстя моя будет страшна!

Смешна.

Как мелко! − подумала Алевтина. − Такие моськи на меня ещё не тявкали.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Он вообще прошёл незаметно, этот третий день после… Алевтина мало что запомнила.

В какой-то момент она обнаружила себя на пляже лежащей на новой складной подстилке из соломки, но долго не могла вспомнить, как она сюда попала и как у неё оказалась эта соломенная конструкция.

Только к вечеру, складывая три полоски и превращая их в блестящую фольгой сумочку, Алевтина перехватила улыбку девушки-продавщицы. Та раскладывала по сумкам товар из палатки и окликнула проходившую мимо Алю:

– Ну, что? Понравилась подстилка? Удобно, правда?

В голове тут же всплыл утренний эпизод покупки. Она тогда подошла к свободному месту у воды и остановилась, вспомнив, что стелить ей на песок абсолютно нечего. А продавщица только-только накрыла тентом прилавок и стала выкладывать разноцветные безделушки – уйму ракушек, заколок, бусиков, игрушек, открывашек, мыльниц, полотенец, вьетнамок и подстилок…

Да. Такого с Алей ещё не было. Чтобы память своевольно проглатывала, а потом в нужный момент выплёвывала ту или иную мелочь из окружающей жизни. Что-то новенькое. Или всё новенькое. Будто после того злополучного дня всё в её жизни стало новым. Появилось или обнаружилось наново. Нате! Посмотрите на меня и с другой стороны!

Утром Алевтина разговаривала с Денисом. Сначала она ждала звонка. Ей нужны были объяснения. Она не могла понять, как такое могло случиться. Денис на объяснения не отважился. Или не собирался их делать. Но Алевтина не привыкла оставлять неясности и набрала номер сама.

– Разобрался со своей крышетёчной?

– Да вроде. Частично.

– Выходит, тебе только крышетёчные и светят.

– Ну, какой сам…

– И что ты мне теперь скажешь?

Денис помолчал, а потом размеренно, делая чёткие паузы, заговорил:

− Я – кот, который гуляет сам по себе… Я хочу уходить, когда хочу, и приходить, когда хочу. И ни перед кем не отчитываться. Я не готов к отношениям с тобой. Я попытался стать лучше, но у меня не получилось… В последнее время много чего произошло. Я сильно изменился, и не в лучшую сторону. Извини за фигню, которая получилась… Мы не сошлись характерами… А у тебя всё будет классно.

Алевтина отключила связь. Слушать такое невозможно. Опять эта кошачья фигня. Кот, который наделал в углу и сбежал под диван, надеясь, что там его тапок не настигнет.

Но точку поставит всё-таки она. Алевтина снова набрала кошачий номер:

– А знаешь, на что это похоже? Как будто тебя на льготных условиях – без экзаменов, по блату, приняли в МГИМО. И даже приёмная комиссия к тебе в Дребедянск сама приехала. И открылись тебе самые невероятные перспективы в жизни. Но, правда, в МГИМО пришлось бы напрягаться и работать, а ты этого делать не привык. Сначала согласился, силёнки не рассчитав, а когда понял, что не тянешь, решил – ну его, это МГИМО! Своя местная бурса сподручнее. Здесь напрягаться не надо. И так сойдёт.

Он молчал всего секунду:

– Да. Что-то вроде этого.

Алевтина отключилась, и тут же, судорожно, всхлипывая насухо, принялась удалять следы Дениса из телефона, будто это могло так же быстро помочь стереть его из памяти и души. Просто за нагадившим котом нужно убирать сразу же, иначе…

Теперь она осталась одна. Впадать в полузабытьё и выкарабкиваться, и снова проваливаться. Что за дурацкий спорт такой? Похлеще кёрлинга.

− А я вообще одна всё, как с мужем развелась.

Сигнальное слово вытащило девушку из очередного провала – хозяйку прорвало на откровения. Та вяло ковыряла вилкой еду, изливая душу постоялице. Не знала, что на данный момент у гостьи в душе совершенно нет места для чужих горестей.

− А чего развелась? Так непонятно, зачем я за него и пошла. Мне двадцать было, и я впервые с мужчиной переспала после дня рождения. А наутро мать моя в комнату заглядывает и как разорётся! Чтоб я за него замуж шла, а то порченую меня теперь никто не возьмёт. Я и не залетела даже. А ему всё равно было, на ком жениться – лишь бы баба под боком была.

Аля поражалась своей выдержке. Внутри всё клокотало и пекло, а она спокойно выслушивала рассказы о жизненных драмах хозяйки – вулканах, стухших двадцать лет назад.

Я спокойна, почти непроницаема, сильна, пусть она хнычет и жалуется, у меня всё нормально… скоро будет.

− А ты его хоть чуть-чуть любила, Тань? − поинтересовалась и тут же поняла, что сморозила чушь: чуть-чуть любить невозможно, ты либо любишь – либо нет.

− Не-а. Ни капельки. Просто переспала, а мать орала, что из дому выгонит. Потом Лиза родилась, потом Данилка. А от мужа я бегала: то у матери засижусь, то у подружки по соседству, то из детской не выхожу… Так я секса с ним не хотела.

− Но почему? Страшный такой был?

− Да нет! Что ты! Красавец! Спортсмен. Данилка весь в него.

− Так чего ж бегала?

− Да не знаю. Неприятен он мне был, и всё. А однажды говорит мне, мол, хватит, всё, надоело в ванной мастурбировать, будто и нет у меня жены. Так и развелись. Не знаю, наверное, со мной что-то не так. Хотя сейчас у меня любовник – обезьяна обезьяной на лицо, но такой приятный мужчина. И мне совсем не хочется от него бегать. Кто тут разберёт? Будешь икру из синих? Лиза сегодня нажарила.

− Нет, спасибо.

− Я завтра на работе, так все вопросы к Лизе, она уже достаточно взрослая, чтобы решать. А Данилка только душем заведует.

− А кем ты работаешь?

− Уборщицей в санаторном комплексе.

− Ты хотела сказать, горничной?

− Да какая разница? Я просто убираюсь и жду место администратора.

− У тебя бы получилось, − подбодрила Алевтина.

– А ты кем работаешь, Алевтин?

– Рекламой занимаюсь.

– А-а. То есть ходишь, клиентов ищешь, разводишь их, чтобы они объявления дали, да?

– Ну, приблизительно, − бизнес-леди в очередной раз улыбнулась наивным представлениям непосвящённых.

− Круто!

Незачем Татьяне знать, кто она на самом деле. Для неё даже рекламные агенты – небожители. История повторяется. Как и двадцать лет назад, Алевтина стыдится преуспевания. Только тогда папиного, а теперь – собственного.

Хотя видно, что эта женщина как раз по-своему старается. Сама вон ремонт делает ‒ красит, штукатурит, плитку клеит; детей пытается воспитывать и к работе привлекать. И результаты её копошения заметны. Не то, что у некоторых.

Она вспомнила квартиру Дениса, оставленную ему родителями после переезда в Киев. Живи, сын, осовременивай всё, жизнь свою устраивай – никто не мешает.

Внутри Алевтина раньше ни разу не бывала, но, оглядевшись, могла точно сказать, что жилище в том же состоянии, в каком было и при родителях. Что ему передали в наследство, то он гостье и продемонстрировал. Девушка надеялась увидеть современную обустроенную квартиру, но вместо этого шагнула из светского настоящего в советское прошлое.

Входная дверь, обтянутая дерматином, замки, звонок – те же, что и двадцать лет назад. В ванной тот же кафель, модный в прошлом веке, и синяя сантехника – мечта доперестроечного поколенья, в провинции малореальная. Потёки ржавчины на чаше унитаза раз десять в день хозяину напоминают, что в жизни нужно поменять. Дверь в спальню − только подпирать: навесы не отрегулированы, обратно тянут и на полпути уравновешивают. Лоб расшибить здесь в темноте легко возможно, но у хозяина, как видно, крепкий лоб, ему намёки нипочём. Дверь на балкон не закрывается – силёнок Алевтине не хватило со шпингалетом сладить. В зале не просто люстры нет – лишь провод оголённый нерв проводки демонстрирует.

Невероятно, но за столько лет там ничего не сделано! Ему и так комфортно, зачем же тратиться и напрягаться? Напряг и траты − вечная проблема всех жлобов ленивых! Не съёмное жильё, не купленное только что в кредит, чтоб оставлять его таким. И – главное – ему не стыдно было, что он вот так живёт! Он даже горд. Вот только чем? Неясно. И дело тут не только в лени и равнодушьи к быту. Из всех щелей здесь тянет откровенным жлобством, когда не желают тратиться на то, что необходимо, но без чего можно и обойтись.

Алевтина снова вспомнила пропущенный букет, ну, тот, который должен был быть, но которого не было.

А ведь Денис всегда слыл куркулём. Тогда, в их последнее романтическое лето, Аля как раз впервые задумалась о явной прижимистости своего избранника. Они гуляли, и вдруг Денису захотелось чем-то Алю угостить. Прямо на тротуаре, в трёх метрах друг от друга, расположились две овощные палатки. Денис узнал цену на бананы в одной из них, потом в другой, после чего вернулся в первую и купил там, потому что бананы были на 20 копеек дешевле.

Аля держала тогда в руках мини-гроздь из трёх бананов и думала: ну, вот, мне сделали приятное, купили бананы подешевле, хотя там, где дешевле, наверняка просто больше обвесили. Денис, само собой, ничего не заметил, да и Алевтина постаралась забыть такую мелочь.

Мысли ворочались в голове – сонные, неуклюжие, обрывочные, будто даже стесняясь того, что они именно такие.

Ну, как могла такая умная девушка, как я, попасться? Просто отключила ум (разве от него много горя?) и поплыла по течению. Доверилась давнему другу. Теперь лежу тут, придавленная ржавой подковой своего счастья, и пошевелиться не могу – тяжелёхонько счастьице оказалось. Сама виновата. Разбередила детский бред… А тут у Татьяны нормальное постельное бельё, в цветочек. Постель одинокая, но почти уютная.

Засыпая после долгого пустого дня с провалами в памяти, Алевтина вспомнила, что сегодня снова ничего не ела, кроме одного нектарина. Только много пила, будто собираясь растворить и вымыть водой кристаллы, коржи и корки боли. Но есть совсем не хотелось. Не страшно. Это полезно. Разгрузочный день получился. Уже три разгрузочных дня.

Ночью обрушилась гроза. Алевтина проснулась от грохота и холодного ветра, что врывался в комнату через открытые форточки. Закрывая окна, она замерла, разглядывая потоки на стёклах. Капли – большие и маленькие − наперегонки скатывались вниз, образуя зигзагообразные дорожки. Ну, вот! Даже безликие капельки выбирают свой путь сами и достигают каких-то целей, а люди, порой, никчёмнее капелек.

И мне надо так. Как гроза. Нужно прогреметь что-то, выбросить, выплакать, иначе взорвусь, с ума сойду.

Но слёз не было. Только дождь. Как в мелодраме.

Начался четвёртый день после…

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Уже который раз Дашка работала будильником, будто с утра проверяя, всё ли с сестрой в порядке.

− Алька! Лёшка мне уже сто раз звонил, спрашивал, как у тебя дела?

− Ты что ему рассказала?!!

− Нет, что ты! Ни слова. Но он как чувствует, что тебе плохо.

− И не вздумай ничего говорить!!

Алевтина придерживалась проверенной тактики: если никто не знает, то будто ничего и не было.

− Но он всё-таки твой муж.

− Бывший.

− Настоящий! Вы всё ещё женаты, забыла?

Алевтина механически убрала с массажной щётки клок волос. Сыпятся. До этого волосы у Али сыпались в первый месяц, когда она получила от папы свою фирму – она тогда боялась, что не справится, и сильно нервничала. А ещё за неделю до свадьбы посыпались, Аля даже опасалась, что задуманная высокая причёска не получится. Но всё задуманное тогда осуществили на высочайшем уровне.

А ведь Денис нравился только маме. Лишь она позволила себе очароваться обаянием молодой особи противоположного пола и даже сказала однажды, что Денис Удовенко её, Алина, судьба. Бабушка этого ухажёра невзлюбила сразу, ещё как только завидела, как они на качелях во дворе катаются.

– Алечка, внученька, дался тебе этот Денис! Ты себе лучше найдёшь!

Но Аля думала, что бабушка просто не хочет, чтобы внучка-москвичка влюблялась в бердянца.

Папа тоже заявил, что Денис Алевтине не пара. На просьбы объяснить, почему, отвечал: подрастёшь – поймёшь.

Подросла. Поняла. Прав был папа: он за версту учуял мезальянс. За тыщу вёрст.

Обо всём этом Алевтина уже написала в Послании вчера вечером:

Такой холёный, ароматный предстал.

Лучше б ты так за своей душевной чистотой следил.

Где тот ТалисМальчик, которого я знала?

Что ты с ним сделал?

Куда подевал?

Тот человек, которого я знала в детстве, и тот, что предъявился мне за время виртуального романа, закончился. Как будто в тот наш первый и последний день ты выжал из себя капли, самые уже остаточки всего хорошего, и остался заполнен только плохим.

Два совершенно разных человека. В двадцать и теперь. Тогда ты расцвёл в полную силу всем хорошим, что в тебе было, потом сорняком и быльём пошлости поросло всё хорошее, и стал ты таким, каким я тебя нашла. Попытался, правда, наспех выполоть сорняк и очиститься, да не успел. Или не захотел, или передумал, потому что давно сроднился с сорным своим настоящим. Потому что тебя, как оказалось, не раздражает сорняк посреди твоей жизни, как не нервирует остов проводов вместо люстры посреди зала. Тогда, в двадцать, ты был взрослым, сейчас, в тридцать – инфантильным. Разве так бывает?

А я так и не поняла, когда тебя подменили: в институте, в армии, после армии – когда? Но передо мной предстал совсем другой человек. Или просто оборотная сторона того же человека: сначала демонстрировал орла, а теперь решку – любуйтесь и вы, я без комплексов, и своей малоценной решкой горжусь не меньше, чем орлом.

В юности меня очаровывала твоя особая повадка: оттянутость в движениях, загадочная молчаливость. Я думала, что так в тебе сквозит мужчина, а ты просто придерживал ставни, чтобы их сквозняком не сорвало и не продемонстрировало мне враз всю твою натуру. Иными словами, в моём присутствии ты постоянно себя контролировал. Потому только тебе и удалось дотянуть почти до тридцати лет положительное впечатление о себе: встречи были редкими, а контроль жёстким. Но зачем?

Неужели ты думал, что потянешь такую, как я? Ведь ты знал, что я из совсем другого мира. Или здесь сказалась заурядная мужская самоуверенность? Ведь мужчина всегда считает, что достоин самой лучшей женщины. Но при сцепке в мезальянсе, когда один из партнёров стоит выше другого, возможно только одно решение их проблемы: подъём нижестоящего партнёра вверх. Наоборот – стащить того, кто выше, вниз – ни разу не срабатывало. Разве что на короткое время.

Я до сих пор опасаюсь пускаться в рассуждения, которые унизили бы тебя. Но мои морали вряд ли вообще подействуют – ведь у тебя невозможно отнять шпагу. Ты бесшпажный, и всегда был таким, с самого рождения. Это я выдала тебе шпагу, пошила плащ и обязала всё это носить. И ты носил. Аккурат в моём присутствии. В другое время ты забрасывал куда-нибудь и плащ, как ненужную тряпку, и шпагу, которая путалась под ногами. Плохому дворянину шпага даже ходить мешает. Я это слишком поздно поняла.

Возможно, когда-нибудь, в одном из следующих воплощений, ты реализуешься как тот рыцарь без страха и упрёка, проблески которого мне продемонстрировали, но явно не в этой жизни. Ведь если верить древним и новым философиям, каждая душа проходит путь от скота до бога. Выходит, мы просто на разных ступенях, и к Богу поближе я, с обычным золотым кулоном на шее, а не ты, носящий освящённый крест. Что, если я была твоим шансом перепрыгнуть через несколько ступенек эволюции?

В какой-то момент мне показалось, что в другую эпоху ты мог бы быть – нет, не рыцарем, и не благородным идальго, а чем-то попроще: пажом или оруженосцем, который обычно сопровождает главного героя, но сам им не является. Но они, как правило, добрые – раз, и хитрые, но уважающие ум – два. Не подходит. Может, благородным разбойником, пиратом, гусаром или казаком? Тоже нет. Ключевое слово – благородный. Жадные, способные предать и сбежать, изгонялись даже из стаи разбойников. Или сжирались ею при первой же возможности. Тоже не для тебя. Но тогда кто же ты? Интриган, аферист, мелкий мошенник, Дон Жуан, Мюнхгаузен, карточный шулер и крупье в своём собственном казино за обшарпанными дерматиновыми дверями.

Я думала, ты отличник и хулиган. Но настоящий. А ты ненастоящий. И тут и там. И там рольцу сыграл, и тут прокавээнил.

Однако же ты мастер создавать впечатления! У тебя вообще масса талантов. Актёрский, например. Если бы твою энергию направить не на авантюры и постройку лабиринтов из лжи, в которых ты сам путаешься, ты бы уже давно Оскары срывал, а не собственное благополучное будущее. Да, ты хороший актёр, местами гениальный. Хотя, может, ты и не играл вовсе? Слишком легко и естественно у тебя это получалось. Так маленькие дети, бывает, с удовольствием делают то, что от них ожидают взрослые, и наслаждаются тем, какие они сейчас хорошие. Ты – ребёнок. Старший братик своему сыну.

Искатель приключений, авантюрист, проходимец, обманщик, артист, аферист, соблазнитель и прочие титулы тебе не по размеру. Оттого, что ребёнок наденет на утренник костюм Звездочёта, он великим астрономом не станет.

Такое впечатление, что ты вырос, но не весь, а частями: детей делать можешь, а выстраивать корректные отношения с женщинами – нет; язык подвешен хорошо, но за последствия своего трёпа не отвечаешь; пакостить тоже умеешь по-взрослому, а вот убрать за собой – нет, пусть взрослые убираются, ты ещё маленький.

Ты столько всего хорошего для меня в детстве сделал, что, видимо, лимит исчерпал. Теперь нужно было уравновесить плохим, чтобы не противоречить своей природе: ты долго не можешь быть образцовым. Просто есть натуры, склонные к подлости. Ты из таких. Скверно то, что я из-за тебя обидела очень достойного человека.

А ведь тебя не только в день свадьбы мутило. Тебя мутит от всей твоей жизни. Я это отчётливо почувствовала за восемьдесят дней. Тебе всё осточертело: и бывшая с роднёй, и друзья с проблемами, и работа с работничками, и Домовёнок с тараканами, и захолустный городок, и страна… И ты – верю! – хотел всё это поменять. И поменял бы, если бы на моём месте оказалась другая, которая будет тебе парой. И ещё окажется. Ты её обязательно найдёшь. Только не удивляйся потом ветвистым рогам, лапше на ушах и чёрным дырам в избраннице вместо благородных порывов. Се ля ви. Такова твоя жизнь и такова будет пара тебе.

Жаль было наблюдать твою растерянность. Не первый раз ты в жизни теряешься и теряешь. Но, думаю, впервые остаёшься без чего-то серьёзного и главного. Не оправдал надежд и «не сбыл» мечту. Будто выиграл крупный джек-пот да позабыл подписать лотерейный билет, и теперь никому ничего не докажешь. Остаётся только вспоминать, мечтать и мучиться: «а вот что было бы, если» и «какой же я дурак, что».

А ты действительно представлял себе абсолютную искренность в ажурной шали из вранья? Такое бывает лишь в плохих романах. Кстати, литература кишит образами обаятельных вертопрахов, которым начать новую жизнь легче на словах, чем на деле. Ты просто ещё один образ и образец того, как нельзя…

По пляжу прошёл торговец воздушными змеями, которого периодически, когда он останавливался, облеплял рой детворы. Подбежал мальчишка с криком:

− Пап! Пап! Смотри, змей как у меня!

Родитель, не торопясь, подгрёб по песку:

− И сколько такой?

− Такой? Тридцать пять.

− Бля! Мы за семьдесят купили!

− Ну… − пожал плечами повелитель змеев и пошёл себе дальше.

А змееlovы, конечно, расстроились. В два раза переплатить! Кому будет приятно?

Вспомнился один из последних телефонных разговоров с Денисом.

− Ну, и как день рождения сынишки? – поинтересовалась тогда Алевтина.

− Отлично! Лучше, чем ожидал. И с подарком угадал, ты была права. И даже цветы достал – бывшей понравились.

− В каком смысле «достал»? Их обычно покупают.

− Да вот ещё! Деньги на ветер! Через неделю всё равно на мусорку вялый веник вынесут, а так я у друзей на даче нарезал – роскошный букет получился!

− Бесплатное не бывает роскошным, Дэн. Это нонсенс.

А ведь всё было видно и раньше. Те юношеские «три банана» обещали и даже гарантировали пустые руки на перроне. Такого у неё за двадцать семь лет жизни ещё не было. Хотя почему же не было? С Денисом и было. Десять лет назад, когда он встречал её на похоронах бабушки. Правда, тогда как-то не до цветов было. Зато теперь приехал к уникальному Аленькому Цветочку, не прихватив даже розочки какой-нибудь скромненькой. И здесь отличился. С первых минут отличился от своего виртуального образа хорошего влюблённого мужчины. Отличник!

Алевтина вернулась к чтению приговора ТалисМальчику.

И как ты мог после того, что натворил, даже не поинтересоваться, что со мной и в каком я состоянии? Тебе действительно так безразлично? Ты правда такой неглубокий и внутри совсем пустой? Так, красивый кузов, а запчастей внутри никаких. Поэтому и не сдвинешься с места, никуда не поедешь. И стой себе на приколе – кузов пустой! Пусть тобой любуются.

На что ты надеялся? Думал, что с помощью виртуозного вранья провинциальному герою удастся заполучить столичную штучку? Ты переоцениваешь и своё обаяние, и паровоз в своих штанах. К паровозу ещё душа должна прилагаться и ба-альшой список качеств, о которых ты напрочь позабыл. А текущую крышу обаянием не перекрыть.

Ты не мог не заметить, как противна мне ложь любого масштаба. Но ты осмелился на ложь, выращенную до размеров предательства. На что ты рассчитывал? Ах, да! Ты рассчитывал на брак по любви. Я и забыла. У тебя слова отдельно, дела отдельно, а сам ты мечешься и не поймёшь, то ли ты с фразами, то ли с поступками…

А твоя просто блистательная кулацкая жадность! Это же патология! Котяра, ты жлоб. Самый заурядный скряга. Между жадностью, скупердяйством, скряжничеством, стяжательством с одной стороны и хозяйственностью, домовитостью, экономностью и бережливостью с другой разница примерно такая же, как между мною и Домовёнком. То есть пропасть. Хотя на вид мы обе женщины.

Может, куркули и способны сколачивать миллиардные состояния, поражающие разум, но личности с психологией спекулянтов-лавочников не в состоянии впечатлять сердца.

Тогда в чём же секрет твоей притягательности?

Ты всегда был очень обаятельным. Тогда, в юности, в те месяцы, что мы виделись, я чувствовала, как твоё обаяние сосредоточивается на мне. Я и сейчас это почувствовала. Это и ещё что-то. Я смотрела на тебя и думала, как легко тебе удаётся нравиться, и как много у тебя мужского шарма, гораздо больше, чем ты выказывал мне. Я видела, как ты расплёскивал обаяние на всех и вся, без разбору и без настоящей взаимности. Ты был щедр. Вот в тот момент ты действительно был щедр. Щедрый скряга. Парадокс.

Я уже давно взрослая, насмотревшаяся на разное женщина, но до сих пор поражаюсь мысли: как плохие люди могут говорить хорошие слова? А много хороших слов? А очень много часов говорить очень много хороших правильных слов? Это либо особое искусство, либо особый цинизм. Скорее, и то и другое.

А мне тебя всё жальче и жальче. Ты не способен ни на какой поступок со знаком плюс. Завраться, предать, подставить, бросить – в этом весь ты. И щедрости в тебе душевной нет ни грамма. Жуткая смесь: обаяние и отсутствие щедрости. Из этого негодяи делаются… А мне казалось, что великое тебе по плечу, а это просто искажение перспективы – не то померещилось на расстоянии. Бывает. Извините, молодой человек, обозналась.

Сам Денис считал себя почти идеальным мужчиной:

− А у меня только один недостаток: я не умею танцевать.

− Ух ты! Всего один? − Самоуверенно, однако, подумалось тогда Алевтине. − У меня недостатков больше.

− Нет. Я имею в виду, что от крупных я избавился, а мелкие…

Научился скрывать. Так просто. Блаженны верующие в один свой «крупный» недостаток – неумение танцевать.

Пляж снова вклинился в середину размышлений ‒ Алевтина закрыла тетрадь. Здесь всё, как и вчера: вода, зной, поджаренная публика, креветки, кукуруза, брызги от детей. Не спеша, будто позируя кому-то, она разложила вещи, пряча нужное от солнца, и пошла купаться.

Выходя из воды, боковым зрением заметила что-то необычное. Повернула голову, чтобы рассмотреть. Параллельно с ней, почти шаг в шаг, двигалась девушка в белом полукупальнике. То есть только в белых стрингах. Наверное, она загорала и верх забыла надеть – тот валялся на подстилке.

– Смело! – хмыкнула Алевтина.

Грудь у девушки небольшая, но хорошей формы и уже равномерно загоревшая. Может, и себе такое устроить? Хотя нет. Это вредно – раз. И вокруг дети – два. Один малыш уже замер на полушаге и с криком: «Мама! Там тётя голая!» убежал. Пляж обернулся на крик ребёнка.

«Тётя голая» чувствовала себя как одетая, не зажимаясь ни в одном движении и не маясь стыдом и другими условностями. Наверное, есть что-то особенное в купании и загорании на босу грудь.

Алевтине подумалось: а смогла бы она вести себя так, будто на пляже она одна, и нет на свете ничего более естественного, чем загорать, прикрывшись треугольничком спереди и тесёмочкой сзади? Едва ли. Возможно, это комплекс, и пора от него избавляться. Ведь ей ещё не приходилось шокировать незнакомую публику обнажённым телом, да ещё среди бела дня.

Справа от Алевтины возлегала ещё одна почти голая «тётя» в купальнике гаммы nude. Крошечные стринги и треугольнички верха, слегка прикрывшие ореолы, сливались по цвету с телом девушки, и издалека казалось, что она нагая. Но в этой загорающей что-то ещё было не так и, надев очки, Алевтина принялась бесцеремонно рассматривать соседку.

Худая, с торчащими ключицами и костями таза, она, тем не менее, носила довольно увесистую грудь. Пока ходила и сидела, грудь эта смотрелась неплохо, но вот когда она легла… На месте груди образовались два торчащих силиконовых полушария, далеко друг от друга, как будто с трёх сторон подоткнутые кожей. Фу! Гадость какая! Кому это может нравиться?

Алевтина посмотрела на собственную грудь, которой ей всегда хватало. Не спеша повернулась с живота на спину, наблюдая за движением груди. Вот так ведёт себя пышная натуральная: мягко перетекает в сторону, тесно встречается, вольно расходится, сохраняя при этом округлую форму. И никаких подоткнутых кожей полушаров!

От созерцания собственного физического совершенства отвлёк звонок сестры.

− Алька, а ты с собой точно ничего не сделаешь? – уже в который раз полушутя-полусерьёзно спросила Дашка.

− Да что ты! – успокаивала Алевтина. – Не скажу, что мне прям уже хорошо, но я постепенно прихожу в себя. Мне просто нужно время. Ещё немного времени. А он того не стоит.

− Вот именно! Ни один мужчина не стоит твоих слёз. Тем более этот мудозвон! Мудозвонище!!!

− Э! э! Не ругайся, пожалуйста. А я и не плачу. Не умею – ты же знаешь.

− Да знаю. Но это как раз плохо. Поплачь, а?

− Не плачется, Даш. Не плачется.

Алевтина и правда не могла найти в себе слёз. Ни единой слезинки. В обморок упасть, ослепнуть, оглохнуть – пожалуйста, а просто прорыдаться, вымыть потоком слёз из себя застывшую кристаллом боль – не могла.

− Гад! – не могла успокоиться Дашка.

− Ага. Ренегат.

− Кто?

− Проехали.

− Нет, не проехали. Гадёныш!

− Да, ладно, Даш! Не сотрясай воздух. Шторма здесь всё равно не сделаешь. Бесполезно.

− Во девки пошли! За мужичонку, любого, даже убогого, глотку перегрызут! Деградировали девочки…

Даша считала убогим любого мужчину, у которого после тридцати не было джипа последней модели и всего, что к этому джипу с лёгкостью прилагается. Сама она раззадоривала мужа менять машины каждые два года и не носила шубу больше двух сезонов, то есть уже не существовало зверушки и фасона, которых бы Дашка не почтила своим вниманием. С каждым разом ей было всё труднее выбрать, а шубам – угодить.

‒ Бррр! В жару о шубах! Что у меня с головой творится? ‒ пробормотала Алевтина.

И об этом она тоже записала пассаж в Послании, пытаясь проанализировать ситуацию.

Что ж ты за человек такой? Как мог так заворожить?

Ты так умело расставил волшебные зазывные огоньки на своём болотце, чтобы я обязательно заметила и не прошла мимо. А я так поверила в твою полную обновлённость, что усердно пыталась все восемьдесят дней закрывать глаза на всё остальное. В этом и ошибка моя: поверила тебе, а не собственной интуиции. Представляешь, какое в твоих руках было сокровище – моя вера в тебя! Вряд ли в тебя вообще кто-либо верит – слишком много ты врёшь и подставляешь. Вблизи это заметно сразу. Недалёкие влюблённые, вроде Домовёнка, не считаются – рядом с её протекающей крышей даже тебе неуютно.

Я пишу это «Послание» не для того, чтобы ты пересмотрел свои взгляды на жизнь и, пока не поздно, изменился. Нет. Такими иллюзиями уже не страдаю. Думаю, это бесполезно, а те восемьдесят дней были твоей самой длительной и наиболее основательной попыткой стать лучше. Если бы Небо вознаграждало нас за одни только попытки, а так оно, увы, оценивает исключительно наши поступки. Вряд ли ты ещё когда-либо отважишься на подобное. Ты ведь специалист по аферам, авантюрам и мошенничествам, а не по подвигам. Великие свершения не для тебя, твоё – лишь копошение. Так вот. Я написала всё это исключительно для того, чтобы снять с себя, соскрести тот налёт, коросту, что осталась от всего, связанного с тобой.

Я твоё табу. И не из-за наивного шантажа Домовёнка, а потому что льготное поступление в МГИМО аннулировано. Потому что настороженный жёлтый свет сменился не зелёным, как ожидалось, а жёстким красным. Навсегда. Хотя о том, что где-то в недостижимой дали для тебя вечно горит красный и висит запрещающий знак, ты очень скоро напрочь позабудешь, ведь других дорог на свете море. Однако именно теперь ты потерял возможность быть искренним и настоящим. Только не говори, что тебе это вообще не нужно. После сорока ты об этой возможности вспомнишь, и забыть уже точно не сможешь.

Каким же нужно быть поверхностным человеком, чтобы провернуть такую аферу в личной жизни? Я говорила, что в тебе нет душевной щедрости. Нет в тебе и глубины. Тогда что в тебе есть и чем ты заполнен?

А я ведь думала, что в тебе силён рыцарский дух. Но у этого самого духа есть одна особенность: его можно распространять на многих, то есть можно быть рыцарем практически для всех, причём без ущерба для себя. Эту (созданную тобой же!) ситуацию ты мог бы разрешить не просто по-человечески, а даже по-рыцарски. Правда, для этого тебе пришлось бы понапрягаться и подумать обо мне, а не о себе.

«Я попытался стать лучше, но у меня не получилось».

Это ж каким надо быть нехорошим, чтобы ТАК попытаться стать лучше?

Интересно, сколько отношений не сложилось только потому, что кто-то попытался стать лучше, но у него не получилось.

«Я сильно изменился, и не в лучшую сторону».

Любопытно, как давно ты эту речь подготовил? Уж слишком отточенной она была уже на следующий день после инцидента. Такое впечатление, что ты её сформулировал заранее, чтобы в нужный момент, через две недели, озвучить. Момент настал раньше. Готовая речь пригодилась.

Всё-таки когда ты задумал так гадко со мной поступить? Ведь Домовёнок была только предлогом. Ты изначально знал, что мы «не сошлись характерами», и даже заготовил несколько «утешительных» фраз. Не сошлись характерами вы с женой и Домовёнком, а мы не сошлись душами и, слава Небу, телами.

Можно было бы в духе мамочки-психолога дать тебе рекомендации остепениться хотя бы к сорока годам. А что? Ты молодо выглядишь, найдёшь себе на двадцать лет моложе, детей родите – вполне вероятно. Можно посоветовать тебе научиться уважать чувства женщины и не топтаться по душам после разговоров по душам. Но дойдёт ли это до тебя? Вряд ли. Да и не нужно тебе. Пока.

Долго не могла понять, что же это за наваждение, растянутое на годы.

А я просто нашла себе в юности идеалище и забыла пересмотреть образ.

Но не только я надумала себе идеал и решила отыскать его именно в твоей персоне. Ты тоже хотел подобрать идеальную спутницу жизни: чтобы была умная, красивая, воспитанная, но при этом полностью поддерживала и понимала твой экстремальный образ жизни и согласна была мириться с текущей крышей даже в другом государстве. Но так не бывает. Умная и красивая не может быть безропотной овцой. Овца не умна по определению. Смиренна, возможно, даже красива (по-своему, по-овечьи, не как личность), но не умна. Способна выполнять некоторые домашние и постельные функции (узнаёшь, о ком речь?), ожидать явление с Христом на шее в любое время суток с богатоблюдным ужином, сама же сидеть на монодиете – питаться только лапшой. И по первому зову – в койку («иди ложись, я сейчас в душик и приду»).

Как в том анекдоте:

− Дорогой, почему ты со мной не разговариваешь ни о чём высоком? Приходишь с работы и сразу командуешь: «В койку!». А?

− Хорошо. Давай поговорим. Ты Пушкина читала?

− Нет.

− В койку!

Тем более смешно выглядит восстание овцы-террористки и её овечьи требования. Она не в состоянии подняться над ситуацией, отсечь всё лишнее и уродливое, пережить, выкарабкаться и встретить настоящее на новом витке. Для неё борщи, лапша на ушах и койка – уже настоящие, потому она за всё это так яростно и сражается своими смешными методами (звыняйтэ, до другого она не додумалась, наверняка ай-кью никакью).

Кстати, мне тоже не нужен муж, с которым не о чем поговорить. Представляю картинку: приходит муж с работы, обаятельно улыбается и получает команду: «В койку!». Мечта идиота? Может быть. Но явно не моя. А для тебя загрузить голову чем-то, кроме хитросплетений лжи, уже напряжно. Да и зачем? И без Пушкина люди живут. Вот не запутаться в обманах – это есть высший пилотаж интеллектуальной деятельности. Куда там Пушкину и иже с ним! Ты просто витиевато-велеречивый обманщик. Сказочник. Жить тебе, может, это и помогает, но разве с теми, с кем бы тебе хотелось? Не с теми, не там и не так. Выходит, настоящие сказки сочиняются по-другому. Может, всё-таки Пушкин?

У меня даже мысли не возникало, что ты лжец от корня до макушки, продолжила Алевтина внутренний монолог. И не догадывалась я о явной, размашистой подлости твоей натуры. Были, конечно, некрупные подозрения тебя в мелочности, жадности, излишнем сочинительстве, но о том, что всё это в крупной форме, я даже подумать не могла. Получается, нельзя верить даже тому, в ком нельзя сомневаться.

Сначала делала скидку на юный возраст, комплексы провинциала, издержки взросления, расстояние; затем – на виртуальность общения, многолетний перерыв и, опять же, расстояние. Но оказалось, при построении межличностных отношений ни золотые, ни платиновые дисконты не уместны, а только «ты мне – я тебе» − бартер. Если бы не занималась ерундой и не увлеклась продумыванием системы скидок и поощрений для тебя, то сразу бы рассмотрела, что ты был гадёнышем, который вырос, окреп и превратился в опытного изощрённого гада. И все ипостаси и стадии своего превращения продемонстрировал на протяжении отношений со мной.

Ты ведь в эти восемьдесят дней всё время балансировал на грани между мной и всем, всем, всем… Заманчиво выглядел мир, который мы могли построить, но ты всерьёз не собирался расставаться со своим мирком, хотел до поры до времени сохранить в своём распоряжении оба мира – и манящий и обжитой.

Ведь замечала, как ты зависал после моих опасных фраз о Домовёнке или о жене. Зависал и выжидал секунду, думая, что они мне звонили, и я стала не так восприимчива к лапше, и теперь придётся срочно менять тактику и корректировать набор сказок. Дениска-дурачок, тебе лечиться надо! Твоя патологическая лживость на уровне диагноза. Ложь – твоя вторая натура. Нет, первая. Именно поэтому всё выходит так натурально. Думал, дюже умный? Наврёшь одной, приветишь другую, потом избавишься от обеих и пойдёшь искать третью…

Тогда вся эта камарилья застала меня врасплох. Всё для меня было ударом, шоком. Противоречило тому, что я вправе была от тебя ожидать. Я растерялась, была поражена и почти убита. Думала, что после такого издевательства вообще больше не смогу верить людям, особенно мужчинам.

Но я не была «почти убита», мне показалось. Убита была только та часть меня, которая годами, и особенно в последние месяцы, думала о тебе. Все мои реальные воспоминания, мысли и планы оказались пустышкой, наполненной ничем. Но опыт я получила колоссальный. Уложить бы его теперь в нужные ячейки ума, сознания и души, а у меня ведь они даже не предусмотрены: не было ящичков под названием «Враки», «Лапша», «Враньё», «Брехня». Но теперь всё, что ты говорил, включая правду, которую тебе хотелось донести до меня, находится под большой ядовитой вывеской − «Ложь». Теперь ни один кусочек даже самой правдивой твоей правды не является правдой. Его можно поместить только в один из ящичков: «Неправда», «Обман» или «Предательство».

− Даш, я теперь никому, ни одному мужчине не смогу поверить.

− Почему?

− Ты ещё спрашиваешь? Я ведь слышала все хорошие слова, о каких только может мечтать женщина. Все, понимаешь? Я слышала уже все! хорошие! слова!

− Ну и что? Это не считается.

− Почему же не считается?

− Потому что он лгал. Это всё не по-настоящему было, понарошку, понимаешь? Как игра, как репетиция чего-то.

− С моей стороны игры не было.

− Ты думаешь, он это способен оценить? Знаешь, что? Перестань об этом думать, а то так и чокнуться недолго. Ты лучше рассматривай его как, ну, я не знаю, как наёмного ухажёра.

− Жиголо, что ли?

− Точно! Жиголо! Будто ты его наняла, чтобы он за тобой ухаживал и говорил тебе всякие хорошие слова, о которых только может мечтать женщина. Это он и сделал. Ты ведь ему даже заплатила слегка – за билет обратный, косметичка опять же украденная. А если бы у вас что дальше было, может, накинула бы ему сотню-другую, если б тебе понравилось. Как проституту. Не думаю, что его натура стяжателя почувствовала бы себя оскорблённой.

А и правда. Ну, побыл чуток в фаворе. Но в императоры не вышел и на царствие не взошёл. Такого мелкого мерзавчика-симпатюльчика и в Москве можно было найти. А ты приехала, Алечка! За тыщу вёрст киселя хлебать. Нахлебалась? Вдоволь.

‒ Тем более что всё хорошее ты уже слышала и видела не от него.

‒ Ой, Даш! Не трави душу!

И снова ушла в размышления.

А я ведь всегда была ему безразлична. Он даже не пожелал объясниться и оправдаться. То есть ему всё равно, что я буду о нём думать до конца жизни. Он просто смылся, и всё. Или ему просто нечего было сказать, потому что я всё правильно поняла и сформулировала? Кажется, он сам не осознал объёмов счастья, которое мог бы получить. Или наоборот. Слишком хорошо осознал и ретировался, поскольку не являлся заявленным адресатом.

А что, собственно, произошло? Пошла на мираж, который долго, слишком долго, выглядел таким, как мне хотелось, а когда поняла, что это оптический эффект на расстоянии, то жутко расстроилась. И знала ведь, что бывают миражи и голограммы, и другие на них ведутся сплошь и рядом, но чтобы самой попасться! Это, конечно, был удар.

Одна из основных моих ошибок – то, что я а priori считала ТалисМальчика хорошим и рассматривала все его слова и события жизни через призму хорошести, забыв об объективности.

А ведь когда-нибудь это должно было случиться. Я слишком привыкла к тому, что мужчины меня не обижают, и расслабилась, доверилась без проверки. И Талисмальчик отличился!

И вообще. Зачем было так всё усложнять?

Как в том анекдоте:

Автогонщик пригласил девушку покататься на своей гоночной машине. За городом на повороте не справился с управлением, машину занесло, она слетела с откоса, несколько раз перевернулась, но удачно приземлилась на все четыре колеса.

− Господи, зачем всё так усложнять! – удивилась девушка. – Можно было просто заехать в лес и сказать, что бензин кончился.

Стоило ли с таким трудом выбивать отпуск, организовывать совместный отдых, приплетать родителей, строить далеко заглядывающие планы. Получается, всё это только для того, чтобы удовлетворить свои детские амбиции и приземлить мечты? Размечтался! Мечта амбициозного провинциала. Или провинциального амбициоза?

В обед справила ритуал, открыв тетрадь с Посланием.

Странный у тебя комплекс провинциала. Согласно ему не ты Москву, а Москва тебя должна завоёвывать. Обычно стремятся подняться до уровня столицы, а ты хотел столицу до своего уровня опустить. Хотя провинциальность здесь ни при чём. Ты мог бы от неё избавиться, если бы… Но так, даже если ты переберёшься в другую страну и станешь жить в миллионном городе, твоя провинциальность переберётся тоже и будет жить вместе с тобой. Теперь она от тебя никуда не денется. А ты от неё. Почему? Потому что ты сделал свой выбор. И снова неверный. Боюсь, ты так и не понял, какую подлость совершил. У нас разные представления о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо». У меня – универсальные, общечеловеческие, а у тебя какие-то локальные, приемлемые для племени местных аборигенов. А каких только не бывает извращений у диких племён!

«Извини за фигню, которая получилась».

Которую? В день приезда или все восемьдесят дней? Или за обе? Кстати, «фигня» уж точно сама никогда не получается. Всю на свете «фигню» делают люди.

Я даже предположить не могла, что ты превратишься в того, кем ты предстал. Мистика какая-то. Подменили. Тело оставили. И ментальное тело (ум) не тронули. А душу подменили. Дух вообще отняли. Хотя не заметила я что-то в твоём быту того, ради чего душу закладывают или продают.

Хуже нет, когда испорченный, в тёмных пятнышках человек пытается поиграть в хорошего и светлого. Таким лучше не примерять ничьей личины. Подлецу не всё к лицу, вопреки пиар-кампании.

Ты, наверное, думал – так, порезвишься на воле, потом пятновыводителем каким пятнышки с души выведешь, и снова белым и пушистым предстанешь. Мечту свою встретишь, и заживёте вы долго и счастливо − светлая душа в светлую душу. Но тебя обманули, с кем ты там консультировался по этому поводу (а ты у нас человек продвинутый, почти солидный, ты обязательно консультировался). Так вот. Лапши тебе навешали (не ты один это делать умеешь): пятна эти не выводятся. Ничем. Они навсегда. От них есть только одно-единственное средство: не пачкаться. А это трудно. Это уже испытание.

Почему ты оставил всё без объяснений? Тебе они были не нужны, ведь ты бы в них выглядел плохо. А я? В душе шторм в девять баллов, внешне – штиль. Может, ты не заметил? Точно не заметил. До этого ж только грошовки встречались. Волнения моря на один балл, а матерщины и разрушений в квартире где-то на шестёрочку. Не выше. Почему? а) боялись ответной реакции превосходящей силы, поэтому не переходили установленных себе границ; б) не умеют, поскольку неумны, неглубоки и неразвиты, как, впрочем, и зритель их. То есть чувствовать глубоко и по-настоящему не способны, как и ты.

А ты всё-таки оказался первопроходцем, хоть и не в той сфере, к которой мечтал быть причастным. Ты первый мужчина, который осмелился меня обидеть. Хотя какой ты мужчина? Так, пацан. Вечный тин. Что же ты ищешь, мальчик-бродяга? Вообще неясно. Бестолковая у тебя жизнь – перекатипольная и перекатиполовая.

А я даже предположить не могла, что кто-то додумается со мной так поступить. Тем более ты. Ты вообще не рассматривался мною в роли возможного предателя. Кто угодно подвергся бы тщательному анализу: каждое слово, тем более каждая оговорка, каждый промах и его сокрытие, любое несоответствие слов делам – всё укладывалось бы в мозаику и образовывало картину, где каждый нюанс дополнял, а каждый штрих раскрывал бы натуру претендента. А с тобой я сразу расслабилась, показалось, что ты тоже только этого и ждал – нашего, наконец, состоявшегося общения. Почудилось, что тоже ожил, встрепенулся, воскрес. Ну и пустила всё на самотёк, доверилась. Хотя интуиция постоянно что-то ворчала, а мозг подбрасывал несоответствия и факты, которые ухитрялся уловить сквозь угар эйфории. А я доверилась. И не собственной голове и сердцу, а тебе. Ты хоть представляешь, как это серьёзно у такого человека, как я? И что это совершенно единичный случай?

Так что ты заурядный подлец, но предательство, совершённое тобою, уникально. Поздравляю. Хоть этим прославился. Какого Домовёнка ты вообще посмел организовать эту мою поездку? Как ты там о жене говорил? Наглая самоуверенная дура? Вы хорошая пара – два сапога, два дурака. И полностью друг друга стоите. Наглый самоуверенный дурак.

− Ага. Любой кот умеет пройти по квартире с таким независимым видом, будто и не он только что тапком получил за то, что наделал не там, где надо.

Даша снова подняла кошачью тему и перлометила. Даже сестре хотелось высказать всё, что она думала, что уж говорить о самой героине лавочка-стори!

− С мужчиной и за сто морей не страшно, а с ним, выходит, и на Азовское нормально съездить нельзя. И вообще. Некоторые особи обзаводятся жёнами и детьми только для того, чтобы называться мужчинами!..

Разговаривая с сестрой, Алевтина дошла до некогда любимого места на пляже. Здесь тоже когда-то встречали рассветы. Всё по правилам детского сада жизни.

Скал как таковых в Бердянске нет, но далеко-далеко, за пляжами, есть что-то наподобие. Вот этот обрывчик был у Али любимым. Издалека бухточка казалась окружённой скалами, совершенно нагими и необжитыми, без признаков человека. Тут даже загорающих не было. Только чайки.

В тринадцать лет, когда летом надо было прочесть «Алые паруса», Аля читала их здесь, ровно на этом самом месте. И её Ассоль смотрела на море в ожидании чуда именно с этого мини-обрывчика. На той Ассоли было красивое платьице (других Алевтина не знала), алое, в белую крапину. Может, для пущего притягивания принца Грея, чтобы Алые Паруса знали, где их очень ждут. Самой-то Але никого выглядывать не нужно было – её принц жил здесь, и сам ожидал её приезда каждое лето.

Алевтина, сощурившись, снова глянула на обрыв. На сегодняшней Алиной Ассоль платьичко подросло, удлинившись до щиколоток согласно моде, потемнело цветом до устало-коричневого и обрело неровный, издалека так обтрёпанный низ. Нынешняя Ассоль не металась по краю от нетерпения, готовая при виде парусов сигануть в воду. Она сидела, бережно обняв колени, уютно разместив остренький подбородочек меж округлых чашечек. Она не вглядывалась, не моргая, в море, боясь пропустить первый миг появления вожделенного корабля, а расположилась полубоком, поглядывая время от времени на переменчивую зыбь, не появилось ли там то, что может ненароком заинтересовать.

Алевтина улыбнулась спонтанно возникшему образу. Сама она сейчас сидела именно в такой позе. Девушка дёрнула головой, отгоняя виденье. Затылок тихо загудел. Снова глянула на обрыв и проговорила с расстановкой:

‒ Там престарелая Ассоль

Латает драный парус…

Встала, стряхнула песок с платья и ног, взъерошила волосы – долгая тень показала ужасную картинку. Пригладила волосы рукой, чтобы тень уже не пугала, и ещё раз взглянула на возвышение.

– Нет, неужели он действительно на что-то рассчитывал?

Задала вопрос вечернему пейзажу и двинулась домой.

Потом примарафетилась, и снова пошла гулять по набережной, чтобы отвлечься привычной вечерней дребеденью.

Ну, чему тут удивляться? – размышляла Алевтина. Достаточно только оглянуться вокруг, чтобы увидеть, как двулики люди. Как они умеют бывать хорошими в определённые моменты и никакими или плохими – во всё остальное время. Как актёры роли играют: побыл на съёмках суперменом, секс-символическую репутацию приобрёл, а в жизни – так себе человечек, бывает, что и жёны, и соседи, и коллеги шарахаются. А тут – жизнь без игры, здесь всё не понарошку и видно сразу.

Рано или поздно это должно было произойти. В приличный, хорошо защищённый семьёй мир должно было ворваться зло извне, из другого мира. Гнуси много вокруг и, как знать, может, уникальный Аленький Цветочек должен был вырасти на навозе особого состава?

И вообще проблемы с личной жизнью – это распространённое явление в мире хороших, любимых родными девочек. Вырастая, они думают, что все вокруг будут так же их любить и относиться к ним хорошо, как и люди, окружавшие с детства. А тут на тебе – свекровь не выносит, или муж какой недостойный попался. Нет, не так. Или мужа себе недостойного выбрала. И всё! Трагедия всей жизни! Депрессия, из которой не знаешь, как выбраться. Однако же хорошее отношение никто никому на свете не должен. Оно бывает только добровольным.

В таком настроении Алевтина бродила вдоль воды и наткнулась на ещё одну скульптурную достопримечательность Бердянска. Тут в нише стоял, чуть не подпрыгивая на месте, счастливый Мальчик, поймавший рыбку. Аля остановилась рассмотреть фигурку. Босиком, в подкатанных штанишках, с удочкой в одной руке и бычком в другой, мальчишка улыбался рыбке. И правда выглядит счастливым. Вот бы и себе так окаменеть в момент счастья. Или стать здесь рядом скульптурой с противоположным названием: Девочкой, потерявшей Кота.

Всё. Сегодня Алевтина перестала ждать звонка и объяснений. Она будто неделю стояла у тяжёлой двери, которую тянут противовесы, и устала держать её приоткрытой в ожидании. Всё. Дверца души захлопнулась. Снаружи теперь не откроешь. Да и не стоило так долго ждать.

Но звонок всё-таки раздался. Привычная и такая родная мелодия набирала силу в кармашке сумки, и Аля так суетливо стала извлекать аппарат на свет, что чуть не выронила.

Обрадовалась. Соскучилась. По-настоящему. Это то, чего она давно ждала.

– Привет, Аленький!

Звонил Лёша. Лёша! Нарушил-таки Алин запрет. Она просила его не звонить, поскольку после этого отдыха собралась огласить своё окончательное решение по поводу их отношений.

− Ты мне дважды плохо приснилась. Мне, не видящему снов! У тебя всё в порядке?

− Да, всё нормально. Отдыхаю.

Алевтина не собиралась жаловаться мужу, хотя Алексей как раз и был тем человеком, с которым всё это время ей очень хотелось поделиться. Он всегда знал, что сказать и что сделать. Говорил и делал. Или просто делал. Без всяких разговоров.

− Мы через неделю в Крым едем. Хочешь с нами?

− «Мы» − это кто? И куда – «в Крым»?

− Ребята наши. В горы. С палатками. На Симеиз. Едешь с нами?

Логичен, немногословен, никакой витиеватости и пустого трёпа.

− У меня обратный билет как раз через неделю.

− Ну и что? Сдашь. А мы за тобой заедем по пути в Крым. Мы джипами – место точно будет.

− Ничего себе «по пути»! Где Крым, а где Бердянск!

− Подумаешь! Для бешеной собаки сто километров не крюк. Маршрут немного изменим.

− И что я там буду делать в чисто мужском коллективе? Портянки вам стирать да похлёбку варить?

− Ты и портянки? Алечка, с тобой всё в порядке? А то фантазия так разыгралась, что ой-ой-ой! А коллектив у нас смешанный. Женька с женой, и Серёга с новой девушкой.

− А ты? – осторожно вставила вопрос Алевтина. – Разве один едешь?

− Почему же один? Я с Колей палатку делю. Собирался делить. Но мы его переселим, разберёмся. Ты со мной будешь. А что тут такого?

Аля задумалась.

− Чего молчишь? Старый конь ведь… − Лёшка расценил молчание жены по-своему.

− Да ну тебя! – прыснула Аля. − Старый конь!

− А что? Отработаю за прогулы в четыре смены, без выходных.

− В четыре смены не бывает!

− Будет! И в пять будет! И в семь – на отдыхе-то всё равно больше делать нечего.

Алевтина уже хохотала.

− Во-от. Уже смеёмся. Хорошо. Ну? У тебя день на раздумья. Решайся.

Алевтина колебалась.

− Да у меня и вещей-то нужных нет с собой, я как-то не рассчитывала…

− Продиктуешь список, заеду домой, заберу – без проблем! В крайнем случае, купим, что надо.

Вот всегда он такой. Беспроблемный. Нет у него никаких трудностей, а те, что появляются, быстро решаются.

− А условия, Лёш! Ты же знаешь, я без душа не могу.

− Условия будут. Мы там домик хороший нашли, а в палатках на пару дней только выйдем, да и то ещё не решили…

− А работа, Лёш! Агентство! – вдруг вспомнила Алевтина.

− Алечка! Родная! Твоя работа прекрасно работает и без тебя. Не в обиду, просто у тебя там все умеют работать. Да и вряд ли что крупное летом нарисуется – в отпусках все. А с текучкой они прекрасно справятся.

− Но зама тоже надо в отпуск отпустить. Я обещала.

− Отпустишь. По телефону поруководишь. Справятся. Ну, думай, Аленький! Я ещё позвоню.

Аленький. Это Лёша придумал так её называть, а ей очень хотелось, чтобы до такого додумался Денис, и она подбросила ему эту мысль. Он ухватился и подыграл. Игрок. Игрун. Игрец. Капец!

За годы замужества отношения как-то поблёкли, но муж Алевтину любил, она точно знала. И сейчас любит. Это она всё время думала о Денисе и мучилась мыслью, что всё могло быть совсем по-другому. Однажды мужа назвала его именем, точнее, не его, не мужа, именем. На что Алексей отреагировал очень решительно ‒ укутал Алевтину в плед и отнёс в машину:

− Поехали, − говорит.

− Куда? – испугалась тогда Аля.

− К нему.

– Прямо сейчас? Ночью?

− Да. Какой у него адрес? Где он живёт? Посмотришь, сравнишь.

Уговорами, мольбами и клятвами, что понятия не имеет, где её детская любовь теперь живёт, Алевтине тогда удалось угомонить мужа, но сама она уже успокоиться не могла, поняв, что не любит этого славного, сильного, самого лучшего и преданного на свете парня. И не полюбит никогда, раз не полюбила за три года его безупречного служения их семье.

Лёшка страдал, мучился, не понимая, что он сделал не так, но дал согласие на «пожить отдельно и подумать», прежде чем подавать документы на развод. И вот уже скоро полгода как Алевтина жила в своей квартире, а не в отлично обустроенном особняке мужа, и «думала». С одной стороны, Алексей почти полностью освободил Алю от своей опеки, с другой – раз или два в месяц ненавязчиво заезжал к ней узнать, как дела, починить кран, послушать машину и устроить романтический вечер с продолжением, чтобы не накапливалось ненужное напряжение от одиночества.

Алевтина и сама не думала, что возражать против романтики не будет, только так и не поняла, что же с нею происходит – и с самой Алей, и с романтикой.

Лёшка был трудоголиком. Не только на работе, но и в постели. Он никогда не успокаивался, пока не доведёт Алю до нужного состояния. Поэтому все годы она чувствовала себя удовлетворённой. Но не влюблённой. Любимой, но не любящей. Что-то мешало ей ответить мужу полной взаимностью, и ей даже неловко было от этого.

Но Денису о сексоголизме мужа знать было совсем не обязательно. Пусть бы думал, что он в жизни Али единственный супермен, и почти всё из мира секса должен будет поведать ей сам.

Как в том анекдоте:

− Женщина, служба соцопросов. Что вы знаете о сексе?

− Ровным счётом ничего. Я всю жизнь замужем.

Всё у меня не как у людей. Чего мне не хватало?

Лет в пятнадцать, впервые прочтя «Мастера и Маргариту», Аля поразилась поведению Маргариты Николаевны. Как может молодая красивая женщина, живущая в огромной квартире с прислугой, будучи замужем за хорошим обеспеченным человеком, как может такая женщина быть несчастной? Да ещё тайком мужа обманывать? С жиру бесилась Маргарита и не ценила того, что имела. А ещё от безделья маялась и от бездетности.

В двадцать пять Алевтина уже Маргариту поняла. Не в смысле обмана мужа (такое Але в голову не приходило), а по части несчастливости и желания всё поменять. Когда вроде бы всё хорошо, но что-то не так; когда всё есть, но чего-то не хватает; и знаешь, что, когда хватишься менять, будет поздно; и цепенеешь от этой мысли; и, кажется, готова на всё, лишь бы поменять сейчас и успеть до того, как пройдёт жизнь и будет по-настоящему поздно. Знать бы только точно, что менять. А то вместо того, чтобы жить своей полноценной жизнью, периодически входишь в ступор и от этого делаешь вообще не то, что надо.

Вот и Алевтина. Ну, чего, спрашивается, ей не жилось с Алексеем?

В нём что не так? В ней? В них?

Может, это комплекс Маргариты, и подсознательно Але просто хотелось получить своего Мастера? Вот и конструировала его из подручного материала. Искала небывалую любовь, понятия не имея, что это такое и где её искать.

Я его слепила из того, что было.

А потом что было, то и… отпустила.

Фу! Что за пошлятина в голову лезет постоянно!

− А у меня мальчишника не было, − делился Денис о днях, которые должны были быть самыми счастливыми. − Выпили пива с дружком, потом с папой коньячку добавили… Ничего, что я рассказываю?

− Ничего.

− А потом меня так мутило на следующий день… Я не мог дождаться, когда всё это закончится.

Какой ужас! Неужели такое бывает?! Разве можно ТАК жениться?!

Может, это предрассудок, но у Алевтины в сознании с детства засела примета: если женятся те люди, которым надо быть вместе, те, что действительно любят друг друга, то у них торжественный день пройдёт как надо – без эксцессов и форс-мажоров. А вот если паруются те, кто друг другу не подходит и не нужен, вот тут Вселенная наполняет всё вокруг знаками, сигналами и предупреждениями, как будто говорит: «Остановитесь! Одумайтесь! Вы же не любите друг друга! Всё равно разбежитесь! Зачем вы это делаете?».

Бывают, правда, исключения, когда паре намеренно посылают испытания, чтобы проверить их отношения на прочность и продемонстрировать характеры в экстремальной ситуации. Но чаще всего, по многолетним Алиным наблюдениям, кандидатов в молодожёны обстоятельства склоняют раскрыть глаза, увидеть, наконец, друг друга без прикрас, в реалити-шоу так сказать − и бежать врассыпную.

Москва – сгущёнка многих событий, в ней всего в избытке, и свадеб в том числе. Каким только свадебным историям Алевтина ни была свидетелем! А сколько печальных свадебных анекдотов ей приходилось слышать!

Женихи опаздывали на роспись, прокалывая шины, попадая в аварии или просто застряв в пробке. Потом (в лучшем случае) паре приходилось расписываться «после всех». Забывались или терялись документы и кольца; жених с невестой застревали в лифте и не являлись на собственное венчание; рвались платья, рушились причёски, ломались ногти, каблуки и даже ноги; кому-то становилось дурно; подводили дружки и дружки или фотографы; терялись флешки с уникальными фото; возникали скандалы и драки; конфликты с обслуживающим персоналом и недостача денег. Всё это непоправимо портило настроение. Словно на разных этапах брачующихся предупреждали: ребята, не делайте этого, всё равно пожалеете!

Алевтина свадьбы не любила. Сами церемонии (и гражданская и церковная) казались ей затянутыми и слишком искусственными; не настолько универсальными по своей форме, чтобы подходить всем парам. Набор гостей обычно или вычурный или случайный. Складывалось впечатление, что десятки совершенно чужих людей согнаны вместе, и от них требуется изображать дружную родню, очень довольную происходящим на их глазах событием, хотя всё, что они помнят о молодых – это как жениха десять лет назад застали за мастурбацией, или вспоминают, как долго не могли отчистить диван, описанный годовалой невестой.

Не любила Аля свадьбы. Бывала на многих, но ни одну не могла вспомнить как образцовую, гармоничную и благополучную. Вечно что-нибудь да было не так, происходило не по сценарию. Хотя нет. Одна-единственная свадьба всё-таки оставила о себе исключительно радостные воспоминания. На ней и с женихом было всё в порядке, и с машинами, и с кольцами, и с отелем, и с самолётом, и с медовым месяцем − в общем, вся организация была на высоте. И гости только желанные, а не «нужные» и «абы какие» (папа никогда не использовал семью для бизнес-целей). И главное: сама невеста светилась счастьем, выходя за самого лучшего парня на свете – Алёшу.

Алевтина вздрогнула. Она только сейчас поняла, что её свадьба была самой-самой, и всё – благодаря усилиям Лёши и папы – было безупречным. И незабываемым.

Кроме одного. Алексей с самого начала настаивал на венчании, а она испугалась. Она считала венчание слишком серьёзным шагом, после которого невозможен откат, разрыв и развод. Надо пожить лет пять, посмотреть друг на друга и решить, стоит ли венчаться, будет ли семья крепкой и счастливой. Но Лёша считал брак без венчанья каким-то ненастоящим, тренировочным, и заявил, что дети должны рождаться уже в венчанной семье. И не то, чтобы он был очень религиозным. Нет. Просто у него тест был такой. Задумываясь об отношениях с женщиной, он задавался вопросом: а пошёл бы я с ней под венец? Что означало: а хочу ли я эту и только эту женщину видеть рядом с собой всю свою жизнь? Только с ней рожать и растить детей? С ней одной стариться и смерть встречать? И всегда на этот вопрос ответ был один: нет. Алевтина была единственной девушкой, с которой Алексей согласен был идти под венец прямо после первого свидания. Его уверенность в том, что они половинки одного целого, была настолько глубокой и полной, что он искренне недоумевал, когда Аля попросила его пожить отдельно друг от друга.

«Я хороший, надёжный, со мной спокойно».

Лёша такого никогда не говорил. Он просто был хорошим, надёжным, и с ним всегда спокойно.

Аля зашла в супермаркет за всякой мелочью. Набор кремов ушёл на бедность Домовёнку, так что пришлось проредить полочки в магазине. Иссушенное сердце никому не заметно, а вот если кожа пересохнет…

Да. Ещё ручку нужно купить. За три дня писанины в спасительных тетрадках Алевтина использовала две ручки. Но то, что она запечатлевала на бумаге, приносило колоссальное облегчение, и Аля не собиралась останавливаться, пока не испишет их до конца. Она подобрала себе удобные ручки, на этот раз три штуки, прикинув, что их должно как раз хватить.

Алевтина знала и другой путь от набережной, но не собиралась прятаться. В первый день она обошла свой бывший двор десятой дорогой, чтобы только с ним не встретиться, но уже назавтра шла не спеша и открыто, поняв: он сам сделает всё, чтобы не попасться ей на глаза; а в ней нет ни грамма неправды, чтобы скрываться.

Навстречу шёл пьяный. Так сосредоточенно старался двигаться по середине дороги, а получалось только по обочинам, причём по обеим сразу. Алевтина попыталась предугадать, в какой бок пьяного понесёт к тому моменту, когда она подойдёт ближе, и отошла в противоположный. Угадала. Но ещё успела рассмотреть вблизи ошарашенные глаза мужичка, который хотел пойти в одну сторону, а попал в другую. Какие же они забавные, эти пьяные! Конечно, если это не твой муж, отец, сын.

Я где-то как он: «шёл в комнату – попал в другую», думала Аля. И такая же ошарашенная. Посреди чужого города, в ловушке изо лжи, сплетённой чужим человеком, который старательно прикидывался родным.

Опять полузабытьё воспоминаний… и не заметила, как дошла до дома.

Снова и снова она прокручивала в голове его слова, всё, что было до «разборки» и после неё. Опять и опять. Аля знала за собой способность зацикливаться на чём-то негативном и носить это с собой неделями и месяцами. Знала и способы избавления от подобного циклежа: например, прокручивать конструктивно, всякий раз на новом витке и обязательно ограничиться во времени, установить точные сроки избавления от негатива, а то можно и на годы в депрессию впасть, а это как минимум глупо.

На этот раз Алевтина открыла другую тетрадку, с аффирмациями. Уже три дня она работала с положительными утверждениями, пытаясь перепрограммировать своё сознание и привести себя в душевное равновесие. Она составляла краткую позитивную фразу, в зависимости от того, какая мысль стучала в висок, и аккуратным, давно выстроенным почерком, записывала эту формулу раз сто. Где-то на двадцатой строчке Аля начинала впускать в себя позитив и верить; на девяностой уже верила полностью, и становилось ощутимо легче.

Непосвящённый, взяв в руки тетрадь, исписанную в каждой строчке одинаковыми фразами, решил бы, что это бред сумасшедшего. Посвящённый же знает, что это – верный способ не пополнить ряды умалишённых.

С аффирмациями Алевтину научили работать на курсе практической психологии в университете. В спасительной тетрадке под номером два уже была проделана работа с несколькими утверждениями.

Гармоничное решение существует, и я его принимаю.

Вселенная даёт мне полную поддержку.

Всё разрешится само собой.

Я отправляюсь на новую ступень опыта.

Достойный меня появится в нужное время и в нужном месте.

Вот он и появился в нужное время и в нужном месте, усмехнулась Алевтина и принялась за новую порцию аффирмаций. Она писала утверждения и проговаривала их, как молитвы, вслух.

Увлёкшись образно-волевыми настроями и исцеляющими утверждениями, Алевтина заучила многие фразы наизусть. И теперь память выдавала готовые формулы, вычитанные в книгах признанных мастеров и популяризаторов этого психологического жанра: Луизы Хей, Сытина, Свияша, Правдиной. Сформулированное авторитетами, Алевтина дополняла своими, пусть любительскими, но очень уместными фразами:

В моём мире всё идёт хорошо.

Я предаю забвению всё плохое.

Я отдыхаю и накапливаю силы.

Я отпускаю прошлое. Прошлое отпускает меня.

Я отпускаю Дениса на все четыре стороны.

Я прощаю его и отпускаю. Я свободна.

Отложив тетрадь, Алевтина взяла плейер. Дочка хозяйки ей сегодня сбросила папку с местной малоизвестной музыкой. Аля выбрала мелодию гречанки Тамары. Кажется, единственную студийную запись певицы. Девушка из греческого приазовского посёлка только начала петь и вдруг разбилась на машине. Как это всегда неожиданно. Хотя, по идее, нужно всегда ожидать. Все ходят по улицам и многие ездят за рулём, и в любой момент с каждым человеком может случиться беда. Но всё равно всегда неожиданно и резко. Обрыв. Только что жила и пела – и вдруг оборвалась.

И Алевтина подумала, что у неё в жизни всё не так уж и плохо. Всего-навсего разбилась детская мечта. Да, любимая. Да, взлелеянная годами, но, как выяснилось, не обладавшая никакой ценностью. Разбившись, эта стекляшка-пустышка освободила на полке с мечтами место для новой, и на этот раз настоящей, потому что девочка окончательно выросла, и теперь подделку от сокровища точно отличит.

Песенка Тамары играла уже в третий раз – так, ничего особенного ни в мелодии, ни в исполнении, но был какой-то нерв, надрыв… Конечно, судьба исполнительницы – вот и надрыв.

В темноте большое зеркало отражало каждое движение, но с искажением, как в клубе под особого рода освещением. И Алевтина начала танцевать…

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Если Денис запутался с Домовёнком и не знал, как от неё избавиться, мог бы сказать мне, размышляла Алевтина, гуляя по пляжу. Вместо этого окутал ложью и меня. Может, я поторопилась с фразой «найди мне жильё», но что он мог предложить в тот момент? Очередной пудинг из вранья, который надо было съесть? Но я же на пожизненной диете – ложь просто не перевариваю. И если бы у него имелись внятные оправдания, они бы прозвучали и после моих слов, ничуть не утратив своей внятности. А так – у него не нашлось идеи лучше, и он ухватился за мою, а значит, моя спонтанная реакция оказалась единственно правильной.

И снова спасительное переубеждение себя. Вообще-то не рекомендуется работать с аффирмациями на пляже, под солнцем, в воде. Но Аля каждой клеточкой ощущала, что это как раз то, что ей сейчас нужно. И она повторяла наиболее удачные утверждения, загорая или прогуливаясь по набережной.

Мир хорошо относится ко мне.

Я получаю всё, что мне нужно.

Я нахожусь в полной гармонии с миром и людьми.

Всё происходит для моего высшего блага.

Я и только я создаю свою жизнь и судьбу.

В моей жизни происходят только правильные события.

Счастье – это моё естественное состояние.

На второй день такого нехитрого тренинга исчезли головокружения, ушла вялость и заторможенность. Нет, определённо, грамотное применение психотехник даёт свой результат. Давным-давно метод положительных утверждений придумали древние индусы. И за тысячи лет он почти не изменился. Люди только добавили дополнительные приёмы для усиления эффективности. Кто-то произносит аффирмации перед зеркалом («Я самая обаятельная и привлекательная!»); кто-то пропевает или развешивает по комнате плакаты с фразами. Алевтине нравилось многократное записывание и проговаривание позитивного утверждения, пока в состоянии некой отрешённости подсознание, наконец, не поверит в то, что ему пытаются внушить, и не начнёт действовать в соответствии с утверждением.

Но прочувствовать нужно каждое слово, каждую выходящую из-под ручки букву, надо проникнуться мыслью до мурашек на коже, до щекотки в позвоночнике. Это будет означать, что она, мысль эта положительная, воспринята и подсознанием, и организмом. Только так. Алевтина улыбнулась, представив, как сотни мурашек, вроде муравьёв, спешат вдоль позвоночника, а у каждой на спине буква из позитивного утверждения, и тащатся эти буквы к двери с табличкой «Подсознание», и исчезают за этой дверью, и там, за дверью, становится всё светлее, и ярче, и спокойнее.

Она уже вовсю улыбалась.

Интересно, кто же или что так быстро привело в норму Дениса? Скорее всего, друзья. И наверняка доминирующей мыслью в их рассуждениях было, что все бабы сволочи, и ни одна его, Дениса, не стоит. Это обычная тактика: когда сам человек мало чего стоит, он обвиняет в «сволочнутости» весь противоположный пол.

Это она, Алевтина – утончённая, настоящая и вполне самодостаточная девушка, не стоит его, Дениса – завравшегося блудливого кота, оскорбившего чеширскую улыбку, и женщину, которая побрезгует теперь с ним в одном море купаться? Значит, меняем море и попробуем к этому впредь не приближаться. А сейчас попытаемся насладиться напоследок и расслабимся. В конце концов, не Денис Мур делает знаменитым город Бердянск.

Когда закрываешь глаза, лёжа на пляже, наступает совершенно особое состояние: универсальное какое-то, не привязанное ни к месту, ни ко времени. Ты слышишь море ‒ всё, что оно нашёптывает; ты чувствуешь его запах и лёгкий бриз, и брызги на лице. Ты не вздрагиваешь от криков морских птиц и визга детей, пробегающих мимо – ты не пугаешься, потому что готова к ним. Это нормально: крик чаек над головой и песок с быстро бегущих детских ног. Ты плавишься на солнце так же, как это делают сейчас люди в любой части мира, на любом пляже. Вот сейчас ты откроешь глаза – а вокруг Шарм-Эль-Шейх, или Майорка, или Золотой Берег… Так зачем ехать так далеко, если лежишь на пляже одинаково и в Бердянске, и в Австралии?

Днём Алевтина быстро уснула, едва коснувшись прохладной подушки. Здесь она много спала, как в детстве. В Москве такой роскоши себе позволить нельзя. Обычно ей хватает шести часов ночью, а днём и мысли о сне не возникает, теперь же она спала по восемь часов ночью и час-полтора днём. Очевидно, организму нужен сон для восстановления, думала Аля, пытаясь рассмотреть цветочек на наволочке и теряя фокус.

На этот раз сон с говорящей комнатой пришёл днём.

«Только закрыв за собой дверь, можно открыть окно в будущее» (Франсуаза Саган).

«Не стыдно упасть в яму. Стыдно из неё не выбраться» (П.Трэверс. Мэри Поппинс).

Звук снова сочился и тянулся отовсюду, проникая глубоко в душу через кожу, и оставался внутри, будто гас там.

«Если можешь быть орлом, не стремись стать первым среди галок» (Пифагор).

«В одиночестве будь сам себе толпой» (Альбий Тибул).

Проснувшись, Алевтина перебирала в уме произнесённые говорящей комнатой фразы. Где-то она уже всё это слышала или читала.

Аля взяла первую тетрадь. Как много всего улеглось уже на страницах «Послания» за четыре дня.

«Я думала, у меня второе крыло пробивается, а это просто крупный прыщ вскочил».

«Ты своего судью на шее носишь. И ношение креста не освобождает от ответственности за проступки».

«В таком количестве лжи правда тонет, и спасти её практически невозможно. Особенно когда боишься глубины».

Вот и у меня в жизни есть гаденькая история, о которой неприятно вспоминать и в которую даже невозможно поверить, размышляла Аля. Не думала, не гадала, что окажусь в эпицентре борьбы за счастьице. Даже не пойму теперь – унизительно это или забавно.

«А я тебе чуть крылышки не приделала. У меня как раз были запасные. Стал бы эльфом. Но ты – рождённый не летать».

«А счастье ведь на самом деле не улыбалось, а рожи корчило».

Алевтина перелистала исписанное. Одни и те же мысли вертелись в голове и заполняли страницу за страницей. Но перечитывать и оттачивать слог было некогда, она торопилась вытащить всё из себя и как можно быстрее запечатлеть на бумаге. Это нужно убрать изнутри и оставить снаружи. Душу нужно вычищать вовремя, иначе в ней такой компост образуется!

Ты же давно понял, что хорошим тебе не быть, так зачем дотянул до последнего момента? Рассчитывал на мою возможную ослеплённость твоей оболочкой? Ты меня спутал с дискотечными шалашовками.

Да как ты вообще мог так поступить? Душу вытоптал и убежал. Нет, не так.

Сначала сад разбил, клумбы засадил – не поленился, нашёл и время, и силы, и желание. А потом, когда всё проросло и расцвело, посрывал цветы – все до единого, повытаптывал клумбы и убежал. И кто ты после этого? Самый обычный вандал! И вся твоя чувствительность, изобретательность и воображение закончились, когда ты сад возделывал. Головки цветам ты отрывал без воображения. Достойное мужчины занятие – убивать цветы! Кстати, среди них был и Аленький…

Вот и ей нужно выполоть сорняк, оставшийся после садовода-муровода и освободиться, наконец, от воспоминаний. Вырвать всё с корнем, хоть они, корни эти, как выяснилось, и не глубоки вовсе. Да. Повыковыривать всё, постирать, уничтожить. Не только электронную переписку, но и старые потрёпанные конвертики, наполненные неизвестно чем вместо чувств.

Ведь об этом они с Дашей тоже разговаривали, задолго до Алиной поездки, и сестра просто бесилась:

– А я помню, как ты держала в столе такую красивую шкатулочку с его письмами и не давала к ней прикоснуться. И он, конечно же, все эти годы хранил где-нибудь твои письма, перевязанные голубой ленточкой, да?

– Ну, вообще-то нет.

− Как это «нет»? Потерял, что ли?

− Нет. Он их сжёг.

– Сжёг?!! То есть как это – сжёг?! Совсем?!

– Ну, да. Не чуть-чуть же!

– Ты не шутишь?! Постой, а как он тебе причины объяснил? Почему сжёг?

– Сказал, что перед свадьбой, мол, не хотел, чтобы жена случайно прочла. Якобы чтобы защитить детские воспоминания и мечты…

– Якобы! Вот именно, что «якобы»! Ты ж там поэмы, наверное, писала! Мог бы у родителей спрятать, если б дорожил. Ты же не сожгла его письма перед свадьбой?

– И не думала даже.

– Во-от. И не боялась случайных прочтений. Смотри, Алевтина! Он умеет сжигать письма и мечты. Боюсь, и тебя научит.

Уже научил. Первое, что она сделает, когда вернётся из Крыма, это торжественно сожжёт стопочку тощих писем, в которых нет ни слова правды, а значит, они не имеют права существовать в её мире. Оказывается, вот так вот, враз, одним махом, можно избавиться от всех комплексов сразу.

Сжёг письма. Это было очень неприятно услышать. Там были не просто письма, там были мечты – сестра права. И открытки. С настоящими пожеланиями, не истрёпанными «здоровья, счастья в личной жизни», а свежими, индивидуальными, необходимыми.

Так, однажды Аля послала Денису валентинку с необычной подписью. Да и сама открытка не имела ничего общего с розовыми сердечками в цветочек и в поцелуйчики. Тогда сюжет был ещё не избитым. На карточке был запечатлён прибой: волна накатывает на огромное слово LOVE, написанное на песке. Всё – и угол, под которым заснята картинка, и расцветка открытки – не чёрно-белая, а цвета мокрого песка и неосвещённого моря, всё выглядело оригинальным и стильным. На крутящейся этажерке этой открытке было бесконечно одиноко среди красно-розовых, болезненно воспалённых сердец, и Алевтина тогда подумала: как много пошлости и мало стиля в людских душах, но, слава дизайнеру, есть кто-то, способный создать настоящую открытку о любви!

Но теперь этой открытки нет, она сожжена. Видимо, до этого волна полностью смыла остатки любви. Как гадко! Лучше бы назад переслал. Тогда бы не было так мерзко на душе, да и вся эта история не приключилась бы. Когда сжигаешь письма и мечты, лучше сообщить тому, чьи мечты сжёг, и не занимать чужого места.

По недавно появившейся привычке Алевтина письменно обратилась к Денису.

А всё-таки ты слишком понадеялся на свою изворотливость. Плохо замаскировался. Я сразу же обнаружила несколько упущений, которые подтвердили основательное присутствие в твоей жизни Домовёнка.

Домашние духовые пирожки и кастрюли с едой в холодильнике. Ни за что не поверю, что холостяк будет себе пирожки печь. Это значит, что она всё-таки приходила к тебе и готовила.

Далее. В ванной − косметика мужских серий из каталогов. Обычно это подарки от девушек. Мужчина, скорее, зайдёт в супермаркет и выберет всё, что нужно, с полки, нежели станет делать заказ по каталогу.

И потом. Открытка в кухне за стеклом, которую ты, наверное, забыл спрятать. Банальное розовое сердечко с 14 Февраля. Стильные ты сжигаешь – они тебе жить мешают, примитивные оставляешь – они понятнее, как раз твой (и её) лэвл.

И наконец. У тебя в зале не люстры нет, как ты мне говорил, а света. Ты не мог сдавать комнату без света, значит, Домовёнок изначально обитала в спальне. В твоей спальне. Вот и всё. Уже этого было достаточно для обличения тебя.

Для бедной несчастной воспитательницы из деревни ты, конечно, находка. У неё ведь, само собой, не было возможности получить образование и достичь чего-то большего, хотя у всех есть возможности, было бы желание. И ты с твоими родителями мог бы уже неплохую карьеру сделать. Но ты не тянешь. Ты не достоин блеска. Матовость – твой удел. Матовость и маты. Скорее всего, ты к ним и вернёшься (к бывшей своей).

А Домовёнка жалко. Какие страсти способна продуцировать её простенькая натура! И ради чего? Ради кого? Ради человека, который её ни во что не ставит, только использует в своё удовольствие, как комфортную мебель или бытовую технику?

(Новое поколение домашнего биоробота «Домовёнок»! Обслуживание в кухне и в постели! С любым количеством лапши на ушах!)

Пока ты ей лапшу вешал, она тебя пиРОГАМИ привечала и сказки на ночь рассказывала. Удобно! Тебя потчует «Шарлоткой», а сама питается исключительно лапшой. На диете сидит – лапшовой, лапшинной, лапшистой.

А ведь она точно лапшеносная. Умеет не только носить лапшу, но и спокойно живёт с ней. Она никто и звать её никак. Домовёнок! В одном этом определении уже заключено всё отношение к ней – к её чувствам, телу, функциям, судьбе, уму (и его отсутствию). Её даже не представляют родителям. Ладно, с разводом задержка объективная, тут понятно, она собиралась продемонстрировать выдержку и с помощью женской мудрости его завоевать. Но если он к ней серьёзно относился, то должен был хотя бы познакомить с родителями, раз уж их совместное житьё-бытьё длилось целых полгода. Он же выставил её из квартиры, прикрываясь баснями о ребёнке. Подозреваю, что и сыном Талисмальчик начал интересоваться только под моим влиянием. До этого полгода спокойно обходился без него.

Всё равно жалко эту дурочку сермяжную − провинциалку в квадрате. Приехала девочка завоёвывать стольный град Бердянск, и её можно понять, она ведь так старалась.

Сама девочка была из маленькой деревни, небось, хорошо училась, и только с двумя парнями спала до окончания своей отсталой деревенской школы. Она ж не знала, что встретит тебя. Для них обоих она была пределом мечтаний, а они для неё – деревенскими полудурками: один – скоропалительным зэком, другой – потомственным алкашом. Само собой разумеется, у неё с ними не могло быть ничего общего. Она чувствовала, что достойна большего. Поэтому из деревни с населением в одну тысячу человек подалась в город в 170 раз больше! Курортный городок был для неё почти центром Вселенной, а рядовой юрист на заводе с половинчатой зарплатой, непьющий и, местами, интеллигентный – пределом мечтаний. Что ни говори, но иногда провинциалы всё-таки могут правильно рассчитывать свои возможности и определять границы мечтам.

Она дарила тебе на День Влюблённых сердечки с глупенькими признаниями и мужскую косметику на Новый год или с зарплаты; вкусно готовила и чисто убирала, а в постели делала всё, как тебе нравилось. Откуда знаю? А иначе ты бы не держал её так долго. Она была готова в любое время суток подать тебе, вернувшемуся откуда-нибудь, борщ с варениками и по мановению пальца (взгляда, шёпота – чем ты там манишь) нырнуть в койку. Она определённо лучше твоей жены – никогда не ругалась и любила детей, правда, пока только чужих. Она даже готова со временем родить тебе ещё наследников. Только бы ты её заметил. По-настоящему, а не так, как сейчас.

По-настоящему – это чтобы представил родителям как свою девушку, а ещё лучше – как невесту, чтобы развёлся, наконец, с бывшей, и пригласил её, такую нужную тебе, исполнительную и незаменимую, в ЗАГС. Да, она просто хотела за тебя замуж. Что здесь плохого? Мечта провинциалки в квадрате. Хоть девочка и стоит не на самой низшей ступени в иерархии слаборазвитых душ.

И вот теперь она старалась на пределе своих сил, чтобы «господин назначил её любимой женой», но «господин» не торопился, у него были свои мечты…

Дальше продолжать?

Ты, как и любой, хотел иметь хороший дом в хорошем городе, отличную машину, умницу-красавицу жену, детей. Но сам же спровоцировал сбой, недооценив нужную умницу и попридержав ненужную красавицу.

(«Я окончательно подружился с головой. С моей стороны сбоев не будет».)

Нельзя недооценивать интеллект умной женщины, особенно той, которая заведомо умнее тебя, и ты об этом знаешь. Со знающих всегда спрашивается больше. А ты всё знал.

Знал, что не люблю притворства – и играл.

Знал, что не потерплю лжи – и лгал.

Знал, что не прощу предательства – и предавал.

Зачем? Ради чего? Не могу понять.

Ради самой лжи, игры и предательства? Из любви к актёрству? Или из-за непреодолимого желания пакостить, как у шкодливого кота? Может, ты без этого жизнью наслаждаться не в состоянии? Бедный!

Ты как-то сразу принял на веру мою веру в ограниченные функции Домовёнка. Как тебе такая мысль могла прийти в обе головы?

Я ни мига не сомневалась в том, что Домовёнок – твоя любовница. Если ты держишь двадцатилетнюю домработницу, то куда ты водишь своих любовниц? Или ты после развода принял целибат, а соблазн под боком держишь для вящего умерщвления плоти? Бред!

Только я, наивная, повелась на эту ересь, поскольку, во-первых, думала, что ты из благородства бережёшь мою психику (какое у тебя благородство? и чтобы ты берёг кого-то, кроме себя?), а во-вторых, ты вёл себя так, будто давно решил от неё избавиться, да только не знал, как это сделать. А тут вдруг случай подвернулся.

Я представляю эту идиотку, которая борется за «хорошего парня». Что там у неё в арсенале? Поджечь квартиру? Покончить с собой? Подослать костоломов? Натравить органы? Причём на любимые ею органы. Да, кстати. В качестве аргументов в пользу себя, она, конечно же, предлагала качественное обслуживание твоих органов: пищеварительных и всех остальных, в чём до этого преуспевала. Убожество. Самодовольное, слаборазвитое, вороватое убожество, которому не место в мире нормальных людей, тем более там, где этих людей формируют – в детском саду. Разные бывают овцы, но около тебя, Дениска, овца новой породы, тобою и такими, как ты, выведенная – овца лапшеносная, грубошёрстная, длиннотощехвостая.

Хотя, выходит, мне твою Кикимору домотканую ещё и благодарить нужно: уж очень вовремя и однозначно она объявилась. Спасибо недалёкой девице за то, что не дала затемниться и запачкаться о тебя. Она была вовремя послана, чтобы предотвратить задуманное тобой.

Алевтину затянуло в интернет почту проверить.

Ха!

Ха-ха!

Только этого ей не хватало!

Ну, и зачем к ней заглядывал этот провинциальный горе-герой-любовник? Банально стереть свои сообщения? А толку? Они всё равно были, есть и будут. Их уже ничем не сотрёшь. А сейчас ещё и у Алевтины висят – она их не удалила, не до того было. Или всё-таки созрел до объяснений с извинениями? Но позднее извинение всегда запоздалое, а его – Дениса – крайний срок уже прошёл. Хотя после загнанного по спекулятивной цене обратного билета с ним вообще разговаривать не о чем.

И чего ради он заходил? Можно запретить его всего через знакомого модератора, только не хочется знакомство на пустячки тратить. Пустячок. Тебе здесь не рады, не заметил? На бердянскую дискотеку! Вперёд! Мелкую нечистую силу очаровывать – Мавок там, Нявок всяких. А здесь всё. Большая чёрная точка. Надо будет при случае написать.

Аля вдохнула полной грудью. После того, как она чуть не задохнулась чем-то жгучим, периодически проверяла объём лёгких – работают ли они?

Воздух здесь действительно особенный и совсем не такой, как дома. Казалось бы, степь Приазовская, но окрестности города − в дубовых рощах, садах и виноградниках. Здесь не только лечебные грязи, но и целебный степной воздух, разнотравьем воспитанный.

Тут черешня разных сортов растёт – жаль, Аля уже не застала колонскую клубнику и черешню. На ракушечнике, на горячем приморском песке вызревают невозможно сладкие овощи и фрукты. И на рынке раньше разная цена была у колонского продукта и обычного. Виноград, помидоры… М-м-м…

Помидоры – это вообще разговор особый. Когда-то бердянские томаты ящиками везли в Москву, по крайней мере, Алина семья и их знакомые. Столичные гурманы до сих пор помнят великолепный вкус колонского помидора. Бабушка всегда консервировала несчётное количество бутылей, а потом за несколько заходов переправляла их в Москву. Но Алевтине больше нравились свежие, живые томаты – некрупные, но сочные и сладкие. Очень сладкие. У папы ещё в юности появилась поговорка: жизнь должна быть яркая, сочная и сладкая, как помидор. Не все москвичи его понимали, только те, что пробовали колонское чудо. Остальные думали: при чём здесь томаты и сладость? Зато бердянцы кивали, улыбаясь: они-то знали.

Но с колонскими помидорами Алевтина тоже пролетела. На рынке полно красных и розовых, больших и не очень, но самых обычных томатов. Картонок с надписью «колонские», как десять лет назад, уже не было. Продавщица, у которой Аля брала овощи, объяснила, что все помидоры сладкие и хорошие, хотя и не из Колонии – она одна с таким объёмом поставок не справляется.

Оказывается, до неузнаваемости изменился не только Денис Мур, но и городок. Нынешний Бердянск воспринимался Алевтиной как нечто новое – она так и не ощутила родства с городом детства. Может, только люди связывали её с этим местом? Аля хорошо помнила город, но не чувствовала его. Совсем. Однако Бердянск стал красивее. Намного. Раньше его главным украшением было море и набережная с беседкой. А теперь добавилось множество забавных памятников, рассредоточенных по всему городу.

Вон, на набережной площади установили памятник Бычку-Кормильцу. Эта промысловая рыбка спасала бердянцев в нелёгкие времена. И в тридцатые годы прошлого века, в тот самый хорошо пропиаренный голодомор, жители города выжили благодаря не знавшему о голоде бычку (Аля вспомнила мини-лекцию хозяйской дочки). Теперь у бронзовой рыбки обязан сфотографироваться каждый отдыхающий. А детишек обычно садят на хвост бычка, который словно специально для этого приспособлен.

И москвичи всё-таки любят Бердянск. Алевтина это ещё в детстве уяснила. Определённая прослойка столичных жителей летом хотя бы на недельку-другую перемещалась на юг, и Бердянск казался наиболее доступным и удобным местом. В этом году здесь тоже много москвичей, тех, кто традиционно не доехал до более дорогого Крыма, и думает, что в Турции хуже, чем на Азовье. Хотя кризис, конечно, проредил пляжные ряды, и жилья свободного довольно много.

Колокола собора снова мелодично напомнили о себе. Дашка, ещё давая благословение на поездку, внушала:

− В общем, так. Езжай, посмотри на него, попробуй, если приглянется, и пойми, наконец, что лучше твоего Лёшки не бывает. Успокоишься, потом ещё и обвенчаешься с мужем.

Теперь снова напомнила Але о венчании, уловив колокольный перезвон по телефону.

− Обвенчаться?

− Да. Лёшка уже уши прожужжал, что вам венчаться надо.

− Ну, может, и правда пора обвенчаться, − медленно произнесла Алевтина, пробуя слова на вкус и вес.

− Ну, теперь я за тебя почти спокойна! – выдохнула в трубку Дашка.

− В каком смысле?

− В смысле твоего настроения. Я ведь вначале испугалась сильно: вдруг ты с собой что сделаешь?

− Да брось ты! Невелика пицца, чтоб из-за него топиться!

− Вот именно. Но я всё равно испугалась. Папе сказать? Лёшке? Так ты мне не простишь потом. Узнавала, как быстрее доехать: самолётом сначала, а потом автобусом.

− Ты это серьёзно?

− Да. Хотела всё бросить и приехать, билет уже забронировала. А потом ты рассказала, что сумку на пляж купила, парео новое. Я подумала, вряд ли человек, который хочет покончить с собой, станет себе вещи старательно так выбирать. Ты что хмыкаешь? – Даша прервала сама себя. – Смеёшься, что ли?

− Улыбаюсь, − ответила Аля, − просто вспомнила тот момент, когда тебя отпустило. Нашла, о чём думать!

− А что, так заметно было?

− Практически слышно, будто ты вслух сказала.

− Ну, ты у нас всегда психологом была и всех насквозь видела.

Даша осеклась.

− Выходит, что не всех, – тихонько проговорила Алевтина.

Не видела или не хотела видеть? – тут же сама себе задала вопрос.

− Аль, просто его тебе не хотелось пристально рассматривать. Да и далеко было. Слишком далеко.

Алевтина улыбнулась созвучию мыслей. Нет, хорошая у неё всё-таки сестра. Что бы она эту неделю без Дашки делала? Интересно, а ради Талисмальчика стал бы кто-нибудь самолёт бронировать и всё бросать? Вряд ли.

− Есть люди – как мухи: и по мёду, и по говну лазят, и там и там гадят. Догадываешься, о ком я?.. Ещё немного потерпи, Алечка. Время лечит. Потом будешь вспоминать, как со стороны, будто и не с тобой всё это было. Ещё и посмеёшься над всей этой ерундой.

− Знаю. Потому и терплю, − вздохнула Аля.

− Это как с теми финиками, что ты на Рождество купила, помнишь?

− Помню, конечно!

Алевтина тогда рассмешила домашних финиковой историей. Купила килограмм роскошных, красивейших фиников: крупные, янтарные, с идеально сохранившейся формой – в общем, царские сухофрукты! Стала их ломать, чтобы овсянку задобрить, а они сплошь червивые, с отборными, тоже царскими, червями. Аля была в шоке. До этого она считала, что финики в принципе червивыми не бывают, разве что изредка, а тут с килограмма лишь блюдце хороших было, остальное пришлось в мусор отправить. Теперь эту финиковую историю Даша примеряла к бердянской.

− Так и Денис твой: сверху – загляденье, а внутри – червивый весь. Просто тебе сначала попались все хорошие «денисинки», а потом остались одни порченые. Хоть ты и не ожидала такого.

Обе надолго замолчали, задумавшись.

− Алька, а ты в курсе, что Лёшка один в горы собирался ехать? Я выпытала.

− В курсе.

− Ты хоть понимаешь, что таких правильных больше не бывает?

− Понимаю.

− И таких влюблённых тоже. В Лёшку просто встроено служение тебе. Когда ты это ценить научишься?

− Скоро.

− Что, правда?!

− Правда.

Дашка, кажется, сильно обрадовалась. Аля улыбнулась.

− Даш! Слушай. А бросай-ка ты всё и правда мотай с детьми сюда, а то мне скучно ещё неделю…

− Нет уж, дорогая! Ты теперь там полежи на пляже, подумай, приди в себя, дурь последнюю из головы повыветривай, и разбирайся с мужем.

Лучше бы с Дашкой в отпуск поехала, думала Алевтина, лёжа на пляже и выветривая последнюю дурь. Пусть бы она примчалась. У неё тоже салон хорошо работает, справятся сами, а для устрашения можно было маму подговорить – пусть бы заезжала через день, шороху наводила. А то скучно одной. Скучно…

Алевтина вдруг забыла, о чём только что размышляла. Справа от неё, через две подстилки, сидело нечто в купальнике цвета хаки. Это была не просто очень толстая женщина. Это была толстуха, толстушище, толстушилище! Огромнее и страшнее, да ещё и в раздельном купальнике, Алевтина никогда не видела. Разве что в Интернете, в рекламе средств для похудения. Хотя нет. Эта была толще. Она сидела. Аля тоже, подброшенная впечатлением, села лицом к морю. Теперь громадина высилась слева, и украдкой, через очки, её можно было рассмотреть, чем Алевтина и занялась, напрочь позабыв о скуке и приличиях.

И как это она сразу не заметила такую… такое… ЭТО?

В мелких кудряшках химической завивки голова не казалась маленькой; огромные щёки перетекали в подбородок, а потом вместе с ним тяжёлой складкой ложились на грудь. Шеи вообще у громадины не было. Сзади за кудряшками покатым склоном холмилась спина. Оползни лопаток наплывали сверху и топили завязки купальника. Спина перетекала в бока, и это всё спускалось до самой подстилки, улёгшись на неё. Труженик-купальник слегка прикрывал гигантскую грудь, что лежала на огромной складке, лежащей на ещё большей складке живота. То, что называется руками, обтекало бока, повторяя их форму. То, что называется ногами, выглядело куцым и совершенно излишним, потому как им вряд ли пользовались. Казалось невозможным, чтобы эта гора хорошо загоревшей плоти могла двигаться – лечь, встать, пойти куда-то, плавать, в конце концов. Но верхняя часть горы улыбалась – нечто похожее на улыбку скользило по лицу великанши. Она поминутно ловила на себе взгляды – от удивлённо-восторженных до ошарашенно-брезгливых. Она ловила разные взгляды и отражала их своей полуулыбкой. Она привыкла ловить и отражать, и они её уже не ранили.

Алевтине было очень интересно, как это огромное тело двигается. Как оно ходит, плавает, перемещается в пространстве. Как от него шарахается всё, что может шарахнуться. Какая кровать его выдерживает? А какая полка в поезде? В какую обувь влазят эти ноги? И где она нашла купальник стопятидесятого размера? А ведь на ней был купальник! Кто её вообще одевает – и в прямом, и в переносном смысле. А как она заходит в лифт или ходит по улицам, не видя, куда ступать? В какой машине она ездит? Ведь даже автобус не всякий рассчитан на то, чтобы её впустить. А кем она работает? Ведь не на инвалидную же пенсию она на море ездит.

Вот проблемы у человека, думала Алевтина. Проблемищи!

Она хотела увидеть, как гора двинется к морю, но не дождалась и ушла купаться. Заплыла, как обычно, далеко, а на обратном пути обплывала танкер – громадина плыла навстречу! А что тут удивительного? Жир ведь лёгкая субстанция, а значит, великанше гораздо легче плавать, чем ходить. И что Алевтину снова поразило: гора не только улыбалась, глядя на неё, она была счастлива! Вблизи это отчётливо было видно. Возможно, совершенно счастлива в своём абсолюте. Надо же! Счастливая гора на море.

Почему-то Алевтина была уверена, что толстуха москвичка. Что-то в этой богатовесной даме было от коренной столичной жительницы. Такие часто встречались дома: рыхло-многовесные, бесцветные, с кудряшками, веснушками, глазками неяркими и губами особого рисунка. Аля всюду узнавала вятичскую породу. Хорошо, что сама была не коренной москвичкой, а только во втором поколении (или в третьем – смотря как считать). Но огромная – как Москва – женщина, похоже, признала в Алевтине землячку и улыбнулась длительно и персонально ей. Как? Откуда? По каким признакам? Алевтина ведь здесь, на этом пляже, ни с кем не разговаривала. Может, у неё в походке есть что-то своё, особое, москвичское? Или во взгляде? Непонятно. Хотя, наверное, столица чувствуется. Огромный город-повелитель, привыкший разделять и властвовать, накладывает отпечаток на личность.

Провинция мечтает о Москве, а москвичи, порой, о захолустье. За преимущество считаться столичными жителями приходится изрядно переплачивать. И дело не только в экологии, отсутствии тишины и покоя. Ты просто не можешь быть собой. В какой-то момент ты это понимаешь.

Здесь, у моря, можно расслабиться, а в столице трудно оставаться настоящей. Ты не имеешь своего мнения, оно есть у столицы, и этого ей достаточно. Твоего она не спрашивает – оно ей безразлично. Ты можешь заявить о себе, и ты это делаешь, но усилия прикладываются запредельные, потому что Москва долго не обращает на тебя внимания – плавали, знаем места и поглубже. Любимчиков столицы мало, она почти не умеет любить. Но даже если балует, не простит ошибки, описки, оговорки, отступничества. И слезам, как водится, не верит. Захотел быть москвичом – полезай в этот котёл и варись в бульоне, где тебе уготована чёткая пропорция и строгое время подачи. Ты либо становишься ингредиентом рецепта и подчиняешься общему замыслу повара, либо нет. И тогда ты теряешь все преимущества жизни в мегаполисе.

Москва напомнила о себе пиликаньем из сумки – теперь Алевтина не расставалась с телефоном, боясь пропустить звонок от мужа.

− А я уже чёрная-а! Ты меня теперь по цвету не догонишь!

− Догоню. Я всё равно смуглее с прошлого года.

− Алёш!

− Что, Аленький?

− Ничего. Просто ты всегда так сразу откликаешься.

− А как иначе?

(Денис!

Денис!!

Денис!!!

Денис!!!!

Денис!!!!!

Вот так иначе.)

− И ты знаешь, почему. Напомнить?

− Я помню. Но совсем не прочь услышать ещё раз.

− И услышишь. Очень много раз. Только сначала я твои глазки увижу. Я по ним соскучился немыслимо! А по телефону я не могу. Ты же знаешь.

Знаю. Это то немногое, чего ты не можешь – телефонные муси-пуси разводить.

«А как иначе?» − любимый Алёшкин вопрос. Он и впрямь не знает, не допускает мысли, что может быть иначе – плохо или просто не так хорошо.

Алевтина снова гуляла по городу вместе с размышлениями о своей лав-стори. Ноги завели в старый двор. Аля села в тени. Как раз на этой широкой лавочке они как-то играли в карты. У Дениса тогда появилась колода миниатюрных карт, и он с ней всё лето не расставался. Они резались в «дурака», и Аля самозабвенно отбивалась, пока не глянула, что за карты в отбое – Денис лихо жульничал, подкладывая Але всё подряд, а она тогда почему-то не обиделась, но удивилась: ей не приходило в голову, что с ней можно жульничать.

А вот лавочка у бабушкиного подъезда, на которой псевдогерой вырезал её имя. Алевтина подошла ближе и не увидела и следа неровно закрашенной «Алевтины». Даже с лавочки имя уже исчезло. Ну, и слава богу!

Она всё время возвращалась к мысли, почему Денис не разрешил ситуацию по-хорошему. Ведь давно понял, что не потянет, но почему бы не побыть хорошим ещё несколько дней, ведь «восемьдесят дней вокруг да около» удалось? Ну, и продолжил бы в том же духе, сводя отношения «на нет». От него сильно убыло бы? Напротив. Получил бы ещё немного нормального общения, было бы о чём в старости вспомнить. Но он поспешно ретировался по каким-то необъяснимым причинам. Боялся, что Алевтина ему на шею станет вешаться? Неужели его самоуверенность поистине безгранична? Или доярка из Хацапетовки строго-настрого запретила приближаться к москвичке? Вот уж не верится в её всемогущесть!

Аля представила себе бедную воспитательницу, позарившуюся на сокровища вроде триммера и Дениса, у которой огромная команда со спецоборудованием, отслеживающая их с Денисом перемещения с помощью спутника. И если бы вдруг объект «бердянец» приблизился к объекту «москвичка» или просто позвонил, то кара была бы неминуема. Позорник! Какой же он позорник.

Она снова брела, куда глаза глядят. Теперь подальше от моря, от воспоминаний, с ним связанных. Хорошо, когда целый город в твоём распоряжении. И целое море. Когда не боишься возможной встречи с настоящим после некрасивой встречи с прошлым. Когда никто тебя не знает и не нужно прятать глаз и клеить улыбку на непослушно суровый рот. А чеширская улыбка сама исчезнет раньше, чем проявится. Теперь Алевтина это знала и не боялась случайного столкновения. Тогда, на пляже, она его звала.

(Денис!

Денис!!

Денис!!!

Денис!!!!

Денис!!!!!)

Но он на помощь не пришёл. Значит, теперь – незваный – скроется раньше, чем весь покажется.

Крик о помощи – явный или скрытый – это настоящее испытание для мужчины. И мужчина с таким испытанием всегда справится. Не-мужчина же никак не отреагирует, или сбежит.

Дорога на Верховую проходит как раз по этой улице, и где-то здесь были рассыпаны скульптуры…

Аля замерла перед изваяниями. Ей давно хотелось взглянуть на них вблизи. Зачем? Непонятно. Но будто необходимо для внутреннего диалога оказаться в том месте, где бабы каменные сбежались гурьбой, как на зов, и застыли растерянной стайкой прямо под многоэтажками. Давно здесь стоят, ни одному половецкому мужику не нужные.

Куда это я забрела? – подумала Алевтина. Заблудилась и растерялась, как та каменная баба. Нет, хватит. Никаких мужиков – ни половецких, ни бердянских.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Бабушка каждое лето спрашивала:

− Зачем тебе этот Денис? Ты что, себе в Москве лучше найти не можешь?

− Ну, бабуль! – отвечала Аля. – Он же и так самый лучший!

Пожилая женщина качала головой и не комментировала, но Алевтина знала, что ей очень не нравится бабушка Дениса − первая сплетница и самогонщица в округе, да и сам Денис чем-то не угодил. А вот чем – бабушка не рассказывала, она ведь никогда не сплетничала. Но папе Денис как-то очень удачно ухитрялся не попадаться на глаза. Может, знал, что тот мгновенно просечёт, что он за фрукт?

Когда-то Алевтина думала, что Юля, донашивающая короткое линялое платьице и стоптанные босоножки, просто завидует её нарядам и вниманию, которым окружает её Денис.

Однажды, когда обеим девочкам было лет по пятнадцать, Юля остановилась на улице, не давая Але пройти, посмотрела на неё какими-то грустными-прегрустными глазами и сказала прямо как бабушка:

– Неужели ты не можешь найти себе кого-нибудь получше Дениса?

А потом добавила:

– Он не такой, как ты думаешь. Я не хотела тебе говорить, но…

И Юля скользнула в сторону, исчезнув за углом дома. Але показалось, что девочка всхлипнула. Глядя вслед убегающим крепким ножкам соперницы, Алевтина заметила плоские чёрные босоножки из тонких ремешков – те же, что и в прошлом году, и, кажется, в позапрошлом.

Ревность, зависть, зависть, ревность…

Больше Алевтина тогда ничего не считала из той мизансцены, а теперь вот вспомнила. Во всех подробностях. Вообще много их было – эпизодов и сцен, что неприятно поражали Алю, но она их почему-то игнорировала. В лучших женских традициях.

Например, ещё в тот злополучный день, до дурацкой разборки, она услышала разговор мужчин.

− Да бабе вообще руль дай, она его сгрызёт, как бублик!

Это сказал голос Дениса? Алевтина подошла ближе.

− Не обижайся, Аль, просто женщина и техника…

И это говорит человек, собирающий, как пазл, разваливающуюся тарантайку! И говорит он это человеку, объездившему уже две хороших машины, купленных на собственные деньги. Оригинально. Более того, по московскому трафику он бы вообще ездить не смог.

− То вам не те женщины попадались, ‒ съехидничала тогда Алевтина.

Сама она хорошо разбиралась в автомобилях – папа приучил. Когда у мужчины только дочки, кому-то приходится за это отдуваться. Досталось младшенькой. Даша была безнадёжна: она только в режимах фена не путается и поворачивает не «вправо» и «влево», а «туда» и «сюда». Именно такие технари, как Даша, создают мифы о женской технической несостоятельности, а несостоятельные во всех смыслах мужчины цепляются за них. Зато Аля ориентировалась в каждой из своих машин, правда не с закрытыми, а с открытыми глазами.

Вообще, общаясь с Денисом, Алевтина почувствовала то, с чем раньше никогда близко не сталкивалась: такое глубокое, от самого корня идущее пренебрежение к женщине, на уровне физиологии. Папа всегда относился к женщине как к равной, но только наделённой иными функциями, которых лишён мужчина. А Лёша вообще воспринимает женщину как высшее существо – более красивое, более утончённое и гармонично сложенное, более одухотворённое, что ли.

Денис же бесконечно влюблён в каждую часть своего тела, при этом совершенно не вникает в проблемы женского организма и сложности женского бытия. Родить? Подумаешь! Пусть рожают. Восстановиться? Делов-то! Кормить? Пусть кормит – бабье это дело. Им положено. И пусть при этом всё остальное успевают не хуже мужчин – и работать, и зарабатывать, и карьеру делать. Ну, не повезло ей женщиной родиться, родилась бы мужиком – обязанностей бы поменьше было, глядишь, легче бы жилось, а так – сама, видать, виновата, раз не мужиком родилась. Отсюда веет скотством и ограниченностью каких-то древних культов, «мужиками» придуманных и записанных.

− Алевтинка! – позвала Зоряна. – Плыви сюда!

Аля улыбнулась, вернувшись в реальность. Такую уменьшительную форму от её имени образовывали нечасто.

На завтрашний день они с Зоряной запланировали экскурсию по городу – москвичка собиралась показать тернопольчанке Бердянск. А то Зоряна просидела все дни на косе, а в город так ещё ни разу и не выбралась – опасалась, что заблудится и не сможет вовремя вернуться в санаторий. Алевтина, естественно, потеряться не боялась, и взялась поработать гидом. А теперь ей пора было отдохнуть от солнца в тени прохладного двора.

Когда Аля смывала с себя соль, в душе вдруг закончилась вода. Ноги остались слегка в пене. Алевтина молча вышла в полотенце, подошла к колонке. Даже хорошо, что под колонкой помою, − подумала, – прохладно, а не кипяток, как в душе.

Но хозяйка заметила передвижения постоялицы по двору:

− Что, воды нет? Даня, гад такой! А ну, иди сюда! Я тебе когда сказала бак накачать?! Вчера!! Два раза повторила, сучонок, а ты так и сделал! Б…! Падла такая!

Татьяна смачно, по-уборщицки, не по-администраторски, материла подростка. Алевтина решила пощадить свои уши, поскольку уши хозяйских детей, видимо, давно привыкли к подобной материнской приласке.

− Тань, хватит. Я домою под колонкой. Ничего страшного не произошло. Успокойся. Всё. Никакой пены – никаких проблем.

− Успокойся! Думаешь, это в первый раз? Он это регулярно проделывает. Ещё раз мне отдыхающие пожалуются – убью! Дрянь такая! Будет тебе телефон новый! Жди! Угу! Не заработал!

Татьяна продолжала разоряться, пока красный, взъерошенный подзатыльниками Данилка, сопя, затаскивал шланг на крышу.

− А ты ничего так, не спесивая.

Хозяйка уже успокоилась и зашла посмотреть на гостью другими глазами.

− А должна быть? − поинтересовалась Алевтина, отрываясь от Послания.

− Ну, как все москвичи.

− Выходит, не все, − улыбнулась девушка.

− А что это ты пишешь каждый день? − женщина кивнула в сторону красочной тетради.

− Да так, по работе надо.

− Какая работа на море? Отдыхай! Расслабляйся! Ты какая-то напряжённая с самого начала.

Надо же! Уловила. Обмануть не удаётся, ну, нет у неё практики, что даже странно при её работе. Хотя почему же? Только что ведь сказала неправду по поводу того, что пишет. Сработал какой-то внутренний рефлекс самозащиты. Просто «личное» предполагает дальнейший интерес и соблазн заглянуть в чужие записи, а от работы обычно веет скукой и непонятностью.

Аля заварила себе чаёчку и села во дворе с неразлучными спутницами – тетрадками.

Татьяна клеила плитку в кухне, застелив всё старыми газетами. В школе Алевтина славилась своими сочинениями, а в университете – эссе. Ей даже прочили журналистское будущее. Но девочка знала изначально, что в журналистике ей не место. Сейчас Алевтина взяла одну из газет, обратив внимание на фото и заголовок, просмотрела статью, затем ещё раз, и вдруг начала записывать в тетрадь с аффирмациями совсем не то.

Плохой журналист

«Комсомольская правда» от 16 января 2008 года.

Просматриваю современные газеты и, когда столбняк от ужаса отпускает, остаётся одна чёткая мысль: если бы я когда-либо подалась в журналистику, из меня вышел бы плохой журналист, скандальный и неправильный.

Современная «правильная» журналистика ставит своей целью показать людям жизнь без цензуры, без прикрас, во всём её ужасе и убожестве, но – через непроницаемую ширму или портьеру. Эта портьера может быть однотонной, без изысков, а может быть и узорами невиданными расписана – неважно. Главное условие – она должна быть непроницаемой. А как же тогда сквозь неё жизнь показывать? Да элементарно! Для этого существуют специальные техники, которым, видимо, на журфаках обучают. И постигают прилежные студенты искусство демонстрации жизни через покрывало. Умеют там дырочку провертеть, чтоб одним глазком можно было взглянуть, здесь протрут холстинку почти насквозь, до полупрозрачности, а тут уголочек приподнимут – заглядывайте, коль разглядите что. Долго учатся хорошие журналисты таким фокусам, лет пять. Я бы так не смогла. Я бы холстину-то сорвала враз и уничтожила тут же, а то вдруг кто захочет её обратно прицепить и самое страшное припрятать? Вот поэтому я плохой журналист, неправильный.

Прочла тут один материал о том, как покинутый любовник зарезал ребёнка своей бывшей любовницы прямо в детском саду.

(Уж, простите, автор статьи, оказались вы под прицелом, хотя худшие редко под обстрел попадают).

Да, конечно, образ убийцы, который ударил ножом шестилетнюю девочку двадцать шесть раз, прорисован до омерзения тщательно. И жалкая его внешность недоросля-деграданта, и убогие оправдания, которые он «лепил» с видом запуганной жертвы, который «в клетке выглядел грязным, забитым гадким утёнком на фоне своей семьи» (следуя логике «Гадкого утёнка», убийца-деградант вот-вот должен был превратиться в прекрасного лебедя. Автор статьи, видимо, хотел проэксплуатировать другой образ – паршивой овцы, да сказку с притчей перепутал).

На скамье подсудимых сидел тщедушный тонкоголосый «обычный пацан», который не произнёс ни одной связной фразы и «в свои тридцать с небольшим он выглядел как восьмиклассник, которого собирались исключить из школы». Безработный ПТУшник, который якшался только с подростками, носил всегда с собой нож в кармане, устраивал истерики и безумные сцены ревности с угрозами всех зарезать – и любовницу, и её мать, и её дочь. «Он спокойный мальчик, если его не трогать», − сообщила мать убийцы. И вот этого «невзрачного человечишку, не обласканного женским вниманием», пригрела «сногсшибательная кокетка со своей русской красотой», которая даже в суд пришла «в стильных сапогах на шпильках, запястья и шея – в золоте. Рослая и стройная, она выглядела прямо-таки моделью рядом с тщедушным корейцем».

Автор статьи открыто симпатизирует потерпевшей продавщице Анне, которая к интервью не забыла выкрасить волосы в красный, нанести индейский макияж и декольтироваться до пупа. Симпатизирует внешности, сочувствует горю хороших людей – всё, как должен делать хороший журналист. Ведь Анна этого передоросля просто пожалела с высоты своей «русской» красоты и души, а в день гибели дочери даже порывалась написать заявление в прокуратуре на неадекватного сожителя. Но следователи – ай-яй-яй! плохие дяди-тёти! – посоветовали выключить мобильник, мол, перебесится.

Значит, супермен этот устраивал сцены ревности, угрожал ножом, избивал, а несчастная мамаша думала, что «это обычная истерика». Может, отдельными, особо загадочными задворками души такое поведение и называется «обычной истерикой», но на самом деле это даже не звоночки были, а сирена, однозначно сигнализирующая о неадекватности. В общем, хороший журналист (он же в центральном издании работает, не где-либо, значит, хороший) свою работу выполнил: съездил в командировку на Предальний Восток, привёз историю красавицы и чудовища, которое лишило молодую женщину самого дорогого.

Так это и выглядит, но только сквозь дырочку в холстине, которую проковырял для обывателя журналист своим любопытствующим носом. И эффект от статьи банально-закономерный: все жалеют погибшую малышку, сочувствуют несчастной матери и содрогаются при виде садиста в клетке. Кстати, фото загубленной девочки заретушировано, а вот мамаша – во всей своей вульгарной «красоте» и «в декольте». К чему бы это?

А если всё-таки убрать холстину, портьеру, ширму – что там отделяет праздно читающего филистера от настоящей жизни? Тогда всё будет выглядеть совершенно по-другому. И срок за убийство ребёнка нужно давать не только убийце, но и матери за соучастие. Не буду представлять себе возмущение читателя, оно наверняка выразится в нелицеприятных формах, просто поясню, пока обыватель багровеет от праведного гнева. Покажу, как эту историю видит Вселенная, а не влюбчивый журналист.

Депрессивная барышня после развода, с приданым в виде дочери, возвращается в родной городок. Здесь она толком не знает, куда себя деть, и нет чтобы выждать, переключиться на ребёнка и работу, сделать шажок вперёд, она «жалеет» неуравновешенного передоросля: «А тут какой-никакой мужчина нарисовался» Правильно! Ей ведь нужно снова почувствовать себя женщиной. Дамочка! Женщиной бывают только рядом с мужчиной, а не с каким-никаким. Пригретый «какой-никакой» угрожает, бьёт, кидается с ножом – ну, вы знаете, обычная истерика у человека, с кем не бывает. В общем, красна курица сама убила свою дочь, пустив в свою жизнь (и в жизнь ребёнка) убогого садиста. И вот если бы её осудили, хотя бы условно, за создание этой трагической ситуации, и не сочувствием укутали, а презрением общественным окатили, тогда другая такая же курица сто раз бы подумала, прежде чем вводить в свою семью жестокое убожество. Глядишь, и сама бы шажок вперёд сделала. А так – дети платят жизнью за никчёмность собственных родительниц. Родители едят кислые плоды, а у детей оскомина.

Но так бы раскрыл историю плохой журналист. Поэтому я и не в журналистике.

Остановившись, Алевтина перечитала несколько исписанных страниц. Ого-го! Разошлась! Что это было? Что это меня прорвало? И неужели такие журналисты работают теперь в «Комсомольской правде»? Папа говорил, что раньше «Комсомолка» была хорошим изданием. Верится с трудом.

Сегодня облака ещё красивее. С каждым днём всё лучше.

Надо на гору сходить, думала Алевтина, возвращаясь с пляжа ближе к вечеру. Набережную уже всю изгуляла, примелькалась там всем, а вот на горе ещё не была. Как это я её без внимания оставила? Ведь в детстве вдоль и поперёк излазила, и не один раз. Каждый год находилась какая-нибудь очень весомая причина погулять там по всем улочкам-переулочкам и покрасоваться в московских нарядах, вроде им с Дашкой мало было «первого этажа» приморской части города.

Хозяйка рассказывала, что раньше, до обмена, у неё была квартира в одной из многоэтажек на холме, что высятся за собором. И летом в них пекло. Абсолютный ад. От солнца палящего никуда не скроешься – почти весь день жжёт немилосердно. Так что теперь женщина очень довольна тем, что живёт в своём доме и обладает тенистым – не садом, нет, но хотя бы двором.

Алевтина подняла голову. Даже сейчас, на исходе дня, многоэтажки отливали ярко-жёлтым. Эти дома действительно принимали на себя основной солнечный удар. Всем остальным, что за ними, было уже гораздо легче. Солнечный удар. Эх, Солнышко, Солнышко!

Компания отвязных тинов замельтешила на тротуаре и отвлекла от размышлений.

Одна увесистая девица с изумрудными тенями, вся в чёрном с головы до пят, несётся с воплями за другой:

– Куда! С…! Б…! С пивом!! Отдай!!!

Тени должны сделать глаза огромными и загадочными, тогда как чёрная футболка и леггинсы просто обязаны скрыть тридцать лишних кило. А маты и пивной алкоголизм непременно взвинтят до небес её рейтинг в компании.

Ей пятнадцать, а она уже законченная бабища. Везёт же таким. У них никаких проблем. А если какая и нарисуется, они её в чёрное укутают да поярче раскрасят – и всё! Им в зеркале проблема не видна.

Аля снова задумалась о своём, ещё не выболевшем.

Но зачем он это сделал? Для чего? Попользоваться московской штучкой? Удовлетворить детские фантазии? Ведь Домовёнок ничем не может быть лучше меня. Нет. Одним может. Она готова не только кормить, но и кушать его таким, какой он есть – со всеми его враками, гулянками, изменами (хотя нет, измену себе она пытается не допустить). Вот этим она лучше меня. И это важно. С ней можно совсем не напрягаться и при этом чувствовать себя нужным. Со мной так не выйдет. А как же все его благие намерения, которыми он устилал последние восемьдесят дней? Видимо, понял, что не сдюжит, не потянет. А может, он так привык к вранью в собственном исполнении, что не поверил и мне? Думал, я играю так же, как он? веселюсь? дурачусь? развлекаюсь? Дуралей великовозрастный! А может, и его приглашение родителей было враньём? Что, если так? Гад, от которого можно ожидать всего, что угодно. Талисмальчик из песка из кошачьего лотка.

Для «развлекалова» Алевтина вполне могла себе подыскать кого-нибудь поинтереснее, посолиднее и посостоятельнее. Она всё-таки девушка, воспитанная в классических традициях, и развлекаться за свой счёт ей неуютно.

Наваждение, морок, муар, мур-мур. Чеши ты со своей улыбкой, Кот Чеширский!

Прошла любовь, и письма сожжены;

Качели поржавели, фото выцвели.

Фу! Вот так вот рождаются пошленькие стишки о пошленьких чувствах.

Алевтина снова забрела в бывший свой квартал. Старые качели по дворам здесь не стали заменять новыми, просто повыкорчёвывали вместе с цементными корнями кривые проржавевшие трубы и оставили ямы зарастать дворовой травой. На дворе трава, на траве качели, на качелях детвора.

Вот здесь когда-то она была крылатой. Денис часто катал Алю на качелях в детстве, и ей бесконечно нравилось ощущение щекотки в низу живота, которое неизменно ассоциировалось с Денисом. Они даже договаривались при встрече обязательно покататься на качелях, для чего Денис обещал разыскать лодочку, которая выдержит взрослых. Без надобности теперь лодочка для взрослых, да и детскую выкорчевали и на лом сдали. И уже не наполняет двор этот вечный, яркий, невообразимо пугливый звук качелей. Качелей, никем не смазанных, но всем служащих.

Але маленькой казалось, что всё на свете имеет свой звук и цвет – цвет звучит, а звук окрашен. Качели красили тускло-красным, но скрипели они пронзительно-зелёным, тем кричащим маркером, что хоть и блекнет с годами, но никогда не исчезнет с чёрно-белых страниц жизни.

Денис ритмично, чуть опережая звук, раскачивал лодочку, та пугалась и проникала в душу и тело скрипом; и все в округе знали (потому что слышали), кого сейчас пронзают стрелы качелей (не Амура, но всего-навсего качелей). Лицо Мура мелькало выше-ниже, выходя из теней на солнце и снова прячась в тень, и Аля думала, что у её Мороженого Принца два лица: тёмное и светлое, и какое из них настоящее – вот это чистое, яркое, с озорной улыбкой, совсем своё, или вон то – с прищуром, в редких солнечных зайчиках, почти чужое? Ты с солнечными зайчиками или с тенёчком? – размышляла Аля в шесть. Кто же ты – Ангел-Хранитель или Демон-Искуситель? – гадала Алевтина в шестнадцать. Ядовито-зелёные скрипы до сих пор отдавались не в ушах, а в животе, хотя нет уже ни самой лодочки, ни Мура-Амура, ни наивной Алиной влюблённости – всё выкорчевано с корнем.

Как часто щекотку от качелей мы принимаем за любовь!

Ты постоянно тянул время, из самого детства. Периодически напоминал о себе, чтобы держать меня в тонусе, про запас, на всякий случай – вдруг ещё что-то получится? А я не могла понять, почему у нас так долго ничего совместного не выходит. Но небо просто оберегало меня от такого авантюриста, как ты.

Страшно перечитывать СМС-ки и сообщения в «Одноклассниках». Столько времени прошло (неделя? месяц? год? жизнь?), а всё равно страшно. Не могу взять в толк, как в тебе всё это уживается.

Ведь ты никогда ко мне ничего не чувствовал. Только обманывал и обманывался. Когда чувствуют по-настоящему, не придёт в голову лгать, юлить, изворачиваться, фальшивить. Такое в голову не придёт, если на пути стоит сердце. Просто я сильно отличалась от твоего окружения, и тебя это занимало. И самолюбию льстило, конечно.

Поначалу я думала, что в детстве ты был светлым, а потом опохабился и слетел с катушек. Нет. Всё не так. Если человек не имеет врождённой гибкости, ему ни за что не стать настоящим гимнастом. И наоборот. Врождённая склонность организма и в пятнадцать, и в двадцать лет будет проявляться, как ни пытайся от неё уйти. Если в человеке нет пошлости, не заложена с рождения, он никогда не сможет опохабиться – задатки не позволят. А если она есть – вылезет даже при тщательном её сокрытии. Ты весь какой-то сборный, составной: фрагмент хорошего, отрывок плохого, здесь кусочек в червоточинах, а этот стерильный, как пластырь, хоть к ране прикладывай, как мне Дашка сказала.

О скольких случаях вранья и недостойного мужского поведения я тебе рассказывала! И ты так вовремя вворачивал нужные фразы. Как ты глубоко вошёл в роль хорошего мужчины! Я замечала, что ты не очень доволен, если я звонила первой. И не потому, что отвлекала, а потому, что ты не успевал настроиться на роль: перестать быть плохишом и стать мужчиной моей мечты.

А мне стало ясно, почему ты не звонил мне столько лет и не заезжал. Сознательно или подсознательно, ты оберегал меня от самого себя. Ты ведь лучше всех себя знаешь. Возможно, ты даже стеснялся своих внутренних метаморфоз именно передо мной. Хотя вряд ли ты способен чего-либо стесняться. Ты ж у нас «без комплексов», с одним комплексом – раскомплексованности.

Ты не собирался меня терять, но – с учётом устроенного тобой – для чего ты пытался меня обрести?

Зябко. Темно. Поздно. Пора домой. Хорош набережную топтать.

Последние прогуливающиеся торопились оторваться от природы и приобщиться к цивилизации – к свету во временно своём окошке, и к чашке приятно горячего в полночь чая.

Алевтина шла одна и слушала эхо собственных каблуков.

И зачем она здесь, на отдыхе, каблуки надевает? Для кого?

Для себя. Не чтобы выше быть, а чтобы не чувствовать своего колоссального, глобального одиночества. Чтобы вот так идти по темноте и слушать стук каблуков.

Страшно ей не было. Совсем. Хотя, по идее, должно было бы. Те, кто предпочитает горячему чаю горячительное, группами шатались по широкой улице, благо освобождённой от машин и потому безопасной для любых праздно шатающихся – и адекватных, и нет.

Но Алевтина не боялась. Она уже ничего не боялась.

Бесстрашие – вот новое качество, появившееся в её натуре. Или всегда таившееся в ней и ныне себя обнаружившее. Неважно. Просто теперь казалось, что больше ничего плохого произойти не может. Всё. Лимит исчерпан. Удар был слишком сильным. Добивать не стоит.

Так думала Алевтина, пока не набрела на водопроводчика, выглядывающего из канализационного люка. Эта скульптура сотрудника водоканала уже давно стала достопримечательностью города. Полуфигура, высунувшаяся из люка, скалится, подняв голову вверх. В зубы вставлена неизменная сигарета. Здесь бытует поверье: угостишь сигареткой сантехника дядю Васю – и желание сбудется. Вот курортники и угощают. Сегодня в зубах работяги торчали две белых палочки.

Девушка обошла мужичка в фуражке, заломленной назад, и, на секунду замявшись, двинулась вправо. Вскоре увидела работающий киоск. Купила пачку сигарет. Зажигалку она просто так всегда носила с собой, хоть и не курила, ‒ так как-то спокойнее, теплее, когда знаешь, что огонь рядом, всегда с тобой. Вернулась к мужичку. Неумело распечатала пачку, вставила подкуренную сигаретку в слегка перекошенный рот (чужие выпали, не стали терпеть соседства новенькой), и загадала:

Чтобы никогда больше его не видеть.

Чтобы нигде больше с ним не пересекаться.

Чтоб отныне ни одной встречи.

Нигде и никогда.

Выдумали тоже глупости с этими загадываниями желаний! Как с Дедом Морозом – провели хорошую пиар-кампанию. Аля, конечно, в детстве загадывала, как и все, но уже давно в эту ерунду не верила. Несколько её главных желаний не сбылись, например, чтобы бабушка присутствовала у неё на свадьбе. Но сейчас ей почему-то захотелось побыть маленькой и наивной и загадать. Сигарета потухла, Алевтина её снова зажгла и опять загадала: нигде и никогда. Может, такое желание пролетарий легко исполнит? Чай, разлучить насовсем полегче будет, чем объединить двух столь разных людей. Смешно подумать, а ведь всего пару недель назад она бы прямо здесь загадала обратное: чтобы никогда с ним не расставаться. Вот уж поистине тропинки человеческих чувств неисповедимы!

Сигарета кое-как дотлевала, превращая чугунный зев в пепельницу, и Аля пошла дальше.

Она размышляла под ритмичный перестук каблуков о том, что все курортные города чем-то похожи, и часто набережную или улицу одного можно спутать с реалиями другого. Все они обладают особым шармом и налётом.

– А-ах! Ой! – Аля больно подвернула ногу. – И у каждого свои собственные колдобины на старых местах! – громко высказала своё недовольство.

Она совсем забыла об этой ямке и теперь потянула лодыжку. Всё, теперь никаких каблуков. Надо же! С ямкой в асфальте пытались что-то делать – вокруг виднелись следы асфальтовых латок – но она всё равно тут как тут, и не держит латки, как плохие пломбы. Но, может, дело в том, что не всякую колдобину можно залатать, часто нужно просто заново асфальт перестелить?

В этом переулке было мало фонарей. Фонари. Где-то в сумочке должен быть фонарик. Точно. Аля начала поиски на дне вместительного «хозяйственного» отделения. Нашла. Маленький, размером с крупный брелок, он давал хороший луч и всегда помогал Але дойти без проблем по тротуарному бездорожью. У Алевтины уже много лет в сумочке был фонарик. Ну вот! У неё всё с собой. Даже фонарик. Она взяла всё, кроме подстилки. Подстилка должна была быть у Дениса… А она и была, и имя ей Кикимора, жена Домового. Фу! Ну, хватит об этом! Хватит уже!!!

В комнате Алевтина включила телевизор, а там – Екатерина Александровна Тихомирова в красных сапожках, в перчатках и с сумочкой в тон беседует в сквере с тем Рудольфом-Родионом.

«Если бы я не обожглась тогда так сильно, то ничего бы из меня не получилось. И знаешь, что? Хорошо, что ты на мне тогда не женился, иначе я разминулась бы в жизни с единственным и очень любимым моим человеком».

Аля потянулась к тетради, а вслед подтянулись мысли:

«Помнишь «Слёзы московские»? Хрестоматийно, однако!

Вот и я говорю. Хорошо, что ты меня предал, иначе я не узнала бы по-настоящему Настоящего в моей жизни. А, может, в этом и заключалась твоя миссия − подтолкнуть меня к Настоящему? Вполне возможно. Ты же поветруль – куда ветер, туда и руль – и твою легкомысленную мобильность нетрудно направить в нужную сторону. Вдруг тобой на этот раз руководило небо, а не сила нечистая?

То ли дело я. Меня сдвинуть с места очень трудно, я – монолит, и заставить меня совершить поступок, не свойственный моей натуре, весьма тяжело. Но «для некоторых людей судьба может раскошелиться и на изящные ловушки» (М.Москвина, «Она что-то знала»), и только чудом так хитро выстроенная тобою западня не успела захлопнуться. Хотя почему же чудом? Стараниями твоей одомашненной Нечистой силы. Поклончик Низкой. При случае блюдечко молока поставлю. Тебе, кстати, второе рядом. Как коту, который гуляет сам по себе и с кем попало.

Видишь, как я разошлась? Маты выслушивать не так обидно, как чётко сформулированную правду, да? А если бы объявился и объяснился, то есть разрулил ситуацию по-человечески, такого бы не было. Лучше один раз услышать заслуженные упрёки и ругательства, нежели читать и перечитывать их тысячу раз. А ведь будешь читать, если тетрадь эта к тебе в руки попадёт. И перечитывать будешь. Это ведь тоже экстрим. И адреналин. А ты любишь и первое, и второе. Хотя мне уже даже не хочется, чтобы ты читал эти записки – слишком много нового о себе узнаешь, чего тебе ни матюкливая жена, ни Домовёнок с тараканами никогда не скажут. И зачем тебе это новое? Ты же доволен собой в каждом кадре своей жизни. И эта моя писанина ровным счётом ничего не изменит: ты не станешь лучше, я не стану хуже.

Может, в твоём мире так принято обращаться с женщинами, в моём же не обращают внимания на таких мужчин. Потому ты и держался столько лет на расстоянии – ты знал, что неизбежно стратишь на каком-либо этапе. Но, конечно, не ожидал, что так скоро, прямо на старте. Получается, что хороший мальчик в тебе хотел заполучить хорошую девочку и жить с ней долго и счастливо, а плохой желал оставить всё, как есть, и ничего не менять в лучшую сторону. В общем, пацаны поссорились, а хорошая девочка это заметила и сбежала, потому что она-то и дальше собиралась оставаться хорошей.

Я чуть не расплескала свою душу на тебя, чуть не пролила всё накопленное за годы разлуки. Но «чуть-чуть не считается», как там в песенке поётся. Да-да. Тебя коснулись только брызги. Ты и не ведаешь настоящего моря и подлинных чувств. Ты ведь боишься глубины.

А воды ты боишься, потому что действительно кот. Котяра паршивый. И плаваешь ты не как дельфин, а как кот: хлюп, хлюп, хлюп – только бы не утонуть. И вся жизнь так пройдёт: без нырков и заплывов на дальние дистанции – так, чтобы только не утонуть.

Жить у самого нефритового моря и бояться глубины…

Алевтина отложила Послание, открыла список сформулированных аффирмаций и стала читать. Какая мысль сейчас ей подмигнёт и улыбнётся? На какую откликнется душа? С той и надо поработать. Вот! Вот эта! И эта…

Но сегодня что-то писать неохота, значит, просто почитаем.

Я получаю удовольствие от каждого дня, проведённого в этом городе.

Я наслаждаюсь морем, солнцем и теплом.

Все мои проблемы тают на солнце и растворяются в море.

Я становлюсь спокойнее и счастливее с каждым днём.

Море, солнце, радость, свет!

Алевтина не могла не верить в аффирмации и в силу их воздействия на окружающий мир, поскольку за год до этого убедилась, насколько действенны элементарные манипуляции с энергетическими потоками – мысленными и эмоциональными.

Тогда компания Алевтины вела борьбу за двух крупных клиентов. Клиенты крепко меж собой дружили, и привлечь одного означало заполучить сразу обоих. Соседи по бизнесу сделали этим друзьям предложение заранее за гранью своих возможностей, и Алевтине это было ясно. Выполнить обязательства конкуренты не смогли бы, но клиенты соблазнились их вариантом, за которым последовало бы разочарование. Фирма же Алевтины предлагала разумные и реальные ходы, но убедить в этом клиентов-неразлучников было трудно.

Молодой хозяйке рекламного агентства не хотелось обращаться за помощью к папе: это подорвало бы её репутацию как руководителя – и в глазах клиентов, и в собственном коллективе. К тому же у папы в арсенале не водилось особо щепетильных методов ведения бизнеса, а девушке не хотелось обижать конкурентов, они могли ей пригодиться в будущем. И Алевтина справилась сама. Она продумала схему с внятной аргументацией, провела блестящую презентацию, и переговоры с парой компаний прошли вроде бы успешно. На следующий день друзья собирались дать Алевтине окончательный ответ, но у неё оставалось стойкое ощущение вероятного срыва. Чтобы успокоиться и как-то приглушить навязчивую мысль о возможном провале, девушка решила провести один из рекомендуемых ритуалов.

Отключила телефоны, зажгла свечу (не такую, как предписано, а просто подарочную) и занялась работой с аффирмациями и медитацией.

Возможно всё, если я этого захочу.

Мне удаётся всё, за что я берусь.

Я ставлю перед собой достойные цели.

Я всегда принимаю правильные решения.

Процесс затянулся за полночь, но остановилась Алевтина только тогда, когда почувствовала, что всё будет хорошо. Проспав наутро так, как может себе позволить только очень хороший руководитель, да и то изредка, Алевтина обнаружила десяток звонков – секретарь пыталась сообщить ей радостную весть: клиенты наши!

Позже один из партнёров проговорился, что ему еле удалось убедить друга принять предложение Алевтины.

Совпадение? Возможно. А может, без Алиной «магии» энергии для благоприятного решения было бы меньше. Алевтина никому не сказала о своих медитациях, но в силу волшебства поверила.

Снова Талисмальчик нейдёт из головы. Аля отбросила тетрадь с психологией и взяла Послание. Эта тетрадь в линию. Она любила писать в линию – в ней больше свободы. Клетка ограничивает и как бы потолок устанавливает, будто садит каждую буквочку в ячейку: сиди и не высовывайся. Тогда как между линиями строчки летят себе легко и свободно.

Много уже мыслей записано, но меньше их что-то не становится. Они – мысли – нахлынывают со всех сторон, норовя затопить душу или наоборот – предотвратить её затопление, ведь каждая сформулированная и записанная мысль становится камешком, на который можно наступить и удержаться на поверхности.

Я не пойму, когда она вернула тебя в дурные берега. Неужели за те два часа разговора? Мне понадобилось двести часов, чтобы настроить тебя на нужный лад. Шустрая девочка. Или ты с такими пожизненно на одной волне, и пришлось просто аннулировать мои настройки?

Час разговора и всё? Ты переродился обратно? Передумал становиться лучше? Как легко ты подпадаешь под чужое влияние, особенно плохое.

Наверное, и в институте так же было:

«А давайте туда пойдём?» − «Давайте!»

«А давайте это сделаем?» − «Давайте!»

Тебе только кажется, что ты живёшь так, как тебе хочется, и ходишь, как кот, сам по себе. А ты топчешь только проторённые другими дорожки, называя это свободной жизнью. В сущности, любой кот так заблуждается, ведь коты не изобретают ничего нового и не делают открытий. А если открытие делает их само – пугаются его, боятся, как воды. И вот этот свой уход от стоящего и настоящего они называют «гуляю сам по себе».

Думаю, тебе уже давно хотелось уйти от самого себя. Шанс был. И неплохой. При соблюдении некоторых условий мог бы стать реальностью. Но… Да здравствует призрак виртуальной свободы! И любовь с отягощениями – чтоб и душевная и телесная мускулатура напрягалась и не расслаблялась.

А быстро ты утешился. Это получается, через месяц после ухода жены ты завёл себе Домовёнка. Привёл девицу с тараканами в голове, которых сам потом испугался, в дом, где вырос сам и где родился твой сын. Завёл чужих тараканов в святая святых, а как этих тараканов вывести, не знаешь.

Ты и сейчас скоро найдёшь себе следующую жертву. Как ты там говорил? Стоит тебе на дискотеке появиться ‒ и выстроится очередь из желающих за тебя замуж. Так, что ли? Ну и вперёд! За очередной нематюкливой дояркой, для которой ты – изворотливый крышетёк – будешь полубогом. Не хочется тебя расстраивать, но у нас, появись ты в ночном клубе, тебе светит быть использованным только в постели. Остроумный вибратор – не больше. Это ты в своём мирке божок. Но мирок-то маленький и приземлённый. Божок, соответственно, тоже.

А ты ведь мог бы со всем, что мы планировали, справиться. Мог бы. Если бы не чёрная дыра вместо того светлого Талисмальчика из детства. Чтобы не сойти с ума, я приняла за аксиому, что ты двулик и многолик. И всё хорошее, что я думала, говорила и делала, относилось к тому робкому светлому мальчику. И пусть теперь наглый тёмный тип тому Талисмальчику завидует до самой смерти, потому что ему, поганцу, ничего хорошего не светит.

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Сегодня какой-то спокойный день, может, потому что десятый ‒ Алевтина посчитала. С утра пани Зоряна прощалась с морем, а вечером они собирались погулять по городу и пофотографироваться около достопримечательностей. Ну, и накупить всякой сувенирной ерунды, конечно. Давно пора достать из чехла фотоаппарат, думала Аля. Хорошо, что Домовёнок его с собой не прихватила. То ли не заметила, то ли не рискнула – посерьёзнее всё-таки, чем какой-то там триммер.

После обеда Алевтина ждала Зоряну на остановке и общалась по телефону с одной из своих подруг.

− Аль, так я не поняла – ты на Чёрном море?

− На коричневом. На Азовье.

− А-ха! Там, где всё детство отдыхала?

− Да. Именно тут.

− А то мы гадаем – куда Алевтина пропала? А её, оказывается, ностальгия замучила.

Точно. Ностальгия мучила, мучила и… отпустила.

День клонился к вечеру, и был облачным, а не ослепительно солнечным, как накануне. Как раз удобно для фотографирования: света ещё достаточно, но не придётся хмуриться и запечатлевать скривлённые рожицы. А то на многих детских Алиных фото, которые они делали сами ещё маленькими, хорошо получилась только беседка с морем, а дети щурились от солнца.

В кафе у остановки заиграла песенка «Алиби». Она же звучала по радио в тот вечер, когда они с Денисом возвращались с моря.

Перелистай мысли и фразы, словно альбом полупустой. И привыкай, что моё сердцебольше не с тобой. Я только звук. Разве не слышишь?я не твоя, здесь меня нет.

Забудь обо мне, забудь. Я – твоё табу, Ничего вернуть нельзя. Прости, ты меня прости, Но порвалась нить, Просто отпусти меня.

Денис на словах припева тогда резко затормозил, выскочил из машины и закурил.

Перечеркни несколько строчек, точку поставь, сердце не тронь. Я упаду капелькой грустина твою ладонь.

Потом сел в машину и зачем-то спросил:

− Ты меня ещё курящим не видела?

Курящим? Она его и настоящим-то никогда не видела! Чувства Алевтины тогда были созвучны другой музыке, но песенка отвлекла, и где-то по извилинам проползла уставшая мысль: ах, да! он ведь говорил, что не курит.

Что-то у нас не совпадает, я вместо слов тихо дышу Время на ноль боль умножает, просто ухожу.

Зоряна подъехала, как и обещала, и началась задуманная культурная программа. Теперь уже Алевтина могла спокойно рассматривать прилавки рынка набережной, полные всякой дребедени.

На прозрачной стенке палатки висели бинокли и подзорная труба. Детвора толпилась возле, а взрослый дяденька вертел в руках увесистый прибор и смотрел на далёкий кораблик в море. Опыт, однако, Але подсказывал, что то, что разглядываешь в подзорную трубу, может оказаться совсем иным при ближайшем рассмотрении. И не труба в этом виновата, а разглядывающий.

Чашки с надписью «Бердянск» и налепленными на них достопримечательностями – бычком, рыбачком, беседкой. Развешенные веера – деревянные, тряпичные на пластике, бумажные в японском стиле – слегка защищающие торговцев от уже неяркого, но прилипучего солнца. Рапаны, ракушки самые разнообразные – от маленьких до гигантских. Браслетики кожаные, подушечки можжевеловые, подставки под всё на свете… А под сердце подставки есть? Под сердце? Нет. Таких подставок не бывает. Сердце со всем должно справляться само.

Бижутерия из кораллов, бирюзы, оникса. Чего только не было на прилавках вечернего рынка! Сумочки из дерева – маленькие и большие, тёмные и светлые, симпатичные и совершенно топорные.

В детстве у неё была такая – небольшая, изящная, вся из мелких деревянных бусин, красивая – глаз не отвести! Аля тогда всё лето её разглядывала и умоляла силы небесные и сказочные, чтобы никто именно эту сумочку не купил до папиного приезда. Сумочка была дорогая, и бабушка наотрез отказалась её покупать. Но сразу же в день прибытия девочка потащила папу на набережную.

Папа повертел в руках деревянную поделку, пожал плечами, резко вскинул бровь, услышав цену, глянул на дочь и купил.

Эту совершенно непрактичную вещицу, просто декоративную штучку, приятную глазу, не понял никто, кроме папы. А он сообразил, что это не каприз младшей дочки, не сиюминутная блажь, о которой она через день забудет, а глубоко вожделенная знаковая вещь, и тот кусочек счастья, который можно дать ребёнку.

Однажды такое же понимание Алевтина прочла в глазах мужа. Ей тогда безумно понравился комплект элитной бижутерии из новой коллекции. Лёша не то чтобы был против, он просто не мог понять, зачем нужно покупать такую дорогую бижутерию, если почти за те же деньги можно взять драгоценности. Но потом Алексей внимательно посмотрел на жену и понял, что это тот материальный кусочек счастья, который ей необходим прямо сейчас. И неважно, что это за кусочек – бриллианты, хрусталь или букетик осенних астр – его нужно дать любимой. Просто взять и подарить.

Мужчины в жизни Алевтины умели любить и одаривать.

Алёша, в отличие от Дениса, никогда не пройдёт мимо бабушки с букетиками.

Он цветы находит буквально всюду и всегда, даже тогда, когда у других мужчин ничего внутри не отщёлкивает. Своим цветочным фанатизмом Алексей часто ставит в неловкое положение окружающих, но его это мало беспокоит.

Оказавшись у знакомых на даче, он тут же сооружал букет (с позволения хозяев или из подзаборнодикорастущих цветов) и вручал любимой. Повисала пауза, мужчины переглядывались и пожимали плечами, а женщины косились на Алевтину и живую красоту у неё в руках. Даже если кто-то из кавалеров кидался раздобывать букет своей даме, это было уже не то и не так. Не только позднее извинение всегда запоздалое, но и опоздавший букет фальшив и не нужен.

Алевтина пыталась урезонить мужа и поосадить цветочную пыльцу:

– Лёш! Ты опять? Все без цветов, а я с цветами! Мужчины унижены, женщины обижены.

– Глупости. Кто им мешал сделать то же самое?

Аргументы мужа были просты и не вызывали желания спорить. Он так чувствовал. Алексей вообще всегда был натурой цельномужской, без обычных жеманных компромиссов, свойственных другим мужчинам. Отговорки, раздумья, оттягивания, экономические расчёты – всё это было частью его работы, но не касалось личной жизни. А в личном он просто мгновенно оценивал любую ситуацию – неважно, маленькую или большую, серьёзную или курьёзную – и действовал.

Лёша, Лёшка, Алексей! Как же я соскучилась по твоим цветам! – Алевтина перебила собственные размышления.

Она пыталась зайти с другой стороны и поостудить цветочный пыл мужа:

– Лёш! Ну, зачем ты срываешь столько цветов? Красоту такую! Растут себе и пусть растут, можно и клумбами любоваться.

– Цветы созданы, чтобы их сорвали. Это их высшее предназначение.

У него была своя цветочная теория и мужская логика. Влюблённая логика.

– Аленький! Ну, подумай. Ты можешь любоваться цветком на клумбе десять минут, а можешь неделю, если он стоит у тебя в гостиной. Как ты думаешь, что выберет цветок? Да для него будет абсолютным цветочным счастьем пожить у тебя в руках и порадовать именно тебя!.. К тому же чаще всего цветы уже сорваны до меня, я лишь букеты беру. И пусть эти букеты живут лучшую часть своей жизни рядом с тобой.

И вокруг Алевтины возникали всё новые и новые, самые красивые и необычные цветочные композиции. И осенние уличные бабушки с пёстрыми несуразными букетиками были счастливы расположиться на тротуаре рядом с офисом Алексея или встретиться ему где-то на пути.

Рядом со мной… Лучшую часть своей жизни.

Талисмальчик тоже собирался прожить со мной лучшую часть своей жизни и стать лучше. Интересно, он, когда предложение жене делал, цветы покупал или из палисада где-нибудь стянул? Эдакий эконом-букет. Эконом-предложение, эконом-жизнь, эконом-душа… Хотя цветы не виноваты в человеческой ущербности. Они-то совершенны.

Алевтина подошла к прилавку с красочной бижутерией. Бусы, браслеты, кольца, серьги, подвески с огромными камнями. Нет, зачем мне эта ерунда? Дома настоящие драгоценности по шкатулкам разложены. Угораздило же меня. Приняла кусок мутного стекла за необработанный горный хрусталь. И, главное, дома сапфир бесценный ждёт, а я поехала стекляшку обрабатывать!

Нет, Дашка всё-таки была права. Не из всякого самца обыкновенного мужчину можно сделать.

– А я всегда говорила: тебе не нужен тот, кто мечтает стать хорошим, пытается бросить пить и курить. Тебе нужен тот, кто уже хороший. Полуфабрикаты – это не твоё, сестричка. Ты не кухарка Женуария, чтобы возиться с недоделками.

Не слыша возражений со стороны младшенькой, Дашка разошлась не на шутку:

− Ноль с палочкой!

− Даша!

− А что? Он тебе, наверное, своей палочкой все уши прожужжал! Единственное достоинство! А причиндалами гордятся, когда больше нечем. Когда никакие жизненные достижения не выступают вперёд. Не думала, что мне надо тебе о таких элементарных вещах напоминать. Ты ведь всегда была гораздо умнее меня. Во всём, кроме одного: Дениса.

Просто тогда, в двадцать, Денис был на пике своей «хорошести». Он будто стоял на распутье: пойдёшь направо – хорошим человеком станешь, и всё у тебя будет хорошо; пойдёшь налево – абы как проживёшь, но напрягаться не надо будет. Кажется, он раздумывал, пока Алевтина для него существовала. Как только мечта – талисманчик из детства – исчезла, сразу свернул туда, где проще, и можно жить, как живётся.

Пани Зоряна накупила уйму безделушек – себе, дочкам и мужу. Сфотографировались они почти у всех памятников. Зоряне понравились и дачники, что борются с колорадским жуком, и жадная Жаба, что всех «давит», и скамейки на набережной – женщине хотелось обняться чуть не с каждым дельфином или русалкой, иногда даже приходилось просить на минуту освободить приглянувшуюся тернопольчанке лавочку, чтобы сделать фото.

Но особенно впечатлило Зоряну «Кресло исполнения желаний», о котором она подробно расспросила в санатории. На него нужно сесть, сосредоточиться, сформулировать желание, обязательно положить руку на спинку трона и произнести желание – вслух или про себя. Считается, что правильно загаданное желание трон исполняет. Только желание должно быть хорошо обдуманным и верно оформленным в слова. Бесполезно загадывать о мире во всём мире или об абстрактном счастье – Кресло не знает, что это такое. Формулировка должна быть конкретной и корректной, а желание – возможным для исполнения.

Говорят, Бердянск – «маленькая Одесса». Может быть. Алевтина не была в Одессе, поэтому точно не знала, но что-то сходное определённо есть: море, набережная и множество памятников.

Сумка потяжелела от магнитиков с изображением Бердянска и его новеньких достопримечательностей. Опять набрала этой ерунды зачем-то. Ну, отдыхающая она в конце концов или нет! Зоряна вон вообще нагребла всякой всячины два пакета.

Знаешь, о мужчине судят по его женщине. О женщине судят по её мужчине. Этот закон Вселенной никто не отменял. И твоя бывшая, и Домовёнок очень показательны. И здесь ни жалость к тебе, ни разумные объяснения не срабатывают – их просто нет. И жену ты себе сам выбирал, и любовницу. В кои-то веки попытался совершить правильный выбор, но не справился, что ещё раз подтвердило закономерность всех твоих предыдущих выборов.

А я не хочу, чтобы рядом со мной оказался такой многоликий персонаж, как ты. Мне всегда противно соприкасаться с фальшью, ложью и предательством. Особенно когда всё это присыпано хорошими словами и приправлено обаянием. Уж больно приторны твои привраки с добавками. Только поверхностные и недалёкие Домовята могут быть сыты присыпками и приправками. Для меня прежде всего имеет значение основное блюдо. А твоё обаяние и слова пустоту приправляют.

Нельзя недооценивать интеллект. Особенно женский. Как женщина, если падает, оказывается ниже мужчины, потому что падает с большей высоты, так и взлететь она способна выше, чем мужчина. Такова природа. Только легкоуязвимая мужская натура успешно скрывала от женщины её силу и мощь. А зря. Порядка в мире больше было бы. И добра. И любви (слышал такое слово?). А ненависти, войн и звономудства меньше (язык не поворачивается, поэтому я слово перевернула).

И, главное, как профессионально тебя обработали! Как быстро ты – за несколько минут всего – сменил ориентацию: из белого и пушистого превратился в чёрного гладкошёрстного. Как быстро твоё полное «за» преобразовалось в абсолютное «против». Меньше суток, кажется, прошло, а ты вычеркнул все «Восемьдесят дней вокруг да около». Оставил в своей жизни только реальное, конкретное и пошлое.

Душа стремится в примитив (И. Северянин).

Однако жаль, что ты не хочешь развиваться, ведь у тебя хорошие данные, а в Бердянске ты свои задатки зарываешь в прибрежном песке.

Анекдот в тему:

Останавливаются на заправке Билл Клинтон с Хилари.

Работник заправки протирает стекло, Хилари говорит мужу:

− Вот этот мужчина ухаживал за мной, когда я училась в колледже. Я чуть было не вышла за него замуж.

− Хм! – усмехается Билл. – Ну, и кем бы ты сейчас была?

− Женой президента Соединённых Штатов Америки, − улыбается Хилари.

Интересно, твои родители не разочаровались в тебе? Думаю, разочаровались. Такой был парень – и на тебе! Завяз, погряз в мелких кошачьих страстишках. А ведь мог! Мог. Много чего мог.

Знаешь, чтобы из самца обыкновенного в мужчину превратиться, нужно женщину встретить. Свою. И не пропустить её ни в коем случае. Самки – они ведь самцов в мужчин не обращают; не подвластно им такое волшебство.

Мужчину делает женщина – это истина общеизвестная. Мужчина деградирует, если избрал женщину ниже себя по уровню развития, но если рядом женщина, не приемлющая деградации, то такая пара обречена развиваться и идти вперёд семимильными шагами. В первом случае мужчине живётся вольготно, он ощущает себя высшим существом, но стягивается своей женщиной, как балластом, вниз. Он никогда не познает вершин и полёта, и в конце жизни ему со старухой обеспечено разбитое корыто. Во втором случае живётся не так легко, приходится выдавливать из себя по капельке хама, пошляка, лодыря, эгоиста. Зато прогулки по облакам обеспечены. И никаких разбитых корыт.

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

− Даш, я сейчас опять на косу еду. Зоряны нет, так что мобильный я не беру. Можешь не звонить – сама потом наберу.

− Но на косу ведь далеко! Зачем себе голову морочить?

– Но там же открытое море! Оно чище, да и бананистов там меньше.

– Кого?!

– Катателей на бананах, плюшках, парашютах.

Сестра рассмеялась.

− А то они весь пляж заполонили, как раз наше любимое место. Купаться мешают, гоняют по воде туда-сюда.

− Ну, да. Теперь пляжи не для тех, кто купается-загорает, а для тех, кто аттракционами торгует и забавляется на них.

В конце косы, подальше от отдыхающих, рыбаки прямо с моторных лодок забрасывали сети: расправляли их, уплывали на максимум в море, насколько длина верёвок позволяла, потом описывали на лодке большую дугу и тянули к берегу; вытаскивали на песок сети и выбирали в ящики бычок. Пляжная детвора помогала выпутывать рыбок из тенет.

Аля сама, маленькой, перемещалась за рыбаками по пляжу, и особенно любила аккуратно выпутывать крошечных рыбок, которым взрослые великодушно даровали жизнь: ведь им ещё расти и расти, поэтому их можно было отпускать в воду. Вот и теперь она словно отпустила на волю одного бычка, случайно попавшего в её сети, ведь ему ещё расти и расти.

Аля залюбовалась очередным фрагментом пляжного пейзажа. На уродливом камне, торчащем у воды, восседает крупная тёмная птица. Долго сидит не шевелясь, будто бронзовая скульптура, что украшает каменную образину. Потом вдруг замечаешь, что скульптура поводит головой из стороны в сторону, любопытствуя всем вокруг – парашютом, скутером, сгущающимися на пляже отдыхающими. Наконец, птице надоедает сидеть – наблюдать, отдыхать, чем там она занималась, одной ей известно − и она улетает. Незаметно и бесшумно. Поворачиваешь голову, а птицы уже нет. У неё своя, почти невидная нам жизнь, и у неё, у пернатой, хватает чутья и такта не посвящать никого в свои дела. Вот бы люди так умели. Не навязываться, не липнуть, не льнуть без необходимости. Уметь бывать одинокими – ценное качество, которым обладают звери. Люди его почти утеряли. А зря. В своём стремлении к общению, мы разучились быть самодостаточными, зато привыкли наполнять свою жизнь недостойными людьми. Может быть, заблуждался тот, кто впервые заявил, что человек – это существо социальное. Стадное он существо. Иначе не было бы столько одиночек и асоциальных типов…

Алевтина осмотрелась, будто впервые увидела, где находится. Пляж пустынный, море чистое, небо лучистое Хорошо! Она узнала время. Надо уже собираться, а то через час с Верховой будет не уехать – маршрутки под завязку забьются бегущими от жары отдыхающими. Но море такое тёплое, и так хочется ещё разок окунуться! Алевтина посмотрела на купальник. Ну, плавки за двадцать минут высохнут, а вот лиф с большими поролоновыми чашечками – нет. А туника лёгкая, прозрачная, без белья в ней в город никак нельзя.

И Аля решилась. Не зря ей тут справа и слева демонстрировали не такую уж и совершенную грудь. Девушка огляделась: пляж здесь, в конце косы, почти безлюдный, даже с пирожками сюда не доходят. Она аккуратно сняла верх купальника, прикрывая рукой всё, что удалось прикрыть, разложила лиф поролоном вверх на солнышке – досыхать, взяла неизменную спутницу своих купаний – подушечку, и вошла в воду. И сразу поняла тех, кто не носит лиф. Свобода… Совершенно новый виток бытия. Лёгкость, невесомость, воление, обострение чувствительности, обтекаемость и – избавление. От всего лишнего, отягощающего, искусственного. И сразу захотелось ощутить рядом Алексея и поделиться всем с ним.

Решено. Отныне при малейшей возможности она будет купаться топлесс. Это так расковывает и расслабляет! В конце концов, всего каких-то две тысячи лет женщины вынуждены скрывать свою грудь под одеждой. Когда-то знатные египетские дамы носили грудь обнажённой, и только простолюдинки должны были прикрываться тканью. Демонстрировать красоту как дополнение ко всему остальному – привилегия аристократок.

Алевтина спокойно и грациозно облачилась в подсохший верх купальника, кажется, даже ничем не сверкнув.

Где-то снова безудержно счастливо визжат дети, а над пляжем – мыльные пузыри пугливыми радужными стаями… Теперь всё и правда будет хорошо. Да, она даже не могла себе позволить быть несчастной. Сесть устало-сутулой на скамейку или расплавиться под солнцем на подстилке; споткнуться где-нибудь перед туристическим трамвайчиком, упасть или в море утонуть. Она не могла дать себе волю. Нет, она, может, и дала бы, но он – никогда. Он – это внутренний кодекс, тот список «можно и нельзя», который сформировался в детстве, комфортно, как у себя дома, разместился внутри и никуда не собирается уходить. И от него никуда не деться. И поэтому она теперь не могла потерять самообладание, ведь он – это она. Нет, колесом кувыркнуться – пожалуйста, топлесс искупаться – запросто. Но показать хоть кому-нибудь, как ей плохо – этого нельзя.

Нельзя.

Она слишком хороша, чтобы ей могло быть плохо.

Сознание теряй, дышать забывай, есть перестань, на мир смотри, как стрекоза, но только так, чтобы никто не заметил, насколько тебе плохо. Тебе хорошо. Ты жива, ты свободна, ты почти здорова, ты ещё умнее, чем была несколько дней назад. Гораздо умнее.

И ей было хорошо.

Она уже перестала бояться утонуть – она ведь никогда не боялась глубины, может, потому, что сама была глубока.

− И долго хныкала моя поруганная впечатлительность. Похныкала и перестала. Хватит. Довольно, ‒ прошептала Алевтина, вздохнула и стала собираться в город.

После обеда в кафе забрела в ещё не хоженый переулок.

«Музей истории города Бердянска». Кажется, раньше здесь музея не было, но вывеска обещала тишину и прохладу, и Алевтина зашла в здание. Действительно прохладно, тихо и гулко. Как и должно быть в музее.

Она любила музеи в жару. Это лучше, чем мороженое или глоток холодной воды. Музей – это прототип кондиционера: остужает снаружи, а не изнутри, и не требует никаких усилий.

Серо-жёлтыми дешёвенькими билетиками заведует, кажется, такая же серо-жёлтая тётенька, как и во всех других музеях. Они похожи друг на друга, как клоны.

Залы просторные, будто созданы для более щедрой, чем есть, экспозиции. Книги и документы под стеклом, мебель чёрного дерева и макет старинного порта.

Десять, нет, одиннадцать лет назад, они с Денисом прятались от жары в каком-то другом музее. Дежурная тогда гулко кралась за ними, скрипя половицами и зорко следя за сохранностью экспонатов, а они перебегали из залика в залик и целовались в закутках, что отыскивал Денис. Закутки были прохладными и по-музейному слегка затхлыми, губы Дениса горячими и по-юношески свежими.

Боже, как давно это было! И неправда. Хотя нет. Тогда всё было правдой. По крайней мере, со стороны Москвы.

Но как он мог! Денис!!!

Алевтина прошлась по залам, надолго задерживаясь около писем и документов, вчитываясь в содержание и любуясь витиеватым письмом.

Бердянск. С тюркского «данный Богом». Основатель – светлейший князь, генерал-губернатор Новороссийский и Бессарабский Воронцов Михаил Семёнович (1782–1856).

Как размеренно раньше жили люди. Ведь сколько времени нужно было выводить такие буквы и подписи! При этом как много всего успевали. Город основать – это вам не фирмочку какую неказистую!

Аля поговорила с сотрудниками музея, расспросила о новых памятниках и их месторасположении – все ли она уже видела? Служители музея так обрадовались активной посетительнице, будто она у них первая за неделю. Или единственная за лето. За время, которое девушка провела в музее, больше никто не зашёл. Вот так вот ходят люди на работу, а работать, получается, не для кого.

Алевтина вздохнула, выходя из музейной прохлады в городскую жару.

Хотелось отыскать по городу ещё не виденные памятники. Нужно посмотреть на Комара-звонца, возрождающего лечебную грязь. Алевтине уже удалось сфотографировать Солнечные часы, Остапа Бендера с Балагановым, и чудной велосипедик – памятник счастливому детству. Да. Нынешняя администрация постаралась…

Вот и Аквапарк. Решилась всё-таки заглянуть на часок.

Нормальный аквапарк, на замок старинный похож. Только горки всё больше экстремальные. А остальное – как везде, и тоже вызывает улыбку. Например, повсеместно обитающие жиголо, то есть молодые спасатели, которые усиленно опекают одиноких дам – чуть не дерутся за них. Видать, студенты, видать, натурой собираются подзаработать или хотя бы эту натуру летом прокормить. Хорошо, что не набросились на Алю, не предполагают просто наличия денег в столь молодом возрасте, по себе судят, других критериев не знают. В общем, как везде. А может, не допускают одиночества?

В сумке вовремя объявилась Дашка:

– Аль, Лёшка заезжал за твоими вещами. Всё по списку собрали.

– Хорошо. Спасибо.

– Знаешь, я только сейчас заметила. Он ведь обручальное не снимает.

– Я знаю. Как раз хотела тебя попросить…

– Уже.

– Что «уже»?

– Положила. В лиловую косметичку, в кармашек.

– Спасибо, Даш.

Алевтина задумалась. Ей, конечно, не удастся скрыть пустую руку вначале и с обручальным после, да и глупо это, но она всё равно хочет надеть своё кольцо. Оно ведь тоже не снималось вплоть до эпопеи с Талисмальчиком.

Девчонка! Господи, какая же она ещё девчонка! А Лёша… Алексей, само собой, всё заметит – и отсутствие и появление кольца, – но только сдержанно улыбнётся и ничего не скажет. Потому что знает, когда не нужно говорить. Он всегда всё знает, этот мудрый и корректный мужчина. Лёша, Лёшка, Алексей. Перебесилась я, перебесилась! Всё! Твоя и только твоя!..

По пути в магазинчик Алевтине пришлось замедлить ход – сказалась непроходимость неширокой дороги, заставленной в шахматном порядке автомобилями. Медленно проезжающая машина еле согнала с середины дороги лениво перемещающееся семейство, и Аля успела хорошо разглядеть молодую пару.

Пошла новая порода семеек, сменившая уродливые ячейки советского общества (Алевтина ещё помнила парочку таких «ячеек», живших у них по соседству на старой квартире).

Мужья уже не пьют беспробудно, как раньше, и даже зарабатывают. По минимуму. Жёны не коровеют беспощадно после родов и не зудят безостановочно, как в старорежимных семейках. Но они носят на обрюзгших талиях несколько остаточных кило, считая, что и так сойдёт, ведь не пятьдесят же, как у тёщ и свекровей. А мужья, эти капризные домашние животные, на людях ведут себя почти прилично, а дома требуют повышенного внимания к своей персоне, потому что они-де не пьют и достойны теперь всяческого ублажения.

Вот они идут посреди дороги своей особо показательной поступью.

Тётошная походка, так же, как и мужланская, встроена, вмонтирована в тело с детства. И совсем неважно, сколько бабе или мужику лет: пятнадцать, двадцать пять, пятьдесят – они демонстрируют свои натуры всем издалека. Часто и добавлять ничего больше не нужно.

У неё – у бабы – сутулая округлая спина и спрятанная грудь, маленькая или большая, но сразу плохой формы, испорченная неправильной осанкой. У неё – у бабы – поджатый обвислый зад, потому что она даже в школе не развивала мышцы – то ли влом ей было, то ли комплексы одолевали. Она – баба – даже на ровных ногах ухитряется ходить, как на гнутых: шаркая тапками или платформами, держа колени на расстоянии, как матрос на палубе идущей шхуны. Что она этим хочет сказать – неясно. Может, то, что она сексуальна и видала виды? Это понимают лишь мужланы, которых она очаровывает. У неё и в пятнадцать лет будет брюшко, она проколет в нём дырку, повесит золотую финтифлюшку, придушив жирком и гонорком. В старости даже прямые ноги бабищи станут безобразно кривыми. Их придавит раскормленная туша, которую невозможно десятилетиями носить на прямых конечностях.

Такие не покоряют вершин. Они торгуют сувенирами у подножий.

А завоёванный мужлан шаркает сланцами не в такт рядом со своей благоверной. Ну, почти рядом, они ведь не умеют ходить парой, вдвоём и в ногу, поэтому он идёт на метр впереди, и резко, через плечо, оборачивается на бабий окрик сзади. Они идут посередине дороги втроём: баба, мужлан и продукт их кооперации, потому как любовь туда и не заглядывала. Несчастное дитя! Нет, бедное дитё! А посреди дороги они идут потому, что хотят привлечь внимание к своей благополучной семейственности. По-другому они не умеют.

Вечером Алевтина снова разговорилась с хозяйкой.

− А больше ты так и не вышла замуж? − Алевтина интересовалась уже искренне, а не из вежливости.

У Татьяны была хорошая фигура, особенно ноги, и французский тип лица, который нравится многим мужчинам. И в свои «слегка за сорок» она отлично выглядела.

− Та неее! Мне одного раза хватило. Был, правда, у меня один солидный человек лет пять назад. Предложение сделал, сюда ко мне перебрался, ремонт начал делать.

− Ну, и чего ж ты не согласилась?

− Я-то согласилась, да мать стала сцены устраивать, мол, будете расходиться, он у тебя обои обратно поотдирает, унитаз с собой заберёт, и вообще, ты мать и у тебя дети, а кобели тебе ни к чему – проституцией тут заниматься.

− А проституция-то тут при чём? – воскликнула Алевтина.

− А спроси её! Это она так секс называет.

− А-а. И ты рассталась с положительным мужчиной, потому что мама так велела?

− А что мне было делать? Она каждый день заходила и скандалила, даже когда я на работе была, ему гадости говорила.

− Тань, тебе сколько лет? Не слишком ли часто мать в твою жизнь вмешивается? В таких случаях говорят: мамочка, отдыхай! Я уже давно не сижу у тебя на коленях, и на шее тоже не сижу, так что со своей жизнью буду разбираться сама.

− Ну, она обидится. Это как-то неудобно, мать всё-таки.

− А удобно дочку личной жизни лишать в угоду своим комплексам? Меня умиляют эти «мать всё-таки»! Это как бессрочный пропуск в собственную жизнь с правом безобразничать и пакостить сколько захочется… Но у матери должна быть и своя жизнь. Обычно те, у кого её нет, считают себя вправе прожить жизнь детей, шантажируя чем попало. А дети становятся закомплексованными и нервными и, в свою очередь, отрываются на своих детях и посягают на их жизнь. Замкнутый круг. Точнее, спираль. Спираль поколений – на новом витке повторяется прежняя гадость.

Хозяйка внимательно слушала, слегка кивая в такт, а гостья уже разошлась:

− Вот скажи мне, пожалуйста, почему ты работаешь уборщицей?

От резкой смены темы женщина перестала кивать.

− А кем мне работать?

− Ты что-нибудь заканчивала? У тебя образование какое-нибудь есть?

− Ну, техникум. Автодорожный.

− Ну! Так неужели ничего по специальности найти нельзя?

− Раньше я в депо работала, но после второго декрета туда вернуться не получилось.

− А ты ещё что-нибудь пробовала искать?

− Не успела. Уволилась одна мамина знакомая, и мама сказала идти уборщицей и ждать места администратора.

− Опять мама! Мама сказала! Мама велела! Маме секс не нужен, значит, дочке не нужен муж! У мамы образования нет – ведь нет? − значит, дочь должна работать уборщицей! Знаешь, папа вмешался в мою жизнь всего дважды: уговорил поступать, куда он считал нужным – и я не жалею, и помог с работой, которую я полюбила. Но если бы мне навредили его советы или разочаровало его вмешательство, я бы сказала «Папочка, отдыхай! Я сама как-нибудь». Пора взрослеть, Тань!

− Ну, да. Я хоть и уборщица, но не уборщица. Я всё-таки техникум закончила, ‒ женщина загорелась идеей. ‒ Своими мозгами, между прочим, а не так, как сейчас – покупают всё! А это было что-то по тем временам.

− Вот именно! Это всё равно, что колледж. На Западе после окончания колледжа не остались бы работать уборщицей, официанткой или продавщицей, обязательно нашли бы что-нибудь получше. А ты сидишь, ждёшь. Ты ж компьютер неплохо знаешь.

− Да. Дети научили, я ж к администратору должна быть готова. Даже подменяю иногда, когда больше некому.

− И сколько ты уже подменяешь?

− Года три.

− И ещё двадцать три будешь подменять, пока не заявишь о себе. В общем, ищи другую работу, скажем, того же администратора, но в другом месте, и поговори с руководством пансионата. Поставь их в известность.

Женщина снова закивала. Может, теперь действительно включится, начнёт действовать вместо того, чтобы ждать.

Засыпая, Алевтина подумала, что опять слукавила, ведь папа вмешивался трижды: он был категорически против общения с Денисом. И если бы дочь его послушалась, не переживала бы сейчас неприятную историю. А ведь к таким людям, как её отец, всегда следует прислушиваться. Они знают о мире и его законах намного больше, чем заурядности, ничего не достигшие, что отнимают жизнь у детей, не прожив как следует своей.

Алевтине действительно повезло с родителями. Папа явил Але самый первый и ёмкий образ мужчины: он был мужчиной в любых обстоятельствах и в любом окружении. Его любили даже подчинённые, с которыми он был справедлив, хотя всегда требователен и строг.

Мама Даши и Алевтины была классической домохозяйкой, причём домохозяйкой, ухитрившейся начать по-советски, а продолжить по-светски.

Если изначально, пока Даша с Алей были маленькими, мама занималась только семьёй, то теперь – почти исключительно собой. Тогда были домашние кексы, пироги, печенье; теперь – заказанные в ресторане кулинарные изыски, расфасовки кексов, печенья и банки фабричных огурцов. Тогда – по ночам, чтобы сюрпризом – вязаные шапочки, варежки и свитерочки; теперь – походы по бутикам во всё свободное время и во всякую погоду. Тогда – Тургенев и Бальзак; теперь – глянцевые журналы и детективы (ну, не дамские романы, уже хорошо!).

Папа иногда, соскучившись по домашним пирогам, говаривал:

− Лентяйка ты у меня, Маша, стала, не то, что раньше. Но я тебя всё равно люблю.

Мама, улыбаясь заветной улыбкой, раскрывала коробку «Птичьего молока» или какой-нибудь кекс в микроволновке разогревала – одомашнивала как бы, чмокала папу в щёку и убегала к журналам-сериалам. А на следующий день вспоминала старый рецепт и полдня пекла вкуснющий «Наполеон».

Слегка раскрутившись, папа купил маме (по её много лет повторявшейся просьбе) салон красоты. Маме казалось, что это именно то, что ей в жизни нужно для реализации. Они вместе с Дашкой, которая тогда как раз школу заканчивала, начали наводить там порядки. Но маминого запала хватило всего на несколько месяцев, и она сочла работу в салоне скучнейшим занятием, а вот Дашка разгорелась не на шутку, и с семнадцати лет её жизнь связана с бизнесом, делающим людей красивее.

Они вообще с мамой были три подружки. Правда, сейчас остались только две. Мама переметнулась к подружкам постарше – она уже не выдерживала активности дочек.

При всём при этом мама всегда остаётся женщиной и самой лучшей женой. Её не стыдно показать в любом обществе, и готова к показу она будет через пятнадцать минут, да так, будто прихорашивалась с утра.

Секрет прост и никогда не скрывался, особенно от дочерей: женщина настолько тщательно следит за собой, что четверть часа уходит на лёгкий макияж и укладку всегда чистых волос. Остальное и так безупречно.

А дальше – мама блистала на любом рауте. Она всегда знала, что сказать, когда похвалить или сыронизировать, а папа с гордостью демонстрировал свою королеву, за которую не бывало неловко. Все психотехники и энциклопедии этикета будто встроены в маму изначально – от врождённого аристократизма никуда не деться. Как, впрочем, и от быдловской конструкции.

У Дашки так не получалось, но Алевтина унаследовала мамину манеру и часто ловила себя на том, что знает многие вещи на уровне клеточек.

Образ мамы не блек даже с возрастом. Знакомые – расплывшиеся, посеревшие, обабившиеся – не могли понять, зачем на шестом десятке заниматься йогой и так хорошо выглядеть? Смотреть ведь неприятно… на себя в зеркало.

А когда родители шли под руку, они выглядели так, будто папа несёт маму на руках. И такая ассоциация возникала не только у дочерей, но у всех, кто их… видел…

Картинки-воспоминания перестали мелькать, и Аля уснула.

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

На пляжной палатке красовалась огромная надпись «ПАРАШЮТ». Проходившая мимо увесисто-стройнящаяся дама воскликнула с явным московским говором:

− Па-ра-шЮт! Через Ю! Ха-ха! Это что, чебурек какой-нибудь писал? Совсем с ума посходили! Ха!

Вот тебе и Москва в провинции, да ещё и в Украине! Здесь что, русский лучше знают, чем в Москве? Или самодовольная столица опозориться не боится?

Жена одного папиного знакомого – полная противоположность мамы, – обычная баба, которую удобный муж вовремя забрал с рынка ещё до того, как она там бесповоротно очутилась, рассказывала казусные истории, с рынком же связанные. Эта дама залетала в комнату и, вызывая дрожь хрустальной люстры, сообщала, что торговцы на рынке совершенные хамы и не умеют солить сало. Видите ли, сало само берёт соли столько, сколько ему нужно, и его якобы невозможно пересолить. Но она же видит – не слепая! – что сало у них сплошь покрыто толстенным слоем соли, значит, будет пересоленным! А они ей что-то там рассказывают.

А однажды дама скандалила на рынке после своей первой встречи с баклажанами:

− Гляжу – фрукт какой-то экзотический, никогда такого не видела. Купила килограмм на пробу, отрезала дома – а он никакой. Ну, думаю, наверное, его сырым не едят. Сварила компот…

В общем, потащила она эти баклажаны обратно. И, само собой, тупыми оказались рыночные торговцы. Ну, как можно было ей не сказать, что из баклажанов компот не варится?

Дама с баклажанами – так они её звали в узком кругу после того случая. А ведь это была потомственная москвичка в двенадцатом колене!

Лень стало на Верховую ездить. Да, там размах моря и пляжа больше, и не тесно, но скучно одной. Алевтина неспешно, подустав, наверное, уже отдыхать, добрела до ближайшего пляжа за портом. Ей удалось расположиться у самой воды, спрятав сумку в тени топчана.

Две бабушки – пенсионерки из Донецка и Краматорска – с утра застолбили пластиковые конструкции, поторговавшись по этому поводу со служителем пляжа, по-стариковски любовно называя его Андрюшенькой. В дорогих купальниках, но очень обвислые, пожилые женщины рассказали уже все свои жизни, уложившись в один день. Две жизни за день, то есть одну – за полдня пересказать можно. Неценно как-то.

− Он! Он! Ви-ишь девушка в белом купальнике? Ото я такая в молодости была – гитара!

Кажется, они говорили об Але, но она не стала поднимать голову, чтобы не встретиться взглядом со старостью, мучимой чудесными воспоминаниями молодости.

− Я с Севера как приехала – у меня вся одёжа фирменная была, ипонская: и вельветы, и пальто кожаное у меня было такого цвета… вишнёвого. Я как шла по заводу – все оборачивались – ни у кого такой одёжи не было!.. А когда комнату в общежитии получила, заходит ко мне один такой плечистый. Можно, говорит…проконсультироваться? Так и ходил ко мне полгода, консультировался.

Как, наверное, страшно стареть! Когда сначала гитара и все оборачиваются, а потом – уродливые сине-зелёные копыта, и жир топчан обтекает. Страшно некрасиво стареть даже в красивом купальнике, особенно если больше нечего вспомнить, кроме «ипонской одёжи» да плечистых консультантов. Вторую старушку семья будет в Донецке встречать, а «бывшая гитара» живёт одна, и очень переживает, как же она до дома доберётся. Наверное, если слишком многих консультируешь в молодости, никто не встречает в старости.

− А Сергей уже два дня на море не ходит. То, кричал, ему холодно, то жарко, то вода мокрая, то волна есть – он купаться не будет, то волны нет – он купаться не будет. Он в первый день был золото, на второй – позолота, а потом – понеслась душа в рай, и его лучше не трогать.

Приятно упитанная женщина довольно громко общалась по телефону, описывая капризы благоверного. Интересно, он до женитьбы такой же вредный был, а она просто не замечала, или опаскудился позже, когда понял свою безнаказанность?

Быстро, с ветерком, к берегу нёсся белый парусный катамаран. Блондин с волосами до плеч, в шортах и тельняшке, громко говорил в рупор:

− Осторожно! Дайте дорогу! Это катамаран, он не затормозит – перережет пополам.

Брр! Аля вздрогнула. Слова из рупора напомнили о фатальной неотвратимости, что всегда соседствует с расслабленной негой, и слегка напугали.

− А вон настоящий капитан – белобрысый, лохматый, в тельня-яшке. Тарзан! − восхитился мужчина в сиреневой кепке.

Капитан парусного катамарана действительно напоминал морского Тарзана: загорелый, матёрый, мачистый, брутальный. Алевтина залюбовалась картинкой – ей нравилось улавливать что-то мужское в окружающих после всяких там котов матроскиных.

По соседству снова разместилась компания тинов лет по семнадцать-восемнадцать. Три ещё не обросших плотью юнца и одна девица с чётко намеченным брюшком. Точат рыбу с пивом и велеречиво матерятся.

Досмоктав таранку, девица умостилась в стороне загорать. Парняги ржут с похабных анекдотов. Один пошёл к девице, похлопал по заду и лёг сверху, успев дважды двинуть тазом. Вчера девицу осёдлывал, поправляя ей плавки и звонко шлёпая по ягодицам, бритоголовый. Сегодня к ней тулится кучерявый. Она что у них – общая? В лучших традициях порнокохання? Нет, такие – общие – существовали всегда, но как-то поскромнее, не настолько напоказ.

Алевтина представила гримасу гадливости на Лёшином лице, когда бы он просёк сичьюэйшьн. И почему-то захотелось отвлечь от работы Алексея или хотя бы Дашу.

− Знаешь, сестрёнка, я столько думала об этом твоём горе-любовнике…

Дашка всё никак не унималась, и почти при каждом звонке так или иначе поднимала уже забывающуюся историю.

− Он не был любовником.

− И слава богу! Ему-то всего-навсего нужно было подкорректировать свою систему ценностей и подтянуться за тобой – и всё! У него бы в жизни всё было на высшем уровне. И даже без притворства. Ты в него была влюблена, а тебя не любить невозможно.

Вот именно. Была влюблена. Но не любила. Теперь точно поняла. И система ценностей в тридцать лет коррекции не подлежит. Она такая, какая есть, и другой у данного конкретного индивидуума уже не будет.

− Слушай, Аль! А ты не хочешь устроить сладенькое на десерт той Кикиморе или Домовёнке?

− В каком это смысле?

− Ну, когда Алексей приедет, показать ей, на кого Моська тявкала. Она при виде одной только машины под лавку спрячется.

− Даш, ты имеешь в виду схватить её, надеть смирительную рубашку, привязать к стулу, лампу в лицо и – «Отдай косметичку!» А она, вся в слезах и соплях: «Я больше так не буду! Простите меня, пожалуйста! Я не знала! Я не хотела!» Так, что ли?

− Да-да! Где-то так.

− Ой, насмешила, Даш! Ты, часом, боевиков там не обсмотрелась на ночь глядя? Какой прок мне от её соплей? Она и так на всю оставшуюся жизнь несчастная, раз такими методами за никудышнего парня борется. И тупа-ая! Такую курицу ещё поискать! Она ж мой паспорт видела, если б мозги в ней водились, подумала бы прежде, чем на меня квохтать, а так… Зачем унижать и без того низких? И что я этому насекомому докажу? Знаешь, если бы комар был способен осознать свою ничтожность, он бы умер на месте от обрушившегося на него комплекса неполноценности. Так нет же! Он смеет доставать человека и жалить его! Букашка бесстрашная! Но не потому, что сильная, а потому что глупая.

Дашка громко рассмеялась красочному образу, нарисованному сестрой.

Бесполезно всё. А так пусть дурочка Кикимора гордится собой и вспоминает о своей «победе». Хотя он же её по-настоящему выставил – или нет? Неясно.

Аля вдруг представила, как эта мелкая нечисть пользуется добычей и слагает былины о том, как она героически одолела «московскую штучку». И подружка, такая же мелочь недалёкая, её понимает, одобряет и на гуслях подыгрывает. Дашка возмущается, требует отмщения. А зачем? Да, Алевтина могла одним звонком испортить дурёхе всю оставшуюся жизнь, одним щелчком размазать эту пустышку, как ужалившее насекомое, но смысла в этом не видела. Таких насекомых тьма-тьмущая, если за каждым гоняться и пытаться прихлопнуть – жизни не хватит. К тому же зачем-то в природе и они нужны (знать бы только, зачем?). Вон и памятники ставят – Комару-звонцу, возрождающему лечебную грязь. Целебная грязь… Так вот почему ей комары в голову лезут сегодня!

Теперь рассмеялась Алевтина, да так, что проходившая мимо семья обернулась, а Дашка испугалась далеко там, где-то в Москве:

− Ты чё, Аль?

Вот и объяснение! Вот кто такая эта Домовёнка! Комар-звонец, возрождающий лечебную грязь! А вся эта грязь, что приключилась с Алевтиной, просто лечебная. Вот так вот. Как минимум профилактика на будущее: внимательнее надо быть и осторожнее с собственной душой и чувствами. Съездил на грязи Аленький Цветочек. Но обидно как раз то, что она, девица эта, так и не оценила акта милосердия, и дальше будет по жизни идти самодовольной дурищей.

А может, всё-таки заехать с Алексеем в гости к дуре этой и к нему? Ткнуть носом в каку, которую они наделали, забрать свои вещи (и сразу выбросить на первой же помойке).

Фу! Низость какая! Это моя голова сейчас такое подумала? Это в мою голову такие мыслишки заглянули? Пошлость! Фу! Быть такого не может. Не ожидала. Да и бесполезно это. Если люди способны вести себя таким образом, им ничего не докажешь. Они безнадёжны. Как там кто-то писал? Высшим результатом образования является терпимость (Хелен Келер). Да. Толерантность по отношению к тем, кто ниже тебя. Они ведь как дети – им ещё расти и расти.

Сегодня они поговорили серьёзно. Алёша прямо с утра огорошил, вдруг переведя разговор на Дениса, ухитрившись при этом ни разу не назвать постылое подостывшее имя.

− А я вообще вне сравнений. Я – лучший из лучших, и прекрасно это осознаю.

− Ой, как мы заговорили!

Алексей всегда умел полусерьёзно высказывать нешуточные мысли, так что Аля приготовилась слушать.

− Да молчать просто поднадоело.

− И скоромность куда-то припрятали.

− Ненадолго. А то некоторые только на одном отсутствии скромности чего-то добиться пытаются. Но это же невозможно. Я прав?

− Откуда ты знаешь? − на всякий случай спросила Алевтина, поняв намёк мужа.

− Так нетрудно было данные сопоставить. Не бойся. Дашка твоя партизанка – из неё информацию не вытянешь.

− Ну, и что ты мне скажешь?

Ей вдруг так захотелось услышать, что думает Алексей. Будто только это необходимо, чтобы выбросить гадкую историю из головы, и будто вот что сейчас скажет муж – то Аля и сделает.

− Ну, во-вторых. Если бы он что-то из себя представлял, я бы его знал. Или как минимум о нём слышал. А так – его даже в тенетах интернета нету. Социальные сети не считаются.

− А во-первых?

− А во-первых, Алечка… Если мужчине нужна женщина, то для него не существует отговорок и преград, кроме смерти. Так было всегда и всегда будет. Но почему-то женщины отказываются принимать эту аксиому и во что-то эфемерное верят, тратя жизнь на миражи. Какова бы ни была совокупность объяснений и оправданий ‒ это просто куча отговорок. И ни один неудачник не стоит веры в него. Неудачникам не нужна вера в них самих, они требуют, чтобы окружающие воспринимали всерьёз их кучу. Как фатальную непреодолимость обстоятельств, которые помешали им что-то сделать и кем-то стать.

Вот именно. Хоть что-то сделать и хоть кем-то стать.

Но он никто и звать его никак, так – в «Одноклассниках» дурак…

Много ещё о чём они говорили, и настроение у Али ощутимо улучшилось. Вот глупая! Надо было до свадьбы показать Алексею эту зудящую занозу в сердце, и он бы её вынул одной только фразой, с которой не поспоришь.

А ведь Алевтина и раньше улавливала много негативных моментов. И писал Денис мало, редко, и без особых эмоций, и инициативы проявлял меньше, чем нужно было. И вспоминал лишь от случая к случаю, многократно обещал приехать, но не приехал. Перестал поздравлять с днём рождения и звонить, потом письма сжёг. Да всё было видно изначально. Всё. Просто открытыми глазами нужно смотреть на мужчину, а не зажмурившись в ожидании счастья. Мы, женщины, сами виноваты. Глаза закрываем, когда целуемся, а потом забываем открыть, чтобы рассмотреть как следует того, с кем так самозабвенно целовались. А ведь нам давно уже следует понять, что не стоит гоняться за фантомами из прошлого. Они никогда не обрастут нужной нам плотью.

А может, Денис просто их тех, кто не знает, чего хочет?

Как-то Алевтина спросила мужа, неужели для нормальной счастливой жизни мужчине нужно триста жён или три как минимум? Конечно, нет, ответил тогда Алёша. Для гармонии в семье достаточно и одной женщины, только она должна быть твоей.

– А гаремы тогда для чего?

– А гаремы для ленивых. Это удобно. Представь себе. Не надо ни по какому поводу заморачиваться, не надо искать настоящую любовь, не нужно выяснять, а твоя ли это женщина и всё ли тебя в ней устраивает. В этой нравятся глаза, в той ‒ ноги, у той родинка на груди, а эта улыбается обворожительно, ну а с этой можно поговорить – она умеет слушать и поддакивать. Вот и приводят султану восьмую, тринадцатую или сорок вторую, в зависимости от того, чего ему сейчас больше хочется – родинку или улыбку. И напрягаться не надо. И отказывать себе в удовольствии, если жена болеет, рожает или у неё критические дни. Другую приведут. И самое главное удобство гарема: ни с кем не надо строить долговременных отношений. Ты можешь несколько минут побыть на высоте, и та или иная жена будет считать тебя самым лучшим, тем более что ей, как правило, не с кем сравнить.

Как прав был Лёша! Не надо думать о том, как ты выглядишь перед женщиной: завтра будет другая, если с этой что не заладится. Психология халявщика-гаремщика.

Алевтина тогда спросила Алексея, а его ли она женщина.

– Моя. Целиком и полностью моя. От того, как взглядом обжигаешь, если что не по-твоему, до того, как нос высмаркиваешь.

– О, господи! А нос-то тут при чём?

– Нос тут ‒ главное.

Улыбнулся тогда муж и укусил Алю за нос.

Вечером Алевтина прогуливалась по привычной аллее к набережной. По обеим сторонам рассыпаны яркие лотки с дребеденью. И у каждого лотка своя хозяйка или хозяин. Как живут эти люди? О чём они думают, о чём мечтают? Что едят на завтрак, как признаются в любви? Чего боятся, без чего не могут существовать? Комфортно ли им быть просто лоточниками? Не мало ли?

Вот родилась бы Алевтина здесь, а не в Москве, если бы из папы ничего не получилось, и стояла бы сейчас цветочницей-лоточницей, и точно бы знала, чем они живут, как чувствуют, каких мужчин способны любить и влюблять в себя.

Нет. Глупости. Не могло из папы ничего не получиться. И из Алексея тоже не могло. Его хоть в Буркина-Фасо забрось, он и там вождём станет. Или, на худой конец, советником вождя. Это если для занятия поста лидера пришлось бы над слабыми поиздеваться, тогда, конечно, Лёша в вожди стремиться не будет. Просто найдёт другие способы репутацию себе заработать и состояние.

Да и Алевтина не стала бы цветочницей. Как минимум турбюро бы открыла. Или вон в музее бы сидела, писала диссертацию и радовалась редким посетителям. Хм! Только сейчас в голову пришло: диссертация – это способ для неглупых людей без средств заявить о себе миру. Так вот для чего на них жизни убивают! Только неясно, зачем глупые со средствами покупают готовые кандидатские и докторские. Замаскировать свою глупость перед другими глупыми? Или папу с мамой порадовать, для которых даже тупое чадо всегда самое умное на свете?

В общем, где бы Алевтина ни жила, толк бы из неё был. И совершенно зря она скромничала по поводу собственных достижений. Как-то в недавнем разговоре папа уже делал толковую раскладку, доказывая, что дочке не стоит комплексовать. Ведь как оказалось, за пять лет бизнеследийства Алевтина не только обросла прочными международными связями, но и увеличила доходы своей компании в несколько раз.

− Да, пап, − пыталась она ещё что-то возразить, − но ведь если бы у меня не было той первоначальной фирмочки, то ничего бы у меня не получилось – не из чего было бы выращивать.

− Не выдумывай, пожалуйста. Получилось бы всё то же самое, только на год позже. Тебе просто пришлось бы год всё это организовывать и пройти бумажную волокиту самой. И сейчас по доходам ты была бы на уровне прошлого года.

Уровень прошлого года был очень даже неплох. Как раз год назад Аля завершила выплаты за квартиру и снова поменяла машину.

− Доча, ты просто получила росток в горшочке, из которого старательным и правильным уходом вырастила роскошный цветок. Ты и только ты. И пока ты заботилась о своём цветке, тысячи сильных и здоровых растений увяли, засохли и зачахли в руках нерасторопных неумех. Если ты всё ещё сомневаешься, посмотри на своего мужа. Ему кто-нибудь дарил фирмы или начальный капитал? А мне? Ты такая же, как мы: сильная и деятельная. Я просто чуть облегчил тебе старт, потому что ты – мой ребёнок. Родители так обычно делают.

Наверное, папа прав. Как всегда. И нечего ей городить комплексы там, где их быть не должно. Всё равно всё от человека зависит: один с нуля состояние сделает, а другой и наследство растранжирит. Выходит, любая лоточница может изменить свою жизнь, но не делает этого. Может, но не хочет. Боится, ленится, не догадывается о том, что всё может быть по-другому − вот и не получается у неё ничего. Когда не пытаются, ничего и не получается.

Да и Дениса хоть в центр Москвы посели – ничего бы хорошего из него не вышло, так – офисный планктон заурядный. Потому что крыша течёт, и вместо люстры провода висят оголённые. Не место даёт старт человеку, а характер. Только характер. А у Дениса какой характер? Не человек, а так – термос с чаем. Вещь вроде красивая, полезная и нужная, но ненадёжная и не решающая серьёзных проблем.

Но ведь была же революция, была! И чего она добилась? Поставила всё с ног на голову. Нет, не так. Поставила ноги в грязных сапожищах на безупречно причёсанную голову и что? Сто лет спустя всё снова встало на свои места – жизнь помогла расставить. И опять появились лоточники и хозяева жизни, и всегда будут и первые, и вторые, и, скорее всего, от этого никуда не деться…

Алевтина подошла к молочным коктейлям. Когда-то все мороженщицы обожали Дениса. Бойко делая коктейли и отсчитывая сдачу, они сами таяли от его обаяния. Денис щедро плескал разными своими улыбками, а мороженщицы косились в сторону Али, будто говоря: если бы не ты, чужачка, он был бы наш.

Да он и так ваш был. Всегда. А мой – только на чуть-чуть, да и то понарошку. Он так расплёскивал своё обаяние, что на встречу со мной его уже не хватило. Это ж какой я должна была быть неразборчивой и прожорливой, чтобы скушать такое! А я гурман. Особенно в отношении мужчин. Денис слишком много о себе возомнил. За таких, как он, не борются. По крайней мере, такие, как я.

Это будет мой ужин, решила Алевтина, наблюдая за процессом приготовления десерта.

Продавщица, наконец, намешала большой стакан коктейля и посмотрела как-то виновато. Тут что, все в курсе того, что произошло? За Дениса она извиняется, что ли? Или я так плохо выгляжу, что мне можно только посочувствовать?

Зеркальце доставать не стала, чтобы удостовериться, просто пошла вдоль парапета набережной вместе с потоком людей, запущенных вечером, и мыслей, запущенных молочным коктейлем.

Пока ты играешься в кота, который гуляет сам по себе, жизнь проходит параллельно, и ты с ней не пересекаешься. Я имею в виду настоящую жизнь, а не то, что ты таковой считаешь.

Если ты когда-либо решишься на настоящие отношения с девочкой, которая тебя ещё не знает и поэтому не разочаровалась, то придётся стать честным. Не с гаишником, а с любимой – чувствуешь разницу? Ни одна нормальная женщина не будет терпеть ложь и прощать предательство. А ты ведь мечтаешь о нормальной, хоть и утешаешься крышетёчными.

По большому счёту, мне даже не за что тебя осуждать. Я сама поддержала в тебе ошибочное убеждение. Мы оба хотели что-то поменять и почему-то решили, что годимся друг другу именно для этих задуманных преобразований. Тебе вдруг показалось, что ты – мальчик-бродяга – уже готов остепениться и осесть, что твоя жажда бродяжить и удовлетворяться только новым ослабела, и ты от неё легко избавишься и превратишься в оседлого стопроцентного семьянина. Мы оба ошиблись. И в этом почти нет твоей вины (если самообман был искренним). Но ты виновен в том, как обошёлся со мной. Здесь оправданий нет, а прощение без оправдания – оно только на детей, сумасшедших и животных распространяется. Пацан? Крэйзи? Кот? Устраивает? Не думаю.

Я лично вижу две твоих перспективы. Либо ты перебесишься и, в конце концов, вернёшься к жене и ребёнку, либо ты ещё десять раз женишься или подженишься. Почему я не даю тебе идеального варианта – брака по любви с подходящей тебе женщиной? А я здесь ни при чём. Ты сам его себе не даёшь. Для того, чтобы заполучить идеальный вариант, тебе обязательно нужно измениться, причём в лучшую сторону. Та женщина, которую ты хочешь, не выдержит тебя таким, каков ты есть, а та, что выдержит, тебе не нужна. Вот и думай. Как ни выкручивайся, а меняться всё равно придётся. Может, просто не настало твоё время для изменений? Один ребёнок с четырёх лет бегло читает, а другому и в восемь напряжно буквы в слоги складывать, ему бы ещё на «Орлёнке». Так и тебе. Рано о семье думать, тебе бы ещё на «Опелёнке» по округе мотаться.

А знаешь, что теперь будет? Раньше я всех сравнивала с тобой, а теперь ты всех будешь со мной сравнивать. Я избавилась от наваждения, а ты его себе приобрёл. И никто тебе не скажет тех слов, которые говорила я, и ни в ком ты не встретишь тех мыслей, которые тебе приятно было встречать. Это не пророчество со зла, просто такие, как я, не тиражируются и не встречаются в жизни дважды. Нас единицы, а нечисти – легион.

Ты развенчал сам себя, а я, напротив, приобрела дополнительный ореол. Даже если ты этого не понял и не заметил, то теперь, после моих слов, задумаешься. Ты сам себя приговорил к такому изощрённому наказанию. Теперь всякий раз, когда кто-то скажет не то о твоём ребёнке, ты будешь вспоминать меня, потому что я говорила и чувствовала (и тебя заставила чувствовать) как раз то, что нужно, то, что хорошо. Любое высказывание не того оттенка будет напоминать тебе о моей радуге, любой некачественный человек будет только оттенять мою качественность. Ты будешь постоянно вспоминать обо мне – о моих словах, поступках, взглядах. Но ты отлучён навсегда. Эту пытку ты выбрал себе сам тогда, на пляже: «Ты должна уехать, я остаюсь с Олей». Я уехала, но, увы, тени мои в саквояж не поместились, теперь они будут сопровождать тебя пожизненно. Мне даже мстить не придётся (если бы такая глупость пришла мне в голову) – я уже отомщена.

Может, тебе это трудно понять, но ты не только со мной ужасно обошёлся, ты плохо поступил по отношению к себе. Избавившись от меня, ты одновременно растерял всё хорошее из своей души. Когда-нибудь тебе это станет ясно. Лгунишка, ты хоть одному человеку на земле рассказал о своей вине в той ситуации? Хотя бы самому себе рассказал?

Однажды я увидела, как с водоплавающей птицы стекает вода: крупными круглыми каплями, целыми, отдельными, ничуть не взаимодействующими с птицей и её опереньем. И поняла истоки пословицы. А потом увидела тебя после того, как предложила самое безболезненное разрешение ситуации, тобою смастерённой. На следующий день ты уже шутил и улыбался. Гусь ты лапчатый, а не кандидат в мои мужья. Привидится же такое! Брр!

Как в том анекдоте:

Подъезжает Добрыня Никитич к пещере, где Змей Горыныч прячется. Начинает вызывать Змея:

− Эй ты! Нечисть поганая! Выходи силами меряться!

Из пещеры ни звука.

− Эй, чудище растреклятое! Выходи на смертный бой с богатырём русским!

Тишина.

− Ты, червяк навозный! Выходи! Витязь ждёт.

Уехал богатырь ни с чем.

Выползает Змей:

− Ну, нечисть поганая, ну, чудище растреклятое, ну, червяк навозный. Подумаешь! Зато жив остался.

Вот и он так. Двухголовый Змей Горюнич.

А мне нужен человек, сотканный из качественной нитки. Который не подведёт. А не китайский ширпотреб, пусть даже приятный глазу, дешёвый и доступный.

Как подумаю, что чуть не повторила первородный грех (в уменьшенном масштабе, разумеется). Хотя подобные мезальянсы случаются очень часто. Ошибку Софии, ошибку связи с недостойным, совершают миллионы женщин, а значит, они, эти женщины, и виноваты в деградации мира вообще и мужчин в частности.

А первородный грех всё-таки посерьёзнее многих других будет, размышляла Алевтина. Может, это и есть главное падение человека? Нет, всё-таки женщина не допустит в свою жизнь недостойного. Самка – да, она любому самцу рада, а женщина – очень избирательна. Именно это позволяет держать породу и не смешиваться с самками.

Понимаю. Ты ведь тоже хотел стать счастливым. Тебе так много лет, а ты ещё не уяснил, из чего состоит счастье. Как всё сложное и непостижимое голым интеллектом, счастье многокомпонентно и мерцающе, и чего только нет даже в самом простом, невзыскательном рецепте! Здесь тепло, дружба, любовь, надёжность, преданность, поддержка, понимание, улыбки и способность радовать источник света, и, конечно, двухголосие и многоголосие.

Счастье более изысканное, для гурманов, включает больше уровней и ингредиентов. Сюда уже входит общая система ценностей и единомыслие, умение петь дуэтом и в хоре, универсальная порядочность, наконец, и желание не огорчать, подсветка изнутри, не гаснущая вовсе.

Однако ни в одном рецепте счастья, даже самого приземлённого и примитивного, как у бушменов, нет предательства, измены, подлости и лжи. Ни в одном! Ни капельки! Ни грамма! Ни малейшей примеси!

Капля лжи расшатает всю конструкцию многоэтажного кулинарного шедевра; грамм измены сделает полынно-горьким самый сладкий торт; а всего одна крупица, атом предательства взорвёт всё тщательно созданное и разметает в пространстве клочки мыслей и ошмётки чувств – поди, собери! И не собрать ведь ничего, не восстановить, не исправить – это навсегда. Насовсем. Навек. Возможно, не на один.

А счастье было так возможно! Так осязаемо-мерцающе! Эх, КотоВася, КотоВася!..

Я, конечно, поняла, что означали твои слова «просто на море поедешь чуть раньше» и подмигивание. Ты хотел меня спрятать. Меня! Спрятать! Все восемьдесят дней прятал – и тут снова. Котяра! Скрывают что-то недостойное. Мною гордиться нужно, а не прятать.

Такие глаза, как у меня, не обманывают и, тем более, не предают.

В них не могут насмотреться, с ними боятся расстаться.

Их берегут всю жизнь и мечтают встретить в следующей.

Желательно пораньше.

Тебе дали такой шанс. Ты встретил мои глаза очень рано. Ты мог вырастить из себя человека, достойного меня. Как знать, может, это и было твоё задание на это воплощение?

А я боялась, что уже никого не назову Солнышком и не поверю ни одному хорошему слову, сказанному мне мужчиной. Что никогда не буду мечтать…

Чёрта с два!!!

Непривычно слышать от меня чертыханья? Ничего. Привыкай. Ты их заслужил. И маты своей жены тоже. И почему это я раньше пыталась себя убедить, что ты достоин человеческого обращения? От хорошего мужа жена не уйдёт с младенцем на съёмную квартиру. Тем более плохая жена. Чёрта с два ты заслуживаешь! Или лучше сотни две Домовят. И чтобы, как в той рекламе, бегали за тобой в свадебных платьях.

Ты говорил, что жена и Домовёнок – это недоразумения. Нет. Самое большое недоразумение в твоей жизни – это я. Как раз те твои «бабочки» логичны и закономерны: они вписываются в интерьер твоей души, они тебе «идут».

Алевтина прокрутила в голове последние записи. Что-то слишком много новой философии – не стоит Муровод таких глубоких размышлений и напутствий. Да и вряд ли поймёт.

К метафизике Алю постепенно начал подводить Алексей.

Ещё ребёнком Алевтина задавалась многими вопросами, размышляя над устройством мира. Ей не было необходимости гадать, почему у кого-то есть суперджинсы, а у неё – нет. Напротив, ей приходилось задумываться, отчего это у неё были джинсы и много чего ещё, а у соседки Юли – не было. До встречи с Лёшей Алевтину устраивали объяснения, которые она обнаружила сама: действительно легко прослеживалась связь между жизненной активностью, трудолюбием и благосостоянием с одной стороны, и безынициативностью, нежеланием по-настоящему трудиться – и низким уровнем жизни с другой. Но потом только этой поверхностной логики оказалось мало, и Алевтина стала искать глубже – читать, общаться, думать. И вот тут встретила Алёшу.

Он не обрушил на неокрепшее сознание всю информацию сразу, не оглушил. Он начал с простого: понятных книг и маленьких повседневных открытий, что делали незабываемыми беседы с ним. И Алевтина многое начала понимать, а кое-какие свои мысли теперь знала, куда укладывать. Она не превратилась в одержимую философией, но жить стало легче, проще и интереснее. Жизнь стала просто необходимой, чтобы успеть начать соответствовать…

Але вдруг захотелось сфотографировать красиво садящееся за порт солнце. Она достала камеру. В кадр попали подошедшие сияющие старички: пара лет восьмидесяти с лишком, оба в светлом, седые, в тонких, по современной моде, очках. Полюбовались тихим засыпающим морем, она заботливо поправила ему замявшийся карман на рубашке, он улыбнулся в ответ, взял её под руку и они пошли дальше.

− А помнишь?.. – услышала Алевтина.

Продолжение фразы заглушил визг с аттракциона.

Им есть, что вспомнить, и воспоминания их приятны. Они, наверное, войну прошли. Да, точно. Они прошли войну – им есть, что вспомнить. Но как они смотрят друг на друга! Полста лет вместе, и всё ещё любят. Нет, не так. Они ещё любят всё. Им хорошо вдвоём: гулять, закатом любоваться, заботиться друг о друге, вспоминать и улыбаться друг другу. Так непривычно видеть улыбку пожилого человека, обращённую не к детям или внукам, а к другому пожилому человеку. Такая редкость и потому большая ценность. Они на рассвете жизни были вместе, потом дети-внуки родились и повырастали, и теперь, на закате, они всё ещё вдвоём. Наверное, каждый год сюда приезжают и что-то старое вспоминают и находят новое. За полстолетия сберечь всё и приумножить – им есть, чем гордиться.

Нет ничего прекраснее всю жизнь любящей и всё ещё влюблённой пары. Нет, дети, котята, закаты – с этим понятно: умиляют до повизгивания. Но нет в них глубины – полувековой, нет в них куска жизни – огромного, не стронут они нижние, самые глубинные душевные платó – те, на которых всё зиждется. Детей и котят даже закоренелые преступники любят – это чувство доступно всем, за редким исключением. Но мало кто в состоянии увидеть смысл в любящих стариках и считать то, что дарит сияние их глаз.

Папа с мамой, конечно, войны не знали, но прошли перестройку, ни разу не изменив своей любви. Уже взрослой Алевтина узнала лишь малую толику того, что прошёл папа. И мама вместе с ним. Маме, правда, не пришлось работать, но она была готова. Это чувствовалось. При необходимости она продала бы всё, кроме одного платья, и пошла бы работать хоть на рынок, но папу не оставила бы. Эта готовность ощущалась, и даже маленькая Аля замечала что-то особенное в мамином взгляде, которым та встречала вечером папу. Женщина будто спрашивала: «А сегодня как? Всё хорошо? Ну, слава Богу!» А утром провожала: «Всё будет хорошо, родной. Ты справишься. Мы справимся. Люблю». Нормальная реакция любящей женщины. Вот так вот и должно быть: ненасытимо, ненаглядимо, непередаваемо и непредаваемо. Всё остальное – трэш, занимающий место на рабочем столе жизни.

Может, потому у папы всё и получилось, что мама каждый день была готова всё потерять и начать сначала. Что, если отнимали у тех, кто боялся терять и не был готов работать ещё и ещё?

А ведь через двадцать лет родители будут такими же сияющими старичками в светлом.

И с Алёшей они будут такой же счастливой парой. Только через пятьдесят лет.

Но уж точно не такой парочкой, какая сегодня въехала в комнату справа от Алевтины!

Оба крупные, мощные костяком и мышцами. Он сразу сел за столик и ждёт кормёжки. Она, нещадно сутулясь и човгая тапками, ленивой тяжеловесной походкой курсирует от комнаты к кухне и обратно.

Потом он начинает есть – обильно, фундаментально, долго. Она периодически подсаживается к столу, но больше времени проводит в пути, обслуживая мужа. Стол заставлен полностью: судочки с баклажанной икрой и отварной картошкой, жареная курица, колбасно-сырная нарезка, свежий салат, стаканище йогурта и огромная миска дымящихся, как в рекламе, пельменей.

Кстати, забавная идея для очередного дурацкого ролика: такой же питбулеобразный самец, обслуживаемый неутомимо шаркающей тапками женой, съедает диван, чемодан, саквояж, ну, в смысле, проглатывает всё, чем можно заставить стол, а потом с плотоядным выражением морды лица приступает к тазику с только что снятыми пельменями.

Он встал, когда со стола уже убрали, с выражением полного блаженства от обжорства и мысли, что он «заработал-таки на отдых с женой».

Но «заработал на отдых» означает, что твоя женщина отдыхает вместе с тобой. А этот не заработал. Точнее, заработал только для себя. Сидит и отдыхает, пока окольцованная рабыня его обслуживает.

Наверное, это их медовый месяц. Или пельменный. И, наверное, на свадьбе они вели себя по-другому. Чуть иначе. Они старались быть лучше себя. Она изо всех сил держала спину прямо – положение невесты и корсет платья обязывали, а он весь день почти не пил и держал выражение лица помягче – не питбуля перед атакой, а ласковой дворняги-полукровки.

Алевтина представила, как где-нибудь на курорте мама варит папе картошечку, пельмешечки, котлетки жарит. А потом примарафетилась, на шпилечки и – королева вечера! А папа в это время только похмыкивает и команды отдаёт. Или Лёша водит бровью, а Алевтина исполняет его прихоти, как рабыня, а потом вдруг превращается в богиню. Но так не бывает. Рабыня не может стать богиней. Женщина – или сутулая рабыня, човгающая тапками, или статная богиня на шпилечках. Aut aut – tertium non datur. Или – или: третьего не дано.

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

Официантка в кафе была юной, некрасивой, но с завидными ногами. Своей супер-мини девочка удачно привлекала внимание к ногам, отводя взгляды посетителей от бледного прыщавого личика без подбородка.

Алевтине вспомнилось рассуждение Дениса о домработнице:

− Домработница? Я не против. Только старая и страшная. И подругам твоим со мной осторожнее надо быть, чтоб внимания мне повышенного не уделяли. А то обижу ненароком.

Примитивно-то как. Лёше хоть Мисс Мира в домработницы подавай, он только меня увидит, а Денис… Совсем, выходит, не ведает, что есть любовь.

Алёша бы до такого никогда не додумался. Если мужчина любит, то «горничные ноги» для него не существуют ‒ они не видны, он их не заметит, поскольку всегда обращён к «горним ногам» любимой женщины, стоящей на пьедестале.

А Лёшка знал! Он с самого начала знал, что всё будет именно так. Он знал.

В свете последних событий и тот Алин сон об улице обувных магазинов трактуется совсем по-иному. Выходит, что те самые удивительные туфли, в которых можно и на приём и в горы, символизировали Лёшу, а не Дениса. Это Лёша давным-давно был рядом и полностью принадлежал ей. Это от него она искала чего-то лучшего, а нашла в итоге… его же.

Алевтина шла из кафе, слегка неровно, подёргиваясь от хохота и эмоций, что захлёстывали. Встречные думали, наверное, что у девушки либо не всё в порядке с головой, либо, наоборот, всё очень хорошо. Алю это мало волновало. Она просто не могла остановиться и продолжала поминутно прыскать от смеха.

Хозяйка заулыбалась, встречая постоялицу:

– Воооот! Теперь я вижу, что ты отдыхаешь.

– А до этого я что делала?

– До этого? Убегала от чего-то и пряталась.

Алевтина в очередной раз поразилась прозорливости горничной и ушла к себе.

А рассмешил её так недавний разговор. Как москвичка ни старалась не попасться на глаза старым знакомым, скрываясь за большими тёмными очками, полчаса назад она всё-таки была опознана тётей Катей, бабушкиной соседкой, с которой столкнулась очки к очкам. Женщина почти не изменилась, только десять лет назад она носила очки солнечные, а теперь оптические.

Первые впечатления, новости – и тётя Катя дошла до основной темы. Получился интересный диалог:

– А ты ж встречалась с внуком Гарбузов?

– Ну, встречалась.

– Ну, и что?

– Ну, и ничего.

– Ну, и дурак он!

Прекрасно! Просто исчерпывающе! Конечно, дурак. И всем, кроме него, это ясно.

Лёша сегодня спросил:

– Алечка, ты уже со мной или ещё одна?

– С тобой, Алёш. Уже с тобой. Навсегда.

Ну, что ж. Чистая странница начинает чистую страницу.

Может, встряски человеку устраиваются, чтобы научить его ценить то, что он имеет? Определённо.

После обеда Алевтина нежилась на подстилке, подставляя солнцу чуть хуже загоревшие бочка, и вяло размышляла. Всё хорошо теперь. Однако, чего-то не хватает… Нет, не хватает, конечно, многого, но сейчас необходимо что-то реальное. Как будто что-то нужно сделать, чтобы потом не жалеть, что забыла.

Чего же она ещё хотела?

Вдоль берега прошла жёлто-красная птица пляжного парашюта. Парень в мегафон озвучивал один и тот же рекламный текст с вариациями, приглашая полетать.

– Самые затяжные полёты на парашюте! Незабываемые впечатления!.. Не оставляйте вещи на соседей, иначе у них могут появиться ножки. Чтобы вы могли спокойно насладиться ощущением полёта, на пляже оборудована камера хранения. Если боитесь летать в одиночку, можно полетать с инструктором. С трезвым инструктором. Трезвый инструктор – это я…

Парашют!

Точно! Водный парашют!

Алевтина давно хотела попробовать, но раньше почему-то боялась. Теперь даже не нужно решаться. Решение давно было внутри. Вместе с готовностью действовать.

Собрала вещи, чтобы сдать в камеру хранения и, зажав в кулачке сто раз провозглашённую в мегафон мзду, направилась к аттракционным зазывалам.

− Девушка, а вы не боитесь? – спросил сверкающий улыбкой инструктор, затягивая хлястики и застёгивая липучки на спасательном жилете. Наверное, хотел предложить себя в солетатели, в качестве трезвого инструктора.

− А вы не боитесь, что я откажусь после такого вопроса? – парировала Алевтина, сверкнув в ответ.

Она не боялась. Она, кажется, вообще ничего не боялась, потому что всё самое страшное в жизни уже было. Предательство было. Всё остальное – мелочь, пустяки, с которыми будет легко справиться. Ну, что ж, как там говорила Арина Шарапова в «Модном приговоре»? Предлагаю менять яркие воспоминания на острые ощущения.

Интересно, бывают люди, которых никто никогда не предавал? Вряд ли. Может, пережить предательство – это одно из заданий в жизни человека? А справиться с предательством – одна из обязанностей? Пережить его, дабы, помня боль, не предавать другого. Или рассказать о боли, чтобы другим неповадно было предавать и предаваться.

Задумавшись, Аля чуть не пропустила стартовый момент и приглушённо ахнула, когда её дёрнуло к воде. Взмыли в воздух, и закружилась голова, и холодно вдруг стало, будто полюса перепутали.

Безвесность собственного тела приятно порадовала. Похоже на качели. Ветер в ушах, от которого чуть оглохла, брызги солёные в лицо, и Бердянск – как его птицы видят. И пернатые. Справа и слева. Чайки и, кажется, альбатрос. Наглый такой, параллельно с Алевтиной летит, косится на неё и не боится, хотя такого огромного разноцветного парашюта побаивается сама Аля: если накроет в воде, как из-под него выбираться?

− Вам понравилось? Не разочаровались? Не жалеете, что полетали?

Это было первое, второе и третье, о чём спросили инструкторы, когда спустили Алевтину с небес в лодку, поймали, как непослушного, норовящего вырваться, воздушного змея, подтянули и угомонили, погасив.

Ей понравилось. Она не разочаровалась. И разве можно жалеть о том, что летала?

Но понравилось ей не то, что должно понравиться, и не разочаровало не то, что должно не разочаровать. Всё у неё не так, как у людей, у простых людей. У неё по-другому. Но она уже привыкла.

Понравилось не бояться, ощущать, как впиваются в бока, но крепко держат ремни уздечки парашюта. Не разочаровала высота и красота. Понравилось, как ведут себя парни-инструкторы – от них надёжностью веяло, нормальным, произнесённым и сдержанным мужским словом: пообещали, что всё будет хорошо, что в обиду не дадут ни морю, ни небу – и не дали, не обидели. Боже! Сколько же я теперь буду улавливать в мужчинах любые проблески надёжности?

Больше всего впечатлило Алевтину собственное ма-а-ленькое бесстрашие. Она от себя этого не ожидала. Всегда осторожной слыла, почти трусихой. А тут – птицам равновысокая! Наперегонки с ними, с птицами, летавшая! К солнцу на десятки метров ближе! И без защитного панциря, почти нагая, в одном купальнике. То жарко, то холодно от этого, и – мысли всякие, мысли, мысли…

И не жалела она, конечно, не о потраченных гривнях. О деньгах Алевтина вообще никогда не жалела. Она умела их зарабатывать и умела тратить. У неё в семье все это умели. И жалко было тех, кто жилился, жлобился, жмотился. У них, по многолетним наблюдениям, денег всё равно особо не прибавлялось, зато упускали они в жизни много интересного, и многое хорошее их к себе не подпускало.

Она была довольна. Одна, в чужом городе, далеко от дома и друзей, рискнула полетать. И сразу чуть-чуть себя зауважала. Хоть и безопасный аттракцион, но всё же – вон как другие от страха визжат!

Правда, Алевтина всегда себя уважала. И было за что. Даже в этой дикой ситуации её поведение достойно уважения. Да, её предали. Окутали ложью, заманили очень хорошими словами – и предали. Но не бросили. Просто не успели. Зато успела она. Её предали, а она бросила.

Сорвала, сцарапала с себя паутину, что слишком давно превратилась в прочные нити и залегла глубоко под кожей; вытряхнула из головы всю и всякую бредь, освободившись от многолетнего дурмана, знакомясь с новой собой – чистой, ясной, спокойной, без единой мысли о нём и о себе рядом с ним. А глубокие длинные траншеи, из которых Аля вырвала искусственные нити – все до единой! – остались не видны окружающим. Но скоро и они затянутся, заживут, и на ровную, бесшрамную поверхность лягут настоящие чувства. А пока они – траншеи эти – незаметны. Так же, как обмороки, взгляд стрекозы и попытки моря поглотить.

Ничто не заметно.

Искусство быть женщиной. Настоящей женщиной. Алевтина не зря его осваивала. Как будто готовилась. И к испытаниям тоже, не только к женскому счастью. Ничто не заметно чужому враждебному миру, миру вне настоящей женщины, вне её души, ума и тела. А то, как ей плохо – было, есть и ещё какое-то время будет – не должно быть видно стороннему глазу. Недопустимо, чтобы внешний мир заметил её боль.

Но, может, лучше было выплеснуться? Скандал устроить, истерику, глаза его бесстыжие кинуться выцарапывать, наорать кучу гадостей, шантажировать, пойти топиться, в конце концов? Для организма лучше, конечно. Да и герой местный, видать, к таким проявлениям женской натуры привык. Но Алевтина – нет. И привыкать не собирается. И спускаться вниз ей нет резона – там грязь, там тьма, там плохо дышится. Как там живут? Хотя червячки и под землёй комфортно себя чувствуют. Каждому – своё.

Парашют напомнил Алевтине затяжной спуск на лыжах, только зимой одежда от ветра защищает, но адреналина на спуске, пожалуй, не меньше. Хотя от полёта Аля ожидала большего. Она хотела избавления. Но новое добавилось, а старое никуда не делось. Всё так же проросло сквозь тело и душу, и застыло кристаллом, сроднившись уже. Будто хочет затаиться и остаться внутри навсегда, но при этом перестать мешать жить.

Хорошо, что она решилась на парашют. Лёша бы ей не позволил. Он вообще чересчур опекал Алю. Хуже папы. С папой хоть на лыжах можно было покататься и машину научиться водить. Алевтине казалось, что если бы у неё не было водительских прав до встречи с мужем, он бы ей не разрешил сесть за руль. А так, когда они с Лёшей познакомились, и права и руль у неё были – не отнимешь.

Возбуждённая приключением, чуть не подпрыгивая на ходу, Аля быстро дошла до дома.

Хозяйка сидела в кухне и курила.

– Алевтин! Садись со мной! Вино будешь? Я уже полбутылки выпила.

– Нет, спасибо, Тань. А чего ты такая ошарашенная?

– Да представляешь! Любовник смс-ку прислал. Вот смотри, – женщина зацокала кнопочками, – смотри: «Я тебя хочу». Представляешь?!

– Угу. Только не пойму, у тебя по этому поводу праздник или траур?

– Да ты что, траур! Это ж так романтично! Вот сижу и перечитываю.

– И наизусть заучиваю.

– Что?

– Так, ничего.

Алевтина тоже перечитывала, пока не выучила наизусть:

«Спокойной ночи, добрых снов, а море поцелуев тебя ждёт здесь. Мур».

«Ложусь спать, хочу, чтобы ты мне приснилась (на самом деле я хочу не этого – но приходится довольствоваться тем, что есть). Твой Мур».

– Да, Тань. Очень романтично. Налей-ка мне бокальчик. Послезавтра с меня тортик и шампанское. Точнее, с нас. Ко мне муж приезжает, мы ночь у тебя переночуем, хорошо?

– Да без проблем! А ты ж говорила, что у вас не получается в этом году вместе отдыхать.

– Теперь получается. Продолжим вместе.

– Вот хорошо! То-то ты сияешь уже два дня, да?

– А то!

Да. Есть ещё одно дело. Чуть не забыла. А его нужно делать каждый день, иначе эффекта не будет. Каждый день – как зубы чистить или душ принимать. Только это физическое очищение. А ведь есть и душевное, о котором обычно забывают или не придают особого значения. Думают, что незаметно. Если человек не бегает голым по улицам, не кидается на людей или под машины, значит, у него всё в порядке, и ничего его не терзает. Вот зубы не почистить – это да, а что внутри не так – ну, кого это волнует? А душевные омовения также нужны. Ежедневно. И они важнее физических. Когда человек это поймёт, он станет намного счастливее.

Итак, Алевтина собиралась воспользоваться изобретением древних индусов, ведь сегодня такой счастливый день! И нужно закрепить все замечательные впечатления.

Я заслуживаю счастье и принимаю его сейчас. Я счастлива!

Я – совершенное выражение жизни! Я – полёт!

Гармония царит во мне и вокруг меня.

Меня защищает священная любовь. Я всегда в безопасности.

Я прощаю всех и отпускаю.

У меня спокойное отношение к мелочам жизни. Я равнодушна к пустякам.

Он – пустяк, и он покинул мою жизнь навсегда.

Любовь расслабляет и избавляет от всего, что не похоже на неё.

Я люблю! Мне легко любить! В моей душе мир.

Я – островок мира, любви и радости. Я счастлива! Я парю!

Переодеваясь ко сну, Алевтина глянула на себя в зеркало и вспомнила о Лёше. Вот и не пропадёт новая, с голубой подсветкой, ночнушечка. И невесомое бельё тоже не пропадёт. Аля представила себя в шёлке и… в палатке. Рассмеялась и задумалась.

Лёшка, Лёшенька! Чем же ты мне не угодил? Что у нас было не так? Вроде всё так. Никто не понял нашего расставания. Денис! Вот в чём дело. Это зудящее, много лет не отпускавшее ощущение, что с ним, с Талисмальчиком, всё могло быть ещё лучше. С чего она это взяла? Как в том анекдоте:

− Почему мужчины уходят от хороших жён?

− Надеются, что следующая будет ещё лучше.

− А почему не уходят от плохих?

− Боятся, что следующая будет ещё хуже.

Точно. Как в анекдоте. Только наоборот: почему женщины расстаются с хорошими мужьями?.. И почему она разошлась? Ведь не раздражал муж ничем, даже наоборот – всем устраивал. Нет. Раздражал. Тем, что не Денис, а Лёша. И всё? Всё. Только этим. Теперь, когда пыль от рассыпавшегося в прах Талисмальчика осела, не пора ли ей по-настоящему влюбиться в собственного мужа?

Наверное, это пресловутое «не с кем сравнить», ведь Алёша был первым и единственным. Что если это не самое лучшее, и с другим может быть лучше? Среди реальных знакомых тех, кто мог бы конкурировать с Алексеем, не находилось, и Алевтина сравнивала мужа с фантомом из прошлого, с человеком, которого в природе не существовало.

Маргарита в голову – бес в ребро. Хотя нет. Маргарита просто мужа не любила. Здесь же другое: комплекс нереализованной первой любви, точнее, той ранней страсти, что зародилась в условиях романтики моря, была замешана на концентрате обаяния от противоположного пола и приправлена по-детски крылатыми качелями.

Перед сном наставало время связи с родным.

− Угадай, что я сегодня делала на пляже?

− Ну поскольку топлесс ты уже купалась, значит, сегодня ты загорала без ничего… ммммм! Представляю!…

− Да нет!

− Так «да» или «нет»?

− Нет! Что-то у тебя мысли только в одну сторону.

− Заметь, в правильную сторону.

− Ага. Только я на парашюте летала!

− Ух, ты!

− Ух, я!

− И не испугалась?

− Чуть-чуть. Вначале, когда дёрнуло на старте. И в конце, когда в воду бултыхнули. А так ничего – здорово! Лёш, почему мы раньше не летали, а?

− Не знаю, Аль. Может, я за тебя боялся, может, просто там – в небе – от меня ничего не зависит, не знаю.

− Но теперь будем летать?

− Обязательно. Раз ты у меня такая смелая. Прямо в Крыму и начнём Я, конечно, позвоню, как доеду. Где тебя искать? Ты по какому адресу остановилась?

– М-м-м… Не помню адреса, давай лучше возле церкви встретимся.

– Возле церкви? − каким-то особым тоном переспросил муж.

Алевтина считала дополнительную интонацию в словах Алексея, поняв двусмысленность.

– Ну, да. Собор тут католический. Как с горы станешь спускаться…

Она представила, как он останавливается, как всегда плавно и красиво, в нескольких сантиметрах от чего-нибудь, как он, с ленцой в движениях разморённого жарой и дорогой неленивого тела, выходит из машины и точным бережным жестом захлопывает дверцу. Как он сначала блеснёт улыбкой, потом обручалкой. Интересно, во что он будет одет? Скорее всего, в шорты, что они из Тайланда привезли. Они идеальны для путешествия, и Алёша их очень любит. Вот бы ещё шляпу с Кубы захватил – она просто суперовская!

Вечерний обзвон продолжался. На этот раз пиликал позывной сестры.

– Нет, Аль, ну я не могу! – соскользнула в привычное Дашка. – Они что, не понимают, что ты их уничтожить можешь?

Алевтина секунду помолчала.

– Думаю, не понимают. По крайней мере, она. А он думает, что просто до такого не опущусь или связываться с мелким не захочу.

– А если…

– Никаких «если». Не опущусь и связываться не хочу. Да и за что их-то наказывать? За мою собственную глупость?

Дашка сердито сопела в трубку. Аля рассмеялась:

− А всё-таки хорошо, Даш, что ты не приехала, а то б ты убила Дениса.

– Убила бы! Я прекрасно помню, где он живёт – полетели бы клочки по закоулочкам! Гондон пустой!

– Хорош, Даш! – скривилась Алевтина.

− А Лёшка, между прочим…

− Ой, Дашка! Не трави душу! Я перед ним так виновата… Столько лет мучила, сама не зная, чего хочу. А он ведь безупречен. Со-вер-ше-нен! Как произведение искусства, к которому ничего нельзя прибавить и ничего нельзя отнять.

− Ого-го! Как мы заговорили! Можно, я Лёшке расскажу, что ты его произведением искусства обозвала?..

− Не вздумай! Я сама теперь всё скажу. Не лезь, куда не просят. Пожалуйста.

− Ну, ладно, ладно. Молчу.

Но долго молчать сестра не умела:

− Слушай, Аль, а может, всё-таки рассказать Лёшке? – Дашка снова подбросила свою зудящую идейку. – Он этого Дениса, как блошку ногтем. А?

− Фии! Пачкать блошками ногти Лёшкины! Не выдумывай.

Но как же хотелось пожаловаться именно ему, Алексею! Но нет. Нельзя. Алевтина это явственно осознавала. Не тот случай. Пусть Лёша думает, что она поехала избавиться от детских призраков, от тех фантомов, что мешали им быть счастливыми, а заодно проведать место, где провела столько летних месяцев. Хотя когда-нибудь она наверняка расскажет всё любимому.

− Слышь, Аль, меня тут осенило сегодня. А что, если он не себя, а тебя оберегает от той сумасшедшей с тараканами?

− Да ну! Я-то тут при чём? Что она мне может сделать? Где я – а где она!

− А вдруг она твой адрес в паспорте запомнила и грозилась тебе навредить? Приехать, выследить – нетрудно для такой идиотки. Она ж тупая – тупые могут.

А ведь тогда, во время их последнего разговора, за секунду до отключения связи, Алевтине показалось, что Денис резко отшвырнул телефон, гулко уронил голову на стол и утробно взвыл. Нет. Аля тряхнула головой, отгоняя видение страдающего негодяя. Если бы он был способен чувствовать, он бы не устроил всё это.

− Да перестань! Во-первых, трудно. Ей три зарплаты только на дорогу нужно будет потратить. Во-вторых, я по адресу прописки больше жить не собираюсь.

− Всё? Перебираешься к Лёшке? Ну, слава Домовёнку! Хоть какая-то польза от сирых и убогих!

− Да-а… Хоть какая-то польза. Комар-звонец, возрождающий лечебную грязь, − прошептала Алевтина и решила сменить тему. − Прости, сестричка, мне придётся тебе изменить.

− С Лёшкой, что ли?

− Нет. С салоном красоты. Не твоим. Представляешь, какое вероломство?

Дашка хихикнула:

− Такое вероломство и такую измену я тебе, так уж и быть, прощу. Но только один раз!

− Хорошо. Обещаю: лишь однажды (ну, и в случае других «однажды») воспользоваться не твоими услугами. А то мне категорически противопоказано являться пред ясные очи мужа в таком виде, как сейчас.

− Ты уже решила, что наденешь?

− М-м-м… Предпочитаю что-нить Лёхонькое, − сострила Аля, совсем уж разойдясь.

− Во-от, девочка моя! – воскликнула Дашка, отхохотавшись. – Теперь ты мне начинаешь нравиться. Ты уже ведёшь себя так, будто и не было паршивца.

А может, и правда не было паршивца?

А был ли Талисмальчик?

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

За спиной послышался французский говор. Два мужских голоса и один женский. Француз витиевато матюгнулся, споткнувшись о бугристый бердянский тротуар – не привыкла Европа к таким пешеходным дорожками, не умеет хорошо ноги поднимать и смотреть, куда ступать.

Троица обсуждала очки, футболки и сувениры. И когда они пойдут фотографироваться. У девочки явный русский акцент. Скорее, даже украинский. Но говорит хорошо, свободно. С каких это пор французы предпочитают Ривьере Азовье? А может, это женихи к бердянке приехали? После компании тинов «три плюс одна» Алевтина уже ничему не удивится.

У девушки зазвонил телефон:

– Алло! Да, мам. Да всё нормально. На пляж идём. Да только собрала их – то ссут, то жрут, то очки им надо купить, то ещё какую-то хренатень. Так что только идём.

Ясно. Всего-навсего переводчица. Но как в ней уживаются два таких разных уровня?

Алевтина решила сегодня не ехать на косу – слишком много дел нужно успеть до приезда Алексея. Алино место на песке никто не занял, и даже камешки, которыми она придавливала норовящие взлететь уголки подстилки, не растащили: вот один, весомый и чёрный, в себе уверенный, как никто; и другой – лёгкий, бесстыже-рыжий кирпич, лишённый основного своего достоинства – острых углов, и будто потерявший вместе с ними весомость и уверенность в себе.

Кажется, только теперь Аля по-настоящему стала наслаждаться отдыхом.

Увесистая тётушка, задыхаясь от плаванья по-собачьи, обратилась к Алевтине:

− Ой, хорошо! Вода такая тёпло-прохладная. Если бы не ветер, было бы вообще здорово! Нострадамус предсказал потепление, и что лет через пятьдесят-сто море поднимется во-он до тех домов на горе…

Алевтина вежливо улыбнулась и увеличила скорость, уплывая на глубину. Возвращаясь из далёкого заплыва, услышала, как женщина приставала к проплывавшим мимо девчонкам:

− Вода сегодня тёпло-прохладная. Если бы не ветер, было бы вообще великолепно! Нострадамус предсказывал потепление, и через сто лет море поднимется до домов на холме. Я почему сейчас купаться пришла? Чтобы солнце меня со всех сторон грело – шею, плечи, голову. Чтоб не холодно было, а то ветерок. А Нострадамус, наверное, прав был. Он всегда прав.

Вокруг грибка, вслед за тенью, ползали вместе со своей подстилкой мужчина и женщина. Приглядевшись, Алевтина поняла, что это стареющий сын выгуливает старую маму. Оба капризничают и исполняют желания друг друга. Накрывают полотенцами и рубахами разные части теряющих молодость и жизнь тел.

− Сколько ж они за сезон зарабатывают? − мечтательно протянул стареющий сын. − Парашют, шайба эта, катамаран, горки, бананы…

Он всю жизнь подсчитывает чужие доходы, планирует разбогатеть и отделиться от мамы, а пока её выгуливает на побережье. Наверняка это так – и к Нострадамусу не ходи.

Пора собираться на обед – уж больно солнышко вкрадчивое. Ещё разок окунуться – и домой, на сонный час.

Молодая пара поставила уголком два топчана у самой воды и отгородила с помощью коляски место для ребёнка – девочки полутора лет. Мама смуглая, темноволосая, слегка восточного типа. Девочка голубоглазая и светлая, с папиной ямочкой на подбородке. Мама у малышки могла быть любая, папа – только этот. Красивая молодая мама полностью занята ребёнком, пытаясь параллельно загореть без следов от бретелек. Папа же лежит, отвернувшись, или молча уходит в море, так же молча, без проблесков улыбки, возвращается, не замечая, что его ждут. Он сам по себе. Он здесь не с ними. Он с бутылкой пива. Он вообще по жизни один, а они – эти непонятные женщины – оказались рядом случайно. Он их не хотел – так получилось. Теперь об этом должны знать все. Особенно ребёнок. Ребёнку с младенчества необходимо чувствовать, что он – нелепая случайность, испортившая родителю жизнь. Плевок в душу Вселенной – семьи без любви!

Алевтина резко подскочила с подстилки. Не может она смотреть на карикатурные семейки. Ну, зачем люди делают такое со своими жизнями? Зачем?! Как они могут так? Всю жизнь делать вид, что у них семья, что они живут…

Она быстро зашла в воду и энергично погребла подальше от всех.

Ей всё ещё хотелось находиться далеко от людей, и тело требовало много физической нагрузки, будто движением надеялось сдвинуть тех дохлых ёжиков внутри, что уже давно о себе не напоминали. Никого не хотелось видеть во всём краю – она гребла всё дальше от берега, пока даже боковым зрением не перестала замечать изгибы пляжа и громозеки в порту.

Всё. Завтра приезжает Лёша – самый сильный, надёжный, спокойный и родной. Можно будет на шее повисеть и ножками поболтать. Как же она соскучилась! И как устала в одиночку бороться с застрявшей в душе гадостью.

Алё-ёша!!!

Вдруг сильная судорога прошла от плеч в глубину, стронув что-то.

Аля вздрогнула, и глаза занавесило солёной влагой. Она плакала навзрыд и плыла дальше от берега, туда, где нет людей, туда, куда не заплывают те, кто боится глубины. Она плескала морем по слезам, но зеркала души тут же застило новыми потоками. Он пришёл. Слезопад. Наконец-то. Поднялся из самого дна, чтоб выплеснуться на поверхность. Из души в море. Так можно вечно плыть. Боль стала солью – утонуть не даст. Кристаллы растворились, их вымыло, а рваные края внутри стянуло нежной плёнкой. Но как же тяжело! Было бы легче, если б не одна…

И по улице идя, она рыдала. Бог защитил других от её горя – никто не шёл сейчас её дорогой. И стало ясно, чего все эти дни так остро-больно не хватало. Объятий. Ей нужны были они. Обнять, и чтоб её обняли. Боль сразу отпустила бы. Ушла в мгновение. Неважно кто – муж, родители, сестра…. Крепко обнять и подержать в руках, снимая напряжение. Эти несколько секунд. Как без них живут? Невыносимы две недели без любви. Даже две недели. О, Силы! Неужели есть на свете люди, которых некому обнять? Без любящих, без дружеских рук жить нельзя. Человек умеет обнимать. Этим от животных отличается. Не лапой накрыть, защищая от враждебного внешнего. Так может и зверь. А двумя руками, сердце к сердцу. Только так уходит боль. Человеческие объятия – от внутренней опасности. Они отнимают душу у боли, спасают разум, подпирают тело, готовое рухнуть во всё тяжкое. Люди с ума сходят, если их некому обнять в нужный момент. Лёша, папа! Папа, Лёша! Где ваши сильные руки, в которых всегда хорошо и спокойно?

− Данилка! Иди сюда, гад такой! Ты что наделал?! Убери сейчас же!

Татьяна где-то далеко, в другом измерении, за занавесью, воспитывала отпрыска. Отпрыск, звонко взвывая, сопротивлялся материнскому воздействию.

Аля уснула быстро, едва коснувшись подушки, и проспала без сновидений всю полуденную жару. Её никто не потревожил, не названивал, не расспрашивал сегодня ни о чём. Будто весь мир знал, что сейчас её лучше не трогать.

Проснулась пустая и лёгкая. Так всегда бывает после больших слёз.

Последние сутки без… Без любви и объятий. Чем же занять это время?

Вечер на пляже. Да. Последний в жизни одинокий вечер на море.

Меж подстилок, изящно лавируя, прошёл высокий парень. Он всегда знал, что у него красивый сильный голос. Ему об этом много раз говорили. И он нашёл-таки применение своим голосовым данным:

– Горячая сладкая кукуру-у-за! Варёная креве-етка-а!

Алевтина проследила взглядом путь белых пяток горластого загорелого парня и стала рассматривать парочку под навесом. У Али уже давно была целая коллекция тёток и бабищ, и пополнялась она регулярно новыми картинками с выставки жизни. Вот ещё одна тётка, на этот раз пляжная.

Она не действует обдуманно, это слишком тяжело для её ленивой натуры. Анализ не её конёк. Она себя не контролирует. Ни в чём. Но вынуждает весь окружающий мир терпеть себя. Обмотанная полотенцем, она сидит на топчане и чикает ножичком яблоко (на диете она, уже сто пятьдесят кило на своей диете наела). Рядом примостился ссутуленный щуплый муж. Не рядом, а на безопасном расстоянии от своей привычной тётки. Но расстояние не всегда защищает приученного ко всему мужа.

Вдруг полотенце начинает опадать с тётки, она хватает его за уголок и резко выбрасывает руку с ножом в сторону мужа, натягивая полотенце. Остриё ножа противно чиркает по очкам мужчины, прямо по стеклу. Тот даже не дёргается и продолжает сидеть молча – и не к такому привык рядом со своей тёткой. А она и не заметила, что чуть не покалечила благоверного.

Вот так вот обретёшь раз и навсегда себе тётку, и будь готов к выкалыванию глаз. Стоп! А что это я его жалею? Раз он с ней, значит, он её заслуживает. Стоил бы другой – была бы другая. Иначе не бывает.

Вон, как у этих, например.

Парочка колоритная, лет двадцать пять совместной жизни за плечами. Улыбаются, сверкая золотыми коронками на одинаковых местах. Целуются, обнимаются, в любви друг другу признаются Чирикают что-то, шепчутся. В общем, приятно посмотреть и порадоваться за них. Несмотря на коронки. То есть, не смотря на коронки.

Но совсем рядом мадам с дикорастущими джунглями, заходящими далеко за область бикини, громко рассуждает по телефону о том, что она платила, платит, и будет платить, пока учится заочно, потому как не собирается запоминать даже названия предметов, которые «сдаёт». Ей это ненужно.

Жили, живут и всегда будут плохо жить страны, где продаются и покупаются дипломы.

По соседству ещё одна тётка с грязными, жутко раскрашенными ногтями, с лохматыми подмышками и в безобразно красивом бирюзовом купальнике надевает на себя очередной слой обгара.

Нет, осточертели Але тётошные пейзажи, и она отвернулась от всего пляжа к небу: на него всё-таки смотреть приятнее.

Ветер сдул с синевы облака, оставил только несколько горизонтальных кучерявых полосок, почти идеально одну под другой. И облака-шампуры – Алевтина насчитала пять шампуров – повисли правильной колонкой, словно разложенные на невидимом небесном мангале. Жаль, фотоаппарат не захватила. Лёшка готовит невозможно вкусный шашлык, и скоро она его объестся. Да ещё в горах, на природе, у костра, у-у-у! Скорей бы уже!

Вспомнился последний разговор с мужем:

− Лёш, а почему ты один собирался ехать?

− Потому что я и есть один.

− Но почему? Ты ведь мог хотя бы временно с кем-то начать встречаться. Просто для себя.

− Просто кого-то я люблю больше, чем себя.

Он всё-таки сказал это по телефону! – тихонько пискнула тогда Аля и аж подпрыгнула на кровати.

Он ждёт. Он всё это время ждал, пока я перебешусь и наконец-то пойму, кто мне нужен. Интересно, а если бы Домовёнок не подвернулась со своими разборками, и я вернулась бы к Лёше после того, как… Фу! Ужас! Небо такого не допустило бы. Спасибо небу, с облаками-шампурами! А может, дело как раз в креветочнице? Когда сознательно водворишь в чём-то необходимый порядок, Вселенная помогает и в твоей жизни расставить всё по своим местам?

Алевтина осталась на пляже до последнего. Завтра уже будет другой пляж, другая жизнь, другая Аля, другое всё. Сначала она боялась повторения утреннего состояния, но потом поняла, что это было долгожданное освобождение и дважды такое не приходит.

Аля привстала, опершись на локти и с удовольствием вытянула ноги, потом шею; прочувствовала каждую мышцу живота. Казалось, появилась утраченная было гибкость и свобода движений – больше ничего твёрдого и колючего внутри. Она снова стала собой.

Солнце готовилось утонуть, чтобы утром вынырнуть обновлённым и совсем иным; тётки давно расползлись вместе с потерпевшими их мужьями; лоточники и лоточницы уволокли тележки с товаром; бананы, катамараны и парашюты впали в спячку до утра; белопяточный кукурузный баритон почти задаром раздал последнее и оседлал велосипед.

Крупный породистый щенок носился по опустевшему пляжу, радуясь свободе и облаивая всё, что движется – чаек, одинокий парус, чьи-то ноги. Счастливый, он прыгал по песку и воде, и там и там производя максимум шума и брызг – и вдруг остановился около Алиной подстилки в недоумении: сидит тут какая-то фря! а я здесь бегаю!

Девушка рассмеялась, а щенок смело подошёл на обнюхивание и за порцией ласки, обычно готовой у людей для всех маленьких и глупеньких.

– Как его зовут? – выкрикнула Алевтина в сторону хозяев, уворачиваясь от сочного языка щенка.

– Это девочка. Эра! Как ты себя ведёшь!

Эра… Маленькая, совсем новенькая Эра. Скоро станет большой и сильной.

Лёша хочет собаку, но они надолго уезжают из дому, и не хотелось бы оставлять на кого-то свою животинку. Нет. Теперь они точно заведут лабрадорчика или ещё кого-нибудь. Это, кажется, лабрадор.

Аля устала провожать пляж на ночлег, встала, разминаясь. Сегодня не хочется на набережную, нет настроения одеваться, слушать собственные каблуки. Нужно просто хорошо выспаться, чтобы завтра быть в форме. В лучшей своей форме.

Колокола под горой. Снова колокола. Он опять о себе напоминает. Собор.

Прямо в пляжном сарафане, Алевтина подошла к воротам.

Где-то она читала, что грандиозные строения призваны показать человеку его ничтожность. Чтобы, видя такое гигантское сооружение, входя в него, человечишка умалялся. Но Алевтина такого никогда не испытывала. Напротив. Войдя в огромное архитектурное творение – неважно, Колизей, ансамбль пирамид, храм в Карнаке или как сейчас, красивый христианский собор, она вдруг ощущала свою собственную мощь, и могуществом этим могла отныне делиться. Грандиозное её не подавляло, а окрыляло. Наверное, только маленький человек умаляется перед молитвой, большой вырастает до единения с Богом.

Девушка накинула парео на голову и плечи и медленно вошла в собор. И сразу это почувствовала – то, что ей креветочница пообещала.

«Бог всегда с тобой будет, деточка!»

Спасибо!

Спасибо Тебе!

Я всё поняла.

Молитва была кратка, но нужна ли долгая?

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Какое избавление! Какая свобода! Словно выздоровела, очнулась от дурмана.

Лёша, Лёшенька! Леший мой дорогой! Сегодня я тебя увижу. Можно будет уткнуться в шею, поднявшись на носочки, и больше ни о чём не думать – обо всём подумаешь ты.

О, Боже! Как хорошо, что я не одна! Спасибо за родителей, за сестру и за Алёшку!

− Да, папочка!.. Нет, Лёшу жду сегодня. Он уже звонил. Да. Конечно. Хорошо. Пап! Город так изменился! Ты б его не узнал!.. Да. Фоток много, посмотришь.

Это пробуждение было совсем иным, не таким, как две недели назад. Начать с того, что Алевтина выспалась как никогда и запаслась энергией на грядущий день, такой насыщенный событиями. Она только что сдала обратный билет, а на вырученные деньги приобрела кожаные сандалии – по горам в жару в таких как раз удобно лазить, а к сандалиям – кокетливые шорты с топом. И косметичку купила. Лучше прежней.

Теперь возвращалась из салона красоты и разговаривала с папой, и он не скрывал ликования по поводу воссоединения дочери с любимым зятем. Пока шла, мысли опять свернули на проторённую дорожку.

Пришла в комнату, открыла тетрадь с Посланием Талисмальчику и заполнила последние страницы.

Но что же это было? Морок, бред, наваждение, мираж. Да, точно! Мираж. Рассмотрела на расстоянии то, что очень хотелось в тебе увидеть, но чего и в помине не было. А ты подыграл. Профессионально так, местами даже самозабвенно, аж сам себе понравился. Но зачем? Мираж ведь он и есть мираж. Его никак за настоящий оазис не выдашь. Разрекламировать можно, продать – нет.

О, иллюзии! Как вы нам на самом деле нужны, и как мы освежаемся и оздоравливаемся, когда вы, наконец, уходите! Ты был самой долгой из моих иллюзий. И шок мой был таким тяжким не от твоего развенчания, а оттого, что со мной – СО МНОЙ! – посмели так – ТАК! – поступить. И кто? ТЫ!

Ты даже не способен почувствовать себя негодяем. Ты живёшь в оправе своей правоты. Но прав ли ты? Отнюдь. Просто тебе уютно. Тебе вообще бывает комфортно в ненормальных условиях: ты умеешь спать на коврике в прихожей, на полу в зале в обнимку с арбузом, в армии на посту… Довольно показательно. Кажется, что комфорт не покидает тебя и в неправильных отношениях с людьми: тебе нравится предавать, лгать, юлить, дурачить, объегоривать, надувать, жульничать. Как со мной в детстве в карты.

Ты просто человек, который приспосабливается к любым обстоятельствам и выживает в любых условиях, делая их максимально удобными для себя. Твой главный жизненный девиз, судя по всему − не бери дурного в голову, а тяжёлого в руки. Только заодно с дурным и тяжёлым ты отказываешься и от хорошего с лёгким. Потому к тебе гадость всякая обоих полов и липнет, от которой ты потом не знаешь, как избавиться. Был бы занят хорошим, плохое бы осталось ни с чем, а так – сам виноват.

А ты смешно спишь: положив пятерню на темя, будто придерживая съезжающую крышу. Ты вообще, когда утром просыпаешься, уверен, что твоя мнящая себя умной голова не подставит какие-либо другие части тела?

Возможно, ты правильно всё рассчитал, оставив меня без объяснений и просто вышвырнув из своей непутёвой жизни. Ты знал, что я хорошо воспитана – раз, а значит, скандалить и разборки истерические устраивать не буду. Ты также был уверен, что нигде слухов о твоём недостойном поведении я распускать не буду, потому что боюсь себя скомпрометировать. Это действительно так. Только я не то, как со мной поступили, разглашать не хочу, а то, что была знакома с таким недостойным типом, как ты.

Хотя бы вдумайся: ты испугался угроз воспитательницы детского сада, но совсем не боишься того, что могла бы устроить я. Боюсь, что ты даже не вспомнил, с какими людьми, в отличие от Домашней Нечистой Силы, я могу быть знакома (и таки знакома). Но Нечисть и правда может квартиру поджечь, а я никогда не опущусь до того, чтобы наказывать такое недоразумение, как ты. И ты это знал. И это ещё один огромный плюс к моей личностной качественности: я не бью лежачих. Тем более лежачих на Домовёнке.

Трус, подлец и клоун ты, Денис Удовенко.

Мало того, что не в состоянии разобраться со своим крышетёчным бабьём, так ещё и меня втянул в своё болото, причём в особо извращённой форме. Сначала подставил и предал зачем-то (меня впервые в жизни предали, а ты, наверное, зарубки на распятье делаешь). Потом устроил дешёвую клоунаду с разборками и, наконец, напакостив, трусливо сбежал. Ты так и не понял, что объясниться и проводить – это был твой единственный шанс остаться в моих глазах не совсем подлецом. Однако ты даже разборки чинишь не по-мужски: мелочно и гаденько – по-другому не умеешь.

Как ты, бедолага, напрягался те восемьдесят дней, стараясь соответствовать – быть правильным и хорошим. А зачем? Неужели полагал, что я тебя не разгляжу вовремя? А ведь тебе понравилось быть хорошим. Несмотря на то, что это довольно напряжно, каждому хочется быть хорошим хоть для кого-нибудь.

Зря я тебя так наотмашь ударила словами «трус», «подлец» и тому подобными. Не потому, что сделанное тобой не подло и не гадко, а просто не тянешь ты на подлеца. Ты зарвавшийся и завравшийся мальчишка, завязнувший в собственных враках. Пацан с рогаткой.

А я ведь ехала к совершенно другому человеку. Приехала, а его нет. Он вышел. Весь вышел. Оказывается, талисманы умеют рассыпаться в пыль.

Кстати, действительно, невозможно усидеть на двух стульях, особенно если они разной высоты и качества: изысканный трон ручной работы и пластиковый стульчик из кафешки, который можно в любой момент поменять на другой, не заметив разницы. С троном так не получится. Трон после некоторой реставрации займёт полагающееся ему место, а вам в Дребедянске – только пошкарябанные стулки. Трон у вас оказался совершенно случайно.

Аля улыбнулась: несколько двусмысленно прозвучала последняя фраза.

Не в моих обычаях говорить гадости, но ты ведь всё равно не отличаешь аристократок от простолюдинок. Так что беру все свои хорошие слова обратно – они относились не к тебе.

Всё, что я слышала от тебя, всё, что читала, я отвела в область снов, видений и прозрений. Будто книжку написала о хворой любви. Написала и выздоровела. От снов, видений и мечтаний. От всех хворей сразу.

Ну, что я могу тебе сказать напоследок? Так тебе и надо. Ты сам смонтировал себе такую жизнь. Причём чертежи, план и материалы – всё было качественным и правильным. Проблема только в сборщике. У тебя были и те и те задатки, но ты выбрал не те.

Поскольку ты откровенный жлоб, я представляю, как тебе жаль времени, на меня потраченного. А мне не по себе оттого, что я такому, как ты, отвела так много места в своей жизни. Хотя достаточно было всего одной секунды, двух клеточек и трёх букв: гад.

Гад!

Ты не сказочник, ты – макаронная фабрика. Столько лапши производишь ежедневно, причём такой разнообразной и рассчитанной на все возрасты твоего окружения! Удачи тебе в твоём бизнесе. Наращивай объёмы производства, расширяй ассортимент продукции и ищи новых потребителей, которым нравится, что «Мівіна завжди поруч», то есть лапша всегда на ушах. А лучше, перекрывай заново крышу и не обманывай свою будущую избранницу. К тому же это истинное наслаждение – раскрыться перед своей половинкой, перед своим Настоящим. Я это теперь точно знаю, чего и тебе желаю узнать.

Страшно подумать, но, если бы бабушка тогда не умерла, я узнала бы тебя, но не узнала самого лучшего мужчину на свете. Вот это действительно стало бы моим несчастьем!

Вместо Дня взятия Бастилии, или 21-й годовщины знакомства, я теперь буду отмечать День освобождения от иллюзий, День избавления от наваждения.

Как будто связь кармическая. Противоречия, контрасты, обиды и непрощение. Сколько веков наматывался этот клубок? Как будто мы по очереди любили и предавали друг друга. Но довольно уже. Я хочу этот клубок распутать. Не собираюсь предавать тебя в ответ. Хочу простить и отпустить. Не потому что слабая или чересчур благородная, всё гораздо приземлённее: я просто не хочу тебя больше видеть, не желаю с тобой встречаться в будущем. Ни в одном из своих будущих.

Спасибо за обучающий курс «Редкостные негодяи и подонки». Урок я усвоила.

А о тебе не желаю больше ничего слышать. Ни на этом свете, ни на том.

Всё. Большая чёрная точка.

Алевтина

И – подпись свою подмахнула. Потом замерла, задумавшись.

Нет. Ты это не прочтёшь, Талисмальчик. Ты слишком слаб, чтобы прочесть такое и не сломаться. Вдруг ещё с собой покончишь? Кто ж тогда Нявок очаровывать будет? Хотя Негодяи с собой не кончают. Они себя множат, холят, лелеют и ещё долго не переведутся.

Аля пролистала исписанные листы, прерывисто вздохнула, закрыла тетрадь и − бросила в саквояж. Да. Талисмальчик ещё некоторое время будет болтаться где-то на дне обветшалой котомки с воспоминаниями.

Она достала роскошную белую юбку, к ней – алый топ с воротом «водопад», выбрала босоножки «пошпилистей».

Она собиралась гулять. На набережную.

Сегодня нужно обязательно выстоять очередь у Кресла желаний и загадать.

Она точно знала, что задумает – у неё теперь одно-единственное желание…

Конец

август 2009 – июнь 2012

Content

Елена Иса́елева
ТалисМальчик

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ ПОСЛЕ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ