Поль Феваль

Горбун

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Том I. Маленький парижанин

Часть I. Мастера шпаги

Глава 1. Луронская долина

Когда-то здесь был город Лорр, еще с античных времен сохранивший языческие храмы, открытые амфитеатры и Капитолий. Теперь тут унылая пустынная местность, где гасконские землепашцы неторопливо бредут за плугом, опасаясь затупить лемех о занесенные от времени землей останки древнего зодчества.

Неподалеку высится горная гряда. Длинная цепь Пиренеев раскрывает заснеженные вершины. Поперек одной из просторных седловин горный массив прорезала дорога. Это проторенный путь венасских контрабандистов. Если пройти по нему несколько километров, то окажешься под синим небом Испании. В нескольких лье на северо – востоке танцует, смеется и застарело кашляет Париж. Он надеется излечить свой застарелый бронхит на живительных водах Баньер де Лушона. А чуть подальше – другая часть французской столицы, так сказать, Париж ревматический, уповает на врачевательную силу сернистых источников Бареж ле Бена, как на панацею, способную избавить от хронического радикулита. Но не богатые железом минеральные рудники не сера и не марганцовка спасут Париж. Париж будет жить, пока в нем не умрет Вера.

Между долинами Ор и Баруса распростерлась долина Лурон. Ей удалось благополучно сохранить свою первозданную свежесть. Туристы – дикари, каждое лето совершающие свои развлекательные набеги, еще не добрались до луронских красот и не успели их обезобразить. Луронская долина – цветущий оазис, пульсирующий родниками и ручьями, усеянный причудливыми валунами и утесами. Вдоль ее с запада на восток журчит хрустально прозрачная и прохладная от обилия видимых и невидимых питающих ключей Кларабида. Берега ее высоки и обрывисты. Их отражение не вмещается в русло неширокой реки от чего чистая, как слеза, вода кажется бурой. Вплотную к обрывам подступают густые леса. На южном берегу Кларабиды на небольшом холме чванливо возвышается старинный замок. В вечернее время или в пасмурную погоду он кажется каким-то нереальным, фантастическим порождением Фата Морганы, почему-то вздумавшей на этом месте проиллюстрировать средневековую рыцарскую поэму. С утеса Вежан можно окинуть взором всю Луронскую долину, представляющую юго – западную окраину Гасконии. Она раскинулась веером между лесами Эжа и Фреше. Земля здесь камениста и небогата черноземом. Но издали этого не заметно. Стены прибрежных обрывов и горных массивов сплошь испещрены расселинами, – результат деятельности горных потоков и глубоких корней, растущих на вершине буков и сосен. У подножья в пещере горит костер крестьянина – троглодита, а на вершине у самого края залегла глинобитная хижина пастуха. Издали она похожа на орлиное гнездо, и лишь поднимающийся из трубы дым свидетельствует о том, что здесь жилище человека. Энский лес распростерся вдоль гряды холмов, разорванной в центре долины, чтобы дать проток Кларабиде. Восточная окраина горного массива заканчивается крутым обрывом. Здесь нет ни дорог ни тропинок. Слегка изогнутая цепь холмов с забаррикадированной ею долиной напоминает топор, что, по – видимому, и дало всей местности испанское прозвище лё Ашаз (удар секирой). У местных жителей есть на этот счет одна легенда… Но не будем на нее отвлекать внимание читателей. Именно здесь некогда находился Капитолий города Лорр, в честь которого несомненно получила и свое название Лурронская долина. И сегодня еще сохранились развалины замка Келлюс – Таррдов. Издали они до сих пор сохраняют внушительный вид. В сотне метров от Ашаза сквозь кроны деревьев пробиваются к небу полуразрушенные вершины древних башен. Если подойти поближе, то все постройки напоминают укрепленный городок. Сосны проросли сквозь полы и потолки, каким-то чудом пробивая каменные кладки. Впрочем, при внимательном рассмотрении можно заметить, что строительный материал часто представлен не мрамором, а деревом и глинобитными массивами.

По преданиям кто-то из прошлых Келюс Тарридов, (такова фамилия этой аристократической ветви), некогда построил крепость вокруг деревушки Таррид, где он укрывал своих вассалов гугенотов после отречения Генриха IV. Его звали Гастон де Таррид и он носил титул барона. У развалин Келюса вам покажут дерево барона. Это дуб, прочно прошивший корнями каменистую землю на самой кромке старинного рва, прорытого для защиты замка с запада. Однажды во время ночной грозы в него ударила молния. Уже к тому времени большое дерево с треском повалилось, образовав перемычку надо рвом. С той поры оно так и лежит. Удивительно, однако, то, что, получив у самых корней перелом, дуб полностью не умер. Старые ветки засохли, а на середине ствола почти под прямым углом вверх пошел новый росток, которой со временем окреп и превратился в настоящее дерево, удивительное, фантастическое, будто подвешенное в воздухе. Те из туристов, кто посмелее, (а таких оказалось немало), уже успели увековечить свои имена и даты, когда им удалось до него добраться.

Старинный род Келюс Тарридов угас в начале восемнадцатого века. Последним в фамилии был Франсуа Таррид, один из персонажей нашего повествования. В 1699 году маркизу де Келюсу было уже 60 лет. Когда-то в молодости он пытался вести великосветскую жизнь при дворе Людовика XIV. Но вскоре, осознав, что сделаться фаворитом капризного Короля Солнца ему не удастся, вернулся в свое имение, где теперь и жил в фамильном замке со своей единственной дочерью красавицей Авророй. В округе его прозвали Келюс Засов и вот почему. Оставшись в сорокалетнем возрасте вдовцом после смерти первой жены, не успевшей подарить ему детей, маркиз влюбился в дочь испанского гранда графа Сото, генерал губернатора Памплоны. Инес де Сото в то время было восемнадцать лет. Она была настоящее дитя Мадрида, с горящими огнем глазами и сердцем еще жарче горящими, чем глаза. За маркизом ходила дурная слава человека, заморившего тоской и одиночеством свою первую супругу. Он держал ее взаперти в замке де Келюс, пока она не умерла, едва достигнув двадцати пяти лет.

Инес заявила отцу, что никогда не выйдет за этого человека. Но то было время, когда судьба испанской женщины решалась алькальдами, дуэньями, продажными слугами, вердиктами святой инквизиции и прочими злотворными комедиантами. Воля и чувства самой девушки в расчет, как правило, не принимались. И был вечер, когда бедная Инес сквозь зашторенное окно и опущенные жалюзи в последний раз слушала дивную игру на гитаре молодого человека, сына коррехидора. Назавтра ей предстояло отправляться с маркизом во Францию. Он согласился взять за себя Инес без приданного, и к тому же пообещал господину Сото несколько тысяч пистолей. Испанец, по происхождению более благородный, чем сам король, и бедный еще больше, чем благородный, не мог отказаться от такой выгодной сделки.

Появление в замке уже немолодого маркиза юной прекрасной мадридчанки привело в волнение молодых аристократов в луронских окрестностях и за их пределами. К каким только ухищрениям они не прибегали, чтобы хотя бы краем глаза полюбоваться на испанскую красавицу, или подбросить ей в окно привязанную к камешку любовную записку. Но все было напрасно. Камни рикошетили от металлических ставень, а входные двери в замок неизменно находились на засове. Через четыре года пребывания взаперти Инес тихо скончалась от тоски, оставив маркизу дочь. Не достигшие успеха поклонники с досады прозвали маркиза, чья ревность загубила жизнь молодой женщины, «Келюс – Засов». Это прозвище к нему прочно пристало. От Тарба до Паммплоны. От Аржелеса до Сэн Годэна нельзя было встретить ни мужчину ни женщину ни даже ребенка, которые бы его называли как-нибудь иначе, чем Келюс – Засов.

После смерти второй жены маркиз намеревался жениться еще раз, – он обладал поистине неунывающей натурой Синей Бороды. Но у губернатора Памплоны больше не было дочерей, а репутация Келюса как морителя жен настолько была прочна, что любая женщины при одном упоминании имени маркиза бледнела крестилась и тихо шептала: «Чур, чур, не меня!»

Он оставался вдовцом, по – видимому, ожидая времени, когда дочь достаточно повзрослеет, чтобы запереть ее на засов. Соседи избегали его, не смотря на его богатство. Ему тоже приходилось скучать. Иногда он покидал поместье и отправлялся в Париж, где молодые куртизанки опустошали его мошну и открыто над ним глумились. Подчас его отлучек за дочерью Авророй присматривали две – три дуэньи и старый дворецкий. Аврора была так же хороша, как и ее мать. В ней текла испанская кровь. После того, как ей исполнилось шестнадцать, обитатели деревни Таррид иногда глухими темными ночами стали вдруг слышать из-замка Келюса собачий вой. К тому времени один из самых блестящих синьоров королевского двора Филипп Лотарингский герцог Невер переехал в свой загородный замок де Бюш, что в Журансоне. Не смотря на то, что ему едва исполнилось двадцать, королевские медики обнаружили у него опасную форму чахотки и как жизненно важное средство прописали чистый горный воздух. И теперь его частенько можно было видеть в своем запряженном четверкой экипаже на охотничьих тропах, доходящих до самого Лурона.

В ночь, когда собаки Келюса завыли в первый раз, молодой герцог Невер, устав от долгой охоты по Эжу, попросился на ночлег в лесной домик дровосека.

Герцог Невер прожил в своем замке де Бюш около года. Местные крестьяне и пастухи говорили о нем как о щедром, веселом господине, простом в обращении, не смотря на свой высокий титул. Рассказывали, что за последний год в этих местах случилось два ночных происшествия. Первый раз ровно в полночь в старой часовне Келюсов вдруг зажглись лампады, из чего наблюдатели, увидевшие сквозь витражи свет, заключили, что там происходила тайная служба. Собаки в ту ночь не выли, но какие-то две тени, одна женская, другая – мужская, вскоре проскользили внутри рва в сторону замка. Наверное, это были привидения, которым и подобает обитать в старинных замках.

В другой раз около одиннадцати часов вечера самая нестарая из дуэний Келюса мадам Марта тихо вышла из двора замка через главные ворота, и бегом направились в лес в ту самую хижину дровосека, где молодой герцог как-то получил приют. Несколько позже двое укрытых плащами носильщиков тем же путем пронесли в избушку портшез. А ночью из домика лесоруба послышались крики роженицы. На утро хижина оказалось пустой. Исчезли не только гости, но и храбрый лесоруб. Домик пустовал, пока в нем не поселился новый хозяин. Мадам Марта тоже не вернулась в замок.

С тех пор прошло четыре года. Все уже стали забывать о мадам Марте и о лесорубе. Филипп де Невер давно покинул свой замок де Бюси. Впрочем, долину де Луррон удостоил своим посещением другой Филипп, не менее блестящий и знатный. Это был Филипп Поликсен Манутанский принц Гонзаго, которому маркиз де Келюс прочил в жены свою южную дочь Аврору. Гонзаго в ту пору уже было тридцать лет. Его немного женоподобные черты представляли само совершенство. Точеные нос и подбородок, аккуратные складки губ, черные шелковистые блестящие волосы, темные пронзительные глаза, исполненные удивительного достоинства, свойственного только итальянским высшим аристократам. Его несколько театральные движения, походка несли печать царственного величия. Не будем говорить о роде, который он представлял. Фамилия Гонзаго столь известна в истории Италии, как фамилии Буйонов, Эстов или Монморанси во Франции. Друзья и связи, которые он поддерживал, приходились ему под стать. Во – первых, это были два его друга два брата, один из которых представлял род герцогов Лотарингских, другой – Бурбонов. Герцог де Шартр, родной племянник Людовика XIV, впоследствии герцог Орлеанский и регент Франции; герцог Невер и принц Гонзаго были неразлучны. Их дружба словно оживляла картины античного прошлого.

Филипп Гонзаго – старший из троих. Будущему регенту в то время было лишь двадцать пять, а Неверу еще на один год меньше.

Вне всяких сомнений желание обзавестись таким замечательным зятем необыкновенно льстило самолюбию стареющего Келюса. Публичная молва приписывала Филиппу Гонзаго огромное недвижимое состояние в Италии; кроме того он, являлся двоюродным братом и единственным наследником Филиппа де Невера, которому, зная о его страшной болезни легких, все втихомолку прочили скорую смерть. Таким образом, богатый и знатный аристократ мог сделаться и наследником баснословного состояния во Франции. Конечно, никто не осмелился бы подозревать принца Гонзаго в том, что он может желать смерти своего брата и друга. Просто было понятно, что он не в силах помешать предстоящей трагической развязке, и что она сделает его десяти или двадцатикратным миллионером.

Между будущими тестем и зятем уже была достигнута полная договоренность. Что касается Авроры, то у нее никто ничего даже не спросил. Все тот же принцип «железного засова». Стояла осень 1699 года. Постаревший и уставший от нескончаемых войн с Испанией Людовик XIV сумел наконец заключить с юго – западным соседом мир, (известный под названием Рисвикского). Но отдельные вспышки боевых уже самовольных партизанских потасовок в районе испанской границы по – прежнему не прекращались, и в Лурронской долине частенько можно было встретить непрошеных испанских гостей.

В один из тех дней за роскошно сервированным обеденным столом в замке Келюсов собрались шесть человек. Кроме маркиза, мадемуазель Келюс и принца Гонзаго, занимавших главные места, за столом находились ближайшие слуги. Прежде всего, это был отец Бернар, духовник Келюса, он же настоятель прихода деревни Таррид. В его обязанности входило содержание главной регистрационной книги, где отмечались рождения, смерти и бракосочетания. Кроме него была мадам Исидора, владелица хутора Габур. Четыре года назад она заменила убежавшую дуэнью мадам Марту. Еще присутствовал господин Пейроль, аристократ, исполнявший функции адъютанта при особе принца Гонзаго. Этого придется представить подробнее, так как ему предстоит играть в нашем повествовании немаловажную роль. Господину Пейролю было около сорока лет. Худощавый, сухой, бледный, с редкими волосами, высокий и сутулый, если бы ему довелось жить в нашем XIX веке, он наверняка носил бы очки. Черты лица у него были какие-то неопределенные. Близорукие глаза, которые он постоянно прищуривал, глядели на мир с вызовом. Гонзаго мог поручиться, что Пейроль прекрасно владел шпагой, которая была постоянно подвешена к его левому бедру. Принц очень ценил своего адъютанта. Другие присутствовавшие были лица, приближенные к маркизу де Келюсу. Им отводилась роль массовки.

Мадемуазель Аврора де Келюс сидела с горделивой покорностью, не произнося ни слова. Есть категория женщин, которые нравятся окружающим даже тогда, когда им самим того не хочется. Аврора как раз принадлежала к ней. На ней было платье по испанской моде с кружевным жабо, на которое ниспадали волны густых каштановых волос. Не смотря на то, что ей еще не исполнилось и двадцати лет, твердые очертания ее рта говорили об уже пережитых невзгодах. Когда она улыбалась, нежная кожа ее лица казалось, озаряется каким-то таинственным время от времени зажигающимся внутри ее существа светильником. Однако случались дни и целые недели, когда никто не видел на ее лице даже намека на улыбку. Пожилой маркиз-замечал:

– Ее тоска рассеется, как только она станет госпожой принцессой.

После второго блюда Аврора встала и попросила у отца разрешения покинуть стол. Мадам Исидора окинула исполненным сожаления взглядом пирожные и варенья, которые слуги принесли ей на десерт. В ее обязанности входило следовать за молодой госпожой. Когда женщины удалились, старый маркиз-заметно оживился.

– Принц, – сказал он. – Вы, помнится, намеревались отквитаться за понесенные поражения. Ну как, мой друг, вы готовы.

– Всегда к вашим услугам, дорогой маркиз, – ответил Гонзаго.

Слуга быстро принес расписанный 64 клетками столик и шкатулку с изящно выточенными деревянными фигурками. За две недели, которые до этого дня Гонзаго гостил у маркиза, они уже успели сыграть около ста пятидесяти партий. Страсть к шахматам у тридцатилетнего принца говорила об одном из двух. Либо он был без памяти влюблен в Аврору, либо мечтал, как можно скорее, наполнить свои сундуки солидным приданным. Каждый день после обеда и после ужина приносили шахматы, и Гонзаго терпеливо проигрывал за каждую встречу около пяти партий, после чего маркиз де Келюс Засов, откинувшись в кресле и не покидая поля сражения, засыпал сном праведника. Игра с маркизом была для Гонзаго главным способом соискания руки Авроры.

– Дорогой принц, – говорил маркиз, расставляя фигуры, – в предстоящей партии я постараюсь вам продемонстрировать одну необыкновенно занятную комбинацию, которую вычитал в ученом трактате Чессоли. Я играю в эту игру не, как все, ради одного удовольствия, а ищу возможности применить на практике теоретические открытия старых мастеров. Конечно, я не настолько наивен, чтобы разделять расхожее убеждение, что шахматы изобрел Атталус, король пергамский, желая развлечь греков во время долгой осады Трои. Некоторые невежды честь изобретения приписывают Паламеду… Но – но, не отвлекайтесь от игры, прошу вас, иначе допустите непоправимую ошибку.

– Не нахожу слов, господин маркиз, – произнес Гонзаго, – чтобы описать удовольствие, которое мне доставляет игра с вами.

Когда началась игра, остальные, ловко скрывая скуку, какое-то время находились в зале. После первой проигранной партии Гонзаго украдкой подал знак Пейролю, и тот, оставив свою салфетку тихонько удалился. Мало – помалу, сначала духовник, а потом и другие, приглашенные на обед, ушли. Келюс Засов и Гонзаго остались вдвоем.

– Римляне, – продолжал маркиз, – называли эту игру latrunculi, что значит «воришки», греки – latrikion. Саррацин в своей замечательной книге замечает, что…

– Господин маркиз, – перебил Филипп Гонзаго. – Прошу извинить мою рассеянность, не позволите ли вы мне вернуть мой последний ход?

Увлекшись игрой, он нечаянно сделал отличный ход, взяв на проходе пешку маркиза, после чего партия неизбежно должна была закончиться его (принца) победой.

Маркиз для острастки не торопился с ответом. Но, в конце концов, его благодушие к будущему зятю взяло верх, и он с мягкой поучительностью произнес:

– Ну что же, возьмите ваш ход назад, принц; но постарайтесь впредь этого не делать. Шахматы – не бильбоке и не бирюльки.

Гонзаго глубоко вздохнул.

– Впрочем, я вас понимаю, принц. Ведь не всегда я был стариком, и еще не забыл, что значат чувства молодого человека. Вы рассеяны, потому что влюблены. Не так ли?

– Увы, до ужаса, господин маркиз.

– Мне это известно, дорогой принц. Но не будем отвлекаться от игры. Я беру вашего чернопольного слона.

– Вчера, господин маркиз, вы не закончили рассказ о каком-то молодом аристократе, который добивается приглашения в ваш дом…

– А вы, однако, хитрец, – воскликнул Келюс Засов. – Хотите меня отвлечь разговором, чтобы я допустил в игре ошибку. Но не надейтесь, дорогой мой. Я – как Цезарь. Он, да будет вам известно, мог одновременно диктовать пять писем. Кстати, был прекрасным шахматистом. Впрочем, отвечая по существу, могу вас успокоить. Ни один нежелательный для меня синьор в замок не проникнет. Для этого ему пришлось бы выдержать схватку с несколькими мастерами клинка, постоянно несущими вахту на дне западного рва. Кроме того Аврору охраняет надежный железный засов.

– Неужели вы точно так же намерены держать на замке дочь, как это делали с вашими женами? – Довольно бесцеремонно поинтересовался Гонзаго.

– Именно, именно, так. Я не знаю лучшего способа охранять дочерей Евы.

Schah moto, господин принц! Так говорят в Персии. Итак, вы опять проиграли.

Он с удовольствием потянулся в своем кресле.

– Эти два персидских слова schah и moto, – продолжал он, устраиваясь поудобнее, чтобы задремать, – что в переводе означают «король умер», мы преобразовали в «шахматы». Во всяком случае, такой точки зрения придерживаются известные исследователи игры Менаж и позднее Фрер.

Что же касается женщин, поверьте мне, лучше высоких стен и острых шпаг, расставленных по их периметру, ничего не придумаешь.

Произнеся эту сентенцию, маркиз-закрыл глаза и быстро уснул.

Гонзаго, выждав для верности, несколько минут, быстро вышел из-зала. Было около двух часов дня. Нервно прохаживаясь по коридорам, господин Пейроль ждал своего хозяина.

– Как там наши? – Спросил Гонзаго, подходя к адъютанту.

– Прибыло только шесть человек.

– Где они?

– В трактире «Адамово яблоко» с той стороны рвов.

– Кто не явился?

– Двое. Мастер шпаги Кокардас Младший из Тарба и брат Паспуаль, его постоянный помощник.

– Да, эти двое уже кое-что успели повидать на своем веку. – Заметил принц. – А что с дамами?

– Мадам Марта сейчас находится у мадемуазель де Келюс.

– С ребенком?

– С ребенком.

– Как она прошла?

– Через окно бани, которое выходит в ров как раз под мостом.

Гонзаго несколько мгновений раздумывал, потом спросил:

– Тебе что-нибудь удалось узнать от отца Бернара?

– Молчит, – ответил Пейроль.

– Сколько ты ему предложил?

– Пятьсот пистолей.

– Эта мадам Марта наверняка знает, где находится регистрационная книга… нельзя ее выпускать из дома.

– Само собой, – согласился Пейроль.

Гонзаго, прохаживаясь широкими шагами, что-то соображал.

– Я сам хочу поговорить с ней, – тихо произнес он наконец. – Кстати, ты вполне уверен в том, что мой кузен де Невер получил послание от Авроры?

– Наш немец его ей отнес и о том мне доложил.

– Значит Невер прибудет…

– Да, сегодня вечером.

Они стояли недалеко от двери, ведущей в комнаты, предоставленные маркизом для Гонзаго.

В замке Келюса под прямым углом пересекались три коридора. Двигаясь по одному, можно было попасть в спальни, по другим выйти во флигели. Апартаменты принца находились в западном флигеле. Их самая последняя комната имела выход на лестницу, по которой можно было спуститься в баню и прачечную.

На галерее послышался звук шагов. Это мадам Марта вышла из спальни мадемуазель де Келюс. Пейроль и Гонзаго стремглав вбежали в апартаменты последнего, оставив дверь полуоткрытой.

Несколько секунд спустя, по коридору, то и дело озираясь, стремительной походкой прошла мадам Марта. Дело было в разгаре дня. Но традиция испанской сиесты перешагнула границу и давно обосновалась в замке Келюсов. Все спали, и Марта надеялась уйти никем незамеченной. Когда она поравнялась со спальней Гонзаго, из полуоткрытой двери бесшумно и стремительно, как гепард, выскочил Пейроль, и чтобы она не крикнула, плотно зажал своим платком ей рот. Потом он, потуже затянув узлом платок на ее затылке, утащил наполовину потерявшую сознание женщину в спальню принца.

Глава 2. Кокардас и Паспуаль

Один ехал верхом на старой рабочей лошади со спутанной гривой и кривыми тощими ногами; другой сидел на осле, свесив ноги на одну сторону, как делают путешествующие на благородном верховом коне аристократки.

Первый, не смотря на жалкий вид своей клячи, которая низко опустила голову, словно что-то вынюхивая на дороге, имел гордую бравую осанку. На нем был полукафтан из бычьей кожи с аккуратно пришитым на груди узорным пластроном в форме червонного сердечка, плотно облегающие грубохолстые стеганые штаны и сапоги с голенищами широкими раструбом, модными во времена Людовика XIII. Кроме того на голове его красовалась залихватская фетровая шляпа, а на бедре длинная шпага. Это был никто иной, как мэтр Кокардас Младший, уроженец Тулузы, в свое время очень известный в Париже мастер и преподаватель фехтования, ныне обитавший в Тарбе, где в поте лица добывал скудные средства к существованию.

Второй выглядел намного скромнее. Его одеяние походило на костюм разорившегося клерка. Длинная темная свитка, чем-то похожая на ризу священника, закрывала почти до колен серые штаны, которые от долгого употребления лоснились и блестели на изгибах, грозя в ближайшем времени прохудиться. Голову его покрывала плотно натянутая на уши шерстяная шапочка; ноги, не смотря на изнуряющую жару, утопали в подбитых мехом полусапожках. В отличие от Кокардаса, имевшего черную густую курчавую, как у негра, непричесанную шевелюру, у напарника были редкие белесые волосы, – только несколько тощих взмокших от пота прядей прилепились к его вискам. Даже с естественной растительностью на лице у оседлавшего осла путника по сравнению с Кокардасом дела обстояли хуже. Вместо густых завивающихся кверху темных усов, украшавших мастера шпаги, под длинным носом спутника на верхней губе подрагивали лишь несколько одиноких соломенного цвета волосинок. Он исполнял роль помощника во время уроков, преподаваемых его темноволосым напарником, учителем фехтования и, не смотря на скромные, почти застенчивые манеры, сам недурно владел шпагой, которая, сейчас одетая в ножны, телепалась на ребрах у осла. Этого человека звали Амабль Паспуаль. Его родиной было местечко Вильдье в Нижней Нормандии, известное в округе Конде сюр Нуаро своими удивительными винами. Приятели называли его брат Паспуаль то ли за внешность, напоминавшую клирика, то ли за то, что до того, как пристегнуть к поясу шпагу, он был слугой у цирюльника, у которого недурно справлялся с обязанностями провизора. Он был очень некрасив, но, не смотря на это, всякий раз, когда на дороге встречалась цветастая бумазейная юбка прохожей крестьянки, в его чуть припухших глазах зажигались чувственные огоньки. Кокардас Младший напротив, мог по праву сойти за вполне смазливого прохиндея.

Итак, они устало тащились верхом под южным беспощадным солнцем. Каждый камушек или ложбинка на дороге содрогали клячу Кокардаса и через каждые 20–30 шагов осел Паспуаля капризничал.

– Экая диковинка, дружочек мой, – произнес Кокардас с мощным гасконским акцентом. – Вот уж два часа, как мы видим этот хренов замок, и мне чудится, что он вместе с драной горой, на которой стоит, отступает так же быстро, как мы к нему приближаемся.

– Терпение, терпение, мэтр; – прогнусавил в ответ Паспуаль с классическим нормандским прононсом, будто его мучил насморк, – боюсь, что, не смотря на нашу неторопливость, мы все равно прибудем на место слишком рано для дела, на которое нас сюда пригласили.

– Пресвятая сила! Брат Паспуаль; – тяжело вздохнул Кокардас. – Если бы мы умели с толком использовать наши таланты и мастерство, мы могли бы выбирать клиентов, а не бросаться на первый зов.

– Ох, как ты прав, дружище Кокардас, – ответил нормандец. – Но страсти и дурные наклонности нас губят.

– Азартные игры, в лоб им рапиру, вино…

– И женщины! – Прибавил Паспуаль, воздев глаза к небу.

Они двигались вдоль берега Кларабиды посередине Лурронской долины. Один из холмов Лё Ашаза, служа просторным пьедесталом, живописно вздымал к небу громоздкие конструкции замка Келюсов, со стороны реки не имевшего каменной ограды. Эта импозантная постройка, начало которой уходит в античную эпоху, привлекла бы внимание любого мало – мальски сведущего ценителя архитектурных памятников. Замок Келюс венчал горную цепь, некогда возникшую в результате землетрясения, воспоминания о котором уже давно стерлись из человеческой памяти. Под мхами и кустарниками, укрывавшими просторный цоколь, кое-где можно было разглядеть древние языческие строения. Их некогда соорудили руки римских солдат. Но сегодня от них остались лишь руины. А возвышающиеся каменной кладки стены представляли ломбардский стиль десятого – двенадцатого веков. Две главных башни, стоявших по сторонам жилого помещения с юго – востока и с северо – востока, имели прямоугольную форму и выглядели скорее приземистыми, чем высокими. Двустворчатые маленькие установленные над бойницами окна располагались над округлыми лишенными декоративной лепнины пилястрами. Единственный признак роскоши состоял в мозаичной кладке, перемежавшей кирпичи с тесаным камнем, причудливым поясом между первым и вторым этажами окаймлявшим все здание. В округе установилось мнение, что замок более старый, чем фамилия Келюсов.

Слева и справа от прямоугольных ломбардских башен пересекались две искусственных траншеи. Это были окончания рвов в которых некогда были возведены перемычки для того, чтобы удерживать здесь воду. Сразу за северным рвом находился крайний домик утопающий в буковой роще деревушки Таррид. В ее центре возвышался шпиль возведенный в начале тринадцатого века кирхи в стрельчато – готической манере. Замок Келюс вместе с деревней Таррид представляли своего рода чудо старинного зодчества пиренейских долин.

Однако Кокардас Младший и брат Паспуаль отнюдь не являлись ценителями эстетических достоинств архитектурных сооружений. Они продолжали свой путь, и взгляды, бросаемые ими на угрюмую цитадель, были нацелены лишь на то, чтобы определить оставшееся расстояние. Если бы ехать по прямой, по трассе, так сказать, птичьего полета, то они смогли бы его преодолеть за каких-то полчаса. Но пробраться можно было, лишь огибая лё Ашаз. И из-за этого дорога еще должна была отнять не менее часа.

Кокардас был веселым малым, когда в его кошельке водились деньги. На наивном лице брата Паспуаля обычно тоже играла добродушная улыбка. Но сегодня оба спутника были явно не в духе, и тому имелись весомые причины: предательская пустота в желудках, кошельках и карманах, плюс к тому перспектива неизвестного, скорее всего, опасного дела. Конечно, будь у них за душой хотя бы несколько монет, а в дорожных сумках пара кусков хлеба и бутыль вина, они могли бы отказаться. Но, к сожалению развлечения и удовольствия, которым в последнее время предавались приятели, истощили запасы, и потому теперь им выбирать не приходилось.

– Пресвятая сила! – Воскликнул Кокардас, – чтоб мне провалиться, если я когда-нибудь еще прикоснусь к картам, или к бокалу.

– А я навсегда отказываюсь от любовных утех, – прибавил неумеренно падкий на женский пол Паспуаль, и оба предались добропорядочным размышлениям о том, как наладить разумный благопристойный экономически выдержанный быт.

– Я куплю полный экипаж, – с воодушевлением произнес Кокардас, – и сделаюсь бойцом в команде нашего Маленького Парижанина.

– И я буду солдатом или даже слугой при особе первой шпаги Франции, – пообещал Паспуаль, и они заговорили почти одновременно.

– Мы опять увидим его, и он снова назовет меня «мой старина Кокардас!»

– И будет по – прежнему подтрунивать над братом Паспуалем.

– Эх, тысяча чертей! Как же мы с тобой, дружок, низко опустились для мастеров шпаги нашего класса, – погрязли в позорном разгуле и пьянстве. Но, знаешь ли, я уповаю на то, что встреча с Маленьким Парижанином сделает нас лучше.

Паспуаль грустно покачал головой:

– Я не уверен, захочет ли он нас узнать, – заключил он, печально глядя на свое потасканное облачение.

– Значит, ты его плохо знаешь, мой милый, – отозвался Кокардас. – Более благородного сердца, чем у этого парня, я не знаю.

– Какой точный глаз! – Прибавил Паспуаль, – и какая скорость.

– Какая мощная хватка, и какой сильный удар!

– Помнишь его внезапную подсечку, когда он делает шаг назад?

– А его тройной удар с выпадом вперед, тот самый, что описал в своем учебнике фехтования Делеспин.

– Словом, душа – человек!

– Именно душа. А как ему всегда везет в картах. Да и выпить он не промах.

– А женщины от него просто без ума.

При каждой реплике они замедляли шаг своих верховых и обменивались рукопожатием собеседников, хорошо понимавших друг друга. Их чувства были сильны и искренни.

– Клянусь небесами! – сказал Кокардас, – мы согласились бы исполнять роль его домашней прислуги, если бы он этого захотел. Верно говорю?

– И мы сделаем из него знаменитого синьора, если, конечно, деньги Пейроля тому не помешают.

Теперь понятно, что господин Пейроль, правая рука Филиппа де Гонзаго и был тем человеком, который понудил сюда прибыть мэтра Кокардаса и брата Паспуаля. Они хорошо знали упомянутого Пейроля, даже лучше, чем его патрона мсьё де Гонзаго. Прежде, чем преподавать для мелкопоместных дворян искусство владения шпагой в духе итальянской школы в городе Тарбе, они содержали фехтовальный класс в Париже на улице Круа де пти Шан, что в двух шагах от Лувра, и, если бы не их слабость к развеселой жизни, они наверное смогли бы построить себе недурную карьеру, так как практически вся придворная знать посещала их уроки. Это были два отважных дьявола, прекрасной владевших шпагой, способных в критический момент на непредсказуемую проделку. И потому мы, соблюдая известный такт, не будем уточнять причины, побудившей их в один прекрасный день оставить ключ от парижского фехтовального зала у двери под ковриком и со стремительностью молнии покинуть столицу.

В те времена в Париже специалисты по шпаге тесно общались с самыми знаменитыми придворными аристократами и потому прекрасно знали все наиважнейшие новости, они являлись, так сказать, живыми газетами. Брат Паспуаль, бывший к тому же и цирюльником, имевшим дело с дамскими прическами, имел широкую палитру знакомств с прекрасным полом.

Поэтому, получив вызов в столицу, друзья легко заключили, что там понадобилось их мастерство во владении оружием. Выезжая из Тарба, Паспуаль сказал:

– Тут пахнет делом, где можно заработать миллион. Клинок Невера – лучший в мире после клинка Маленького Парижанина. Нельзя этого забывать.

Кокардасу ничего не оставалось, как молча согласиться со столь резонным рассуждением своего помощника.

Около двух часов пополудни они въехали в деревню Таррид, и первый же встретившийся крестьянин указал им, где находится трактире «Адамово яблоко».

Когда они вошли, небольшое помещение трактира было почти заполнено посетителями. Девушка в ярко цветастой юбке и кружевном корсаже по крестьянской моде местности Фуа быстро сновала взад – вперед, принося наполненные бургундским вином бокалы и кружки, огонь для трубок в виде раскаленных угольков, собранных в деревянный ковш, и все остальное, что могло понадобиться путникам, проделавшим неблизкую дорогу под палящим солнцем Пиренеев.

На стене висело шесть рапир вместе с ремнями и ножнами.

Среди собравшихся не было ни одного человека, под портретом которого нельзя было бы, ни на йоту не покривя душой, жирным шрифтом подписать «наемный убийца». Загорелые лица, бравые, горящие вызовом взгляды, длинные, завитые кверху усы. Если бы паче чаяния сюда вдруг заглянул какой-нибудь благопорядочный буржуа, то, наверное, увидев эти наглые рожи, упал бы в обморок. За первым столом у входа сидели трое испанцев, – это было понятно по их манерам. За следующим – итальянец с лицом изуродованным шрамом ото лба до подбородка, а напротив какой-то мрачный бандит, чей выговор указывал на то, что он – немец. Третий стол оккупировал грубый мужлан с густой непричесанной шевелюрой, чей грассирующий говор выдавал бретонца.

Испанцев звали: Сальдань, Пинто и Пепе по прозвищу Матадор. Все трое профессиональные шпажисты: первый – из Мюрси, второй – из Севильи, третий – из Памплоны. Итальянец был головорез из Сполеты. Его звали Джузепе Фаёнца, немца – Штаупиц, бретонца Жоёль де Жюган. Всех их хорошо знал и пригласил сюда господин Пейроль.

Когда мэтр Кокардас и брат Паспуаль, поставив свой живой транспорт в стойло, перешагнули порог трактира, они, увидев эту честную компанию, невольно сделали шаг назад, видимо желая незаметно уйти. Низкая зала харчевни скупо освещалась лишь одним маленьким оконцем; дым от трубок сбился под потолком тяжелой кучей, напоминавшей грозовое облако. Поначалу, вновь прибывшие не видели ничего, кроме худых профилей, торчащих усов и развешанных на стенных крючках шпаг. Через несколько мгновений замкнутое пространство трактира огласилось приветственными воплями шестерых голосов.

– Мэтр Кокардас!

– Брат Паспуаль! – а затем последовали фразеологические украшения из отборных ругательств, распространенных в провинциях Италии, на берегах Рейна, брани из Кимпера Корентина, похабщины из Мюрси, Наварры и Андалусии.

Кокардас, пытаясь разглядеть лица, приставил к глазам ладонь козырьком:

– А – а – а, бес вам в пах, todos camarados!

– Старые знакомые, – перевел Паспуаль дрожащим от волнения голосом.

Паспуаль от рождения был трусоват, но жизнь то и дело понуждала его быть храбрым. Любой пустяк мог заставить его от страха покрыться гусиной шкурой, но, если приходилось, то он дрался как лев.

Затем начались похлопывания друг друга по плечам и рукопожатия, такие крепкие, что в ладонях хрустели костяшки. Одежда присутствовавших была самая разнообразная всех возможных оттенков: темно – зеленые колеты, лиловые и синие шляпы. Единственный, которого не было в наличии, это цвет чистой белой ткани.

В наши дни преподаватели фехтования – добропорядочные просвещенные прекрасно владеющие речью господа. Они хорошие мужья и отцы. Сегодня их ценят в самом изысканном обществе. В семнадцатом веке дело обстояло по-другому. Мастер шпаги был либо приближенный ко двору баловень судьбы, либо бедный бродяга, которому приходилось рисковать жизнью, чтобы заработать свой бокал вина. Третьего, как говорится, было не дано.

Гости трактира «Адамово яблоко» наверное, когда-то знавали лучшие дни. Но в какой-то несчастливый час солнце их успеха закатилось. Таким образом, все они были товарищи по несчастью.

До прихода Кокардаса и Паспуаля они сидели за столами тремя разрозненными группами, между которыми не было никаких контактов. Бретонец не знал никого. Немец общался только с сполетанцем. Испанцы балагурили между собой. Но парижане на то и парижане, чтобы объединить все флаги. Преподаватели фехтования с улицы Круа де пти Шан, что за Поле Роялем, были знатоками всех ударов шпаги и рапиры, распространенных в Европе, и немудрено, что специалисты холодного оружия, собравшиеся сегодня в «Адамов яблоке» охотно сгруппировались в одну компанию, голову которой теперь представляли мэтр Кокардас Младший и брат Паспуаль.

Если привести послужной список всех присутствовавших в кабачке братьев по оружию, то у читателя поднимутся волосы дыбом от ужаса. Шесть висевших на стене шпаг унесли на тот свет больше христианских душ, чем мечи всех палачей Франции и Наварры. Бретонец, если бы ему довелось исполнять роль Харона, мог бы к своему поясу прицепить две или три дюжины человеческих скальпов. Сполетанца в ночных кошмарах терзают двадцать с лишним привидений погубленных им людей. Немец заколол двух гауграфов, троих марграфов, пятерых ринграфов и одного ландграфа, – для полного набора ему не хватало лишь бурграфа. И все это было лишь «цветочками» в сравнении с «деяниями» испанцев, которые и теперь легко могли бы утонуть в крови своих бесчисленных жертв. Пепе Убийца (он же Матадор), всегда говорил о своем коронном ударе, которым он способен враз уложить троих.

Не будем украшать и облагораживать уже знакомых нам Гасконца и Нормандца. Они после первого бокала вина чувствовали себя вполне в своей тарелке в этой компании транспиренейских головорезов. Когда первые бравурные восклицания и хохот поутихли, Кокардас сказал:

– А теперь, мои любезные, поговорим о делах.

Позвали служанку, дрожащую от страха перед этими людоедами, и велели ей принести еще вина. Это была дородная черноволосая немного косоглазая девица. Паспуаль сразу направил в ее сторону посоловевшие глазки и поднялся, желая проследовать за ней под предлогом того, что желает лично проследить за тем, чтобы она в погребе наливала вино попрохладнее. Но Кокардас удержал его за полукафтана.

– Ты, ведь, что-то сегодня мне обещал, дружок? А? – урезонил мэтр своего помощника, после чего брат Паспуаль, тяжело вздохнув, опустился на стул. Когда вино было подано, девицу выпроводили из помещения, запретив ей входить без вызова.

– Итак, красавчики, – возобновил свою речь Кокардас. – Мы не ожидали, я и брат Паспуаль, встретить столь благородную компанию вдали от шума городского, от людных мест и центров, где ваши таланты могут проявиться в наилучшем виде.

– Перец тебе в ноздрю, – перебил головорез из Сполете. – Тебе известен хоть один город, где нам можно найти хорошую работу, тебе самому, caro mio.

И все солидарно покачали головами, разделяя естественную обиду за несправедливое отношение к их мастерству, не имевшего достаточного применения соответствующего вознаграждения. Потом спросил Сальдань:

– А ты часом не знаешь, зачем мы здесь собрались?

Гасконец уже раскрыл, было рот, чтобы ответить, но брат Паспуаль вдруг наступил ему на ногу. Кокардас Младший, не смотря на то, что в тандеме с Паспуалем исполнял роль лидера, имел хорошую привычку прислушиваться к советам мудрого и осторожного нормандца.

– Я знаю только, что нас пригласили…

– И меня пригласили, – вставил Штаупиц.

– Для того, чтобы мы, брат Паспуаль и я, нанесли удар, – закончил гасконец.

– Carajo! – крикнул Пепе Убийца. – Когда есть я, то других уже не приглашают!

Здесь каждый сделал несколько замечаний, варьируя эту тему на разные лады в соответствии со своим красноречием и тщеславием. Затем Кокардас заключил:

– Наверное, нам придется вступить в бой против вооруженной группы.

– Нам предстоит вступить в бой против одного человека, – сказал Штаупиц.

Штаупиц был ближайший помощник господина Пейроля, доверенного лица принца Филиппа Гонзаго.

При этой новости все расхохотались. Кокардас и Паспуаль смеялись громче других, но сапог нормандца по – прежнему придавливал к полу ногу гасконца, что означало: «Оставь этот разговор мне».

И Паспуаль мягко полюбопытствовал:

– Как же зовут этого великана, которому придется сражаться против восьмерых клинков?

– Каждый из которых, сам по себе способен уложить с полдюжины бойцов? – прибавил Кокардас.

Штаупиц ответил:

– Герцог Филипп де Невер.

– Но говорят, что он очень плох, чуть ли не умирает! – воскликнул Сальдань.

– Задыхается! – подтвердил Пинто.

– Больной, чахоточный, доходяга, – продолжали остальные.

Кокардас и Паспуаль молчали. Последний медленно покачал головой и отодвинул бокал. То же сделал и гасконец. Их внезапная серьезность не осталась незамеченной.

– Ну, ну, давайте выкладывайте, что там у вас? – раздалось со всех сторон.

Кокардас со своим напарником обменялись взглядом.

– Сорок бочек арестантов! – воскликнул изумленный Сальдань. – Что еще за тайны?

– Глядя на вас, – заметил Фаенца, – можно подумать, что вы решили отказаться от этого дела?

– Пожалуй, мои любезные, так и есть, – ответил Кокардас Младший, но его голос утонул в протестующих криках.

– Нам приходилось встречаться с Филиппом де Невером в Париже, – спокойно продолжал брат Паспуаль. – он приходил в наш класс. Этот умирающий может наподдать нам всем доброго жару.

– Кому? Нам? – презрительно заорали со всех сторон.

– Я вижу, – сказал Кокардас, обводя всех пристальным взглядом, – что никто из вас не знает об ударе Невера.

Все с вниманием уставились на говорившего.

– Или об ударе старого мэтра Делапальмы, – прибавил Паспуаль, – который помог ему выйти победителем из встреч с семью лучшими клинками от селения Руль до порта Сэн Онорэ.

– Чушь и хреновина все эти таинственные удары! – крикнул Пепе Убийца.

– Твердая нога, верный глаз, крепкая рука, надежная защита, – прибавил бретонец. – Я колыхал их в гробу, все эти секретные приемы, как древний потоп.

– Ай, серп вам в жатву! – прорычал Кокардас. – Я не забываю о твердой ноге, точном глазе, крепкой руке, надежной защите, мои миленькие.

– И я тоже, – вставил Паспуаль.

– Думаю, что в этих элементах мы дадим любому из вас фору, – продолжал Кокардас.

– Если кто-то сомневается, мы готовы подтвердить на деле, – мягко уточнил брат Паспуаль.

– И все – таки, – говорил дальше Кокардас, – удар Невера не чушь и не хреновина. Я ощутил его на своей шкуре во время уроков фехтования в моей школе и при этом…

– Я тоже ощутил, – прибавил Паспуаль.

– Свой удар он наносил как раз по центру между глазами, и при этом три раза подряд.

– То же самое было и со мной. Три удара между глазами прямо в лоб.

– Странно, но мне ни разу не удалось парировать этот страшный удар. Так что спасибо спасительной пуговице на учебной рапире.

Шестеро наемников теперь слушали, раскрыв от удивления рот. Никто не смеялся.

– Вот это, да! – пробормотал Сальдань и перекрестился. – Не просто страшный удар, здесь какое-то колдовство.

Бретонец опустил руки в нагрудный карман и принялся перебирать четки.

– Так что не зря нас пригласили восьмерых против одного, – мрачно подытожил Кокардас. – я бы предпочел иметь стычку с целым взводом, чем с Невером. На свете есть лишь один человек, способный ему противостоять с обнаженной шпагой.

– Кто же это? – закричали все в один голос.

– Это Маленький Парижанин, – ответил Кокардас.

– Это настоящий дьявол в человеческом обличья, – восхищенно прибавил Паспуаль.

– Маленький парижане, маленький парижанин, – повторяли наемники. – У него есть имя?

– Да. Это имя известно всем мастерам шпаги: Шевалье де Легардер.

Похоже, что это имя всем было хорошо знакомо так как в трактире после последних слов мэтра Кокардаса наступила тишина.

– Я никогда его не встречал, – сказал, наконец Сальдань.

– Тем лучше для тебя, дорогуша, – заметил гасконец. – Ему не очень по нраву люди твоего типа.

– Это тот самый, которого многие называют «Легардер Красавец»? – спросил Пинто.

– Тот, – прибавил, понижая голос, Фаёнца, – который под стенами Сенлиса уложил троих фламандцев?

– Тот, – хотел сказать Жоёль де Жюган, – который…

Но Кокардас его прервал, весомо отчеканив:

– На свете есть только один Легардер.

Глава 3. Три Филиппа

Единственное окно приземистого трактира «Адамово яблоко» выходило на отлогую буковую рощу, опускавшуюся вплоть до траншей. Между стволов пролегала достаточно широкая для экипажей дорога, выводившая на дощатый мост, перекинутый через широкие и глубокие рвы. Они окружали замок со всех сторон, кроме обращенной к лё Ашазу.

После того, как были возведены водоудерживающие перемычки, мелиорированное дно траншей, освободясь от избытка влаги, стало два раза в год приносить обильный урожай кормовой травы, которую хозяева использовали на скотном дворе и в конюшне.

Сейчас как раз скосили второй урожай. Через окно кабачка, где засели восемь бандитов, хорошо было видно, как крестьяне сгребали вилами сено и собирали его под мостом в снопы. Стены траншей поднимались отвесно, и лишь в одном месте был прорезан покатый подъем, чтобы могла проехать повозка с сеном. Этот подъем выводил на дорогу, проходившую перед окном трактира.

Фронтальная несущая стена замка на уровне первого этажа имела в кладке множество отверстий – бойниц. Они были слишком малы, чтобы сквозь них мог пробраться человек. Но как раз под постоянным деревянным мостом, (с некоторых пор заменившим блочно – подъемный), нижним краем возвышаясь всего на несколько дюймов над землей, находилось двустворчатое окно. Снаружи оно наглухо закрывалось мощными дубовыми ставнями, а изнутри при желании можно было вдобавок опускать металлическую решетку. Это окно впускало дневной свет в просторное банно – прачечное помещение. Говорят, что в средние века на юге Франции состоятельные граждане знали толк в разного рода банях и саунах.

На башне пробило три часа. Таинственного наводящего ужас рыцаря, которого молва нарекла Лагардером Красавцем, поблизости не было и не должно было быть, – ждали не его. Как что упавшие, было духом мастера шпаги мало-помалу начали приободряться и вновь обретать временно приструненные спесь и бахвальство.

– Вот что, приятель Кокардас, – прогудел Сальдань. – Я готов лишиться десяти пистолей, лишь бы поглядеть на твоего хваленого шевалье де Лагардера.

– С обнаженной шпагой? – ухмыльнулся гасконец, отхлебнув большой глоток и пощелкав с иронией языком. – Сегодня, мой любезный, – прибавил он серьезно, – у тебя будет возможность блеснуть мастерством и отвагой, не забудь только как следует помолиться.

Сальдань разухабистым жестом покрепче натянул на уши шляпу. Удивительно, что среди посетителей кабачка до настоящего момента еще не произошло ни одной стычки. Но теперь, похоже, назревала драка. Вдруг глядевший в окно Штаупиц прокричал:

– Спокойно, малыши! К нам пожаловал господин Пейроль, факториум принца Гонзаго.

Между буковых стволов неторопливым шагом двигалась верховая лошадь под всадником.

– Мы много говорим, – торопливо произнес Паспуаль. – И ни о чем пока не договорились. Послушайте. Невер своим таинственным ударом способен любого уложить на месте, но, если повезет нам, то он же нас давать озолотит. Надеюсь, все здесь это понимают. Итак, спрашиваю напрямую. Вы готовы сегодня попытать счастья?

Нет нужды приводить дружный ответ приятелей.

– А если так, то позвольте в разговоре с Пейролем действовать мэтру Кокардасу и мне. Все, что мы ему скажем, вы должны поддержать.

– Лады!

– Идет!

– Заметано! – прозвучало со всех сторон.

– По крайней мере, те из нас, чью шкуру не проткнет шпага Невера, достаточно разбогатеют, чтобы заказать заупокойную мессу по тем, кому не повезло.

Вошел Пейроль.

Паспуаль почтительно снял свою шерстяную шляпу. Остальные последовали его примеру. В руках у Пейроля находился внушительный мешок с деньгами. Он со звоном швырнул его на стол и сказал:

– Держите, прожоры, свою кормушку. Все вам. Разделите сами. – И, окинув всех взглядом, прибавил: – Вижу, все уже в сборе. Добро пожаловать! Сейчас я скажу вам два слова о том, что вам предстоит проделать.

– Слушаем вас, господин Пейроль, – ответил, облокачиваясь на стол, Кокардас. – Итак?

Остальные отозвались дружным припевом:

– Слушаем!

Пейроль стал в позу оратора:

– Сегодня вечером, – начал он, – около восьми часов по дороге, что вы видите из окна, проследует мужчина. Он будет верхом. После того, как он переберется по мосту через ров, он привяжет коня к деревянной балке на той стороне моста. Посмотрите внимательно, видите прямо под мостом в стенке замка низкое окно, закрытое дубовыми ставнями?

– Прекрасно видим, господин хороший Пейроль, – отозвался Кокардас. – Крапленый туз! Мы здесь не слепые.

– Мужчина подойдет к окну…

– И в этот момент мы с ним заговорим?

– Только все должно быть тихо и аккуратно, – уточнил Пейроль с многозначительной улыбкой. – И можете считать, что вы отработали свои деньги.

– Пресвятая сила! – воскликнул Кокардас. – Господин Пейроль любит пошутить!

– Итак, вам все ясно?

– Абсолютно. Но вы что, уже собрались уходить?

– Да, я очень тороплюсь, – сказал Пейроль, отступая к дверям.

– Как же так, сразу, и даже не назвав имени человека, с которым мы должны заговорить?

– Зачем вам его имя?

Кокардас с немного наигранным разочарованием прищурил глаза; в банде наемников прогудел ропот. Особенно уязвлено выглядел Паспуаль.

– И не поведав нам о том благородном синьоре, – продолжал Кокардас, – по воле которого мы будем стараться?

Пейроль, скрывая тревогу, пристально посмотрел на учителя фехтования.

– Какая вам разница? – бросил он, пытаясь держаться непринужденно.

– Очень существенная, господин Пейроль.

– Я вам хорошо плачу.

– А может быть недостаточно хорошо, господин хороший Пейроль?

– Что вы хотите этим сказать, друг мой?

Кокардас встал, и все последовали его примеру.

– Вот что, приятель, – сказал мэтр Кокардас, внезапно сменив тон. – Поговорим начистоту. Мы, здесь присутствующие, все мастера шпаги, и к тому же дворяне. Я, к примеру, гасконец, закаленный солнцем и воздухом Прованса. Мое оружие, – он похлопал себя по ножнам шпаги, с которой никогда не расставался, – никогда не обращается против людей, которых я не знаю. Ву компрене?

– Прошу вас! – произнес брат Паспуаль, учтиво придвигая к доверенному лицу принца Гонзаго табуретку.

Пейроль находился в нерешительности.

– Что ж, храбрецы, раз вам так не терпится знать, могли бы сами догадаться и сообразить.

– Мы уже сообразили… на восьмерых, – заметил мэтр Кокардас.

– Но все – таки пока не догадались, – уточнил брат Паспуаль.

– В таком случае пошевелите мозгами. Кому принадлежит замок?

– Почтенному маркизу Келюсу, синьору, чьи жены не доживают до старости Келюсу – Засову. Бес ему в пах! И что дальше?

– А что вам еще нужно? – наставительно произнес Пейроль. – Разве не ясно, что вы работайте на маркиза де Келюса?

– Эй, приятели, кто-нибудь этому верит? – недовольным тоном обратился к компании Кокардас.

– Нет, – ответил брат Паспуаль.

– Не верим, – поддержали остальные.

На впалых щеках Пейроля появился густой румянец.

– Что это значит? Черт возьми! – гневно воскликнул он.

– Спокойно, синьор! – прервал его гасконец. – Мои компаньоны – не слишком доверчивые простаки. А потому предлагаю поговорить спокойно, как подобает хорошо воспитанным людям. Насколько я понимаю, дело обстоит так: господин маркиз де Келюс узнал, что какой-то молодой человек, дворянин, к тому же, недурен собой, по ночам проникал в замок через это низкое окно. Так?

– Именно так, – ответил Пейроль.

– Маркизу известно, что его дочь, мадемуазель Аврора де Келюс любит этого молодого человека.

– И это верно, – снова согласился фактотум.

– Именно потому, согласно вашим словам, господин Пейроль, мы собрались в этой забегаловке. Может быть кому-то такое объяснение и покажется достаточным. Но лично я нахожу его неудовлетворительным. Вы говорите неправду, господин де Пейроль.

– Черт возьми! Что вы себе позволяете? – гневно закричал тот.

Но голоса наемников его заглушили.

– Говори, Кокардас! Говори! Говори!

Долго упрашивать его не пришлось.

– Прежде всего, – сказал он, – мои товарищи, равно как и я, знают, что этот ночной гость, (именно он сегодня будет подставлен под наши шпаги), носит титул не ниже принца.

– Допустим, принца, что из этого? – Пейроль подернул плечами.

Кокардас продолжал:

– А если точнее, – он никто иной, как принц Филипп Лотарингский, герцог де Невер.

– Я вижу, вы осведомлены лучше меня! – криво усмехнулся Пейроль.

– Но это не все. Есть еще одно обстоятельство, и о нем мои благородные приятели должно быть ничего не знают. Аврора де Келюс – не любовница мсьё де Невера.

– О – о! – не сдержал удивленного восклицания фактотум.

– Она его жена, – убежденно завершил гасконец.

Пейроль, побледнев, пробормотал:

– Но ты-то сам, откуда это узнал?

– Знаю, уж точно. А откуда, – для вас не имеет значения. Сейчас я вам продемонстрирую, что мне известно кое-что еще. Четыре года тому назад в часовне Келюсов втайне был освящен их брак, и, если я верно понял, лично вы и ваш благородный мэтр… – здесь Кокардас сделал короткую паузу, во время которой с нарочитой почтительностью снял шляпу, – вы были свидетелями при венчании, господин де Пейроль.

Пейроль, не возражая, лишь мрачно спросил:

– К чему вся эта болтовня?

– Чтобы узнать, – ответил гасконец, – имя блистательного синьора, на которого мы сегодня будем работать.

– Невер женился на дочери маркиза вопреки воле отца, – сказал Пейроль. – Маркиз де Келюс намерен отомстить. Что может быть проще?

– Действительно, ничего, если бы… если бы почтенный Засов знал о браке своей дочери. Но вы ведь тогда действовали с виртуозной осторожностью. Не так ли? Маркиз де Келюс так до сих пор ничего и не узнал. Подумать только, как бы обрадовался старый прощелыга, если бы проведал о том, что его дочь стала супругой одного из самых богатых людей Франции?

– Короче! – перебил Пейроль.

– Короче, мы работаем не на Келюса.

– Как пить дать, не на него, – подтвердил Паспуаль.

– Ясно, как день! – загремели голоса.

– На кого же, по-вашему?

– На кого? Ага, вот те на-а. «На кого?» Вам известна история о трех Филиппах? Нет? Ну я в двух словах. Три синьора из прекрасных семей: один – Филипп Мантуанский, принц Гонзаго, ваш патрон господин Пейроль, разоренное высочество, готовое продать по сходной цене себя хоть самому дьяволу; второй – Филипп де Невер, которого мы поджидаем; и, наконец, третий – Филипп французский герцог де Шартр. Все трое молоды, блистательны и прекрасны, даю слово. И ко всему прочему, связаны такой искренней братской дружбой, которую в наши дни вряд ли где сыщешь. Однако оставим в стороне Филиппа французского и займемся двумя другими: Невером и Гонзаго. Их можно сравнить разве что с древними Пифеем и Дамоном.

– И что же, черт возьми, – повысил голос Пейроль. – Вы хотите обвинить Дамона в том, что он желал смерти Пифия?

– Настоящего Дамона, отнюдь. К тому же за историческим Пифием не стояло наследство в сто тысяч экю.

– Того самого, которое стоит за Пифием наших дней, – пояснил Паспуаль, – и владельцем которого может сделаться сегодняшний Дамон.

– Улавливаете разницу, господин де Пейроль? – продолжал Кокардас. – Могу еще прибавить, что древний Пифий не имел такой прекрасной любовницы как Аврора де Келюс и, что истинный Дамон не был влюблен в красавицу, или точнее сказать в ее приданое.

– Именно так, – вторично поддакнул своему мэтру брат Паспуаль.

Кокардас наполнил свой бокал.

– Господа, – провозгласил он. – За здоровье Дамона, т. е. я хочу сказать Гонзаго, у которого завтра будет наследство в 100 000 экю; и мадемуазель де Келюс с ее приданым, если Пифий, или, коль угодно, Невер сегодня ночью погибнет!

– За здоровье принца Дамона де Гонзаго! – заорали бандиты, громче всех брат Паспуаль.

– Ну – с, что скажете на это, – господин хороший де Пейроль?

– Бред и грязная клевета!

– Однако, вы грубоваты, господин Пейроль. В таком случае пусть мои отважные соратники нас рассудят.

– Ты прав, гасконец!

– Мы тебе верим! – закричали со всех сторон.

– Принц Филипп де Гонзаго, – торжественно произнес Пейроль, пытаясь выдержать добрую мину при плохой игре, – стоит намного выше ваших грязных наветов и нет никакой нужды на них даже возражать.

Кокардас его прервал.

– Присядьте, прошу вас, господин хороший де Пейроль, – и поскольку тот не двигался, то силой усадил его на табуретку. – Сейчас мы вспомним о еще более неприглядных вещах. Давай Паспуаль!

Нормандец посмотрел на своего мэтра с просительным упреком и тихо произнес:

– Кокардас…

– Нет, дружок, раз что господин Пейроль сопротивляется, придется тебе его увещевать.

Нормандец покраснел до самых ушей и виновато опустил глаза.

– Я не умею… – пробормотал он, – выступать перед публикой.

– Не филонь, мой милый. Ах ты, крапленый туз тебя обмани! Слушатели простят тебе твою молодость и неопытность.

– Тогда заранее прошу у всех прощения за косноязычие, – промямлил застенчивый Паспуаль и голосом, которым исповедуются в церкви юные девушки нормандец начал свой рассказ:

– Мсьё Пейроль имеет все основания почитать своего господина за благородного человека. Расскажу об одном случае. Лично я не вижу в нем ничего предосудительного, но возможно некоторые злоумышленники способны истолковать его по – другому. В то время, тогда три Филиппа вели в Париже разгульную жизнь, настолько развеселую, что король Людовик даже пригрозил своему племяннику герцогу Шартрскому, что будет вынужден выслать его из страны… короче говоря, речь идет о 2–3х годах, когда я состоял на службе в помощниках у одного итальянского доктора, последователя и ученика знаменитого ученого Эксили, известного под именем Пьера Гарба…

– Пьера Гарба! – воскликнул итальянец Фаенца, – как же, я его знаю. Это известный шарлатан и алхимик.

Брат Паспуаль улыбнулся и мягко возразил.

– Это благопристойный человек со спокойными манерами, богобоязненный и начитанный как толстая книга. Он был известен тем, что работал над созданием эликсира жизни.

При последних словах Нормандца наемники в один голос захохотали.

– Ах, крапленый туз! Ты красноречив как святой проповедник! Ну, ну, продолжал, не томи.

Пейроль утер со лба обильный пот.

– Принц Филипп де Гонзаго, – продолжал Паспуаль, – часто навещал доброго Пьера Гарба.

– Да потише, ты! – вырвалось само собой у доверенного лица.

– Погромче!

Тут же заорали головорезы. Этот рассказ их очень интересовал, поскольку за ним стояла возможность ощутимой прибавки к уже полученному вознаграждению.

– Говори, Паспуаль, говори! Говори! – взывали мастера шпаги, теснее сдвигаясь в круг. Кокардас, с отеческой лаской поглаживая затылок своего помощника, не без зависти замети:

– Мой малыш, пользуется явным успехом. Надо же!

– Мне неприятно, – продолжал брат Паспуаль, – касаться темы, которая может огорчить господина Пейроля; но истина дороже. Принц де Гонзаго часто приходил к Гарба для того, чтобы научиться у него составлять снадобья. И как раз в это время у молодого герцога де Невера обнаружилась болезнь легких.

– Клевета! – воскликнул Пейроль. – Опять грязная клевета!

Паспуаль спокойно возразил:

– Разве я кого-нибудь в чем-то обвиняю, мой господин?

Фактотум нервно кусал губы; внезапно он резко поднялся с табуретки.

– Надеюсь, вы мне не будете препятствовать отсюда уйти? – сверкнув глазами, выпалил он.

– Ну, разумеется, – широко рассмеявшись, ответил гасконец. – Не только не будем препятствовать, но и составим вам, так сказать, почетный эскорт до самого замка. Должно быть, почтенный Засов уже пробудился после сиесты и с большим интересом выслушает наш рассказ.

Пейроль без сил опустился на табуретку. Лицо его приобрело какой-то зеленоватый оттенок. Неумолимый Кокардас пододвинул ему бокал:

– Выпейте, чтоб приободрится, а то что-то не важно выглядите. Выпейте глоток, право же. Не хотите? Тогда просто немного передохните, а мы послушаем нашего сладкоречивого нормандца, он говорит не хуже, чем лучший придворный адвокат на государственном процессе.

Брат Паспуаль благодарно кивнул своему шефу и продолжил рассказ:

– Нередко можно было услышать: «Это тот несчастный молодой герцог Неверский, который скоро умрет». Двор и город встревожены. Такой благородный дом, как герцогов Лотарингских, и такое несчастье. Сам король справлялся о здоровье молодого человека, а Филипп герцог Шартрский выглядел совершенно удрученно.

– Был человек еще более удрученный, еще более безутешный, – с подкупающей дрожью в голосе произнес Пейроль. – Это Филипп, принц де Гонзаго!

– Упаси меня, Боже, вам возражать! – произнес Паспуаль, выдержке которого полезно поучиться любому спорщику. – Я хорошо понимаю, что принц де Гонзаго в то время много горевал. В подтверждение того могу сказать, что он вдруг буквально каждый вечер зачастил к эскулапу Гарба. При этом он зачем-то переодевался в лейтенантскую ливрею. То и дело я слышал, как он с инфернальной тоской жаловался: «Как же все долго, доктор! Как же долго!»

В низкой зале «Адамова яблока» не было ни одного человека, который не был бы убийцей, но при этих словах Паспуаля всех невольно кинуло в дрожь.

– Однажды вечером, – возобновил рассказ брат Паспуаль, понизив голос, – Филипп де Гонзаго пришел как всегда и Гарба, увидев необычный блеск его глаз, пощупал ему пульс и спросил: «Вы выиграли большие деньги?» Гонзаго засмеялся и ответил: «Я проиграл две тысячи пистолей, – и тут же прибавил, – Невер намерен сегодня принять участие в фехтовальных турнирах в академии. Однако он так слаб, что не удержит рапиру». «Значит, – пробормотал доктор Гарба, – это конец. Скорее всего, завтра…» но, – почти весело поспешил пояснить Паспуаль, – все произошло вопреки мрачным прогнозам. Нам следующий день Филипп герцог де Шартр усадил Невера в свою карету и велел кучеру катить в Турин. Его высочество привез Невера в свое имение. Поскольку поблизости не было мэтра Гарба, Невер быстро пошел на поправку. Потом в поисках солнца, тепла и радости жизни он отправился на корабле по средиземному морю и добрался до Неаполя. Филипп Гонзаго нашел главу доброго врачевателя, дал ему указание ехать на поиски Невера. В мои обязанности входило собрать доктору багаж. Как-то ночью лопнул перегонный куб, и врач, надышавшись эликсира жизни, к утру скончался.

– Не хрена себе!

– Вот так славный итальянец! – загудели голоса.

– Да уж, – просто ответил Паспуаль. – Мне так было его жаль. Ну а конец истории, вот какой. Невер путешествовал полтора года. Когда он вернулся, все воскликнул: «Невер помолодел на десять лет». Невер силен, здоров и бодр, как утренний жаворонок. Кроме того, вы уже знаете, что после Лагардера Красавца Невер на сегодня – лучший клинок в мире.

Брат Паспуаль замолчал, а Кокардас завершил:

– Настолько искусный, что господин де Гонзаго был вынужден пригласить восемь мастеров шпаги против него одного. Ах ты, крапленый туз!

Наступила тишина, которую нарушил Пейроль.

– К чему вся эта болтовня? К увеличению платы?

– О – о, к значительному! – ответил гасконец. – Право же, нельзя платить одинаково за месть отца против умыкнувшего дочь кавалера и за исполнение задания Дамона, вздумавшего до срока получить в наследство состояние Пифия.

– Сколько вы хотите?

– В три раза больше.

– Согласен, – ответил Пейроль, не колеблясь.

– И еще, после того, как дело будет сделано, Гонзаго возьмет нас к себе на службу.

– И это обещаю! – опять согласился фактотум.

Кокардас обменялся взглядом сначала с братом Паспуалем, потом с остальными.

– Вот и договорились, – сказал он наконец.

Пейроль протянул ему руку. Гасконец ее не пожал. Пошлепав ладонью по своей шпаге, он пояснил:

– Вот мой нотариус, который отстоит мои права, господин хороший де Пейроль. Крапленый туз, не советую вам водить нас за нос!

Пейроль, явно повеселев, направился к выходу. Задержавшись на пороге, он предупредил:

– Если не справитесь, никаких денег больше получите.

– Само собой, – отозвался гасконец. – Спите спокойно на ваших двух подушках мой господин хороший де Пейроль, – и фактотум под дружный хохот покинул трактир, где вслед за тем прозвучали громогласные призывы:

– Эй, красотка! Где ты там?

– Давай, неси вина!

– Да побольше.

– Что ж ты такая клуша неповоротливая? Ну, поживее же!

– Ха – ха – ха!

Глава 4. Маленький Парижанин

На башне только что пробило четыре. У наемников еще оставалось много времени. Кроме Паспуаля, то и дело бросавшего озабоченные взгляды на косоглазую служанку, все вволю веселились. В «Адамовом яблоке» пили, смеялись и орали песни. После того как жара немного спала, косившие на дне рва траву работники подналегли, и сейчас под мостом уже стояло с десятка два снопов.

Внезапно с опушки Энского леса послышался конский топот, и немного спустя изо рва донеслась какая-то возня и беспорядочные крики косильщиков. Из леса налетели конные партизаны и, действуя плоскими сторонами шпаг, разогнали их прочь. Налетчики прискакали за фуражом и теперь быстро погружали сено, укрепляя его веревками на крупах лошадей. Восемь посетителей трактира прильнули к окну.

– Вот сукины сыны, отчаянные канальи, – произнес Кокардас Младший.

– Еще бы. Отважиться грабить под самыми окнами синьора Маркиза! – прибавил Паспуаль.

– Интересно, сколько же их? Три… шесть… восемь.

– Восемь, точно столько, сколько нас. Разбойники – фуражиры в это время продолжали спокойно заниматься своим делом. Сено им явно понравилось, и они, о чем-то переговариваясь, то и дело весело смеялись. Видимо подобный рейд они совершали не впервые, зная, что пожилые работники маркиза не смогут им оказать сопротивления.

На всадниках были кожаные камзолы, военные береты; – все вооружены длинными рапирами. В основном – молодые бравые красавцы с большими усами. К седлам были пристегнуты длинные пистоли с расходящимися в раструб стволами. В их одежду не просматривалось определенной формы. Двое носили мундиры егерского полка из Бракаса, один выглядел фламандским стрелком, другой чем-то напоминал испанского гвардейца – кирасира, третий выглядел старым арбалетчиком. Ему перевалило за шестьдесят, так что в его памяти, наверное, хранились воспоминания о Фронде. На остальных, как на старых потертых лошадях, нельзя было увидеть знаков отличия. Словом их группу легко было принять за обыкновенную банду разбойников с большой дороги. И действительно, эти авантюристы, украсившие себя названием «королевские волонтеры» по сути являлись разновидностью послевоенных бандитов.

Справившись с погрузкой сена, они выехали на прорезавшую буковую рощу дорогу. Их атаман, один из браккасских егерей, имевший на фалдах своего камзола галуны кавалерийского капрала, по – хозяйски окинув взглядом местность, скомандовал:

– Сюда, господа. Здесь, как раз то, что нам нужно! – и указал на трактир «Адамово яблоко».

– Прекрасно, капрал! – хором отозвались его спутники.

– Вот, что бойцы, – тихо промолвил Кокардас Младший. – Советую снять с крючков шпаги. Все бросились от окна и, опоясавшись ремнями со шпагами, опять расселись за столами. Надвигалась заваруха и в ее предчувствии брат Паспуаль застенчиво подрагивая жидкими усишками добродушно улыбался.

– Вот те на! – пробасил показавшийся в этот момент на пороге атаман мародеров. – В «Адамовом яблоке» яблоку упасть негде.

– Так надо очистить пространство, – предложил стоящий за ним.

Атаман, (его звали Карриг) согласно кивнул. Потом остальные кавалеристы спрыгнули с лошадей и прикрепили узлами поводья ко вбитым в стену трактира кольцам, специально предназначенным для коновязи.

Те, кто был внутри, застыли в ожидании.

– Так – с! – сказал вошедший первым Карриг. – Выметайтесь – ка отсюда. Да поживей. Здесь хватит места лишь для королевских волонтеров.

Ответа не последовало. Кокардас, чуть развернувшись к своим, вполголоса бросил:

– Спокойно, ребятки. Сейчас мы заставим господ королевских волонтеров немного «потанцевать».

Люди Каррига уже столпились в дверях.

– Ну, что вам было сказано? – повысил он голос.

Мастера шпаги поднялись и вежливо поклонились вошедшим.

– Придется их попросить выпрыгнуть в окно, – бросил через губу фламандский стрелок и, ухватив из – под носа Кокардаса полный бокал, поднес его ко рту. А Карриг изрек с назиданием:

– Эй вы, пни неотесанные, разве не понятно, что нам нужны бокалы, столы и табуретки.

– Ах ты, крапленый туз тебе во взятку, – сказал Кокардас Младший. – Сейчас получите все сполна, мои красавчики.

Кокардас вырвал из рук наглеца уже наполовину опорожненный кубок и выплеснув остаток вина ему в лицо, разбил бокал вдребезги о его голову, а брат Паспуаль пульнул табуреткой в грудь Каррига. В то же мгновение из ножен взметнулось шесть клинков и устремилось на непрошеных гостей. В ставшем тесном помещении «Адамова яблока» хорошо был слышен зычный баритон Кокардаса.

– Серп вам в жатву! Давай! Давай! Воткни им! Воткни!

Карриг со своими волонтерами храбро отбивались, время от времени воодушевляя себя кличем:

– Вперед, вперед! Лагардер! Лагардер!

Дальше разыгрался какой-то поначалу непонятный спектакль. Находившиеся в авангарде Кокардас и Паспуаль вдруг отпрыгнули назад и как по команде слаженным движением отбросили вперед длинный стол, образовав между сражавшимися группами преграду.

– Крапленый туз! – выкрикнул гасконец. – Опустите оружие!

Его голос прозвучал так уверенно, что не только его соратники, но и королевские волонтеры остановили бой. Среди последних, три или четыре человека уже получили царапины. Стычка не сулила им ничего хорошего. Слишком поздно они осознали, с кем их угораздило связаться.

– Что вы сейчас кричали? – неожиданно дрогнувшим голосом спросил гасконец.

В лагере мастеров шпаги возник «гур – гур» недовольства.

– Почему ты остановил, Кокардас? Мы не остановили бы от этих замухрышек мокрого места!

– Спокойно, приятели, – властно настоял Кокардас и повторил вопрос:

– Скажите правду, почему вы сейчас произнесли имя Лагардера?

– Потому что Лагардер наш командир, – ответил Карриг.

– Шевалье Анри де Лагардер?

– Да.

– Наш Маленький Парижанин! Наше сокровище! – проворковал брат Паспуаль, и на глазах выступили слезы умиления.

– Погоди, брат, здесь нельзя ошибаться, – урезонил его Кокардас. – Когда мы покидали Париж, Лагардер оставался там. Он служил в легкой кавалерии.

– Да, так оно и было, – пояснил Карриг. – Но служба в Париже ему скоро наскучила и он, сохранив лишь форму капитана легкой кавалерии, теперь командует бригадой королевских волонтеров здесь в Лурронской долине.

– Ясно! – сказал гасконец. – Бой окончен. Шпаги в ножны, господа. Боже правый! Друзья Маленького Парижанина – наши друзья, и мы сейчас вместе выпьем за лучший в мире клинок.

– Что же, мы не против! – охотно согласился Карриг, обрадовавшись неожиданно счастливой развязке. Волонтеры поспешно убирали оружие.

– Может еще прощения у них попросим? – не унимался горячий, как все кастильцы, Пепе Убийца.

– Если тебе, старина, позарез нужна сатисфакция, я – к твоим услугам. Но эти господа отныне под моей защитой. К столу! Выпьем, черт возьми! Как я рад, – и он протянул свой бокал Карригу. – Имею честь, – продолжал он, – представить моего друга и помощника Паспуаля, который, не в обиду будь сказано, может кое-что рассказать о вашем шефе; кое-что такое, о чем у вас нет ни малейшего представления. Он, как и я, искренний поклонник Шевалье де Лагардера.

– Чем очень горжусь! – вставил Паспуаль.

– Что касается остальных господ, – продолжал гасконец, – вы уж простите их. Они немного не в духе, так как я выхватил у них изо рта лакомый кусок, не в обиду будь сказано. Выпьем же!

Таким образом, установилось стабильное перемирие. Пока косоглазая служанка побежала в погреб за вином, столы и табуретки были перенесены на лужайку, так как низкая зала «Адамова яблока» не могла вместить такую ораву. Вскоре все вольготно устроились за столом под открытым небом.

– Так вот, о Лагардере, – возобновил тему Кокардас. – Его первым учителем фехтования был я. Ему в то время едва исполнилось 16 лет. До чего же способный был юноша. К тому же обещал стать первым клинком Франции.

– Сейчас ему восемнадцать, и он сдержал слово, – поддержал Карриг.

Мастера шпаги слушали с огромным интересом беседу о неизвестном герое, о котором с сегодняшнего утра столько было разговору, и чем больше они о нем узнавали, тем меньше хотелось кому-нибудь из них встретить его лицом к лицу, иначе как за пиршественным столом.

– Да, – продолжал воодушевлено Кокардас. – Он сдержал его с лихвой. Красив, как бог и храбрый, как лев.

– Кумир всех женщин, – вздохнул Паспуаль и покраснел до кончиков длинных ушей.

– Взрывной темперамент. Готов стоять в споре за истину до полной победы, – продолжал гасконец.

– Для палачей – палач, а для попавших в беду – заступник и надежда.

– Взломщик дверей и окон, вершитель судьбы ревнивых мужей.

Кокардас и Паспуаль поддерживали и дополняли друг друга как Аркадские пастухи у Вергилия.

– А как играет в карты!

– Деньги для него – «тьфу»!

– Все известные пороки – его!

– И все добродетели!

– Без царя в голове!

– Но сердце! У него золотое сердце!

Последние слова произнес Паспуаль, после чего Кокардас его расцеловал.

– За здоровье Маленького Парижанина! За здоровье Лагардера! – в один голос воскликнули все. Карриг и его люди торжественно встав, осушили бокалы, стоя. Мастеров шпаги все больше одолевало любопытство.

– Черт побери! – почти разозлившись, выкрикнул Жоёль де Жюган, нижебретонец. – В конце концов, расскажет мне кто-нибудь толком, что это за Лагардер такой?

– У нас уже щекочет в ушах, – поддержал Сальдань. – Кто он? Откуда? Чем заниматься?

– Что же вам сказать, дорогуши? – начал Кокардас. – Прежде всего, он благородного происхождения, такого же благородного как сам король. Родился где-то в окрестностях ла рю Круа де Пти Шан; занимается своим делом. Улавливаете? Если хотите узнать подробнее, налейте-ка еще.

Паспуаль наполнил ему бокал, и гасконец, немного собравшись с мыслями, возобновил рассказ:

– Его история, возможно, кому-то покажется не очень удивительной. Во всяком случае, словами ее не передать. Лагардера нужно видеть. Что касается его происхождения, я уже говорил, что он – не менее аристократ, чем сам король; да, да, я не шучу, но в то же время никто ничего не знает ни о его матери, ни об отце. Когда я встретил его впервые, ему было лет двенадцать. Это случилось во время моей прогулки у фонтана перед Пале-Роялем. Я увидел храброго и ловкого мальчишку, дерущегося против полдюжины таких же беспризорников. Все они были его старше, и тем не менее он неплохо с ними справлялся. Драка, как я узнал позднее, возникла из-за того, что он вступился за одну старушку, которую эта шантрапа хотела ограбить. Эту женщину я пару раз встречал раньше. Она торговала печеньем под аркой особняка Монтескье. Я спросил, как его зовут. «Маленький Лагардер», – ответил он. На вопрос о родителях он ответил, что их у него нет.

«Кто же о тебе заботится?»

«Никто».

«Где живешь?»

«На чердаке старого особняка Лагардер на углу улицы Сэн Оноре».

«Чем ты зарабатываешь на жизнь?»

Он ответил, что владеет, по меньшей мере, двумя профессиями: первая – прыжки в Сену с моста «лё Понт Нёф» и вторая – гимнастические трюки «гутаперчивый мальчик», исполняемые перед фонтанами для забавы гуляющей публики. Крапленый туз! Вот такие две профессии.

Тут, многие, сидящие за столом, иностранцы, – прервал себя Кокардас, – и вам невдомек, что это за профессия, – прыгать с моста в реку. Поясню. Париж – город праздных зевак. Они ради развлечения бросают с парапета лё Понт Нёф мелкие серебряные монеты; многие местные ребятишки с риском для жизни за ними ныряют; а милые ротозеи, глядя на эти прыжки, ловят кайф. Господи, с каким кайфом, я отхлестал бы их палкой по заднице. Серп им в жатву! Нет, не отчаянных мальчишек, а этих наблюдателей. Ну, ничего, еще, как говорится, не вечер.

Что касается профессии «гуттаперчивый мальчик», то малыш Лагардер умудрялся изгибать себя в любую сторону под сколь угодно острым углом. Он казался резиновым, завязывался узлом. Его ноги появлялись там, где должны быть руки и наоборот. Однако коронный его трюк был, когда он копировал одного старого сторожа из церкви Сэн Жермен ль Окзеруа. У того бедняги два горба: один спереди, другой сзади… Да, так вот, увидев, как он храбро сражается против шестерых негодяев, я вмешался и, разогнав шпану, посмотрел в лицо юного героя. До чего же он был хорош: раскрасневшиеся щеки, слипшиеся пряди белых волос, под глазом огромный фонарь. Я сказал: «Ну что, герой, пойдешь со мой?»

Он ответил: «Не пойду. Я должен ухаживать за матушкой Бернар». Матушка Бернар была старая попрошайка, вместе с которой он жил на чердаке. Каждый вечер маленький Лагардер приносил ей выручку, добытую своими обеими профессиями.

Тогда, отойдя на несколько шагов, я вытащил из ножен шпагу и вкратце показал ему весь арсенал фехтовальной техники. Глаза гамена загорелись; он пообещал: «Когда матушка Бернар выздоровеет, я к вам приду». И убежал.

Прошло время; я понемногу о нем забыл. Как-то раз спустя года три, в спортивный зал, где мы с Паспуалем преподавали фехтование, вошел привлекательный, как херувим, юноша и превозмогая застенчивость, сказал: «Здравствуйте, я – маленький Лагардер. Матушка Бернар умерла». Некоторых находившихся в зале молодых людей эти слова рассмешили. Выросший херувим покраснел, опустил глаза и затем вдруг в несколько приемов разбросал зубоскалящих аристократов по полу. Настоящий парижанин: стройный, гибкий, грациозный, как женщина, но крепкий, как железо. Итак, он стал посещать наш класс. Шесть месяцев спустя он изрядно проучил одного нашего репетитора, опрометчиво подтрунившего над его прыжками с моста и пластическими номерами. А в конце года он уже справлялся со мной так же легко, как я справлюсь, не в обиду будь сказано, с любым королевским волонтером. Так-то, вот. Потом он вступил на военную службу. Через несколько месяцев, заколов на дуэли своего капитана, дезертировал. Затем завербовался в сиротский полк Святого Луки, который направлялся в Германию. В одной из немецких деревень, задержавшись в постели любовницы, отстал от своих и опять был вынужден дезертировать. Через какое-то время маркиз де Виллар записал его на службу в свой кавалерийский гарнизон в оккупированном французами местечке Фрибур ан Брисгау. Однажды ночью он сбежал из расположения и к утру собственноручно доставил в штаб пленными четырех огромных солдат противника, обвязав их веревками, как вьючную скотину. Виллар произвел его в корнеты. Через месяц новоиспеченный корнет на дуэли заколол своего непосредственного начальника и опять дезертировал. Маркиз Виллар, однако, все равно к нему благоволил и, выждав подходящий момент, отправил его своим специальным вестовым ко двору с донесением о поражении немецкого герцога в Баден Бадене.

При дворе короля его заметил герцог анжуйский и захотел сделать своим пажом. Но тут из-за Лагардера между придворными дамами герцога началась форменная война и в конце концов герцогу пришлось отказать ему от места.

Наконец судьба улыбнулась нашему герою. Он оказался на службе в легкой кавалерии его величества Людовика XIV. Пресвятая сила! Но даже двор он вскоре вынужден был покинуть. Интересно, ради женщины, или из-за мужчины? Если ради женщины, тем лучше для нее, если из-за мужчины, то того можно только пожалеть.

Кокардас, закончив рассказ, отхлебнул большой глоток. Право же, он его заслужил. Паспуаль с благодарностью пожал ему руку. Солнце уже садилось за лесом. Карриг со своими людьми намеревался отправляться. Предстояло лишь произнести предпоследний тост за интересное знакомство и тут же последний «на посошок». Внезапно Сальдань заметил, что в ров, пытаясь остаться незамеченным, кто-то спрыгнул. Это был мальчик лет 13–14 с робкими, пожалуй, даже трусливыми, как у воришки, который опасается, что его схватят на горячем, повадками. На нем был костюм пажа, но без знаков, указывающих хозяина; а вокруг талии его обвивал пояс, на котором носят почтовые сумки пешие курьеры. Сальдань успел обратить общее внимание на мальчика, пока тот еще не спрыгнул в ров.

– Черт возьми! – воскликнул Карриг. – За этой добычей мы сегодня уже гнались. И, главное, без толку. Только лошадей утомили. Он похож на одного из тех маленьких шпионов, которых часто использует венасский губернатор. Надо во что бы то ни стало его изловить.

– Согласен, – отозвался гасконец. – Но я не думаю, что этот плутишка имеет отношение к венасскому губернатору. Тут пахнет чем-то более затейливым, господин волонтер. Наверное, это добыча скорее для нашей бригады, чем для вашей, не в обиду будь сказано.

Всякий раз, употребляя эту формулировку, гасконец в глазах своих компаньонов, специалистов по рапире, неизменно набирал в свою пользу очки.

В ров можно было попасть двумя способами: двигаясь по лесной дороге и по крутой лестнице, спускавшейся у самого моста. «Охотники», разделившись на две группы, устремились за жертвой с обеих сторон. Когда бедный ребенок увидел себя окруженным, он не попытался спастись бегством, а просто с глазами полными слез стал кричать.

– Дорогие синьоры, – всхлипывал он, держа руку за пазухой. – Не убивайте меня. У меня ничего нет. У меня ничего нет.

Он видимо принял наших знакомых за убийц с большой дороги. Не кривя душой, заметим, что мальчик был не далек от истины.

– Ну – ка, не лгать! – прикрикнул на него Карриг. – Ты сегодня пробирался через холмы?

– Я, – переспросил паж. – Через холмы?

– Какой там, на хрен, через холмы? – возразил Сальдань. – Он идет, наверное, из Аржелеса прямиком.

– Из Аржелеса? – переспросил мальчик и украдкой посмотрел на видневшееся под мостом низкое окно.

– Ах ты, крапленый туз! – сказал Кокардас. – Мы не собираемся тебя грабить. Ты только скажи правду, кому ты должен передать любовное письмо?

– Любовное письмо? – опять переспросил паж.

– Ты что, нормандец, цыпленок? – Паспуаль поднял тон. – Почему прикидываешься, что плохо понимаешь?

– Нормандец? Я?

– Придется его обыскать, – сказал Карриг.

– Ах нет, нет! Не надо! – завопил маленький паж, падая на колени. – Не обыскивайте меня, добрые синьоры.

– Как тебя звать? – спросил Кокардас.

– Беришон, – без запинки ответил мальчик.

– Кому ты служишь?

Паж молчал.

Обступившие его взрослые начали терять терпение. Сальдань схватил его за воротник и, потрясая как шарнирной марионеткой с пеной у рта выпытывал:

– Говори, кому служишь! Ну? Говори, негодяй, говори!

– Ты думаешь, нам нечем больше заниматься, кроме как тебя допрашивать? – вмешался гасконец. – Придется тебя обыскать.

Здесь с пажом случилась метаморфоза. Мгновение назад слабый плаксивый ребенок вдруг с силой рванувшись, освободился от Сальданя, (у того в руке остался лишь воротник его камзола) и в мгновение ока из-за пояса выхватил кинжал. В лучах заходящего солнца сверкнуло крошечное, как игрушка, оружие. Затем неожиданным прыжком он проскочил между Фаёнцой и Штаупицем и пустился наутек в восточный конец рва. Однако брат Паспуаль, неоднократный победитель ярмарочных состязаний по бегу на короткие расстояния, в несколько прыжков настиг и схватил беглеца за плечи. Следом подбежали остальные. Беришон отчаянно сопротивлялся. Своим игрушечным кинжалом он немного расцарапал руку Сальданю, укусил Каррига, а затем остроносыми сапожками принялся в разные стороны брыкаться. При этом больше всего ударов пришлось по ногам Штаупица. Однако, силы были слишком неравными. Через несколько секунд паж лежал ничком на земле, с ужасом ожидая обыска.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное, как будто с ясного неба ударила молния и в одно мгновение поразила его мучителей. Какая-то сила вдруг подбросила Каррига в воздух, и тот кубарем отлетел в сторону метра на 3–4. Сальдань проделал не менее причудливый пируэт и, боднув лбом земляную стену рва, затих. Глухо взвыл Штаупиц и грузно, как раненый на корриде бык, осел на дно. Кокардас, сам Кокардас Младший, проделав несложный кульбит, растянулся на земле. Это мгновенное смятение в рядах преследователей Беришона произвел один человек. Вновь прибывшего и мальчика окружили. Но никто не посмел обнажить шпаги. В глазах образовавших кольцо людей дрожало почтительное удивление. Затем большинство, как провинившиеся школьники, опустили головы.

– Ах ты, сучий потрох, крапленый туз! – ругался, поднимаясь и потирая ушибленные места, мэтр Кокардас Младший, но, увидев лицо своего обидчика, невольно расплылся в улыбке.

– Маленький Парижанин! – прошептал Паспуаль дрожащим не то от восторга, не то от страха голосом.

Люди Каррига, не обращая внимания на тех, кто еще валялся на земле, с уважением сняли шляпы и хором приветствовали:

– Капитан Лагардер!

Глава 5. Удар Невера

Да. Перед ними собственной персоной предстал тот самый Лагардер, притча во языцех, властитель дум, покоритель сердец. Вокруг него столпились шестнадцать вооруженных человек, и ни у одного не возникло поползновения обнажить шпагу. Шестнадцать опытных бойцов сорвиголов против одного восемнадцатилетнего юноши, который взирал на них с улыбкой, скрестив руки на груди.

Будет справедливым заметить, что Кокардас и Паспуаль, незадолго до того расписывавшие и расхваливавшие своего кумира, ни в чем не погрешили перед истиной. Перед ними застыло воплощение мужской красоты, здоровья и безмерного обаяния молодости, качеств, которые невозможно приобрести ни за какие другие богатства: ни за деньги, ни за талант, помноженный на бескорыстное трудолюбие. Светло – золотистые кудри укрывали его плечи, на глазах и губах играла лучистая ироническая улыбка.

Читатель мне может возразить. Дескать, эка невидаль – молодость. Ведь на свете нет ни одного взрослого человека, который, по меньшей мере, один раз в жизни не был бы молод. Что тут особенного? В таком случае позволю себе задать вам контр вопрос. А часто ли вы встречали зрелых молодых людей, способных опровергнуть известное изречение: «Ах, если бы молодость знала, если бы старость могла!», то есть представляющих собой некую аллегорию привезенного из-заморских стран экзотического фрукта, рядом с которым на одной ветке подчас встречаешь живой цветок. Согласитесь, что куда чаще можно увидеть двадцатилетнего ребенка или двадцативосьмилетнего старца!

Так вот, изюминка обаяния Анри де Лагардера состояла как раз в удивительной гармонии зрелой мудрости и ни с чем несравнимой привлекательности пышущей здоровьем юности. Ростом немного выше среднего, он не обладал глыбообразными мышцами геркулеса, но все его тело было гибко и грациозно, как тому и подобает у настоящего парижанина. От рождения блондин, он понемногу начал темнеть. Голову его покрывали золотисто – белесые шелковистые кудри, тогда как ресницы и изящно ухоженные усики были пепельного цвета. Длинный острый, словно точеный, нос и тонкие губы безошибочно свидетельствовали о долгой аристократической родословной. Почти не исчезавшая с лица живая, чуть озорная улыбка нисколько не препятствовала ему держаться с достоинством, даже некоторым высокомерием, свойственным настоящему маэстро холодного оружия. Однако труднее всего описать его лицо, с безукоризненно правильными чертами и нежной, как у девушки, кожей, светившееся безмерной добротой в часы любви и способные источать испепеляющий пламень, словно Медуза – Горгона, когда он гневался. На нем была форма гвардейца легкой кавалерии его величества. Плечи покрывала немного потертая велюровая накидка с воротником, вокруг которого неплотным узлом обвивался шелковый шарф с нашивками, означавшими ранг капитана королевской гвардии.

Произведя со своими подчиненными и наемниками Пейроля рукопашную расправу, Лагардер немного раскраснелся.

– Что у вас окончательно крыша поехала, мои любезные? – с негодованием произнес он. – Обижать ребенка!

– Капитан, – начал было что-то объяснять, поднимаясь на ноги Карриг.

– Помолчи, капрал… впрочем, нет. Скажи – ка мне, кто эти мордовороты. Только точно и коротко.

Услышав вопрос капитана, Кокардас и Паспуаль поспешили к нему приблизиться, на ходу почтительно снимая шляпы. Взглянув на подошедших, Лагардер улыбнулся.

– Вот те раз! Мои наставники по фехтованию! Какая же нелегкая занесла вас так далеко от ла рю Круа де Пти Шан? – и он протянул им руку жестом монарха, милостиво позволявшего вассалам поцеловать себе кончики пальцев, что мэтр Кокардас и брат Паспуаль с упоением и проделали. Не нужно забывать, что за время, пока нынешний капитан был их учеником, они из этой руки получили немало золотых монет.

– А остальные? Некоторые лица как-будто знакомы, – продолжал Лагардер. – Ну, скажем, ты? – он указал на Штаупица.

– В Кельне… – ответил немец, опуская глаза.

– Точно; тебе удалось мне нанести один укол в плечо.

– Из двенадцати попыток, – смущенно уточнил Штаупиц.

– А – а! Мои мадридские противники! Палец в рот не клади, – вел дальше Лагардер, указывая на Сальданя и Пинто. – У вас, когда вы напару, неплохо получается.

– О! Ваша светлость, – наперебой затараторили испанцы. – Вы наверное нас с кем-то спутали. Мы никогда не нападаем вдвоем на одного.

– Что? Вдвоем на одного? – от возмущения гасконец покраснел.

– Они хотят сказать, что с вами не встречались, – пояснил Паспуаль.

– А этот, – сказал Кокардас, указывая на Пепе Убийцу, – дал торжественную клятву в том, что обязательно с вами повстречается.

Пепе с угрюмым спокойствием выдержал взгляд Капитана. Тот не без интереса переспросил:

– Этот?

Пепе, намного шевеля губами, опустил голову.

– Что касается этих двух храбрецов, – заметил Лагардер, опять указывая на Пинто и Сальданя, – то, возможно, они в чем-то и правы, так как в Испании меня называли только по имени Анри. Тем не менее, с некоторыми из вас, господа, я наверняка уже имел удовольствие сталкиваться, – и он пальцем, словно подражая уколу рапиры, проткнул воздух, указывая на Жоёль де Жюгана. – Правда, в том бою мне пришлось действовать не рапирой, а оружием, принятым на его родине.

Жоёль де Жюган почесал свой шрам на лбу.

– Остался след; что и говорить, вы управляетесь с буковой палкой не хуже, чем со шпагой, синьор, – пробормотал он.

– Словом, тем из вас, – сказал Лагардер, – кому довелось иметь дело со мной, не повезло. Однако, здесь, сколько я заметил, ваша задача попроще, не так ли? Подойди ко мне, малыш!

Беришон охотно подчинился. Кокардас и Карриг раскрыли было рот для объяснений, но Лагардер, дав им знак молчать, обратился к мальчику.

– Ты что здесь делаешь?

– Вы – добрый, дядя, и вас я не стану обманывать, – ответил Беришон. – Я несу письмо.

– Кому?

Беришон немного замялся, снова скользнул глазами на низкое окно и наконец твердо произнес.

– Вам.

– Давай.

Вытянув из-за пояса записку, мальчик протянул ее Лагардеру, а затем, привстав на носки, шепнул ему в ухо.

– У меня есть еще другое письмо.

– Кому?

– Одной даме.

Лагардер протянул мальчику свой наполненный монетами кошелек и сказал:

– Спасибо, малыш! Теперь ступай выполнять свое дело. Никто больше тебя не тронет.

Ребенок пустился бегом и скоро скрылся за поворотом траншеи. Когда он исчез, Лагардер развернул адресованное ему письмо.

– Эй, вы, нельзя ли подальше. Я не люблю, когда в мои письма заглядывают посторонние.

Требование капитана было исполнено с завидной поспешностью.

– Прекрасно! – воскликнул Лагардер, пробежав глазами первые строчки. – Все идет, как нельзя, лучше. Для того, черт возьми, я сюда и приехал. Клянусь Небесами, этот Невер – достойный синьор!

– Невер? – в изумлении переспросили наемники.

– Что, что там говорится? – присоединились к вопросу Кокардас и Паспуаль.

Лагардер уверенным шагом направился к оставленным на лужайке столу и стульям.

– Сначала нужно промочить горло, – сказал он. – Все идет, как надо. Сейчас, если угодно, расскажу вам одну занятную историю. Садитесь – ка; мэтр Кокардас тут, а брат Паспуаль, – вот здесь. Остальные, – кто где хочет.

Гасконец и нормандец, гордые оказанной им честью, уселись по бокам своего кумира, а тот, отхлебнув большой глоток, начал свой рассказ.

– Начать придется с того, что меня выслали. Я покидаю Францию.

– Выслали? Вас! – изумился Кокардас.

– Пусть повесится тот, кто посмел это сделать! – с возмущением изрек Паспуаль.

– Но за что же?

Сорвавшийся с языка брата Паспуаля вопрос, был задан участливым тоном, но все же его нельзя не признавать нескромным. Следует с самого начала заметить, что Капитан Лагардер на дух не выносил амикошонства и потому, будто не услышав последних слов Амабля, продолжал.

– Вам знакомо имя некого Белиссена?

– Барона Белиссена?

– Покойного Белиссена, – уточнил капитан кавалерии.

– Разве он умер? – прозвучало несколько часов.

– Я его убил. Король пожаловал мне дворянство, чтобы я имел право находиться в его августейшей компании. Я ему обещал вести себя выдержанно и вежливо в среде придворных. Шесть месяцев я был тише воды ниже травы. Обо мне почти забыли. Но однажды этот наглый кабан Белиссен сыграл недостойную злую шутку с бедным провинциальным юношей кадетом, у которого еще и борода не растет и тогда…

– Знакомая история, – восхищенно констатировал Паспуаль, – поступок истинного рыцаря.

– Погоди дружок, – остановил его Кокардас.

– Я подошел к Белиссену, – продолжал Легардер, – и так как пообещал его Величеству никогда не прибегать к бранным выражениям, удовлетворился тем, что хорошо надрал его, как провинившегося школьника, за уши. Представьте себе, это ему почему-то не понравилось.

– Еще бы!

– Само собой! – послышались выкрики знатоков подобных ситуаций.

– Он заорал на меня, подняв голос до визга. А это уже не понравилось мне. Я вызвал его на дуэль и, сделав несложный финт влево, с неожиданном выпадом нанес в незащищенный правый сектор укол… словом, проткнул его насквозь. Впрочем он уже давно того заслуживал.

– Ах, малыш, – воскликнул Паспуаль, от увлечения забыв, что рядом с ним уже давно не малыш. – Как тебе всегда удавался этот укол в выпаде с разворотом вправо!

Лагардер раскатисто захохотал. Но внезапно, резко оборвав смех, с остервенением треснул своим оловянным кубком о стол. Паспуаль побледнел, решив, что ему пришел конец.

– Вот она, справедливость! – воскликнул кавалерист, которого волновало совсем иное. – Я отсек башку кровожадному шакалу, а меня вместо того, чтобы наградить, выдворяют из страны! Каково?!

Собравшееся за столом общество выражало капитану в этом вопросе искреннее единодушное сочувствие.

Лагардер продолжал:

– В конце – концов, подчиняясь указу короля, я покидаю страну. Свет велик, и рано, или поздно я найду себе подходящую службу. Но прежде, чем перейти границу, я хочу осуществить одну свою мечту, точнее их две: одна это дружеская дуэль, вторая – любовная встреча. Лишь после этого я смогу со спокойной душой произнести «прощай» родной Франции.

Слушавшие придвинулись к капитану.

– Расскажите нам о ваших мечтах, господин шевалье, – сказал Кокардас.

Лагардер задумался и, словно меняя тему вдруг спросил:

– Скажите, мастера шпаги, – вам никогда не приходилось слышать о таинственном ударе мсьё де Невера?

– А как же?

– Приходилось! – прозвучало в ответ.

– Как раз перед вашим приходом мы о нем и говорили, – пояснил Паспуаль.

– И что же именно, если не секрет?

– Единого мнения не установилось. Одни считают, что этот таинственный удар – чушь и выдумки подверженных суевериями слабонервных, другие, напротив, утверждали, что мастер шпаги мэтр Делапальм продал герцогу Неверу удар, вернее серию ударов, владея которыми, тот наверняка сможет любому противнику нанести укол в середину лба.

Лагардер пребывал в задумчивости, затем неторопливо, словно размышляя вслух, спросил.

– Вы все здесь, мастера шпаги, преподаватели фехтования, закаленные профессионалы холодного оружия. Вот любопытно, каково ваше мнение вообще о таинственных, неизученных ударах?

В ответ прозвучало единодушное мнение о том, что так называемые таинственные удары – ловушки для дураков и новичков, что любой, мало – мальский опытный мастер легко парирует любую «темную» заготовку.

– Я полагал точно так же, – сказал Лагардер, – пока не повстречался с герцогом де Невером.

– И как же теперь?

В один голос прозвучал вопрос. Оно и понятно: в течение нескольких часов этот таинственный удар де Невера не прекращал играть роль главной темы обсуждений. Удар, которым один мог легко уложить двоих или троих.

– Сейчас мой взгляд изменился, – ответил Лагардер. – В течение долгого времени этот распроклятый удар сверлил мне мозги. Он снился мне по ночам. После возвращения герцога Невера из Италии его имя сделалось едва ли не самым популярным в Париже. Отовсюду только и слышалось: «Невер, Невер, Невер! Самый красивый! Самый храбрый!»

– Все – таки после кое-кого другого, кого мы все хорошо знаем, – виртуозно исполнив «лизатто», улыбнулся Амабль Паспуаль.

Мэтр Кокардас Младший одобрительно посмотрел на своего помощника.

– Невер тут, Невер там, – продолжал Лагардер. – Кони Невера, шпаги и пистолеты Невера, его дома и угодья, его чарующий баритон, его непременное везение в картах, его нескончаемый список любовниц и гвоздь программы, конечно же этот пресловутый таинственный удар. От всеобщих неумеренных восторгов в адрес Невера у меня уже болела голова. Однажды хозяйка, у которой я снимал комнату с пансионом, принесла мне котлеты «а ля Невер». Я выкинул их в окно и остался без ужина. Как то раз в дверях я столкнулся с сапожником, (он же и продавец обуви), который предложил мне пару ботинок по самой последней моде, – ботинки «а ля Невер». Не сдержавшись, я влепил сапожнику затрещину, за что был приговорен к десяти луидорам штрафа в пользу пострадавшего. Я швырнул деньги ему в лицо, и лукавый малый мне прогнусавил: «Однажды мсьё Невер тоже меня ударил, но он заплатил мне за это сто пистолей».

– Ну, это уж слишком! – заметил Кокардас.

Паспуаль весь покрылся испариной, так живо реагировал он на рассказ Лагардера.

– Словом, я почувствовал, что начинаю сходить с ума, – продолжал Капитан. – Нужно было, каким то образом положить этому конец. Однажды я оседлал своего вороного и поехал верхом к Лувру, где у выездных ворот, в конце концов, и дождался Невера. Когда он появился, я его окликнул по имени.

«В чем дело?», спросил он.

«Господин герцог, – ответил я, – уповая на ваше великодушие, я пришел просить вас обучить меня при свете луны вашему таинственному удару шпагой».

Он окинул меня с головы до ног, видимо предполагая во мне простолюдина, и все же спросил: «Кто вы?»

«Шевалье Анри де Лагардер, – ответил я. – Милостью его Величества гвардеец его легкой кавалерии, в прошлом корнет, затем лейтенант в гарнизоне Конси, потом капитан наваррского полка, отовсюду уволенный за нарушения устава».

«А – а! – перебил меня он, слезая с лошади. – Так вы и есть тот самый Лагардер Красавец? Как же, как же? Наслышан. Не скрою, многие из ваших приключений вызывают у меня если и не зависть, то по – крайней мере сочувствие».

Мы бок о бок прошли несколько шагов к церкви Сэн Жермэн ль'Аукзеруа.

«Если вы не считаете, меня достаточно благородным, – начал было я, – чтобы обнажать передо мной шпагу…»

Он бы превосходен, просто превосходен. Вместо ответа он направил свою шпагу мне прямо в лоб с такой точностью и стремительностью, что не отскочи я вовремя, быть бы мне уже на том свете.

«Вот мой удар», – сказал он.

Поблагодарив его от всей души, «И еще разок, если можно», – попросил я.

«К вашим услугам!»

Дьявол! На этот раз он успел меня немного кольнуть в лоб. Я был задет. Надо же, – не смотря на то, что ожидал удара и был готов в любой момент его парировать, или отпрыгнуть самому.

Мастера шпаги слушали Лагардера, раскрыв рот. Удар Невера начинал приобретать какой-то сверхъестественный ореол.

– Что же, так таки ничего нельзя было заметить в его движениях, чтобы во – время отреагировать? – осторожного поинтересовался Кокардас.

– Конечно же, можно. Я прекрасно видел его кистевой финт, но не успевал парировать полувыпад. Он стремителен, как молния.

– Чем же все закончилось?

– К сожалению, ничем. Разве стражи порядка позволяют благородным людям с удовольствием провести время в мирной, хотя и связанной с холодным оружием, беседе. Короче, нагрянул ночной патруль, и мы вынуждены были расстаться, пообещав друг другу как-нибудь встретиться еще, чтобы я мог отквитаться.

– Но пресвятая сила! – сказал Кокардас. – Он опять вас достанет своим уколом.

– Посмотрим, – ответил Лагардер.

– Вам удалось раскрыть секрет?

– Я его проработал в голове, так сказать, теоретически в тиши кабинета.

– И что же?

– В общем, все просто. Но нужно знать.

Мастера шпаги шумно дышали, опасаясь пропустить хоть одно слово.

Кокардас поднялся.

– Господин шевалье, – сказал он. – Если вы еще не забыли о скромных уроках, которые я имел удовольствие вам преподавать, не откажите в моей просьбе.

Рука Лагардера инстинктивно потянулась к рукоятке своего клинка. Брат Паспуаль поспешил с почтением пояснить:

– Нет, нет, капитан. Мэтр Кокардас имеет в виду другое.

– Ну, ну, – сказал Лагардер. – Не забыл. Говори же. Я слушаю.

– Я хотел бы, – сказал Кокардас, – чтобы вы обучили меня удару Невера.

Лагардер вслед за Кокардасом поднялся с табуретки.

– Все просто, старина Кокардас, – сказал он. – Конечно, ты как профессионал обязан это знать.

Оба стали наизготовку. Волонтеры и мастера шпаги окружили обнажившую клинки пару. Последние глядели во все глаза.

– Черт возьми! – произнес Лагардер, прикоснувшись своим клинком к клинку мэтра. – Какой же ты стал вялый. Внимание, прямой укол отводишь по третьей позиции. Так, хорошо. Теперь тот же удар парируй вниз. Вниз, я говорю, а не в право. Так! Так! Еще раз. Ну вот, это уже на что-то похоже. Хорошо. А теперь смотри, наношу прямой укол, парируешь вниз, я, не отступая назад и не меняя положения предплечья, подаю корпус вперед и одной кистью быстро поднимаю шпагу. Из твоей позиции удара не отбить, так как твой клинок сейчас просто скользит, по-моему. Понял? Видишь, кончик моей рапиры в сантиметре от твоего лба. Я не довожу удара до конца, чтобы тебя не ранить.

– Крапленый туз! – воскликнул Кокардас. – Несколько «свечей» за одну секунд! А как же парировать?

– Да, да, как парировать? – поддержали остальные.

– Это совсем просто. Для того, чтобы нанести кистевой удар, мне необходимо хотя бы на полшага приблизиться. Твоя задача – не упустить это мгновение, и только моя нога вперед, ты перехлестом переводишь свою шпагу во вторую снизу и снизу же подсекаешь мой клинок, так, что он, в конце концов, станет в положение приветствия, вертикально перекрыв мое лицо.

Ну – ка, попробуй!

Прямой! Отбил вправо!

Прямой! Отбил влево!

Прямой! Отбил вниз. Мой полувыпад! Подхлест по второй! Парируешь вперед! Так. Так. Молодец, старина. Ты сейчас едва не достал меня моей же шпагой.

Кокардас, раскрасневшийся, но счастливый, утирал со лба пот.

– Ну а вы то все, что-нибудь поняли? – сказал он опускаясь на табуретку и тяжело дыша. Все поспешили утвердительно качнуть головой.

– Да, этот урок может пригодится, – произнес довольный Кокардас.

– Он обязательно пригодится, – поправил его Лагардер, наливая себе вина.

Он отхлебнул несколько маленьких глотков и развернул письмо. Все напряженно за ним следили.

– Я уже упоминал, – сказал Лагардер, – что мсьё де Невер обещал мне встречу для моего реванша.

– Да. Но…

– Надо обязательно покончить с этим делом, прежде, чем я отправлюсь в изгнание. Я написал мсьё де Неверу о том что знаю, что он сейчас живет в своем замке в Бреане. Записка, которую я держу, – мне ответ от мсьё де Невера.

Среди наемников пробежал говорок удивления.

– Он бесподобен, этот благородный герцог. Просто бесподобен. После того, как расквитаюсь за полученный укол я готов с ним побрататься. Вот пример истинного великодушия. Он принял все мои предложения: час встречи, место…

– И в котором же часу? – поинтересовался встревоженный Кокардас.

– С наступлением темноты.

– Сегодня?

– Сегодня.

– А где?

– Во рвах, окружающих замок Келюса.

Наступила тишина.

Кокардас ухитрился незаметно для Лагардера показать своим соратникам прижатый к губам палец: «молчок, мол».

– Почему именно это место? – продолжал допытываться Кокардас.

– О – о, это уже совсем другая история, – с улыбкой ответил Лагардер. – Для того, чтобы как-то скоротать время перед уходом за границу, я возглавил здесь в Лурронской долине бригаду королевских волонтеров, созданную для обезвреживания испанских контрабандистов. За два месяца, что здесь нахожусь, я узнал о причудах старого маркиза де Келюса, который норовит запереть под замком всех женщин на свете. В особенности своих близких родственниц. Недаром его прозвали Келюс Засов. Пару недель назад на празднике в Тарбе я случайно увидел его дочь Аврору. Даю слово, она удивительно прекрасна! После того, как пообщаюсь с мсьё де Невером, я бы хотел немного утешить эту очаровательную затворницу.

– У вас есть ключ к воротам, капитан? – спросил Карриг, указывая на замок.

– Мне приходилось брать приступом не одну крепость! – ответил парижанин. – Через дверь, через окно, через дымоход, наконец. Не знаю, как, но пройду.

Солнце уж скрылось за густым лесом Энса. Настали сумерки. В нижних окнах замка кое-где зажглись огни. Внутри рва промелькнула тень. Это был маленький паж Беришон, несомненно, исполнивший свое поручение. Он издали благодарно помахал рукой своему спасителю Лагардеру и пустился бегом по дороге в лес.

– Ну – с, веселые ребята, – обратился к компании шевалье. – Почему же вы не смеетесь, или вам не кажется предстоящее мне приключение забавным?

– Если честно, – ответил брат Паспуаль, – то чересчур забавным!

– Позвольте еще один вопрос, капитан, – серьезно произнес Кокардас. – В вашем письме Неверу вы как-нибудь упоминали о мадемуазель де Келюс?

– Черт возьми! Я ему все рассказал, как есть. По правде говоря, мне бы хотелось, чтобы встреча с Невером в глазах всякого рода сплетников послужила причиной моего пребывания в окрестностях замка Келюса.

Мастера шпаги многозначительно переглянулись. Это не ускользнуло от внимания капитана.

– Что еще за игры в переглядку? – спросил парижанин.

– Мы обдумываем положение, – ответил Паспуаль. – Что ни говори, хорошо что мы оказались в этом трактире. Так как можем оказать вам услугу.

– Какую еще услугу? – пожал плечами капитан.

– Брат Паспуаль говорит дело, господин шевалье, – поддержал приятеля Кокардас. – В предстоящем сражении вы может рассчитывать на нашу поддержку.

Лагардер разразился веселым смехом, настолько нелепой показалась ему сама мысль о такой поддержке.

– Вы перестанете смеяться, капитан, – весомо произнес гасконец, – когда я вам расскажу одну новость.

– Какую еще новость?

– На встречу с вами Невер прибудет не один.

– Что за чушь? С чего это вдруг?

– Потому что после того, что вы ему написали в письме, ваша встреча не закончится мирно, как в прошлый раз. Сегодня один из вас должен умереть. Невер – законный муж мадемуазель де Келюс.

Кокардас Младший ошибся, когда предположил, что узнав это, Лагардер перестанет смеяться. Тот расхохотался так, что ему пришлось придерживать себя за ребра, словно опасался что лопнет от смеха.

– Прекрасно! – восклицал он сквозь смех. – Тайное венчание. Роман в испанском духе. Разве можно придумать что-нибудь лучшее под занавес?

– Нет, просто уму непостижимо, каких замечательных людей у нас высылают из страны! – проникновенно прошептал брат Паспуаль.

Глава 6. Низкое окно

Надвигалась ночь. Громадина замка Келюса причудливо вырисовывалась на фоне быстро темневшего неба.

– Право же, шевалье, – обратился Кокардас к Лагардеру, когда тот встав со стула подтягивал свой ремень, – ради всего святого, отбросьте ложную гордость и примите нашу поддержку в предстоящем неравном бою.

Лагардер подернул плечами. А Паспуаль мягко прикоснувшись к плечу капитана, пробормотал:

– Может, я смогу быть чем-то для вас полезным, когда… когда вы попытаетесь проникнуть к мадемуазель де Келюс.

Сформулировав эту идею, Паспуаль сверх меры покраснел. Кто-то из греческих философов утверждал, что способность краснеть свидетельствует о высокой нравственности. Амабль Паспуаль несомненно представлял исключение из правила т. к. часто краснел в то время, как его нравственность была, мягко говоря, далека от совершенства.

– Черт возьми, приятели, – повысил голос Лагардер. – У меня есть привычка решать мои проблемы самостоятельно. Разве не ясно?

Вошла служанка.

– По последнему бокалу, и сматывайтесь, куда подальше. Это будет ваша лучшая мне помощь.

Волонтеры отправились к лошадям. Наемники оставались на местах. Кокардас отвел Лагардера в сторону.

– Я, как верный пес, готов положить за вас свою жизнь, шевалье, – дрожащим голосом произнес он, – но…

– Что такое?

– У каждого свое дело, понимаете? Словом мы не можем отсюда уйти.

– Это еще почему?

– Потому, что мы тоже кое-кого здесь ждем.

– Вот как? Кого же?

– Видите ли… так случилось… так совпало… в общем… ах ты, крапленый туз! В общем, мы ждем Филиппа де Невера.

Парижанин вздрогнул.

– Ах, вот оно что? Зачем же вы его ждете?

– По поручению одной сиятельной особы мы…

Кокардас не закончил фразу. Лагардер, словно тисками, сжал ему руку.

– Засада? – с негодованием воскликнул шевалье.

– Позвольте пояснить… – начал брат Паспуаль.

– Вот что, канальи, – перебил капитан, – если по вашей вине с головы Невера упадет хотя бы волос, вы будете иметь дело со мой. Если ему суждено умереть, то от моей шпаги в честном поединке.

Лагардер выпрямился во весь рост. Когда он волновался, голос его не дрожал, как у большинства, а просто сильнее отдавал в нос. Наемники стояли в нерешительности.

– Значит, вот для чего понадобился вам удар Невера! А я, как осел… Карриг!

Капрал и его люди, держа за поводья нагруженных лошадей, подошли к капитану.

– Позор, – заключил шевалье. – Позор для нас всех, что мы выпивали с этими негодяями.

– Вы – слишком суровы, шевалье, – тяжело вздохнул Паспуаль, и на его глаза навернулись слезы. Кокардас Младший клял себя всеми мыслимыми и немыслимыми ругательствами, которые только могли родиться в плодородных землях Гасконии и Прованса.

– А сейчас по коням и в галоп! – скомандовал капитан. – Я здесь сам во всем разберусь.

Волонтеры, уже успевшие почувствовать на собственной шкуре клинки мастеров шпаги, последний приказ своего командира исполнили с удивительной расторопностью.

– А вы, – обратился Лагардер к остальным, – сейчас же убирайтесь! Иначе, клянусь Создателем, я преподам вам, еще один урок фехтования… он будет для вас последним! – и Лагардер обнажил шпагу.

Отступая, Кокардас и Паспуаль увлекали за собой наемников, опасаясь, что тем вдруг придет безумная мысль не подчиниться.

– Нам нет нужды огорчаться, – тихо рассуждал вслух Паспуаль. – Чем плохо, если вместо нас нашу работу исполнит он.

Во всей Нормандии не было человека, владеющего логикой лучше, чем брат Паспуаль.

– Черт с ним, пошли отсюда! – прозвучало несколько голосов, в то время, когда потерявший терпение шевалье начал со свистом кромсать шпагой вокруг себя воздух.

– Видит Бог, – оправдался напоследок Кокардас. – Мы не испугались, а просто оставляем вас вместо себя.

– Чтобы доставить вам удовольствие, – присовокупил Паспуаль. – С Богом!

– Проваливай к черту! – ответил парижанин и повернулся спиной.

Фуражиры ускакали, наемники исчезли за окружавшим трактир забором. Все забыли заплатить за вином. Лишь Амабль Паспуаль на ходу влепил косоглазой девице смачный поцелуй, когда та ему напомнила о деньгах. За всех пришлось расплачиваться Лагардеру. Вручив ей несколько золотых монет, он сказал.

– Теперь плотно закрой снаружи ставни, ступай в дом, зашторь окна, закрой двери на засов ему все, кто здесь живут, пусть пораньше лягут спать. Запомни: что бы сегодня ночью около замка не происходило, вы ничего не видели, не слышали и не знаете.

Косоглазая закрыла ставни и, уйдя в дом, заперлась на все задвижки. Наступила непроглядная безлунная беззвездная ночь.

Лишь тусклый коптящий огонек дрожал в стеклянном светильнике, установленном в нише у ног статуи Пречистой Девы. Ниша находилось в стене замка, куда почти вплотную выводил дощатый мост. Свет был настолько слабым, что едва покрывал пространство диаметром шагов в 10. В ров под мостом лучи не попадали совершенно. Лагардер остался один. Топот лошадей волонтеров утих вдали. Лурронская долина утонула в темноте и тишине. Только несколько красноватых огоньков теплились кое-где, указывая на одинокие хижины пахарей или пастухов. Отдаленный звон колокольчиков подвешенных на шее коров, смешиваясь с журчанием горного потока Арау, впадавшего у подножья лё Ашаза в Кларабиду, тянул свою унылую, дрожащую на ветру песню.

– Ввосьмером против одного! – возмущенно повторял молодой парижанин, выходя на ведущую ко рву дорогу. – Форменное убийство! Вот негодяи, они позорят шпагу.

В темноте он наткнулся на в спешке оброненный фуражирами сноп.

– Господи! – внезапно его охватило новое опасение. Отряхивая плащ, он размышлял: Мальчишка, разумеется, предупредит Невера, что здесь засела банда, и тот просто не придет. Значит наша с ним встреча не состоится. Встреча, которую я последнее время с таким нетерпением ждал. Черт возьми, если герцог сегодня не появится, то завтра на этой земле восьмью мерзавцами станет меньше, клянусь честью!

Он спустился в траншею под мост. Его глаза начинали привыкать к темноте, и он кое-что уже мог различить. Недавно загроможденное сеном пространство после налета фуражиров было расчищено и показалось Лагардеру вполне подходящей площадкой для встречи на шпагах. Однако, кроме предстоящей дуэли мысли шевалье были направлены на решение другой важной задачи: во что бы то ни стало проникнуть в неприступную цитадель в замок Келюса Засова. Так он был устроен, этот шевалье де Лагардер. Если уж что надумал, то не успокоится, пока не достигнет цели. Толстые стены, замки и запоры, вооруженные охранники ему нипочем, точнее, они исполняют лишь роль дополнительной приманки, без которой исчезает риск, главная изюминка любой авантюры.

– Так. Осмотрим местность, – почти весело произнес Лагардер. – Конечно, герцог, если он отважиться появится, будет не на шутку разъярен. Но бой придется вести наугад. Ни черта не видно.

Что же делать? Подожду еще полчаса. Если он не придет, попробую проникнуть в замок. Но как? Что, если начать с дымохода? Для этого нужно взобраться на крышу. Чтобы на нее влезть по стене, помогая себе лишь кинжалом, потратишь не один час. Впрочем, если хорошо поднапрячься, можно справится быстрые.

Лагардер принялся ощупывать под мостом часть стены.

– Ух ты! Окно! – воскликнул он. – Значит, если останусь в живых после встречи с Невером, сегодня же повидаюсь с гордой красавицей. Что же я ей скажу? Что скажу?.. Представляю, как она гневно сверкнет прекрасными черными очами, как с негодованием сдвинет брови…

Шевалье с восторгом предвкушения потер руки.

– Т-с-с! – приказал он сам себе. – Как будто ша… Неужели Невер? Ну и молодчина!

Лагардер напряженно вслушивался. К нему по верхней кромке рва приближались шаги двоих человек, судя по звону шпор, аристократов.

– Неужели мэтр Кокардас был прав, сказав, что мсьё герцог прибудет не один?

Шаги стихли. У ниши в стене над мостом тусклый светильник выхватил из темноты две покрытые плащом мужские фигуры. Мужчины напрягали зрение, буравя взглядом темноту на дне рва.

– Никого не видно, – тихо произнес первый.

– Нет, кто-то есть, вон там, около окна, – ответил его спутник, и чуть наклонившись, осторожно окликнул:

– Кокардас?

Лагардер не шевелился.

– Фаёнца? – опять позвал второй. – Это я, – мсьё де Пейроль!

– Где то я уже слышал имя этого типа, – подумал Лагардер.

Пейроль позвал в третий раз.

– Паспуаль? Штаупиц?

– А может, кто-нибудь чужой? – пробормотал первый.

– Исключено, – отозвался Пейроль. – Это я приказал, поставить здесь часового. Черт, как темно. Наверное, это Сальдань. Сальдань?

– Я! – отозвался Лагардер басом, тут же взвившимся на тирольский фальцет, которым, произнося односложные фразы, постоянно пользуются испанцы.

– Вот видите? – обрадовался Пейроль. – Я же знаю. Спустимся по лестнице… так… сюда… осторожно, первая ступенька.

– Черт возьми, – подумал Лагардер. – Кажется, я влип в какую-то незапланированную авантюру.

Двое стали спускаться в ров. Спутник Пейроля был плотно укутан плащом. Он обладал прекрасными сложением и осанкой и, не смотря на то, что говорил мало и тихо, Лагардер в его речи заметил изящную итальянскую напевность.

– Говорите потише, пожалуйста, – сказал он Пейролю, осторожно передвигая ноги по ступенькам узкой крутой лестницы.

– Нет нужды, монсиньор, – ответил тот.

– Ясно. Значит один из них монсиньор, – подумал Лагардер.

– Нет нужды, – продолжал пояснять фактотум. – Этим канальям известно имя человека, который им платит.

– Ценная информация, – заметил себе парижанин.

– Как я ни пытался им втолковать, что заказчик – старый маркиз, они этому не поверили.

– А вот это уже бесценная информация, – подумал Лагардер. – Ясно, что эти двое – отъявленные негодяи.

– Ты заходил в церковь? – спросил тот, кого называли «монсиньор».

– Я опоздал, – удрученно ответил Пейроль.

Хозяин гневно топнул ногой.

– Бестолочь! – крикнул он.

– Я сделал все, что в моих силах, монсиньор: отыскал регистрационную книгу, где отец Бернар записал бракосочетание мадемуазель де Келюс с мсьё де Невером, а так же рождение их дочери.

– Ну, и…?

– Страницы вырваны.

Лагардер весь превратился в слух.

– Они успели раньше нас, – прорычал хозяин. – Но кто именно? Аврора? Конечно Аврора. Она надеется сегодня ночью встретиться с Невером. Она хочет передать ей ребенка вместе с подтверждающими его рождение документами. Мадам Марта мне этого не могла сказать, так как сама не знала. Я это вычислил.

– Не все ли равно? – сказал Пейроль. – В любом случае мы в порядке. Если Невер умрет…

– Если Невер умрет, – перебил хозяин, – наследство по закону переходит к ребенку.

Они замолчали.

Лагардер затаил дыхание.

– Ребенок… – шепотом начал Пейроль.

– Ребенок исчез, – перебил монсиньор, – я отдал бы многое, чтобы избежать крайней меры. Но, если придется, я не остановлюсь даже перед этим. А что за тип этот твой Сальдань?

– Совершенный негодяй.

– Но можно ли ему довериться.

– Если хорошо заплатить, то вполне.

Хозяин задумался.

– Я бы предпочел, – сказал он, – в это дело вообще никого не посвящать. Но ни ты ни я не похожи на Невера.

– Да. Вы слишком высокий, а я чересчур худой, – согласился Пейроль.

– Темно, хоть глаз выколи, – продолжал хозяин. – А этот Сальдань, как будто, смахивает фигурой на Невера. Позови – ка его.

– Сальдань! – окликнул Пейроль.

– Я, – во второй отозвался Лагардер.

– Подойди!

Лагардер приблизился; воротник его накидки был поднят, а глубоко натянутая шляпа закрывала лицо.

– Хочешь заработать пятьдесят пистолей, сверх того, что уже получил? – спросил хозяин.

– Пятьдесят пистолей? А что нужно сделать?

Отвечая парижанин во все глаза всматривался, пытаясь различить черты своего собеседника; но напрасно, тот был так же хорошо задрапирован, как он сам.

– Как тебе он? – тихо совещался по поводу Сальданя монсиньор с Пейролем.

– По-моему, хочет, – ответил тот.

– Ну что, рискнем?

– Думаю, стоит. Но у герцога есть пароль.

– Мадам Марта мне его назвала. Это девиз Неверов.

– «Adsum»? – спросил Пейроль.

– Он обычно произносит его по – французски «Я здесь».

– Я здесь! – помимо воли повторил Лагардер.

– Ты произнесешь эти слова перед окном, – наставлял монсиньор, – ставни откроются изнутри, в комнате у окна появится женщина, она с тобой заговорит, но ты не произноси ни слова, а лишь прижми палец к губам. Понял?

– Дать ей знать, что за мной следят? Да. Понимаю.

– Он явно не глуп, этот парень, – прервав инструктаж, заметил хозяин, и тут же продолжил. – Женщина тебе вручит сверток, ты, молча его возьмешь и потом передашь мне…

– И вы мне отсчитаете 50 пистолей?

– Да.

– Я согласен.

– Т-с! – Пейроль приложил палец к губам. Все трое прислушались. В отдалении послышался какой-то шум.

– Расходимся! – сказал хозяин. – Где твои соратники?

Лагардер, не колеблясь, указал вдаль траншеи, туда, где ров за мостом изгибался в сторону лё Ашаза.

– Там, они запрятались в снопах.

– Хорошо. Пароль не забыл?

– «Я здесь».

– Действуй. Желаю удачи. До встречи!

– До встречи!

Пей роль со своим шефом поднимались по лестнице. Лагардер, проводив их взглядом, отер рукавом со лба обильный пот.

– Господь в день Страшного Суда взыщет с меня за то, что я сейчас не проткнул шпагой этих негодяев. Но, как говорится, попал в стаю, лай не лай, хвостом виляй. Нужно играть до конца. По крайней мере, все узнаю.

Обхватив руками голову, он лихорадочно пытался навести порядок в мыслях. Ничуть не погреша перед истиной, заметим, что теперь он совершенно не думал ни о своей встрече с Невером, ни о недавно волновавшей его идее проникнуть в замок ради любовного приключения.

– Так, что же делать? Взять девочку? Конечно, в свертке будет ребенок. А потом что? Кому ее доверить? В этих краях я не знаком ни с кем, кроме Каррига с его волонтерами. Да уж, не лучшие гувернантки для столь юной мадемуазель. Все равно, ребенка надо взять. Обязательно надо. Иначе эти ублюдки убьют девочку, как намереваются поступить и с ее отцом. Господи! Зачем я сюда пришел?

В страшном волнении он расхаживал широкими шагами между снопами. Остановился перед низким окном, пытаясь понять, не открыты ли ставни. Ничего не разглядел, но услышал донесшийся из помещения шорох. Это отодвинулась поставленная на шарниры охранявшая окно изнутри решетка.

– Adsum? – раздался дрожащий от волнения голос молодой женщины. Лагардер ногой отшвырнул мешавший ему сноп и, в один прыжок приблизившись к окну, тихо произнес:

– Я здесь!

– Слава тебе, Господи! – ответила женщина и со скрипом отворила управляемые изнутри посаженные на толстые поржавевшие от времени стержни дубовые ставни. Была темная ночь. Но глаза парижанина давно приспособились к темноте. В выглянувшей в окно женщине он без труда узнал Аврору де Келюс, как всегда прекрасную, но теперь дрожащую от тревоги. Если бы кто-нибудь отважился сказать, что в это мгновение Лагардер еще помышлял о том, чтобы ради любовного приключения проникнуть в замок, он был бы не прав. Ох, как не прав. У низкого окна стоял суровый решительный и вместе с тем мудрый человек. Может быть, именно сейчас в душе разудалого шевалье зарождался истинный рыцарь. Аврора тщетно пыталась что-нибудь разглядеть.

– Ничего не вижу, – сказала она. – Филипп, ты где?

Лагардер протянул ей через окно руку, которую она жадно прижала к груди. Лагардер не мог сдержать дрожи. Он почувствовал, как к его горлу подкатил комок.

– Филипп, Филипп, – произнесла бедная женщина, – тебя никто не заметил? Нас предали. Нас предали. Кругом измена.

– Держитесь, держитесь, мадам, – пробормотал парижанин.

– Господи, что это со мной? Уже, наверное, схожу с ума. Я не узнаю твоего голоса.

В одной руке она держала сверток, а другой, помогая себе собраться с мыслями, потирала лоб.

– Я так много хотела тебе сказать, а теперь не знаю, с чего начать.

– У нас нет времени, – тихо произнес Лагардер, чувствуя неловкость от того, что ему возможно придется узнать тайны чужой личной жизни. – Нужно торопиться, мадам.

– Отчего вдруг такой холодный тон? «Мадам»? Почему ты не говоришь как всегда, «Аврора»? Ты на меня за что-то сердишься?

– Нужно спешить, Аврора, нужно спешить.

– Понимаю, Филипп, любимый мой. Я всегда тебе подчиняюсь. Если ты так говоришь, значит это нужно. Вот наша милая крошка; возьми ее. Со мной ей оставаться опасно. Там есть записка. Из нее все поймешь. Какой ужас! Вокруг нас грязный заговор.

И она протянула через окно завернутого в просторную шелковую мантилью мирно спящего ребенка. Лагардер молча его принял.

– Когда еще я смогу поцеловать мою девочку? – женщина захлебывалась слезами. – Увижу ли ее когда-нибудь снова?

Лагардер почувствовал в руке еще какой-то бумажный пакет. Он боялся говорить. Бумаги находились в конверте с печатью приходской церкви Келюсов.

В этот момент откуда-то из долины прозвучал поданный в рог горного козла долгий и печальный сигнал.

– Это должно быть какой-то условный знак наших врагов, – воскликнула мадемуазель де Келюс. – Спасайся, Филипп, спасайся!

– Прощай, – сказал Лагардер, играя свою роль до конца, чтобы не разбить сердце молодой матери.

– Ничего не бойся, Аврора, твой ребенок в безопасности.

Она прижала к губам его руку и горячо поцеловала.

– Я люблю тебя! – произнесла она сквозь рыдания и, закрыв скрипучие ставни, исчезла.

Глава 7. Двое против двадцати

Это действительно был сигнал. На дороге из Аржелеса по маршруту, которым предстояло следовать герцогу де Неверу, спешившему к замку Калеса, куда его умоляла в письме приехать молодая жена, и куда недвусмысленно вызывал шевалье де Лагардер, были расставлены три дозорных с пастушьими рожками. Первому постовому надлежало затрубить, когда Невер переберется через Кларабиду, второму, когда он въедет в лес, и третьему, – когда Невер окажется на околице деревни Таррид. На этом пути попадалось достаточно глухих безлюдных мест, где было нетрудно совершить убийство. Но Филипп Гонзаго избегал открытого нападения. Задуманное им злодеяние требовалось хорошо замаскировать. Убийство Невера должно было выглядеть местью, так или иначе приписанною Келюсу Засову.

Но вернемся к нашему Лагардеру Красавцу, неисправимому забияке, первому клинку Франции и Навары со спокойно спящим на его руках двухгодовалым ребенком. Неожиданно свалившаяся на него роль няни казалась ему необычайно трудной, можете в том не сомневаться. Великолепно натренированный атлет, сейчас он потел, пыхтел и напрягался не меньше, чем приходской нотариус, если бы тому довелось взять в руки шпагу. Он укачивал ее неумелыми непривычному к такому делу руками. Ничто на свете его сейчас не волновало. Только бы не разбудить малышку.

– Баю – бай, – едва слышно бормотал он, улыбаясь сквозь набегавшие слезы, и то и дело опускал голову, чтобы ненароком не споткнуться и тем не потревожить спящую.

– Хорошо, – думал он, – если бы сейчас у меня в каждой руке было по ватной подушке.

Прозвучала жалобная нота второго более близкого сигнала рожка.

– Какого черта они дудят?

Лагардер опять перевел взгляд на маленькую Аврору. В темноте он плохо различал черты ангелочка, но чувствовал и слышал его дыхание, нежное и чистое, как весенний ветерок.

– Какой счастливый, какой безмятежный у ребенка сон. Его мать сейчас заливается слезами, а отец… О – о! Нет. Это в корне меняет дело. Дуэли не будет!

Лагардеру доверена судьба маленького существа. Несколько минут назад бесшабашный искатель приключений теперь стал другим человеком. В его сознании отчетливо прозвучала простая мысль:

– Я ведь никогда в жизни не держал на руках ребенка!

В это мгновение за околицей Таррида пропел третий рожок. Снова вздрогнув, Лагардер словно очнулся от грез, в которых он представлял себя отцом. За трактиром «Адамово яблоко» послышались быстрые шаги. Их нельзя было спутать с походкой некоторое время назад пивших здесь вино солдафонов. При первых же их звуках Лагардер понял:

– Это он.

Невер видимо оставил своего коня на опушке леса.

Через какую-то минуту Лагардер успев догадаться, что сигналы в долине, в лесу и за деревней подавались по поводу Невера, увидел, как тот прошел перед лампадой, освещавшей статую Пречистой Девы. На мгновение мерцающий огонек выхватил из темноты погруженное в раздумье лицо молодого аристократа, потом мелькнул неясный силуэт его высокой осанистой фигуры, – мелькнул и исчез. Невер спускался по ступенькам узкой крутой лестницы в траншею. Достигнув дна, он со звоном выдернул из ножен шпагу и пробормотал.

– Пара горящих факелов не помешала бы.

И двинулся вперед на ощупь, спотыкаясь о разбросанные там и сям снопы сена.

– Этому шевалье, видно, вздумалось поиграть со мной в жмурки! Эй! Есть тут кто-нибудь?

– Есть. Это я, Лагардер, – отозвался парижанин, – и, слава Богу, что здесь нет никого другого.

Невер, словно не расслышав второй половины фразы, устремился на голос.

– За дело, шевалье, – воскликнул он. – Протяните ко мне кончик шпаги, чтоб я понял, где вы есть. Разговор у нас будет короткий.

Левая рука парижанина по – прежнему исполняла роль колыбели, где мирно посапывала малышка.

– Но прежде мне необходимо вам сказать, мсьё герцог… – начал он.

– Никаких разговоров, – перебил Невер, – после того пояснения, что я получил от вас сегодня утром, быть не может. Так. Вот я вас уже чуть – чуть вижу. К бою!

Лагардер не собирался драться. Его шпага, которая обычно в мгновение ока взлетала в воздух, сейчас так же, как и ангелочек в его левой руке, тихо дремала в своих ножнах.

– Отправляя утром вам письмо, я не знал того, что мне стало известно вечером.

– Как же, понимаю, – с насмешкой ответил молодой герцог. – Нам не по нраву вести бой в темноте, не так ли? – и он сделал шаг вперед с поднятой шпагой. Лагардеру волей неволей пришлось отскочить назад и обнажить оружие.

– Только выслушайте!

– Чтобы вы снова оскорбляли мадемуазель де Келюс? – голос герцога дрожал от гнева.

– Нет же, нет. Клянусь. Я должен вам сказать. Ах ты дьявол! – Он прервал сам себя отбивая первую атаку Невера. – Осторожнее же!

Услышав эти слова и решив, что шевалье над ним потешается, разъяренный Невер со всем пылом ринулся на противника и стал ему наносить удар за ударом с той ловкостью, которая успела прославить клинок герцога во всей Франции. Парижанин, впечатав ноги в землю, искусно отбивая все атаки, но не переходил в контрнаступление. Немного спустя шевалье все – таки пришлось отступать; при этом, парируя удары Невера: отбивая его шпагу то вправо, то влево, с каждым звоном клинков он неустанно повторял:

– Послушайте же! Послушайте! Послушайте!

– Нет! Нет! Нет!

Отвечал Невер и каждое свое слово сопровождал новой стремительной эстокадой. Вынужденный отступать, парижанин оказался прижатым спиной к стене. В его висках и ушах неистово пульсировала кровь. Еще бы! Столько времени только лишь отбиваться и ни разу не позволить себе нанести нападающий удар. Это истинный героизм.

– Выслушайте же! – прокричал он в последний раз.

– Нет! – был ответ Невера.

– Вы же видите, что мне больше некуда отступать! – воззвал к противнику Лагардер с отчаянием, которое могло показаться комичным.

– Тем лучше! – неумолимо стоял на своем Невер.

– Черт вас подери! – от безрезультатных увещеваний голос шевалье охрип, терпение иссякло. – Неужели вам нужно обязательно раскроить череп, чтобы вы не убили собственного ребенка?!

Невер застыл, словно пораженный молнией. Его шпага упала на землю.

– Что? Что вы сказали? Мой ребенок? У вас на руках моя дочь?

Лагардер поверх укутавшей дитя пелерины обернул еще полу своего плаща. Весь этот бесценный сверток Невер принял за обыкновенный тряпичный щит, (прием, которым в боевых схватках пользуются многие мастера шпаги). Он вспомнил о страшных ударах, с которыми только что бросался на шевалье, и его кровь застыла в жилах от ужаса, который мог бы произойти, благодаря его же, (Невера), клинку.

– Шевалье, – произнес он, наконец. – Вы безумец. Как я и многие другие. Честь и мужество порой лишают нас рассудка. Если бы кто-то мне сказал, что вы продались маркизу де Келюсу, я бы не поверил.

– Очень признателен, – ответил парижанин, дыша как лошадь, только что завоевавшая первый приз на скачках. – Какой град ударов! Вы просто мельница для серийного производства блистательных фехтовальных эстокад, мсьё герцог!

– Дайте мне мою дочь.

Невер хотел сам развернуть окутавший дитя плащ Лагардера. Но тот, аккуратно отстраняя его руку, сказал:

– Осторожно! Иначе вы ее разбудите.

– Говорите же, расскажите, наконец, как все произошло, как у вас оказался мой ребенок.

– Надо же? Только что вы не давали мне и слова сказать, а теперь, вижу, готовы меня слушать сколько угодно. Сейчас, сейчас разверну. Так, молодой отец, берите ее. Аккуратно, аккуратно. Двумя руками. Теперь можете ее поцеловать. Только очень осторожно.

Невер, как завороженный беспрекословно следовал советам Лагардера.

– Приходилось вам когда-нибудь в фехтовальном зале наблюдать подобный поединок? – как-то совсем по – ребячески хвалился Лагардер. – Отразить атаку самого Невера, разгневанного Невера, ухитриться не нанести ни одного ответного удара и при этом укачивать младенца, который во время боя даже не проснулся!

– Прошу вас, ради всего святого! – с мольбой произнес герцог.

– Но согласитесь хотя бы с тем, что уход за ребенком трудная работа. Посмотрите. Видите, с меня льет в три ручья. Хорошо. Пока что хватит поцелуев. Давайте – ка мне ее опять. Я заверну ее в плащ. Ничего. Мы уже с ней подружились. Ваша малышка и я. Могу побиться об заклад в сто пистолей и, клянусь, не проиграю, что, проснувшись, она мне улыбнется.

Сняв плащ, Лагардер укутал в него спящего младенца с такой заботой, которой могла бы позавидовать любая кормящая мать, и бережно уложил под мостом на сено.

– Мой герцог, – продолжал он, снова взяв серьезный тон. – Что бы ни случилось, я готов положить жизнь за вашу дочь. Хочу надеяться, что это может искупить мою вину, за то, что по недоумению я легкомысленно отзывался о ее матери, которая на самом деле прекрасная, благородная женщина и верная супруга.

– Вы разрываете мне сердце, – простонал Невер. – Вы видели Аврору?

– Видел.

– Где?

– Здесь, у этого окна.

– И она вам отдала ребенка?

– Она думала, что отдает его вам.

– Ничего не понимаю.

– Ах, милый герцог. Здесь происходят более, чем странные вещи. Вы не зря прибыли сюда в боевом настроении. Боюсь, у вас сейчас будет повод его проявить на всю катушку.

– Что, на меня кто-то хочет напасть? – удивился Невер.

Парижанин опустился и приложил ухо к земле:

– Думаю, они скоро появятся.

– О наемниках солдафонах, которым заплатили за то, что они вас убьют, – и шевалье в нескольких словах передал герцогу подслушанный им разговор мсьё де Пейроля с неизвестным, появление в окне Авроры и все, что успело произойти потом. Невер слушал в величайшем изумлении.

– К тому же сегодня Пейроль и его шеф обещали мне пятьдесят пистолей за услугу, которую, знаю точно, я не исполню.

– Этот Пейроль, – задумчиво произнес Невер, будто обращаясь к самому себе, – доверенное лицо Филиппа де Гонзаго, моего кузена, моего лучшего друга. Он сейчас должен находиться в замке, чтобы мне помогать.

– Не имел чести встречаться с мсьё принцем де Гонзаго, – ответил Лагардер, – поэтому не знаю, был ли это он; – я говорю о том господине, которого Пейроль называл «монсиньор».

– Он? Да вы что? – воскликнул Невер. – Это невозможно! Пейроль действительно хитрая лиса. На нем давно пробы негде ставить. Я могу допустить, что его подкупил Келюс Засов.

Лагардер полой камзола натирал клинок.

– Это был не Келюс, можете не сомневаться, – убежденно произнес он. – Это был молодой человек. Но не будем терять времени на пустые домыслы. Кем бы ни был этот подлец, он решительный малый и все продумал в деталях. Он даже знает ваше тайное слово. Благодаря ему я ввел в заблуждение Аврору де Келюс. Вам можно позавидовать. Как эта женщина вас любит! Поверьте, в раскаянии за мое прежнее неуместное на ее счет бахвальство я теперь готов целовать землю, по которой она ступает… все ли я вам сказал? Ага, вот еще одна важная вещь. Под пелериной, в которую завернута девочка, есть запечатанный пакет. В нем листки из регистрационной книги, где помечено имя и дата рождения ребенка, а также акт вашего бракосочетания с мадемуазель Авророй. Так, так, моя серебряная, моя золотая, моя бесценная подружка, – говорил он, обращаясь словно к живой, к своей шпаге, которая теперь натертая войлоком камзола шевалье переливалась призрачными отблесками лампады. – Мы с тобой сегодня уже достаточно поваляли дурака. Наст пора приняться за настоящее дело. Ты уж постарайся, не подведи меня.

Невер взял его за руку.

– Лагардер, – произнес он очень взволнованно. – Я вас не знал. У вас истинно благородное сердце.

– А я, – смеясь, ответил не совсем в попад парижанин, – теперь мечтаю только об одном: поскорее жениться, чтобы у меня тоже был такой светлый ангелочек, как у вас, чтобы мне было о ком заботиться, кого любить… Но т-с!

Он быстро опустился на колени и опять прислушался к земле.

– Теперь уже точно слышно, – сказал он.

Невер тоже прижал ухо к земле.

– А я не слышу ничего, – сказал он.

– Это потому, что вы герцог, – улыбнулся парижанин, и поднимаясь на ноги, прибавил:

– Ползут с двух сторон: там внизу со стороны лё Ашаза, и здесь с запада.

– Если бы можно было дать знать Гонзаго, в какую я попал передрягу, – подумал вслух Невер. – У нас было бы на один клинок больше.

Лагардер покачал головой.

– А я бы предпочел иметь здесь Каррига и всех остальных вместе со шпагами и заряженными карабинами, – ответил он; потом внезапно себя прервав, спросил:

– Вы прибыли один?

– С мальчиком. Его зовут Беришон. Это мой паж.

– Знаю. Уже видел. Толковый и ловкий малыш. Если бы было можно как-нибудь его сюда позвать.

Невер вставил в рот пальцы и издал два коротких свистка и тут же из-за трактира «Адамово яблоко» послышались точно такие же свистки.

– Только бы ему до нас добраться! – прошептал Лагардер, словно заклинание.

– Если надо, он пролезет в игольное ушко, – заверил Невер.

И действительно несколько мгновений спустя над кромкой рва появилась голова Беришона.

– Молодчина, парень, – с восторгом произнес Лагардер и протянул к мальчику руки.

– Скорее бегите! – испугано тараторил паж. – Сюда лезут со всех сторон. Больше всего сверху. Через минуту все тропы будут перекрыты.

– Я услышал, как они надвигаются снизу, – удивился Лагардер.

– Они везде.

– Как так везде? Ведь их всего восемь?

– Их не меньше двадцати. Когда они поняли, что вы вдвоем, они себе в помощь взяли еще контрабандистов из Миалата.

– Эх, право, – сказал Лагардер. – В конце концов какая разница: восемь или двадцать?

Вот что, малыш. Давай быстро на лошадь и скачи во весь опор в деревню Го. Там мои люди. Самое позднее, через полчаса они должны быть здесь во всеоружии. Ты должен справиться. Ну, с Богом!

Обхватив мальчика ниже колен, он приподнял его, и тот, вытянув руки, зацепился за верхнюю кромку рва. Прошло несколько секунд, и послышался, на этот раз немного подальше, знакомых знакомый свист. Беришон подавал сигнал, что благополучно добрался до лошади и теперь, минуя все тропы, поскачет напрямик через лес.

– Ничего страшного! – бодро произнес Лагардер. – Мы прекрасно устоим вдвоем в течение получаса. Нужно только немного укрепить наши позиции.

– Смотрите! Что это?

Невер показал на какой-то подрагивающий предмет, тускло мерцавший с противоположной стороны моста.

– Это шпага брата Паспуаля. Храбрый тип. Его клинок не заржавеет. С ним где-то поблизости должен быть и его мэтр Кокардас. Эти двое против меня не пойдут. Сейчас, пока не началось, нам нужно немного поднапрячься.

На дне рва, кроме там и сям разбросанных снопов валялся всякий хлам: доски, брусья, сухие ветки; а еще стояла наполовину загруженная сеном двухколесная тележка, забытая работниками Келюса, в панике разбежавшимися, когда на них обрушился десант Каррига. Приняв ее за центр, за основную точку опоры и уложив на нее спящую девочку, Лагардер и Невер оперативно соорудили систему импровизированных баррикад, чтобы разорвать линию атаки врагов, которые вот – вот должны были нагрянуть.

Работой руководил парижанин. Конечно, воздвигнутые ими заградительные сооружения были во всех отношениях далеки от совершенства, – но зато построены в течение одной минуты. Лагардер сгребал со всех сторон брусья, доски и сухие сучья, а Невер собирал в кучи снопы сена, выстраивая их в настоящие боевые фашины. Кроме того оставались свободными небольшие участки, по которым предполагалось в крайнем случае спасаться бегством. Сам Вобан позавидовал бы этой наспех сооруженной цитадели. Пол часа. Нужно во что бы то ни стало продержаться полчаса.

Ни на миг не прерывая работы, Невер сказал:

– Значит, вы решили, шевалье, сражаться за меня против целой своры моих врагов?

– Если быть точным, мсьё герцог, то не столько за вас, сколько за вашу малютку.

Возведение укреплений было закончено. Конечно, получилось не Бог весть что, но в темноте они могли значительно осложнить задачу нападавших. Во всяком случае, двое осажденных очень на то надеялись. Но еще больше они надеялись на свои острые клинки и боевое искусство.

– Шевалье, – сказал Невер. – Я никогда этого не забуду. Отныне мы с вами вместе на жизнь и на смерть.

Лагардер протянул ему руку. Герцог привлек шевалье к себе, и они крепко обнялись.

– Брат, – сказал Невер, – если я останусь жить, все, что принадлежит мне, будет принадлежать и Вам. Если я умру…

– Вы не умрете, – перебил парижанин.

– Если я умру… – повторил герцог.

– Если так случится, то клянусь небесами, – вдохновенно воскликнул Лагардер, – я буду для нее отцом.

Они простояли несколько мгновений обнявшись. Еще никогда и ничьи два отважных сердца не стучали так слаженно в такт. Наконец Лагардер, освобождаясь от объятия произнес:

– За оружие брат! Они уже здесь!

Где-то совсем близко явственно было слышно с каждым мгновением усиливавшееся шуршание ползущих по земле тел. Лагардер и Невер стояли в правой руке шпаги наголо, а левыми скрепя последнее перед боем рукопожатие.

И вдруг, словно налетел шквал. Местность огласилась лихими криками, боевыми кличами смешанными с разноязыкими ругательствами, и на осажденных со всех сторон, как сорвавшиеся с цепи псы, свистя клинками, обрушились наемные убийцы.

Глава 8. Бой

Их было не меньше двадцати. Паж не солгал. Наемники Пейроля завербовали в свои ряды не только контрабандистов из Миалата, но еще с пол дюжины вооруженных шпагами дезертиров, – по окончании войны с Испанией их много слонялось в Лурронской долине. На вербовку ушло некоторое время, и поэтому нападение немного задержалось. Мсьё де Пейроль нашел свое войско укрывшимся в засаде, где к своему величайшему изумлению обнаружил и Сальданя.

– Почему ты не на своем посту? – спросил фактотум.

– На каком посту?

– Разве не с тобой я недавно разговаривал на дне рва?

– Со мой?

– Я тебе пообещал пятьдесят пистолей…

– Мне?

Недоразумение оказалось налицо. Когда Пейроль понял, что его провели и когда узнал имя того, кому он доверился, им овладел страх. Уверения мастеров шпаги в том, что Лагардер здесь для того, чтобы встретиться с Невером на шпагах, и что этот поединок должен быть не на жизнь, а насмерть ничуть не успокоили Пейроля. Он инстинктивно чувствовал, как подействует на благородное сердце шевалье весть о том, что герцог предан, и его замышляют убить. Конечно, Лагардер в этой ситуации из противника Невера превратится в его союзника. А потом все станет известно Авроре. Лишь одно в поведении парижанина Пейролю было неясно. Он не понимал, зачем Лагардер оставил при себе ребенка. Зачем он ему понадобился тогда, когда с минуты на минуту должно было начаться сражение, о котором шевалье наверняка догадывался. Отослав Штаупица, Пинто, Матадора и Сальданя вербовать рекрутов, Пейроль вернулся, чтобы обо всем предупредить своего шефа и следить за Авророй де Келюс. В те дни в пограничных районах легко можно было найти «рыцарей», охотно готовых подвизаться в любом предприятии, лишь бы им заплатили. Поэтому упомянутая четверка вскоре возвратилась в сопровождении значительного подкрепления.

Но как найти слова, чтобы поведать о жестоких угрызениях совести, о ни с чем не сравнимых душевных страданиях, которые теперь приходилось переживать мэтру Кокардасу Младшему и его alter ego брату Паспуалю! Разумеется, не станем вводить читателя в заблуждение относительно их морали. Да. Они убивали за деньги. Их шпаги мало чем отличались от кинжалов разбойников с большой дороги. Но как бы то ни было, наши негодяи применяли их не по злобе души, а лишь для того, чтобы заработать на жизнь. Таковы были времена, таковы нравы, и все волей-неволей к ним приспосабливались. Кокардас и Паспуаль искренне любили и гордились своим учеником Маленьким Парижанином, ныне во всем превосшедшем своих учителей. Даже в порочных душах иногда пробуждается бескорыстная привязанность и симпатия, и эти простые человеческие чувства всегда истинны и прочны. Кроме того, если даже оставить в стороне восхищение Лагардером Кокардаса и Паспуаля, мотивы которого нам уже известны, их душевным устремлениям отнюдь не были чужды добрые начала: устройство судьбы сироты из полуразрушенного особняка Лагардер было не единственным их в этом мире благодеянием. Но сегодня злой рок понудил их поднять против своего любимца шпагу. Не было никакой возможности этого избежать, отказаться от участия в нападении. Их оружие теперь принадлежало Пейролю, который им заплатил. Нарушить деловое обязательство, за которое заплачены деньги, для наемного мастера шпаги всегда считалось позорным нарушением профессиональной чести. И вот сейчас они уже около часа понуро стояли возле траншеи, погруженные в тягостное молчание. Кокардас будто забыл о своих «приперченных» словечках вроде: «крапчатый туз», «серп вам в жатву» и прочих в том же духе. Оба время от времени лишь тяжело вздыхали и бросали друг на друга исполненные страдания взгляды. Перед самой атакой они обреченно пожали друг другу руки, и Паспуаль произнес:

– Что поделаешь? Раз приходится, будем драться.

Но Кокардасу пришло на ум какое-то решение.

– Нет, брат Паспуаль. Нет. Смотри и делай, как я.

Он вытащил из кармана тупой стальной наконечник, которым пользовался во время уроков в фехтовальном зале, и укрепил его на кончике своей шпаги. Паспуаль сделал то же, после чего оба с облегчением вздохнули. Наемники и их новые союзники разделились на три группы. Первая пошла с западной стороны траншей, вторая заняла позицию со стороны моста, третья, в основном состоявшая из дезертиров и контрабандистов под командой Сальданя должна была проникнуть в ров по лестнице и первой начать атаку. Лагардер и Невер их хорошо видели в отсветах лампады и даже могли сосчитать, когда они один за другим спускались по лестнице в ров.

– Значит так, – сказал Лагардер. – Стоим, прижавшись друг к другу спиной, а кусков сбоку, – впритык к стене. За ребенка можно не беспокоиться, он надежно заслонен опорами моста. Будем сражаться в сомкнутом строю, господин герцог. Предупреждаю, что эти шакалы могут применить ваш же коронный удар. Они его знают. И, увы, опять же по моей вине. Теперь ничего не поделаешь. Главное – не падать духом. Что касается меня, то моя шкура слишком груба для их ржавых иголок.

Если бы не наспех сооруженные заграждения, по первая же атака наемников могла отказаться для наших осажденных роковой. Нападавшие, набычив шеи, и устремив вперед низкие лбы, всем скопом ринулись в бой, устрашающе вопя:

– Вперед! Бей Невера!

В этом диком хоре отнюдь не терялись голоса гасконца и нормандца, – их радовало то, что в свирепом боевом кличе не упоминалось имя их бывшего ученика.

Атаковавшие совершенно не ожидали на своем пути искусственных препятствий. Эти заграждения, сколь бы примитивными они не были, сразу же себя оправдали. Солдаты удачи, в увесистом обмундировании и со своими длинными рапирами с треском натыкались грудью нам кучи брусьев и досок, а сапогами вязли в сене. Лишь очень немногим удалось добраться к осажденным настолько близко, чтобы скрестить шпаги. Невер и парижанин великолепно отразили этот первый наскок. После нескольких минут грохота, треска, звона шпаг и яростных воплей на землю свалился один другу дезертир. Потом очень, очень медленно началось отступление. Невер и его союзник мало – помалу переходили в контратаку.

– Я здесь!

– Я здесь! – подбадривали они себя, порой крича в унисон, и производили виртуозные эстокады, приносившие превосходящему в численности врагу неизменный урон. Парижанин первым ударом сразил одного дезертира, другим – второго; отбросив шпагу назад, проткнул руку одному контрабандисту и, оказавшись слишком близко перед четвертым противником, не имея времени на то чтобы размахнуться шпагой, разбил ему голову эфесом. Этим четвертым неудачником оказался немец Штаупиц. После удара Лагардера он грузно грохнулся о землю спиной. Невер тоже, не покладая рук, разил налево и направо. Кроме одного дезертира, которого он бросил под колеса тележки, его шпагой были ранены Матадор и Жоёль де Жюган. Герцог уже было собрался этого прикончить, но вдруг заметил, как вдоль стены траншеи, стараясь держаться незамеченными, в сторону моста скользят чьи-то два силуэта. Оставив Жоёля, Невер кинулся им наперерез, на ходу крича:

– Ко мне, шевалье, ко мне!

– Я здесь! Я здесь!

Лагардеру понадобилось всего полсекунды, чтобы нанести рубящий удар Пинто, после чего тот навсегда остался без левого уха.

– Боже Всемогущий! – воскликнул парижанин, приблизившись к Неверу. – Я совсем оставил без внимания нашего светлокудрого ангела, нашу любовь и надежду!

Две тени, изменив направление, пустились наутек. На дне рва наступила тишина. От того момента, когда Беришон ускакал за подмогой прошла четверть часа.

– Надо поскорее собраться с силами, господин герцог, – сказал Лагардер. – Эти ублюдки не позволят нам долго прохлаждаться. Вы ранены?

– Небольшая царапина.

– Где?

– На лбу. Вот здесь, как раз посередине.

Парижанин молча стиснул кулаки. Вот он, налицо результат его болтливости, единственного урока фехтовального мастерства, который он преподал наймитам Пейроля. Прошло две – три минуты, и начался второй штурм. На этот раз лихих криков было поменьше, но действия атаковавших были слаженными и продуманными. Они наступали двумя рядами, аккуратно обходя заграждения.

– Теперь вести бой будет труднее, – вполголоса говорил Лагардер. – Постарайтесь защитить лишь себя, господин герцог. Я прикрою ребенка.

Вокруг осажденных, в зловещем молчании сжималась цепь нападавших. Со звоном взметнулось ввысь десять шпаг.

– Я здесь! – выпалил парижанин и сделал внезапный выпад. Матадор испустил крик и грохнулся на тела рук двух сраженных раньше дезертиров. Наемники отступили, но всего на несколько футов. При этом они, почти не умолкая, орали:

– Бей Невера! Бей Невера!

Распаленный боем Невер тоже не лез за словом в карман.

– Я здесь, мои хорошие, я здесь. Вам мало? Так получайте же еще! Еще! Еще!

После каждого «еще» его шпага покрывалась багровой влагой. Что и говорить. Двое сражались на славу.

– Вот тебе, синьор Сальдань! – кричал парижанин. – Этому удару я тебя уже обучал в Сегорбе! А это тебе, Фаёнца! Но подходите же поближе, не стесняйтесь! До вас иначе, как кафедральной алебардой не достать.

И он без устали колол и рубил. Из тех рекрутов, которые пошли в атаку первыми, на ногах уже не стоял никто.

За закрытыми ставнями низкого окна кто-то находился. Но, увы, на этот раз не Аврора де Келюс. Со стынувшей в жилах кровью и со вспотевшими лбами к тому, что происходит на дне траншеи, прислушивались двое. Это были господин Пейроль и его хозяин.

– Жалкие хлюпики! – презрительно бросил тот. – Вдесятером не могут одолеть двоих! Видимо придется в дело вмешаться мне самому.

– Осторожно, монсиньор, это опасно!

– Куда больше опасно, если хоть один из двоих останется в живых.

– Я здесь! Я здесь! – не умолкало в траншее.

Оцепление теперь значительно поредело. Наемники явно проигрывали схватку. К тому же полчаса почти прошло. До прибытия подкрепления парижанину и Неверу оставалось продержаться каких-то несколько минут. Лагардер даже не был задет, а у Невера была лишь незначительная царапина на лбу. В создавшемся положении двое могли держаться еще хоть час. Но их начало одолевать радостное волнение от наступавшей победы. Незаметно для себя они все чаще стали оставлять свои безопасные позиции у стены и наносить контратаки. Во множестве валявшиеся кругом убитые и раненые представляли убедительное свидетельство превосходства нашей боевой пары. Это столь сильно вселяло в них чувство торжества над врагом, что мало – помалу они начали терять обязательную во всяком бою бдительность. В пылу кажущегося триумфа они перестали правильно оценивать настоящую опасность. В основном побеждены были лишь вновь набранные рекруты, а мастера шпаги пока в своем большинстве оставались на ногах. Только Штаупиц лежал на спине, но и он был не убит, а, лишь оглушенный эфесом Лагардера, потерял сознание. Наемники держались на расстоянии и выжидали удобного для новой атаки момента. Они между собой решили:

– Их только нужно друг от друга оторвать, и тогда, если они живые существа из плоти и крови, а не дьяволы из преисподней, мы их одолеем.

Усилия мастеров шпаги сводились сейчас к тому, чтобы заманить вперед одного, а второго оставить прижатым к стене. Дважды раненый Жоёль де Жюган, Фаёнца, Кокардас и Паспуаль следили за Лагардером, в то время как трое испанцев наступали на Невера. Первая группа должна была разыграть отступление, завлекая за собой Лагардера, а вторая, напротив, всеми силами удерживать Невера у стены.

При первом же ударе Кокардас и Паспуаль стали отступать. Жоёль и итальянец, получив сапогом парижанина по пинку, последовали за ними. В тот же момент, стремительно развернувшись, Лагардера нанес ранение в лицо Матадору, который ухитрился подойти слишком близко к Неверу. И тут раздался заранее заготовленный крик:

– Спасайся, кто может!

– Вперед! – клюнул на приманку распаленный удачей парижанин.

– Вперед! – поддержал его герцог.

И затем оба в один голос.

– Я здесь!

– Я здесь!

Враги побежали. Лагардер устремился за ними и в мгновение ока оказался в конце траншеи. Герцог хотел последовать за ним, но на своем пути встретил препятствие из трех испанских шпаг. Искусно орудуя клинком, Невер сумел продвинуться на несколько шагов вперед. Сражаясь против троих, он ранил Пинто и Сальданя. Еще немного, и он присоединится к Лагардеру. В этот момент за низким окном отодвинулась металлическая решетка, вслед за чем раскрылись ставни. Невер находился в нескольких шагах от окна, но в пылу боя не услышал и не заметил, как раскрылось окно, как на дне траншеи один за другим появились двое мужчин. Каждый из них держал обнаженную шпагу. Лицо того, что был выше ростом, укрывала черная маска.

– Победа! – разогнав врагов, воскликнул парижанин. Ему в ответ раздался предсмертный крик Невера. Один из двоих, вновь оказавшихся в траншее, тот кто был выше ростом и чье лицо укрывала маска, пронзил его шпагой сзади. Герцог рухнул, как подкошенный. Смертельный удар был нанесен, как тогда говорили, «по – итальянски», то – есть со знанием дела, с хирургически точным расчетом. Нанесенные вслед за первым еще два удара были уже не нужны. Падая, Невер еще смог повернуть голову. Взгляд умирающего остановился на человеке в маске. Лицо Невера исказилось от страдания смешанного с изумлением. Из – за замка медленно всплывала полная луна; она была еще скрыта за башнями, но ее свет немного рассеял темноту.

– Ты?!.. Это ты?!.. – с трудом пробормотал Невер. – Ты… Гонзаго…, мой друг, мой брат, за кого я сотню раз был готов отдать жизнь!..

– Для меня достаточно и одного раза, – холодно процедил человек в маске. Голова молодого герцога откинулась.

– Этот готов, – сказал Гонзаго. – Теперь за другим!

Но бросаться в погоню не пришлось. Лагардер пришел сам. Услышав предсмертный хрип герцога, он жутко зарычал и бросился к товарищу. На его пути возникли успевшие поменять позицию наемники. Но бравые можно остановить разъяренного льва. Одним махом повалив на сено двоих, Лагардер прорвался. Когда он приблизился к Неверу, тот из последних сил приподнял голову и едва слышно простонал:

– Брат… не забывай меня… И отомсти…

– Клянусь Всевышним! – воскликнул парижанин. – Все, кто здесь сейчас есть, умрут от моей руки!

Под мостом, словно сквозь сон, почувствовав смерть отца, всхлипнуло дитя. Его слабого крика никто не услышал.

– Вперед, на него! Убейте его! – кричал человек в маске.

– Изо всех, кто здесь есть, я не знаю только тебя, – сказал Лагардер, обращаясь к маске. Теперь шевалье остался один против всех.

– Я дал клятву. И когда наступит час, мне придется тебя узнать.

Между говорившим и человеком в маске теперь стояла преграда из пяти мастеров шпаги и мсьё Пейроля. Но все они боялись оставшегося в одиночестве Лагардера. Схватив сноп сена, и прикрываясь им, как щитом, он ринулся вперед и, протаранив собой, как ядром, живую цепь оказался перед последним заслоном, состоявшим из Пейроля и Сальдаля, – заслоном, прикрывавшим человека в маске. Тот с обнаженной шпагой встал наизготовку. Просвистев между Сальданем и Пейролем, клинок Лагардера рассек кисть человека в маске, и тот выронил оружие. В это мгновение раздался слабый крик младенца, которого никто не услышал кроме шевалье. Быстро отступая, он прокричал:

– Теперь ты меченый!

И в три прыжка оказался под мостом. Над башнями, наконец, взошла луна, и при ее свете все увидели, как шевалье взял на руки сверток.

– За ним, за ним, негодяи! – задыхаясь от гнева, вопила маска. – У него дочь Невера! Захватить дочь Невера любой ценой!

Но наемники теперь напоминали загнанных, вконец, измученных охотничьих псов. Пройдя с неохотой несколько шагов, они остановились. Мэтр Кокардас с мрачной рассудительностью изрек:

– А ведь он нас сейчас всех прикончит!

Это замечание окончательно сломило дух мастеров шпаги. Лагардер почти беспрепятственно добрался до лестницы. Атаки остававшихся на ногах наемников были настолько вялыми, что ему оставалось лишь чуть – чуть взмахнуть сверкавшей в лунных лучах шпагой и выкрикнуть: «дорогу, уроды!», и все расступились, напоминая скорее почетный караул, чем группу захвата. Лагардер выбрался так изо рва. За деревней послышался топот лошадей Каррига. Пришла, наконец, подмога. Луна осветила лицо Лагардера. Девочка открыла глаза и улыбнулась.

– Да, – прокричал он. – Это дочь Невера. Попробуй ее у меня отнять. Ты, мерзавец, заказавший убийство и собственноручно его исполнивший предательским ударом в спину! Кто бы ты ни был, теперь у тебя на руке моя метка. Я тебя знаю. И когда наступит час, если ты не придешь к Лагардеру, то Лагардер придет к тебе!

Часть II. Дворец Невера

Глава 1. Золотой дом

Прошло два года после смерти Людовика XIV. Он ушел в мир иной, пережив два поколения наследников: дофина, (так назывался старший сын царствующей особы, который по традиции пользовался преимущественным правом наследования престола), и его сына своего внука герцога Бургундского. Трон перешел к правнуку усопшего монарха Людовику XV, которому к тому времени едва исполнилось 5 лет. Посмертная судьба великого французского короля, (при жизни его называли король Солнце), оказалась более незавидной, чем судьба любого из его подданных. Ведь никому из них по крайней мере не было отказано в исполнении последней воли по завещанию. Конечно, намерение посредством рукописного акта распорядиться судьбами почти тридцатимиллионного населения могло показаться непомерным. В то время как живой Людовик XIV мог позволить себе и большее, письменное распоряжение короля, умершего, превратилось в ни к чему не обязывающий клочок бумаги, который мог разорвать любой, кому заблагорассудится. Королевское завещание, похоже не интересовало никого, кроме его легитимных детей.

Племянник короля Филипп Орлеанский во время царствования дяди при дворе исполнял, как некогда Брут, роль шута. Едва из спальни, где размещалось смертное ложе, глашатай возвестил традиционное: «Король умер! Да здравствует король!», Филипп Орлеанский сбросил маску. Регентский совет мало – помалу сошел на нет. У власти фактически остался один регент, он же герцог Филипп Орлеанский.

Принцы крови подняли крик недовольства. Сильнее других возмущались герцог мэнский и его супруга. Но большинство французского населения, которому, в общем-то не было дела до этих высокопоставленных байстрюков, пребывало в спокойствии. Если не брать в расчет скандала с заговорщиком Челламаре, скандала урегулированного Филиппом Орлеанским сугубо политическим путем, то можно заключить, что регентство оказалось относительно мирным периодом в истории Франции. То было поистине удивительное время. Увы, мало что можно возразить, тем серьезным историкам, и просто досужим писателям мемуаров, которым сегодня угодно представлять описываемую эпоху черными красками. Никогда еще человек, вылепленный Создателем из кучки грязи, не демонстрировал своего исходного материала со столь удручающей убедительностью. Франция все ниже склонялась перед кумиром наживы; темой и смыслом жизни обывателей всех уровней сделались чревоугодие и разврат. Когда читаешь о денежной лихорадке, в связи с выпуском ассигнаций Лоу, невольно приходят на ум финансовые катаклизмы наших дней.

Компания «Миссисипи» была приманкой особого рода. Сегодня на нас расставляют другие наживки. В то, теперь уже, отдаленное время финансово – коммерческая деятельность еще не была отлажена. Биржевые и финансовые спекуляции находились на, так сказать, детской стадии развития. Но этот «ребенок» проявлял задатки вундеркинда.

Итак, сентябрь 1717 года. От тех событий, что описывались на первых страницах нашего повествования, прошло 19 лет. Талантливый первопроходец, (точнее проходимец), основавший в Париже «Банк Луизианы» сын ювелира Джон Лоу Лористон находился в зените славы и в расцвете деловых полномочий. Выпуск государственных ассигнаций, создание национального банка и наконец «Западной Компании», вскоре переименованной в «Индийскую» сделали его фактически министром финансов королевства, хотя формально портфель принадлежал мсьё д'Арженсону.

Регент, чье сознание изрядно было подпорчено поначалу дурным воспитанием, затем разного рода излишествами, легко попал, как говорится, в ловушку заманчиво прекрасных миражей финансовой поэмы. Лоу, казалось, сам возник из золота и был способен все превращать в золото. Одним из важных психологических рычагов, которыми Лоу воздействовал на умы французов, был созданный им миф о том, что в Луизиане, (Северная Америка) имеются несметные залежи драгоценных металлов. В действительности же несколько времени спустя однажды настал день, когда каждый финансово зависимый от Лоу человек, будь то биржевой спекулятор, или просто владелец ассигнаций, акций и т. п. оказался сидящем на сундуке набитом ценными бумагами, при этом не зная, на что купить хлеба. Этакий Мидас XVIII века.

Однако наш рассказ не дойдет до того момента, когда случится кризис порожденный пресловутым шотландцем, кстати сказать не играющим никакой роли в данном повествовании. Как бы то ни было, пока что деятельность Лоу протекала блестяще. В сентябре 1717 вновь выпущенные акции «Индийской Компании», (их называли «дочками», в отличие от выпущенных ранее и носивших название «матери»), продавались по пятьсот ливров при номинале сто. Появившиеся несколькими днями позднее «внучки» имели не меньший успех. Наши предки оспаривали друг у друга право за 500 ливров звонкой монетой купить пачку невзрачных сереньких кредиток, в сумме составлявших всего одну тысячу. Тогда еще никто не знал, что через три года эти чванливые бумажки будут продаваться по 15 су за сотню. Из них сделают бигуди и какая-нибудь модница, желая иметь прическу а – ля болонка, накрутит себе перед сном и укроет ночью чепцом эдак с полмиллиона бумажных ливров.

Филипп Орлеанский проявлял к Лоу удивительную терпимость. Впрочем, мемуаристы утверждают, что терпимость эта была небескорыстной. Каждый новый выпуск акций Лоу сопровождал приношением жертвы, то есть отдавал изрядный куш в пользу королевского двора. Высшие вельможи с тошнотворной алчностью оспаривали один у другого эту подачку. Аббат Гийом Дюбуа, (в то время он еще не был архиепископом Камбрейским(1720 г.), и пока не стал кардиналом и академиком (1722 г.), но уже был назначен послом в Англию (1717 г.)), просто обожал акции Лоу; не важно, были они «матерями», «внучками» или «дочками».

Не будем останавливаться на нравах того времени. О них и так сказано достаточно. Упомянем лишь о том, что двор и столица с каким то неистовым легкомыслием стремились наверстать упущенное за последние годы царствования Людовика XIV, годы, отмеченные напускной строгостью и аскетизмом.

Париж как будто превратился в одно гигантское увеселительное заведение: некую помесь кабаре, казино и всего прочего. Если только великую нацию можно очернить, то нет более удобного способа, чем вспомнить об этом дурнославном периоде регентства. В дальнейшем понадобились действительно великие свершения, чтобы память о грязных пятнах на репутации державы постепенно поблекла.

Итак, было осеннее утро. Хмурое и холодное. По улице Сэн Дени группами двигались разнорабочие. Здесь были плотники, столяры, каменщики, – все они несли на плечах свои инструменты и необходимое для дела снаряжение. Они шли из квартала Сэн Жак, заселенного в основном мастеровым людом и все или почти все сворачивали в улочку Сэн Маглуар. В ее середине, почти напротив церкви того же имени, (некогда возведенная в центре приходского кладбища, она сохранилась и по сей день), раскинулся величавый портал. С обеих сторон к нему примыкали высокие каменные прорезанные узкими бойницами стены. Их вершину укрывала двухскатная, обитая медными листами, крыша, на которой через равные промежутки были укреплены гипсовые скульптуры.

Пройдя через ворота, рабочие оказывались на просторном вымощенном камнем дворе, спереди, слева и справа ограниченном богатым аристократическим особняком. Некогда он назывался Лотарингский дворец. Во времена католической Лиги, ведшей борьбу против Генриха Наваррского будущего короля Генриха IV, дворец принадлежал возглавлявшему Лигу герцогу Эмануэлю де Меркёру (1558–1602). Начиная с правления Людовика XIII, его владельцем сделалась фамилия герцогов де Неверов. Теперь же этот роскошный особняк уже называли дворец Гонзаго, так как в нем с некоторых пор поселился Филипп Мантуанский принц Гонзаго, – после регента Филиппа Орлеанского и финансиста Лоу самый богатый человек в государстве. Гонзаго пользовался бывшими владениями Неверов на двух основаниях. Во – первых – как родственник и возможный наследник, и во – вторых, как нынешний супруг вдовы последнего из Неверов, урожденной мадемуазель де Келюс. Этот брак принес Гонзаго огромное состояние Келюса – Засова, который уже перешел в мир иной, чтобы там соединиться с обеими своими женами. Если читатель удивится этому браку, то предложу ему вспомнить о печальной участи обитательниц уединенного замка Келюса. Две женщины умерло там от тоски и одиночества. Да. Что и говорить, достопочтенный Засов для достижения цели всегда действовал напрямик, не считаясь ни с чем и ни с кем, тем паче с женщинами. Принца Гонзаго в сравнении с Келюсом можно назвать образцом обходительности. Вот уже восемнадцать лет, как вдова Невера стала мадам Гонзаго. За это время она ни разу не сняла с себя траур. Не сняла даже тогда, когда по воле отца отправилась с Гонзаго под венец.

Когда в ночь после венчания принц вошел в спальню жены, она, лежа на постели, одной рукой указала ему на дверь, а другой приставила к своей груди кинжал.

– Я живу только ради дочери Невера, – сказала она. – Но моя способность к самопожертвованию не безгранична. Если вы сделаете еще хотя бы шаг, то я отправлюсь дожидаться дочери туда, где ждет ее отец.

Гонзаго жена была нужна только, чтобы сделаться совладельцем богатств маркиза де Келюса.

Почтительно поклонившись, он покинул спальню.

С той поры в присутствии супруга из уст принцессы никогда не слетало ни слова. Он с ней держался предупредительно, галантно, ласково. Она оставалась холодна и нема. Каждый день перед завтраком Гонзаго отправлял к жене с соответствующим сообщением своего управляющего. Он никогда не садился за стол, не исполнивший этой формальности, – настоящий синьор, что и говорить, – и всякий раз первая камеристка принцессы докладывала, что госпожа нездорова и просит господина принца разрешить ей не выходить к столу. И так 365 раз в году в течение 18 лет. Гонзаго не упускал случая, чтобы в любом разговоре так или иначе, с неизменным уважением упомянуть имя супруги. Для это он пользовался фразами вроде: «Госпожа принцесса мне сказала», или «Я сказал госпоже принцессе». Конечно, свет не настолько глуп, насколько это многим бы хотелось. Впрочем, он порой почему-то таковым притворяется. Видимо ему, (свету), тоже по душе иногда сыграть шута на потеху сильных духом. Гонзаго как раз и был одним из таких сильных, своенравных, хладнокровных, уверенно шагающих к цели людей. Его несколько театральные манеры несли печать элегантной свойственной многим итальянцам гордыни. Он никогда не обманывал без необходимости, но если приходилось, то лгал с наглостью, граничащей с героизмом. И, не взирая на то, что, по сути, являлся прожженным придворным повесой, каждое его слово произнесенное на людях было исполнено подкупающего достоинства. Регент называл его своим лучшим другом. Многие знали, сколько принц приложил усилий, чтобы отыскать дочь несчастного Невера, третьего Филиппа, некогда тоже бывшего близким другом регента. Поиски не принесли результатов. Но поскольку наряду с тем не был установлен и факт ее смерти, то Гонзаго предназначалась роль опекуна ребенка, (которого возможно уже не было в живых), и в этом качестве он пользовался доходами от имущества Неверов. Если бы подтвердилось предположение, что Аврора младшая мертва, принц сделался бы законным наследником всего состояния герцога де Невера. Однако пока его вдова, хотя и вышла по воле отца замуж за принца, в вопросах, связанных с интересами дочери проявляла непоколебимую твердость. Вступая в брак с Гонзаго, она публично заявила, что делает это, лишь подчиняясь отцу, и при условии, что всегда будет себя считать вдовой Невера, не снимать по нему траур, и что дочь Невера, судьба которой неизвестна, будет вписана в брачный контракт. Гонзаго оказался достаточно неглупым, чтобы принять все эти условия. В течение 18 лет он, так же как и принцесса, неустанно разыскивал ее дочь. Правда, при этом им руководили мотивы, как уже нам ясно, совершенно иные. Как бы там ни было, до сих от хотя бы напасть на след младшей Авроры никому не удалось.

В конце этого лета Гонзаго впервые отважился заговорить о том, что пора бы собрать семейный совет, для того чтобы урегулировать все финансовые, а также связанные с наследством Невера вопросы. Но пока, как говорится, не доходили руки, – ведь он был очень богатым, преуспевающим, а значит и очень занятым неотложными делами хозяином.

Вот и сегодня все эти рабочие, которых мы недавно видели входившими во двор бывшего дворца Неверов, прибыли по вызову Гонзаго. Плотникам, столярам, каменщикам, землекопам, слесарям предстояло переделать дворец и примыкавший к нему с тыла сад, – одним словом, поставить все с ног на голову. Это было великолепное, удивительное сооружение жилищной архитектуры. Не зря когда-то Меркёр, затем Неверы, а после них и сам Гонзаго не жалели сил и средств, чтобы сделать его еще краше. Оно состояло из трех жилых корпусов: главного и двух крыльев, на уровне первого этажа обрамленных по всему периметру пирамидальными аркадами несущими в форме буквы «П» беломраморный портик, над которым, образуя второй этаж, тянулась галерея, украшенная изящными лепными узорами, – свидетельство изысканной роскоши, которая могла бы заставить устыдиться ажурные гирлянды дворца Клюни и начисто превосходила красоту фризов дворца де ла Треймуль. Три главные двери, расположенные по центру и обрамленные одной большой пирамидальной аркой обычно держались открытыми, и в их проемы можно было видеть восстановленные Гонзаго в флорентийской манере внутренние перестили. Они состояли из потрясающих взор колонн красного мрамора, установленных на массивных прямоугольных цоколях, по углам которых в вальяжных позах застыли каменные львы, и увенчанных вверху капителями, украшенными причудливым узором из розовых кустов и запутавшихся в них змей. Над фасадной галереей возвышался главный жилой корпус. По бокам широкого и высокого портала с регулярными промежутками располагались в два яруса окна. В крыльях же здания, хотя они имели ту же высоту, что и главный корпус, окна были установлены в один ярус. Зато все они были спаренными и в два раза выше. Каждое крыло венчала отдельная четырехгранная островерхая покрытая жестью крыша. Непосредственно под ней находились уютные мансарды, где обитала многочисленная прислуга. Главный корпус имел двухскатную крышу. Причем ее передний откос был прорезан чопорным белокаменным бельведером, который словно несли на руках три мраморных сирены, чьи рыбьи хвосты обвивали и скрывали его пьедестал.

Вот так выглядел этот маленький шедевр готического искусства, истинное сокровище резьбы по камню. Ухоженный постоянно поддерживаемый в идеальном состоянии интерьер ничуть не уступал внешнему великолепию.

Гонзаго был не только богачом, но и человеком, обладавшим отменным вкусом.

Самым старинным во всем сооружении считался задний фасад. Он был возведен не позднее пятнадцатого столетия. С этой стороны здание выдвигало широкий массивный портик, подпираемый круглыми гранитными колоннами в итальянском стиле, как это делают во многих монастырях. Вдоль основного корпуса на уровне второго этажа шел выложенный мрамором балкон. С задней же стороны к дому примыкал старый тенистый сад; его аллеи во многих местах украшали мраморные и гипсовые скульптуры. Сад имел узорную чугунную ограду. С востока она шла вдоль улицы Кенкампуа, с юга по Орби лё Бушер и, наконец, западную часть сада ограничивала улица Сэн Дени. Во всем Париже невозможно было сыскать дворец, великолепнее этого. Что же вдруг заставило надменного эстета Гонзаго по своей воле нарушить эту красоту?

Попробуем разобраться.

Однажды, после ужина пребывая в благодушном настроении, регент предоставил принцу де Кариньяну разрешение учредить в своем дворце крупную биржевую контору. Эта милость на многих подействовала, как землетрясение. Поползли слухи, что отныне мсьё де Кариньян способен де наложить вето на любую сделку по акциям, если она произведена не в его доме. Гонзаго, разумеется, взревновал. Чтобы его утешить регент после очередного ужина наградил Гонзаго исключительным правом производить в своем дворце прямой обмен акций на товары. Вот уж поистине королевский подарок! Он сулил золотые горы.

Но нужно было, прежде всего, освободить место для всех желающих. Потому что все желающие вести торги согласны были платить за место и платить очень много. На следующий день после того, как Гонзаго принял решение сдать внаем все возможные площади и помещения всего дворца, сюда прибыла армия разрушителей. Начали с сада. Во – первых – скульптуры. Они занимают место и не платят ни су. Скульптуры убрали. Затем деревья. Эти тоже ничего не платят, но отнимают пространство. Их вырубили.

В увешанной гобеленами спальне второго этажа у окна замерла одетая в траур женщина и печально глядела на работу разрушителей. Она была очень красива, но так бледна, что рабочие, заметив ее со двора через стекло, могли подумать, что на них из покоев взирает привидение. Кто – кто кому-то пояснил, что это вдова герцога де Невера жена принца Гонзаго. Она долго неподвижно стояла, напоминая недавно снесенные изваяния. Перед ее окном рос огромный вяз. Наверное, ему было более ста лет. В его листве по утрам и летом и зимой пели с птицы. Когда ветвистый великан под ударами топора рухнул, женщина в трауре задернула тяжелые шторы, и больше ее в окне не видели. Дальше закипела работа, напоминавшая светопреставление: везде рубили, пилили, долбили, крушили. Исчезли тенистые аллеи. На их перекрестке была розовая клумба, где в центре красовалась гигантская античная ваза. Цветы выкорчевали, землю распахали граблями, а вазу оттащили на мебельный склад. Все это занимало место. А место стоило денег, и притом больших, прошу не забывать. Теперь здесь будут выстроены деревянные бараки, которые Гонзаго сдаст внаем биржевым игрокам. Кто бы мог подумать, до каких фантастических величин поднимутся цифры, определяющие плату за наем. В этих сараях будут производиться те биржевые сделки, что нигде, кроме как на территории дворца Гонзаго осуществлять нельзя. А потому найм любой клетушки в бывшем саду будет обходиться нанимателю не дешевле чем, если бы он брал в аренду площадь внутри самого дворца. Тем же наблюдателям, которые взирали на эту разруху со скептическим недоумением, (впрочем, таких было очень немного), Гонзаго снисходительно пояснял:

– Через пять лет у меня будет два или три миллиарда. Я куплю замок Тюильри у его величества Людовика XV, который к тому времени будет королем, но королем разорившимся.

Этим утром, когда мы с вами впервые оказались во дворце, перестройка подходила к концу. Вокруг двора параллельно положению дворца в три этажа были сооружены дощатые бараки, напоминавшие не то летние загоны для свиней, не то курятники. Вестибюли главного здания тоже были переоборудованы под конторы. Сейчас строители заканчивали сколачивать деленные на узкие отсеки бараки на территории парка. Двор был переполнен нанимателями. Оно и понятно. Ведь именно на сегодня была назначена сдача в аренду площадей в «Золотом доме», как теперь окрестили дворец Гонзаго. Сегодня ворота были широко открыты для всех. Любой или почти любой мог войти во дворец. Весь первый этаж и второй за исключением личных апартаментов принца и принцессы ждали своих покупателей и покупательниц. От смолянистого запаха свежеструганной сосны першило в горле. Повсюду грохотали молотки и визжали пилы. Слуги очумело носились взад – вперед, не зная кого слушать. Покупатели нервничали и дергались, словно умалишенные.

На главном крыльце над толпой стоявших на ступеньку ниже будущих биржевых маклеров, возвышался облаченный в шелка и бархат аристократ. Его подбородок подпирало пышное белоснежное жабо восьмерками, на каждом пальце сверкали драгоценными камнями перстни. На шее повисла массивная золотая цепь. Это был Пейроль, доверенное лицо, личный советник и фактотум хозяина дома. Он не сильно постарел. Такой же поджарый, сухой, немного сутулый. Теперь он, правда, не щурился, – с возрастом близорукость исчезла. Большие пронзительные, словно выслеживающие жертву глаза. У него давно уже есть свои почитатели и лизоблюды. Он их заслужил. Ведь Пейроль весьма богатый человек. Гонзаго щедро ему платит.

Часов около девяти, когда людской наплыв немного поредел, (что поделаешь, даже усердные биржевые маклеры иногда нуждаются в коротком перерыве, чтобы утолить голод), через парадные ворота на некотором расстоянии один за другим во двор вошли два человека, чья наружность совершенно не походила на внешность финансистов. Хотя вход был свободным, казалось, оба они чувствовали себя здесь не в своей тарелке. Первый пытался растерянность спрятать за нарочитой развязностью, другой, напротив, старался держаться как можно скромнее. На поясах у обоих в такт походке телепались шпаги, те самые длинные клинки, по которым за версту можно узнать профессионального мастера шпаги. Следует отметить, что после смерти Людовика XIV эта профессия вышла из моды. Регентство искоренило наемных убийц. Теперь если в высших кругах кого-нибудь и убивали, то это происходило не на открытой дуэли, а при помощи каких-нибудь ухищрений: например подсыпался яд в еду, одежду и т. п., – моральный прогресс, как видите, налицо.

Вновь прибывшие втиснулись в толпу. Первый усердно распихивал всех локтями, второй, наоборот, струился юрким ручейком, каким-то чудом ухитряясь продвигаться через толпу, ни с кем, ни приходя в соприкасание. Бравый наглец, попиравший дырявыми локтями, окружавшие его новые кафтаны и камзолы, имел внушительные завитые кверху усы; на голове его сидела потерявшая форму фетровая шляпа, она съехала так низко, что почти закрыла ему глаза. Его широкие плечи и слегка выпиравший живот покрывал кожаный кафтан – безрукавка. На нем были штаны, изначальный цвет которых определить уже было невозможно. Ржавая рапира во время ходьбы задирала полу наброшенного поверх всего плаща, наверное, с плеча самого дона Сезара де Базана, из чего мы справедливо заключим, что наш герой прибыл из Мадрида. У второго же, того что вел себя смиренно, шляпа была совсем без полей, – она прикрывала ему голову, как гасильник свечу. Под его длинным носом очень неуверенно пробивались на поверхность несколько белесых волосинок, которые видимо, надлежало почитать усами. Очень поношенный, на груди вместо пуговиц скрепленный кожаными штрипками кафтан, заплатка на заплатке штаны, сапоги с полуоторванными подметками, – вот и весь его наряд. Конечно, к такому одеянию куда больше пришлась бы подстать висящая на поясе чернильница, нежели шпага. И все – таки у него была шпага, которая словно подражая робким манерам хозяина, так же застенчиво шлепала его во время ходьбы по лодыжкам.

Перейдя двор, два молодца почти одновременно оказались перед дверью главного вестибюля; и, взглянув друг на друга краем глаза, каждый о другом, подумал одно и тоже:

– Нет, этому оборванцу, золотой дом не продадут.

Глава 2. Два призрака

И оба были правы. Если бы достославные Робер Макар и Бертран, нарядившись в костюмы мастеров шпаги времен Людовика XIV, проделали долгое, изнуряющее, полное опасностей, лишений, голода, столкновений с грабителями и прочих невзгод путешествие, они имели бы такой же жалкий, обшарпанный вид. Макар с нескрываемым сочувствием взирал на своего коллегу, который поднял до подбородка воротник, тщетно пытаясь скрыть отсутствие рубашки.

– Совсем дошел до ручки несчастный, – подумал он.

В свою очередь Бертран, плохо видевший лицо неизвестного собрата из-за его густых давно нечесаных косм, с искренним состраданием заключил.

– Этот бедолага позорит имя христианина. Горько сознавать, что человек, носящий шпагу, мог так опуститься. Уж я то, по крайней мере, выгляжу в границах приличия.

И он не без гордости окинул взглядом свое тряпье.

А Макар тем временем подумал:

– Я то, хотя бы, не вызываю к себе жалости, – и горделиво расправил плечи.

На пороге вестибюля появился с наглой, как и подобает, физиономией лакей.

Двое прибывших в унисон подумали:

– Конечно, этого бедолагу лакей не пропустит.

Макар подошел к дверям первый. Выпятив грудь и держа руку на эфесе шпаги, он надменно произнес:

– Я пришел покупать, оболтус!

– Покупать что? – лакей не расслышал последнего слова.

– Что мне понравится, охламон. Посмотри на меня хорошенько. Я друг твоего хозяина и чертовски богат. Усек?

Он взял лакея за ухо и оттащив его в сторону, уверенно прошел в здание. Когда лакей, потирая ухо, вернулся к дверям, перед ним предстал Бертран, с изысканной учтивостью взметнувший свою бесполую, похожую на детский горшок шляпу.

– Миленький мой, – Бертран доверительно понизил голос. – Я друг твоего хозяина, пришел к нему по вопросу… финансов.

Еще не вполне опомнившийся после общения с предыдущим посетителем лакей пропустил в дом и второго. Макар уже прошел в залу и, свысока поглядывая на обстановку, рассуждал:

– Да уж, славненько, видать, здесь живется!

Вошедший следом Бертран восхищенно пробормотал:

– А ведь мсьё Гонзаго совсем неплохо устроился. Совсем не плохо, хоть и итальянец!

Посетители находились в разных концах залы. Макар заметил Бертрана.

– Надо же! – недоумевал он. – Этого малого пропустили? Удивительно. Пресвятая сила! До чего же он страшон.

И Макар разразился смехом.

– Неужели сей оборванец, надо мой смеется? – опешил Бертран. – Кто бы поверил?

И он, придерживая бока, тоже засмеялся.

– Бесподобный чудак!

Заметив его смех, Макар подумал:

– Нет, тут что-то не так. Может быть, этот прохвост уже успел в темном переулке кого-нибудь обчистить, и теперь в его карманах звенят экю. Черт возьми, не худо бы с ним познакомиться!

– Как знать, – думал в эти мгновения Бертран. – Сегодня здесь можно встретить кого угодно. Нельзя судить по одежке. А что, если этот здоровяк кого-то вчера укокошил, и его мошну теперь распирают луидоры. Надо бы его немного прощупать.

К Бертрану приблизился Макар.

– Мое вам почтение! – сказал он, с достоинством кивнув головой.

– Мое почтение, мсьё! – почти одновременно с ним произнес Бертран и отвесил глубокий до пола поклон, после чего оба, как сжатая пружина, распрямились. Южный акцент Макара потряс Бертрана, в то время как тут его гундосого, будто помеченного хроническим насморком выговора в свою очередь задрожал Макар. Задрожал всем телом от головы до пят.

– Силы небесные! Возможно ли? Неужели это ты, милый плутишка Паспуаль?

– Господи, Твоя воля! Кокардас! Кок – к – к – ардас… Мла – а – адший! – заикаясь от нахлынувших чувств, произнес нормандец, и его глаза по обыкновению увлажнились. – Не могу поверить такому счастью! Неужели это, ты, ты, дорогой мэтр?

– Как видишь, собственной персоной и со всеми, как говорится, потрохами. Ах ты, крапленый туз, да обними же меня, дружище!

Он широко распахнул свои огромные руки. Паспуаль кинулся к старому другу и оба застыли в объятиях, напоминая две большие кучи тряпья. Их чувства были глубоки и искренни.

– Ну, хватит же! – сказал, наконец гасконец. – Подумать только, я опять слышу твой голос, мой милый шалопай!

– Девятнадцать лет разлуки! Не шутка, – бормотал Паспуаль, вытирая глаза рукавом.

– Святые угодники! – воскликнул гасконец. – Как ты обнищал. У тебя даже нет носового платка, неряха!

– Должно быть в проклятой толчее его у меня украли, – не моргнув глазом сымпровизировал Паспуаль. Кокардас порылся в своих карманах и, конечно, ничего там не найдя, с напускным возмущением заметил:

– Эх, серп им в жатву, этот мир просто кишит ворюгами. Эка незадача, мой любезный. Да. Девятнадцать лет! Как молоды были мы с тобой тогда!

– Не говори, возраст для безумств любви! А знаешь, в душе я по – прежнему молод!

– А я как и тогда так же лихо выпиваю.

Они помолчали, пристально глядя друг другу в глаза.

– Увы, дорогой мэтр Кокардас, – нарушил молчание Паспуаль, – прошедшие годы не пошли тебе на пользу.

– Честно говоря, старина Паспуаль, – ответил гасконец, в жилах которого к тому же пульсировала и кровь провансальца, – мне грустно это видеть, но ты еще больше подурнел.

Паспуаль, озарясь загадочной улыбкой, в которой одновременно читались скромность и гордость, ответил:

– Женщины думают иначе. Впрочем, не смотря на возраст, ты прекрасно выглядишь, все тот же твердый шаг, косая сажень в плечах, грудь колесом, живой взгляд. Только что тебя увидев, я подумал: «Черт побери, вот настоящий благородный господин!»

– То же самое подумал о тебе и я! – не на йоту не смутившись, заверил приятеля Кокардас.

– Это все благодаря женщинам! – зарделся польщенный нормандец. – Ты просто не представляешь, до чего благотворно они на меня влияют.

– Чем же ты, мой голубчик, занимался все время после… после того дела?

– После того… в траншеях замка Келюса? – повторил Паспуаль, и голос его задрожал. – Эх, лучше об этом не говорить. У меня перед глазами до сих пор горит взгляд Маленького Парижанина.

– Точно. Его глаза сверкали таким гневом, что казалось, озаряют ночную тьму.

– Как он со всеми расправился!

– Пресвятая сила! Какой град ударов, просто загляденье! Когда я думаю о той ночи, то чем дальше, тем больше осознаю, что нам следовало тогда бросить деньги в лицо Пейроля и стать на защиту Лагардера, так нам должна была повелеть честь мастера шпаги. Невер был бы сейчас жив! Но, видать, не судьба!

– Конечно, – тяжело вздохнул Паспуаль. – Именно так мы и должны были поступить.

– Не надевать тупые наконечники на шпаги, а грудью встать на защиту Лагардера, нашего лучшего воспитанника.

– А потом и нашего учителя! – дополнил Паспуаль, невольно снимая с почтением шляпу.

Гасконец с чувством пожал своему товарищу руку, и оба замолчали.

– Теперь поздно сокрушаться, – произнес, наконец, Кокардас. – Что упало, то пропало. Не знаю, как сложилась жизнь у тебя, мой дорогой, но у меня, если говорить честно, – неважно. Когда по нам стали палить из карабинов архаровцы Каррига, я через баню проник в замок, а ты куда-то исчез. Пейроль не взял нас, как накануне обещал, на службу к Гонзаго, а на следующий день всех отпустил, пояснив это тем, что наше пребывание в стране усилит подозрения против Принца, которые уже тогда у многих начали возникать. Пейроль кое-что нам еще заплатил, (меньше, конечно, чем обещал), и мы разбежались, кто куда. Перейдя границу Франции, я долго пытался набрести на твой след, – и все – безуспешно, как тебе известно. Сначала я прибыл в Памплону, затем в Бургос, потом в Саламанку, наконец, добрался до Мадрида.

– Испания дивная страна! – мечтательно заметил Паспуаль.

– Да перестань ты! Что там хорошего? Вместо благородной шпаги, повсюду сверкает разбойничий кинжал. Точно так же, как, увы, и в Италии. Вот там действительно благословенный край. Если бы не варварский обычай вести бой ножами, Италия была бы настоящим земным раем. Ну, хорошо. Короче, из Мадрида я перебрался в Толедо, из Толедо в Квидад – Реаль, потом Кастилью; – там мне пришлось поиметь несколько пренеприятнейших столкновений с местными алькальдами, после чего я ушел в Валенсию. Крапленый туз! Вот уж поистине роскошного вина попил я на Мальорке и в Сегрбе. Оттуда перекочевал в Каталонию, (меня нанял на службу один отставной офицер, он с моей помощью избавился от своего кузена). Тоже, скажу тебе, забавный край, – эта испанская провинция Каталония. На дорогах Тортозы, Таррагоны и Барселоны встречается много благородных господ, но у всех длинные клинки и тощие кошельки. В конце концов, поняв, что в моих карманах больше не осталось мараведи, я пересек Пиренеи в обратную сторону. Потянуло, понимаешь, на Родину. Вот вкратце и все, голубчик.

Гасконец вывернул свои дырявые карманы и показал брату Паспуалю их удручающую пустоту.

– Ну а ты-то как, рыбка моя?

– Я? – ответил нормандец, – улепетывал от кавалеристов Каррига до самого Баньер де Лушона. Поначалу я тоже намеревался попасть в Испанию, но повстречался с одним бенедиктинским священником, который, прельстясь моей благообразной внешностью, решил взять меня к себе на службу. Он направлялся в город Кель на Рейне, куда хотел доставить свои немалые сбережения в пользу общины бенедиктинцев. Я должен был нести его свертки и чемодан. Поначалу мы с ним двигались по одной дороге. Но потом получилось так, что я пошел своей собственной дорогой.

– А его багаж и деньги, небось, остались с тобой?

В ответ брат Паспуаль потупил взор и густо покраснел.

– Ты неисправимый плут, – с нежностью заключил гасконец.

– Ну, значит, добрался я до Германии. Вот уж где настоящий разбойничий вертеп. Ты говоришь, в Испании и Италии в моде кинжалы. Они хотя бы из металла, – и то хорошо. Немцы же дерутся пивными кружками. В Майенсе хозяйка гостиницы, где я остановился мало – помалу, освободила меня от дукатов бенедектинца. Она была так нежна и очень меня любила. И это, заметь, при живом-то муже! Ах, черт возьми, – прервал рассказ нормандец, – ну почему я так нравлюсь женщинам? Если бы не они, я давно бы уже имел свой домик в деревне, где было бы мне место в старости приклонить голову, маленький садик, с усеянными маргаритками лужайками. Поблизости журчит речушка. На берегу стоит моя мельница…

– А мельницей управляет розовощекая мельничиха, – вставил гасконец. – Ты по – прежнему горяч, как раскаленный металл.

Паспуаль с силой ударил себя кулаком в грудь.

– Проклятая страсть! – воскликнул он, молитвенно воздевая взгляд к небесам. – Она не дает человеку жить, мешает сколотить хоть немного денег на черный день!

Сформулировав свое философское кредо брат Паспуаль продолжал:

– Я, как и ты, бродил из города в город. Преподавал фехтование. При этом ни одного способного ученика. Скучная страна: все какие-то сытые, глупые, завистливые. Бездарные, ничего кроме луны, не способные воспеть поэты. В костелах не поют мессы, женщины… Впрочем о женщинах не буду, хотя их чары постоянно совращают меня с истинного пути и губят мою карьеру; наконец эта жесткая говядина, которую не разгрызть даже моими зубами; а вместо ароматного вина какая-то горько кислая пена, которую они называют пивом.

– Крапленый туз! – с решимостью произнес Кокардас. – Никогда не поеду в эту пакостную страну.

– Я побывал, – заканчивал рассказ брат Паспуаль, – в Кельне, Франкфурте, Вене, Берлине, Мюнхене и в разных других городах. Потом, как и ты, затосковал по родине, пересек Фландрию и вот, как видишь, здесь.

– Да здравствует Франция! – воскликнул Кокардас. – Нет на свете страны лучше нашей Франции, мой милый!

– Благородная страна!

– Родина лучших вин!

– Земля любви!

Немного успокоившись после патриотического дуэта, брат Паспуаль серьезно спросил:

– Но только ли отсутствие мараведи вкупе с тоской по родине заставили тебя пересечь обратно границу, любезный мой мэтр?

– А ты, сам-то, почему вернулся? Неужели только из-за ностальгии по Парижу? – вопросом на вопрос отозвался гасконец.

Паспуаль отрицательно покачал головой, а Кокардас удрученно опустил глаза.

– Есть и другая причина, – после короткого молчания пояснил он. – Однажды вечером на перекрестке улиц я лицом к лицу натолкнулся… угадай на кого?

– Понимаю, – Паспуаль побледнел. – Такая же встреча произошла и у меня в Брюсселе, после чего я бегом покинул бельгийскую столицу.

– Увидев его лицо, милый мой, я понял что в Каталонии мне больше делать ничего. Ничего не попишешь, дружок. В конце концов уступить дорогу Лагардеру не позорно!

– Не только не позорно, мэтр, но и в высшей степени благоразумно! Ты помнишь слова Лагардера тогда на дне траншеи у Келюса? – нормандец невольно понизил голос.

– Конечно, помню, – ответил гасконец. – Он сказал: «Все вы умрете от моей руки!»

– Так вот, уже началось. Нас в траншее было девять, если учитывать Лоррена, командира дезертиров. О его людях я не говорю.

– Девять прекрасных мастеров клинка, – задумчиво произнес Кокардас. – В конце боя они все остались на дне траншеи, – избитые, раненые, изуродованные, – но живые.

– Именно, так. И вот по прошествии лет первым покинули этот мир Штаупиц и Лоррен. Не смотря на угрюмый мужланский вид, Штаупиц имел семью. Лоррен, в прошлом человек военный, и испанский король пожаловал ему должность командира полка. Однажды Штаупица нашли мертвым под стеной его собственного дома в Нюрнберге. В его голове во лбу посредине было отверстие от шпаги, – и брат Паспуаль показал на себе соответствующее место.

Невольно повторив за нормандцем указующий жест, Кокардас подхватил:

– Полковник Лоррен умер в Неаполе, сраженный ударом клинка в лоб как раз между глазами. Те, кто знают и помнят страшную ночь в траншее, должны понять, что этот удар шпагой в середину лба – знак мести, о которой было объявлено.

– Все участники нападения на Невера разбрелись в разные стороны и в конце концов неплохо устроились, – вел дальше Паспуаль, – господин Гонзаго не обошел своей милостью никого, кроме нас с тобой. Пинто женился в Турине, Матадор открыл школу фехтования в Шотландии, Жоёль де Жюган, купив титул графа, поселился где-то в Нижней Бретони.

– Так, так, – подтвердил Кокардас. – Они были беззаботны и беспечны. А потом Пинто был убит в Турине, а Матадор в Глазго.

– Жоёля де Жюгана порешили в Морле, – продолжал брат Паспуаль, – и все, все убиты одним приемом.

– Удар Невера!

– Грозный удар Невера!

Они помолчали.

Кокардас тыльной стороной ладони откинул назад шляпу, чтобы утереть со лба пот.

– Остается Фаёнца, – вновь заговорил он.

– И Сальдань, – прибавил брат Паспуаль.

– Гонзаго этих двоих наградил особо щедро. Фаёнца получил дворянский титул «шевалье».

– А Сальдань – барона. Но придет и их черед.

– Рано и поздно, – пробормотал гасконец, – придет и наш с тобой.

– И наш тоже, – повторил, дрожа, Паспуаль.

Кокардас вдруг распрямился.

– И все – таки, – решительно произнес он. – Знаешь что? Когда, сраженный его справедливым возмездием, я с дыркой во лбу упаду на землю, если Всевышний оставит мне немного сил, я скажу Лагардеру, как когда-то: «Эй, малыш, ну протяни же мне руку, и чтобы я со спокойной душой протянул ноги, прости старого Кокардаса!» Господи, Твоя воля! Больше мне ничего не надо.

В глазах Паспуаля появились слезы и он сказал:

– Я тоже буду умолять его о прощении, но постараюсь сделать это чуть раньше, чем он нанесет мне свой страшный удар.

– Что ж, в добрый час, дружок! Как бы то ни было, пока что дорога во Францию для Лагардера закрыта. По крайней мере, в Париже его нет.

– Конечно, нет, – повторил нормандец не очень уверенно.

– На худой конец, на всем свете здесь как раз то место, где менее всего можно опасаться его встретить. Поэтому я сюда и пришел.

– Я – тоже.

– Кроме того, не мешает напомнить о себе принцу Гонзаго.

– По-моему, он нам кое-что задолжал.

– Сальдань и Фаёнца могут нам составить протекцию.

– И мы сделаемся такими же сиятельными синьорами как они.

– Конечно, дружок, мы с тобой будем шикарными аристократами.

Гасконец снял шляпу и, будто шутя, виртуозно исполнил перед другом приветственный реверанс, в ответ на что, нормандец серьезно заметил:

– Я умею достойно носить костюм дворянина.

– Когда я постучал в новый дом Фаёнца, – перевел на другое Кокардас, – слуга мне доложил: «Господин шевалье, утомился и сейчас отдыхает». Каково? – Кокардас подернул плечами, – «Господин шевалье», видите ли, «отдыхает». Ведь было же время, когда он стелился передо мной, так трава!

– А когда я пришел к Сальданю, – поведал в свою очередь Паспуаль, – выряженный, как король, метрдотель, окинув меня презрительным взглядом сообщил: «Господин барон не принимает».

– Серп им в жатву! – ухмыльнулся Кокардас. – Когда мы с тобой обзаведемся настоящими лакеями, я возьму такого надменного, какие бывают только у палачей!

– Эх, – вздохнул Паспуаль, – иметь хотя бы горничную!

– Эх, крапленый туз! Все придет в свое время, мой дорогой. Если я верно понял, ты еще не виделся с мсьё де Пейролем?

– Я хочу встретиться лично с принцем.

– Говорят, он очень богат. Будто у него миллионы!

– Миллиарды! Дворец, где мы с тобой находимся, называют золотой дом. Так-то. Знаешь, дорогой мэтр, я – не гордый: если мне представится возможность, я не прочь сделаться финансистом.

– Фу, какая гадость! От тебя ли, истого мастера клинка я это слышу?

Последние слова мэтра Кокардаса Младшего вырвались у него из глубины души. Но, быстро взяв себя в руки он тут же прибавил:

– Грустно, конечно. Но что поделаешь? Если правда то, что здесь можно сколотить состояние, голубчик, …то…

– Еще какая правда! – с пылом воскликнул Паспуаль. – Ты просто еще ничего не знаешь!

– Да нет, кое-что слышал, но, видишь ли, я уже вышел из возраста, когда верят в сказочные чудеса.

– Тут не сказки, мэтр. Однако, настоящие чудеса, и им нельзя не верить. Ты что-нибудь слыхал о горбуне с улицы Кенкампуа?

– О том, что профессор предлагает свой горб в виде пюпитра при подписании сделок?

– Да, предлагает, но не бесплатно. Он его сдает в аренду, и за два года, таким образом, приобрел, если верить слухам, полтора миллиона ливров.

– Веселенькая байка! – захохотал гасконец.

– Разумеется, не грустная, так как теперь он намеревается жениться на графине.

– Полтора миллиона с одного горба! Боже Всемогущий!

– Друг мой, – с жаром заговорил Паспуаль. – Скитаясь у черта на рогах, мы потеряли лучшие годы нашей жизни. Но теперь настал наш звездный час. Понимаешь, перед нами несметные сокровища, – и требуется лишь наклониться, чтобы их поднять. Завтра луидоры превратятся в ничто, – их место займут кредитные билеты. По дороге сюда я видел, как мальчишки играют в бушон, для фишек используя монеты в шесть ливров.

Кокардас облизал пересохшие губы.

– Ну и дела, – с досадой заметил он. – Во времена молочных рек с кисельными берегами, кто оценит искусство настоящего мастера клинка, владеющего точным виртуозным ударом? Серп им в жатву!

Он расправил грудь и топнул ногой так, что по зале прокатилось эхо. Паспуаль зажмурился.

– Не шуми же так! Слышишь? Сюда, кажется, идут. – И, припав к уху старого друга, прибавил шепотом:

– Думаю, что наше мастерство, еще кое-что будет стоить, и, смею надеяться, стоить немало. Но об этом можно узнать только от самого мсьё де Гонзаго.

Глава 3. Торги

Зала, где после долгой разлуки произошла счастливая встреча двух старых друзей, занимала центральную часть интерьера главного корпуса особняка Гонзаго. Затянутые тяжелыми шторами голландского сукна окна выходили на узкий огражденный решеткой газон. Принц решил его не разрушать и отныне называть: «собственный сад госпожи принцессы». В отличие от других комнат второго и первого этажей, где сейчас полным ходом шла перестройка, тут пока что все осталось нетронутым. Просторное величественное помещение, обставленное добротной, но строгой мебелью представляло не только место для балов и развлечений. Рядом с облицованным русским малахитом камином возвышались укрытые длинноворсными турецкими коврами подмостки, вроде тех, что устанавливаются в залах судебных заседаний государственного значения. Так оно и было. В разные эпохи по торжественным случаям здесь собирались вместе со своими родственниками главы таких знаменитых фамилий как: Лотарринги, Шеврё, Жуайо, Омали, Эльбёфы, Неверы, Меркёры, Мейены и Гизы. И лишь, благодаря возникшему в последние дни по меркантильным причинам хаосу во дворце, нашим бродягам удалось сюда проникнуть. Как бы то ни было, оказавшись в доме Гонзаго, они могли чувствовать себя здесь, по крайней мере, еще в течение суток, в большей безопасности, чем где бы то ни было. Сегодня тут должен был состояться важный семейный совет, и лишь с завтрашнего дня зала переходила в распоряжение строителей, которым было поручено перекроить пространство, соорудив необходимые для коммерческих операций огражденные дощатыми перегородками каморки.

– Скажи, – дождавшись, пока шаги в коридоре утихли, произнес Кокардас. – Когда ты увидел в Брюсселе Лагардера, он был один?

– Нет, не один, – ответил брат Паспуаль. – А когда по дороге в Барселону его увидел ты…?

– И тогда он был не один.

– С кем же?

– С какой-то девушкой.

– Красивой?

– Очень красивой.

– Удивительно! Во Фландрии он тоже был с девушкой, необыкновенно красивой. Кстати, как выглядела та, что ты видел с ним в Испании, – во что одета?

– Как выглядела? Во что одета? Обворожительная испанская гитана. А твоя?

– Скромная, тихая, прекрасная, как ангел небесный, благородная барышня.

– Удивительно! – в свою очередь изумился Кокардас. – А возраст? Сколько ей на вид было лет?

– Наверное, столько же, сколько было бы ребенку, которого в ту с ночь он унес.

– И гиганта того же возраста… Знаешь, о чем я вдруг подумал, когда только что ты и я прикидывали в уме имена кандидатов в покойники, мы назвали нас с тобой, потом шевалье Фаёнца и барона Сальданя, но почему-то не учли принца Гонзаго и его подручного Пейроля.

В это время раскрылась здесь из вестибюля, и Паспуаль, быстро прошептав в ответ:

– Поживем – увидим, – затих.

В зале появились облаченный в длинную ливрею метрдотель, а за ним двое мастеров с линейками и мелками. Вошедшие были настолько заняты своим делом, что даже не взглянули в сторону наших знакомых, и те, вспрыгнув на невысокий подоконник, успели укрыться за шторой.

– Поживее, пожалуйста! – давал распоряжение рабочим метрдотель. – Всю площадь нужно расчертить на равные участки по четыре квадратных фута. И поторопитесь, чтобы завтра, а еще лучше, сегодня можно было приступить к работе.

Мастера немедленно взялись за дело. Один замерял и прижимал к полу линейку, второй по ней чертил мелом и затем по центру квадрата ставил номер. Первая очерченная клетка имела номер 927, остальные шли в возрастающем порядке.

– Что эти черти тут чертят? – глядя в щель между шторами, спросил у товарища гасконец.

– Разве ты не понял? Каждый квадрат означает место, на котором завтра выгородят деревянную клетушку. Судя по цифрам, у принца Гонзаго уже выстроено без малого тысяча таких закутков.

– Но зачем они нужны?

– Чтобы делать золото.

Кокардас удивленно расширил глаза, и брат Паспуаль поведал ему о том грандиозном подарке, которым Филипп Орлеанский недавно наградил своего друга принца Гонзаго.

– Как? – едва не в голос воскликнул гасконец. – Каждая крошечная кабинка здесь стоит, столько же, сколько целая ферма в деревне? Просто великолепно! Надо во что бы то ни стало устроиться на службу к столь состоятельному синьору мсьё де Гонзаго!

Тем временем продолжались работы по разметке. Метрдотель был недоволен.

– Номера 935, 936, 937 у вас получились слишком большими. Не забывайте, что каждый дюйм стоит золота.

– Выходит, что эти неказистые серые ассигнации действительно чего-то стоят! – сказал Кокардас.

– Так же действительно, как и то, что золото и серебро скоро превратятся в кучу мусора.

– Плохо дело, – серьезно заметил Кокардас. – Крапленый туз! Не знаю, может быть, сегодня это старомодно, но я грешным делом всегда уважал и уважаю звенящие пистоли.

– Номер 941, – объявил метрдотель.

– Кабина будет неполной, – сказал державший мел мастер. – Всего 2,5 квадратных фута. Больше не позволяют стены.

– Достанется какому-нибудь тощему доходяге, – усмехнулся Кокардас.

– Как только здесь закончится совет, пришлите сюда столяров. Сразу же. Ясно? – показал метрдотель.

– Какой еще совет? – не понял Кокардас.

– Постараемся узнать. Когда ты в курсе всех дел, легче справится и со своими собственными.

Услышав столь взвешенное рассуждение, Кокардас ласково, как отец любимого сына, потрепал ладонью брата Паспуаля по подбородку. Лакей и разметчики ушли. Внезапно из вестибюля донесся шум приближавшейся толпы. Послышались крики:

– Мне!

– Нет, мне! Я записан раньше. Никаких привилегий!

– Это что-то новое, – прошептал гасконец. – Интересно из-за чего сыр бор?

– Не шумите! Не шумите! Спокойствие! – покрывая шум, в дверях прозвучал властный голос.

– Это мсьё де Пейроль, – сказал брат Паспуаль. – Нельзя, чтобы он нас увидел.

Они еще глубже отодвинулись в оконный проем, и пошире затянули за собой шторы.

В это время в залу входил преследуемый, а точнее стиснутый толпой конкурентов господин де Пейроль. Эти люди представляли необычный тип просителей, готовых заплатить большие деньги за ничто.

На Пейроле был роскошный по последней моде, что называется «с иголочки» костюм. Его сухощавые запястья окаймляли пышные гофрированные жабо, скрепленные сверкавшими бриллиантами запонками.

– Спокойно, спокойно, господа! – урезонивал он шумевших, обмахиваясь надушенным носовым платком, не без удовольствия ощущая свое превосходство над этими людьми. – Не надо так напирать, – соблюдайте приличия.

– Ах гад! Он просто великолепен! – прошептал гасконец.

– Да уж, умеет править бал, – согласился брат Паспуаль.

Справа и слева от Пейроля находились два, вооруженных заточенными карандашами и большими блокнотами секретаря.

– Не теряйте голову и чувство собственного достоинства, – продолжал настаивать Пейроль, с изысканной брезгливостью сбивая щелчком со складок своего воротника крупинки нюхательного табака. – Ишь как вас залихорадила жажда наживы.

И он развел руками с таким неподдельным сожалением, что укрывшиеся за шторой мастера шпаги насилу сдержали аплодисменты. Однако покупатели не желали внимать заключенному в словах Пейроля здравому смыслу.

– Мне!

– Нет. Я раньше! Моя очередь! – продолжались крики.

Горделиво распрямившись и подбоченясь фертом, Пейроль заявил:

– Господа! – установилась тишина. – Я уполномочен перед вами представить интересы его высочества принца де Гонзаго. Я управляющий его делами. Почему некоторые позволяют стоять передо мной в шляпе?

Все кроме дам, немедленно сняли головные фетры.

– Вот так-то будет лучше, – продолжал Пейроль. – А теперь, внимание, господа!

– Да замолчите же вы, наконец. Дайте послушать.

– Сами и замолчите! – переговаривались в толпе.

– Завтра в этой зале, – говорил Пейроль, – будут выстроены и сданы внаем тем из вас, кто пожелает заплатить назначенную цену, конторки для совершения коммерческих операций.

– Браво!

– Здесь последняя, пока не сданная в наем площадь. Все остальное, за исключением личных покоев их высочеств принца и принцессы, уже имеет новых хозяев. Теперь слово за вами.

Толпа опять заволновалась.

– Мне! Мне! Я записан и никому не уступлю свою очередь.

– Не толкайтесь! Как не стыдно? А еще мужчина! Никакого уважения к женщине!

Да, среди просителей были и дамы. Наверное, прабабушки нынешних неприглядных представительниц прекрасного пола, что в будние дни пополудни, пугая прохожих, толпятся у здания биржи.

– Мужлан!

– Грубиян!

– Хам!

В ход пошли ругательства покрепче и женский визг. Кто-то кому-то вцепился в волосы. Кокардас и Паспуаль чтобы увидеть потасовку немного высунулись из-за шторы.

В этот момент в стене за укрытыми коврами подмостками широко распахнулась двустворчатая дверь.

– Гонзаго! – прошептал гасконец.

– Миллиардер! – прибавил Нормандец.

И оба опять спрятались за шторой.

Действительно на подмостках в компании двух молодых аристократов появился сам Гонзаго. Не смотря на то, что его возраст приближался к пятидесяти, он по – прежнему был красив. Его высокая фигура сохранила юношескую гибкость. На лбу ни морщинки. Густая, тяжелая, немного умащенная бриллиантином черная как смоль шевелюра блестящими кольцами опускалась на воротник бархатного кафтана самого простого покроя. Роскошь наряда принца не имела ничего общего с костюмом Пейроля. Подпиравшее подбородок Гонзаго жабо само по себе стоило не меньше пятнадцати тысяч ливров. Свисавшую с шеи золотую цепочку украшали бриллианты общей стоимостью не менее миллиона, но она почти целиком укрывалась жилеткой из ослепительно белого сатина.

Двое сопровождавших принца господ: его кузен по линии Неверов повеса Шаверни и Навай младший пудрились и украшали лица рисованными мушками. Это были очаровательные молодые люди, – немного женоподобные, немного развязные. Невзирая на ранний час, они были уже навеселе, успев изрядно хлебнуть шампанского. Свои шелка и бархат они носили с очаровательной небрежностью. Навай был лет двадцати пяти, маркизу де Шаверни, недавно исполнилось девятнадцать. Увидев собравшуюся в зале толпу, они, на мгновение раскрыв рты, застыли, а затем разразились веселым смехом.

– Господа, господа! – призывал Пейроль, снимая шляпу. – Проявим уважение к мсьё принцу!

Разгоряченная, готовая уже было вступить друг с другом в рукопашную толпа покупателей мгновенно, как по мановению волшебной палочки успокоилась. Все кандидаты в наниматели будущих контор одним движением склонили головы, а дамы шаркнули ножками в приветственном реверансе. Гонзаго чуть заметно кивнул всем рукой и обратился к своему управляющему.

– Поторопитесь, Пейроль. Скоро эта зала мне понадобится.

– Какие очаровашки! – произнес сквозь смех юный Шаверни, в упор лорнируя толпу.

– Они просто прелесть! – поддержал его Навай, у которого от смеха выступили слезы.

Пейроль приблизился к Гонзаго и, понизив голос, доложил:

– Они созрели, доведены до белого каления, – заплатят, сколько бы с них не потребовали.

– А почему бы не начать торги! – воскликнул Шаверни. – Вот уж, полагаю, будет забавно!

– Помолчите! – оборвал его Пейроль. – Мы пока не за обеденным столом, чтобы валять дурака, господин шут.

Но идея начать торги ему понравилась, и, обращаясь к Гонзаго и его свите, он спросил:

– С какой цены будем начинать?

– Пятьсот ливров в месяц за четыре квадратных фута! – зубоскалил Навай, полагая, что названная им цифра во много раз превосходит все разумные пределы.

– Тысячу ливров в неделю! – поддержал шутку приятеля Шаверни.

– Начни с полутора тысяч, – совершенно серьезно произнес Гонзаго.

– Господа наниматели! – обратился к толпе Пейроль. – Поскольку последние свободные площади занимают лучшие во дворце места, то мы намерены их сдать внаем, по самой высокой цене. Итак – № 927 – полторы тысячи ливров.

По толпе пронесся шепот, но в голос никто не отозвался.

– Черт возьми, кузен, – оживился Шаверни, – сейчас я вам помогу.

И громко выкрикнул:

– Две тысячи ливров!

Покупатели растерянно переглянулись.

– Две тысячи пятьсот! – прибавил Навай, гордясь своим широким жестом.

Ошеломленные претенденты молчали.

– Три тысячи, – сдавленным голосом вдруг из толпы выкрикнул торговец шерстью.

– Продано! – поспешил Пейроль.

Гонзаго метнул в сторону своего управляющего злобный взгляд. Пейроль мыслил слишком узко, видимо опасаясь, что людская глупость небезгранична.

– Не хрена себе! – прошептал Кокардас.

Паспуаль, стиснув руки, застыл в напряженном внимании.

– № 928! – продолжал управляющий.

– Четыре тысячи ливров, – небрежно бросил Гонзаго.

– Это слишком много! – робко пыталась возразить одна посетительница. Недавно за двадцать тысяч ливров она на улице Кенкампуа купила большую лавку, где теперь продавала лучшие в Париже подвенечные наряды.

– Беру! – крикнул аптекарь.

– Даю четыре тысячи пятьсот, – перебил цену аптекаря торговец скобяными товарами.

– Пять тысяч!

– Шесть!

– Продано! Номер 929! – и под сверлившим его взглядом Гонзаго Пейроль прибавил: – Десять тысяч ливров!

– За четыре квадратных фута! – ошалело прошептал Паспуаль.

– Меньше, чем занимает могила, – задумчиво заметил Кокардас.

Торги набирали обороты. У продавцов и покупателей от азартных страстей кружились головы. Судьба площадки № 929 решалась с обеих сторон такой самоотверженностью, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Когда Гонзаго за следующий номер назначил пятнадцать тысяч, это никого не удивило. Расплата производилась на месте, звонкой монетой и государственными кредитками. Один из секретарей Пейроля получал деньги, а второй вписывал в блокнот имя купившего. Шаверни и Навай больше не зубоскалили.

– Идиотизм! – сказал маркиз.

– Просто глазам не верю! – соглашался Навай.

Гонзаго высокомерно усмехался. Даже в решительные минуты он не терял игривого тона.

– Да, господа, Франция поистине дивная страна! – и тут же решительно прибавил. – Все остальные площадки пойдут по двадцать тысяч ливров.

– За четыре квадратных плевка! – не переставал изумляться юный Шаверни.

– Мне!

– Мне!

– Мне! – орали в толпе.

Между мужчинами начались драки. Некоторые женщины, не выдержав сутолоки, падали одна на другую, но даже при этом, потирая ушибленные места, визгливо вопили:

– Мне!

– Мне!

– Мне!

Все смешалось в беспорядочную массу: люди, монеты, бумажки, крики восторга, крики гнева, крики отчаяния. Золотые монеты сыпались потоком на приставленную к подмосткам лестницу, служившую расчетным прилавком. Удивительно было наблюдать ту поспешность, с которой люди опорожняли толстые кошельки и карманы. Получившие квитанцию, победно размахивали ими над головой, и уходили пьяными от счастья. Те, кому не досталось, рвали на себе волосы.

– Мне!

– Мне!

– Мне!

Пейроль с секретарями не знали, кого слушать. Началась групповая истерия. На последних клетушках паркет был испачкан кровью. Самая последняя неполная площадка под номером 942, та которая занимала всего два с половиной квадратных фута, была продана за двадцать восемь тысяч ливров, и Пейроль, с шумом захлопнув блокнот прокричал:

– Господа, торги закончены!

Наступила тишина. Новоиспеченные хозяева квадратов очумело взирали друг на друга, не веря своему счастью.

– Надо освободить помещение от людей, – понизив голос, сказал Гонзаго Пейролю. Но в этот момент из вестибюля в залу вошла еще одна группа. Это были приближенные к принцу аристократы, они здесь появились, чтобы его поприветствовать. Заметив, что у Гонзаго люди, они немного растерялись.

– Входите, входите же, господа! – обратился к вошедшим принцу. – Эти люди сейчас уйдут.

– Смелее, не робейте! – вставил Шаверни. – Они не прочь вам уступить свое приобретение за двойную цену! Ха – ха – ха…

– И еще продешевят! – дополнил Навай. – А – а! Привет, Ориоль!

– Так вот оказывается, где золотое дно! – произнес Ориоль, опустив голову в приветственном поклоне перед Гонзаго. Этот Ориоль был молодой подающий большие надежды откупщик.

Среди вновь прибывших выделялись Альберт и Таранн, – оба финансисты, прибывши из Германии в погоне за развлечениями в Париж барон Батиц, виконт де ла Фар, Монтобер, Носе, Жирон, – все великосветские повесы, все дальние родственники Неверов, или юридические поверенные в их делах. Всех их Гонзаго пригласил на семейный совет, который вскоре должен был состоятся в этой зале, тот самый совет, о котором говорил метрдотель, отдавая распоряжения мастерам.

– Как торги? – спросил Ориоль.

– Не ахти! – с холодком ответил Гонзаго.

– Ты слышал? – прошептал в своем углу Кокардас, утирая с лица пот, Паспуаль сказал:

– Он по – своему прав. Эти полоумные готовы были ему отдать все до последней нитки.

– Не поверю, чтобы вы, господин Гонзаго могли допустить промашку в делах! – Ориоль провоцировал принца на откровенность.

– Судите сами, я сдал последние квадраты по двадцать три тысячи ливров.

– В год?

– В неделю?

Вновь прибывшие смотрели на расчерченный мелом паркет, на покупателей, на принца, видимо соображая, не разыгрывают ли их. Но лица Гонзаго и Пейроля были серьезны.

– 23 000 ливров! – повторяли гости в крайнем изумлении.

– С этой цифры надо было начинать, – досадовал Гонзаго. – Всего на территории дворца и сада около тысячи таких отсеков. За сегодняшнее утро я мог бы выручить, чистоганом 23 000 000 ливров. На самом же деле получилось намного меньше.

– Но ведь это безумие!

– Именно, – хладнокровно согласился принц. – Массовый психоз на почве наживы. То ли еще будет! Вначале я сдал двор, потом вестибюль, лестницы и лестничные площадки, конюшни, каретные сараи, чердаки с мансардами, людские, – словом все. Сам я пока имею здесь спальню, но, право, подумываю, не перейти ли на время в гостиницу.

– Кузен, – оживился Шаверни. – Сегодня, если хочешь, я тебе сдам свою спальню.

– Чем меньше остается пригодный к найму площади, тем сильнее разгораются страсти у покупателей, – продолжал Гонзаго. – Похоже, больше ничего не осталось.

– Подумай хорошенько, кузен, – не унимался Шаверни. – Может быть вспомнишь о чем-нибудь еще, что можно продать.

При слове «продать» те, кому не повезло на торгах; подошли поближе.

– Нет. Ничего, – повторил принц, а потом прибавил: – Разве что…

– Разве что, что? – закричали со всех сторон.

– Разве что сдать конуру моего пса.

Группа пришедших позднее разразилась смехом, но покупатели по-прежнему оставались серьезными.

– Вы полагаете, я шучу? – пожал плечами Гонзаго. – Могу побиться об заклад, что если захочу, то получу за нее 10 000 экю.

– 30 000 ливров за собачью будку!

Смех разрастался.

Но вдруг из толпы, пройдя между хохотавшими громче остальных Навайем и Шаверни появилась неизвестная фигура. Это был горбун. Длинные спутанные волосы парика лежали на его неестественно вздернутых плечах. Высоким скрипучим голосом уродец заявил:

– Я покупаю собачью конуру за 30 000 ливров.

Глава 4. Щедрость Гонзаго

Несмотря на желание за столь непомерную цену на недельный срок приобрести собачью будку, (вот уж поистине безумное расточительство), горбатый наниматель отнюдь не казался безумцем. Живой пронзительный взгляд, орлиный нос, из – под гротескно взлохмаченных косм пробивался высокий лоб. Загадочная улыбка, с которой он взирал на окружающих, казалось, прикрывает затаенную в глубине натуры злость дьявола, – словом – настоящий горбун. Сам горб был крупным, располагался посредине спины и вздымался почти до затылка, отчего голова постоянно склонялась вперед, так что подбородок касался груди. У него были кривые, но совсем не тощие, как у большинства горбунов, ноги. Странный тип был безукоризненно одет: черный бархатистый кафтан, муслиновые жабо и манжеты сверкали белизной. Ко всему, он совершенно не смущался под многочисленными взглядами.

– Браво, Эзоп. Умница! – воскликнул Шаверни. – Из тебя, вижу, получится рисковый и ловкий биржевой маклер!

– Рисковый, – пожалуй, – на мгновение пронзив юношу взглядом, отозвался Эзоп, – но «ловкий» ли, – поживем – увидим, – его голосок дрожал, срывался, скрипел и трещал, как погремушка. Окружавшие вслед за Шаверни повторяли:

– Браво, Эзоп. Молодец!

Затаившиеся в оконном проеме Кокардас и Паспуаль, казалось, уже утратили способность удивляться. Однако гасконец спросил у нормандца.

– Мы прежде никогда не встречали этого горбунка, а?

– Да нет, как будто.

– Боже правый! Мне мерещится, что эти глаза я где-то видел.

Гонзаго тоже пристально изучал странного покупателя.

– Друг мой, – сказал он. – Здесь расплата наличными, вам это известно?

– А как же? Всенепременно! – охотно отозвался Эзоп, которого мы отныне так и будем называть.

Шаверни, по своему обыкновению слегка комикуя, вызвался при сделке исполнять роль поручителя со стороны покупателя. Эзоп извлек из кармана пухлый бумажник и, отсчитав из него 60 банкнот по 500 ливров, вручил их Пейролю. Все с любопытством пожирали глазами купюры, будто опасались, что они сейчас превратятся в сухие листья, – инфернальной казалась внешность того, кто их принес. Все сошло, однако благополучно. Ассигнации оказались настоящими.

– Попрошу квитанцию! – проскрипел Эзоп.

Пейроль, словно очнувшись, вручил ему расписку. Эзоп сложил ее вдвое и засунул в бумажник, в котором только что находились банкноты. Потом, удовлетворенно похлопав по нему ладонью, он многозначительно усмехнулся:

– Хороша сделка, не правда ли? До свидания, синьоры!

Почтительно поклонившись Гонзаго и компании, Эзоп направился к выходу. Толпа расступилась, давая ему дорогу. Оставшиеся все еще смеялись и обменивались шутками в адрес странного покупателя, но в то же время по зале, казалось, пронесся какой-то едва заметный холодок тревоги. Гонзаго задумался. Пейроль с официозной вежливостью, граничившей с хамством выпроваживал покупателей, которым предстояло ждать еще сутки начала действия недавно приобретенных лицензий. Окружавшие принца соратники машинально провожали взглядом толпу, освобождавшую помещение через ту самую дверь, в которой только что исчез загадочный наниматель собачьей будки.

– Господа! – обратился к соратникам принц. – Пока эту залу будут готовить к предстоящему семейному совету, прошу вас пройти за мной в мои апартаменты.

– Пошли! – сказал своему другу Кокардас. (Они все еще скрывались за оконными шторами.) – Сейчас, или никогда. Пошли!

– Как-то неловко, – ответил застенчивый нормандец.

– Не дрейфь! Я пойду первым.

И одной рукой увлекая за собой Паспуаля, а другой на ходу снимая шляпу, гасконец решительно направился вслед за Гонзаго.

– Черт возьми! – обрадовался первым увидевший их Шаверни. – Похоже, кузен решил нас сегодня изрядно поразвлечь. Смотрите, – новый маскарад! Горбун был великолепен. Но эти двое, – о – о, браво принц! Я в жизни не встречал более живописной пары головорезов!

Навай, Ориоль и все остальные образовали в арьергарде наших знакомых полукруг напоминавший эскорт зевак, идущих по пятам за чудотворцами.

– Не забывай об этикете! – нашептывал на ухо другу Паспуаль.

– Крапленый туз! – отозвался тот. – Неужели эти несчастные никогда не встречали двоих достойных уважения джентльменов.

– Этот высокий с усами просто бесподобен! – восхищался Навай.

– А мне больше нравится маленький, – возразил Ориоль.

– Интересно, что им здесь понадобилось. Ведь помещение уже все сдано, вплоть до собачьей будки, – рассуждал Носсе.

Наконец они настигли Гонзаго. Тот, увидев их, вздрогнул. Справившись с мимолетным малодушием, принц осведомился:

– Чего хотят эти храбрецы?

Гасконец поклонился принцу и окружению с благородной грацией, которой он прекрасно владел, (поклоны, реверансы, приветственные жестом являлись обязательным ритуалом, – азами фехтовальной науки, магистром которой Кокардас Младший являлся уже не один десяток лет); то же, и с не меньшим изяществом, проделал и брат Паспуаль. Затем, окинув взглядом компанию зубоскалящих расфуфыренных щеголей, мастер шпаги звонко отчеканил:

– Этот господин и я являемся старыми знакомыми его высочества принца. Мы пришли, чтобы засвидетельствовать ему наше почтение!

– А-ах! – вырвалось у Гонзаго.

– Однако, если монсиньор в настоящую минуту занят неотложными делами, – виртуозно исполнив еще один поклон, продолжал гасконец, – то мы придем в любое время, которое ему будет угодно нам назначить.

– Именно так, господа! – превозмогая застенчивость, поддержал друга Паспуаль. – Мы будем рады прийти в другой раз, если так угодно монсиньору.

Лихо отработав третий поклон, гасконец и нормандец внезапно выпрямились, расправили грудь и, сверкнув глазами, одновременно опустили руки на эфесы шпаг.

– Пейроль! – позвал Гонзаго.

Только что спровадивший последнего нанимателя управляющий поспешил к своему господину.

– Помнишь этих молодцов? – сказал Пейролю Гонзаго. – Твои люди, не так ли? Отныне они у нас на службе. Отведи их в твою контору. Пусть им там дадут хорошо поесть и выпить. Распорядись, чтобы их переодели во все новое. Пусть немного отдохнут и ждут моих распоряжений.

– О – о! Монсиньор! – воскликнул Кокардас.

– Покорнейше благодарим за вашу милость! – прибавил Паспуаль.

– В добрый час! Отправляйтесь! – приказал Гонзаго.

Пятясь, озираясь, отвешивая один за другим низкие поклоны, широко отводя в сторону замусоленные шляпы, которыми они в глубоких реверансах буквально мели пол, Кокардас Младший и брат Паспуаль удалились. Едва принц и его окружение исчезли из вида, гасконец выпрямился, расправил плечи и нахлобучил свою чудовищную шляпу. Подражая мэтру, то же проделал и брат Паспуаль. Идя за Пейролем, они с горделивым недоумением провожали взглядом попадавшихся навстречу рабочих и слуг, которые, завидев столь странную процессию, (еще бы, – ее возглавлял элегантный фактотум принца Гонзаго, а за ним по-хозяйски мерили шаг двое оборванцев с непомерно длинными шпагами), пугливо шарахались и жались по углам. Последовав долгими анфиладами, с расчерченным мелом паркетом, а кое-где пробираясь узкими, едва позволявшими марки протиснуться коридорчиками, так как окружающее пространство здесь уже было застроено крошечными деревянными кабинками, напоминающими пчелиные соты, они добрались наконец до конторы Пейроля. Здесь было просторно и светло. У левой стены стоял большой обеденный стол. Отдав распоряжения поварам и гардеробщикам, Пейроль покинул контору. Гасконца и нормандца пригласили к столу, и они набросились на еду и вино с жадностью, удивившей весь персонал.

– Так-то, дружок, – с добродушной укоризной делился с помощником своими соображениями мэтр Кокардас. – Главное произошло. Наконец-то мы поймали за хвост птицу счастья. Теперь наше дело в шляпе.

– На все Божья воля! – с полным ртом смиренно бормотал брат Паспуаль, никогда не предававшийся, как чрезмерной радости, так и отчаянию.

– Забавно! – сказал Шеверни причину, когда Пейроль увел мастеров шпаги. – С каких таких пор ты пользуешься услугами подобных ископаемых?

Словно не слыша вопроса, Гонзаго сделал несколько неуверенных шагов к окну и невидящим взглядом в задумчивости уставился на ограду «собственного сада госпожи принцессы».

Все эти, сгруппировавшиеся вокруг, напрягали голоса, ибо каждому хотелось, чтобы принц их услышал. Они неустанно по любому поводу, соревнуясь друг с другом, пели ему дифирамбы. Все принадлежали к рафинированной когорте финансистов. Кто-то больше преуспел, кто-то меньше. В послужном списке каждого имелись профессиональные злоупотребления. Нет, они не являлись преступниками. Ни один из них не совершил ничего, что впрямую нарушало закон. Но у каждого было немного, как говорится «рыльце в пушку». Все они, от первого до последнего нуждались в Гонзаго: один по одной причине, другой по иной. Гонзаго являлся для них настоящим синьором и королем. Они тоже были ему нужны. Во – первых, потому что король без своего двора не король, а ему эта роль была по душе. Кроме того он любил их слабости, пороки, их проблемы. Его самолюбию льстило то, что он мог оказать своим приближенным помощь, поддержку, дать разумный совет, или одарить какой-нибудь другой милостью. Была впрочем, и еще одна причина, по которой Гонзаго нуждался во всех этих людях. Но в чем она заключалась, станет ясно из нашего дальнейшего повествования. Единственным человеком, которому удавалось оставаться в компании принца и при этом сохранять свою независимость, оказался молодой маркиз Шаверни. Он был чересчур простодушным, чтобы хитрить, и слишком самолюбивым, чтобы плясать под чью – либо дудку.

– Все наперебой восторгаются золотыми приисками на Перу, – пользуясь тем, что Гонзаго отошел в сторону и его не слышит, сказал толстяк Ориоль. – Один дом господина принца стоит не меньше, чем все Перу с его приисками.

Весьма колоритной фигурой являлся этот откупщик Ориоль: гладкий и круглый, как шарик бильбоке. Его пухлые щеки касались жабо, и часто донимала одышка. Мадемуазели, с которыми он нередко встречался в опере, частенько над ним подтрунивали, при этом не упуская возможности поживиться за его счет. Он обладал щедрой натурой.

– Право же, – заметил Таранн, жилистый худощавый финансист, – здесь настоящее Эльдорадо.

– Золотой дом! – прибавил мсьё Монтобер. – Я бы даже сказал, бриллиантовый.

– Йa! – вставил Батц. – Йа пы таше скасаль приллянтофыхххь.

– Я знаю одного вполне состоятельного синьора, который со всеми домочадцами и прислугой живет целый год на те средства, что принц Гонзаго тратит за неделю, – позавидовал Жирон.

– Да уж, – заключил Ориоль, – наш Гонзаго – богач над богачами.

– Гонзаго, кузен мой! – с напускной встревоженностью окликнув стоявшего у окна принца Шаверни. – Ради всего святого, попроси у своих присных пощады, иначе их назойливые осанны не смолкнут до завтра.

– Господа! – наконец очнувшись от своих раздумий, сказал Гонзаго. – Попрошу вас пройти за мной в мои апартаменты. Нужно освободить эту залу.

Когда все разместились в кабинете хозяина, он сказал:

– Вам известно, господа, почему я вас пригласил?

– Я слышал что-то о семейном совете, – ответил Навай.

– Не просто совет, господа, а торжественная ассамблея всей фамилии, призванная рассмотреть вопросы, государственная важность которых будет подтверждена присутствием высших сановников двора его высочества регента: президента Ламуаньона, маршала Вильруа и вице – президента д'Аржансона.

– Фю – и – и – ть! – свистнул Шаверни. – Никак речь пойдет о наследовании престола?

– Маркиз, – осадил кузена принц. – Мы намерены говорить о серьезных вещах, и ваши шутки здесь совершенно неуместны.

– В таком случае, кузен, – подавляя зевоту, вставил Шаверни, – может, у вас найдется какая-нибудь книжка с картинкой, чтобы я не скучал, пока вы будете говорить о серьезном?

Гонзаго, наконец, заставил себя улыбнуться. Он видимо понял, что иначе заставить Шаверни замолчать ему не удастся.

– Так о чем же идет речь, принц? – поинтересовался Монтобер.

– Речь идет о том, что скоро вам всем предстоит на деле доказать вашу мне преданность, господа.

При этих словах все в один голос прокричали:

– Всегда готовы, принц!

Принц прижал ладонь к груди и, с признательностью кивнув, продолжал:

– Я пригласил вас; а именно: вас, Навай, Жирон, Шаверни, носе, Монтобер, Шуази, Лавалад, – как членов фамилии Неверов; вас, Ориоль, как поверенного в делах нашего кузена де Шатийона, вас, Таранн и Альбрет, – как представителей фамилии Шатлю.

– Если предметом обсуждения не будет наследство Бурбонов, – стало быть речь пойдет о наследстве Неверов, – опять встрял Шаверни.

– Будут решаться проблемы имущества фамилии Неверов и некоторые другие, – оповестил принц.

– А на кой ляд вам, мой кузен, понадобилось имущество Неверов, вам, который выручает миллионы ливров в час?

Гонзаго, недолго помолчав, спокойно ответил:

– Разве я пекусь о себе? Разве не на мне лежит забота о вашем будущем, о будущем всех, кто здесь сейчас присутствует?

Лица находившихся в кабинете, осветились неподдельной признательностью.

Навай: – Вам известно, принц, мое к вам отношение. Вы можете на меня рассчитывать всегда!

Жирон: – И на меня!

– И на меня!

– И на меня!

– И на меня тоже, черт возьми! – после других заявил Шаверни. – Я хотел бы только знать…

Но Гонзаго не дал ему договорить.

– Ты не в меру любознателен, кузен, – когда-нибудь тебя это погубит. Все, кто со мной, запомни это, должны следовать за мной без оглядки, – неважно, по каким тропам проляжет путь, прямым или окольным.

– Но в таком случае…

– Таково мое условие. Каждый волен выбирать: идти или не идти. Но кто не пошел, тот теряет со мной связь, – он мне больше не нужен. Тот же, кто со мной должен смотреть моими глазами, слышать моими ушами, думать моими мозгами. За все отвечаю я. Понятно, маркиз? Иные друзья мне не нужны.

– Мы не хотим ничего, кроме того, чтобы наш сиятельный родственник верил нам и вел за собой.

– Сиятельный кузен, – сказал Шаверни. – Но будет ли мне дозволено с надлежащим смирением вас спросить, что должен я делать?

– Пока помолчать, а на совете отдать голос в мою пользу.

– Не знаю, не оскорблю ли я своим голосом трогательную преданность наших друзей. Право же, сам я ценю свой голос не больше, чем звон пустого бокала, но…

– Никаких «но»! – опять прервал его Гонзаго.

– Никаких «но», – заорали все.

– Сплотим ряды вокруг монсиньора! – провозгласил Ориоль.

– Наш монсиньор никогда не обходит своей милостью тех, кто ему верно служит.

Присовокупил Таранн финансист шпаги. Намек был грубоват, но, по крайней мере, понятен. На мгновение возникала тишина. Каждый на всякий случай напустил на себя мину холодного безразличия, чтобы не показаться сообщником Таранна. Шаверни с торжествующей улыбкой посмотрел на кузена. Тот в ответ погрозил ему пальцем, словно урезонивая непослушного ребенка. Похоже, Гонзаго уже не сердился на маркиза.

– Я особо ценю преданность Таранна, – заметил принц с грустинкой. – Таранн, друг мой, отныне вы владелец фирмы в Эперне.

– О – о, принц…! – подобострастно прошептал финансист.

– Не надо благодарить, – прервал его Гонзаго. – Прошу вас, Монтобер, откройте окно. Мне что-то душно.

Все бросились к окну. Гонзаго побледнел: на лбу выступил пот. Он смочил свой носовой платок в стакане, протянутом Шаверни, и отер лицо. В это мгновение юный маркиз оказался возле принца первым.

– Ничего, – сказал принц, – уже все прошло. Это просто усталость. Прошлую ночь я не спал, так как мне довелось дежурить у кровати его величества в ожидании его утреннего пробуждения.

– Зачем же так себя истязать, кузен? – недоумевал Шаверни. – На кой ляд сдался вам король? Что для вас король? Что для вас сам Господь Бог?

Последний упрек был явно не по адресу. Если Гонзаго порой случалось проводить бессонные ночи, то отнюдь не в молитвах, уж за это можно поручиться.

Принц с чувством пожал руку маркиза, – его вопрос видимо пришелся ему по душе.

– Ты несправедлив! – с укором произнес Гонзаго. – Разве я хлопочу для себя?

Наперсники принца застыли в подобострастном восторге, готовые упасть перед своим кумиром на колени. Шаверни молчал.

– Ах, господа, до чего же очаровательный ребенок наш юный король. Он всех вас знает по именам и при нашей встрече всякий раз расспрашивает о ваших делах. В королевской спальне кроме его величества было четверо: его высочество регент со своей матерью мадам Палатин, гувернер короля Флери и я. Когда юный Луи поднял свои прекрасные, как лепестки розы, веки, всем нам почудилось, что взошла аврора.

– Аврора с розовыми пальчиками …? – не унимался неисправимый Шаверни. Остальные бросали на маркиза уничтожающие взгляды. Была бы воля, они побили бы его камнями.

– Юный король, – продолжал Гонзаго, – протянул руку к его высочеству регенту; потом, заметив меня, сказал: «Доброе утро, принц, вчера я вас видел во дворце в окружении друзей. Будет хорошо, если вы отдадите ко мне на службу мсьё де Жирона. Он блистательный дворянин».

Жирон с признательностью прижал ладонь к груди. Остальные напряженно застыли, покусывая губы.

– «Мне также нравится мсьё де Носе. – Гонзаго продолжал цитировать слова его величества. – А этот мсьё де Сальдань, ей – богу, лучший воин, из всех, что я знаю».

– К чему говорить о Сальдане? – шепнул на ухо принцу Шаверни. – Ведь его сейчас здесь нет.

И действительно, со вчерашнего меня никто не встречал ни барона де Сальданя, ни шевалье де Фаёнца. Не обратив внимания на замечание Шаверни Гонзаго продолжа:

– Потом его величество говорил мне о вас, Монтобер, о вас Шуази, и о других.

– А удостоил ли его величество своим августейшим вниманием благородного мсьё де Пейроля? – опять вставил юный маркиз.

– Его величество, – холодно отозвался Гонзаго, – удостоил вниманием всех, кроме вас.

– Вот – незадача! – огорчился Шаверни. – Впрочем, нет худа без добра, – это меня немного воспитает.

– При дворе известно о ваших финансовых операциях, Ориоль, – продолжал Гонзаго. – «Ваш Ориоль, – сказал мне с улыбкой король, – говорят, скоро сделаться богаче меня!»

– Какой ум! Какого блистательного короля посылает нам судьба! – раздались восторженные крики.

– Но, – продолжал с многозначительной улыбкой Гонзаго, – мой визит к его величеству не ограничился одними разговорами. Есть результаты и посущественнее. Сообщаю вам Альбрет, что ваша концессия на разработку рудников в ближайшее время по указу регента будет подписана.

– Отныне ради вас я готов на все, принц! – воскликнул счастливый Альберт.

– Ориоль, – вел дальше принц, – вам обещан дворянский титул. Можете заказать себе герб. В качестве эмблемы вам дозволено взять чулок.

И без того круглый откупщик покраснел, надулся еще больше и от радости едва не упал в обморок.

– Ориоль! – заметил Шаверни. – Теперь ты – кум королю. Правда, случилось это после того, как ты успел породниться с улицей Сен Дени. Я придумал, как должен выглядеть твой герб: на золотом фоне изящный горельеф, изображающий ажурные чулки. Два дамских, – по бокам, один – мужской – посредине, сверху ночной чепец и над всем – девиз: «Приятное с полезным».

Все, кроме Ориоля и Гонзаго засмеялись. Ориоль появился на свет в трикотажной лавке на углу улиц Моконсей и Сен Дени. Если бы Шаверни приберег свою шутку до ужина, его ожидал бы потрясающий успех.

– Вам назначен пенсион, Навай, – сообщил Гонзаго, принявший сегодня образ воплощенного благодеяния. – Монитобер, вы получите диплом бакалавра; Носе, с завтрашнего меня вы будете ездить в собственной именной карете, Жирон, о том, что мне удалось выхлопотать для вас, я вам сообщу наедине.

Жирон заранее был благодарен. Гонзаго неустанно налево и направо расточал милости, которые ему ничего не стоили. Никто не был забыт, даже немецкий барон Батц.

– Поди – ка сюда, маркиз! – принц обратился, наконец, к Шаверни.

– Я? – удивился тот.

– Да, да, ты, капризный мальчик.

– Кузен, я уже предчувствую приговор, – продолжал дурачиться маркиз. – Наверное, меня приказано посадить на хлеб и воду. Просто беда, ведь я так люблю шампанское и сладкие рогалики. Однако, что поделаешь, видимо заслужил.

– Гувернер короля мсьё де Флёри присутствовал во время пробуждения его величества, – сказал Гонзаго.

– Разумеется, – ответил маркиз, – такова его обязанность.

– Мсьё де Флёри был суров.

– Это его профессия.

– Мсьё де Флёри, увы, наслышан о твоих похождениях у Фёйантинов с мадемуазель де Клермон.

– Ай-ай-ай, – сказал Навай.

– Ай-ай-ай, – повторили за ним Ориоль и остальные.

– И тебе удалось выхлопотать отмену моей ссылки из Парижа, кузен? Что же, премного благодарю.

– Речь шла не о ссылке, маркиз.

– Тогда, о чем же?

– О Бастилии.

– И ты меня избавил от Бастилии. В таком случае благодарю вдвойне.

– Я сделал для тебя больше.

– Еще больше? Может быть тебе угодно, чтобы я сейчас распростерся перед тобой ниц? Я не против, если хочешь.

– Твоя земля в Шаней при прежнем короле была конфискована?

– Да. По Нанскому эдикту.

– Она приносила большой доход, – эта земля в Шаней, не так ли?

– 20 000 экю в год, кузен. Я был вы готов продаться всем чертям за вдвое меньшую сумму.

– Твоя земля в Шаней будет возвращена.

– Это правда? – воскликнул маркиз и, протянув к принцу руку, прибавил с пугающей серьезностью:

– Что ж, слово – не воробей, – придется отдать себя чертям.

Гонзаго нахмурился. Все замолчали в предчувствии скандала. Шаверни, окинув окружающих критическим взглядом, тихо и убежденно сказал:

– Кузен, я никогда не желал и не желаю вам ничего худого. Но если, упаси Бог, придет беда, если паче чаяния вы разоритесь, – все от вас разбегутся. Я никого не хочу обидеть. Но такова жизнь. Так вот, тогда вас все покинут, я, пусть даже один, – останусь.

Глава 5. Почему не пришли Фаёнца и Сальдань

Раздача милостей подходила к концу. Носе обдумывал, какой ему завтра надеть костюм перед тем, как он сядет в карету. Пять минут как дворянин Ориоль пытался вспомнить своих предков со времен Людовика Святого.

– Кузен, – обратился к принцу молодой маркиз, – после такого щедрого благодеяния мне неловко о чем – либо просить, но…

– Ну, что там у тебя еще?

– Не знаю, почему, возможно из-за моих приключений с мадемуазель Клермон, но Буа Розе не дал мне приглашения на праздник в Пале-Рояль. Он сказал, что все билеты уже розданы.

– Еще бы! – оживился Ориоль. – Сегодня с утра на улице Кенкампуа их продавали по 10 луидоров за штуку. На этих пригласительных карточках Буа Розе выручит не меньше полмиллиона ливров!

– Разумеется, половину он отстегнет своему шефу аббату Дюбуа.

– Десять луидоров! – чуть не возмутился Альберт. – Да я своими глазами видел как их продают по пятьдесят!

– Мне даже за шестьдесят не удалось купить, – добавил Таранн.

– Это потому, господа, что празднество, которое развернется сегодня вечером в королевском дворце, будет во всех отношениях, грандиозным. Для тех, кто на него сможет попасть откроются пути к богатству и дворянскому титулу. Не думаю, чтобы достопочтенному регенту взбрело на ум наживаться на пригласительных карточках, но ничего не поделаешь, такова сегодня жизнь. В конце концов не так уж страшно, если этот Буа Розе или аббат немного погреют руки на таких пустяках.

– Значит, покои Пале-Рояля сегодня заполнят маклеры и торгаши? – удивился Шаверни.

– Сегодня торгами, а завтра – аристократическая элита нации, – вразумил несмышленого кузена принц.

– Полагаю, однако, им никогда не сравниться в благородстве с истинным дворянским сословием прошлого и настоящего, хотя бы, например, с тобой, любезный Ориоль, не так ли? – подтрунивал благодушного толстяка маркиз.

Нужно сказать несколько слов о предстоявшем празднестве. Его идейным вдохновителем и меценатом был шотландец Лоу. На него он из собственного кармана пожертвовал фантастически огромную сумму. Мероприятие должно было символизировать триумфа, как тогда говорилось, «системы», обеспечивающей полную победу бумажных денег над монетами. Чтобы придать всей акции должную значимость Лоу получил от Филиппа Орлеанского разрешение использовать в дни празднества залы и сады Пале-Рояля. Ко всему прочему приглашения подписывались именем регента, и значит придуманный Лоу спектакль приобретал масштаб общенационального праздника. Сказочно богатый благодетель Лоу не жалел средств на то, чтобы ошеломить, поразить, ослепить приглашенных во дворец расточительной роскошью. Гвоздем программы планировался грандиозный фейерверк, – за его организацию отвечал кавалер Жойа. Из праздничных огней предполагалось воспроизвести очертания гигантского дворца, который через год – другой Лоу обещал по своему проекту построить на берегах Миссисипи. Считалось, что это восьмое чудо света затмит семь, уже известных. Здание будет возведено из розового мрамора, обильно инкрустированного серебром и золотом, которые к тому времени вытесненные из обращения более совершенными и перспективными кредитными бумажками, утратят эталонные свойства драгоценных металлов. Кроме фейерверка в программе ожидался балет, где фигурки танцовщиц должны были олицетворять банкноты, в чьей власти положить конец всем человеческим бедам: нищете, голоду, болезням, распрям и войнам. Посетившие празднество должны были увериться в том, что кредитные ассигнации – новый мессия, присланный к человеку Богом Милосердным, чтобы построить земной рай. После Пале-Рояля каждому надлежало уразуметь, что кредитная система – та благодать, в честь которой необходимо соорудить храм. Благо, жрецы уже имелись.

Регент установил число приглашенных в 3 000. Дюбуа его утроил. Буа Розе, церемониймейстер, втайне удвоил и эту цифру.

Если в сознание людей вселяется дух наживы, то он распространяется со скоростью чумной эпидемии, поражая все сословия от низов до королевского дворца. В те дни в торговых кварталах можно было, например, наблюдать маленьких, едва ставших на ноги ребятишек, торгующих между собой игрушками. Еще не научившись говорить, они уже осваивали азы спекуляции, превращая в товар пряники, бумажные змеи, цветные лоскуты, стеклянные шарики. Подрастая, они научаться продавать все, что попадет в их распоряжение: пропуск в модный ресторан, билеты в театральную ложу, места на церковных скамейках. Когда Гонзаго произнес: «Не так уж странно, если Буа Розе или аббат немного погреют руки на таких пустяках», он этим высказал то, что у многих было на уме.

– Пейроль мне сообщил, – сказал Гонзаго, вынимая бумажник, – будто за пачку пригласительных билетов, что его высочество герцог Орлеанский соблаговолил мне прислать, ему предлагают 3 000 ливров. Но мне такие деньги не нужны. Лучше я бесплатно раздам билеты друзьям.

В ответ раздались благодарные возгласы. У многих из этих господ уже имелись приглашения, но запас никогда не вредит, особенно, если за штуку к вечеру можно было выручить сто пистолей. Да уж, похоже в этот день не было человека, щедрее, чем принц Гонзаго. Он открыл бумажник и выбросил на стол пачку розовых карточек. На их лицевой стороне в окружении ангелочков, возносящих на крыльях виньетки из пальмовых гирлянд, изображался прекрасный юноша, – державший в руке рог изобилия сам его Всемогущий Кредит.

Все брали по несколько штук: для себя и для друзей, – все, кроме Шаверни. В нем еще сохранялись понятия чести, не позволявшие продавать то, что было получено даром. У новоиспеченного дворянина Ориоля, по – видимому, было много друзей, так как карман, в который он положил билеты, заметно вздулся.

– Господа! – предупредил Гонзаго. – Надеюсь, вы не забудете оставить два приглашения для Фаёнцы и Сальданя… Весьма странно, что они до сих пор не явились.

Действительно, такого еще не было, чтобы эти преданные служаки не прибыли на вызов хозяина.

– Я рад, – говорил принц, глядя на то, как быстро исчезали со стола пригласительные карточки, – я рад, что успел перехватить для вас эти приглашения. Запомните одно: всюду, где пройду я, пройдете и вы. Вы – мой черный легион, роковая гвардия, моя слава, и мой позор. Ваша задача – идти за мной по пятам; моя – видеть в толпе ваши лица.

Навай: – Мы готовы!

Жирон: – Все, как один!

Круглый, как мяч, Ориоль, по – кавалерийски щелкнул каблуками, воскликнул:

– Хоть в пекло!

Внезапно рьяные изъявления преданности стихли. Что-то, как порыв свежего ветра, заставило всех на мгновение замолчать. Юный Шаверни, раскрыв рот и уставившись на дверь, ведущую из кабинета Гонзаго в спальню, замер на месте. В кабинете появилась очаровательная девушка. Она видимо не ожидала здесь застать столько людей. На ее юном нежном личике играла озорная усмешка. Шагнув через порог, она уже приоткрыла рот, чтобы заговорить с принцем, но, обнаружив в комнате посторонних, смутилась, опустила вуаль и застыла, как изящное изваяние. Шаверни не мог оторвать от нее глаз. Остальные, хоть и с усилием, но не проявили к неожиданной гостье интереса. Гонзаго приблизился к пришедшей, взял ее руку и поднес к губам, напоминая скорее галантного наставника, нежели влюбленного поклонника. Девушка молчала.

– Прекрасная затворница! – прошептал Шаверни.

– Испанка! – в свою очередь проявил осведомленность Навай.

– Так вот почему мсьё принц держит теперь на замке дверь своего особнячка за церковью Сен – Маглуар! – заключил Носе.

И они, как специалисты, (кем действительно и являлись), принялись со знанием дела оценивать ее гибкий благородный стан, стройные щиколотки над изящными, как у лесной феи, ножками, роскошную копну густых шелковистых блестящих иссиня черных волос.

На незнакомке было не крикливое, но добротное платье. Оно прекрасно на ней сидело, не стесняло движений, – словом, все говорило о том, что пришедшая, не смотря на молодость, настоящая советую дама.

– Господа, – сказал принц, – я намеревался сегодня вам представить это юное и дорогое для меня дитя. Именно так, – она мне дороже титула. Но я не предполагал, что она здесь появится так рано. В данный монет, не могу вас с ней познакомить. Не пришло время. Попрошу пока не расходиться. Скоро вы нам понадобитесь.

Взяв красавицу под руку, он увел ее к себе в спальню, и затворил за собой дверь. Едва Гонзаго покинул кабинет, компания заметно преобразилась. Те, кто стоял, опустились в кресла. Горевшие огнем преданности глаза, будто потускнели. Напряженные лица расслабились, многие расплылись в улыбке. Позы приобрели вальяжность, – словом они теперь напоминали школьный класс, который ненадолго покинул строгий учитель. Один лишь Шаверни сохранил торжественную серьезность, – от его устремленного на закрытую дверь спальни взгляда казалось, вот – вот начнется пожар.

– Попутного ветра! – обрадовался Жирон.

– Наконец-то можно немного передохнуть! – с облегчением вздохнул, вытирая пот и обмахиваясь платком Монтобер.

– Господа! – оживился Носе. – Некогда точно так же удалился от своего ближайшего окружения Великий Людовик XIV с мадам де Монтеспан. Да, да, на глазах у всего двора…, Шуази, я это, между прочим, вычитал в мемуарах твоего достопочтенного дядюшки. Так вот, там были: мэр Парижа, государственный канцлер, принцы крови, три кардинала и две аббатисы, не говоря уже о личном духовнике короля отце Летелье. Король и госпожа маркиза должны были публично сказать друг другу «прощай» и возвратиться в лоно добродетели. Мадам де Монтеспам и Великий Людовик, – оба плакали, а затем исполнили перед достославным собранием общий прощальный реверанс.

– Как она красива! – мечтательно бормотал Шаверни.

– Мать честная! Эврика! – вдруг воскликнул Ориоль. – Знаете, что мне взбрело на ум? Может быть предстоящий семейный совет нужен принцу для развода с Авророй де Келюс?

В кабинете зашумели. Многим предположение Ориоля показалось резонным, так как присутствовавшим была известна отчужденность между Гонзаго и супругой.

– Он хитер и изворотлив, как дьявол, – сказал Таранн. Способен развестись с женой и при этом оставить за собой ее приданое.

– И за это нам предстоит проголосовать, – предположил Жирон.

– А ты что скажешь, Шаверни? – спросил толстый Ориоль.

– Скажу, что вы были бы негодяями, если бы не ваша дремучая глупость.

– Эй, кузенек! – вспылил Носе. – Ты уже в том возрасте, когда за слова принято отвечать! Я могу…

– Ну, ну! – поспешил уладить скандал благодушно настроенный Ориоль. – Не стоит дергаться из-за пустяков.

Шаверни не замечал Носе.

– Как она хороша! – повторил он.

– Да наш Шаверни влюблен! – послышались голоса.

– Только поэтому я ему прощаю, – предупредил Носе.

– И все – таки, – поинтересовался Жирон, – кому-нибудь что-нибудь известно об этой девушке?

– Ничего, кроме того, что господин де Гонзаго тщательно ее скрывает, и, что Пейролю поручено удовлетворять все капризы этой милой особы.

– А Пейроль не проговаривается?

– Пейроль никогда не проговаривается.

– За это его и держат на службе.

– Она в Париже не больше двух недель, – размышлял Носе, – ведь в прошлом месяце полновластной хозяйкой особнячка нашего дорогого принца была Нивель.

– Верно. И с того времени мы ни разу не ужинали в том доме.

– Домик охраняется, – сообщил Монтобер. – В саду постоянно несут караульную службу, сменяя друг друга, Фаёнца и Сальдань.

– Сплошные загадки и тайны!

– Наберемся терпения. Сегодня должно все проясниться. Эй, Шаверни!

Маркиз вздрогнул, будто очнулся.

– Шаверни, о чем задумался?

– Что молчишь, как в рот воды набрал?

– Говори, говори, маркиз, – без твоих замечаний скучно. Валяй, режь, правду – матку. Не церемонься! Чай, голова от этого ни у кого не свалится.

– Вы, господа, по несколько раз в день готовы терять голову из-за хрустящих банкнот. Я же ради этой девушки готов потерять голову всего один раз. Раз и навсегда.

Оставив в своей конторе за обильной трапезой Кокардаса Младшего и Амабля Паспуаля, мсьё де Пейроль покинул территорию дворца через садовые ворота. Последовав по улице Сен Дени, он обогнул церковь Сен-Маглуар и, оказавшись за ней, остановился перед калиткой другого сада с оградой, почти затерявшейся под нависшими тяжелыми ветвями вязов. У Пейроля имелся ключ к этой калитке. Он вошел. В саду не было ни души. В конце тенистой аллеи, над которой сплошным сводом распростерлись кроны вязов, что придавало месту атмосферу тревожной таинственности, виднелся новый особнячок в греческом стиле. Его нарядный фасад украшал портик с рифлеными колоннами, перед каждой из которых застыла мраморная статуэтка какого-нибудь античного божества. Словом не домик, а загляденье, – последняя работа архитектора Оппенора. Мсьё де Пейроль направился вдоль аллеи, и пройдя ее до конца, вошел в здание. В вестибюле находились несколько облаченных в ливреи лакеев. При виде управляющего они вскочили и вытянулись.

– Где Сальдань? – осведомился тот у мажордома.

В ответ мажордом лишь развел руками.

– А Фаёнца?

Та же растерянность, и никакого ответа. На худощавом лице управляющего появилась тревога, и он, будто от холода, поежился. Больше ни о чем не расспрашивая, фактотум кликнул горничную и поинтересовался, можно ли войти к мадемуазель. Горничная исчезла, через несколько секунд вернулась и доложила, что молодая госпожа ожидает мсьё де Пейроля в своем будуаре.

– Я не спала всю ночь! – едва завидя вошедшего, воскликнула она. – Не могла сомкнуть глаз. Не желаю больше жить в этом ужасном доме. Здесь кругом какой-то разбойничий вертеп! Ночью на улице жуткие крики, бряцание оружия!

Произносившая негодующий монолог была той самой красавицей, с которой мы, немного нарушив последовательность, успели познакомиться в кабинете принца. В утреннем неглиже она была еще очаровательнее, чем в выходном наряде. Белоснежный легкий, свободный пеньюар лишь подчеркивал совершенные черты ее фигуры: гибкий упругий стан; распущенные черные волосы, густыми волнами укрывавшие плечи, изящные босые ножки, подрагивавшие в просторных сафьяновых шлепанцах. Находится столь близко от такой красоты и не прельститься ее чарами мог лишь человек, с каменным сердцем. Именно таким человеком являлся Пейроль, суровый, исполнительный, проверенный не одним испытанием фактотум. Если требовалось, он мог сохранять хладнокровие лучше, чем Месрур, главный евнух сераля Гарун аль Рашида. Вот и теперь, не обращая внимания на красоту юной госпожи, он с места в карьер перешел к делу:

– Донья Круц, мсьё принц желает вас видеть сегодня до полудня в своем дворце.

– …Что? Возможно ли? Какое чудо! – воскликнула девушка. – Мне разрешат покинуть эту тюрьму, пройти по улице! Не разыгрываете ли вы меня, мсьё де Пейроль?

Она испытующе посмотрела на управляющего, потом расхохоталась и, не в силах сдержать радости, закружилась по комнате.

Пейроль продолжал:

– Мсьё принц желает, чтобы вы к нему явились в выходном наряде.

– Я, – в выходном наряде! – опять воскликнула юная красавица. – Пресвятая Дева! Не могу поверить, что это не сон.

– Я говорю совершенно серьезно, донья Круц. Самое большое, через час вы должны быть готовы.

Донья Круц посмотрелась в зеркало, опять рассмеялась, затем, внезапно прекратила смех и, вспыхнув, как рождественная хлопушка, звонко прокричал:

– Анжелика! Жюстина! Мадам Ланглуа! До чего же неповоротливы эти француженки!

Донья Круц сердилась на служанок за то, что те не появились раньше, чем она их позвала!

– Мадам Ланглуа! Жюстина! Анжелика!

– Не нервничайте мадемуазель, – заметил флегматичный фактотум. – Им нужно несколько секунд, чтобы добежать.

– Можете идти! – щебетала донья Круц. – Вы исполнили поручение. Я приду одна.

– Нет, я буду вас сопровождать, – уточнил Пейроль.

– Какая жалость! Святая Мария! – вздохнула донья Круц. – Если бы вы знали, как вы мне надоели, любезный мсьё де Пейроль.

В этот момент в будуаре появились мадам Ланглуа, Анжелика и Жюстина, – три служивших здесь горничными парижанки. Донья Круц уже успела о них позабыть.

– Я не желаю, слышите, мсьё де Пейроль, не желаю, чтобы эти двое оставались ночью в моем доме! Я их боюсь!

Она говорила о Фаёнца и Сальдане.

– Так угодно монсиньору, – пояснил управляющий.

– Разве я рабыня? – опять вспылила девушка. От гнева на ее щеках появился румянец. – Разве я просила меня сюда привозить? Если я узница, то оставите за мной по крайней мере право выбрать тюремщиков. Пообещайте, что больше я не увижу этих стражников! Пообещайте, иначе не пойду во дворец!

Старшая горничная мадам Ланглуа тихо подошла к Пейролю и что-то прошептала ему на ухо. И без того бледное лицо фактотума побелело, как у покойника.

– Вы уже их видели? – спросил он дрожащим голосом.

– Видела, – ответила горничная крикнул.

– Когда?

– Только что. Их недавно обоих нашли.

– Где?

– На улице, в траве у ограды, – шагах в десяти от садовой калитки.

– Я не люблю, когда при мне шепчутся! – возмутилась донья Круц.

– Прошло прощения, барышня, – отозвался управляющий. – Могу вас заверить, что этих двух стражников вы больше не увидите.

– Давайте же поскорее одеваться! – приказала горничным юная госпожа.

– Вчера поздно вечером они вдвоем ненадолго покинули сад, чтобы поужинать в ресторане; в том, что в начале улицы Сен Дени, – рассказывала мадам Ланглуа Пейролю, провожая его по лестнице. – Свободный от службы Сальдань, после ужина видимо решил проводить до сада Фаёнцу, которому предстояло вести нести караул. Внезапно мы услышали с улицы звон клинков.

– Да. Донья Круц мне об этом говорила, – пробормотал Пейроль.

– Шум продолжался недолго, – рассказывала дальше горничная. – Вскоре все стихло. И вот сейчас, минут десять назад выбежавший за провизией поваренок Анри наткнулся на два трупа. Он вернулся, заикаясь от страха, все рассказал мажордому, и тот, опознав покойных, велел их перетащить в сад.

– Ланглуа! Ланглуа! – позвала в этот момент горничную прекрасная узница.

– Идите прямо, мсьё де Пейроль. Они там под деревом.

Указав управляющему место, старшая горничная вернулась в будуар, и все три камеристки начали облачать донью Круц в праздничный наряд. Девушка, не отрываясь, гляделась в зеркало, и ее лицо расцветало довольной улыбкой.

– Наконец-то, – проносилось в ее сознании, – принц надумал сдержать обещание. Наконец я своими глазами увижу Париж, о котором мне так много говорили, и в котором я пока знаю только этот нарядный скучный дом с таким же тоскливым садом.

В радостном порыве она вырвалась из рук одевальщиц и весело закружилась по комнате.

Пейроль, оставшись один, прошел в глубину сада. Там под старым вязом на куче сухих листьев укрытые плащами лежали два тела. Дрожа, Пейроль приподнял один плащ, потом второй. Под первым оказался Фаёнца, под вторым – Сальдань. У обоих во лбу, точно посредине зияли отверстия. Не в силах унять дробь собственных зубов, Пейроль отпустил конец плаща.

Глава 6. Донья Круц

Столь трогательная, сколь, увы, и банальная история о судьбе бедной сиротки, в раннем детстве покинутой матерью герцогиней и воспитанной шотландскими джипси, калабрийскими цингари, рейнскими ромами, испанскими гитанами или венгерскими цыганами, – тема, которую не удалось обойти ни одному романисту. Мы не знанием и не станем утруждаться домыслами, была ли донья Круц украденная герцогиня или истинное дитя богемы. Известно лишь то, что все предыдущую жизнь она провела в среде испанских гитан, – скитаясь с ними из города в город из поселка в деревню, за несколько марведи развлекая народ танцами на площадях. Упомянем и о том, как она оставила это вольное, но малоприбыльное занятие, и оказалась в Париже в особнячке мсьё де Гонзаго.

Через полчаса после того, как с помощью камеристок был закончен туалет, мы ее увидели в его спальне.

– Где Пейроль? – была его первая фраза. – Разве он вас не проводил?

– Ваш Пейроль, – ответила девушка, – за время, когда я одевалась к выходу, умудрился потерять дар речи. Пока я занималась прической, он вышел прогуляться в сад и вскоре вернулся. Пресвятая Дева! Он выглядел так, будто его поразил гром небесный: лицо белее мела, челюсть трясется, безумные глаза рыщут по сторонам, будто кого-то высматривают. Потом ему сделалось дурно, и он едва не упал на паркет. Мадам Ланглуа протянула ему мензурку с каплями красавки, но он при их виде скривился и, сказав что лучше выпьет бокал бургундского, направился в буфетную. Я поняла, что от такого провожатого толку мало; когда всем было не до меня, улизнула из комнаты и отправилась к вам одна, без конвоя. Может быть, он заболел и заразен. Однако, монсиньор, – прервала свой рассказ девушка. – Вы меня пригласили ведь, не для разговоров о вашем Пейроле. Не так ли?

– О, нет, – ответил Гонзаго, искусно скрывая за улыбкой тревогу, вызванную известием о внезапном недомогании управляющего, – вовсе не для этого.

– Тогда для чего? Скорее говорите! Не мучайте меня!

Гонзаго в раздумье пристально ее изучал: «Как же долго я искал; вряд ли можно найти что-нибудь лучшее. Право же, она действительно на нее похожа. Я не ошибся».

– Ну, говорите же, говорите, наконец! – с нетерпением настаивала донья Круц.

– Присядьте, милое дитя! – Гонзаго все еще собирался с мыслями.

– Мне предстоит вернуться в мою камеру – будуар?

– Ненадолго.

– Это ужасно! Уж лучше на эшафот. Сегодня в первый раз при свете дня я увидела маленькую частичку Парижа улицу Сен Дени. Теперь я больнее чувствую свою неволю.

– Но здесь мы не в Мадриде. Нужно соблюдать осторожность.

– Но почему, почему? Чего мне бояться? Почему нужно меня укрывать, я ведь ничего не украла?

– О, нет. Разумеется, нет, донья Круц. Но…

– Послушайте теперь меня вы, монсиньор, – прервала принца гостья. – У меня тоже есть немало, чего вам сказать. Нет нужды не напоминать, что мы не в Мадриде. Я это ощущаю больше, чем вы. Да. Там я была бедная, беспризорная, покинутая сирота. Но зато – свободна, как весенний ветер!

Она ненадолго замолчала, затем, слегка нахмурив тонкие темные брови, продолжала:

– Вы помните, монсиньор, о ваших мне обещаниях, – их было так много.

– Все, что было обещано, я исполню. Все, и даже больше.

– Это новое обещание. А им я уже не верю. – На ее лице появилось выражение мечтательной грусти, и она сказала. – Меня знали простые люди и знатные синьоры. Когда я перед ними появлялась, отовсюду неслись крики: «Скорее, скорее сюда. Сейчас гитанка будет плясать огневой танец Кадикса бамболео!» И всякий раз, когда я прибегала на площадь Плаца – Санта, что за дворцом Альказар, с опозданием, там меня с нетерпением дожидалась толпа благодарных зрителей. Даже теперь во сне я нередко вижу этот прекрасный дворец, окруженный апельсиновым садом, наполняющим воздух нежным пьянящим ароматом. Увы, теперь Испания для меня лишь сон, лишь сладкая мечта. Мое сердце осталось там. Здесь в тени вязов и платанов я дрожу от холода и тоски.

Она опустила подбородок на сцепленные замком кисти. Гонзаго ее не перебивал. Устремив взор вдаль, он будто не слушал.

– Вы помните тот вечер? – продолжала она. – Уже стемнело, а я все танцевала на углу улицы, что ведет к храму Успения Богородицы. Вдруг появились вы. Сначала я испугалась. А потом, когда вы заговорили, к страху примешались непонятное волнение и надежда. От вашего голоса, такого благородного и нежного, мое сердце сжалось. Вы стали передо мной, загородив дорогу, словно опасались, что я убегу, (право же, у меня и в мыслях такого не было), и сказали: «Как вас зовут, дитя мое?» «Санта – Круц», – ответила я. Когда я жила в общине моих соратников и соратниц, гитан из Гренады, меня звали Флора, но католический прелат при крещении дал мне имя Мария де ла Сант – Круа. «Вот как? – сказали вы. – Значит вы христианка?» Впрочем, вы, должно быть, все забыли, монсиньор!

– Нет, нет, почему же? я помню, – рассеянно поддержал воспоминания девушки Гонзаго.

– А я, – говорила дальше донья Круц срывающимся голосом, – с той поры помню каждое мгновение моей жизни. Потому что уже тогда поняла, что вас люблю. Как? Почему? Сама не понимаю. По возрасту вы мне годитесь в отцы. Но более красивого, благородного и блистательного синьора, чем вы, я никогда не встречала и должно быть не встречу.

Она произносила эти слова, не краснея, не испытывая неловкости, потому что воспитание гитаны не знало морали и стыдливости, принятых в свете. Гонзаго по – отечески поцеловал ее в лоб. Донья Круц, глубоко вздохнув, продолжала:

– Вы сказали: «Ты слишком хороша, девочка, чтобы с баскским бубном и поясом из фальшивых цехинов плясать перед толпой. Пойдем со мной!» И я пошла за вами, ни о чем не думая. Попав в ваш дом, я узнала, что это дворец самого Джулио Альберони, первого министра Испании. Мне рассказали, что вы посол регента Франции при мадридском дворе. Вы меня поселили в уютной комнате, приставили лакеев и повара, пригласили учителей. Поначалу я радовалась, но постепенно все больше разочаровывалась потому, что вы обо мне будто позабыли, – за полгода, что я прожила во дворце Альберони, мы с вами виделись всего два раза, да и то мельком. И вот пришел день отъезда из Мадрида. В вашей карете для меня места не нашлось. Обо всем этом я вам раньше не говорила, не было случая, – мы ведь редко видимся. Длинный утомительный путь из Мадрида в Париж я просидела в тряской карете с опущенными занавесками. Всю дорогу проплакала. И вот я здесь. Зачем? Сколько раз, Пресвятая Дева! Сколько раз я в тоске заламывала руки, скорбя об утраченной воле, искрометных танцах, беззаботном смехе! Париж! Париж! – воскликнула она с таким запалом, что погруженный в свои мысли принц вздрогнул. – Да помните ли как вы, мне его расписывали? «Париж земля обетованная для каждой красивой девушки, Париж – мечта, прекрасный сон, ослепительная роскошь, неиссякаемый источник всех благодатей, нескончаемое счастье, праздник длиною в жизнь!» Помните, как вы меня увлекли этими сказками?

Она взяла руку Гонзаго и крепко стиснула в своих.

– О, монсиньор! Монсиньор! – с мольбой увещевала она принца. – В вашем саду есть цветы из моей Испании. Они будто несут в себе ту же хандру и грусть, что и я. Они вянут на корню. Неужели вам угодно, чтобы и я, как эти цветы, погибла, едва начав жить?

Внезапно откинув назад густые волосы и сверкнув глазами, она заговорила с упреком:

– Вы меня обманули, принц! Обещанный вами рай оказался тюрьмой. Я здесь томлюсь в роскошном будуаре в изящном похожем на картинку особняке. Мрамор, живопись старых мастеров, прошитые золотой тесьмой гобелены, потолки, инкрустированные хрусталем, а в саду – густая тень и промозглая сырость, мокрые от осеннего дождя газоны, укрытые опадающими листьями, погибшими от леденящего душу холода…

Мое окружение – скучные, молчаливые горничные, почему-то пугливые лакеи, какие-то дремучие, внушающие ужас стражники, – и всеми командует мрачный, как сказочный принц; бледный, как привидение, мсьё де Пейроль.

– Вы намерены пожаловаться на моего фактотума?

– Вовсе нет. Он с охотой выполняет каждое мое желание, вежлив и почтителен. Всякий раз при встрече он низко кланяется и метет шляпой пол.

– Что же вам еще нужно?

– Вам угодно шутить мсьё? Ваш фактотум распорядился привинтить снаружи к двери моей спальни длинный амбарный засов. Пейроль при мне играет роль бдительного евнуха.

– Ну, это уже преувеличение, донья Круц!

– Принц. Попавшая в неволю птица не радуется золотой клетке. Так и я. Мне смертельно надоело жить узницей. Верните мне свободу!

Гонзаго усмехнулся.

– От кого и зачем вы меня прячете? Отвечайте, я этого требую!

На ее милом лице появилась повелительная суровость, которая лишь веселила Гонзаго.

– Вы меня не любите! – продолжала она, покраснев, (нет, не от стыдливости, а от обиды и возмущения). – А коль скоро так, то не имеете права ревновать и от кого-то прятать. Вы не собака, а я не сено!

Гонзаго снова поцеловал ей руку. Она еще больше покраснела.

– Я подумала… – она опустила глаза, – вы как-то сказали, что неженаты… я подумала, что, задействовав для моего просвещения всевозможных наставников, которым поручили воспитать из меня светскую даму, вы хотели… Я решила, что вы меня любите. – Донья Круц украдкой поглядывала на Гонзаго и видела, что ее признания его радуют. – И я без устали трудилась, прилежно осваивая все дисциплины от французской грамматики и арифметики до поклонов и реверансов. Пресвятая Дева! Да перестаньте же надо мной смеяться, или я сойду с ума! – Она еще больше приблизилась к Гонзаго и, глядя ему прямо в глаза, решительно спросила: – Если вы меня не любите, то зачем я вам нужна? Чего вы от меня хотите?

– Я хочу сделать вас счастливой, донья Круц, – ласково ответил Гонзаго. – Счастливой и богатой.

– Дайте мне свободу! И этого будет достаточно. Свободу! Свободу! Я хочу познать Париж! Париж, который вы мне обещали: шумный, блистательный. Париж, который я чувствую несмотря на заточение. Я хочу выйти на волю, хочу показаться в свете. Для чего мне наряды и дорогие украшения, если я сижу в четырех стенах? Вы говорите «счастливой». Счастье – увидеть оперу, о которой я знаю только понаслышке, счастье – ездить на праздники и балы, счастье – танцевать, счастье…

– Сегодня вечером, донья Круц, – сухо прервал ее мечтательный порыв Гонзаго, – вы наденете свой лучший наряд и самые дорогие украшения. – Она недоверчиво и испытующе подняла на него взгляд. – Я вас буду сопровождать, – продолжал Гонзаго, – на бал к его высочеству мсьё регенту.

Донья Круц ошеломленно застыла.

– Это правда? – после долгой паузы, будто не доверяя ушам, спросила она.

– Правда, – отвечал Гонзаго.

– Вы меня возьмете, возьмете на бал! – воскликнула она в безмерном восторге. – О – о, принц! Я прощаю вам все, все! Вы такой добрый. Вы настоящий благодетель!

Она бросилась ему на шею, осыпая его лицо и лоб поцелуями благодарности. Затем, все так же порывисто его отпустив, давая выход неуемной радости, принялась скакать по комнате, выкрикивая в такт прыжков:

– На – бал! На – бал! На – бал! На – бал!

На мгновение остановившись, чтобы перевести дыхание, она защебетала:

– Ни толстые стены, ни холодный пустынный сад, ни закрытые ставни не помешали мне узнать о празднике. Я несколько раз слышала, как о нем шептались горничные и лакеи, и поняла, как там будет чудесно. И я попаду в этот рай! О – о! Благодарю вас! Благодарю вас, принц! Как вы ко мне добры! Бал, конечно, будет в Пале-Рояле? Ведь так? Я всегда до боли в висках, до замирания пульса мечтала побывать в Пале-Рояле!

Донья Круц сейчас находилась в другом конце комнаты. В несколько прыжков подбежав к Гонзаго, она плюхнулась перед ним на колени и, обвив руками сверкающие голенища его сапог, подняла к нему взгляд.

– Какой я должна надеть туалет, принц? – едва не с испугом произнесла она.

Гонзаго с грустной улыбкой покачал головой.

– Во Франции, донья Круц, на придворных балах есть кое-что, способное украсить и облагородить милое лицо больше, чем самый изысканный туалет.

– Это улыбка? – с озорством ребенка попыталась догадаться донья Круц.

– Нет, – ответил Гонзаго.

– Грация?

– Опять не угадали. Вашей улыбке и грации могут позавидовать многие. То, о чем я говорю…

– У меня этого нет? В таком случае, что же?

Гонзаго медлил с ответом.

– Вы мне можете это дать? – с наивным нетерпением воскликнула девушка.

– Могу, донья Круц.

– Любопытно, чего же мне не достает?

Милая кокетка, поглядев на себя с лукавой усмешкой, будто для забавы вопрошала зеркало.

Зеркало ответа не давало.

– Имени! – весомо произнес, наконец Гонзаго.

Недавняя радости доньи Круц мгновенно исчезла. Глаза погасли. Имени! У нее нет имени. Пале-Рояль не Плаца – Санта за дворцом Альказар. Здесь не попляшешь с баскским тамбурином, позвякивая поясом из фальшивых цехинов. Бедная донья Круц! Гонзаго пообещал, он сказал «могу дать». Но обещания Гонзаго…

– Если у вас нет имени, дорогое дитя, то ничто и никто не в состоянии вам помочь быть с надлежащим почтением принятой при дворе. Но к счастью… – Гонзаго повесил внушительную паузу. – К счастью у вас есть имя. Оно просто было утеряно, и мне, хоть и не без труда, удалось его отыскать.

– Что?! – вырвалось, как крик подстреленной птицы, из груди красавцы. – Что вы скакали?

– У вас есть имя и фамилия, – торжественно отчеканил Гонзаго. – И эта фамилия состоит в близком родстве с королевской. Ваш отец был герцог.

– Мой отец! – повторил донья Круц, – был герцог. Значит, он умер?

Гонзаго утвердительно кивнул.

– А моя мать? – голос девушки дрожал.

– Ваша мать, – продолжал Гонзаго, – принцесса.

– Значит, она жива! – воскликнула донья Круц, и ее сердце лихорадочно заколотилось. – Моя мать жива, жива! Она принцесса! Умоляю, расскажите о моей матери.

Гонзаго прижал палец к губам.

– Не сейчас, – многозначительно прошептал он.

Однако донья Круц была не из тех, кто любил долго оставаться в неведении. Она просто вцепилась в руки Гонзаго.

– Расскажите, расскажите же о ней немедленно. О, как я буду ее любить. Она добра? Она красива? Какое чудо! Я всю жизнь об этом мечтала. Слышала сквозь сон, будто кто-то шепчет: «ты – дочь принцессы».

Гонзаго с трудом сдерживал смех. «Как они все похожи», – думал он.

– Укладываясь спать, я часто представляла, как у изголовья кровати сидит прекрасная женщина; ее стройную шею украшает жемчужное ожерелье, у нее длинные шелковистые волосы, бриллиантовые серьги и бесконечно добрые карие глаза… Как зовут мою мать?

– Вы пока не должны его знать, донья Круц.

– Но почему?

– Это опасно.

– Ах, понимаю, понимаю, – вдруг прервала себя девушка. Ей пришли на ум какие-то воспоминания. – Как-то в мадридском театре я смотрела одну комедию, и в пьесе молодой героине долго не называли имени ее матери. Так было надо. Так надо и сейчас?

– Да. Так надо, – подтвердил Гонзаго.

Внезапно распрямившись во весь рост, горделиво запрокинув подбородок, донья Круц с убеждением произнесла:

– Опасно? Ну и пусть, опасно. Я умею хранить тайну! Я не проговорюсь даже под страхом смерти.

– Несомненно, несомненно, – успокаивал девушку Гонзаго. – Вам недолго остается ждать. Через несколько часов тайна будет раскрыта. Единственно, что вы можете знать уже сейчас, это то, что вы не Мария де Санта Круц.

– Значит Флора?

– Тем более, не Флора.

– Как же меня зовут?

– При рождении вы получили имя вашей матери, по происхождению она испанка. Вас назвали Аврора.

Донья Круц вздрогнула, всплеснула руками и с радостным изумлением воскликнула.

– Аврора? Вы сказали «Аврора»? Какое удивительное совпадение!

Гонзаго ждал, что она скажет еще, но девушка молчала, и он спросил:

– Что вас так удивило?

– Не частое имя, правда? Оно мне наполнило…

– Что оно вам наполнило? – не сумел скрыть волнения Гонзаго.

– Бедную маленькую Аврору, – пробормотала донья Круц, и на ее глазах появились слезы. – До чего же она была мила и добра! Как я ее любила!

Гонзаго стоило больших усилий скрыть любопытство. Глаза доньи Круц мечтательно устремились вдаль. Она погрузилась в воспоминания.

– Вы были знакомы, – пытаясь казаться безразличным, допытывался принц, – с девушкой по имени Аврора?

– Была.

– Сколько же ей лет?

– Столько, сколько мне. Мы тогда еще были детьми, и хотя я была бедна, а она богата, мы дружили и любили друг друга, как настоящие сестры.

– Давно это было?

– Несколько лет тому назад.

Она посмотрела в лицо Гонзаго и прибавила:

– Но почему вас это так заинтересовало, мсьё принц?

Гонзаго был человеком, которого никогда нельзя застать врасплох. Взяв ладонь доньи Круц, он с отцовским укором произнес:

– Меня интересует все, что связано с вами, моя девочка. Расскажите же мне о юной Авроре, которая когда-то была вашей подругой.

Глава 7. Принц Гонзаго

Дворец Неверов в плане представлял букву «Н». Личные покои Гонзаго размещались в правом крыле, в его конце, в том, который за тыльным фасадом основного корпуса углублялся в сад. Их обстановка являлась самой роскошной с безукоризненным вкусом оформленной частью дворцового интерьера. Здесь находился уютный кабинет, где мы недавно оставили родственников и друзей. Кабинет с одной стороны примыкал к большой спальне, – в глубине ее имелась просторная капитальная ниша, в которой располагался изящный будуар. С противоположной стороны кабинета была другая дверь, выводившая на подмостки, образовывавшие второй ярус и позволявшие подступиться к верхним стеллажам огромной занимавшей всю остальную часть крыла библиотеки. Кроме того из спальни и из кабинета были запасные выходы в узкий коридор, шедший вдоль жилых помещений по второму этажу, а вдоль библиотеки – по первому. Спустившись по лестнице, можно было пройти к книжным полкам, находившимся внизу. Лучше этой библиотеки не было во всем Париже. Гонзаго был хорошо образован, прекрасно владел латынью, знал античных писателей Греции и Рима, если требовалось, проявлялся как искушенный теолог и тонкий знаток философских течений. Ему не было бы цены, будь он порядочным человеком. Но в том-то, увы, и беда. Его можно сравнить со сказочным принцем. Едва появившись на свет, он был уложен в золотую колыбель. К новорожденному пригласили фей. Они одарили принца всем, что можно пожелать: богатством, славой, здоровьем. Но в конце праздника явилась последняя фея, которую забыли пригласить, и в отместку она наградила новорожденного таким пороком, который свел на нет предыдущие дары.

Гонзаго был красив. Гонзаго родился в очень богатой семье, имевшей кровные узы с королевской, был наделен отвагой, которую не однажды проявлял на деле, умен и образован, мало кто так, как он, владел словом, его деятельность на дипломатическом поприще была образцом, – его речи цитировались. При дворе все были очарованы его обаянием, но… Но при всем том у него не было ни стыда ни совести. К тому же его прошлое тяготило и отравляло его настоящее. Однажды встав на преступную стезю, он уже не в состоянии был с нее свернуть. Для того, чтобы укрыть старые грехи ему приходилось впадать в новые. Угрызений совести он не испытывал потому, что не верил в Бога. Нет необходимости пояснять читателю то, что донья Круц была ему нужна лишь как инструмент, как орудие для осуществления хитроумного замысла. Он долго искал девушку подходящей наружности, и вот наконец нашел. Донья Круц лучше всех остальных отвечала его главному требованию: в ней можно было обнаружить внешнее сходство, очень отдаленное, разумеется, но достаточное, чтобы какому-нибудь одному не слишком щепетильному наблюдателю пришло на ум произнести вслух: «в ней присутствуют фамильные черты», – и дело сделано, – тогда признают и остальные.

Но произошло непредвиденное. Донья Круц, услышав легенду о том, что она дочь принцессы, наивно в нее поверила и расчувствовалась до слез. Но ее волнения все же были меньшими, чем то, которое вслед за тем испытал Гонзаго, узнав о ее подруге по имени Аврора. Принцу пришлось употребить дипломатический талант, чтобы скрыть свои переживания, и все равно в полной мере это ему не удалось. Последние слова принца все – таки донью Круц не убедили. В ней появилось сомнение. Для того чтобы сомневаться женщине не обязательно понимать. Но все – таки, что могло так встревожить этого сильного, уверенного мужчину? Она произнесла имя Аврора. Имя довольно редкое, – почему оно так странно подействовало на принца? Услышав слово «Аврора», суеверный Гонзаго подумал: «Это предзнаменование». Предзнаменование чего? Гонзаго верил в судьбу, верил в звезды, – по крайней мере, в свою звезду. Эта звезда его предостерегала: «Бойся разоблачения!» Восемнадцать лет он пытался найти пропавшую наследницу Невера. Живую или мертвую. Безрезультатно. И вот теперь, когда он решился на отчаянно рискованный шаг, звезда судьбы его останавливала. Останавливала произнесенным доньей Круц именем «Аврора».

В саду послышался шум голосов. Наверное, там не поладили занятые строительством контор рабочие. Будто из любопытства к скандалу, но на самом деле, чтобы перевести дух и справиться с волнением Гонзаго подошел к окну. Оно выходило напротив окон спальни принцессы, расположенной в левом крыле симметрично к спальне принца. Все ее окна были зашторены тяжелыми занавесками. Донья Круц тоже заинтересовалась происходившим в саду и поднялась, чтобы выглянуть в окно.

– Не подходите сюда! – остановил ее принц. – Нельзя, чтобы вас раньше времени увидели.

В саду, как муравьи, сновали люди: перетаскивали на веревках и складывали под ограду срубленные стволы, на освободившемся пространстве сколачивали из досок кабинки. Гонзаго не обращал на них внимания. Его задумчивый взгляд был устремлен на окна принцессы: «придет ли она?» – думал он.

Донья Круц недовольно опустилась на стул. «Как бы то ни было, – продолжал размышлять Гонзаго, – сегодня будет решительный бой. Во что бы то ни стало я должен узнать…»

Когда принц уже собирался вернуться к юной собеседнице, он внезапно распознал среди мельтешившихся в саду рабочих согбенную фигуру того чудака, что недавно потряс собравшуюся в главном дворцовом зале публику; – горбуна, снявшего за непомерную цену будку пса Медора. Держа под мышкой книгу, (судя по переплету, это был часослов – молитвенник), он рассеянно оглядывал верхние окна дворца. На мгновение взгляд горбуна задержался на покоях принцессы, затем опустился вниз, туда где у заднего торца левого крыла находилась приобретенная им недавно конура. В любую другую минуту Гонзаго проследил бы за странным нанимателем до конца, – в его правилах было ничего не оставлять без внимания. Если бы он еще на несколько мгновений задержался у окна, то увидел бы, как с крыльца, ведущего в покои принцессы, спустилась ее горничная, как она подошла к горбуну, как тот на ходу бросил ей несколько слов и передал молитвенник, после чего горничная вернулась в дом, а горбун исчез. Но сейчас мысли принца были заняты другим. Ему было важнее то, о чем начала говорить донья Круц.

– Слышите, как раскричались? Это новые квартиранты торопят строителей, – сказал Гонзаго, возвратясь к своему креслу. – Так о чем, бишь, мы с вами, дорогое дитя?

– Об имени, которое я буду носить.

– Ах, да. Да. Конечно же, о вашем настоящем имени «Аврора». Но мы говорили еще о чем-то другом. Эти шумливые наниматели меня отвлекли, и я запамятовал…

– Неужто, запамятовали, принц? – донья Круц лукаво улыбнулась. Гонзаго наморщил лоб, будто силясь вспомнить.

– Ах, да, верно. Вы говорили о какой-то девушке, вашей ровеснице, с которой вы подружились и которую тоже звали Аврора.

– Да, мсьё принц, она была очень хороша собой, и такая же, как я, сирота.

– Вот как? Вы с ней встретились в Мадриде?

– В Мадриде, мсьё.

– Она испанка?

– Нет, – француженка.

– Француженка? – переспросил принц, изо всех сил пытаясь показать, что эта тема ему не интересна. Он даже зевнул. Но похоже, однако, пока что он старался зря. С очаровательной физиономии доньи Круц не исчезала озорная усмешка.

– Кто же ее опекал? – словно из вежливости поддерживая беседу, продолжал принц.

– Одна пожилая женщина.

– Разумеется. Но кто платил дуэнье.

– Какой-то господин.

– Француз?

– Да, француз.

– Молодой, – старый?

– Молодой и очень красивый.

Она взглянула на Гонзаго. Тот весьма искусно второй раз изобразил зевоту.

– Но почему вы говорите со мной о вещах, которые вам неинтересны, принц? – донья Круц теперь открыто иронизировала. – Я никогда не подозревала, что вы так любопытны, монсиньор.

Гонзаго понял, что игру с доньей Круц нужно вести тоньше и осторожнее.

– Вы ошиблись, дитя мое, – я совершенно не любопытен. Меня не интересует сами по себе ни эта девушка, ни этот мужчина. Спрашиваю же со вполне определенной целью. Поверьте, есть на то основания. Кстати, как звали этого господина?

На сей раз юная красавица явно не желала отвечать.

– Я забыла, – сухо ответила она.

– Но возможно, если вы захотите вспомнить… – с улыбкой, словно играя, настаивал Гонзаго.

– А вы поднапрягите память… давайте будем вместе вспоминать… ну – с, итак…?

– Какое значение имеет для вас его имя?

– Когда вспомним, то поймете. Может быть, его звали…

– Монсиньор, – прервала его девушка, сколько бы я ни старалась, мне все равно не вспомнить.

Эти слова она произнесла с такой решимостью, что дальнейшие настаивания были бессмысленными.

– Хорошо, не будем больше об этом! – с подчеркнутой разочарованностью развел руками принц. – Очень грустно, что ваша память столь коротка. Могу, если угодно, объяснить, почему грустно. Француз, живущий в Испании, не может быть никем иным, как изгнанником. Вряд ли ему там хорошо. Если бы я знал его имя, то мог бы у моего друга регента выхлопотать для него амнистию, вернуть вместе с дочерью, или кем там она ему приходится, на родину, и вы, донья Круц, – прошу прощения Аврора, опять бы сошлись с любимой подругой. Ведь вам здесь одиноко, не так ли?

Эти слова принц произнес с такой неподдельной искренностью, что они попали в самое сердце его юной собеседницы.

– Ах! – воскликнула девушка. – До чего же я к вам несправедлива! Ведь вы такой… вы… вы – сама доброта!

– Ну, полно, полно. Я никогда не сержусь на человека, признавшего свою неправоту. Однако теперь, надеюсь, вы назовете имя?

– Ах, принц, если бы вы знали, сколько раз я сама хотела попросить вас о том, что сейчас вы предложили сами. Сколько раз! И все не решалась. Но теперь, монсиньор, нет нужды вам знать его имя, хлопотать за него перед регентом, посылать в Испанию письма… Дело в том, что я… я опять видела мою подругу.

– Давно?

– Совсем недавно?

– Где же?

– В Париже.

– Здесь? – не смог сдержать удивленного возгласа Гонзаго. Он сохранял улыбку, но заметно побледнел. Впрочем, донья Круц этого не видела. Ее недоверчивость исчезла и она без дальнейших расспросов сама начала рассказывать.

– О, Господи! Это произошло в день нашего прибытия. Когда мы проезжали арку Сент-Оноре, я заспорила с мсьё де Пейролем, требуя, чтобы тот приоткрыл штору. Но он упрямо не пожелал этого сделать, из-за чего я не смогла увидеть Пале-Рояль. Никогда ему не прощу. Совсем недалеко от того места, объезжая какой-то дворик, карета едва не задела за угол дома. Я услышала, как из его нижней комнаты доносилось чье-то пение. Такой знакомый голос, что я вздрогнула. Пейроль, пронеся надо мной руку, придерживал занавеску. В отчаянии я хлестнула по ней веером. Рука отпрянула, я приоткрыла штору и сквозь окно в нижней комнате увидела мою милую маленькую Аврору. Конечно, это была она. Нисколько не изменилась, – разве еще похорошела.

Гонзаго вынул из кармана записную книжку.

– Я закричала, как безумная, – продолжала донья Круц. – То ли испугавшись моего крика, лошади пустились вскачь, – Аврора осталась позади. Я хотела остановить, хотела выпрыгнуть на ходу, плакала и сквернословила, как только умеют сквернословить испанские гитаны. Если бы у меня было чуть побольше сил, я бы задушила вашего фактотума.

– Это произошло, вы говорите, на некой улице в окрестностях Пале-Рояля?

– Совсем близко.

– И вы смогли бы эту улицу узнать?

– Господи! Я знаю ее название, – первым делом спросила об этом у Пейроля.

– И как же?

– Улица Певчих. Что это вы там у себя пишете, принц?

Действительно, Гонзаго, обмакнув перо в стоявшую на столе хрустальную чернильницу, быстро что-то строчил в записной книжке.

– Помечаю, что нужно сделать, чтобы вы встретились с вашей подругой детства.

Донья Круц поднялась. Лицо ее раскраснелось. В глазах блестели счастливые слезы.

– Как вы добры! – повторяла она. – Как вы бесконечно добры!

Гонзаго захлопнул блокнот и убрал его в карман.

– Скоро вы в этом убедитесь в полной мере, милое дитя, – произнес он. – А сейчас нам с вами необходимо ненадолго расстаться. Вам предстоит присутствовать на одной торжественной церемонии. Не страшно, если там заметят вашу растерянность и стеснение. В подобных обстоятельствах это естественно и пойдет лишь на пользу дела. – Он поднялся с кресла и взял донью Круц за руку. – Не позднее, чем через полчаса, вы увидите свою мать.

Донья Круц прижала ладонь к сердцу:

– О, Пресвятая Дева! Что я ей скажу?

– Правду. Не скрывайте того, в какой бедности вы провели свое детство. Ничего не утаивайте. Правду, только правду, и еще раз правду.

Он отодвинул штору, за которой находился будуар.

– Пройдите сюда, – сказал он.

– Благодарю вас за все, принц! – пробормотала девушка. – Я помолюсь Господу за мою мать.

– Молитесь, донья Круц, молитесь. В вашей судьбе наступает переломная минута.

Гонзаго поцеловал ей руку, после чего она удалилась в будуар и задернула за собой штору.

Гонзаго остался один. Усевшись за стол, он облокотился и стиснул ладонями виски. Мысли, одна сменяя другую, проносились в его возбужденном мозгу.

– Дом на улице Певчих, – бормотал он. – Она там, конечно, не одна. Кто ее опекает? Неужели… Неслыханная дерзость! Впрочем, она ли это?

Он застыл, уставившись в одну точку. Потом, словно спохватившись, едва не вслух, заключил:

– Нужно немедленно это выяснить!

Он подергал за шнурок звонка, который, разветвляясь, передавал сигнал сразу в два помещения: в контору управляющего и в библиотеку. Обычно управляющий отвечал таким же звонком и быстро шел на вызов. Сейчас колокольчик молчал. Гонзаго позвонил еще раз. Опять тишина. Выйдя из спальни в узкий коридор, Гонзаго миновал кабинет, из-за закрытой двери которого неслись веселые мужские голоса, спустился по лестнице на первый этаж и прошел в библиотеку. Здесь обычно принимал распоряжения своего шефа Пейроль. В библиотеке было пусто, но на столе у двери лежал адресованный Гонзаго конверт. Он его открыл. Записка была от Пейроля. Там говорилось: «Я вернулся. У меня есть много, о чем доложить. В особнячке за церковью ЧП», – и дальше в виде постскриптума: «К принцессе приехал кардинал де Бисси. Он у нее. Веду наблюдение».

Гонзаго скомкал письмо.

«Все ее будут уговаривать, – бормотал Гонзаго, – ради вас самой, ради вашей дочери, если она жива, вам нужно прийти на семейный совет». «Но она откажется, она не придет. Ей все равно. Она, будто, мертва. Мертва. Но кто лишил ее жизни?» – побледнев и опустив глаза, вопрошал себя Гонзаго. Он помимо воли размышлял вслух.

– Некогда гордое создание! Красавица из красавиц! Нежная, как ангел! Отважная, как рыцарь. Единственная женщина, которую я смог бы полюбить, если вообще могу кого-то полюбить.

Он поежился, и на его губах появилась скептическая улыбка.

– Каждому свое! – произнес он. – В конце концов, не моя вина в том, что ради того, чтобы подняться над толпой, приходится наступать на чьи то судьбы!

Он вернулся в спальню. Его взгляд остановился на шторе, отделявшей комнату от будуара, где находилась донья Круц. Сквозь штору доносились слова молитвы.

«О чем она молится, – о том, о чем и другие. Удивительно! Все эти покинутые дети живут от рождения до последнего вздоха с одной надеждой, что их мать – принцесса! Жалкие бродяги с котомкой за плечами надеются найти своего отца – короля! Эта за шторой – очаровательна, – настоящее сокровище. Она сослужит мне важную службу, сама этого не сознавая». Из стоявшего на полке над кроватью графина с испанским красным вином он отлил в бокал и сделал глоток.

«Давай, Филипп, действуй! Настал твой час, – мысленно говорил он себе, приводя в порядок разбросанные на столе бумаги. – Выпадет ли счастливый камень? Сегодня нужно окончательно набросить покрывало на прошлое, – покончить с ним. Сегодня, или никогда! Прекрасная игра! Достойная ставка! Миллионы банкира Лоу Джона в один прекрасный день могут превратиться в сухие листья, как цехины из „Тысяча и одной ночи“; но дворец Неверов не испарится, не исчезнет. Здесь незыблемый капитал».

Затем будто осенний сырой мрак опять подернул его лицо.

«Однако, рано праздновать победу!» – думал он, заканчивая раскладывать по местам бумаги. «Если узнает регент, его месть будет беспощадна. Прошло столько времени, но он при любом случае вспоминает Филиппа де Невера, его он любил больше, чем брата. Когда он увидел облаченную в траур мою жену, вдову Невера, в его глазах появились слезы. И все – таки, как безукоризненно тогда мы все проделали! Комар носа не подточит. Девятнадцать лет, и ни у кого до сих пор не возникло подозрений против меня».

Он сделал движение, словно пытаясь рукой отогнать неприятные мысли.

«Чтобы поставить в том деле точку, нужно найти виновного и его наказать. Лишь после этого я смогу спать спокойно».

Среди лежавших на столе бумаг была одна, исписанная шифром, известным только Гонзаго и Пейролю. Там значилось: 1-е – Узнать, все еще надеется мадам Гонзаго на то, что ее дочь жива? Надеется, или нет? 2-е – узнать, находится ли у нее акт о рождении ребенка?

«Ради того, чтобы получить ответ, или хотя бы узнать, существует ли этот акт, я готов заплатить миллион ливров. Если только он существует, то рано или поздно будет у меня».

К Гонзаго опять возвращалось предвкушение успеха. «Кто знает? Ведь, матери, потерявшие детей, похожи на сирот. Так же, как те в каждом встречном норовят обнаружить своего отца или мать, так и матери в каждой девушке мерещится некогда потерянная дочь. Кто знает? Может быть, мадам Гонзаго кинется к моей маленькой гитане с распростертыми объятиями, и тогда… всеобщее ликование, благодарственные молебны, пиры и банкеты. Да здравствует наследница Неверов!»

Гонзаго улыбнулся. Когда улыбка исчезла, он продолжал:

«Через какое-то время молодая прекрасная принцесса может умереть. Их так много теперь умирает. Общий траур. Католическая панихида. Архиепископ читает отходную молитву; и огромное наследство переходит ко мне. Все по закону!»

На колокольне Сен-Маглуар пробило два пополудни. На это время было, назначено начало семейного совета.

Глава 8. Вдова Невера

Конечно, архитекторы и строители, сооружая Лотарингский дворец с прилегающим садом, предназначали его не для коммерческих целей, – однако нужно признать, что он было удачно расположен и, как никакое другое место для этого подходил. Окружавшая сад с трех сторон ограда протянулась вдоль улиц Кенкампуа, Сен Дени и Обри лё Буше. На каждой имелся свой вход в виде искусно выполненных позолоченных ворот. Роскошью отделки особенно выделялся главный вход, – тот, что открывался с улицы Кенкампуа. Развернутый с разрешения регента на территории Лотарингского дворца спекуляторский полигон был во всех отношениях удобнее для торговых операций, нежели сама улица: неухоженная, грязная, покрытая никогда не просыхавшими лужами, застроенная лачугами, где обитали представители неопределенных сословий. Сделки, производимые в этих кварталах, нередко заканчивались поножовщиной. Разумеется, на таком мрачном фоне сад Гонзаго выглядел благословенным оазисом. Новому предприятию все прочили успех, и имели на то основания.

Брат Амабль Паспуаль, недавно поведавший мэтру Кокардасу историю о горбуне, том, что при подписании сделок в качестве пюпитра предлагал за деньги свой горб, был еще не в курсе того печального факта, что предприимчивого уродца, (во избежание путаницы назовем его Эзоп I), уже более суток не было в живых. Утром прошлого дня он скоропостижно скончался от апоплексического удара. Раньше других об этом узнал некто по имени Грюэль, бывший гвардейский солдат по прозвищу Кит. Он пытался занять освободившееся после смерти Эзопа I место. Но Кит был без малого семи футов ростом, то есть гигант. Сколько он не наклонялся, все равно «столик» получался слишком высоким и неудобным. Кит, однако, не унывал и во всеуслышание заявил, что проглотит любого Иону, который отважиться перебежать ему дорогу. Сия угроза, конечно, удерживала многих горбунов от попыток счастья на этом необычном поприще. Кит был силен и огромен, он проглотил бы их всех одного за другим. Это был не какой-нибудь шкодливый уличный сорванец, который, стащив в лавке булку, мог целый день быть сытым. Чтобы поддержать силы Киту требовалось в течение дня не меньше 6–8 бутылок вина. Вино же в 1717 году ценилось недешево, – потому ему приходилось нелегко.

Когда другой, уже знакомый нам горбун, тот, что сняла конуру Медора, пришел в сад, чтобы вступить в свои приобретенные права, те, кто его увидел, принялись смеяться. Вся улица Кенкампуа собралась поглазеть на нового хозяина собачьей будки, и он тут же был прозван Эзопом II. Его спина, сильно изогнутая у самого затылка, представляла прекрасный пюпитр, и Эзоп II сразу принялся за дело. Успех оказался налицо. Кит возмущался; пес рычал. С первого взгляда Кит в Эзопе II распознал счастливого соперника. Оба обиженных, Кит и Медор объединились. Кит принял попечительство над псом, который всякий раз при виде Эзопа скалил зубы и грозно рычал. Никто из окружавших не сомневался, что дело идет к печальной развязке, – с минуты на минуту Кит на пару с Медором растерзают Эзопа. Словно подчеркивая роковую неизбежность, острословы к прозвищу Эзоп II присовокупили еще и имя Ионы. В этом двойном прозвище, будто авансом слышались слова предстоящей траурной церемонии. Эзоп II, он же Иона, однако, казалось, вовсе не проявлял беспокойства на предмет надвигавшейся на него страшной участи. Получив в распоряжение конуру, он первым делом в ней разместил небольшую скамейку и сундучок. Сказать по правде, древний Диоген, (историки утверждают, что его рост являлся 5 футам и 6 дюймам), живя в бочке, точнее в большой винной амфоре, располагался там с меньшим удобством, чем наш Эзоп II в конуре Медора.

Эзоп II, он же Иона, подпоясался шнурком, на котором подвесил холщовый мешочек, купил гладкую небольшую, но широкую дощечку, чернильницу, перья, – и пошло дело. Всякий раз, замечая, что переговоры идут к благополучному завершению, он точно так же, как его покойный предшественник приближался к клиентам, обмакивал в чернильнице перо и ждал. Поняв, что устная договоренность достигнута, он клал на спину доску. На ней, расположив бумаги, стороны формулировали положения сделки и ставили подписи с таким же удобством, как будто находились на конторе городского писца. По завершении операции Эзоп II, он же Иона, брал в одну чернильницу, во вторую – дощечку – пюпитр, на которую теперь продавцы и покупатели клали за оказанную услугу воздаяние. Затем деньги перекочевывали с доски в подвешенный на поясе мешок.

Тарифа не существовало. Эзоп II с благодарностью принимал любые деньги, кроме медных монет. Но медные монеты никто и не предлагал. В период эйфории, вызванной невиданным финансовым подъемом, обитатели улицы Кенкампуа, как, впрочем и других улиц, позабыли о существовании медных денег. Единственно, где теперь принималась медь, это в провизорских инкубаторах при составлении смертельных ядов типа яри – медянки, которую приобретали, желая отравить богатого родственника.

Эзоп II, он же Иона, начал свою деятельность с десяти утра. Около часа пополудни он окликнул торговца провизией, (благо, на этой торгующей бумагами ярмарке их сновало предостаточно), и купил полкаравая горячего белого хлеба с рыжеватой хрустящей коркой, большую жареную курицу и бутылку шамбертенского вина. Почему бы нет? Ведь, дело шло успешно. Его предшественник не мог себе такого позволить. Эзоп II забрался в будку, (она имела достаточную высоту), уселся на скамеечке и, разложив на сундуке свой провиант, на глазах у всех приступил к трапезе. Ничего не поделаешь, живые пюпитры имеют тот недостаток, что им иногда надо поесть. Однако, до чего же хорошо наш горбун успел себя зарекомендовать всего за несколько часов! У конуры образовалась очередь. Никто не пожелал обращаться к Киту. Тому же из-за отсутствия заработка приходилось пить в долг. И, видно, поэтому он пил вдвое больше, чем обычно, время от времени выкрикивая в адрес горбуна ругательства. Пес скалил зубы и теперь уже непрерывно рычал.

– Иона! – неслось с разных сторон. – Скоро кончишь обедать?

Тот, оказавшись щедрым хозяином положения, отсылал клиентов к Киту. Но напрасно. Всем хотелось заполучить Иону. У него был такой удобный горб. К тому же у Ионы был прекрасно подвешен язык. Подставляя спину, он расточал такие забавные остроты, что у всех невольно поднималось настроение. Горбуны, как известно, философы, наделенные, хоть и мрачным, но безукоризненным чувством юмора. Кит теперь напоминал вот – вот готовую взорваться пороховую бочку. Покончив с обедом, Иона выбрался из будки и, держа в руке остаток жаркого, крикнул своим скрипучим голосом:

– Эй, приятель. Не желаешь ли курицы? Тут еще немного есть!

Кит был голоден, но снедаемый завистью и злобой в ответ лишь прохрипел:

– Ты вздумал, что стану за тобой доедать, шмакодявка?

Ему подвывал Медор.

– Тогда давай твоего пса, солдатик, – по – прежнему миролюбиво предложил горбун. – И не сотрясай воздух ненужными ругательствами.

– Ах, тебе захотелось пса? – прорычал Кит. – Получай же, получай!

Он свистнул и скомандовал:

– Взять! Медор! Взять его!

– Берегись, горбун! – закричали со всех сторон.

Иона спокойно взирал на приближавшегося с оскаленной мордой зверя. Но едва Медор припал на задние лапы, изготовясь к прыжку, чтобы вцепиться в горло Ионы, тот быстро протянул к его морде остаток курицы и о, чудо! Вместо того, чтобы напасть на узурпатора конуры пес стал облизывать куриные косточки и отрывать куски недоеденной мякоти. Толпа наблюдателей залилась смехом, по достоинству оценив военную хитрость Эзопа II.

– Браво! Горбун, молодчина! – неслось отовсюду.

– Медор! Негодяй! Взять! Взять его! – орал в свою очередь побелевший от злости великан. Но предатель Медор на Кита теперь внимания не обращал. Эзоп II купил его за куриные объедки, – и, хотя у нас нет оснований осуждать пса, ведь с Китом они были знакомы не более трех дней, негодование отставного гвардейца не знало границ. Бешено вращая налитыми вином глазами, великан Кит устремился к Ионе.

– Бедный Иона! Ох, что сейчас будет! – Слышалось из толпы.

Иона улыбался. Кит схватил его за шиворот и поднял на воздух. Иона по – прежнему улыбался. В тот момент когда Кит хотел его кинуть оземь, горбун ловко извернулся, зацепился носком за его коленку и стремительно, словно кошка, подпрыгнул. Никто не успел сообразить, как это произошло, но спустя мгновение Иона уже был на плечах гиганта, оседлав словно жеребца, его толстую как у буйвола шею. Губы Ионы по – прежнему расплывались в улыбке. В толпе раздались радостные крики.

– Ай да Эзоп! Ай, да Иона!

– Вот тебе и Кит.

Эзоп II спокойно сказал:

– Проси пощады, солдат, или я тебя задушу.

Гигант раскраснелся, на губах его появилась пена. По лбу и щекам струями катилась прозрачная, распространявшая запах пота и вина жидкость. Кит предпринимал неистовые усилия, чтобы освободиться от мертвой хватки Ионы. Тот, видя, что противник пощады не просит, начал стискивать ему шею коленями. Изо рта великана показался язык. Кит побагровел, затем посинел, у горбуна, видать были очень сильные ноги. Через несколько мгновений, изрыгнув последнее ругательство, Кит задавленным голосом взмолился о пощаде. Толпа ликовала. Тут же расслабив свой страшный захват, Иона мягко спрыгнул на землю, бросил к ногам побежденного золотую монету и, взяв дощечку, чернильницу и перья, весело объявил:

– За работу, господа клиенты! Я к вашим услугам.

Аврора де Келюс, вдова герцога де Невера, жена принца де Гонзаго сидела в высоком кресле эбенового дерева. Она носила траур в своем сердце, она одевалась в траур и окружала себя траурной обстановкой. Ее платье самого простого, почти монашеского покроя соответствовало аскетичной обстановке ее вдовьей кельи. Это была комната с потолком в виде четырехгранного свода. В его центре размещался плафон расписанный Эсташем Лесьером в присущей для его поздних работ строгой манере. На обшитых темно – дубовыми панелями стенах висели ковры с изображениями на библейские сюжеты. Комната освещалась с восточной стены двумя окнами. Между ними возвышался алтарь. Он тоже был укрыт темными тканями, словно здесь недавно велась панихида. На противоположной стене как раз напротив алтаря был укреплен большой во весь рост портрет двадцатилетнего герцога Филиппа де Невера, – работа художника Миняра. Герцог на нем представал в форме полковника швейцарской гвардии. Рама портрета тоже была окутана темным крепом. Общая атмосфера была пронизана странной смесью христианства и язычества. Если бы живя в IV в. до Р.Х. Артемиза вдруг чудом приняла христианство, то даже она не смогла бы создать более торжественного мемориала в память своего мужа царя Мавзола, чем этот дворцовый скит вдовы герцога де Невера. Христианская традиция предписывает переносить утрату близких сдержаннее. Но у кого повернется язык упрекнуть бедную женщину? К тому же обстоятельства, в которых оказалась принцесса, были исключительными. Насильно выданная за мсьё де Гонзаго, она держалась за свой траур, вознося его как знамя, – символ отторжения и неприятия второго брака. Уже восемнадцать лет прошло с тех пор, как она стала под венец с Гонзаго и до сих пор его не знала, так как упрямо избегала с ним встречи, не желая его ни видеть, не слышать. Что только не предпринимал Гонзаго, чтобы хоть один раз с ней объясниться. Когда-то в эту женщину он был влюблен. Возможно, по – своему любил ее и теперь. Но, домогаясь с ней встречи, он себя переоценивал. Уповая на свое красноречие, он надеялся склонить принцессу на свою сторону и заполучить ее в союзницы. Но время шло. Горе от утраты первого мужа, хоть и притупилось, но вовсе не исчезло. Принцесса добровольно обрекла себя на затворничество. Казалось, она теперь ни от кого и ни от чего, не ждала утешения. У нее не было верного друга, перед которым она могла бы открыть свое сердце. Душа ее зачерствела. Единственное человеческое чувство, которое она сохранила, была материнская любовь. Она любила страстно, самозабвенно, даже не дочь, а одни лишь воспоминания о ней. Дочь, надежда на то что она жива, давала ей силы жить, ибо связывала ее с Невером, память о котором для нее давно превратилась в религию. Часто на исповеди она говорила священнику: «Я мертва». Так оно и было. Бедная женщина заживо превратилась в свою тень. Она поднималась рано, после чего служанки, которым она запрещала с собой разговаривать, долго ее одевали. Покончив с туалетом, она раскрывала часослов и долго читала молитвы. К девяти утра приходил каноник и служил мессу в поминовение Филиппа де Невера. Весь остаток дня она сидела в кресле, неподвижная, бесстрастная, одинокая. После заключения брака с принцем она ни разу не вышла из дворца. В свете ее считали потерявшей рассудок. Принц, однако, (следует это признать), никогда на нее не сетовал. Однажды принцесса, объясняя перед исповедником свои покрасневшие от слез глаза, сказала:

– Мне приснилась дочь. Она упрекала меня за то, что теперь не имеет права называться мадемуазель де Невер.

– Как же во сне поступили вы? – спросил священник.

– Так же, как и наяву. Я прогнала ее, – отвечая, принцесса побелела, как мел.

С того дня она сделалась еще грустнее. К чувству утраты примешалось чувство собственной вины. Конечно, она ни на один день не прекращала поиски, рассылая экспедиции, как по Франции, так и за границу. Принц всячески поддерживал эти усилия и кроме того снаряжал свои экспедиции, в нескольких участвуя лично, чем вызвал к себе в свете уважение как чуткий предупредительный супруг.

В начале осени духовник принцессы привел к ней одну женщину того же примерно возраста, что и она, тоже вдову, – духовник надеялся, что между женщинами с похожей судьбой завяжется дружба, и тогда принцесса не будет так страдать от одиночества. Женщину звали Мадлен Жиро. Она была честна, добродушна, с первого взгляда понравилась принцессе и та ее назначила своей старшей камеристкой. Именно ей теперь приходилось дважды в день беседовать с Пейролем, отвечая на его обычное «Мсьё принц имеет честь просить госпожу принцессу принять его заверения в совершенном почтении и пригласить к столу». «Мадам принцесса благодарит господина де Гонзаго, но принять его приглашение не может, так как из-за плохого самочувствия не в состоянии находиться за столом».

Сегодня с утра у Мадлен было особенно много работы. Как никогда много пожаловало посетителей, и все добивались аудиенции у принцессы. Это были знатные господа: мсьё де Ламуаньон, канцлер д'Агессо, кардинал де Бисси, герцоги де Фуа и де Монморанси – Люксембург, принц Монако с сыном мсьё герцогом де Валентуа… и многие другие. Они прибыли на торжественный семейный совет, который должен был состоятся этим днем и членами которого все они являлись. Конечно, они хотели получше понять исходную ситуацию, а заодно узнать, какие претензии имеет вдова Невера к принцу Гонзаго. Принцесса отказалась их принять. Исключение было сделано только лицу, представлявшему регента, старому кардиналу де Бисси. Филипп Орлеанский передавал своей сиятельной кузине, что память о Невере никогда не потускнеет в его сердце, и что вдова Невера всегда и во всем может рассчитывать на его поддержку.

– Говорите же, мадам, – сказал кардинал в конце визита. – Господин регент исполнит любое ваше желание. Чего вы хотите?

– Ничего, – ответила Аврора де Келюс.

Кардинал тщетно пытался вызвать ее на откровенность. Она упрямо хранила молчание. В конце концов, у него сложилось впечатление, что она не вполне в своем рассудке. Покидая принцессу, де Бисси подумал, что принц Гонзаго заслуживает сочувствия. Направляясь к выходу, кардинал уступил дорогу камеристке принцессы Мадлен. Принцесса по своему обыкновению отрешенно сидела в кресле. Ее остановившийся взгляд, казалось, был лишен всякой мысли, а сама принцесса напоминала мраморное изваяние. Мадлен Жиро пересекла комнату, госпожа на нее не обращала внимания. Мадлен подошла к находившейся перед алтарем скамеечке для коленопреклоненных молитв, вынула из – под накидки и тихо положила на нее часослов – молитвенник. Потом она, скрестив на груди руки, застыла перед госпожой в ожидании ее слов или распоряжений. Наконец принцесса подняла на нее глаза и спросила:

– Откуда вы пришли, Мадлен?

– Из моей комнаты, – ответила та.

Глаза принцессы опустились. Несколько минут назад, ожидая прихода кардинала, она подходила к окну и видела фигурку Мадлен, мелькнувшую в толпе спекуляторов. Этого было достаточно, чтобы в сознании вдовы Невера возникли против служанки подозрения. Что поделаешь! Аврору де Келюс не раз обманывали. Сейчас Мадлен что-то хотела сказать своей госпоже. Хотела и не решалась. У нее была добрая душа, и она всем сердцем сострадала принцессе.

– Госпожа принцесса, – робко начала горничная, – позволите ли вы мне что-то вам сказать?

Аврора де Келюс улыбнулась и подумал: «Ну вот, еще одну подкупили».

– Говорите! – сказала она.

– Госпожа принцесса, – запинаясь от волнения, говорила Мадлен, – у меня есть ребенок. В нем вся моя жизнь. Я отдала бы все на свете, кроме него, для того, чтобы вы стали такой же счастливой матерью, как я.

Вдова Невера молчала.

– Я бедна. До того, как я поступила к вам на службу, мой маленький Шарло часто не имел самого необходимого. Ах! Если бы я могла хоть чем-то отблагодарить за вашу ко мне доброту!

– Вам что-нибудь нужно, Мадлен?

– Нет! О, нет! – воскликнула горничная. – Речь не обо мне, а о вас, мадам, только о вас. Этот фамильный совет…

– Я запрещаю вам об этом говорить, Мадлен!

– Мадам! – воскликнула служанка. – Дорогая моя госпожа, даже под страхом того, что вы меня уволите…

– Я увольняю вас, Мадлен.

– Я все равно исполню свой долг. Разве вы не желаете найти своего ребенка?

По телу принцессы пробежала дрожь, она побледнела, вцепилась в подлокотники кресла и наполовину привстала. Ее носовой платок упал на пол. Мадлен кинулась его поднимать. При этом в кармане ее передника звякнули деньги. Принцесса посмотрела на нее суровым испытующим взглядом.

– У вас есть золотые? – зловещим шепотом заметила она и, позабыв о высоком ранге, поступила так же, как поступила бы любая женщина, стремящаяся любой ценой проникнуть в чужую тайну. Неожиданно стремительным жестом она запустила руку в карман служанки. Та, бессильно опустив руки, плакала. Принцесса вытащила целую пригоршню золотых монет: десять или двенадцать испанских квадрюплей.

– Принц Гонзаго недавно из Испании… – вела допрос принцесса.

Мадлен бросилась на колени.

– Дорогая госпожа! – кричала она сквозь слезы. – Мой маленький Шарло благодаря этому золоту может учиться. Тот, кто мне его дал, тоже приехал из Испании. Во имя Всевышнего, госпожа, умоляю, прежде, чем прогоните, выслушайте!

– Уходите! – отчеканила принцесса.

Мадлен что-то хотела сказать еще. Но принцесса, властно указав ей на дверь, с решимостью повторила:

– Уходите!

Когда горничная исполнила приказ, принцесса без сил опустилась в кресло. «И этой женщине я доверяла», – подумала она, содрогаясь от неприязни, и закрыла лицо тонкими руками.

– О – о! – повторяла она, словно стон. – Никому! Никому! Господи! Сделай так, чтобы я больше никому не верила. Никому! Никому!

По – прежнему укрывая руками лицо, она ненадолго затихла. Внезапно ее грудь порывисто содрогнулась, и принцесса зарыдала, – отчаянно, беззащитно, безутешно. У этой женщины с потухшим взглядом приступы сильных эмоций были редки, и когда они порой ее одолевали, то отнимали у нее силы, и потом она долго чувствовала себя разбитой. Прошло несколько минут, прежде, чем принцесса смогла успокоиться. Наконец почувствовал, что способна говорить, она с решимостью произнесла:

– Я хочу умереть! Господи, Спасителю! Молю о смерти!

И, устремив взгляд на алтарное распятие:

– Боже Всемогущий! Разве я мало страдала? Сколько может длиться эта пытка?

Молитвенно воздев к алтарю руки, она с жаром продолжала:

– Господи Иисусе Христе! Пошли мне смерть! Помня о ранах Твоих и крестных страданиях, сжалься, пошли мне смерть! Пресвятая Богородица! Помня о ранах Твоих и крестных страданиях, сжалься, пошли мне смерть! Пресвятая Богородица! Помня о слезах скорби Твоей, умоли Сына послать мне смерть! Смерть! Смерть!

Ее руки бессильно опустились, глаза закрылись; откинувшись на спинку кресла, она замерла. На какой-то миг могло показаться, что небеса, сжалившись, исполнили то, о чем она просила. Но вскоре по ее телу пробежала слабая дрожь. Руки сжались в кулаки. Она открыла глаза и посмотрела на портрет Невера. Ее глаза были сухи и неподвижны как на портрете. В часослове, оставленном Мадлен на скамеечке для молитв имелась страница, на которой от частого употребления книга порой открывалась сама по себе. На ней был текст псалма «Miserere mei Domine» (Помилуй меня, Боже). Принцесса де Гонзаго читала эту молитву по несколько раз в день. Вот и сейчас она протянула руку к часослову. Он раскрылся. Несколько мгновений она рассеянно глядела на раскрытую страницу, собираясь начать чтение. Внезапно она вздрогнула, и из ее груди вырвался крик удивления. Она протерла глаза и оглянулась по сторонам, будто желала удостовериться, что это не сон.

– К книге никто не прикасался… – прошептала она.

Принцесса не заметила, как Мадлен положила ее на скамейку. То, что принцесса сейчас обнаружила, могло объяснить лишь чудо. И она готова была в него поверить. Распрямив гибкий стан, Аврора де Келюс легко поднялась с кресла. Глаза ее загорелись. Сейчас она была красива, стройна и сильна, будто к ней вернулась молодость. Она опустилась на колени перед скамейкой, на которой лежала открытая книга, и несколько раз подряд с радостным изумлением перечитала на полях псалма написанные неизвестной рукой строчки. Псалом начинался словами «Помилуй меня, Господи!» В сделанной карандашом приписке говорилось: «Господь помилует, если у вас есть вера. Наберитесь сил и отваги, чтобы защитить свою дочь. Во что бы то ни стало, явитесь на семейный совет, – здоровая, больная, или умирающая. Вспомните девиз, который когда-то существовал между вами и Невером».

– Девиз Неверов! – пробормотала Аврора де Келюс, – «Я здесь!». Моя девочка! – шептала она со слезами. – Доченька!

И потом с решимостью:

– Сил и отваги, чтобы ее защитить. У меня хватит сил и отваги, чтобы защитить мой дитя!

Глава 9. Семейный совет

Уже оскверненный утренними торгами большой зал Лотарингского дворца, (завтра ему надлежало перейти в распоряжение новых хозяев – нанимателей), в этот час представал во всем своем блеске. Никогда со времен герцогов де Гизов здесь не собиралась столь благородная ассамблея. У Гонзаго были причины, чтобы придать всей церемонии должную торжественность. Подписанные регентом на государственных бланках приглашения были разосланы накануне вечером. Было сделано все чтобы убедить приглашенных в том, что на предстоящем семейном совете будет решаться судьба нации. Кроме президента Ламуаньона, маршала де Вильруа и вице – канцлера д'Аржансона, представлявших регента, на почетных установленных на подмостках местах располагались: кардинал де Бисси, принц де Конти, Испанский посол, старый герцог Бомон – Монморанси со своим кузеном Монморанси Люксембургским, принц Монако Гримальди, двое Ларошешуаров; кроме того Коссе, Бриссак, Грамон, Гаркур, Круа и Клермон – Тоннер. Мы перечислили только принцев и герцогов, что же касается маркизов и графов, – то их было несколько десятков. Мелкопоместные дворяне и просто доверенные лица сидели в партере. Их было множество. Весь этот бомонд можно было разделить на две категории: на тех, того Гонзаго успел подкупить, и на тех кто был от него независим. В числе первых был один герцог и один принц, несколько маркизов, изрядное количество графов и почти вся дворянская мелюзга. Гонзаго уповал на свое красноречие, надеясь склонить в свою пользу остальных.

Перед началом все оживленно переговаривались. Никто точно не знал, по какому случаю ассамблея. Многие полагали, что речь идет об арбитражном споре между принцем и принцессой по поводу наследства Невера.

У Гонзаго было много рьяных сторонников. Интересы принцессы готовились защищать несколько пожилых синьоров, и молодых мало известных шевалье.

С появлением кардинала возникла еще одна версия. Поделившись своими впечатлениями о самочувствии принцессы, он намекнул на плачевное состояние ее рассудка, после чего некоторые подумали, что будет решаться вопрос об установлении над ней опеки. Довольно бесцеремонный в подборе выражений кардинал изрек: «Эта милая дама явно не в своем уме». После такого заявления мало оставалось надежды на то, что она появится на свете. Тем не менее, из уважения было решено немного задержать начало. Гонзаго первым высказался за эту отсрочку, – поступок, разумеется, весьма благородный. В половине третьего президент де Ламуаньон занял место в кресле председательствующего, рядом с ним расположились арбитражные заседатели: кардинал, вице – канцлер, господа Вильруа и Клермон – Тоннер. Для ведения протокола перо было вручено старшему приставу парижского парламента. За соблюдением юридической основы надзор был поручен четырем королевским нотариусам. Все они первым делом принесли присягу в строгом соблюдении буквы закона. С оглашением утвержденной регентом повестки выступил старший пристав парламента мсьё Жак Тальман. Он сообщил о том, что его высочество регент Филипп Французский герцог Орлеанский намеревался присутствовать на семейном совете и лично руководить процедурами столь торжественной ассамблеи, так как обязан узами дружбы с мсьё принцем де Гонзаго и чувством братской любви, некогда соединявшей его с покойным мсьё герцогом де Невером. Неотложные государственные дела, однако, не позволяют ему даже на короткое время покинуть Пале-Рояль, и потому регент направляет на семейный совет, наделив соответствующими полномочиями, троих представителей государственной власти в лице господ де Ламуаньона, де Вильруа и д'Аржансона. Интересы мадам принцессы поручено защищать мсьё кардиналу. Персональный состав совета утвержден королевским двором, наделен правами в высшей инстанции без последующего обжалования решать спорные вопросы, относительно наследства покойного герцога де Невера. Если в связи с упомянутым, возникнет необходимость, то вносить соответствующие поправки в существующие на данный момент законы. Задача упомянутого семейного совета состоит в том, чтобы решить, кому должно быть передано в постоянное владение имущество герцога де Невера.

Гонзаго сам редактировал этот протокол, и потому он его вполне устраивал.

Вступительное обращение старшего пристава было выслушано с благоговейным вниманием. Затем кардинал шепотом спросил у председательствующего:

– У мадам принцессы есть поверенный?

Ламуаньон громко повторил вопрос. Гонзаго хотел ответить, что один был назначен еще накануне, а второго можно избрать сейчас. Но в это мгновение распахнулась большая двустворчатая дверь, и в залу без доклада вошли привратники и, расступившись, застыли в почетном карауле. Присутствовавшие поднялись с мест. С таким церемониалом здесь могли появиться только принц де Гонзаго или его жена. И действительно мгновение спустя на пороге возникла госпожа принцесса, – она была одета по обыкновению в траур, но держалась с такой горделивой грацией, и была так красива, что при ее виде по рядам пробежал восхищенный шепот. Никто не ожидал, что она придет, и уж тем более никто не мог предположить, что она будет так хороша.

– Ну, что скажете на это, дорогой кузен? – прошептал Мортемар на ухо де Бисси.

– Разрази меня гром, – ответил прелат, – я кажется начал сквернословить. Но это просто чудо!

С порога прозвучали слова принцессы, произнесенные спокойным, но твердым тоном.

– Поверенный не нужен, господа. Я пришла.

Гонзаго вскочил со стула и бросился навстречу жене. Поклонившись, он жестом, исполненным почтения, протянул ей руку. Принцесса не отпрянула, а, как подобает, опустила свою ладонь на его, но, когда их руки соприкоснулись, вздрогнула, и на ее бледных щеках пятнами выступил румянец, словно она совершила нечто постыдное. Первый ряд перед подмостками занимали «свои люди» Гонзаго: Навай, Жирон, Монтобер, Носе и прочие. Они галантно вскочили со стульев, чтобы дать чете дорогу.

– Хороша парочка! – восторгался Носе, когда принц и принцесса по ступенькам поднимались на подмостки.

– Ты лучше бы помолчал! – отозвался Ориоль. – Неизвестно, радует хозяина это появление, или огорчает.

Хозяином, разумеется, Ориоль именовал Гонзаго. И, действительно, тот пока сам этого не понимал. Для принцессы заранее было приготовленно кресло. Оно находилось в правом конце подмостков рядом со скамьей, которую занимал кардинал. По правую руку от принцессы совсем близко висела тяжелая портьера, за которой находилась полуовальная дверь. Сейчас дверь была закрыта, а портьера опущена. Потребовалось некоторое время, чтобы успокоилось вызванное появлением мадам Гонзаго волнение. Без сомнения это обстоятельство вносило изменения в стратегию принца. Заняв свое место, он погрузился в раздумье. Председательствующий вторично огласил акт, затем сказал:

– У господина принца де Гонзаго вероятно есть свои соображения в отношении имущества де Невера и прав на его наследование. Послушаем же господина де Гонзаго.

Гонзаго немедленно поднялся. Он поклонился вначале супруге, затем представителям двора, и наконец, всем собравшимся. Принцесса тем временем огляделась, затем потупила взор и по своему обыкновению замерла словно изваяние.

Гонзаго был блестящий оратор: высоко вскинутая голова; резкие и вместе с тем тонкие, словно высеченные из мрамора, черты лица; огненный взгляд. Он начал сдержанно, почти робко.

– Надеюсь, никто из присутствующих не думает, что я рискнул собрать столь представительную ассамблею по поводу обычных повседневных дел. Не могу скрыть своего волнения. От одной мысли, что придется выступить перед таким количеством умнейших людей, начинаешь испытывать наивную, почти детскую робость. А тут еще мой южный выговор, – акцент, от которого выходцы из Италии никогда не могут до конца избавиться. Потому заранее прошу на сей предмет прощения и уповаю на вашу снисходительность.

После этой сверх академической начальной фразы на многих лицах появилась улыбка благосклонной иронии, так как, сетуя на свои речевые изъяны, Гонзаго по – французски говорил безукоризненно.

– Позвольте от всей души поблагодарить тех, кто удостоил наше собрание своим благосклонным вниманием. Во – первых, моя признательность адресуется его высочеству мсьё регенту. Воспользуюсь его отсутствием, чтобы сказать о нем самые теплые, а, главное, справедливые слова. Этот блистательный принц всегда стоит во главе любого благородного начинания.

По рядам прокатился одобрительный говор. Те, кого Гонзаго недавно принимал в своем кабинете, разразились аплодисментами.

– Из нашего любезного кузена получился бы неплохой адвокат, – шепнул Шаверни, сидевшему рядом, Шуази.

– Во – вторых, – продолжал Гонзаго, – хочу поблагодарить госпожу принцессу, которая, невзирая на недомогания и на любовь к уединению, заставила себя снизойти с заоблачных высот на грешную землю, где нам приходится решать скучные бытовые вопросы.

Затем, позвольте обратиться со словами признательности к сиятельным господам, представляющим здесь самую прекрасную в мире монархию: к двум верховным судьям августейшего трибунала, который не только чинит правосудие, но и решает судьбы государства, к прославленному военачальнику, одному из тех великих воинов, о которых будущие плутархи напишут не одну книгу, к предводителю церкви, к пэрам королевства, удостоенным чести занимать ступени трона; наконец моя глубокая благодарность ко всем здесь присутствующим господам, независимо от чина и сословия; – и, хотя я ее возможно неловко выразил, поверьте, она исходит от самой глубины души.

Это было вступление.

Гонзаго сделал паузу, чтобы собраться с мыслями. Он немного склонил голову и опустил взгляд.

– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, – продолжал он, понизив голос, – был моим кузеном по крови и братом по велению сердца. Мы вместе провели юные годы, жили душа в душу разделяя беды и радости. Это был замечательный человек! Трудно представить, каких вершин славы он бы достиг, если бы дожил до зрелого возраста. Однако, Тому, кто своей могущественной десницей управляет людскими судьбами, было угодно остановить этого молодого орла не взлете. За всю мою жизнь, а она, поверьте, была отнюдь небезоблачна, я никогда не получал более жестокого удара. С той роковой ночи пролетело уже восемнадцать лет, но боль утраты не стала меньше. Память о Невере здесь, – он приложил ладонь к сердцу, голос его задрожал, – память живая, вечная, равно как и скорбь благородной женщины, – я говорю о той, что после имени Невера не погнушалась принять имя Гонзаго.

Все взгляды устремились на принцессу. Она покраснела. Сильное волнение исказило ее лицо.

– Никогда не говорите об этом! – ее голос дрожал от негодования. – Восемнадцать лет я живу в горе и одиночестве.

Все кто находился в зале: юристы, чиновники, принцы и пэры при этих словах навострили уши. В компании, обработанной Гонзаго, начался ропот. Постыдное явление, называемое клоакой, впервые появилось не в театре. Носе, Жирон, Монтобер, Таранн и другие работали на славу. Поднялся кардинал де Бисси.

– Я требую порядка и тишины, мсьё президент. Слова госпожи принцессы должны учитываться и уважаться на равных основаниях со словами принца!

Затем, опустившись на скамейку, он, словно кумушка, предвкушая удовольствие от скандальной истории, в которую ее вот – вот посвятят, прошептал на ухо своему соседу Мортемару:

– Похоже, мсьё герцог, сейчас мы узнаем нечто прелюбопытное!

– Прошу тишины! – призвал к порядку Ламуаньон, и под его суровым взглядом компания наглецов притихла.

– Не на равных, ваше преосвященство, – дополнил замечание кардинал Гонзаго, – а на предпочтительных основаниях. Ведь госпожа принцесса, являясь сначала женой, а затем вдовой Невера, бесспорно, заслужила это право. Меня удивляет, что среди присутствующих находятся отдельные господа, позволяющие себе забывать об этикете и о подобающем почтении к госпоже принцессе де Гонзаго.

Шаверни, прикрыв ладонью лицо, прыснул от смеха.

– Если бы у дьявола были бы свои святые, – подумал он, – этого можно было бы канонизировать.

В зале восстановился порядок. Первую атаку Гоназго на позиции противника можно было признать успешной. Жена не предъявила ему никаких обвинений. К тому же он своим последним замечанием вызвал общие симпатии как галантный и великодушный рыцарь. Принц поднял голову и сурово продолжил:

– Филипп де Невер пал жертвой предательства. Не рискну сейчас вдаваться в тайну этого преступления. Отца госпожи принцессы мсьё де Келюса давно уже нет в живых. Уважение к его памяти закрывает мне рот.

Увидев, как после этих слов, задрожала мадам Гонзаго, как побледнела, принц понял, что второй удар тоже попал в цель и остался без ответа. Тем не менее, он себя прервал и, обращаясь к председателю, предложил:

– Если госпожа принцесса желает говорить, то я охотно уступлю ей слово.

Аврора де Келюс попыталась что-то произнести, но к горлу подступил комок, и из ее груди не вырвалось ни звука. Переждав несколько секунд, Гонзаго заговорил вновь.

– Смерть господина маркиза де Келюса, (который, будь он жив, мог бы представить нам бесценные сведения), исчезновение убийц и много других причин, о которых большинство из вас знает, не позволяют в полной мере пролить свет на это старое кровавое преступление. В нем остается много сомнительного и неясного. Попросту, дело не раскрыто, виновные не наказаны. И все – таки, господа, у Филиппа де Невера был кроме меня еще один друг, друг более могущественный, чем я. Нужно ли его называть? Вам он хорошо известен. Его имя Филипп Орлеанский; он регент Франции. Зная это, кто отважится утверждать, что за убитого Невера некому отомстить?

Наступила тишина. Лишь сидевшие на задних скамьях партера шепотом повторяли последние слова Гонзаго.

Аврора де Келюс, сдерживая гнев, до крови искусала губы и закрыла рот носовым платком.

– Господа, – продолжал Гонзаго. – Я перехожу, наконец, к тому главному, ради чего мы все здесь собрались. Выходя за меня замуж, госпожа принцесса поставила меня в известность о своем тайном, но законном, браке с покойным герцогом де Невером и тогда же сообщила, что имеет от этого брака дочь. Подтверждающие упомянутый факт документы отсутствовали. В приходской регистрационной книге были вырваны два листа. Боюсь, что и это дело мог бы прояснить опять же лишь маркиз де Келюс. Но мсьё де Келюс при жизни ничего на сей счет не говорил, а теперь нам остается только вопрошать у его могилы. Все акты подписывал приходской капеллан деревни Таррид отец Бернар. Он засвидетельствовал первый брак госпожи де Келюс, рождение мадемуазель де Невер, и он же произвел регистрацию второго брака, в результате чего вдова Невера получила мое имя. Я попросил бы госпожу принцессу подтвердить мои слова.

Аврора де Келюс молчала. Но кардинал де Бисси, наклонившись, что-то ей шепнул и через секунду объявил:

– У госпожи принцессы возражений нет.

Гонзаго поклонился и продолжал:

– В ту же ночь, когда был убит Невер, исчез и ребенок. Трудно постигнуть, господа, какой неисчерпаемый кладезь любви и терпения заключен в материнском сердце. В течение восемнадцати лет единственной заботой госпожи принцессы, ее постоянным ни на час не прерывающимся трудом являлись поиски дочери; – поиски, к сожалению, вплоть до настоящего времени не принесшие результатов. Ни одного следа, ни одной зацепки. Все та же неизвестность, что и в первый день.

Нанеся очередной удар, Гонзаго посмотрел на жену. Аврора словно в мольбе возвела глаза к небу. В них стояли слезы, но не было ожидаемого отчаяния, – скорее, наоборот, в ее взгляде появились непонятная для него надежда. Значит, удар не попал в цель. Почему? Гонзаго испугался. Ему стоило больших усилий взять себя в руки. Наконец он продолжил.

– Теперь, как бы ни было мне это неприятно, придется коснуться еще одной темы, – на сей раз речь пойдет обо мне. После того, как я стал супругом госпожи де Келюс, (произошло это, как вы понимаете, в царствование прежнего короля), парламент Парижа по инициативе покойного герцога Эльбёфа, дядюшки по отцовской линии нашего злосчастного родственника и друга голосованием в обеих палатах провел постановление, приостановившее, (почти в полном объеме, за небольшим предусмотренным законом исключением) мои права на наследство Невера. Акция была предпринята для того, чтобы защитить интересы юной Авроры де Невер, если она вдруг объявится. Это парламентское постановление показалось мне вполне оправданным и справедливым. Единственно, о чем я тогда жалел, это что не сам выступил с инициативой данной акции. Однако вскоре начались неприятности. Да еще какие!

С каждым словом говорившего внимание аудитории усиливалось.

– Тише! Тише! – одергивали друг друга в задних рядах. – Дайте послушать!

Гонзаго окинул взглядом свою «гвардию», давая ей понять, что наступает кульминационный момент, и заговорил, чуть повысив голос:

– Я был молод, имел прекрасное положение при дворе, богат, даже очень богат; мои аристократические корни ни у кого не вызывали сомнения. Моей женой стала дивная женщина, – настоящее сокровище красоты и добродетели. Куда тут денешься, спрашиваю я вас, от козней завистников. Они быстро нащупали мое слабое место, мою Ахиллесову пяту. Постановление парламента как бы ставило меня в положение обиженного, и в низменном обывательском сознании я представлялся эдаким сиятельным злодеем, ради того, чтобы заполучить наследство Невера якобы заинтересованным в смерти его юной дочери.

В зале начался шум возмущения.

– Ни много – ни мало, господа! – Гонзаго сам, не прибегая к помощи председателя, снова овладел общим вниманием. – Ничего не попишешь! Так устроен мир, и нам его не изменить. Если у меня есть интересы, особенно интересы материальные, значит я должен быть злоумышленником. Еще бы! Какая возможность! Всего одно препятствие к получению огромного наследства! Никакого значения не имела моя прежняя благопорядочная, (и тому много свидетельств), жизнь. Меня начали подозревать в самых низменных, самых преступных намерениях. Злокозненные наветы набирали силу. Они посеяли, (увы, вынужден публично признаться и в этом), отчужденность, холодность, едва ли не ненависть между госпожой принцессой и мной. Клевета вторглась в нашу жизнь и с каждым днем все больше разрушает мою семью.

Он выделил последнее слово.

– Не знаю, господа, способны ли вы, не испытав на себе злотворного действия стрел, отравленных ядом клеветы, уяснить ужасное положение, в котором я оказался. Клевета преследует меня повсюду: она внутри моего дома, в моей спальне, она разъедает сознание моих близких и дальних родственников, она истощает мои силы и здоровье, она сводит меня с ума. Ведь если все будут постоянно твердить льву о том, что он осел, то в конце концов он закричит: «И-а!». Пока что до этого не дошло. Но как знать? Если бы вы могли понять, какие муки испытывает несправедливо подозреваемый. Если бы вы увидели кровавые слезы, катящиеся по его щекам, когда он стенает, взывая к глухому провидению. Если бы вы могли понять! Поверите ли, (сейчас мне не до шуток), могу присягнуть перед судом, что я охотно променял бы свои бесчисленные титулы и огромное состояние на тихие радости простого обывателя, у которого есть маленький домик, скромный достаток, любимая преданная всем сердцем жена, любящие и чтящие отца своего дети. Семейное счастье – частичка высшей благодати, которой Бог милосердный наделяет многих, но, увы, не всех. Не всех.

Последние слова, произнесенные совсем тихо, дрогнувшим, словно от подкатившего к горлу комка, голосом, как будто Гонзаго вложил в них самую сокровенную частицу своего сердца, вызывали у слушателей сочувствие. Большинство было тронуто до глубины души. У некоторых, особенно дам, навернулись слезы. Несмотря на нравы, испорченные набиравшим силу духом коммерции, понятие семейной святыни: материнства, отцовства для многих оставались смыслом жизни. Те же, кого семейная благодать обошла, тоже слушали со вниманием, напоминая слепцов, стремящихся через другие чувства постигнуть что есть цвет, или девиц легкого поведения, проливающих в театре слезы на спектаклях о поруганной девичьей чести. Лишь двое оставались равнодушными к словам Гонзаго: госпожа принцесса и мсьё де Шаверни. Глаза принцессы были опущены. Она о чем-то задумалась и совершенно не обращала на Гонзаго внимания. Шаверни, напротив, сосредоточенно слушал, порывисто ерзая в кресле и выстукивая ногами на паркете дробь. Его физиономия выражала противоречивые чувства, где главным было изумление.

– Мой сиятельный кузена – исключительный прохвост, – бормотал он.

Остальные, глядя на безразличие мадам Гонзаго, понимая, как принц несчастлив в браке, с наивной искренностью ему сочувствовали.

– Да. Это уже чересчур! – сказал мсьё де Мортемар кардиналу де Бисси. – Будем справедливы, чересчур.

Кардинал в этот момент щелчком сбивал со своего воротника крошки испанского табака. Каждый из представителей высших кругов старался держаться с достоинством. Но публика, занимавшая партер, в особенности первый ряд, где располагалась «роковая гвардия» Гонзаго не стеснялась в проявлении эмоций. Жирон отчаянно тер платком сухие глаза, по щекам Ориоля, более чувствительного, или более искусного притворщика, катились горючие слезы, барон Батц плакал навзрыд.

– Какая душа! – восхищался принцем Таранн.

– Прекрасная душа! – уточнил только что вошедший Пейроль.

– Ах, как должно быть трудно жить на свете человеку, опередившему свое время! – дрожащим голосом произнес Ориоль. – Мало, кто способен его понять.

– Ну что, разве я был не прав, когда сказал, что сегодня здесь будет много любопытного? – прихвастнул своей проницательностью кардинал де Бисси. – Однако, давайте, послушаем, – Гонзаго еще не закончил.

Побледнев, от чего его черты стали еще выразительнее, Гонзаго продолжал.

– Я не сержусь, господа. Боже упаси меня от того, чтобы бросить упрек несчастной матери. Да, я страдаю. Но разве можно сравнить мои переживания с теми муками, которые испытывает эта бедная женщина! От нескончаемой пытки даже светлый ум может потускнеть. Ей постоянно все, кому не лень, твердят, что я враг ее дочери, что я, де, – лицо материально заинтересованное. Вы только вникните, господа, я – материально заинтересован! Я – Гонзаго, принц Гонзаго, – самый богатой во Франции человек, за исключением Джона Лоу!

– Включая и Джона Лоу! – ввернул Ориоль.

Ему, конечно, никто не возражал.

– Все говорят, – продолжал Гонзаго, – «Этот человек всюду имеет своих эмиссаров; его агенты беспрестанно бороздят Францию, Испанию, Италию. Он разыскивает вашу дочь, с большими усердием, чем вы сами…».

Он обращался к принцессе:

– Вам это говорили, мадам, не правда ли?

– Говорили, – не поднимая глаз и не поворачивая головы мрачно бросила Аврора де Келюс.

– Вот видите, – заметил Гонзаго, адресуясь в президиум. И затем опять к супруге:

– Вам также жужжат: «Ваши усилия в поисках ребенка напрасны, потому, что вам мешает некий злодей. Он, оставаясь в тени, искусно манипулирует, сбивая ваших людей с верного пути». Разве вам так не говорили, мадам?

– Говорили, – опять отозвалась принцесса.

– Прошу и это принять к сведению, господа пэры и господа юристы.

В таком случае еще один вопрос, мадам. Не пытались ли вас убедить в том, что этот укрывающийся в тени злодей – ваш муж. Не говорили ли вам, что вашей дочери возможно уже нет в живых, потому, что встречаются на свете негодяи, ради корысти способные на убийство ребенка, и, возможно…, не хочу договаривать, мадам. Но говорили вам это?

Побелев, как полотно, Аврора де Келюс ответила в третий раз.

– Говорили.

– И вы этому верили? – срывающимся от сдерживаемого негодования голосом спросил принц.

– Верила, – сипло процедила принцесса.

После ее ответа в зале возник шум. Многие вскочили с мест. В адрес принцессы полетели возмущенные возгласы.

– Зря вы это сказали, принцесса, – шептал на ухо Авроре де Келюс кардинал. – Не знаю пока, к чему ведет Гонзаго, но, похоже, вы проиграли.

Она сидела молча и неподвижно. Председательствующий Ламуаньон открыл было рот, чтобы обратиться к ней с упреком. Но Гонзаго великодушно его удержал.

– Не нужно, господин президент, прошу ваши, – смиренно потупив взор, произнес он. – Всех остальных тоже прошу поберечь силы. Раз что уж я оказался в положении обвиняемого, ту нужно испить чашу до дна. Бог свидетель всем моим стараниям и страданиям. Если быть честным до конца, то сегодняшний торжественный совет я созвал для того, чтобы госпожа принцесса хотя бы один раз в жизни меня выслушала. За восемнадцать лет, что мы в браке, я ни разу не был удостоен этой чести. Восемнадцать лет мои усилия сводились лишь к тому, чтобы она, сбиваемая с толку гнусными наветами, узнала меня, какой я есть в действительности. И вот сегодня, наконец, я имею возможность представить неоспоримое доказательство моей преданности супруге.

После этих слов в зале установилась гробовая тишина. Затем, обращаясь только к ней, он торжественно произнес:

– Клеветники, вам сказали правду, мадам. И во Франции и в Испании, и в Италии мои люди неустанно вели поиски. Но мастера кривотолков по причине скудоумия не верно истолковали причину моих усилий, потому что усилия эти направлялись вам не во зло, а во благо. Я искал без отдыха, без перерыва, пуская в ход мои связи, мои дипломатические каналы, мое богатство, мое золото, мое преданное вам сердце. И вот сегодня, (вы слышите меня?), сегодня, вознагражденный за столько лет неустанного труда, к вам, меня презирающей и ненавидящей, взываю я, вас почитающий и любящий, распахните объятия, счастливая мать, – я нашел вашего ребенка!

Он повернулся к ожидавшему распоряжений Пейролю и отчеканил:

– Пусть сюда приведут мадемуазель Аврору де Невер!

Глава 10. Я здесь!

Нетрудно привести произнесенные Гонзаго слова. Но как описать страстность его речи, широту жестов, пламенеющий самоуверенный взгляд? Это был прекрасный актер, способный проникнуть в исполняемую роль настолько, что сам он начинал верить сочиненной им легенде, действовать в вымышленных обстоятельствах с безукоризненной достоверностью. Будь его талант направлен по назначению, он искусством лицедея покорил бы весь свет, заткнув за пояс самого Жана Батиста Мольера. Среди собравшихся на семейный совет было много тех, кто не носил высоких титулов, – людей циничных, грубых: хладнокровных черстводушных чиновников, ради наживы готовых на все коммерческих воротил. Их успех состоял в том, чтобы удачно обмануть, самим оставаясь не обманутыми. То были профессионалы лжи, и никто в поведении Гонзаго не обнаружил вранья. Ориоль, Жирон, Альбрет, Таранн и другие сопереживали своему шефу не потому, что были им подкуплены, а совершенно чистосердечно. Ему удалось ввести в заблуждение даже тех, кто заранее знал о предстоящей лжи. Они размышляли приблизительно так: «Лгать он будет позднее, но сейчас говорит правду». При этом у большинства возникало недоумение: «Как в одном человеке могут уживаться такая щедрость души с циничным коварством?» Те же, кто в высшем свете был ему вровень, вельможные синьоры, направленные регентом, чтобы разобраться в его делах и вынести беспристрастное решение, теперь почувствовали угрызения совести за то, что прежде ему не вполне доверяли. Благородный поступок, продиктованный, как всем представлялось, бескорыстной, самоотверженной, рыцарской любовью к жене, его великодушие, не смотря на ее к нему неприязнь, необычайно возвысили Гонзаго в глазах присутствовавших. Прежние времена при всех их несовершенствах и пороках имели одно неоспоримое преимущество перед нынешним. В них существовал воздвигнутый на незыблемый пьедестал культ семейной добродетели. Последние слова Гонзаго произвели на собравшихся настоящее потрясение. Никто не остался равнодушным. Президент мсьё де Ламуаньон утер слезу, а прославленный военачальник Вильруа воскликнул:

– Черт возьми, принц, вы – настоящий рыцарь!

Но интереснее всего было конечно наблюдать, как внезапно переменился только что зубоскаливший Шаверни и как, будто от громового удара, вздрогнула принцесса. Юный маркиз на какое-то время просто оцепенел, раскрыв рот, а затем, словно не веря сам себе, прошептал:

– Если он это действительно сделал, то провалиться мне на месте, я прощу ему все остальное!

Аврора де Келюс поднялась из кресла, бледная, как привидение, дрожа всем существом, вот – вот готовая упасть в обморок. Кардиналу де Бисси пришлось ее поддержать. Широко раскрытыми глазами взирала она на дверь, в которую только что исчез мсьё де Пейроль. В каждой ее черте дрожали страх и надежда. Неужели сию минуту сбудется предсказание, написанное неизвестной рукой на полях молитвенника? Там было сказано явиться на совет. Она явилась. Ее душа рвалась навстречу дочери, которую она искала восемнадцать лет. И вот теперь она напряженно ждала ее появления. Остальные – тоже.

Пейроль удалился через дверь, ведущую к покоям принца. Через несколько секунд показавшихся вечностью он возвратился, ведя за руку донью Круц. Гонзаго устремился им навстречу. Вся огромная зала, не сговариваясь, будто по команде, в один голос выдохнула:

– Как она хороша!

Потом, спохватившись о своих обязанностях, наперебой затарахтели клакеры:

– Вы, посмотрите какие глаза!

– А подбородок!

– А лоб!

– Фамильные черты налицо!

Но оказалось, что те, кто имел право высказываться свободно, в чем-то даже опередили содержантов Гонзаго. Президент, маршал, кардинал и все герцоги несколько раз, перекинув взгляд с госпожи принцессы на донью Круц, пришли к единодушному мнению:

– Она похожа на мать!

Значит для тех, кому предстояло принимать решение, уже стало ясно, что принцесса является матерью доньи Круц. Однако принцесса взирала на приведенную Пейролем юную красавицу с тревогой и сомнением. Нет, не такой, вовсе не такой представляла она свою дочь. Она не надеялась, что та будет красивее, вовсе нет, – просто видела ее другой. И потом необъяснимое равнодушие, почти холодность, которую она внезапно почувствовала при виде девушки, в тот момент, когда ее сердце должно было забиться от волнения, привело принцессу в испуг. К этим сомнениям примешался и другой страх: «Какое прошлое у этой девочки с лучистыми глазами, гибкой талией, грациозной поступью, – слишком грациозной для дочери герцога?» Маркиз Шаверни, уже успевший поостыть от мимолетного восхищения «благородным» поступком кузена, (в этом юноша теперь раскаивался), Шаверни подумал то же, что и принцесса, только свою мысль он сформулировал точнее. Узнав красавицу, которую уже видел на пороге кабинета Гонзаго, он заметил Шуази:

– Она – просто прелесть!

– Да ты определенно влюбился! – подтрунил приятеля Шуази.

– Я бы с охотой, дружок, но имя Невера ей совсем не к лицу, – оно ее раздавит.

Он был прав. Если на первого попавшегося мальчишку надеть шлем кирасира, он от этого не сделается гвардейцем, а останется все тем же уличным сорванцом, хоть и в шлеме. Гонзаго этого не замечал, а Шаверни заметил. Как же так? Во – первых, Шаверни был французом, а Гонзаго – итальянцем. Среди всех обитателей планеты французы нежностью своей натуры, способностью ощущать нюансы ближе, чем другие напоминают женщину. Во – вторых, блистательному принцу Гонзаго было без малого пятьдесят лет, а Шаверни еще не исполнилось двадцати. Чем старше мужчина, тем меньше в нем остается от женщины. Гонзаго не смог ощутить того, что с первого взгляда почувствовала Аврора де Келюса, – женщина и мать, и что разглядел своими близорукими глазами юный Шаверни.

Донью Круц с зардевшимися щеками и смущенной улыбкой стояла в проходе между первым рядом партера и подмостками.

– Мадемуазель де Невер, – сказал ей Гонзаго, – обнимите же свою мать.

Ее душевный порыв был настоящим, не показным. В том-то и заключалось коварство Гонзаго, что он для главной роли в своей дьявольской интриге выбрал не актрису, а попросту обманутую девушку. Она занесла ножку, чтобы шагнуть на первую ступеньку и стала раскрывать для объятия руки, подняв, наконец, взгляд на ту, кого она считала матерью. И сейчас же ее руки обвисли, нога в нерешительности опустилась на ступеньку, а глаза от жгучего стыда закрылись. Холодный отчуждающий жест принцессы словно прилепил ее подошвы к полу. Донья Круц почему-то напомнила принцессе о скандале с горничной, которая недавно была уволена за ложь. Обращаясь ко всем и в то же время ни к кому, принцесса спросила:

– Что сделали с дочерью Невера? – и затем, повысив голос: – Господь свидетель, у меня есть материнское сердце. Но если дочь Невера вернется ко мне хоть с малейшим пятном на своей чести, если она хоть на минуту позабудет о своей фамильной гордости, я опущу вуаль и скажу: «Невер умер весь!»

– Черт возьми, вот это женщина! – подумал о принцессе Шаверни. Но в этом обществе он был единственным, кому пришла такая мысль. Суровость принцессы казалось неоправданной и даже противоестественной. Пока она говорила, справа от нее будто скрипнула дверь, но тяжелая портьера поглощала звук, и принцесса на него не обратила внимания. Гонзаго, картинно заломив руки, будто сомнение принцессы представляло нечто кощунственное, страстно увещевал:

– О, мадам, мадам! Неужели сердце, вам не подсказывает? Ваша дочь мадемуазель де Невер чиста, как ангел!

В глазах доньи Круц показались слезы. Кардинал наклонился к Авроре де Келюс:

– Если у вас нет для недоверия мотивированных причин, то… – начал он.

– Причин? – прервала его принцесса. – Мое сердце холодно, глаза сухи, руки неподвижны. Разве это не причина?

– Дорогая госпожа, если у вас нет других причин, то я, (честно признаюсь), вряд ли смогу изменить единодушное мнение света.

Аврора де Келюс затравленно озиралась.

– Ну вот, видите сами теперь, что я не ошибся, – шептал кардинал на ухо герцогу де Мортемару. – У нее в голове воробышек чирикает.

– Сиятельные господа! – в отчаянии воскликнула принцесса. – Значит, вы меня уже осудили?

– Не волнуйтесь так, мадам, успокойтесь, – сказал президент Лауманьон. – Те, кто находятся в этой зале, вас уважают и любят, все до единого, и, в первую очередь, его сиятельство принц, чье имя вы носите.

Принцесса опустила лицо. Лауманьон продолжала с легким укором.

– Совет не намерен и не имеет права понуждать вашу волю, мадам. Поступайте, как велит вам совесть. Наш суд не для того, чтобы выносить наказание, а лишь для того, чтобы выяснить истину. Ошибка – не преступление. Но она может иметь тягостные последствия для многих судеб, и в первую очередь для вашей, мадам. Вашим родственниками и друзьям будет за вас обидно, если вы сейчас ошибетесь.

– Ошибусь! – повторила принцесса. – О, да, в моей жизни я часто ошибалась; что же, если больше некому меня защитить, то я сделаю это сама. У моей дочери должно находиться свидетельство о ее рождении.

– Свидетельство? – переспросил президент де Лауманьон.

– Свидетельство, на котором есть подпись мсьё де Гонзаго; два листа, вырванных из регистрационной книги в приходской церкви деревни Таррид. Вырванных моими руками, господа!

«Вот это я и хотел узнать», – подумал Гонзаго и затем в голос прибавил:

– Это свидетельство у нее будет.

– Значит, сейчас у нее его нет? – тут же отозвалась Аврора де Келюс.

После ее восклицания в зале начался шум.

– Уведите меня! Уведите меня! – сквозь слезы взывала донья Круц.

От этих жалоб в душе принцессы что-то дрогнуло.

– Боже! – прошептала она, поднимая глаза к небесам. – Если я отвергну свое дитя, это будет страшное злодеяние. Господи Всемогущий! Молю Тебя, вразуми!

Внезапно лицо ее осветилось, а по телу пробежала дрожь. Она взывала к Богу. И вдруг до нее донеслись слова, которые никто кроме нее не услышал. Этот раздавшийся за портьерой таинственный голос, будто отвечая на ее мольбу ко Всевышнему, произнес девиз Невера:

– Я здесь!

Чтобы не упасть принцесса оперлась на руку кардинала. Она боялась повернуть лицо туда, откуда прозвучали слова. Ей казалось, что голос доносился с неба. Гонзаго, удивленный внезапной в принцессе переменой, решил нанести последний удар.

– Мадам, – воскликнул он. – Вы взываете ко Вседержителю. Я почувствовала, что он вам ответил. При вас витает ваш добрый ангел, – он оградит вас от ошибки. После долгих лет страданий, которые вы переносили с таким достоинством, не отвергайте своего счастья. Не думайте о руке, возвращающей ваше бесценное сокровище. Я ничего с вас не требую взамен. Прошу лишь об одном, взгляните на ваше дитя. Вот оно дрожит перед вами, убитое суровым приемом родной матери. Прислушайтесь к своему сердцу, мадам, к голосу своей совести. Они вам подскажут верный ответ.

Принцесса посмотрела на донью Круц.

Гонзаго убежденно продолжал.

– Теперь, когда вы ее увидели, заклинаю вас небесами, ответьте: это ваша дочь?

Принцесса не могла ответить сразу. Невольно она чуть развернулась к портьере. Тот же голос тихий, но ясный, слышимый только ею произнес:

– Нет.

– Нет! – громко повторила принцесса и осмелевшим взглядом осмотрела присутствовавших. Она больше не боялась. Кто бы ни был сей таинственный скрывавшийся за шторой советчик, она ему верила, верила потому, что он в союзе с ней противостоял Гонзаго, и потому что он претворял в жизнь то, что было начертано карандашом на полях часослова. Там было написано: «Вспомните девиз Невера». Таинственный голос, прежде всего произнес его: «Я здесь!»

В зале поднялся шум. Больше других возмущались Ориоль и Жирон.

– Многовато. Вы переусердствовали, – сказал Гонзаго, рукой утихомиривая не в не разбушевавшуюся роковую гвардию, и затем громче:

– Человеческое терпение не беспредельно. В последний раз, обращаясь к мадам принцессе, повторяю. Чтобы отрицать очевидное, нужно иметь причины, причины весомые и уважительные.

– Увы! – негромко ответил на его реплику кардинал. – Я говорил ей то же самое! Но что поделаешь, – если уж женщина что-нибудь себе втемяшит…

– Итак, причины, – продолжал Гонзаго. – У вас они есть, мадам?

– Да, – раздалось из-за портьеры.

– На, – в свою очередь, ответила принцесса.

Гонзаго побледнел. Его губы задрожали. Он вдруг ощутил, что в недрах созванной и неоднократно просеянной им самим ассамблеи зародилось мощное неуловимое, противостоящее ему начало. Он это явственно чувствовал, но не мог понять, откуда оно исходит. За несколько минут вдова Невера изменилась до неузнаваемости. Бездушный мрамор стал живой плотью. Статуя ожила. Как произошло это чудо? Метаморфоза случилась в то мгновение, когда принцесса призвала на помощь Бога. Но Гонзаго в Бога не верил. Он утер со лба холодный пот.

– Вам известны, какие-то новости о вашей дочери, мадам? – обратился он к супруге, пытаясь скрыть волнение. Принцесса не отвечала.

– Вас могут обмануть, – продолжал Гонзаго. – Имущество Невера очень лакомый кусок. Вам показывали другую девушку, выдавая ее за вашу дочь?

Опять молчание.

– Вам будут твердить и не однажды: «Вот она, – настоящая нами спасенная и выхоженная!»

На сей раз голос Гонзаго дрожал. Вопреки его желанию казаться спокойно – рассудительным, он явно нервничал. Несколько дипломатов и президент Лауманьон посмотрели на Гонзаго не без удивления.

– Спрячь клыки! Волк в овечьей шкуре, – бормотал себе под нос Шаверни.

Принцесса не могла дать ответ потому, что выручавший ее доселе голос вдруг замолчал. Гонзаго, теряя терпение, начинал забываться. На его бледном лице огнем сверкали глаза, веки и подбородок дрожали.

– Она где-то поблизости, – хрипел он сквозь зубы. – И в любой момент готова перед вами явиться; – в том вас кто-то убеждает, не так ли, мадам? Они говорят, что она жива. Ответьте же. Жива?

Принцесса оперлась рукой на подлокотник кресла. Она пошатнулась. Она была бы готовы отдать два года жизни, лишь бы заглянуть за портьеру, две скрывался внезапно замолчавший оракул.

– Отвечайте же! Отвечайте! – настаивал Гонзаго.

Теперь ему вторили занимавшие президиум синьоры.

– Отвечайте, госпожа! Отвечайте! Если вам что-то известно, вы должны об этом сообщить.

Аврора де Келюс сидела, затаив дыхание. О, как, медлил ее вещун.

– Сжалься же! – вполоборота к портьере простонала она.

Портьера легонько колыхнулась.

– Как она может ответить? – раздавались скептические голоса в черном легионе принца.

– Жива? – запинаясь от волнения, воззвала Аврора к тому, кто прятался за шторой.

– Жива.

На сей раз громче, чем прежде, услышала она в ответ и опьяненная радостной новостью распрямилась как пружина.

– Да, жива! Жива! – торжествуя, воскликнула она. – Жива, благодаря защите Всевышнего, жива, не смотря на ваши усилия!

Все в смятении вскочили со своих мест. Начался невообразимый шум. Приспешники принца галдели одновременно, призывая председательствующего не допускать оскорблений в адрес принца де Гонзаго.

– Когда я вам это сказал, – заговорил кардинал с соседом, – когда я вам это сказал, господин герцог, многое еще было неизвестно. Но теперь я начинаю сомневаться в том, что у госпожи де Гонзаго есть проблемы с психическим здоровьем.

Во время суматохи опять раздался голос за портьерой.

– Сегодня вечером на балу у регента вы опять услышите девиз Неверов.

– И увижу мою дочь? – пролепетала принцесса.

Вместо ответа из-за портьеры послышался хлопок закрывшейся двери, и снова – тишина. Похоже, что этот звук услышал Шаверни. Любопытный, как женщина, юноша вскарабкался на подмостки и, обежав кардинала де Бисси, внезапно отдернул портьеру. За ней никого не оказалось. Однако принцесса не сдержала испуганного крика. Это подтвердило догадку Шаверни. Он открыл дверь и высунулся в коридор. В коридоре было пасмурно, так как уже начинались сумерки. Шаверни никого не увидел. Только в самом конце коридора, там где был выход на расположенную вдоль библиотеки галерею, переваливаясь на кривых ногах, ковылял горбун. Дойдя до площадки, он, не торопясь, начал спускаться то лестнице и вскоре исчез.

– Видно, кузен сыграл против дьявола в нечестную игру, и тот теперь ему мстит.

В эту минуту за столом президиума председательствующий Лауманьон совещался с заседателями. Чтобы с собой совладать Гонзаго понадобилось немало усилий. Когда это ему наконец удалось, он обратился к совещавшимся:

– Прошу прощения, господа, не угодно ли огласить решение трибунала?

Господин Лауманьон поднялся и, надевая шляпу, сказал:

– Принц, королевские комиссары, выслушав адвоката госпожи принцессы мсьё кардинала, пришли к выводу, что выносить решение сейчас преждевременно. Госпожа Гонзаго, зная, где находится ее дочь, должна ее представить трибуналу. Господин де Гонзаго в свою очередь еще раз представит ту, которая, по его мнению, является наследницей Невера. Если при ней окажется свидетельство, подписанное мсьё принцем, то, о котором упомянула госпожа принцесса, (листки, вырванные из регистрационной книги), то принятие решения очень облегчится. Именем короля, совет откладывается на три дня.

– Ясно, господин президент, – поспешно ответил Гонзаго. – Я согласен. Через три дня свидетельство будет у нас.

– Моя дочь будет со мной, и у нас будет свидетельство, – в свою очередь заявила принцесса. – Я согласна.

Королевские юристы закрыли заседание.

– Что же, бедное дитя, – утешал Гонзаго донью Круц, передавая ее опять на попечение Пейроля, – я сделал все, от меня зависящее. Теперь лишь Всевышний может вам вернуть материнскую любовь.

Донья Круц опустила вуаль и направилась к выходу. На пороге она задержалась, а затем вдруг порывисто бросилась обратно в залу к Авроре де Келюс.

– Госпожа! – воскликнула она, целуя принцессе руку. – Не зависимо от того, мать вы мне, или нет, я вас уважаю и люблю!

Принцесса улыбнулась и поцеловала ее в лоб.

– Ты ни в чем не виновата, девочка, – сказала она. – Я это поняла и ни в чем тебя не упрекаю. Я тоже тебя люблю.

Пейроль увел девушку. Благородное собрание начало покидать залу. За окнами быстро темнело. Проводив королевских юристов, Гонзаго вернулся в тот момент, когда принцесса в окружении своих камеристок направлялась к выходу. Дав женщинам знак расступиться, он приблизился и, с никогда не оставлявшей его галантностью поцеловав супруге руку, будто в штуку, осведомился:

– Итак, мадам, отныне между нами война?

– Не я ее начала, – ответила Аврора де Келюс, – но защищаться буду до конца.

– Между нами, мадам, у вас появился некий покровитель, не так ли? – с напускным безразличием поинтересовался Гонзаго.

– Мне помогают силы небесные, – заступницы всех матерей.

Гонзаго усмехнулся.

– Жиро! – обратилась принцесса к новой старшей горничной, пришедшей на смену разжалованной Мадлен. – Распорядитесь, чтобы приготовили мой портшез.

– Разве сегодня в Сен – Маглуар есть вечерняя служба? – удивился Гонзаго.

– Не знаю, мсьё, – спокойно ответила принцесса. – Сегодня я собираюсь не в церковь. Фелисита, достаньте шкатулку с моими драгоценностями.

– Ваши бриллианты, мадам! – за радостно изумленной улыбкой принц ловко скрывал нараставшую тревогу. – Неужто, вы решились после долгого уединения осчастливить свет своим появлением?

– Сегодня я буду на балу у регента, – сказала она.

Гонзаго был ошеломлен.

– Вы? – пробормотал он. – Вы?

Она распрямилась, вскинула голову и посмотрела на принца с таким независимым достоинством, что тот невольно потупил взгляд.

– Да, я, – ответила она и, жестом повелев камеристкам себя окружить, направляясь к выходу прибавила:

– Отныне мой траур снят, принц. Можете предпринимать против меня что угодно. Я вас больше не боюсь.

Глава 11. Горбун получает приглашение на бал

Пораженный Гонзаго застыл на месте, не смея проводить глазами супругу, в окружении служанок удалявшуюся в свои покои.

– Это открытый бунт! – думал он. – Я ведь верно вел мою игру. Почему же проиграл? Вероятно в ее колоде есть неведомые мне козыри. Тебе известно не все, Гонзаго; – что-то ты проглядел…

Он нервно расхаживал по опустевшей зале.

– Нельзя, однако, терять ни минуты. Что ей понадобилось в Пале-Рояле? Хочет поговорить с регентом? Очевидно, она знает, где ее дочь… Я тоже знаю, – он вынул записную книжку, – хорошо, что хоть в этом мне повезло.

Он позвонил в колокольчик и приказал вбежавшему лакею:

– Пейроля! Сейчас же пригласите сюда Пейроля!

Лакей ушел. Гонзаго опять зашагал взад – вперед по расчерченному мелом паркету между остававшимися после ассамблеи креслами. Возвращаясь к прерванным мыслям, он пробормотал: Только что она узнала какую-то новость. Кто-то скрывался за шторой.

– Наконец я до вас добрался, принц, – воскликнул с порога Пейроль. – Плохие новости! Покидая ассамблею, кардинал де Бисси обмолвился: «Здесь кроется тайна. Не исключено, что она замешана на каком-то преступлении».

– Пусть себе говорит, – сказал Гонзаго.

– Донья Круц взбунтовалась. Она заявила, что ее обманом втянули в аферу, и собирается уехать в Испанию.

– Оставь в покое донью Круц и потрудись выслушать меня.

– Прошу прощения, шеф, но об одной вещи я должен вам сообщить немедленно. В Париже Лагардер.

– Ах, вот как? Как давно?

– Самое малое, со вчерашнего дня.

«Наверное, принцесса с ним встречалась», – подумал Гонзаго и прибавил вслух:

– Откуда ты узнал?

Понизив голос почти до шепота и потупя взор, Пейроль ответил:

– Сальдань и Фаёнца убиты.

Гонзаго этого не ожидал. Его лицо исказилось гримасой, и на какое-то мгновение он словно потерял сознание. Но это продолжалось лишь секунду. Когда Пейроль поднял взгляд на хозяина, тот уже успел взять себя в руки.

– Оба одним и тем же ударом. Этот человек – сущий дьявол.

Пейроль дрожал.

– Где обнаружены трупы?

– На улице у садовой ограды при вашем особняке за Сен – Маглуар.

– Оба на одном месте?

– Почти. Сальдань – шагах в десяти от калитки, а Фаенца немного подальше. Сальдань убит острием шпаги…

– Точно сюда? Так? – прервал его Гонзаго, показывая у себя между бровей.

Пейроль повторил жест хозяина и подтвердил:

– Да. Точно сюда. Фаенца сражен тем же ударом.

– А других ран не было?

– Не было. Удар Невера смертелен.

Гонзаго поправлял перед зеркалом складки жабо.

– Ну что же, лиха беда начало, – сказал он. – Мсьё шевалье де Лагардер оставил свой автограф перед моей калиткой. Я рад, что он в Париже. Мы его возьмем.

– Веревка, на которой его повесят, – начал Пейроль.

– Еще не свита, не так ли? Возможно, и так, старина Пейроль. Но пора, пора ее свить. Поразмысли сам. Изо всех, кто в ту ночь был в траншее де Келюса, в живых осталось только четверо.

– Да, – фактотум поежился. – Самок время, шеф.

– Нас можно разделить на две пары, – Гонзаго подтянул пояс, – одна – мы с тобой; вторая – эти молодчики.

– Кокардас и Паспуаль! – уточнил Пейроль. – Они боятся Лагардера, как огня.

– Точно так же, как и ты, мой милый. Но, ничего не поделаешь, у нас нет выбора. Давай – ка их сейчас сюда. Смотри там о Сальдане и Фаёнце на гу – гу. Давай, действуй, время не ждет.

Пейроль направился в контору.

Гонзаго думал: Действовать нужно немедленно. Да, чувствую, веселенькая надвигается ночка.

– Ну – ка, поживее! – крикнул Пейроль, появившись на пороге своей конторы. – Монсиньор вас немедленно требует к себе.

Кокардас и Паспуаль обедали с полудня до сумерек. Оба обладали поистине героическими желудками. Кокардас побагровел, как остаток вина в его бокале. Паспуаль, наоборот, был бледен, как полотно. Выпивка проявлялась на их лицах по – разному, подчеркивая различие их темпераментов. Однако это различие не касалось их обоюдной слабости к оттопыренным ушам, особенно если уши украшали голову хама. От вина друзья осмелели. К тому же нужды разыгрывать скромность больше не было. Они были с головы до ног одеты во все новое. Огромные блестящие сапоги с отворотами, лиловые фетровые шляпы, (они еще не успели примяться, топорщились не там, где нужно и надувались на манер резинового шарика), новехонькие шелковые штаны и просторные чуть приталенные камзолы были под стать своим лихим хозяевам.

– Черт возьми, дружочек, – сказал Кокардас Паспуалю, – мне почудилось, этот расфуфыренный павлин что-то нам говорит.

Не очень-то он вежлив… – мягко отозвался Амабль, держа обеими руками фарфоровый графин с недопитым вином.

– Спокойно, малыш, сейчас я тебе, его вручу, чтоб мне провалиться! – предупредил гасконец. – Но будь поосторожнее с фаянсовой посудой. Не разбей графин.

С этими словами Кокардас Младший не вставая с места, поймал Пейроля за ухо и, повернув его вокруг оси, отослал в руки Паспуаля. Тот, не менее виртуозно повторив процедуру с другим ухом, вернул его гасконцу. После того как Пейроль два – три раза повторил нехитрые па этого неожиданного для себя танца Кокардас ему сказал:

– Дражайший мой, вы на минуту забыли, что имеете дело с благородными людьми. Постарайтесь впредь это помнить.

– Да уж, постарайтесь мсьё, – присовокупил по старой привычке поддакивать своему мэтру Амабль Паспуаль. Оба поднялись, чуть пошатываясь, из-за стола. Пейроль одной рукой приводил в порядок свой костюм, другой поглаживал покрасневшие уши.

– Перепились, негодяи! – пробормотал он.

– Черт возьми, ему, похоже, мало! – возмутился Кокардас.

– Очень похоже! – дополнил Паспуаль, и они, один справа другой слева, прицелились к ушам фактотума в намерении повторить урок. Но тот, быстро ретировавшись, возвратился к Гонзаго. Разумеется, он не рассказал о неудаче, постигшей его уши. Гонзаго, отправляя Пейроля к мастерам клинка, запретил ему рассказывать о судьбе Сальданя и Фаёнца. Предосторожность излишняя так как у того не было никакого желания вступать в разговоры с Кокардасом и Паспуалем.

Несколько секунд спустя, прошагав, бряцая клинками о ножны, вдоль анфилад, вновь ставшая неразлучной пара виртуозов холодного оружия вошла в залу, где их ждали Гонзаго с Пейролем. Их шляпы были лихо заломлены набекрень а ла Мефистофель, штаны уже успели подмяться, а на белых рубашках виднелись подтеки красного вина, – ни дать ни взять головорезы с большой дороги. Они заявились с шумом, этаким залихватским кандибобером, – Кокардас неподражаемо привлекательный; Паспуаль – столь же неподражаемо уродлив.

– Поприветствуй, мой милый, – шепнул опровансившийся гасконец своему другу. – И поблагодари монсиньора.

– Хватит! – мельком взглянув на них, оборвал Гонзаго.

Они мгновенно замолчали и приняли позу, близкую к той, что выполняется по команде «смирно». Наши храбрецы стремились показать, что умеют подчиняться тому, кто им платит.

– Вы твердо стоите на ногах? – спросил Гоназго.

– Как никогда. Я выпил всего один бокал вина за здоровье монсиньора, – не моргнув глазом, но пару раз икнув, ответил Кокардас. – Крапленый туз! По чести трезвости со мной никто не может сравниться.

– Это чистейшая правда, монсиньор, – не без робости подключился Паспуаль. – Однако, я пьян еще меньше, потому что пил лишь воду подкрашенную вином.

– Дорогой мой! – произнес Кокардас, строго взглянув на нормандца. – Ты пил то же и столько же, сколько и я. Ни больше не меньше. Когда я научу тебя не лгать в моем присутствии? Ты ведь знаешь, что от лжи у меня болят зубы.

– Надеюсь, ваши шпаги не заржавели? – поинтересовался Гонзаго.

– Они в лучшем виде! – отозвался гасконец.

– И всегда к услугам монсиньра, – прибавил нормандец, исполнив реверанс.

– Очень хорошо, – сказал Гонзаго и повернулся к мастерам клинка спиной, которой они и поклонились.

– Видишь, дружок, – прошептал Кокардас, – он умеет разговаривать с людьми, носящими шпагу.

Гонзаго подозвал Пейроля. Гасконец с нормандцем прошли в глубину залы, то и дело задевая ножнами о стулья, и остановились недалеко от подмостков Гонзаго вырвал из блокнота страничку, где были записаны сведения, сообщенные доньей Круц. В тот момент, когда он передавал листок фактотуму, за приоткрытыми створками дверей появилась вездесущая фигура горбуна. Никто его не заметил. Увидев совсем близко от себя Гонзаго, он отпрянул и укрылся за дверью, но приложил с ней ухо. Вот, что он услышал. Пейроль, в набиравших силу сумерках с трудом разбирая буквы, читал:

– Улица Певчих, девушка по имени Аврора.

Если бы вы увидели в эту секунду лицо горбуна, то испугались бы от того, как сильно оно передернулось.

– Он знает! – с ужасом подумал горбун. – Откуда же он знает?

– Понятно? – спросил Гонзаго.

– Понятно, – ответил Пейроль. – Вам просто повезло.

– Людям вроде меня помогают звезды, – сказал Гонзаго.

– Куда поместить девушку?

– В особняк, где живет донья Круц.

Горбун шлепнул себя по лбу.

– Гитана! Конечно она! Да, но как узнала она сама?

– Полагаю, взять девушку будет не трудно, – размышлял вслух Пейроль.

– Только без шума. У нас сейчас не то положение, чтобы привлекать внимание. Осторожность и еще раз осторожность. Кто знает, нанесем удар мы, или получим его сами. Человек, которого мы ищем, живет в том же доме, где и девушка, могу в том поручиться.

– Лагардер! – в испуге пробормотал фактотум.

– Если будешь действовать умно, ты его не встретишь. Прежде всего, убедись, что его нет дома. Могу побиться об заклад, что в такое время его там нет.

– Когда-то он любил по вечерам выпить.

– Итак, если его нет, вот тебе план действий. Он не сложен. Во – первых, возьми пригласительный билет.

Гонзаго вручил фактотуму один из билетов на бал, предназначавшихся для Сальданя и Фаёнцы.

– Купишь новое бальное платье, такое же, как приобрел для доньи Круц. Отправишь носилки на улицу Певчих, оставишь их рядом с домом. Потом появишься перед девушкой и скажешь ей, что тебя прислал Лагардер.

– Это – игра в орлянку с жизнью и смертью, – сказал Пейроль.

– Что тебя так пугает? Когда она увидит красивое платье, драгоценные камни и золотые ожерелья, то придет в восторг. Тебе только останется сказать: «Это прислал вам Лагардер. Он вас ждет на балу у регента», – и девушка – наша.

– Неважно придумано! – внезапно раздался между Гонзаго и Пейролем чей-то скрипучий голос. – Девушка не поверит.

Пейроль резко отскочил, опрокинув какой-то стул; а Гонзаго ухватился за эфес своего клинка.

– Крапленый туз! – зашевелился вдалеке Кокардас. – Ты только погляди, брат Паспуаль! Погляди на этого человека!

– Ах! – ответил Паспуаль. – Если бы природа так обделила меня, если бы я не смог нравиться красивым женщинам, я бы наверное покусился на собственную жизнь.

Пейроль рассмеялся, как обычно поступают все трусы, когда осознают, что тот, кто их напугал, не опасен, и поднимая опрокинутый стул, с облегчением произнес:

– А – а, Эзоп II, он же Иона!

– Опять это странное создание, – усмехнулся Гонзаго. – Ты что же решил, что приобретя собачью будку, получил право бродить по моему дому? Что ты здесь делаешь?

– А что собираетесь делать вы на улице Певчих? – дерзко парировал горбун.

Пейролю этот ответ не понравился еще больше, чем его хозяину. Приняв надменную позу и окатив непрошеного гостя холодным взглядом, он отчеканил:

– Послушайте Эзоп! Я должен вас предупредить, что совать нос в чужие дела в этом доме не принято и весьма опасно.

Горбун неловко поклонился, словно намеревался начать оправдываться, но вместо того вдруг на своих кривых стремительно подкатил к Пейролю и выхватил у него из рук пригласительный билет.

– Ты что рехнулся? – крикнул Гонзаго.

Эзоп спокойно извлек из кармана перо и чернильницу.

– Да он и вправду сумасшедший! – сказал Пейроль.

– Не очень! Не очень! Разве что, самую малость! – говорил Эзоп, опустившись на колени между стульями и располагаясь на полу как за письменным столом. Чтобы разглядеть в сумерках собственный почерк он наклонил голову так, что его подбородок едва не касался паркета. Вскоре он поднялся и, вернув Пейролю приглашение, торжествующе произнес:

– Читайте!

Пейроль передал билет Гонзаго.

Гонзаго позвонил в колокольчик.

– Зажгите свечи! – приказал он вбежавшему лакею. – Не все. Только два канделябра над дверью.

Через несколько секунд, когда лакей покинул залу, Гонзаго прочитал на оборотной стороне билета:

«Дорогое дитя! Праздничный наряд и украшения – от меня. Я хотел тебе преподнести сюрприз. Оденься во все это. У дверей дома ждут два нанятых мной лакея с носилками. Они тебя доставят на бал в Пале-Рояль, где я с нетерпением жду твоего появления.

Анри де Лагардер».

Кокардас и Паспуаль издалека наблюдали эту сцену, ничего не понимая.

– Черт побери! – сказал гасконец. – Монсиньор глядит на эту бумажку с таким изумлением, будто не верит собственным глазам.

– Но этот маленький горбун, – заметил нормандец, – ты только посмотри на его лицо! При свечах, как и тогда средь бела дня он опять кого-то мне напоминает. Где я видел эти глаза?

Кокардас, пожав плечами ответил:

– Меня не интересуют мужчины ниже 5 футов и 4х дюймов.

– А как же я, с обидой произнес Паспуаль. У меня всего лишь 5 футов ровно.

– Запомни раз и навсегда, дружок. Ты исключение. Дружба! Пресвятая сила! Это хрустально чистая призма, через которую я тебя вижу светлого, розового, пухленького, как купидон, единственный сын, рожденный из пены Венеры.

Паспуаль благодарно пожал протянутую другом руку.

Кокардас верно заметил, – Гонзаго имел такой вид, будто его вдруг хватил столбняк. Он взирал на Эзопа – Иону чуть ли не с испугом.

– Что это значит? – наконец пробормотал Гонзаго.

– Это значит, – вежливо ответил горбун, – что написанным мной словам девушка наверняка поверит.

– Тебе известны наши планы?

– Я услышал, что вы хотите заполучить девушку.

– А ты знаешь, чем может обернуться то, что ты проник в чужие секреты?

– Чем обернуться? Хм. Скорее всего, хорошим заработком. Не так ли? – ответил горбун, потирая руки.

Гонзаго и Пейроль переглянулись.

– Но… – тихо, почти шепотом сказал Гонзаго, – почерк?

– У меня к этому особый талант, монсиньор, – ответил Эзоп II. – Мне достаточно один раз взглянуть на любой почерк и могу гарантировать полное сходство моей копии с оригиналом.

– Далеко пойдешь! Может быть, ты способен скопировать не только почерк, но и самого человека? А?

– Может быть и могу. Но только не этого. Этот такой большой. А я такой маленький. Как тут скопируешь?

– Ты его знаешь?

– Довольно неплохо.

– Откуда?

– Так. Чисто деловые отношения.

– Можешь что-нибудь о нем рассказать?

– Что рассказать, знаю, например, что вчера он нанес два удара, и завтра нанесет еще два.

Пейроль вздрогнул, на его лбу выступил холодный пот.

– В моем дворце в подвалах есть темницы, – мрачно заметил Гонзаго.

Горбун, не обращая внимания на прозвучавшую угрозу, махнул рукой и с сочувствием произнес:

– Эх, нерациональное использование полезной площади. Оборудуйте там погреба и сдайте их в аренду виноторговцам. Вот это будет дело.

– Мне думается, что ты его шпион.

– Совсем нелепая мысль. Интересующий вас человек не имеет за душой ни одного экю, а у вас миллионы. Хотите я вам его доставлю?

Гонзаго широко раскрыл глаза.

– Дайте мне этот билет, – сказал Эзоп II, указывая на последнее приглашение, которое Гонзаго все еще держал в руке.

– Зачем он тебе?

– Я отдам билет ему, и он выполнит то, что обещано в адресованной девушке записке. Он явится на бал к его высочеству регенту.

– Ну и ну! – воскликнул Гонзаго. – Да ты, приятель, уникальный негодяй!

– Ну что вы, что вы, – скромно возразил горбун. – Есть негодяи куда похлеще меня.

– Почему такое рвение мне услужить?

– Это моя слабость. Люблю служить тем, кто мне понравился.

– Ты хочешь сказать, что мы тебе понравились?

– Очень.

– И поэтому, чтобы быть к нам поближе ты решил расстаться с 10 000 экю.

– Вы о собачьей будке? – уточнил Эзоп. – Нет. Это нет. Здесь дело, торговые операции, настоящий заработок, – он усмехнулся и прибавил: – Горбун умер. Да здравствует горбун! Эзоп I, укрываясь лишь зонтом, сколотил полтора миллиона. Чем я хуже?

Гонзаго подал знак Кокардасу и Паспуалю, и те подошли, позвякивая клинками.

– Кто эти люди? – спросил Иона.

– Если я решу воспользоваться твоей услугой, они будут тебя сопровождать.

Горбун с извинительными церемониями расшаркался:

– Слуга покорный! Слуга покорный! – сказал он. – Тогда лучше откажитесь от моих услуг. Милостивые господа! – обратился он к подошедшим. – Не утруждайте себя. Мне с вами не по пути.

– В таком случае… – начал Гонзаго с угрозой, но горбун его прервал.

– Никаких случаев, сиятельный синьор! Черт возьми! Вы же знаете этого человека наверное не меньше, тем я. Он вспыльчив и груб, если не сказать больше. Когда он увидит за моей спиной двоих мордоворотов…

– Ну и наглец! Серп ему в жатву! – проворчал Кокардас.

– Просто никакого воспитания! – прибавил брат Паспуаль.

– Либо я действую самостоятельно, либо я не делаю ничего, – твердо заявил Эзоп.

Гонзаго и Пейроль обменялись несколькими неслышными фразами. Затем Гонзаго, усмехнувшись, сказал:

– Значит, ты уповаешь лишь на свой горб.

Эзоп с поклоном ответил:

– Так же, как эти господа живут за счет своих клинков, я кормлюсь за счет моего горба.

– Но кто за тебя может поручиться, – Гонзаго в упор смотрел на Эзопа II. – Послушай, если ты будешь честно служить, я тебя щедро награжу. Если нет…

Не закончив фразы, он отдал Эзопу билет. Горбун его взял и, отступая вспять, направился к двери. Через каждые три шага он низко кланялся, приговаривая:

– Доверие монсиньора для меня большая честь. Сегодня ночью монсиньор еще обо мне услышит.

Повинуясь знаку Гонзаго, Кокардас и Паспуаль двинулись за ним вслед.

– Эй, вы, полегче, полегче! – предупредил он. – Ведь мы же договорились.

И, оттолкнув Кокардаса и Паспуаля с силой, которую никто не мог в нем предположить, он перешагнул порог. Кокардас и Паспуаль, оправившись от толчка, снова кинулись к выходу, но он захлопнул дверь перед их носом. Когда они все же выбежали в коридор, там уже никого не было.

– Быстрее! Быстрее! – торопил Гонзаго Пейроля. – Не позже, чем через полчаса дом на улице Певчих должен быть окружен, а остальное, – как договорились.

По пустынной в вечерний час улице Кенкампуа торопливо вприпрыжку ковылял горбун.

– Деньги на исходе, – думал он. – Просто не знаю, как бы иначе я раздобыл пригласительные билеты и наряд для бала.

Часть III. Воспоминания Авроры

Глава 1. Дом с двумя входами

Старая узкая улочка Певчих еще недавно оскверняла окрестности Пале-Рояля. От улицы Сент-Оноре к Луврскому холму некогда были проложены три дороги, которые со временем получили название улиц: Пьера Леско, Библиотеки и Певчих. Все три: темные, грязные, малолюдные, они носили репутацию позорного пятна, с давних пор неприятно контрастировавшего с великолепием центральных кварталов Парижа, словно рубцы проказы на красивом лице. Даже в наши дни нередко можно услышать, что где то там, среди мрачных дворов, куда даже солнце пробивается не иначе, как в летний полдень произошло очередное преступление: то пьяные клиенты порешили несчастную жрицу культа Венеры, то при перестройке здания в стене обнаружили труп какого-то провинциала, отважившегося в одиночку вести дела со столичными бизнесменами. Словом, ужас и отвращение. От этих проклятых трущоб во всех направлениях разносился затхлый тошнотворный смрад, порой достигавший окон великолепного дворца, где обитали кардиналы, принцы и короли. Однако, что греха таить, так ли уж разительно отличался от этой клоаки сам Пале-Рояль в отношении нравов? Разве не на слуху у каждого парижанина леденящие душу рассказы отцов и дедов о том, что когда то происходило в деревянных и каменных галереях королевского дворца?

Сегодняшний Пале-Рояль, это идеально спланированное прямоугольное каменное сооружение. Деревянные галереи давно снесены. На их месте разбиты аллеи для прогулок. Тут редко можно встретить парижан. Так повелось, что здесь назначают деловые и неделовые свидания чиновники иностранных департаментов; там и сям мелькают их цветастые зонтики. А в верхних этажах дворца, сплошь занятых кафе и ресторанчиками, предоставляющими стол по фиксированной цене, какие-нибудь заокеанские дядюшки «Кемперы» или «Карпентеры» поражают воображение своих милых парижских племянниц, когда щеголя познаниями французской истории, рассказывают им о нравах и обычаях Пале-Рояля времен империи, революции и реставрации. Девушки, как правило, их не слушают, зато лихо уписывают за обе щеки обед за два франка.

На том месте, где некогда пролегали три грязные улицы: Певчих, Пьера Леско и Библиотеки, ныне красуется отель «Европа», способный принять за столами огромного ресторана одновременно тысячу посетителей. Его четыре фасада выходят: на дворцовую площадь, на выпрямленную улицу Сент-Оноре, на расширенную улицу Петуха и на удлиненную улицу Риволи. Из окон отеля виден новый Лувр, законный отпрыск Лувра старого, удивительно сочетающий в себе черты прежнего с архитектурными идеями нового времени. Построены сточные каналы, снесены трущобы. Солнечный свет и свежий воздух, наконец, оздоровил эту веками прокаженную местность. Интересно, однако, куда подевались, когда то обитавшие здесь бандиты и их сподвижницы?

В начале XVIII века эти три улицы, которые мы только что со всей прямотой заклеймили, были достаточно безобразны, но вряд ли уже и грязнее, чем главная улица Сент-Оноре, от которой они брали начало. По сторонам выложенных булыжником мостовых кое-где между хилыми хибарами красовались порталы благородных особняков. Населяли эти улицы те же сословия, что обитали в соседних кварталах: небогатые мещане, галантерейщики, закройщики, трактирщики и т. п.

На углу улиц Певчих и Сент-Оноре стоял скромный элегантный почти новый двухэтажный дом. Главный вход располагался в центре фасада со стороны улицы Певчих. Это была небольшая полуовальная дверь, к которой примыкало аккуратное деревянное крыльцо в три ступеньки.

Немного больше двух недель назад здесь поселилась молодая семья, изрядно заинтересовавшая любознательных соседей. Состояла она из молодого господина, – молодого, насколько можно было заключить, по свежей красоте его лица, огневому взору, пышной белесой шевелюре, обрамляющей, высокий, гладкий без морщинок лоб. Его звали мэтр Луи, – он был резчик по металлу и кости, – занимался изготовлением эфесов для шпаг, рапир и рукояток для кинжалов. Вместе с ним в доме поселилась юная девушка, нежная и прекрасная, как небесный ангел, – никто не знал ее имени. Те, кто слышали их разговор, обратили внимание, что они между собой были на «вы», из чего был сделан правильный вывод, что они не являлись супружеской парой. Их обслуживали молчаливая старуха и мальчонка лет 15, тоже умевший держать язык за зубами. Можно было подумать, что девушка – пленница, если бы не ее звонкий, чистый голосок, которым она порой, исполняла псалмы, или испанские песни.

Мэтр Луи, наоборот, выходил довольно часто и возвращался лишь поздно ночью. При этом он никогда не пользовался главным входом, а только запасным, выводившим по лестнице в соседний двор. Со дня поселения в доме этой странной пары соседи не замечали, чтобы их кто-нибудь посещал, за исключением одного низкорослого горбуна с приятным и серьезным лицом, входившего всегда через боковую лестницу, никогда не пользовавшегося главным входом. Без сомнения этот горбун приходил именно к мэтру Луи, так как его ни разу не видели на первом этаже, где жила девушка, старуха и подросток. До того, как в доме поселился мэтр Луи, здесь никто ни разу не встречал этого горбуна. Он дразнил любопытство окрестных обитателей не меньше, чем мэтр Луи. После рабочего дня они за бокалом вина частенько судачили, на разный манер трактуя этих загадочных господ. Но главной версией оставались деловые переговоры, где вероятно устанавливались цены на некие товары. «Кто они?» «Откуда появились?» «В какие неведомые часы мэтр Луи занимался своими рукоятками?» Интерьер постройки был спланирован так. Первый этаж занимали кухня с окном, выходившим справа в соседний двор, и спальня девушки, с окнами на улицу Сент-Оноре. В кухне имелись две коморки. В одной спала старая Франсуаза Беришон, во второй – Жан Мари Беришон, ее внук. Из комнаты первого этажа имелся лишь один выход, тот, что выводил на крыльцо. В глубине же помещения у дальней стены кухни находилась винтовая лестница, выводившая на второй этаж, где в свою очередь размещались две комнаты: одна, где жил мэтр Луи, и вторая, назначение которой для всех оставалась загадкой. Обе комнаты имели выход на верхнюю площадку винтовой лестницы. Вторая комната всегда была закрыта на ключ. Ни старой Франсуазе, ни Беришону, ни даже очаровательной юной красавице не позволялось туда входить. В отношении тайны закрытой комнаты обычно мягкий добродушный мэтр Луи неожиданно обнаруживал непоколебимую твердость. Между тем любопытство мучило всех: нежную девушку, пожилую добропорядочную мадам Франсуазу, что же касается юного Жана Мари, то он готов был бы отдать два пальца на правой руке, лишь бы иметь возможность хотя бы заглянуть в скважину. Но скважина не просматривалась, так как с внутренней стороны замка имелся щиток, который постоянно был опущен. Единственным человеком, кроме мэтра Луи, посвященным в тайну запертой комнаты, был горбун. Иногда можно было видеть, как он туда входит, иногда замечали, как он оттуда выходит. Но самое удивительное состояло в том, что всегда, когда в комнату входил горбун, через какое то время оттуда появлялся мэтр Луи. И наоборот: после того, как входил Луи, выходил горбун. Горбуна и мэтра никогда не видели вместе.

Среди соседей был один поэт, который, как и подобает людям его профессии, обитал в мансарде. Приложив к задаче некоторые умственные усилия, он пришел к занятному выводу, которым и поделился с любопытствующими кумушками с улицы Певчих. Он сослался на античные примеры. Так в древнем Риме жрицы Весты, Опс, Реи, или Сибелы, доброй богини, дочери Неба и Земли, жены Сатурна, матери многих богов, несли постоянную вахту у священного огня. Не допуская, чтобы огонь погас, они сменяли друг друга на посту. Когда одна ревниво оберегала святыню от ветра, дождя и прочих напастей, другая могла заниматься своими делами. По версии мансардного поэта между мэтром Луи и горбуном был заключен некий пакт, похожий на эту древнюю вахту жриц у священного огня. В закрытой комнате находилось нечто, что нельзя было оставить ни на миг. Мэтр Луи и горбун исполняли роли весталок, с той лишь разницей, что были мужчинами. Нельзя сказать, чтобы такое объяснение не принесло результатов. В округе поэта доселе считали слегка не в своем уме. После предложенной им версии к нему стали относиться как к полному идиоту. В то же время никто не мог придумать объяснения, более складного.

В этот же день, когда во дворце Гонзаго состоялся торжественный фамильный совет, поближе к вечеру в своей спальне на первом этаже описанного только что домика на улице певчих в одиночестве находилась девушка, та самая, вместе с которой мэтр Луи с полмесяца назад снял здесь помещение. Это была небольшая уютная комната с очень небогатой обстановкой, но где каждый предмет имел точное назначение. Кровать из черешневого дерева была укрыта белоснежными перкалевыми покрывалами. На сиене рядом с окном на шелковом шнурке висела чаша со святой водой, в которую были погружены две веточки самшита. На деревянных полках лежали: на одной религиозные книги и пяльцы для вышивания, на другой – гитара; к верхней оконной фрамуге была подвешена клетка, в которой резвился голубой попугайчик, – вот и вся обстановка этой скромной кельи. Да, мы еще не упомянули о стоявшем посреди комнаты круглом столе. На нем были разбросаны исписанные и чистые бумажные листки. Девушка как раз писала, сидя за этим столом.

Всем известно, как порой портят свое зрение юные особы, работая иглой или пером в часы, когда темнеет. Вот и сейчас, невзирая на сумерки, девушка быстро строчила гусиным пером. Последние лучи угасающего дня, пробивая чисто вымытые оконные стекла, (занавески были высоко подняты к карнизам), освещали ей лицо, – так что мы можем в общих чертах описать ее внешность.

Прежде всего, это лицо, казалось, постоянно согревает улыбка, – она читалась в каждом едва уловимом его движении, даже тогда, когда губы не были раскрыты. Каждая черта ее облика будто была создана, чтобы радовать глаз: высокий ровный гладкий, как у ребенка лоб, аккуратный точеный нос с чуть розовеющими закрылками ноздрей, тонкие и вместе с тем мягкие цвета зрелой вишни губы, огромные подернутые мечтательной дымкой глаза под длинными шелковистыми ресницами. Если бы не ее задумчивый взгляд, вряд ли можно было бы, не смотря на внушительный рост, ее принять за взрослую девушку, так нежна была ее кожа и так тонка талия. Когда она находилась одна, то поза ее была исполнена какого-то труднообъяснимого, хрупкого целомудренного томления. Если судить по внешности о ее натуре, то главной чертой в ней была кротость. Но в глубине ее обрамленных высоко взметнувшимися черными бровями зрачков можно было заметить спокойное величавое бесстрашие некой высшей мудрости, (качество, которым редко обладают люди в юном возрасте). Темные с каштановым отливом волосы, такие густые, что, казалось, оттягивают своей тяжестью голову, укрывали ей плечи и шею, создавая вокруг лица причудливый волнистый ореол.

Есть на свете женщины, которых любят страстно, но всего один день. Встречаются и иные, – к ним можно испытывать долгую нежную привязанность, в которой нет места пылким порывам. Эту же можно было горячо любить и обожать постоянно в течение всей жизни. Она была истинный ангел, оставаясь женщиной.

Имя девушки скрывалось от соседей, по причине чего госпоже Франсаузе и Жану Мари Беришону было запрещено его произносить. Но читателю мы его конечно откроем. Ее звали Аврора. Для светской барышни имя несколько вычурное, для деревенской девушки с красными мозолистыми руками или для пожилой дамы с трескучим дрожащим голосом комически нелепое. Но для натуры утонченной поэтической оно, как изящная диадема, украшающая ее внутреннюю изысканность. Имена так же, как духи и драгоценности, – кого то возвеличивают, а кого-то превращают в посмешище.

В комнате она была одна. Когда сумерки окутали кончик пера, она перестала писать и погрузилась в мечты. Доносившийся с улицы шум голосов публики, спешившей на бал в Пале-Рояль, ее совершенно не тревожил. Она запустила стройную белую кисть в волосы и чуть запрокинула голову, глядя в небеса. Казалось, она возносит молчаливую молитву. Она улыбалась Всевышнему. Потом на ее чело набежала тень, а из глаз прозрачными жемчужинами скатились две слезинки.

– Как долго его нет! – пробормотала она и, собрав в стопку разбросанные на столе листы, сложила их в шкатулку, после чего ее укрыла под подушку в изголовье кровати.

– До завтра! – попрощалась она с листками, будто с задушевной подругой, потом опустила занавески на окнах и, взяв гитару, извлекла несколько аккордов. Она ждала его. Сегодня она перечитала листки, которые теперь лежали в шкатулке. Увы, у нее было достаточно времени, чтобы читать. На этих страницах была записана история ее жизни, по крайней мере, так, как она сама ее помнила и понимала. Это была история ее взрослевшего чувства, история ее сердца.

Зачем она все это написала? Первые же строчки рукописи отвечали на этот вопрос. Там говорилось:

«Ждала целый день. Надвигается вечер. Я по-прежнему одна. Начинаю писать.

Зачем? Для него? Нет. Первое, о чем я думаю, это, чтобы мои записки не попали к нему. Не хочу, чтобы он увидел эти листки, в которых я без остановки говорю о нем. Почему? Не знаю. Трудно объяснить».

«Счастливы те, у кого есть близкие подруги, с которыми можно поделиться всем, что накопилось в душе: горем и радостью. Я одна, совсем одна. У меня нет никого, кроме него. Когда его вижу, я замолкаю, будто немая. Что мне ему сказать? Он никогда ни о чем не спрашивает и ничего от меня не требует».

«И все-таки перо я взяла не для него, чтобы забавлять себя самое. Я не написала бы, если бы не надеялась, что когда-нибудь он это прочтет, либо, пока я жива, либо после моей смерти. Мне кажется, что я умру молодой. Я этого не желаю. Боже упаси! Однако если я умру, он будет меня жалеть и оплакивать. А моя душа будет жалеть его, взирая на него с небес. И может быть оттуда с недоступной живому высоты я смогу, наконец, разглядеть все, что кроется в глубине его сердца. Подумав об этом, я захотела умереть».

«Он мне сказал, что мой отец умер. Моя мать должно быть жива. Матушка, я пишу для вас. Мое сердце все без остатка отдано ему. Но оно принадлежит также и вам. Удивительно. Кто бы мог объяснить это? Может быть, у меня два сердца?»

«Как-то раз через окно какого-то дома я видела в комнате девочку, стоявшую на коленях перед женщиной, исполненной смиренной и в то же время величавой красоты. Девочка плакала, а я позавидовала ее слезам. Перед ней стояла взволнованная мать с улыбкой на устах. Она наклонилась и поцеловала ее в волосы. Какое это должно быть счастье, матушка! Иногда я представляю, как вы меня целуете в лоб. Вы, наверное, такая же красивая, такая же добрая и так же умеете утешать плачущего ребенка материнской улыбкой. Как часто я вижу вас во сне. Господи! Если бы только постоянно быть с вами… и с ним! Большего счастья мне не нужно».

«Я не стояла на коленях ни перед кем, кроме священника. Внимать его словам большая радость. Но голосом матери, когда она утешает дитя, говорит сам Господь».

«Ждете ли вы, разыскиваете ли, тоскуете ли, упоминаете ли мое имя в утренних и вечерних молитвах? Видите ли меня в ваших снах?»

«Мне кажется, что, когда я думаю о вас, в те минуты вы тоже думаете обо мне. Иногда с вами разговаривает мое сердце. Не знаю, смогу ли объяснить. Разве не замирает порой ваше сердце без видимой причины? Это происходит тогда, когда мое сердце взывает к вам, дорогая матушка».

–

«… Я родилась во Франции, – мне не рассказывали, где именно. Не знаю точно своего возраста. Должно быть, что то около двадцати лет. Теперь воспоминания раннего детства для меня как сон. Иногда в них я вижу женщину с лицом ангела, озаряющего своей улыбкой мою колыбель. Это вы, милая матушка?»

«… Ночная тьма, и в темноте шум боя, крики, звон клинков. Наверное, меня тогда лихорадило, и все эти картины – лишь плод больного воображения. Кто-то очень сильный несет меня на руках. Его голос, как гром покрывает все звуки. Я даже помню последние слова:

– Придет к тебе! – в них звучал гнев, обращенный к кому то очень злому и враждебному. Потом в темноте мы от кого то убегаем. Помню, было холодно».

«Теперь это словно в тумане. Мой друг, должно быть, хорошо все помнит. Но всякий раз, когда я начинаю его расспрашивать о моем детстве, он лишь грустно улыбается и умолкает».

«… Помню себя в одежде маленького мальчика. Мы где то в горах в испанских Пиренеях. Нас приютил в своем доме один кинтеро, (владелец горного хутора). Я пасу коз. Потом мой друг тяжело заболел. Говорили, что он умирает. Я называла его отцом. Как то вечером, когда я к нему подошла, он велел мне стать возле его кровати на колени, взял меня за руки и сказал по-французски:

– Аврора, молись Богу Милосердному, чтобы я выжил!»

«Однажды ночью пришел священник, чтобы совершить предсмертное помазание. Он исповедался и заплакал. Не зная, что я его слышу, он сказал:

– Моя бедная девочка останется на этом свете одна.

– Уповай на милость Господню, сын мой! – утешал его священник. – Ибо она не знает границ.

– Знаю, святой отец, и только на нее надеюсь. Я не думаю о себе, а лишь о несчастной девочке, которая останется в мире совсем одна. Скажите, отец мой, это был бы страшный грех, если бы ребенок вместе со мной ушел бы из жизни?

– Убийство! – в ужасе воскликнул священник. – Сын мой, у вас горячка, и вы бредите.

Он печально покачал головой и ничего не ответил. Я на цыпочках подошла к кровати больного.

– Друг Анри, – сказала я, глядя ему в лицо, (если бы вы видели, матушка, как оно осунулось и исхудало), – друг Анри, я не боюсь смерти и хочу уйти в могилу вместе с тобой.

Он порывисто прижал меня к себе, повторяя:

– Господи! Одна на всем свете! Одна! Одна!

Потом он втащил меня на кровать и плотно обхватил своими огромными пылавшими от жара руками. Священник и кинтеро пытались меня от него оторвать. Но им это не удалось. Ни за что, не желая с ним расставаться, я заплакала. Я тогда думала:

– Если он умрет, то умру и я.

Он был горячий, как печка. Не помню, как уснула. Через какое то время пробудилась от того, что лежала в воде. Это он так вспотел. Почувствовал холод, я ужаснулась, решив, что он умер. Не помня себя, принялась его трясти. Он тут же раскрыл глаза и улыбнулся.

– Я здоров, – сказал он, – ты меня спасла, милый мой ангел!»

«На следующий день мы покинули хутор кинтеро и немного продвинулись вглубь страны. Мой друг хотел подальше от французской границы. Анри быстро восстанавливал силы. Чтобы меня прокормить он нанялся работать на полях».

«Это произошло на одной богатой ферме в окрестностях Венаска. Хозяин возделывал виноградники и торговал вином, продавая его оптом контрабандистам. Мой друг наказывал мне никогда не покидать небольшой огражденной площадки позади фермерского дома и никогда не появляться в общей зале, где размещался трактир. Однажды вечером в трактир завернули какие-то синьоры, прибывшие из Франции. Я играла на площадке с хозяйскими детьми. Внезапно им захотелось посмотреть на новых синьоров, и они побежали в дом, а я легкомысленно последовала за ними. На видных местах за столом сидели двое господ, а вокруг расположились слуги и жандармы: всего их было семь человек. Один, видимо главный, кивнул напарнику, и они стали меня рассматривать. Главный подозвал меня к себе и погладил по голове, а второй в это время о чем-то тихо переговаривался с хозяином фермы. Пошептавшись, этот второй доложил своему начальнику:

– Да, мсье. Это – она.

– По коням! – скомандовал первый и бросил хозяину фермы кошелек с золотом. Мне же он ласково предложил:

– Хочешь, малышка, покататься на моей лошадке? Поедем со мной в поле и найдем там твоего отца.

Увидеть его хотя бы на миг раньше обычного, что может быть лучше?

Я храбро вскарабкалась на лошадь и уселась позади незнакомого синьора на маленьком отдельном седле. Похоже, этот господин, зная о предстоящей прогулке, загодя пристегнул его к крупу. Я не знала дороги, по которой нужно было ехать, чтобы попасть на поле, где трудился отец. С полчаса я была весела и счастлива, как королева: сделалась и пела, раскачиваясь в такт лошадиной рыси. Потом спросила:

– Скоро приедем к отцу?

– Скоро! Скоро! – отвечали мне, и мы продолжали путь. Мало-помалу опустились сумерки. Я начала волноваться и, наконец, просто испугалась. Хотела слезть с лошади, но тут мой возница скомандовал:

– В галоп! – и лошади поскакали.

Я закричала. Мой похититель, одной рукой удерживал вожжи, другой стал мне зажимать рот. Но тут из-за подлеска показался всадник. Он несся, как смерч наперерез нашей кавалькаде, не разбирая дороги напропалую через поле верхом на рабочей лошади без седла, стремени и уздечки. Его волосы стояли вытянутой вспять копной, так стремительно он скакал, размахивая каким-то тяжелым предметом, похожим на изогнутый широкий меч. Дорога, по которой мы неслись, огибала подлесок, пересекаемый извилистой речушкой. Всадник быстро преодолел ее вплавь и, промчавшись напрямую через рощу, оказался на обочине, в нескольких десятках шагов впереди нас. Последнее усилие, и его лошадь, преодолев обочину, замертво повалилась на землю. Он стоял один посреди дороги, преграждая нам путь. Я не узнала его. Мой друг Анри всегда улыбался и был таким добрым, ласковым. Этот же выглядел страшно. Глаза сверкали, по лбу и щекам ручьями катился пот, рубашка разорвана, в руках огромный лемех от плуга, с которым он трудился в поле. Командир, попридержав лошадь, скомандовал своим людям:

– Убрать его!

Двое жандармов обнажили шпаги, но мой друг оказался проворнее. Ловко управляя двумя руками неуклюжим лемехом, он в два взмаха прикончил обеих военных, и те, хрипя, повалились на землю. Каждый удар Анри сопровождал победным криком:

– Я здесь! Я здесь! Лагардер! Лагардер!

Два новых взмаха лемехом, и еще двое утонули в собственной крови. Оставшиеся двое пустились наутек. Анри, вскочив на одну из потерявших хозяина лошадей, быстро нас настиг. Не обращая внимания на последнего, галопом улепетывавшего по дороге, он стал наперерез лошади моего похитителя. Мой друг не решался ударить его лемехом, ведь за его спиной находилась я, и вдруг, (не понятно когда он успел), я увидела, что его разорванная рубашка опустилась на голову всаднику, устроив тому темную. Еще мгновение, и, стащив моего похитителя с лошади и кинув его на землю, Анри с размаху опустил на него лемех».

«Удивительно, дорогая матушка, но в те минуты я, помню, совершенно не боялась. Если бы к тому времени я была немного постарше, то от ужаса, наверное бы, потеряла сознание. Но тогда я лишь широко раскрывала глаза и каждый смертельный удар, обрушивавшийся на наших врагов, сопровождала ликующим кличем:

– Так их, Анри! Так! Бей! Бей! Бей!

Не помню, сколько времени продолжалось сражение. Но когда все было кончено, Анри пересадил меня к себе и, крепко прижимая, пустил коня вскачь».

«Мы не вернулись на ферму. Мой друг сказал, что хозяин нас предал; и потом прибавил, что нигде нельзя так хорошо скрываться, как в городе. Значит, мы должны были скрываться. До той поры я этого не знала. Но когда спросила у него:

– Почему?

Он уклонился от ответа, лишь сказав:

– Как-нибудь потом. Как-нибудь потом, – а затем с грустью прибавил. – Тебе должно быть уже неловко назвать меня отцом?»

«Дорогая мамочка, не сердись на меня за это. Он ведь заменял мне всех близких, будучи одновременно и отцом и матерью. А тебя рядом не было.

Всякий раз, вспоминая детство, я плачу. Он был такой добрый, такой хороший. Его отцовские ласки были такими же нежными как твои поцелуи. Он такой сильный, такой отважный, такой… Если бы ты его только увидела, как бы ты его полюбила!»

Глава 2. Воспоминания детства

«Прежде мне никогда не приходилось бывать в городе. Когда вдалеке показались колокольни Памплоны, я спросила, что это такое?

– Это церкви, – ответил мой друг, – ты скоро увидишь много людей, моя маленькая, – элегантных синьоров и красивых дам; но здесь не будет садов с благоухающими цветами.

Помню, в тот момент меня это не огорчило. Мне так не терпелось поскорее оказаться среди элегантных синьоров и красивых дам. Мы прошли через городские ворота. Сразу за ними в два ряда выстроились высокие грязные дома; они тут же закрыли полнеба и затмили солнце. Мы поселились в каком-то ветхом домишке. Построенный из больших камней ракушечника, он напоминал собранную из кубиков игрушку. У моего друга было совсем мало денег. На них он смог снять маленькую каморку на втором этаже. Отныне здесь было мое убежище, или, если угодно, тюрьма. Раньше, когда мы жили в горах или на винодельческой ферме, везде было много воздуха и солнца, – зеленые лужайки, цветущие кусты и деревья и, наконец, дети, мои сверстники, с которыми я могла играть. Здесь же – четыре стены, и ничего больше: снаружи – тоскливая вереница серых домов, внутри – одиночество. Днем – удручающая какая-то неестественная тишина, а поздно вечером, порой среди ночи, – шум голосов и песни под гитару. Анри уходил рано утром, а возвращался поздно вечером. Руки его были черны как у углекопа, по лбу и вискам струился пот. Возвращаясь, он часто казался грустным, и, когда я, за день натосковавшись, бросалась ему на шею, его грусть исчезала, он радостно, может чуть виновато, мне улыбался. Мы были бедны и не всегда имели, что поставить на стол. Временами он ухитрялся где то раздобыть для меня шоколадку или какое-нибудь-другое лакомство. В эти дни он от счастья был на седьмом небе.

Как то он сказал:

– Аврора, в Памплоне меня зовут дон Луис, а если кто спросит, как зовут вас, отвечайте: – „Марикита“. (До той поры я знала моего друга только как Анри.) он никогда не проговаривался о том, что он – шевалье Лагардер. Мне это стало известно только случайно. И о том, что он для меня сделал, когда я была младенцем, можно было лишь догадываться. Он не хотел, – чтобы я чувствовала себя ему в чем то обязанной. Так он устроен, дорогая матушка, щедрость и граничащая с безумием храбрость. Вам хватило бы одного раза на него взглянуть, чтобы вы его полюбили так же горячо, как люблю его я. Однако в то время я думала: „Пусть он будет менее ласков, лишь бы согласился ответить на мучившие меня вопросы“. Он был вынужден изменить имя. Почему? Он, такой искренний, такой отважный. Я решила, что все его напасти из-за меня. Однажды произошел случай, благодаря которому мне стало известно, чем он занимается в Памплоне, и заодно узнала полное имя, то что он раньше носил во Франции».

«Как то вечером около того часа, когда он обычно возвращался домой, на лестнице послышались шаги. Я как раз ставила на стол наши деревянные миски, – скатерти мы не имели. В дверь постучали. Решив, что вернулся Анри, я бросилась открывать. На пороге стояли два неизвестных господина. Я испуганно попятилась. За время, что мы находились в Памплоне, нас пока никто не посещал. Пришедшие были рослые длинноногие кабальеро, очень худые и желтокожие, будто больные желтухой. Лица обоих украшали завитые кверху усы. Полы их темных плащей вздымали длинные шпаги. Один был пожилой и очень разговорчивый, другой – молодой и молчаливый.

– Бог в помощь, милое дитя! – произнес первый. – Здесь проживает синьор дон Анри?

– Нет, синьор, – ответила я.

Наварцы переглянулись.

– Дон Луис! – с укором пояснил старшему молодой.

– О, Господи! Дон Луис! – спохватился пожилой. – Конечно же, я хотел сказать „Дон Луис“.

Поскольку я молчала, он вел дальше:

– Милая синьорита, надеюсь, позволит нам с племянником подождать синьора дона Луиса здесь. Мы шли пешком и очень утомились. Не обращайте на нас внимания. Мы не будем мешать.

И, не дожидаясь моего ответа, продолжал:

– Присаживайся, дон Санчо. В ногах правды нет. Да а. Небогато живет этот господин. Однако нас это не касается, не так ли, дорогой племянник? Закури, дружок, сигару. С ней легче коротать время. Не хочешь? Ну, как хочешь.

Дон Санчо молчал, уставившись в пол. На его лице застыла какая то безнадежная мина. Время от времени он почесывал уши, напоминая напроказившего сорванца в ожидании порки.

Тем временем дядюшка, (его звали Мигель), закурил пахилью, (это такая очень вонючая испанская сигара из кукурузных листьев), продолжая без умолку болтать всякий вздор. Я была удручена, предчувствуя, как рассердится на меня Анри за то, что впустила в дом неизвестных.

Когда на лестнице, наконец, послышались его шаги, я бросилась ему навстречу. Но у дядюшки Мигеля ноги были длиннее моих. Обогнав меня, он распахнул дверь и, широко улыбаясь, будто не нежданным гостем, а радушным хозяином, воскликнул:

– Добро пожаловать, синьор дон Луис! Мой племянник дон Санчо и я дожидаемся вас уже полчаса. Хвала Всевышнему! Вы, наконец, явились. Видит Бог, как я счастлив с вами познакомиться. Мой племянник дон Санчо счастлив не менее меня. Меня зовут Мигель де ла Кренча. Я из Сантьяго, это недалеко от Рожево, где достославный неистовый Роланд нашел свою смерть. Мой племянник дон Санчо из тех краев и носит то же имя, что я. Он сын моего брата дона Рамона де ла Кренча, главного алькальда Толедо. Мы целуем вам руки, синьор дон Луис, от всего сердца. Господь свидетель, от всего сердца!

Племянник поднялся со скамейки и, молча поклонился.

Анри остановился на пороге, лицо его нахмурилось.

– Что вам угодно? – холодно произнес он.

– Да входите же! – сказал дядюшка дон Мигель, вежливо отступая в сторону, чтобы дать дорогу хозяину.

– Что вам угодно? – повторил Анри.

– Позвольте вам представить моего племянника дона Санчо.

– Черт возьми! – Анри сорвался на крик и топнул ногой. – Что вам здесь нужно?

В те редкие минуты, когда мой друг гневался, я дрожала от страха.

Дядя Мигель вздрогнул и, глядя Анри в лицо, немного попятился, – однако тут же взял себя в руки. У него, видать, был характер настоящего идальго.

– Раз что вы не расположены к беседе, я с вашего позволения перейду к делу, – сказал он с подчеркнутым спокойствием. – Мой кузен Карлос, тот, что живет в Бургосе, в составе мадридского дипломатического корпуса в 1695 году посетил Париж. Он имел удовольствие несколько раз встречать вас при дворе. А недавно здесь в Памплоне, зайдя в мастерскую оружейника Куенца, увидел вас за работой и узнал. Вы – шевалье Анри де Лагардер.

Анри побледнел и опустил глаза.

– Лучшая шпага в мире! – продолжал дядя Мигель. – Не знающий равных. Только не возражайте. Я знаю, что говорю правду.

– Я не возражаю, – мрачно отозвался Анри. – Но предупреждаю вас, синьоры, то, что вы проникли в мою тайну, может вам дорого обойтись.

Сказав, он закрыл дверь на засов. Глядя на это, верзила Дон Санчо затрясся мелкой дрожью.

– Помилуй Бог! – как ни в чем не бывало, едва не с радостью, воскликнул дон Мигель. – Пусть себе обходится, сколь угодно дорого, – столько, сколько вы найдете нужным, синьор шевалье. Мы к вам явились не с пустыми руками. Давай ка, дорогой племянник, раскошелимся.

Все еще дрожавший Дон Санчо, не говоря ни слова, вытащил из кармана и высыпал на стол две или три пригоршни квадрюплей. Дядюшка сделал то же самое. Анри посмотрел на гостей и на золото с изумлением.

– Эх эх э э…! – произнес дядюшка, сгребая золото в одну большую кучу. – Сколь ни елозь напильником, подтачивая шпаги на эфесах, сколь ни гни спину в подмастерьях у мэтра Куенца, таких денег не заработать. Не правду ли? Не сердитесь на нас, синьор шевалье. Мы явились не для того, чтобы раскрывать вашу тайну. Нас абсолютно не интересует, почему блистательный Лагардер снизошел до занятия, от которого грубеют и чернеют руки, а в легкие попадает металлическая пыль. Я верно говорю, племяш?

Тот в знак согласия угрюмо кивнул.

– Мы пришли, чтобы попросить вас разобраться в одном щекотливом деле, где затронута честь нашей фамилии, – завершил, наконец, вступительную речь словоохотливый идальго.

– Слушаю вас, – немного уступил Анри.

Дядя Мигель опять опустился на скамейку и на сей раз раскурил трубку.

– Да с, – продолжал он, – честь фамилии, иначе не скажешь, именно, честь фамилии. Я верно говорю, племянник? Прежде всего, должен вам сообщить, синьор шевалье, что в нашем роду все мужчины сильны и отважны, как Сид, если не сказать больше. Лично я как то столкнулся с двумя идальго из Тулузы. Отчаянные малые, скажу вам, впрочем о них как-нибудь в другой раз. Сейчас речь не обо мне, а вот о нем, моем племяннике доне Санчо. Мой племянник дон Санчо предложил руку и сердце одной милой синьорите из Сальвантьеры. Не смотря на то, что он, как сами видите, хорош собой, весьма богат и не глуп; да уж, отнюдь, не глуп, девушка долго не решалась дать ответ, в то время как племянник терпеливо за ней ухаживал с совершенным почтением и присущим ему достоинством. Наконец она тоже влюбилась. Но, увы, не в него! Представляете, синьор шевалье, совсем в другого. Я верно говорю, племянник?

Дон Санчо с неохотой кивнул.

– Как сами понимаете, – продолжал идальго Мигель, – два петуха для одной курочки многовато. Городок наш небольшой. Двоим кабальеро, волей неволей, приходится встречаться каждый день. Много ли надо, чтобы ревность в совокупности с юношеской запальчивостью взяла верх над рассудком? Как то, потеряв контроль, племянник замахнулся, чтобы влепить сопернику оплеуху. Но и на сей раз тот оказался удачливее и проворнее. Словом пощечину получил дон Санчо. Можно ли такое вообразить, синьор шевалье, чтобы кто-то из рода Кренча безнаказно схлопотал по физиономии? Нет, уж, теперь только кровь и смерть! Верно, я говорю, племянник мой дон Санчо? За такое унижение, возмездие может принести только клинок.

Идальго Мигель многозначительно посмотрел на Анри и даже подмигнул ему, словно был убежден в том, что тот непременно с ним согласится.

– Я по прежнему не понимаю, что вам понадобилось от меня, – сказал Анри.

Два или три раза его взгляд невольно обращался на груду золотых, ведь мы были очень бедны.

– Ну, как же, как же? – воскликнул дядюшка Мигель. – Ведь все ясно, как божий день. Не так ли, племянник? Кренча никогда не были биты. Это первый случай за всю историю. Кренча сильны и отважны как львы, понимаете, синьор шевалье, а уж мой племянник дон Санчо подавно. Но…

Произнеся последнее „но“, он со значением замолчал.

Внезапно лицо Анри озарила догадка, и он, еще раз, взглянув на кучу квадрюплей, сказал:

– Кажется, я вас понял. Думаю, смогу вам быть полезным.

– Ну и прекрасно! Прекрасно! – воскликнул дон Мигель. – Клянусь Святым Жаком, вы – истинно благородный шевалье.

Сидевший до этого в апатии дон Санчо тоже воспрял духом, на его физиономии появилось подобие улыбки, и он радостно потер руки.

– Я не сомневался, что мы с вами поладим, – продолжал старший. – Мой брат Рамон не ошибся. Это ему пришла идея обратиться за помощью к вам. Имя нужного нам негодяя – дон Рамиро Нунес Тонадилья, – он из деревни Сан Хозе; такой низкорослый, бородатый, немного сутулый.

– Зачем мне это знать? – прервал Анри.

– Как же иначе? Как же иначе? Ведь в таком деле нельзя ошибиться! Черт побери! Прошлым летом я ездил к дантисту Фонтараби. Верно, говорю, племянник? Я ему заплатил целый дублон, чтобы он мне из нижней челюсти удалил больной зуб. Так он, зараза, отобрав мой дублон, вырвал вместо больного здоровый! Так-то вот.

Анри внезапно нахмурился. Но дядюшка Мигель этого не заметил.

– Мы платим, – продолжал он, – и хотим быть уверенными, что дело будет выполнено так, что комар носа не подточит. Разве я не прав? Дон Рамиро – рыжеволос, носит серую шляпу с черными перьями. Каждый вечер около семи он проходит мимо постоялого двора „Три мавра“, – это примерно на полпути между Сан Хозе и Ронсево…

– Достаточно, господа! – оборвал Анри. – Мы с вами друг друга не поняли.

– Как так? Как так? – засуетился дядюшка.

– Я подумал, вы хотите, чтобы я научил синьора дона Санчо держать шпагу.

– Пресвятая Троица! – воскликнул дон Мигель. – В семье де ла Кренча все мужчины прекрасно владеют клинками. Мы с детских лет посещаем школу фехтования и управляем шпагой не хуже Святого Архангела Михаила. Но в боевом поединке возможны несчастные случайности. Мы надеялись, что вы согласитесь подкараулить дона Рамиро Нунеса у постоялого двора „Три мавра“ и отомстить ему за оскорбление, нанесенное дону Санчо.

На этот раз Анри не ответил. На его устах появилась холодная усмешка, а глаза сверкнули таким презрением, что дядюшка и племянник, обменявшись растерянным взглядом, совершенно обомлели. Покосившись на золото, Анри брезгливо взмахнул рукой, словно хотел сбросить со стола мусор. Дождавшись пока идальго, сграбастав свои квадрюпли, рассуют их по карманам, Анри указал им на дверь. Дядюшка и племянник, сняв шляпы, почтительно согнувшись, медленно на цыпочках направились к выходу. Анри от них отвернулся и смотрел, куда-то в окно. Руки дона Санчо сильно дрожали, и он долго не мог справиться с простой задвижкой. Наконец с помощью дядюшки ему это удалось. Дальше я услышала, как, оказавшись на площадке, они в два три прыжка скатились с лестницы и захлопнули за собой дверь».

«В тот вечер на ужин у нас был лишь черствый хлеб. Анри ничего не принес, чтобы наполнить наши деревянные тарелки. Я была слишком мала, чтобы до конца понять значение описанной сцены. И все-таки мне надолго запомнился взгляд, которым он взирал на золото идальго».

«Что касается имени Лагардер, я тогда тоже не могла понять скрытого за ним смысла. Вместе с тем оно с первого раза отозвалось в моей душе, как отзвук боевой фанфары, за которой вот-вот последуют раскаты оружейной канонады. Впервые эти колдовские звуки я услышала, когда он один с тяжелым лемехом в руках расправлялся с шестью моими похитителями. Вспомнив о том случае, я почувствовала какую-то до того неведомую грусть, – мне стало ясно, что его шпага играет жизнью мужчин, а его капризы ради забавы разбивают женские сердца. Да. При таких мыслях мне становилось грустно и даже страшновато, но разве это могло мне помешать его любить? Дорогая мама, я наверное очень глупа. Возможно, другие девушки устроены как то иначе, чем я. Чем больше у него грехов, тем больше его люблю. Просто мне кажется, что я могу замолить перед Господом его грехи. Наверное, я была в его жизни переломной вехой. Он должно быть сильно переменился с тех пор, как взял на себя заботу обо мне. Матушка, вы, наверное, упрекаете меня в самомнении, что я, мол, слишком много на себя беру. Но право же я явственно ощущаю, что являюсь единственной его радостью, его утехой и добродетелью. Сказав, что люблю его больше, я возможно ошиблась. Не больше, а просто как то по-другому. От его отеческих поцелуев я краснела, а когда его не было рядом, плакала.

Однако сейчас я забегаю вперед. Пусть уж будет все по порядку. Там в Тамплоне Анри начал меня обучать грамоте. У него не было ни достаточно времени, чтобы мной заниматься, ни денег, чтобы купить книги. Работа в мастерской оружейника отнимала весь день и плохо оплачивалась. Он состоял в подмастерьях, осваивая профессию, которая со временем прославила его на всю Испанию под именем Синселадор. По началу у него не ладилось с мастером. Будучи по натуре дотошным и аккуратным, он очень медленно осваивал необходимые навыки. Хозяин его ни во что не ставил, и он, в прошлом кавалерист короля Людовика XIV, гордый аристократ, способный кого угодно лишить жизни за одно лишь слово, или непонравившийся взгляд, безропотно сносил упреки какого то испанского ремесленника средней руки. И все лишь потому, что на его руках была маленькая приемная дочь. Когда он возвращался с несколькими в поте лица заработанными мараведи, то был счастлив, как король, потому, что я встречал его улыбкой».

«…У Лагардера была всего лишь одна книга. По ней он меня учил читать. Она имела длинное название:

„Учебник по фехтованию, составленный господами: мэтром Делапальмом, мастером клинка, чемпионом Парижа, дипломированным в Парме и Флоренции, членом общества шпажистов Хандегенбунд в Мангейме (Германия), действительным членом неаполитанской академии фехтовального искусства; а так же мастером клинка монсиньором Дофеном, членом… и т. д. и т. д., с присовокуплением рисунков, чертежей и подробного описания различных ударов, уколов и прочих элементов техники, при соавторстве Джио Мария Вентуры, профессора упомянутой неаполитанской академии фехтования. Отредактирован, исправлен и дополнен мсье Жаком Франсуа Деламбре Саулькзюром, преподавателем фехтовальной школы для юношей. Париж 1667 г.“

Вас наверное удивит, как я смогла слово в слово воспроизвести эту абракадабру. Однако, здесь нет ничего странного. Ведь речь идет о первых в моей жизни буквах и словах, которые я прочитала по складам. Эти строки были для меня словно катехизисом. По этому старому трактату я училась читать, и хотя мне никогда не приходилось держать клинок, я сделалась весьма сведущей в теории и могу понятно объяснить, что такое двойной, тройной и даже счетверенный удар с накатом, что такое простое парирование, что такое парирование по первой, по второй позиции, что значит полу отброс, что есть двойной контр укол, парирование общее и комбинированное, что значит полу захват, прямое и обратное подрезание, что есть прямой удар, а так же финты всех видов.

В конце концов не важно, какая книга, важен лишь учитель. Я быстро научилась разбирать и читать этот словесный мусор, отредактированный тройкой профессиональных головорезов. Какое значение имеет, что именно напечатано в этом варварском руководстве по технике убийства. Я обычно сидела у него на коленях с игрушечной лопаткой и показывала любое слово, а мой друг Анри терпеливо объяснял мне, как следует произносить каждую букву, а какие не произносить вовсе. Для меня это было не скучным, трудным уроком, а веселой забавой. Всякий раз, когда мне удавалось правильно прочесть слово или целую фразу, он меня поощрительно обнимал. А потом мы становились на колени лицом на восток и оба читали вечернюю молитву. Он был настоящей доброй заботливой матерью. Кто как не он раздевал меня перед сном и одевал по утрам? Одно время, помню, мы были настолько бедны, что у него не было кафтана. И даже тогда у меня имелось два или три красивых платьица».

«Однажды я застала его с иголкой в руке. Он аккуратно латал мою порванную юбку. О, не смейтесь, не смейтесь, дорогая матушка! Это делал Лагардер, шевалье Анри де Лагардер, человек, перед которым опускались или даже выпадали из рук самые грозные шпаги и кинжалы».

«Как то в субботу он уложил меня спать, завив мои волосы на бумажные папильотки, а утром в воскресенье он их расчесал широким гребнем и покрыл темной густой сеткой. Потом он надел на меня кофту с начищенными до блеска медными пуговицами, а на шею повесил на бархатной ленте стальной крестик, это был его первый подарок. Затем он торжественно препроводил меня в доминиканскую церковь, ту, что стоит почти у самых городских ворот. Мы прослушали утреннюю мессу. Из-за меня и ради меня он сделался набожным. Когда месса окончилась, мы вышли за городские стены, оставив позади тоскливую Памплону. Помню чувство удивительной безмятежной радости, завладевшее мной на свежем воздухе под ярким южным солнцем. Мы долго бродили по околицам безлюдных полей. Мы смеялись, пели и бегали наперегонки. Он, конечно, поддавался, но так искусно, что мне порой казалось, будто я на самом деле могу с ним тягаться. Он радовался, как ребенок. Право же, он в те минуты был еще больше ребенком, чем я. К полудню я устала, и он, взяв меня на руки, отнес в тень густого старого дерева. Там он присел на выступавший из земли широкой корень, с наслаждением вытянул ноги на траве, и я заснула на его руках. Он же, пока я спала, нес возле меня вахту, отгоняя москитов и летающую пыльцу…

Разве после этого рассказа вы его еще не полюбили, дорогая матушка?»

«После того дня мы так проводили каждое воскресенье. До, или после моей сиесты, в зависимости от моего настроения, потому, что он с радостью подчинялся моим капризам, мы обедали на природе. Наша трапеза состояла из хлеба и молока, которое он носил в большой плотно закупоренной бутылке. Вам конечно известны, дорогая матушка, другие блюда и яства, нежели хлеб с молоком. Возможно, среди них есть и такие, которые мне никогда не доводилось пробовать. Как бы там ни было, наша нехитрая еда казалась нам вкуснее и ароматнее самого изысканного деликатеса на свете. Она была для нас настоящими нектаром и амброзией. А главное, чистая безоблачная радость детства, согретого заботой любимого человека, сильного, доброго и такого же счастливого как я, потому что я ему нужна не меньше, чем он мне. Опять чувствую вашу упрекающую улыбку. Опять я хвалюсь. Право же, когда вы его увидите, то поймете, что все так и есть.

Под вечер, вдоволь набегавшись, нахохотавшись и напившись молока, мы в каком то блаженном отупении брели вдоль полей к городским воротам. Кругом удивительная тишина, только иногда прожужжит стрекоза или заблеет овечка, ей тоже видно хочется чьей то доброты и дружеской ласки».

«Иногда я осторожно пыталась у него что-нибудь разузнать о моих настоящих родителях и в первую очередь, конечно, о вас, дорогая мама. Он сразу же становился грустным и замолкал. Единственно, что он всякий раз повторял:

– Обещаю вам, Аврора, что вы встретитесь с вашей матерью».

«Это обещание, произнесенное так давно, должно скоро сбыться. Я это чувствую всем существом. Ведь Анри меня никогда не обманывал. Сердце мне подсказывает, что счастливая минута уже близка. О, матушка, дорогая, как я вас буду обожать.

Однако сейчас хочу закончить рассказ о моем образовании. Я продолжала у него учиться и после того, как мы покинули Памплону и Наварру. У меня никогда не было учителя, кроме него. Это произошло не по его вине. Я уже говорила, что поначалу он медленно осваивал искусство мастера – оружейника. Но он был очень усерден и кропотлив. Через полгода работы в подмастерьях он достиг ощутимых успехов, а еще через пол был уже лучшим мастером в Памплоне. Недавно журивший его хозяин теперь перед ним заискивал и передавал ему на выгодных условиях свои заказы. А еще немного времени спустя, (правда это уже было не в Памплоне) он стал известен по всей Испании. К нему приезжали гранды, идальго и кабальеро из разных концов страны, желая за золото украсить рукоятку своего клинка резьбой работы прославленного оружейника дона Луиса эль Синселадора.

Как то он сказал:

– Вы должны учиться, дорогая девочка. В Мадриде есть много закрытых пансионов для девушек из состоятельных семей. Там вы получите хорошее образование. Мы теперь можем себе это позволить.

– Я хочу, чтобы моим единственным учителем были вы, – отвечала я. – И чтобы вы им оставались всегда, всегда!

Он, грустно улыбнувшись, ответил:

– Мне больше нечему вас учить, бедная Аврора, – все что знаю, я вам уже рассказал.

– Ну и прекрасно, – обрадовалась я. – Я не желаю знать больше, чем вы!»

Глава 3. Гитана

«Я часто плачу, матушка, потому что даже став взрослой, осталась ребенком, способным смеяться и плакать одновременно. Наверное, прочитав несвязные строки, в которых описаны мои впечатления от боевой схватки одного против шестерых, устроен двух идальго: дядюшки Мигеля и племянника дона Санчо, мои первые уроки чтения по учебнику фехтования, детские немудреные игры и забавы, вы подумаете: „Она – глупа“. Так оно и есть. От радости я порой теряю голову. Речь идет не о светских развлечениях: дворцовых балах, пирушках и прочих удовольствиях, которые меня никогда не интересовали, а о радости души и сердца, – радости от того, что меня любят, и от того, что я сама способна любить».

«Нам пришлось оставить Памплону, где мы уже успели обжиться и не то, чтобы разбогатеть, но, по крайней мере, свести концы с концами. Став известным мастером, Анри не бросался с жадностью на заказы, а стремился больше времени уделять моему воспитанию. Тем не менее, ему даже удалось сделать некоторые накопления.

Однажды, (в ту пору мне было около десяти лет), он вернулся домой чем то обеспокоенный. Его тревога возросла, когда я ему рассказала, что в течение дня какой то господин в сером плаще слонялся по улице, время от времени поглядывая на наше окно. Анри тут же, не притронувшись к ужину, принялся проводить в порядок свою шпагу. Затем он оделся, будто готовился к дальней дороге. Наступила ночь. Он надел на меня теплую кофту и зашнуровал на мне высокие ботинки, потом взял шпагу и вышел на улицу. Я затаив дыхание ждала. Наконец он вернулся и, ни слова, ни говоря, принялся собирать вещи.

– Мы уходим, Аврора, – сказал он.

– Надолго? – спросила я.

– Навсегда.

– Как? – воскликнула я, глядя на наше неказистое имущество.

– Мы все это бросим?

– Что поделаешь, – сказал он, грустно улыбаясь. – Сейчас на углом мне повстречался один бездомный бродяга. Когда я предложил ему здесь поселиться, он был вне себя от радости. Так уж устроен мир, дитя!

– Куда же мы пойдем? – допытывалась я.

– О том известно лишь Господу Богу, – он пытался казаться веселым. – В путь, малышка Аврора. Пора!

Мы вышли из дома. Сейчас мне придется поведать вам, матушка, нечто ужасное. Чувствую, как дрожит мое перо, однако не хочу ничего от вас скрывать. Когда мы спустились с крыльца, посреди пустынной улицы я увидела какой-то темный предмет. Анри хотел меня увести в сторону поближе к домам; но, пользуясь, что его руки были заняты поклажей, я от него ускользнула и с любопытством бросилась к странному предмету. Анри только успел приглушенно воскликнуть: „Не ходи!“ Я никогда ничего не делала против его воли. Но сейчас он поздно спохватился. Я уже наклонилась над тем, что оказалось прикрытым плащом телом мужчины. В слабом свете одинокого фонаря его плащ показался мне знакомым. Я подняла прикрывавшую лицо ткань и узнала таинственного соглядатая, что целый день мне мозолил глаза перед окном. Он лежал мертвый, застыв в кровавой луже. От ужаса я потеряла сознание, и лишь спустя некоторое время поняла, что страшный мертвец – дело рук моего друга, когда он с обнаженной шпагой выбежал на улицу. Значит, этот человек был для меня опасен, и Анри опять пришлось рисковать своей жизнью ради меня. Конечно, ради меня. В этом не было сомнений».

«…Я очнулась среди ночи. Рядом никого не было. По крайней мере, так мне показалось. Комната, в которой я находилась, была беднее, чем та, что мы недавно оставили. Обыкновенно такие каморки имелись на втором этаже испанских ферм, которыми владели бедные идальго. Снизу, где находилась общая комната, едва слышно доносились голоса. Я лежала на старой изъеденной жучком деревянной кровати со стойками на соломенном матраце, покрытом простыней, сшитой из нескольких лоскутов дерюги. Сквозь окна, лишенные стекол, светила луна. Напротив, росли два больших пробковых дуба. Их ветви, подрагивая на ночном ветру, почти достигали карнизов спальни. Я шепотом позвала Анри. Он не ответил. Приподняв голову, я сквозь проем разглядела, как у самой земли промелькнула тень; через секунду у изголовья кровати появился Анри. Он прижал палец к губам, чтобы я молчала и прошептал:

– Нас выследили. Он там внизу.

– Кто? – спросила я.

– Сообщники того, что остался на улице Памплоны.

Вспомнив об окровавленном трупе, я затряслась с головы до пят и едва опять не упала в обморок. Анри, сжав мне ладонь, быстро давал наставления:

– Они только что были возле нашей двери. Я просунул руку в кольца как засов. Они не поняли, какое препятствие возникло на их пути, и отправились за ломом, чтобы взломать замок. С минуты на минуту должны вернуться.

– Чем же вы им не угодили, что они так настойчиво вас преследуют?

– Я вырвал из их когтей жертву, которую они уже приготовились растерзать. Грязные шакалы.

„Конечно, всему виной я“, – подумала я. Прежде беззаботный блистательный красавец шевалье теперь от кого-то скрывался, словно преступник. Он пожертвовал собой ради меня. Почему?

– Отец, – сказала я, – дорогой, оставьте меня здесь и спасайтесь. Умоляю вас!

Он прикрыл мне рот ладонью.

– Глупенькая моя! – сказал он. – Если меня убьют, мы волей неволей расстанемся. Но иначе им нас не разлучить. Вставай-ка побыстрее!

Я попыталась, но после пережитого потрясения была еще очень слаба.

Позднее я узнала, что мой друг, валясь с ног от усталости, дотащил меня, потерявшую сознание на улице Памплоны на руках до этого далекого фермерского домика, где попросился у хозяина на ночлег. Хозяин, бедный идальго впустил вас в эту комнатушку.

Анри уже хотел лечь на свой соломенный матрас, когда внезапно услышал через окно приближающийся конский топот. Лошади остановились перед домом фермера. Анри понял, что спать этой ночью ему не придется. Он тихо вышел из спальни и на цыпочках спустился по лестнице и приложил ухо к двери в общую комнату.

Оборванец фермер говорил:

– Несмотря на бедность, я настоящий идальго и не выдаю моих гостей.

Анри услышал, как звякнули на столе деньги. Потом несколько секунд была тишина, и наконец, чей то голос скомандовал:

– За дело! Быстрее! Наверх!

Анри стремительно взбежал по лестнице, захлопнул дверь и, не найдя на месте засова, просунул в кольца свою прочную, как железо руку. Снаружи остервенело трясли, потом, видимо решив, что здесь крепкий замок, ушли за инструментами, и вот как раз в этот момент Анри заговорил со мной:

– После обморока ты еще не окрепла, бедное дитя. Но ты храбрая девочка, и сейчас мне поможешь.

От радости, что могу ему помочь, я сразу воспряла духом и, почувствовав прилив сил, вскочила с матраса. Он подвел меня к окну. Ветви пробковых дубов касались стен дома и вплотную подходили к оконным фрамугам. Стекол не было. Пустые проемы нашей спальни выходили на небольшой обнесенный забором сад. За садом шел луг, спускавшийся к берегам неширокой реки Арга. Ее покрытое мелкой сверкающей лунными бликами рябью русло кое где просвечивало между деревьями.

– Сможешь спуститься по ветвям на землю? – спросил он.

– Конечно смогу, отец, – ответила я, – если… если, вы обещаете быстро ко мне вернуться.

– Обещаю, малышка Аврора. Очень быстро или… или, никогда, – сказал он и, приподняв меня, поставил на подоконник, придерживая, пока я не ухватилась за верхнюю ветку и не стала обеими ногами на ту, что росла ниже. Я ничего не понимала. Помню, пребывала в каком-то восторге смешанном с ужасом. В это мгновение на лестнице опять послышались шаги. Оставив меня на ветке, он бросился к дверям и снова продел свою руку в широкие дверные кольца.

– Когда спустишься на землю, брось в окно камешек. Я пойму, что ты уже на земле; сразу середине вдоль забора к реке! – быстро проговорил он.

Дверь опять начали сотрясать: стучали, дергали, толкали, чертыхались. Но рука Анри была прочна, как железо. Когда начали крушить ломом, я еще находилась на ветке на уровне окна.

– Быстрее спускайся! Спускайся на землю! Или мы погибли, – прокричал Анри.

Я без страха выполнила его приказ. Оказавшись на земле, схватила маленький комок глины, кинула его в открытую фрамугу и тут услышала, как с треском выломалась дверь. От этого звука у меня подкосились ноги. Еще через секунду в комнате раздалось два выстрела. От ужаса я готова была упасть и зарыться в траву. Но тут в проеме появился Анри. На мгновение, распрямившись во весь рост на карнизе, он ловко, как кошка, спрыгнул на садовую траву.

– Господи! Почему ты до сих пор здесь? – воскликнул он, увидев меня под деревом. – Ты уже должна была убежать. Сейчас они начнут по нам палить.

С этими словами он подхватил меня на руки и пустился вдоль забора в сторону луга. В окне появились преследователи, а затем подряд раздалось несколько выстрелов. После одного из них я почувствовала, как мой друг вздрогнул и немного замедлил шаг.

– Вы ранены? – умирая от страха, воскликнула я.

В тот миг мы находились уже в конце сада. Он остановился и, резко развернувшись, прокричал врагам:

– Лагардер! Лагардер!

Затем легко, словно картонку, оторвал доску из ограды, и мы выбрались на луг, по которому через несколько мгновений добежали до реки. Из-за забора послышался топот копыт. Потом раздались треск заборных досок и ржание лошадей. Арга в этом месте была не широка, но глубока и быстротечна. Я осмотрелась в надежде увидеть какую-нибудь лодку. Но Анри, не замедляя шага и держа меня на руках, бросился в воду. В то мгновение мне казалось, что он не знает усталости: одной рукой он удерживал меня так, что моя голова была выше его, а другой, ловко загребая воду, быстро вплавь преодолел стремнину. Через несколько секунд мы уже были на противоположном берегу. Враги, остановившись перед водным препятствием, о чем то совещались.

– Пока что, мы не в безопасности, – сказал Анри. – Они собираются перейти реку вброд.

Он крепко прижимал меня к груди, чтобы обогреть, так как я вся промокла и дрожала. Потом мы услышали, как всадники поскакали вдоль забора вниз по течению. Там, наверное, был брод, и они надеялись в скором времени нас настигнуть. Когда топот затих, Анри, взяв меня на руки, вновь преодолел реку в обратную сторону. Добравшись до берега в том же месте, на котором мы недавно находились, Анри сказал:

– Вот теперь, похоже, нам удалось от них отделаться. Сейчас нужно просушить одежду и меня перевязать.

– Вы ранены? Я это сразу поняла! – воскликнула я сквозь слезы.

– Ничего, пустяки! – ответил он, улыбнувшись, и направился в дом предавшего нас фермера. Муж и жена сидели у горящего очага и, смеясь, о чем то переговаривались.

Чтобы свалить их на пол и связать попавшими под руку простынями Анри понадобилось всего несколько секунд. Те, решив, что он собирается их убить, жалобно завопили.

– Заткнитесь, выродки! – крикнул он на них. Конечно, следовало бы поджечь вашу вонючую халупу. Вы того заслужили. Но я этого не сделаю. Благодарите судьбу, что со мной ребенок. Молитесь за нее, ибо она ваш ангел спаситель, – и он погрузил свою огромную ладонь в мои мокрые волосы.

Затем мы быстро поднялись в верхнюю комнату, где во время побега оставили свои вещи. Вытащив из моего мешка чистую ночную рубашку, я ее разорвала и перевязала его рану. К счастью она оказалась неглубокой. Пуля прошла по касательной, расцарапав кожу на его левой руке повыше локтя. Крови, однако, просочилось немало, потому что он много двигался. Потом я сбросила мокрую одежду и разостлала ее на подоконнике. В ожидании пока ветер все просушит, завернулась в плащ Анри.

Он сказал:

– Мне уже совсем не больно! Ты опять меня вылечила, мой добрый ангел!

Около трех часов ночи мы, собрав наши пожитки, вышли во двор. Анри вывел из конюшни старого мула. Другого транспорта в стойле не оказалось. Открыв дверь в общую комнату, где на полу по прежнему лежали связанные хозяева, Анри, не входя в дом, бросил к их ногам два золотых и крикнул:

– Если те вернуться, передайте привет от Лагардера и скажите: „Господь и Пресвятая Дева покровительствуют сиротам. У Лагардера нет сейчас времени для мести. Но пробьет час, и он найдет тех, кто его преследовал!“

После этого мы тронулись в путь. Старый мул оказался куда выносливее, чем поначалу могло показаться. К рассвету мы уже добрались до Эстреллы, там наняли проводника, который нас вывел, через горный перевал на дорогу, ведущую к Бургосу. Анри хотел как можно подальше уйти от французской границы, потому, что нас выслеживали именно французы. Он намеревался добраться до Мадрида.

Дети, особенно те, кто рано расстался с матерью, часто утешают себя мечтами. Вы, ведь, наверное, очень богаты, дорогая матушка? Иначе как можно объяснить что меня, вашу дочь так упорно кто то преследует? Если вы богаты, вам, конечно трудно вообразить, что такое долгий путь через живописную Испанию, под ослепительно чистым небом на много лье распростершую свою горделивую нищету. Бедность оскорбительна человеческой натуре. Не смотря на молодость, я это хорошо понимаю. Раса мавританских рыцарей конкистадоров в нынешнее время захирела. От их прежнего блистательного героического духа сегодня не осталось ничего, кроме гордости, которая, будучи облаченной в лохмотья, выглядит жалко.

Общая картина удивительна: жители – ленивы, унылы, по горло погрязли в своей чванливой нищете. Испания напоминает девушку, которую мы как то встретили на дороге. Она несла корзину цветов. Увидев ее издалека, я была очарована ее стройной фигурой и ярким платьем. Но когда она подошла ближе, то вдруг заметила, что лицо ее покрыто красивой карнавальной маской, на которую налипла дорожная грязь, а цветы в корзине наполовину увяли. В стране много рек и ручьев, но испанцы до сих пор не построили водопровода. Если где то собрались около сотни грабителей с большой дороги, то это место называется деревней. Их главарь именуется главным алькальдом, (то же, что во Франции мэр). Он назначает себе нескольких помощников, которые тоже называются алькальдами, – только не главными. Все они являются, или, по крайней мере, считают себя представителями благородного сословия. Вокруг деревень земля по большей части невозделана. Жители полагают, что вполне могут обойтись теми дарами, которые им приносят путники. В этом они отчасти правы так как, представляя кратковременный приют, выручают средства, способные обеспечить каждого постоянного жителя, как самое малое, большой золотистой луковицей… в день. Алькальды и их семьи имеют больше, чем их соплеменники, так как в течение дня могут позволить себе съесть по целых две луковицы на человека. Те же, кто, превращая желудок в культ, позарятся на большее, обычно кончают плохо, – завистливые соседи время от времени либо вспарывают им животы, либо пристреливают из ружья.

Очень редко на постоялом дворе можно найти какую-нибудь еду. Постоялые дворы здесь по большей части бандитские приюты, где путешественника, освободив от его имущества, частенько препровождают на тот свет. Посадеро, хозяин придорожной гостиницы, как правило, надменный, несловоохотливый человек, принесет вам охапку сена в мешке из дерюги. Это у них называется матрац. Если по счастью в течение ночи вам не перережут горло, то утром вы заплатите за ночлег и отправитесь дальше натощак.

На пути от Тамплоны до Бургоса с нами произошло немало приключений, но по счастью они не имели отношения к нашим преследователям, за исключением одного, о котором сейчас вам расскажу.

Итак, я остановилась на том, что проводник нас вывел на дорогу на Бургос. Анри хотел двигаться по ней, так как это давало возможность избежать сьерры, окружающей старую Кастилью, где, по его мнению, могли оказаться французы. Накопленные, моим другом сбережения, таяли быстро, а двигались мы медленно. Если бы я взялась за подробное описание путешествия по испанской дороге, то получилось бы нагромождение приключений, может быть, в чем-то романтичных при чтении, но весьма неприятных по существу.

Наконец мы оставили позади Вальядолид с его зубчатой греческой колокольней. Это уже было больше половины пути. К вечеру мы достигли окрестностей Леона, откуда шел путь на Сеговью. Мы сидели верхом на старом муле. У нас не было провожатого. Дорога была необычайно живописна. Прохожие нам посоветовали настоящую гостиницу, расположенную немного дальше по дороге в местечке Адахо. Мы там надеялись хорошо поесть. Между тем солнце уже опустилась за деревья негустого подлеска, что простирался на запад в сторону Саламанки, а никаких признаков жилья или гостиницы все не появлялось. Сумерки быстро сгущались. Погонщики мулов, всадники и пешеходы попадались все редко. Наступало время, когда трудно избежать неприятной дорожной встречи. Благодарение Богу, в этот вечер мы встретили лишь ту, которая с этой минуты сделалась моей первой и единственной подругой. Я верю, что она меня помнит.

Через два или три дня после нашего прибытия в Париж я однажды пела в моей спальне на первом этаже и вдруг услышала с улицы крик, в котором узнала ее голос, голос моей милой Флоры. Выглянув в окно, я увидела карету без герба с опущенными шторами; лошади как назло пустились вскачь. Возможно, я ошиблась. Но после этого случая часто подхожу к окну в наивной надежде увидеть ее стройную гибкую фигуру, ее черные сверкающие под ажурной вуалью глаза. Наверное, я веду себя глупо. Каким образом Флора могла бы отказаться в Париже?

Однако, возвращаюсь к горной дороге.

Наш путь пролегал над пропастью. Вдруг у самого ее края мы обнаружили спящего ребенка. Я первой ее заметила и, попросив Анри остановить мула, соскочила на землю, подбежала и опустилась перед спящей на колени. Это была юная гитана такого же примерно возраста как я, – необыкновенно милая. До этого мне никогда не приходилось встречать такой красивой девочки. Каждая ее черта воплощала грацию, нежность и какое-то на редкость милое озорство. (Сейчас Флора должно быть, очаровательная взрослая девушка). Мне неудержимо захотелось ее обнять. От моего поцелуя она проснулась и улыбнулась.

– Не бойся, – успокоила ее я. – Это мой близкий друг, мой дорогой отец. Он тебя полюбит так же, как уже успела полюбить я. Как тебя зовут?

– Флора. А тебя?

– Аврора.

Она опять улыбнулась.

– У одного старого поэта, чьи песни мы поем, – пролепетала она, еще не до конца освободившись от сна, – есть такие строки:

„Аврора, что жемчугом плачет

Над утренней флорой“.

Но ты, наверное, никогда не плачешь, верно? А я то и дело плачу.

Я не поняла, почему Флора вспомнила о старом поэте. Анри меня окликнул. В это время девочка, прижав руки к груди, вдруг простонала:

– О! Как хочется есть!

Заметив, как бедняжка бледна, я стиснула ее в объятиях. Анри тоже слез с мула. Флора сказала, что со вчерашнего утра у нее во рту не было ни крошки. В сумке у Анри нашлось немного хлеба. Он протянул ей кусок и дал выпить из фляги несколько глотков хереса. Она с жадностью вцепилась в хлеб. Немного утолив голод, Флора посмотрела на Анри, потом на меня и лукаво заметила:

– Вы друг на друга не похожи. Боже, почему нет на свете никого, кто заботился бы обо мне!

Поцеловав руку Анри, она прибавила:

– Благодарю вас, синьор кабальеро. Вы очень добрый и красивый! Умоляю не оставляйте меня одну на ночной дороге.

Анри задумался. Гитаны бывают очень коварны. Покинутый ребенок мог быть ловушкой. Но я так просила, так умоляла, что Анри согласился взять с нами девочку. Мы обе были вне себя от радости, чего нельзя сказать о бедном старом муле. Ведь теперь ему пришлось тащить на спине троих ездоков.

По дороге Флора поведала свою историю. Она принадлежала к общине гитанов, кочевавших из Леона в Мадрид. Прошлым утром, неизвестно по каким причинам, их табор атаковала бригада Сент-Эрмандада. Флора укрылась под кустами в придорожной канаве, а ее друзья успели убежать. Когда тревога миновала, Флора пыталась найти своих, но сколько не шла, сколько ни бежала, ей не удавалось набрести на их следы. Прохожие, к которым она обращалась с вопросами, либо молчали, либо (случалось и такое), бросали в нее камнями. „Добропорядочные христиане“ под предлогом того, что она, де, некрещеная ее ограбили: сняли с нее посеребренные сережки и ожерелье из фальшивого жемчуга. Настала ночь. Флора ее провела в придорожной канаве, укрывшись травой. С восходом солнца она встала и отправилась в путь. Она брела весь день, ни крошки не проглотив. Ее облаивали собаки фермеров, а ребятишки дразнили и вслед улюлюкали. Время от времени ей встречался на дороге след египетской сандалии, и это ее ободряло. Каждая община гитанов имеет на испанских дорогах свои места, на которых они во время кочевья всегда разбивают стоянки. Флора знала, где могли находиться ее соплеменники. Но это место было далеко, лишь у самой горловины горы Баладрон напротив Эскуриала в семи – восьми лье от Мадрида. Это как раз было по нашей дороге, и я упросила Анри сопроводить Флору до лагеря гитанов.

Вскоре мы добрались до настоящей гостиницы. Она отличалась от других постоялых дворов тем, что здесь предлагали ужин. Желая сэкономить, Анри заказал всего два соломенных матраца, – мы с Флорой согласились спать на одном. Вслед за матрацами хозяин доставил в нашу комнату котелок с ужином, рассчитанным на троих. Находившееся в нем горячее, еще шипевшее с огня блюдо вряд ли можно встретить где-нибудь в другом месте Европы. Называлось оно на кастильском наречии Ollas Podridas. Не знаю как его перевести на французский. Могу лишь рассказать, из чего состоит. Итак: свиная голяшка, бычья кожа, рожок дохлой козы, капустные кочерыжки, очистки репы, листья сельдерея, лишенная головы тушка мыши полевки и огромное количество чесночных долек. Все перечисленные компоненты тушились в воде, а потом поджаривались на оливковом масле. Таким было фирменное блюдо, предложенное нам в гостинице местечка Сент-Лукар, что лежит между Пескуэрой и Сеговьей. С момента, когда к нам примкнула юная гитана, дорога стала не такой скучной. Флора была веселой и озорной. Но при этом, если требовалось, она умела, как взрослая, быть серьезной и осторожной. Она прекрасно пела, плясала и без конца рассказывала всякие невероятные истории из жизни своих соплеменников. Когда мы у нее спросили, какому богу они поклоняются, она ответила: – „Глиняному кувшину“. Но в местечке Замуро, что в окрестностях Леона она как то повстречалась с одним добрым братом из общества Милосердия, который поведал ей о величии Господа Иисуса Христа, после чего она приняла католическое крещение. Флора путешествовала с нами целую неделю, – время, что у нас отняла дорога от Сент-Лукара де Кастилья до горы Баладрон. Когда на горизонте замаячила ее мрачная каменная громада, (здесь наши пути с Флорой должны были разойтись), мне сделалось очень грустно. Ведь я так к ней привыкла. Все эти восемь дней мы просидели на одном муле, друг дружку поддерживая и без умолку болтая. Мы очень сдружились. Для меня Флора стала, как сестра.

День, когда мы заметили громаду Баладрона, был душным. С утра сильно парило, небо было затянуто тучами. Ближе к вечеру упали первые тяжелые капли, и вскоре пошел густой дождь с грозой и градом. Анри отдал нам двоим свой плащ, и мы продолжали путь, невзирая на ливень. Флора пообещала, что в таборе нас встретят дружелюбно, так как мы выручили их соплеменницу. Не смотря на дождь настроение у всех было приподнятое. Анри просто не обращал на ненастье внимания, а нас укрытых его широким плащом небесные потоки лишь веселили. Усилившийся ветер гнал тучи, нагромождая их одна на другую, куда-то на северо восток. Через минут тридцать между тучами появились прогалины, обнажившие глубокое, темно синее небо. Дождь быстро утихал, но солнце уже опустилось за отроги, и весь видимый горизонт на западе засверкал очищенным грозой багрянцем. От него все предметы казались красноватыми. Дождь, наконец, прекратился совершенно, но порывы ветра то и дело понуждали нашего героического мула останавливаться. Дорога спирально вилась вокруг массивного почти отвесного кряжа.

– Как интересно! – воскликнула я. – В закатных лучах все выглядит так удивительно. Например, сейчас вон на той вершине мне показались две неподвижные, словно высеченные из красноватого камня человеческие фигуры!

Анри резко повернул голову в указанном мной направлении.

– Я ничего не вижу, – произнес он.

– Их уже там нет, – сказала Флора.

– Значит там действительно только что находились два человека? – спросил Анри.

Я тоже не на шутку встревожилась, а последовавший ответ Флоры лишь подлил масла в огонь.

– Не два, – сказала она. – Самое малое, человек десять.

– С ружьями?

– С ружьями.

– Может быть – твои собратья?

– Нет. Не они. Это точно.

– И давно ты их заметила?

– Первый раз еще вчера утром.

Анри посмотрел на Флору с недоверием. Не скрою, что даже я в тот момент почувствовала к подруге неприятное подозрение. Почему она сразу нас не предупредила о том, что заметила неизвестных?

– Я решила, что это такие же путники, как мы, – словно отвечая на наши мысли пояснила Флора. – Они движутся по старой дороге. Там можно встретить много пеших и конных идальго. Это хорошо известный старый путь на запад. Мы же едем по-новому более трудному пути, огибающему Баладрон с юга. С той дороги не возможно попасть на нашу. Правда есть одно место, где оба пути сходятся. Это de los paso Rapadores, но оно находится далеко, – в нескольких лье дальше того места, где сейчас должны стоять табором мои собратья гитаны.

Эти слова Флоры произнесла настолько уверенно и спокойно, что наша подозрительность на ее счет рассеялась, как тучи недавно пронесшейся грозы.

И, действительно, сколько мы не продвигались дальше, встревожившие нас человеческие силуэты больше не попадались. Насколько хватало глаз, простирались пустынные скалы. Было тихо, лишь под ветром шелестели кроны старых буков».

Глава 4. Флора – чародейка

Наступила ночь. Нас больше не тревожили мысли о неизвестных вооруженных путешественниках, так как две дороги разделялись непреодолимыми скалами и ущельями. Главной заботой сделался наш старенький подслеповатый мул, который то и дело оступался и спотыкался на мокрых ухабах.

Уже с полчаса мы двигались по узкой дороге, зажатой высокими грядами скал, закрывавшими с обеих сторон горизонт. После недавно прошедшего ливня по обочинам шумели дождевые ручьи. Юго-западный ветер разогнал тучи, и ночное небо после грозы казалось чистой звездной картой, освещенной мягким лунным светом. Внезапный радостный крик Флоры оповестил, что путь подошел к концу. Преодолев еще шагов десять крутого подъема, мы остановились на перевале. Сжимавшие дорогу скалы здесь круто обрывались, образуя множество выступов. Дальше дорога начинала опускаться, пересекая довольно просторную долину, окруженную отрогами и валунами. Отдельные пики и большие камни кое где возвышались и на поверхности самой долины. Это место по-испански зовется Taza del diabbillo, (чаша дьяволенка). Оно расположено в самом центре горного массива Балладрон. По соседству вздымаются его три главные склоненные в сторону Эскуриала вершины. С высоты перевала Taza del diabbillo показалась нам бездонной пропастью, результат причудливой игры лунных лучей. С противоположной стороны долины прямо напротив того места, где находились мы, брало начало новое ущелье, похожее на то, что мы недавно преодолели. Возле одинокого утеса на дне котловины горел костер. Вокруг него сидели гитаны; – мужчины и женщины. На их худых резко очерченных лицах дрожали отсветы живого огня и тусклых бликов отражавшихся от мокрых стен утеса.

Едва мы достигли прервала, как они нас заметили. Эти дикари обладают отменными слухом и зрением, а, кроме того, наделены каким-то особым для многих непонятным чутьем. Они не прерывали своей оживленной беседы у огня, курили трубки и пили вино. Но от общей группы отделились две тени и направились в разные стороны. Через несколько секунд Флора указала в темноту туда, где она расслышала шорох пробиравшихся ползком дозорных.

Флора внезапно испустила пронзительный гортанный возглас, похожий на крик птицы. Дозорные остановились. Флора повторила крик и несколько мгновений спустя мы увидели как разведчики спокойно вернулись на свои места у костра. Мы спешились и, ведя мула за уздечку, направились к костру. Идти пришлось дольше, чем поначалу казалось. Горный пейзаж искажает ощущение расстояний.

Когда до огня оставалось шагов двадцать, из группы сидевших поднялся огромный смуглый бородатый детина, державший ружье с укороченным стволом. Он произнес на неизвестном наречии какую-то короткую фразу, и Флора ему, что то на том же языке ответила. После чего, перейдя на испанский, здоровяк сказал:

– Добро пожаловать! Отведайте нашего хлеба и соли. Мы встречаем вас как гостей, потому, что вы пришли с нашей сестрой.

Тут же подбежал мальчик лет пяти, который, ловко ухватив уздечку нашего мула, увел его куда-то за утес.

Община испанских гитанов, как впрочем, и другие полулегальные группы, населяющие европейские государства, пользуются репутацией исключительного гостеприимства. Большей частью отчаянные разбойники, они умеют уважать своих гостей. Если в таборе вам предложили хлеб и соль, значит опасаться нечего. По крайней мере, таково распространенное убеждение. Мы без робости подошли к костру. Раздались приветственные восклицания. Флора приблизилась к бородатому великану, (он был предводителем общины), и, наклонившись, поцеловала его в правое колено. Предводитель торжественно опустил огромную ладонь на ее голову, после этого наполнил большой деревянный ковш красным вином и со множеством церемониальных жестов преподнес его Анри. Анри в знак благодарности прижал руку к сердцу и галантно поклонился. Потом он присел на камень и, взяв ковш обеими руками, залпом его осушил. Хозяева табора обступили нас, сузив круг. В его середине рядом с нами начала петь и танцевать молодая гитана. Стоявшие в кругу подпевали, притопывали и стучали в бубны. Широкий цветастый платок танцевавшей, будто выполняя колдовской ритуал, летал над самым огнем, из-за быстрого движения не успевая воспламениться. Так продолжалось минут десять. Внезапно раздался непривычно хриплый голос Анри:

– Негодяи! – воскликнул он. – Чем вы меня напоили?

Он хотел встать. Но ноги его подкосились, и он грузно опустился на землю. Увидев это, я обмерла. Мне показалось, что мое сердце остановилось. Я увидела, как мой друг сжимал и расслаблял кулаки, сгибал ноги, изо всех сил сопротивляясь внезапно завладевшей им сонливости. Но через несколько мгновений веки его опустились, и он неподвижно вытянулся на земле. Танцовщица исчезла. Мужчины и женщины молча расселись на свои места у огня. За их спинами, откуда-то возникли пять или шесть мужских фигур в серых плащах. Их лица скрывали низко натянутые широкополые шляпы. Это были не гитаны. Когда я увидела моего друга Анри, неподвижно застывшего на земле, я стала молить Бога о смерти. Один из одетых в плащи бросил к ногам предводителя увесистый кошелек с золотом.

– Доведите дело до конца, – сказал он. – И получите вдвое больше!

Голос говорившего, показался мне знакомым, но я не могла вспомнить, откуда.

Предводитель табора ответил:

– Не раньше, чем через двенадцать часов и за двенадцать миль от времени и места, где и когда гостю были предложены хлеб и соль. Насильственная смерть никогда не постигнет человека в тот день и на том же месте, где ему было оказано гостеприимство. Таков наш закон.

– Предрассудки! – сказал тот, что был в плаще. – Нечего тянуть резину. Если трусите, остальное мы сделаем сами.

И он направился к лежащему на земле Анри. Но здесь предводитель решительно встал на его пути.

– Пока не истекут двенадцать часов, и пока он не будет удален от этого места на двенадцать миль, мы будем защищать нашего гостя от кого угодно, пусть хоть от самого короля! – твердо отчеканил бородач.

Вокруг лежавшего, плотной стеной встали гитаны. В эту секунду Флора мне шепнула:

– Я спасу вас обоих, или умру сама! Ничего не бойся, только слушайся меня. На тебе лица нет. Сейчас тебе нужно хоть немного поспать!

Я проснулась около полуночи. Меня уложили на мешке набитом сухим мхом в шатре предводителя; он храпел в двух шагах от меня. По его бокам лежали короткоствольное ружье с раструбом и широкий ятаган. Вверху на крючке, прибитом к центральной стойке висела стеклянная лампа с горевшей внутри свечей. При ее дразнящем мерцающем свете я попыталась разглядеть обстановку. Глаза храпевшего предводителя показались мне полуоткрытыми. Будто спит и подглядывает. У его ног спал еще один гитан. Совсем молодой, почти мальчик, он по-собачьи свернулся в кольцо и храпел ничуть не меньше чем его предводитель. Я не знала, куда они дели Анри, и никак не могла понять, когда и почему уснула. Похоже, это произошло после слов Флоры: «Сейчас тебе нужно спать!» Рядом со мной сопела старая гитана. Она при мне была сторожем: лежала под прямым углом, уткнув голову в мое плечо, а для большей надежности стискивала мою ладонь своими дряблыми узловатыми руками. Мало того, снаружи доносились мерные шаги караульных. Судя по звукам, их было двое. На земле у самого входа, напоминая взметнувшийся на дыбы рыбий пузырь, стояли песочные часы. Количество песка было рассчитано на двенадцать часов. Когда уровень в верхней колбе задрожал на отметке час пополуночи, я услышала легкий шорох у входа и повернулась, чтобы посмотреть. От этого малого движения тут же зашевелилась моя дуэнья. Что то, прошамкав полусонным ртом, она опять размеренно засопела. У входа в шатер я ничего не заметила, а шорох затих. Правда, теперь снаружи доносились шаги только одного караульного. Через четверть часа и они прекратились. Вокруг палатки наступила полная тишина. Вдруг ткань между стойками входа слегка задрожала, потом отошла в сторону, и в отверстии появилось озорное, улыбающееся личико, в котором я сразу узнала Флору. Немного пригнувшись, она бесшумно проскользнула в палатку. Глаза ее победно сверкали, но при этом она прижимала палец к губам, давая знак, чтобы я нечаянно не закричала.

– Самое трудное сделано! – произнесла она беззвучно одними губами.

Я не смогла удержать возгласа удивления, и дуэнья опять проснулась. Флора замерла. Пока старуха опять уснула, прошло не меньше трех минут. Я, помню, подумала: «Чтобы освободить мое плечо и руку от костлявой хватки богемской бонны, нужно быть феей». Я не ошиблась, – Флора была настоящей феей. Она осторожно сделала шаг, потом другой. Нет, не ко мне, а к циновке, на которой лежал умевший спать с открытыми глазами бородатый предводитель. Остановившись над ним, она несколько мгновений сосредоточенно смотрела ему в лицо. Его дыхание сделалось ровнее, глубже и он перестал храпеть. Затем Флора наклонилась и, растянув свои большой и указательный пальцы в скобку, прикоснулась к вискам спящего. Веки бородача опустились.

Флора радостно сверкнула глазами, – этот, мол, готов, пора браться за-другого. Юноша спал, свернувшись клубком, так, что его голова почти касалась колен. Флора положила ему ладонь на лоб, а повелительный взгляд направила куда-то в затылок. Мало-помалу его ноги стали распрямляться, а голова отклоняться назад. Через несколько минут на циновке, вытянувшись во весь рост, лежал глубоко спящий молодой человек.

– И этот в порядке! – шепнула Флора.

Теперь на очереди была моя страшная дуэнья. На ее «усмирение» Флоре пришлось затратить больше усилий, чем на всех предыдущих, включая двоих часовых. Вытянувшись на земле, она медленно-медленно к ней подползла, не спуская с нее широко раскрытых глаз. Так, прежде чем схватить, змея зачаровывает птицу. Когда Флора оказалась достаточно близко, она протянула руку к лицу старухи и, не прикасаясь, остановила ладонь на уровне глаз. После этого Флора напряглась и задрожала, от чего старуха вздрогнула и в свой черед так же затряслась. Внезапно она пошевелилась, будто собираясь встать.

– Я не хочу просыпаться! – властно внушала Флора. – Не хочу. Не хочу. Я хочу спать!

Старуха глубоко вздохнула и расслабилась. Рука Флоры спустилась ото лба к животу, и здесь она вытянула свой средний палец и, сосредоточив в нем какую то неведомую силу, будто через него начала испускать в тело дуэньи колдовские флюиды, я сама почувствовала на себе их силу. Мои веки стали наливаться и слипаться.

– Не спать! – приказала Флора, устремив магический взор в мою сторону. Уже было начавшие мелькать перед глазами тени, и образы дремы рассеялись; но все равно происходившее в дальнейшем наяву мне представлялось сновидением, – настолько оно было невероятно.

Рука Флоры опять поднялась и на этот раз коснулась лица старухи, после чего та обмякла и как будто сделалась тяжелее. Потом Флора, отведя ладонь на расстояние, сделала движение, будто хотела пригоршней плеснуть в лицо дуэньи водой. Голова старухи сразу сделалась тяжелой как свинец.

Вдруг к моему ужасу Флора с ней заговорила:

– Ты спишь, Мабель? – спросила она шепотом.

– Да. Сплю, – ответила та.

Помню, на какой-то момент мне даже показалось, что обе гитаны притворяются, чтобы меня разыграть.

Перед тем, как мы попали в табор, Флора срезала у меня и у Анри по маленькому пучку волос, которые она спрятала в висевшей на шее медальон. Теперь она открыла медальон и вложила в расслабленную руку дуэньи волосы Анри.

– Я хочу знать, где он, – сказала Флора.

Старуха зашевелилась и забормотала. Я испугалась, что она проснется. Но Флора грубо лягнула ее ногой, чтобы дать мне понять, как глубоко та спит; и продолжала:

– Ты слышишь, Мабель? Скажи, где он.

Я услышала, как Мабель ясно произнесла:

– …Ищу, ищу, ищу место… пещера… грот… под землей. На нем нет плаща… нет кафтана. О! Я вижу, где это. Это гробница.

При этих словах я похолодела.

– Он жив? – допытывалась Флора.

– Жив, – ответила Мабель. – Он спит.

– А гробница? Где она?

– За табором с северной стороны. Уже два года, как в ней покоится старый Адхи. Голова спящего лежит на мертвом.

– Я хочу найти эту гробницу, – сказала Флора.

– За табором на север, – повторила старуха. – Первая расселина между камнями. Три ступени вниз. Камень. Его нужно отодвинуть.

– Как его разбудить?

– Твоим кинжалом.

– Пошли! – сказала мне Флора и без всяких предосторожностей отбросила голову старухи, которая с шумом грохнулась на моховую подушку. Я в полном изумлении поглядела на ее раскрытые глаза.

Мы вышли из шатра. Вокруг догоравшего костра спало несколько гитанов. Флора, покидая шатер предводителя, прихватила горящую лампу, которую сейчас прикрывала полой своей мантильи. Она указала мне другую палатку и прошептала:

– Там спят эти, что хотят убить Анри.

«Бедный мой, любимый мой Анри. Я спасу тебя, или умру сама!» – подумала я.

Мы приближались к северной окраине табора. По дороге Флора велела мне отвязать три лошади. Совсем молодые, едва не жеребята, привязанные к стволам, они жевали нижние ветви деревьев. Гитаны редко пользуются мулами.

Через несколько шагов мы обнаружили между скалами расселину; пройдя сквозь нее, увидели под ногами три гранитные ступени и, спустившись по ним, оказались перед гротом. Вход закрывал высокий поставленный на торец камень. Похоже, когда то он был четвертой ступенькой. Мы вдвоем надавили на камень сбоку, и он неожиданно легко отвалился в сторону. Вход был открыт. Свет принесенной Флорой лампы осветил небольшой грот. На сырой земле полураздетый глубоким сном спал Анри. Его голова упиралась в человеческий скелет. Я бросилась к нему и, обвив руками его шею, попыталась разбудить. Но напрасно. Анри был словно мертвый. Мне даже показалось, что он не дышит. Флора, глядя на нас, сказала:

– Ты его очень любишь, Аврора. Наверное, теперь будешь любить еще больше.

– Разбуди его! Разбуди же! Умоляю! – взывала я сквозь слезы.

Она поставила лампу на землю и, приподняв руки спящего, пристально разглядела его ладони.

– Мои чары здесь не помогут! – произнесла она. – Он выпил сонного зелья шотландских джипси и будет спать до тех пор, пока раскаленное железо не коснется его ладоней и подошв.

– Раскаленное железо? – в смятении повторила я.

– Надо торопиться, – сказала Флора. – Если опоздаем, то погибнем все трое!

Она подняла подол своей длинной утяжеленной свинцовыми висюльками клетчатой юбки и из потайного кармана вытащила маленький стальной кинжал с костяной ручкой.

– Разуй его! – скомандовала Флора.

Я поспешно выполнила ее приказ.

В то время Анри носил сандалии, которые надевал на мохеровые гетры. От волнения мои руки тряслись так, что я с трудом справилась с застежками.

– Скорее! Скорее! – торопила Флора.

В эту минуту она держала на огне свечи лезвие кинжала. Внезапно я услышала короткий слабый стон. Это она прикоснулась накаленным до красна металлом к ладони Анри. Потом она опять поднесла лезвие к огню и прижгла Анри другую ладонь. На сей раз он даже не застонал.

– Скорее, к ногам! – сказала Флора. – Нужно, чтобы он почувствовал боль сразу в четырех местах.

В очередной раз, накалив кинжал, она вдруг нараспев затараторила какое-то заклинание и затем быстро прикоснулась к голым подошвам Анри.

Губы спящего искривились гримасой боли. Глаза Флоры засветились радостью. Наблюдая за пробуждением, она сказала:

– Я должна была его спасти. Вам я обязана жизнью. Ему и тебе, моя дорогая Аврора. Если бы не вы, – мне пришлось бы умереть в придорожной канаве от голода. Если бы не я, – вы не попали бы в эту западню.

Сонное зелье шотландских колдунов изготовляется из сока листьев салата латука. При этом, листья сначала опаляются огнем, а потом охлаждаются подо льдом. К соку добавляется отвар из табачных листьев, называемый испанцами lechuga pequena. И, наконец, третья составляющая – это экстракт из лепестков полевого мака. Эта смесь создает мощное наркотическое зелье. Выпивший его человек кажется мертвым.

Теперь расскажу вам, матушка, в двух словах, как я поняла способ пробуждения. Одни лишь прижигания конечностей ничему бы не помогли. Пробуждение – это сложный ритуал, где все движения и пение заклинаний должны производиться в точной последовательности. Все, как в венгерских сказаниях, которых так много знает моя подруга. Там говорится, что, даже имея золотой ключ к хрустальной двери, за которой укрыты сокровища Офена, ее невозможно открыть, если не знаешь волшебные слова: «мара морандо».

Я поцеловала Анри в лоб. Он раскрыл глаза, непонимающим взором посмотрел в темноте на потолок грота и, наконец, узнав нас, улыбнулся. Потом, обнаружив скелет старика Адхи, произнес с мрачной иронией:

– Хорошего напарника они мне нашли, нечего сказать!

– Нужно бежать! – торопила Флора. – До восхода солнца мы должны подальше уйти от этого места.

Анри уже встал.

У расселины стояли отвязанные кони. Флора, великолепно управляя молодым жеребцом, поехала первой. Ей уже много раз приходилось здесь бывать. Хорошо зная эти места, она была проводником. Еще при луне мы покинули окрестности Баладрона. Восход нас застал в Эскуриале, а к вечеру мы прибыли в испанскую столицу Мадрид. Я была несказанно счастлива, оттого, что Анри согласился оставить Флору с нами. После того происшествия она не могла вернуться в свой табор, – собратья не простили бы ей измены. Анри сказал:

– Вот и хорошо, малышка Аврора, теперь у тебя есть сестра.

В течение месяца все было хорошо. Флора захотела познакомиться с таинствами и обрядами христианства. За несколько недель до нашей с ней встречи ее крестили в храме Преображения, и теперь мы с ней вместе отправились к исповеди и причастию. Мы ходили на службу, проводимую святым братством специально для детей и подростков. Для посещения церкви Анри нам обеим купил по длинному темному платью с монашеским капюшоном. Флора была искренне верующей, но ее набожность не всегда соответствовала принятым канонам.

Одним прекрасным утром, когда мы обычно отправлялись в церковь, я к удивлению обнаружила, что бедняжка Флора, или, точнее Мария де ла Санта Круц вместо темного платья надела свой разукрашенный блестками костюм гитаны.

– Бедная птичка, – посочувствовал ей Анри. – Сколько ты не пытаешься взлететь, тебя все тянет на землю.

Мамочка, если бы вы знали, как я плакала! Я ведь так любила мою милую Флору. Любила от всего сердца. Я обняла ее, предчувствуя разлуку, и она плакала вместе со мной. Но не могла с собой совладать. Ее неудержимо тянула на улицу романтика цыганской вольницы.

Она ушла, пообещав скоро вернуться. Но, увы, на другой вечер я увидела ее на Плаца Санта. Окруженная гуляющей публикой, она плясала под баскский бубен, а потом гадала на картах и предсказывала желающим узнать судьбу по линиям руки.

Мы жили в небольшом доме на тихой опрятной улочке с тыльной стороны Кале Реаля (королевского дворца). Сзади невысоких по большей части новых домов простирались фруктовые сады. Наверное, только лишь то, дорогая матушка, что я по крови француженка, мешает мне в Париже тосковать по прекрасному климату Испании.

Мы больше ни в чем не испытывали нужды. Анри очень быстро занял в Мадриде свое место среди лучших резчиков декораторов по оружию. Правда, он еще не достиг зенита своей славы, в скором времени, позволившей ему сделаться состоятельным синьором; но в среде профессионалов уже признали и по достоинству оценили его мастерство.

Для нас настала пора благополучия. Иногда по утрам меня навещала Флора. Она сетовала на то, что мы теперь редко видимся. Но когда я предлагала ей вернуться в наш дом, она отшучивалась и убегала танцевать на Плаца Санта.

Как то Анри сказал:

– Аврора, эта богемская синьорита тебе в подруги не годится.

Не знаю почему, но с того времени мы с Флорой стали все больше отдаляться. Наши встречи становились реже и холоднее. Когда Анри что-то говорил, я верила ему всем сердцем. Все, что не нравилось ему, начинало не нравиться и мне. Разве он не заслужил такую любовь, матушка? И все-таки, бедная маленькая Флора, с какой радостью я бы ее, обняла, если бы вдруг сейчас встретила!

Через два три года жизни в Мадриде в моей судьбе началось долгое трудное испытание. Однажды Анри мне сообщил, что ему придется на некоторое время меня покинуть.

Теперь, когда уже все позади, я порой не могу объяснить самой себе, как я тогда пережила два бесконечно долгих года, не видя моего друга, человека к которому привыкла настолько, что не могла без него, казалось, и дня прожить. Когда я вспоминаю, о этих двух страшных годах, они мне кажутся длиннее всей моей остальной жизни.

Я знала, что Анри долго копил деньги, чтобы предпринять какое-то важное путешествие в Германию и Италию. Только во Францию почему-то ему была дорога заказана. Причины, побудившие его отправиться в долгую поездку, до сих пор мне не известны. Но еще до его отъезда произошел один случай, о котором я должна вам поведать, дорогая матушка.

Однажды с утра, он как обычно, отправился в свою оружейную мастерскую. Я вошла в его комнату, чтобы прибраться. Один из ящиков его письменного стола был выдвинут. (Обычно он был закрыт на ключ.) на столе лежал большой пожелтевший от времени конверт, запечатанный двумя сургучными гербовыми печатями на шнурках. Присмотревшись к оттиску, я на обеих прочитала латинскую фразу «Adsum». Святой отец, у кого я исповедаюсь, объяснил мне, что в переводе на французский это значит: «Я здесь!»

Вы, конечно, помните, матушка, что этим девизом мой друг Анри вдохновлял себя, когда один противостоял шестерым моим похитителям, еще там в Венаске. «Я здесь!» «Я здесь!», восклицал он и рубил налево и направо тяжелым лемехом. На конверте была еще одна печать, церковная. Я вспомнила, что этот конверт за тремя печатями уже однажды мне попадался на глаза. Это произошло, когда мы покидали дом фермера на берегу Аргы. С перевязанным плечом, (наша одежда сушилась на подоконнике), он встревожено что-то искал и, наконец, найдя на дне моего вещмешка этот конверт, был очень счастлив.

И вот теперь, этот самый конверт лежал на его письменном столе. Рядом с ним находился листок, с какими то записями. Я не удержалась от того, чтобы прочитать. Знаю, что поступила плохо. Но, матушка, я думала, что эти строки помогут мне узнать, куда и зачем он намерен без меня отправиться. На листке не было ничего, кроме каких-то имен и адресов. Ни одного из них я не знала, но поняла, что это те люди, с которыми Анри намеревался повстречаться и ради этого покидал меня. Привожу дословно все, что я прочитала на этом листке:

«1. Капитан Лоррен – Неаполь.

2. Штаупитц – Нюрнберг.

3. Пинто – Турин.

4. Эль Матадор – Глазгоу.

5. Жоель де Жюган – Морле.

6. Фаёнца – Париж.

7. Сальдань – Париж.

И в конце два номера, перед которыми пока не были проставлены имена №№ 8 и 9»…

Глава 5. Аврора обращает внимание на маленького маркиза

«… Прежде всего, закончу рассказ о странном списке, что я нашла на письменном столе. Когда после двухлетнего отсутствия Анри, наконец, вернулся, я опять увидела этот листок. Некоторые имена и адреса теперь были вычеркнуты, – без сомнения те, кого за это время ему удалось встретить. И, наоборот, бывшие пропуски теперь заполнили новые имена.

Капитан Лоррен, означенный номером 1, был вычеркнут. Поверх номера 2, где стояло имя Штаупица, тоже прошла жирная черная линия. То же самое с Пинто, Матадором и Жоелем де Жюганом. Номер 5 был перечеркнут кроваво красным чернилом. Фаёнца и Сальдань остались нетронутыми. Против цифры 8 появилось имя Пейроль, против 9 – Гонзаго. И тот и другой были помечены словом Париж».

«… Два года, дорогая матушка, я жила, его не видя. Чем он задумался все это время? Почему его действия всегда остаются для меня загадкой? Эти два года показались мне двумя столетиями. Удивляюсь сама, как я смогла столько дней прожить без него. Если бы его отняли у меня сейчас, я точно бы умерла.

Перед отъездом он отдал меня на попечение женского монастыря. Послушницы, монахини и сама матушка настоятельница были ко мне добры и, видя мою тоску, утешали, как могли. Мой друг увез с собой всю мою радость. Я теперь не пела и не смеялась. Зато, когда он, наконец, вернулся, как я была счастлива! Кончилась, наконец, моя долгая мука. Я не находила слов, чтобы высказать ему мою радость.

Поцеловав меня при встрече, он задумчиво произнес:

– Вы уже совсем взрослая, Аврора. Я даже не предполагал, что вы будете такой красивой.

Красивой! Он считает меня красивой! Когда он это сказал, мне было шестнадцать и семнадцать. Не могу описать новой радости, от которой при этих словах забилось мое сердце.

В тот же день, когда Анри вернулся, он взял меня из монастыря, и мы вернулись в наш дом за Кале Реалем.

Анри к нам пригласил двоих слуг: пожилую женщину по имени Франсуаза Беришон и ее внука Жана Мари.

Увидев меня, Франсуаза пробормотала:

– Господи, как она похожа!

– На кого я похожа? – подумала я.

Что хотела сказать эта женщина? Я тогда решила, и впоследствии мое предположение подтвердилось, что Франсуаза когда-то состояла на службе в семье моих родителей. Она, должно быть, хорошо знала моего отца и вас, дорогая матушка. Я много раз пыталась у нее что-нибудь выведать. Но обычно словоохотливая служанка, едва лишь заходил разговор на эту тему, словно набирала в рот воды.

Жан Мари, ее внук, был моложе меня и, конечно, знал не больше моего.

Во время пребывания за монастырскими стенами я ни разу не виделась с моей подругой Флорой. Выйдя на свободу, я пыталась ее разыскать. Кто-то сказал, что она покинула Мадрид. Однако, это оказалось неправдой. Несколько дней спустя, прогуливаясь вечером с Франсуазой, я увидела Флору, танцующую и поющую на Плаца Санта. Я хотела к ней подойти, но не смогла протиснуться, так плотно ее окружала толпа. Со слезами на глазах я рассказала об этом Анри. Он лишь развел руками:

– По поводу этой бедняжки вам не стоит огорчаться, дорогая Аврора. Такова жизнь. На свете есть много труднообъяснимых причин, по которым порой приходится расставаться с теми, кого мы должны любить.

Кого я должна любить?

Конечно вас, дорогая матушка. Вас в первую очередь, и больше всех остальных. Но вы, ведь не станете меня укорять за мою дружескую привязанность к девушке, ставшей единственной моей подругой и спасшей нас от неминуемой гибели. Конечно, мои чувства к ней совершенно иные, чем те, что я испытываю к вам…»

«… Итак, я уже стала взрослой барышней. У меня были слуги: юный паж Жан Мари и пожилая мадам Франсуаза. Выполняя обязанности горничной и кухарки, она к тому же была мне доброй верной старшей подругой. В компании этих милых людей у меня не было повода жаловаться на одиночество или тоску, и все-таки теперь я не ощущала той безмятежной радости, которая была моей частой гостьей в последний год перед отъездом Анри.

После возвращения мой друг заметно переменился. Теперь я часто видела его задумчивым и грустным. Между нами будто появился некий барьер. Однако добиться от него объяснения было невозможно. Анри упорно скрывал от меня какую-то тайну. Я замечала, что он страдает и стремится от своего горя уйти в работу. Благо, от богатых заказчиков теперь не было отбоя. Набиваясь к нему в клиенты, они между собой устроили, что-то вроде аукциона, с жаром перебивая друг у друга цену на товар, название которого было искусство прославленного оружейного мастера Синселадора.

Герцог Медина Сидона, фаворит короля Испании Филиппа V как то заметил: „Если бы у меня было три шпаги: золотая, бриллиантовая и стальная, то первую я отдал бы другу, вторую – любимой женщине, а стальную – самому королю, если только эту стальную выточил и украсил мастер Синселадор“.

Потекли дни и месяцы. Я становилась все грустнее. Замечая мою хандру, тосковал и Анри.

Окна моей спальни выходили на просторные сады, те, что были разбиты за Кале Реалем. Многие из них были приписаны к роскошному дворцу, который некогда принадлежал герцогу Оссуне, не столь давно убитому на дуэли неким господином Фавасом, аристократом из свиты ее величества королевы. Со дня смерти хозяина дворец пустовал.

Однажды я увидела, как на всех этажах дворца стали подниматься жалюзи, в пустых залах появилась мебель, а на окнах белоснежные кружевные занавески. Старые поросшие чертополохом клумбы, были перепаханы и засеяны цветами. Словом, во дворце появился новый хозяин.

Как все затворницы, я была очень любознательна. Мне захотелось узнать его имя. Когда Жан Мари это выяснил и мне сообщил, я невольно вздрогнула. Новый владелец дворца звался Филипп Мантуанский, принц Гонзаго.

Это имя я видела в списке, составленном моим другом. После возвращения Анри оно было вторым из двух вновь приписанных, а среди четырех незачеркнутых значилось последним: Фаёнца, Сальдань, Пейроль, Гонзаго.

Поначалу я решила, что Гонзаго друг моего Анри, и что скоро он мне его представит.

На следующий день Анри нанял рабочих, чтобы те установили на моих окнах жалюзи.

– Аврора, – сказал мне Анри очень серьезно. – Прошу вас, не показывайтесь перед теми, кто будет гулять в саду напротив. Они не должны вас видеть.

Признаюсь, матушка, что после этого запрета мое любопытство возросло. Впрочем, его удовлетворить не представляло труда. Кругом было только и разговоров, что об этом блистательном синьоре принце Гонзаго. О нем говорили как о близком друге регента и чуть ли не самом богатом человеке во Франции. Прибыв в Мадрид по личным делам, он пользовался статусом французского посла и, как в таких случаях подобает, был окружен обширным штатом дипломатов.

Каждое утро Жан Мари рассказывал мне мсьё, что ему удалось разузнать. Принц отменно красив, у принца очаровательные любовницы. Принц сказочно богат и швыряет деньги на ветер. Его друзья, в основном удалые красавцы, бесчинствовали по ночам: лазали по балконам к синьоритам и молодым замужним синьорам, разбивали фонари, взламывали двери и избивали чужих слуг.

Еще поговаривали, что среди них был один совсем юный, от силы лет восемнадцати, и что он – сущий демон искуситель. Его звали маркиз де Шаверни. Будто он свеж и розовощек, как девушка, будто у него густые белесые волосы, а на верхней губе – шелковистый пушок, и что его большие глаза, которые он то и дело щурит, светятся милым озорством. Шла молва о том, что этот херувимчик смущал сердца многих мадридских синьорит.

Иногда сквозь щели моих жалюзи я видела в тенистом саду почившего Оссуны очень молодого синьора с благородным лицом и изящными немного женственными манерами. Однако этот господин не мог быть тем Шаверни, о ком ходили слухи. Дурнославный Шаверни после бурно проводимых ночей, скорее всего, пробуждался не раньше полудня, в то время как наблюдаемый мной маленький аристократ вел себя скромно. Он всегда гулял рано по утрам сразу после восхода. Сидел ли на садовой скамейке, лежал ли на траве, стоял ли, прислонясь к дереву, или прогуливался по аллеям, он неизменно держал перед собой раскрытую книгу. Словом, юноша, которого я видела, походил на прилежного студента, представляя полную противоположность тому, о котором шла молва. Или же эта молва была сущим вымыслом. Так или иначе, постоянно державший раскрытую книгу молодой господин мне очень понравился. Наверное, я в него влюбилась бы, если бы не была уже влюблена в Анри.

Как то, будто между делом, я спросила у Жана Мари:

– Что за книгу читает этот молодой человек на скамейке в саду?

– О, это трудно узнать, мадемуазель Аврора. Маркиз де Шаверни читает много и быстро. Каждый день у него новая книга.

– Почему ты решил, что это Шаверни?

– А это как раз совсем нетрудно. Ведь его знает весь Мадрид.

Итак, сомнения отпали. Белобрысый книголюб был маркизом де Шаверни».

«Однажды, когда я сидела у окна, ветер взъерошил створки моих жалюзи, и он меня заметил. Он продолжал читать, но взгляд его теперь то и дело отрывался от страницы и вопросительно устремлялся к окнам моей комнаты. Не знаю, как он вел себя в других местах, но в саду был сущим ангелом. Внезапно положив книгу на скамейку, он сорвал с грядки красную розу и бросил ее через ограду стеблем вперед, как копье, в мою сторону. Цветок упал у самого окна. В другой день я увидела из окна, как он идет по улице, неся сарбакан. Остановившись шагах в десяти от нашего дома и прицелившись, он очень ловко пустил стрелу. Пройдя сквозь щель между плоскими ребрами жалюзи, стрела упала на кровать. К хвосту была привязана записка. В ней говорилось, что он желает меня взять в жены, что готов за мной идти на край света, хоть в пекло, и что он ждет моего ответа. Он стоял у садовой ограды, щуря большие глаза и глядя с мольбой на мое окно.

Не скрою, дорогая матушка, мне стоило большого труда удержаться от того, чтобы бросить ему ответную записку. Однако запрет Анри оказался сильнее. Прижавшись к стене, я затаилась, чтобы Шаверни меня не видел. Маленький маркиз ждал очень долго и, наконец, утирая глаза, ушел. Он плакал! Бедный мальчик! Сердце мое сжалось. Но я выстояла.

Вечером того же дня в ожидании Анри я поднялась по винтовой лестнице на верхний ярус мавританской башни, пристроенной к нашему дому, и вышла на балкон.

Балкон выходил на перекресток большой улицы и узкого тенистого переулка. Сегодня Анри что то задерживался. Вдруг в темном переулке послышались негромкие мужские голоса. Я посмотрела в ту сторону и у стены противоположного дома сразу узнала Анри и маленького маркиза. Их поначалу спокойная беседа с каждой секундой становилась взнервленнее. Разгоралась ссора.

– Известно ли вам, с кем вы говорите, мой друг? – гордо взметнув подбородок, произнес Шаверни. – я кузен мсьё принца де Гонзаго.

При этих словах шпага Анри, словно по команде взметнулась из ножен. Шаверни тоже обнажил свой клинок и храбро стал в позу защиты. Назревавшая схватка мне показалась настолько нелепой, (силы были явно не равны), что я закричала:

– Анри! Анри! Опомнитесь! Перед вами мальчик!

Анри тут же опустил шпагу. Шаверни сделал то же. Прежде чем уйти маленький маркиз, помахав мне рукой, сказал:

– Надеюсь, мы еще с вами встретимся, синьорита!

Когда мгновение спустя Анри вошел в дом, я с трудом его узнала, – так внезапная тревога исказила его лицо. Он долго молча мерил шагами комнату.

– Аврора, – произнес он, наконец, срывающимся от волнения голосом. – Я вам не отец.

Это уже было мне известно, и я с нетерпением ждала, что он скажет дальше. Но он замолчал и вновь принялся ходить взад вперед, время от времени утирая лоб жабо своего рукава.

– Вы что-то хотели мне сказать? – мягко напомнила я.

Вместо ответа он вдруг задал вопрос.

– Вы знакомы с этим молодым господином?

– Нет, мой друг, не знакома, – отвечая, я, должно быть, покраснела, тем не менее, сказала правду.

Анри опять немного помолчал, потом сказал:

– Аврора, я ведь просил вас не открывать жалюзи, – и затем не без горечи прибавил, – поймите, это нужно не мне, это нужно вам.

Его последнее замечание меня рассердило.

– Разве я совершила какое-нибудь преступление, что постоянно должна от кого то или от чего-то скрываться?

Я поняла, что мои слова больно задели Анри. Закрыв лицо руками, он простонал:

– О о! Разумеется, рано или поздно это должно было произойти! Как мне теперь жить? Господи Всемогущий! Сжалься надо мной!

Я не поняла, что так взволновало моего друга, но, заметив, что причинила ему боль, расплакалась.

– Анри, единственный мой друг и защитник! Простите меня! Простите!

– Вы ни в чем передо мной не виноваты, Аврора. Мне нечего вам прощать.

– Я чувствую, что причинила вам боль. Хотя сама не понимаю, чем.

Он перестал расхаживать и еще раз пристально на меня посмотрел.

– Но что же. Пора!

Он принял, какое-то решение и, не спуская с меня глаз, медленно опустился на стул.

– Аврора, – сказал он. – У меня нет никаких стремлений на свете, кроме того, чтобы вы были счастливы. Скажите мне совершенно откровенно. Вы огорчились бы, если бы нам пришлось покинуть Мадрид?

– Вместе с вами?

– Вместе со мной.

– Всюду, куда вы пожелаете, мой друг, – убежденно ответила я, глядя ему в глаза, – я с радостью пойду за вами.

Он поцеловал мне руку.

– Но…, – он замялся. – Этот молодой человек?

Я, улыбаясь, прикоснулась ладонью к его губам.

– Прошу вас, мой друг, не надо об этом. Если вам угодно, я готова отсюда уехать.

В глазах Анри появились слезы, он еще раз поцеловал мне руку и, по-отечески увещевая прибавил:

– Если не возражаете, Аврора, то отправимся сегодня вечером.

– И конечно это опять нужно мне, а не вам? – не смогла я скрыть своей досады.

– Именно вам, Аврора. Отнюдь не мне, – ответил он с неожиданной строгостью и вышел. Я плакала.

– О, Господи! – думала я. – Он меня не любит и не полюбит никогда! Но он заботится обо мне, как о родной дочери… Нет. Я не права. Все-таки он меня любит. Но любит не ради себя, а ради меня самое. В его чувстве нет эгоизма. Как это ужасно! Я, наверное, умру молодой.

Отправление было назначено на десять часов вечера. Через час после нашего объяснения Анри доставил к нашему крыльцу запряженную парой пегих жеребцов большую закрытую карету. Для нашего сопровождения он вошел четырех слуг – форейторов. Анри уже был весьма состоятельным господином.

Мы отъезжали вчетвером: я, Анри, мадам Франсуаза и ее внук Жан Мари.

Пока я собирала вещи и раскладывала их по чемоданам, в дворцом саду зажглись фонари. Принц Гонзаго сегодня устраивал бал. Мы тронулись под первые аккорды оркестра. Музыка играла так изящно, так радостно. А у меня на душе было не весело. Наклонившись ко мне, Анри, чуть повысив голос, чтобы перекричать оркестр, спросил:

– О чем вы грустите, Аврора?

– О моем друге, о том Анри, которого я знала прежде, и немного о моей подруге Флоре».

«Наш маршрут Анри тщательно спланировал заранее. Первый этап шел по прямой до Сарагоссы. Оттуда к французской границе, там через Пиренеи мимо Венаска предполагалось спуститься в Луронскую долину, что лежит во Франции между границей с Люксембургом и курортом Баньер де Лушон. В Луронской долине Анри намеревался посетить один старинный замок, затем планировал возвратиться в небольшой порт Байонну, оттуда на корабле отправиться в Бельгию в портовый город Остенде и лишь потом посуху добраться до Парижа».

«От Мадрида до Сарагоссы с нами не приключилось ничего достойного внимания. Так же гладко прошла дорога от Сарагоссы до французской границы.

На всем долгом пути от Мадрида до Парижа, не смотря на сложность выбранного Анри маршрута, самое сильное впечатление на меня произвело посещение окрестностей старинного замка де Келюсов, что находится совсем близко к испанской границе. Не могу объяснить, дорогая матушка, почему, но эти места оставили в моей памяти неизгладимый след. Благодарение Богу, никто нас больше не преследовал, нам ничего не угрожало, с нами ничего не случилось и, тем не менее, если бы мне вдруг пришлось прожить на свете сто лет, то это посещение Луронской долины все равно осталось бы в моей памяти яркой отметиной на всю жизнь.

Анри надеялся повидаться со старым священником отцом Бернаром. Когда то он был духовником последнего синьора из рода Келюсов.

Сразу после границы мы оставили Франсуазу и Жана Мари в какой то небольшой деревне на берегу реки Кларабида. Наши четверо форейторов и карета остались в Испании. Анри и я вдвоем верхом на лошадях приблизились к странному холму, по форме напоминающему топор. Его так и называют ле Ашаз. По испански это значит удар секирой.

На этом удивительном возвышении и стоит мрачная громада замка Келюсов.

Стояло февральское утро, холодное неприветливое. Но небо было чистое. Вдали ясно виднелись укрытые снегом вершины Пиренеев. Красное утреннее солнце расцвечивало их перламутровыми бликами.

Перед нами застыл в угрюмом величии гранитный памятник старинной архитектуры. При его виде на душе становилось тревожно. Чем-то недобрым веяло от его башен с бойницами, от глубоких окружных траншей, от забитых крест-накрест досками окон. Казалось, что живущие в таком доме никогда не будут счастливы.

В округе ходило много леденящих душу легенд, связанных с этим местом. И больше всего о последнем синьоре из фамилии Келюсов. Его прозвали Келюс Засов. Говорили, что он порешил двоих жен, дочь, зятя и т. д., а его предки тоже, мол, были не лучше.

К ле Ашазу мы проехали по узкой извилистой дороге. Некогда она выводила на подъемный мост. Теперь его нет. Вместо моста в траншею свесились прогнившие доски какой то убогой деревянной перемычки. В стене замка у того места, куда должна была выводить эта перемычка, есть небольшая ниша. В ней стоит статуя Пресвятой Девы. В замке Келюсов сейчас никто не живет, кроме старого подслеповатого и полуглухого сторожа. Он нам сказал, что нынешний хозяин не посещала замок уже больше 16 лет. Его имя принц Филипп де Гонзаго. Обратите внимание, дорогая матушка, что это имя с некоторых пор меня упорно преследует.

Старый сторож сообщил Анри, что отца Бернара, бывшего духовника маркиза де Келюса уже несколько лет нет в живых. Сторож не позволил нам войти в замок. Я тогда подумала, что мы тут же вернемся в долину, но ошиблась. Было заметно, что эти места вызывают у моего друга Анри какие-то трагические воспоминания. Завтракать мы отправились в деревню Таррид. Ее околица почти вплотную примыкает к окружающим замок траншеям. Самое близкое к разрушенному мосту строение – это придорожный трактир. Мы расположились на скамейках за большим буковым столом. Нам подавала дородная немного косоглазая женщина лет 45–50. Анри внимательно к ней приглядывался и вдруг сказал:

– Послушайте, добрая хозяйка, вы были здесь в ту ночь, давно, когда в траншее произошло убийство?

Трактирщица выронила наполненный вином кубок и испуганно уставилась на Анри.

– Ох, Господи? – пролепетала она. – А вы ведь тоже здесь тогда были?

При таком разговоре я похолодела от страха. Но любопытство было сильнее. Что же здесь все-таки произошло?

– Возможно, что и так. Но вас это не должно тревожить, добрая госпожа. Я хотел бы кое что узнать. Обещаю вам заплатить за ваш рассказ. Трактирщица подняла упавший деревянный бокал и, вытирая на полу винную лужу, пробормотала какие-то мало понятные слова:

– Мы закрыли двери на два засова и ставни на всех окнах. Зачем нам смотреть на такой ужас.

– Сколько убитых нашли в траншее на следующий день? – спросил Анри.

– Семь, вместе с молодым синьорам.

– А что же следствие, правосудие?

– Были, как же? Конечно, были: из Тарба дознаватель по тяжким преступлениям, из Аржелеса – судья…, были и другие. Много их приезжало. Но все они уехали, сойдясь на том, что наш старый господин маркиз имел вескую причину. Что ни говори, ведь он расправился с совратителем своей дочери… Конечно, он, кто же иначе? Ведь низкое окно, то, что под старым мостом, было раскрыто.

Трактирщица показала пальцем туда, где между гнилыми деревянными опорами мостка в стене замка у самой земли виднелось закрытое ставнями окно. По словам трактирщицы, выходило так, что следствие и суд обвиняли молодого погибшего в траншее синьора в том, что он тайно проникал через это окно к дочери де Келюса.

– Все потому, что мадемуазель маркиза была очень богата, – развивала мысль трактирщица.

Эта печальная история, преданная в нескольких словах, приковала мое внимания. Я теперь словно зачарованная смотрела на закрытую фрамугу. Когда-то это окно было воротами к любовным встречам. Мне больше не хотелось есть, и я отодвинула деревянные тарелки. Анри сделал то же. Мы вышли из трактира. Мимо его крыльца проходила дорога, выводившая на дно траншеи. Мы отправились по ней. Женщина из трактира нас сопровождала.

– Вот здесь, – сказала она, указав на деревянную опору разрушенного моста, ту, что располагалась у стены замка. – Здесь молодой синьор положил своего ребенка.

– Как? – воскликнула я. – Он был с ребенком?

Анри посмотрел на меня как-то странно, едва не с испугом.

Удивительно. Иногда мои самые обыкновенные слова воздействуют на него, как гром среди ясного неба. В тот момент мне показалось, что обращенный ко мне взгляд моего друга говорил: „Аврора, этот ребенок – вы!“

Не знаю почему, но мрачный заколоченный замок теперь мне казался не таким страшным, как вначале.

– Какова судьба ребенка? – спросил Анри.

– Ребенок умер! – ответила трактирщица».

Глава 6. Накрывая стол

«На дне траншей был луг, засеваемый деревенскими жителями кормовой травой. Посреди деревни возвышался ребристый шпиль приходской церкви, построенной около двух веков назад кем-то из предков последнего маркиза де Келюса. Немного поодаль за деревней виднелся густой Энский лес.

Анри окинул пейзаж неторопливым печальным взором. Держа шпагу, будто трость, он раздвигал ее концом густую траву, словно что то искал. Его губы беззвучно шевелились. Внезапно, указав на то место, где стояла я, он воскликнул:

– Здесь!

– Да, – ответила женщина. – Как раз на этом месте мы нашли мертвым молодого синьора.

Вздрогнув, я невольно отступила в сторону.

Анри спросил:

– Как поступили с телом?

– Я слышала, что его отвезли в Париж, чтобы похоронить на кладбище при церкви Сен-Маглуар.

– Верно, – подумал вслух Анри. – Сен-Маглуар – вотчина герцогов Лотарингских. Значит несчастный синьор, погибший в ту страшную ночь в траншее, принадлежал к знатному роду Лотарингов.

Склонив голову, Анри погрузился в размышления. Обратив внимание на деревянные ступеньки у разрушенного моста, он попытался по ним подняться, но изъеденные жучком прогнившие доски рассыпались под его ногой. Он вернулся и постучал рукояткой шпаги в закрытые ставни низкого окна. Сопровождавшая нас женщина сказала:

– Эти дубовые ставни облицованы железом. В последний раз окно открывалось, когда тут работали следователи и судьи. После их отъезда ставни были наглухо забиты и больше не открывались.

– А вы, добрая госпожа, что-нибудь слышали в ту ночь, через запертые двери и окна вашей харчевни?

– Ах, Господи! Страшно вспомнить, мой господин. Мы не сомкнули глаз. Те, кто учинил ночное побоище, днем пили вино в нашем трактире. Во время вечерней молитвы, я просила Всевышнего принять с миром души тех, кто не доживет до рассвета. Это было сущее светопреставление: лязг клинков, душераздирающие крики, стоны, ругательства. Время от времени два мужских голоса то вместе, то порознь выкрикивали: „Я здесь!“, „Я здесь!“

Я уже говорила вам, матушка, об этом удивительном девизе. Почему-то он мне запомнился с раннего детства. Иногда я слышала его из уст Анри и, кроме того, именно эти слова были оттиснуты по латыни на печатях таинственного конверта, который Анри хранил, как зеницу ока.

Принимал ли участие в той переделке Анри? На этот вопрос мне мог ответить лишь он сам. Солнце уже садилось, когда мы, наконец, выехали на дорогу ведущую в долину. Сердце мое сжималось от нобъяснимой тоски. Я неоднократно оглядывалась, чтобы еще и еще разок посмотреть на гранитного исполина, возвышавшегося над необычным холмом».

«Наступившей ночью во сне я видела странные образы: женщина в трауре несет младенца, она приближается к лежащему на земле молодому человеку и склоняется над его мертвенно бледным лицом в его боку зияет кровоточащая рана. В глазах женщины неописуемая скорбь. Неужели во сне я видела вас, матушка?

На следующий день на палубе корабля, который нас должен был доставить через океан и Ла Манш к берегам Фландрии, Анри мне сказал:

– Скоро, очень скоро вы узнаете все, Аврора. И дай Бог, чтобы от этого вы стали счастливее.

Говоря это, он был печален.

Неужели знание истории моей фамилии способно сделать меня несчастной? Нет, даже, если это действительно так, я все равно хочу узнать правду и, прежде всего, увидеть вас, дорогая матушка».

«Мы высадились на берег в Остенде. В Брюсселе Анри получил какой-то большой конверт с французскими печатями, и на следующий день мы отправились в Париж. Уже стемнело, когда мы миновали триумфальную арку, – рубеж, где кончается дорога из Бельгии и начинается Большой Париж. В карете я сидела рядом с Франсуазой и Жаном Мари. В нескольких десятках шагов впереди верхом на лошади ехал Анри. Первая пришедшая мне мысль, когда мы пересекали городскую черту, была: „В этом городе живет моя мать – я ее скоро встречу“. Анри мне об этом не говорил, я сердцем чувствую, что вы в Париже».

«Мы проехали длинную улицу с высокими серыми домами, потом свернули в узкий переулок и остановились возле кладбища с церковью. Позднее я узнала, что кладбище и церковь носят название Сен-Маглуар.

Анри спешился и подошел к карете, чтобы подать мне и мадам Франсуазе руку. За церковью лежит огражденный деревянным забором участок в виде ротонды. Это и есть богатые гранитными надгробиями и монументальными скульптурами кладбище. Мы прошли через деревянную арку, с ее свода свешивался фонарь. Его керосиновая лампа хоть и слабо, но освещала весь огражденный участок.

Анри остановился у одной могилы. Над ней на гладком каменном пьедестале застыло мраморное изваяние молодого человека. Анри надолго приник губами ко лбу статуи, потом тихо произнес:

– Вот я и пришел к тебе, брат. Видит Бог, я исполняю данное тебе обещание.

За нашими спинами послышалось какое-то бормотание. Я оглянулась. Стоя на коленях в траве между могилами, Франсуаза Беришон и ее внук Жан Мари молились. Анри тоже опустился на колени. Глядя на скульптуру, он возносил долгую бессловесную молитву. Затем, поднимаясь, он сказал:

– Поцелуйте этот образ, Аврора.

Я поступила, как он велел, и потом спросила, зачем. Он хотел ответить, но вдруг замялся и наконец, произнес, наверное не то, что намеревался сказать вначале:

– Потому что у этого человека было благородное сердце и потому, что… я его любил, как брата.

Я еще раз поцеловала холодный лоб скульптуры. Анри в знак благодарности прижал мои ладони к своему сердцу. Как он любит, как любит, матушка! Я ошиблась, написав, что он никогда меня не полюбит».

«Несколько минут спустя, мы уже были в доме, где я сейчас заканчиваю писать эти строчки. Этот дом Анри снял заранее. Когда мы еще находились в Испании, он списался с хозяевами.

Переступив порог этого дома, я ни разу его не покидала. Здесь я одинока, как никогда, потому что в Париже у Анри оказалось дел больше, чем во всех других местах, где мы скитались прежде. Он так занят, что не всегда находит время даже для еды. Он мне запретил выходить, и просил, чтобы я приближалась к окну не иначе, как с предосторожностью, так как с улицы меня никто не должен видеть.

Неужели он меня ревнует? Ах, как бы я была счастлива, если это действительно так! С какой радостью ему подчинялась, укрывалась вуалью, пряталась от посторонних глаз, берегла бы себя лишь для него одного. Но в моей памяти постоянно всплывают сказанные им в Мадриде слова: „Это нужно не мне, это нужно вам, Аврора“. Увы, значит не ревность. Я одинока. Сквозь щель между опущенными занавесками вижу озабоченных повседневными делами парижан. Они спешат, они разговаривают, они смеются, они неторопливо прогуливаются. Как я им завидую! Ведь они в отличие от меня свободны. Я вижу окна противоположных домов. На каждом этаже живут нормальные семьи, – я вижу молодых счастливых матерей, окруженных смеющимися детьми. Из нашего дома хорошо виден Пале-Рояль. По вечерам во дворце зажигается свет. Его высочество регент часто устраивает балы и разные другие увеселения. Мимо меня то и дело проплывают нарядные портшезы, в которых восседают облаченные в вечерние туалеты придворные дамы. Их кавалеры идут пешком и, чуть наклонив голову к дверце, с ними переговариваются и галантно улыбаются. Из дворца доносятся звуки дивной музыки. Одну мелодию, (она мне нравится особенно), я даже подобрала на гитаре. Жан Мари сказал, что это гавот Жана Батиста Люлли. Откуда этот мальчик все знает? Иногда не могу уснуть все ночь. Но если Анри мне скажет ласковое слово, я забываю обо всех своих бедах и счастлива, как ребенок».

«Может быть вам покажется, дорогая матушка, будто я жалуюсь на Анри? Вовсе нет. Он со мной мягок, обходителен, предупреждает мое любое желание. Но при этом я часто вижу его грустным и озабоченным. Так можно ли его упрекать? Как то мне пришла такая мысль: возможно, он, обладая тонкой деликатной натурой, вообразил, что моя родословная стоит выше его, или я являюсь наследницей какого-то мне неизвестного богатства, и оно отчуждает от меня Анри. Он чувствует не в праве меня любить?

О о! Если это так, с какой решимостью я отказалась бы от любого состояния и растоптала бы свое благородное происхождение, – ибо, что стоит все эта мишура в сравнении с радостью настоящей любви!

Если бы вдруг я узнала, что вы бедны, разве от этого моя любовь к вам, дорогая матушка, стала бы меньше?»

«Два дня назад к Анри приходил горбун. Да, я ведь еще вам не рассказала об этом таинственном гноме, единственной личности, которой мой друг разрешает нарушать наше уединение. Этот горбун появляется у нас в любой. Он поднимается по лестнице на второй этаж к Анри. Жители квартала на него косятся не без опасения, как на некое потустороннее создание. Никто не видел горбуна и Анри вместе, и в то же время они не разлей вода! Таково единодушное на их счет мнение сплетниц с улицы Певчих.

Действительно, невозможно представить более странной компании, чем эта пара. Даже мы, я имею в виду Франсуазу, Жана Мари и себя, даже мы ни разу не видели, или хотя бы через закрытые двери на втором этаже не слышали их разговора, в то время, когда они часами бывают вместе в запертой комнате. Потом кто-то из них один выходит, а другой остается в помещении караулить какое то неведомое сокровище. Такая картина продолжается уже больше, чем полмесяца, т. е. со дня нашего приезда в Париж. Анри обещал нам все объяснить, но пока не сказал ни слова».

«Итак, я остановилась на том, что позавчера к Анри приходил горбун. К вечеру он не вышел, а остался у него ночевать. На следующее утро Анри мне показался грустнее обычного. За завтраком возник разговор о великосветских дамах и господах. Анри с горечью сказал:

– У тех, кто забрался слишком высоко, часто кружится голова. Никогда нельзя рассчитывать на признательность принцев и принцесс. Если сиятельная дама, ради счастья которой я не раз рисковал честью и жизнью, не имеющая права меня полюбить, потому, что она в обществе стоит высоко, а я низко, в благодарность за мои старания меня оскорбит, в этом не будет ничего удивительного.

Матушка, я уверена, что горбун ему что-то наговорил о вас».

«И все-таки, как во многом справедливы эти слова Анри! Ведь ради меня, вашей дочери ему не раз приходилось рисковать своей честью и жизнью. Более того, он принес ради меня в жертву свои лучшие молодые годы, целых восемнадцать лет! Как должно быть трудно найти способ достойно отблагодарить такую бесподобную щедрость души!

В то же время, как он при этом не прав, дорогая матушка, как не прав! Ведь вы его полюбите, очень полюбите; и конечно вы меня осудили бы, если бы я сама не полюбила его всем сердцем, всей душой, разумеется, сохранив в них силы для любви к вам. Каким бы ни было ваше положение в свете, сколь блистательным именем не наградили бы вас небеса, я знаю, что у вас есть большее сокровище. Это добрая душа и любящее сердце.

Я хотела ему все это сказать, но не смогла; – в его присутствии я часто робею и делаюсь застенчивой, как ребенок».

«День угасает, я уже плохо вижу строчки, откладываю перо, закрываю глаза и мечтаю…, хочу представить себе вас, вашу ласковую улыбку… Приходите же дорогая мама, приходите скорее…»

Это были последние слова, которые Аврора записала в своих воспоминаниях. Она собрала листки в шкатулку и, сказав ей на прощание:

– До завтра! – положила ее под подушку.

Уже стемнело. В домах на улице Сен-Оноре зажглись огни. Тихо открылась дверь, и на фоне деревянных панелей соседней большой комнаты, (там уже горела лампа), появился темный силуэт. Пришел Жан Мари. Этот симпатичный с немного простоватой физиономией мальчик был сыном того ловкого пажа вместе с которым в роковую ночь приехал герцог де Невер к замку Келюсов; того мальчика, который передал Лагардеру от Невера письмо. Став взрослым, паж женился, у него родился сын. Потом он ушел на военную службу, где погиб солдатом. Теперь у его старой матери не осталось никого, кроме внука.

– Госпожа, – сказал Жан Мари, – бабушка спрашиваете, где накрывать на стол, там, в большой комнате, или здесь?

– Который час? – вздрогнула, очнувшись от мыслей Аврора.

– Время ужинать, – с исчерпывающей точностью ответил Беришон.

«Как он задерживается!» – подумала Аврора и вслух прибавила: – Накрывай здесь.

– Мне тоже больше нравится здесь, госпожа.

Беришон принес лампу и поставил ее на камин. Из кухни, расположенной в конце соседней большой комнаты донесся низкий, почти мужской, голос старой Франсуазы:

– Опять занавески закрыты не до конца, шалопай!

Беришон, слегка пожав плечами, поправил шторы.

– Прячемся так, будто боимся, что нас отправят на галеры, – проворчал он.

Положение Беришона в чем-то походило на положение Авроры. Он, как и она, ничего не знал и терзался любопытством.

– Ты уверен, что он не прошел незаметно по лестнице в свою комнату? – спросила девушка.

– Уверен? – переспросил Жан Мари. – Разве в нашем доме можно быть в чем-нибудь уверенным? Я видел как по лестнице недавно прошел горбун. Когда он вошел в комнату, я подкрался к двери и прислушался.

– Может быть, ты ошибся и в темноте принял Анри за горбуна? – строго сказала Аврора.

– Еще чего? В чем угодно можно ошибиться, только не в этом. Они не похожи, как день и ночь.

– Что же ты услышал под дверью?

– Ничего. Ровным счетом ничего. Ни звука.

Мальчик постелил скатерть.

– Где же он так запропастился? – не переставала тревожиться Аврора.

– Ах, госпожа, – сказал Беришон. – Наверное, это известно лишь Господу Богу, мэтру Луи и нашему горбуну. Что ни говори, странно представить в одной компании таких непохожих людей: высокого стройного мсьё шевалье…, я хотел сказать, мэтра Луи и этого колченогого изогнутого крючком беднягу.

– Мэтр Луи – в доме хозяин и вправе сам решать, с кем ему водить знакомство, – рассудительно заметила девушка.

– Конечно, в праве, – согласился Беришон. – Вправе приходить, вправе уходить, вправе запираться наедине с этим согбенным домовым. Что правда, то правда. Но он не в силах помешать соседям судить о нас на свой лад и нести околесицу, от которой у меня вянут уши.

– По-моему, ты сам чересчур много болтаешь с соседями, Беришон, – сказала Аврора.

– Я? – воскликнул Жан Мари. Его голос задрожал от обиды. – Господь Всемогущий! Как можно такое обо мне сказать? Я болтун! Огромное вам на том мерси, мадемуазель. Бабушка, скажи, – он высунул голову в дверь. – Разве я болтун?

– Увы, малыш, это так, – отозвалась Франсуаза. – Не только болтун, но и лентяй.

Беришон молитвенно скрестил на груди руки.

– Какая жестокая несправедливость! Это сущая клевета. Конечно я не ангел. У меня много пороков и грехов, за которые меня, возможно, следует вздернуть на виселицу. Однако, единственно, в чем нет моей вины ни на йоту, это в болтливости. Никто, никогда от меня не слышал ни слова. Просто у меня есть уши, и я мимоходом часто слышу, что говорят другие. Что же тут предосудительного? Чтобы я ввязался в пересуды с этими торгашами и балаболками? Да никогда в жизни! Я выше этого! Хотя… – он понизил голос, – порой это бывает трудно, когда на каждом шагу к тебе пристают с вопросами.

– Значит, все-таки тебя о чем то спрашивают, Жан Мари?

– О, без конца, госпожа.

– Что же именно?

– Так, всякие каверзные вопросы, однако…

Аврора повысила голос:

– Отвечай сейчас же, о чем тебя спрашивают на улице!

Беришон расплылся в невинной улыбке.

– Обо всем: кто мы, чем занимаемся, откуда приехали, куда направляемся, сколько вам лет, госпожа, сколько лет мсьё шевалье, то есть, я хотел сказать мэтру Луи, французы мы, или нет, католики ли, надолго ли здесь поселились, что нас заставило покинуть прежнее место жительства, поститесь ли по пятницам и субботам, (это они о вас, госпожа), где исповедуетесь: в Сент-Осташ или в Сен-Жермен ль'Окзеруа. – Жан Мари перевел дыхание и продолжил: – Там и сям интересуются, почему мы поселились именно на улице Певчих, почему вы, госпожа, никогда не выходите из дома. На этот счет известная своей проницательностью мадам Муанре побилась об заклад с мадам Гишар, что у вас всего одна нога, а вместо второй деревянный протез; и наоборот, почему мэтр Луи слишком часто покидает дом, почему горбатый… вот видите, чуть было не забыл, горбун их интересует больше всего остального. Матушка Балаоль говорит, что он по всем признакам похож на контрабандиста.

– Значит ты, все-таки принимаешь участие в этих пересудах?

– Вовсе нет, госпожа! Почему вы так плохо обо мне думаете? Я лучше любого умею держать язык за зубами. Но это не мешает мне слушать, что кругом говорят. Особенно дамы. Стоит мне ступить на улицу, они начинают ко мне приставать. «Эй, Беришон, херувимчик!», – преграждает мне путь кондитерша, «Поди-ка сюда, я тебя угощу свежим сиропом». Надо признать, сироп у нее действительно очень вкусный. «Нет, – восклицает толстая трактирщица, – сначала отведай моего куриного бульона!» И молочница, и портниха, что перешивает старые меховые шубы, и даже жена прокурора, – все они не спускают с меня глаз. Я, гордо задрав нос, как слуга аптекаря, пытаюсь пройти мимо. Тогда они: мадам Гишар, мадам Муанре, кондитерша, молочница, перелицовщица мехов, все вместе начинают меня допытывать. Вы только послушайте, что и как они говорят, госпожа. Вас это позабавит. Вот тощая сутулая мадам Балаоль в очках, съехавших на кончик носа.

Подражая первой сплетнице, Жан Мари вдруг заговорил трескучим тенором.

«Право же, эта девчушка – мила личиком и недурно сложена». Это она о вас, госпожа. «Ума не приложу, как ей это удается в добрых двадцать лет без настоящей любви?»

Чтобы изобразить мадам Муарне Беришон перешел на фальцет: «Что правда, то правда, – мила, я бы даже сказала, слишком мила для племянницы какого-то слесаря оружейника. Кстати, она действительно его племянница?» «Нет», отвечаю я.

Показывая себя, Беришон почему то переходил на низкий бас, затем, снова взвившись на писклявый фальцет, продолжал: «Тогда может быть дочь, верно, котенок?»

«Нет, не дочь!», ответил я и хотел ускользнуть. Они меня окружили: мадам Гишар, мадам Дюран, мадам Морен, мадам Бертран.

«Если не дочь, то может быть жена?»

«Нет!»

«Младшая сестра?»

«Нет».

«Как же так? Если не жена, не сестра, не дочь, не племянница, то может быть она просто бедная сиротка, которую он где-то подобрал из милосердия. Приемный ребенок?»

«Нет, нет, нет, нет», – закричал я, потеряв терпение, так громко, что они опешили.

Аврора опустила руку на плечо Беришона и, грустно улыбаясь, сказала:

– Ты сам хотя бы понимаешь, что солгал? Кто я есть, как не приемный ребенок, сирота, взращенная милосердием мэтра Луи?

– Вот тебе и на! – удивился Жан Мари.

– В следующий раз, если они тебя начнут допытывать, так и отвечай. Здесь нечего стыдиться. Добрые дела ни к чему скрывать.

– Но, госпожа…, если вдруг мэтр Луи, (наконец, мне удалось с первого раза правильно произнести его имя), если вдруг он это услышит, вы представляете, как он разгневается. Милосердие, сирота и все прочее. Он не любит таких слов, если они говорятся о нем. Разве я не прав, госпожа?

– Благодарение Богу, что говоря о нас, они не произносят других слов, – пробормотала Аврора.

На ее щеках внезапно вспыхнул румянец. Беришон сделал шаг вперед будто намереваясь что-то произнести, но видимо передумал. Аврора это заметила.

– Ты что-то хотел сказать? – голос Авроры задрожал.

– Нет, госпожа, вовсе нет, но…

– Говори, Беришон, не смущайся. Я разрешаю. – Видя его нерешительность, Аврора строго прибавила. – Не только разрешаю, но и требую, говори, что слышал.

Беришон уставился в пол и, теребя в руках тарелку бормотал:

– Не понимаю, зачем нужно обращать внимание на всякую болтовню. Ясное дело, язык без костей. Они еще говорили: «В общем ясно, он слишком молод, чтобы быть ее отцом. Раз он соблюдает такие предосторожности, раз, что держит ее затворницей, значит он не муж…»

– Ну, говори же, говори!

На побледневшем лице Авроры выступила испарина.

– «Если не отец, не брат, не муж, то…»

Аврора закрыла лицо.

Глава 7. Мэтр Луи

Беришон уже горько раскаивался, что завел этот разговор. Глядя на содрогавшиеся от рыданий плечи Авроры, он больше всего опасался, что как раз теперь войдет мэтр Луи.

Девушка опустила голову. Ее волосы свесились густыми прядями поверх укрывавших лицо взмокших от слез ладоней. Наконец она распрямилась и опустила руки. В ее глазах еще стояли слезы, но к щекам вернулся обычный румянец.

– Верно. Тот, чье имя Анри де Лагардер, мне не отец, не отец, не брат, не муж. Он мой спаситель и благодетель. О-о!

Заломив руки, она воздела их к небесам.

– Клеветники лишь подтверждают то, насколько он лучше других. Злословя, они наделяют его своими пороками. Пусть болтают. Теперь я его буду любить еще больше. Я буду его боготворить!

– Правильно госпожа. Именно боготворить, назло сплетникам, – с пониманием ответил Беришон.

– Анри – единственный человек на свете, который меня защищает и любит.

– О-о! Конечно любит, – уверенно подхватил Беришон, поправляя скатерть. – Еще как любит! Тут уж не может быть сомнений. В том можно поручиться. Каждое утро он первым делом спрашивает у нас с бабушкой: «Как она спала? Не страдала ли бессонницей? Не грустит ли? Не нуждается ли в чем-нибудь?» И когда нам удается вовремя исполнить ваше желание, или даже его предупредить, он бывает рад и счастлив как ребенок. Он вас очень любит, госпожа.

– Да, – подумала вслух Аврора, – он добр и великодушен, – любит меня, как родную дочь.

– И не только, как дочь, – с хитрецой ввернул Беришон.

Аврора печально покачала головой. Затронутая тема была для нее столь значительной, что она не могла ее оборвать, не смотря на то, что разговаривала с ребенком. Накрывающий стол Жан Мари сейчас сделался для нее кем-то вроде исповедника.

– Я грущу, потому, что почти весь день остаюсь одна.

– Однако, добрая госпожа, едва лишь он приходит, вы опять становитесь веселой и светлой, как весенний день, – уточнил наблюдательный подросток.

– Вот уже совсем стемнело. А его все нет, – продолжала Аврора. – И так каждый вечер с первого дня, как мы приехали в Париж.

– Что поделаешь, сударыня? Думаю, что это издержки столичной жизни. Здесь, наверное, у него больше забот, чем было во всех других местах… Ну, вот, все готово. Бабушка, стол накрыт! Как там с ужином?

– Уже час, как ужин готов, малыш! – раздался из кухни трескучий тенор Франсуазы.

– Могу побиться об заклад, что мэтр Луи сейчас находится у себя наверху, запершись с этим чертовым горбуном. – Поделился с Авророй Беришон неожиданным предположением. – Мне мучительно видеть, как молодая госпожа тоскует. Может быть, рискнуть проверить…

Он пересек смежную большую комнату и ступил на лестницу, ведущую на второй этаж в спальню мэтра Луи; но, не сделав и двух шагов, остановился.

– Нет, пожалуй, не стоит, – подумал он, – вдруг шевалье опять рассердится, как в прошлый раз? – и возвращаясь к накрытому столу, сказал: – Боже правый! Скажите на милость, добрая госпожа, ну почему он постоянно прячется? Ведь это раздражает соседей! И я, хотя по натуре вовсе не сплетник, на их месте тоже стал бы строить разные нелепые предположения вроде: «наверное, он – скрывающийся от правосудия преступник, или колдун».

– Они это говорят? – спросила Аврора.

Вместо ответа Беришон рассмеялся.

– Господь Всемогущий! – воскликнул он. – Если бы они знали, как знаю я, что там наверху: всего лишь кровать, сундук, два стула, и висящая на стене шпага – вот и вся обстановка. Правда, не известно, что находится в другой комнате. Мне удалось там разглядеть только один предмет.

– Какой такой предмет? – оживилась Аврора.

– А-а-а! – махнул рукой Беришон. – Так себе, ничего особенного. Как-то вечером он забыл опустить щиток на замке. Знаете, в комнате на дверях есть такой язычок.

– Знаю. Но как ты посмел подглядывать через скважину?

– Боже мой! Добрая госпожа. Я ведь без злого умысла. Просто хотел его позвать, кстати вы сами велели мне это сделать. Значит, поднимаюсь по лестнице. Вдруг вижу в дверях зияет светом маленькое отверстие. Я приложил глаз.

– И что же увидел?

– Я уже говорил, ничего особенного. Горбуна в комнате не оказалось. Мэтр Луи был один. Он сидел за столом ко мне в профиль. На столе лежала шкатулка, – та, с которой во время нашего путешествия он никогда не расставался. Я как-то подумал, что в ней, должно быть, он хранит квадрюпли. Их могло бы там много поместиться. К моему удивлению в шкатулке пистолей не оказалось. Вместо денег там был какой-то пухлый бумажный конверт, запечатанный тремя сургучными печатями. Они свисали на шнурках, каждая величиной с экю в шесть ливров.

Аврора ничего не сказала, хотя по живописному рассказу Жана Мари поняла, о каком конверте, идет речь.

– Этот пакетик едва не навлек на меня беду; – продолжал Беришон. – Несмотря на осторожность, я нечаянно скрипнул половицей. Мэтр Луи вздрогнул и быстро направился к двери. Я стремглав брызнул по лестнице вниз, влетел в кухню и, поскользнувшись на мокрой тряпке, неловко шлепнулся копчиком о порог. У меня, прошу прощения, до сих пор болит мадам Сижу. Боюсь, что больше я не рискну приблизиться к его двери. Но вы, госпожа, вы, которой все позволено, вы, которой нечего опасаться… мне бы очень хотелось, чтобы сегодня наш ужин закончился не слишком поздно, и я смог бы сбегать полюбоваться нарядными дамами и господами, что толпятся у входа в Пале-Рояль. Ночью там состоится бал. Если бы вы только соблаговолили подняться и деликатно вашим чарующим, ангельским голосом его позвать?

Аврора молчала.

– Вы видели, – продолжал несловоохотливый Беришон, – сегодня весь день по улицам в сторону дворца ехали, повозки с цветами и гирляндами, фуры с усеянными разноцветными фонарями каркасами, а главное, бесчисленное количество тележек с пирожными, шампанским и сладкой водой. Эх, если бы мне каким-то чудом удалось туда попасть, уж я бы маху не дал: угостился бы, лучше не придумаешь. Это, уж, точно!

– Пойди-ка, лучше, помоги бабушке, – Беришон, – сказала Аврора.

– Бедная барышня, – думал Беришон, отправляясь на кухню. – Как ей, должно быть, хочется потанцевать не балу у регента!

Аврора опустила голову. Дворцовые танцы сейчас ее совершенно не интересовали.

– Позвать? – думала она. – Зачем же звать. Ведь наверняка, его там нет. С каждым днем он возвращается все позднее. Что же с ним происходит? Он запрещает мне выходить, приближаться к окну, кого бы-то ни было принимать в доме. Он скрывает свое имя, избегает контактов с соседями. Наверное, здесь опять возникла какая-то опасность, как тогда, когда нам пришлось бежать из Памплоны. Его снова преследуют враги. Кто они такие, эти вездесущие всадники и пешие носители ужаса? Почему они так упорно за ним охотятся? А может быть не за ним, а за мной? Чтобы меня защитить, он постоянно подвергает свою жизнь опасности, и никогда не словом о том со мной не обмолвился. Почему? Зачем он скрывает правду от меня? Неужели он не понимает, что мне было бы во сто крат легче, если бы я все знала и, взяв на себя половину его забот, наравне с ним противостояла нашим бедам.

До слуха Авроры донесся легкий скрип. Этот звук ей был хорошо знаком, так как едва он раздался, она порывисто вскочила, и лицо ее просияло. Из ее груди вырвался радостный крик, – скрипнула дверь, открывшись из комнаты Анри. Как прав был Беришон. На юном девичьем лице, сейчас не было ни единого следа недавней печали, в глазах ни слезинки, ее сердце забилось от счастья. Ее только что поникший стан распрямился с внезапной гибкостью, как пружина. Она походила на тот цветок, что на закате уныло опускает головку с тем, чтобы воспрянуть вновь с утренними лучами.

Аврора бросилась к зеркалу. Сейчас она боялась, что после недавних переживаний предстанет перед Анри не в лучшем виде. Боялась, что он заметит ее слезы, или покрасневшие глаза. Но к счастью ей было далеко до того возраста, когда зеркало становится для женщины первым врагом. Его бесстрастный приговор был ласков. В его потусторонней освещенной лампой глубине Аврора увидела свою улыбку, такую лучистую, нежную, юную, что ей оставалось лишь от всей души благодарить Всевышнего.

Мэтр Луи спускался по лестнице. Впереди с зажженной лампой шел Беришон. Мэтр Луи, столько лет ему ни было, выглядел молодым человеком. Его густые белесые волосы волнистыми пучками укрывали гладкий, как у юноши, лоб. Испанский загар почти не коснулся его нежной прозрачной кожи. Это был чистокровный галл. Если бы не резкие черты, прямой немного заостренный нос, раздвоенный выразительной ямочкой подбородок, вздернутые усы и горящие глубинным огнем глаза под высоко взметнувшимися бровями, он был бы похож на девушку.

Его темный костюм состоял из бархатных штанов, жилетки и кафтана, украшенного гладкими янтарными пуговицами. Сейчас он был без шляпы и без шпаги. Еще с верхних ступенек он взглядом искал Аврору. Заметив ее, он замедлил движение, глаза его опустились, а шаг стал короче. Если бы мы с вами внимательно за ним проследили и проанализировали его поведение, то обнаружили бы удивительное противоречие представлявшее тайну его натуры. Оно состояло в том, что он всегда сдерживал свои душевные порывы. Когда ему хотелось бежать, – замирал на месте, когда его руки словно сами по себе норовили распахнуться для объятий, он их понуждал чинно опускаться. И так во всем. Он постоянно витал возле своего счастья, не разрешая себе к нему прикоснуться. Что и говорить, мэтр Луи обладал поистине железной волей стоика. Она была настолько крепка, что позволяла ему обуздать свое нежное, страстное, горячее, как у женщины, сердце.

– Я вас заставил ждать, Аврора? – произнес он, спускаясь.

На фоне кухонной двери появилось лицо Франсуазы Беришон. Раскатистым тенором, которому мог бы позавидовать сержант, отдающий команду на плацу, она проворчала:

– Куда это годится, мэтр Луи, слыханное ли дело, так мучить ребенка? Бедняжка долго плакала!

– Вы плакали, Аврора? – не на шутку встревожился вошедший. Он уже находился на нижней ступеньке. Девушка порывисто обвила руками его шею.

– Анри, друг мой, – щебетала она, подставляя для поцелуя лоб. – Вы же знаете, что все девушки наивны и немного глупы. Добрая Франсуаза ошиблась. Я вовсе не плакала. Посмотрите мне в глаза, Анри. Разве вы видите в них слезы?

И она озарилась такой обезоруживающей, такой безмятежно счастливой улыбкой, что мэтр Луи, которого, ох, как нелегко провести, ей поверил.

– Что же получается, выходит ты мне наврал, малыш? – сказала Франсуаза, с упреком глядя на внука. – Ведь это ты сказал, что госпожа весь вечер проплакала?

– Я? Сказал? – Жан Мари неплохо изобразил удивление. – Скорее всего, вы, бабушка, что-то не расслышали; и я чего-то не разглядел; а если разглядел, то не так понял; а если даже понял, то не совсем так, как надо сказал. Я же не знал, что госпожа не желает, чтобы о ее слезах стало известно мэтру Луи.

Произнеся эту ахинею, Жан Мари с ангельской улыбкой пожал плечами. Нельзя не признать, что юный Беришон унаследовал от своего отца немудреную, но чем то обезоруживающую изворотливость, который славятся большинство выходцев из Нижней Нормандии.

Франсуаза, взяв с плиты закрытую крышкой сковороду, понесла ее в комнату Аврора. На ходу она заметила:

– Как бы то ни было, наша барышня целый день томится в одиночестве. Разве это жизнь для двадцатилетней девушки. Да еще такой красавицы?

– Я никого не просила за меня жаловаться! – пробормотала Аврора, покраснев от стыда.

Мэтр Луи взял девушку под руку, и они прошли к столу, где на деревянной подставке Франсуаза уже успела поместить ворчавшую с огня сковородку. Они сели друг напротив друга. Жан Мари стал, как обычно, за ее спиной, чтобы во время еды прислуживать. Через несколько минут, ушедших на то, что оба якобы ужинали, мэтр Луи сказал:

– А сейчас оставь нас, малыш. Ты здесь пока не нужен.

– Принести другое блюдо? – предложил Беришон.

– Не надо, – поспешно отозвалась Аврора.

– Тогда десерт? – не унимался Жан Мари.

– Не надо десерта, – очень тихо отчеканил мэтр Луи, но глаза его сверкнули так, что Жан Мари пулей вылетел из комнаты.

– Бабушка! – прерывистым шепотом произнес он, войдя на кухню. – Мне кажется, что сейчас они начнут ссориться.

Франсуаза пожала плечами.

– Мэтр Луи сегодня сердитый, как никогда, – пояснил Жан Мари.

– Помой-ка, миленький дружок, ножи, а я пока отскребу котелок. Горячая вода в кастрюле. Да гляди, не ошпарься кипятком… Я тебе вот что скажу. Мэтр Луи, не смотря на свой стройный стан и нежно розовую кожу, силен и вынослив, как целое стадо буйволов, а его храбрости может позавидовать молодой лев. Однако, беспокоиться нет причины. Наша хрупкая изящная мадемуазель Аврора справится с четырьмя такими, как он.

– Как это? – Беришон ошеломленно расширил глаза. – Вот уж никогда бы не подумал!

– Однако, это так, дорогой мой, – ответила бабушка и, заканчивая разговор, прибавила: Ты еще маленько не дорос, чтобы это понять. Принимайся-ка за дело. Хватит лодыря корчить!

– У вас невеселый вид, Аврора. Что-нибудь не так? – сказал Анри, когда Беришон ушел на кухню.

– Я вас так редко вижу! – ответила девушка.

– И вы меня за это вините, дорогое дитя?

– Упаси Боже! Конечно, порой мне очень тоскливо. Но что поделаешь? Разве можно помешать тому, чтобы в голове бедной затворницы время от времени возникали всякие глупые мысли? Впрочем, это так естественно. Вы же знаете, что дети боятся темноты. Но, едва забрезжит рассвет, их страхи рассеиваются. То же происходит со мной. Когда вас нет, в моем сердце ночь. Но достаточно вам появиться, и моего уныния, как небывало.

– Вы относитесь ко мне с нежностью и почтением, как послушная дочь! – тихо произнес Анри, отведя взгляд. – Спасибо. Я вам безмерно обязан.

– А вы? Вы любите меня, как добрый отец, Анри?

Мэтр Луи медленно поднялся и в задумчивости стал прохаживаться вокруг стола. Аврора пододвинула к нему стул и, радуясь, как ребенок, воскликнула:

– Прошу вас, присядьте, дорогой Анри! Мы с вами уже сто лет не говорили по душам. Помните, как тогда, в Памплоне на лоне природы за бутылкой парного молока. Какое это было счастливое время! Разве не так?

– Увы, оно прошло, – он грустно улыбнулся.

Аврора стиснула его ладони и посмотрела ему в лицо с такой теплотой, с такой откровенной нежностью, что у мэтра Луи зачесались глаза, и к горлу подступил комок.

– Вы, ведь, тоже страдаете, Анри? – прошептала она.

Он с решимостью, возможно немного большей, чем требовалось, отрицательно покачал головой:

– Нет, Аврора. Вы ошибаетесь. Просто однажды мне приснился сон. Он был настолько прекрасен, он сулил мне такое счастье, что в него трудно было поверить! Но, увы, это был лишь сон, – ничего больше. Сегодня я уже полностью пробудился. Когда то я дал одному человеку клятву, и всю остальную жизнь выполнял то, что пообещал. И вот теперь моя миссия подходит к концу. Скоро моя жизнь должна измениться, если, конечно, Господь продлит мои дни. Однако я – в нерешительности, потому, что уже слишком стар, чтобы начинать новую жизнь.

– Слишком стар!

На этот раз Аврора рассмеялась так весело и громко, что орудовавший на кухне Жан Мари от неожиданности вздрогнул и едва не выронил кастрюлю с кипятком. Но мэтру Луи было не до смеха.

– В мои годы, – тихо сказал он, – другие давно уже имеют семьи.

Аврора тоже перестала смеяться.

– У вас нет семьи, друг мой Анри, у вас нет никого, кроме меня!

Мэтр Луи что-то хотел сказать, но его слова застряли в горле, и он опять будто виновато потупил взор.

– Никого, кроме меня, – повторила Аврора. – Кто я вам? Лишь обуза, лишь препятствие на пути к счастью!

Он попытался ее остановить. Но она с решимостью продолжала:

– Знаете, что о нас говорят? «Она ему не дочь, не сестра, не жена». Они говорят.

– Аврора, в течение восемнадцати лет вы были моим единственным счастьем!

– Ваше великодушие, Анри, не знает границ. На всем свете нет человека бескорыстнее вас… я чувствую себя перед вами в неоплатном долгу.

Они помолчали. Мэтр Луи был явно смущен. Первой заговорила Аврора.

– Анри, – сказала она, – я не знаю ваших мыслей, а о поступках часто могу лишь догадываться. Однако мне не в чем вас упрекнуть. Вы спросили, почему мне невесело. Могу ответить, что грусть моя оттого, что я постоянно чувствую мою вину перед вами, – ведь без меня у вас был бы свой дом, большой и богатый. Не будь меня, вы не скрывали бы свое имя и не избегали бы светских радостей. Анри, вы любите меня больше, чем может любить добрый отец; – заботясь о моей судьбе, вы не даете ходу велениям вашего сердца.

Говоря это, Аврора не лукавила. Она действительно так думала. Но при этом, возможно чисто подсознательно, (ведь дипломатическая хитрость – неотъемлемый атрибут всех дочерей Евы), хотела провести разведку, – получить от него подтверждение или опровержение тому, что сейчас сказала. Однако ее стратегическая уловка не увенчалась успехом. В ответ она услышала лишь вежливую, но холодную фразу.

– Вы ошибаетесь, милое дитя, – сказал мэтр Луи, глядя куда-то вдаль. Затем его глаза ненадолго закрылись. Могло показаться, что он задремал. Внезапно вздрогнув, он озабоченно пробормотал:

– Однако, время не терпит.

Потом, словно собравшись с духом, для преодоления какой-то неведомой боли, решительно спросил:

– Если нам вдруг придется расстаться, Аврора, вы будете обо мне вспоминать?

Девушка побледнела. Взгляни на нее в этот миг мэтр Луи, в ее глазах он непременно увидел бы всю ее душу.

– Вы опять собираетесь меня покинуть? – пролепетала она.

– Нет, – ответил мэтр Луи не очень уверенно. – Впрочем, не знаю… возможно…

– О, умоляю вас. Умоляю! Сжальтесь! Если вам нужно куда-то далеко ехать, возьмите меня с собой.

Так как он не отвечал, она продолжала:

– Вы, наверное, на меня сердитесь за мои капризы, неоправданные слезы, несправедливые упреки. Но я ни на что не жаловалась. Это все Франсуаза с внуком. Обещаю вам, что в моих глазах больше не появится ни слезинки. Да и зачем плакать, если каждый вечер, когда вы возвращаетесь, я бываю от радости на седьмом небе! Анри? Почему вы молчите? Вы меня слышите?

Он сидел, отвернув голову. Она, как ребенок ухватила его за шею и с силой повернула к себе лицом. В глазах мэтра Луи стояли слезы. Аврора встала со стула и опустилась перед ним на колени.

– Анри, Анри, – увещевала она. – Мой дорогой друг, мой отец. Если судьба одарит вас счастьем, я не буду вам помехой. Пусть ваше счастье принадлежит только вам. Но если, не дай Бог, придет беда, мы с вами ее разделим поровну.

В горячем порыве он притянул ее к себе и сильно прижал к груди, но тут же спохватившись, опустил руки.

– Мы с вами двое сумасшедших, Аврора, – сказал он, горько улыбаясь. – Если нас кто то увидит, то, что подумает?

– Давно ли вас стало заботить, что о вас кто то подумает. Должна вам сказать, что с того дня, когда вы мне сообщили, что я вам не дочь, вы заметно изменились.

– Да. Вы правы. Изменился именно с того самого дня, когда вы попросили у меня пощады для мсьё маркиза де Шаверни. Кстати, могу вас обрадовать. Маркиз де Шаверни возвратился в Париж.

Она не ответила, но с таким неподдельным недоумением посмотрела ему в глаза, что мэтр Анри осекся.

Он поцеловал ей ручку, будто собираясь уходить. Но она, вцепившись ему в руку, его задержала:

– Послушайте, Анри, если эта пытка продлится еще несколько дней, то однажды, придя домой, вы меня не застанете. Я убегу. Я вижу, что вам мешаю. Не знаю как, но я найду способ освободить вас от тяжелого бремени.

– Не получиться, Аврора, не успеете. Скоро у вас не будет нужды меня покидать.

Эти слова ударили Аврору, как хлыст. Она побледнела и растерянно пролепетала:

– Что это значит? Вы меня выгоняете?

Мэтр Луи, закрыв руками лицо, не отвечал. Они по-прежнему находились один напротив другого. Аврора сидела на подушке, опустив голову на его колени. Ладони мэтра Луи мягко поглаживали ее каштановые волосы, в свете лампы отсвечивавшие золотом.

– Чтобы чувствовать себя счастливой, – продолжала она, – мне нужно совсем немного, Анри, совсем немного. Мне нужно каждый день вас видеть, вас встречать, вам улыбаться, все, как было прежде и в Памплоне и в Мадриде. Разве вам трудно стать прежним, Анри, внимательным, заботливым?

– Аврора, – сказал он так, будто не слышал ее последних слов. – Но ведь есть и другая жизнь. Жизнь, которую вы пока не знаете: блистательная, наполненная роскошью, богатыми нарядами, драгоценными украшениями, тонкими ароматами благовоний, молодыми галантными кавалерами, наконец.

– Зачем мне это знать?

– Вы уже взрослая девушка, и рано или поздно должны познакомиться со светской жизнью. Я больше не имею права держать вас взаперти.

И понизив голос, будто дальше обращался только к самому себе, прибавил:

– Возможно, вам придется сделать выбор. А чтобы выбирать, нужно знать.

Он поднялся и, глядя ей в глаза, решительно произнес:

– Сегодня, Аврора, последний день вашего неведения, а для меня, возможно, последний день молодости и надежды.

– Анри, Господом Богом молю! Объяснитесь. Я вас не понимаю.

Мэтр Луи возвел взор к небу.

– Я поступаю, как мне подсказывает совесть. Высший Судья на небесах, (от него ничего нельзя скрыть), это видит. Прощайте, Аврора. В эту ночь вам не придется спать. Когда будете принимать трудное решение, пусть ваш рассудок окажется сильнее чувств. Я ничего не скажу вам заранее. Не хочу портить ваши живые впечатления словесными преамбулами.

Запомните только то, что какие бы странные приключения сегодня ночью с вами не случились, они произойдут по моей воле, и будут направлены к вашему благополучию. Если вдруг вам очень понадобится со мной поговорить, а меня рядом не окажется, не теряйтесь. Близко ли, далеко ли, я буду непрерывно за вами следить!

Поцеловав ей руку, он направился к себе наверх.

Аврора изумленно глядела ему вслед.

Глава 8. Подруги

Аврора осталась одна. Странное окончание встречи с Анри ее ошеломило, и она долго не могла придти в себя. Ее рассудок одолевали предположения, одно нелепее другого. Голова горела. Сердце билось неровно, порой замирало, то ли от страха, то ли от радостных предчувствий.

Он сказал, что предстоявшей ночью ей не придется спать, а еще о том, что какие бы странные приключения с ней ни случились, они произойдут по его воле и будут направлены к ее благополучию. Какие приключения? Почему он не говорил напрямик? Что означают эти намеки о роскошной жизни высшего света, о том, что ее нужно знать, чтобы иметь возможность выбирать? Выбирать между чем? Между блеском придворного быта и той жизнью, которой она жила до сих пор? Анри также сказал, что предстоявшая ночь должна стать переломной вехой в его судьбе, последней ночью его надежды. Надежды на что? Внезапная мысль заставила ее похолодеть: «Что, если интересы матери, встречи с которой она с таким нетерпением ждала, противостоят интересам Анри? Что если ей придется выбирать между матерью и Анри? Нет. Это невозможно! – убеждала она самое себя, с отчаянием, отгоняя эту страшную мысль. – Господь не допустит!»

Она отдернула занавески, приоткрыла окно, облокотилась о подоконник, и наклонив голову, подставила разгоряченное лицо прохладному ночному ветру.

На улице было много людей. У входа в Пале-Рояль толпился народ, глазевший на то, как проходят приглашенные на бал. Наблюдатели вытянулись в две шеренги, между которыми ко дворцу проезжали кареты и торжественно проплывали портшезы. Их несли на руках облаченные в ливреи лакеи. Поначалу этот спектакль Аврору не занимал. Какое ей было дело до ночной парижской суеты? Но вот в каком-то портшезе, не имевшим дверец, она заметила двух женщин: даму средних лет и юную девушку. Наверное, это были мать и дочь. При их виде на глаза Авроры навернулись слезы, и даже закружилась голова. А что, если ее мать тоже была в числе приглашенных? Почему бы нет? Утерев глаза, Аврора теперь стала пристальнее вглядываться в толпу; перевела взгляд на дворец. Сквозь ярко освещенные окна Пале-Рояля она хорошо могла различить великолепное убранство больших зал. Там было много молодых красивых девушек в дивных нарядах. Их шею и полуобнаженную грудь украшали бриллиантовые и жемчужные ожерелья, в высоко взбитых прическах красовались цветы. Эти милые барышни пробуждали в душе Авроры жгучую горечь. Нет, она нисколько не ревновала к их роскошным туалетам и украшениям. Ей было завидно то, что каждая девушка находилась в компании своей доброй, заботливой, любящей и любимой матери. Радостные восклицания, оживленные жесты, шум, смех, свет ярких ламп, звуки уже начавшего играть оркестра, – весь этот счастливый светский хаос причинял Авроре боль. Она уткнула лицо в ладони и зажала уши.

На кухне возле Франсуазы как змей искуситель вился Жан Мари. Слава Богу, посуды для мытья было немного. Аврора и мэтр Луи использовали лишь по одной тарелке и почти ничего не съели. Зато бабушка и внук теперь могли себя потешить королевским ужином, которого хватило бы на четверых.

– А что, если я сбегаю в конец улицы и немного посмотрю? – сказал Жан Мари. – Госпожа Балаоль говорит, что сегодня ночью в Пале-Рояле соберутся со всего света настоящие сказочные феи и представят публике невиданные чудеса. Я хотя бы издалека одним глазком взгляну?

– Ну что с тобой поделаешь, сорванец? Давай, беги, только живо, одна нога там, другая здесь, – пробасила старуха.

Беришон стремглав выбежал из дома. Едва он ступил на неровную мостовую улицы Певчих, за ним последовали соседки: мадам Гишар, мадам Балаоль, мадам Морен и другие.

Франсуаза, крякнув, тяжело поднялась со стула, подошла к комнате Авроры и, заглянув в открытую дверь, тихо проворчала:

– Конечно, уже испарился, – она говорила о мэтре Луи. – Бедная девочка опять одна.

Пожила служанка хотела уже было войти и развлечь госпожу каким-нибудь разговором, но в этот момент в дом вбежал Жан Мари.

– Бабушка! – выпалил он, с трудом переводя дух. – Там транспаранты, яркие фонари, конные гвардейцы, дамы в сатиновых платьях с золотой тесьмой. У всех у них бриллианты, цветы, а духи такие, что можно в обморок упасть. Прямо как на Рождество! Пойдемте, посмотрим вместе!

– Мне все это ни к чему, – пожала плечами Франсуаза.

– Ах, бабушка! Там мадам Балаоль рассказывает о всех проходящих мимо нее господах и дамах такие истории, что невозможно оторваться. Интересно до ужаса. Ну что вам стоит пройти несколько шагов?

– Кто же в это время будет присматривать за домом? – с некоторой нерешительностью возразила Франсуаза.

– Мы же будем отсюда, в каких-то двадцати шагах. Мы и присмотрим. Пойдемте бабушка. Пойдемте же!

И вцепившись Франсуазе в руку, он едва не силой увлек ее на улицу. Дверь осталась незакрытой. Они не собирались отходить далеко от дома. Но едва им удалось сделать несколько шагов, их обступили кумушки: мадам Балаоль, мадам Гишар, мадам Дюран, мадам Морен и все остальные. Приветливо улыбаясь, они в то же время с полной бесцеремонностью завладели бабушкой и внуком.

Входило ли это в планы мэтра Луи? Вряд ли на этот вопрос мы сможем ответить точно, а потому оставим его на суд читателя. Когда группа оживленно беседующих соседок, увлекая с собой Франсуазу и Жана Мари, прошли перед самым окном Авроры, та была так глубоко погружена в размышления, что даже не обратила на них внимания.

– Ни одной подруги! – думала она. – Ни одного близкого человека, у которого можно спросить совета!

Вдруг за спиной послышались шаги. Кто-то вошел в спальню. Порывисто оглянувшись, Аврора вскрикнула от испуга. Перед ней стояла стройная молодая особа в накидке домино из розового сатина. Ее голову укрывал капюшон, на глазах была темно-синяя карнавальная маска. Из груди вошедшей колокольчатыми руладами полился радостный смех.

– Мадемуазель Аврора? – произнесла неожиданная гостья и исполнила грациозный реверанс.

– Господи! Не может быть! – воскликнула Аврора. – Этот голос!

Пришедшая стянула маску под подбородок, открыв сияющую от радости физиономию доньи Круц.

– Флора! Дорогая! Возможно ли? Неужели ты?

Донья Круц, воздушная как сильфида кинулась к прежней подруге с распахнутыми объятиями. Они наградили друг друга с полдюжины легких поцелуев, напоминая играющих клювами пару голубков.

– Я как раз жаловалась на судьбу за то, что у меня нет подруги! Флора, милая Флора, как я рада тебя видеть! – прощебетала Аврора и тут же встревожено встрепенулась. – Но кто тебя впустил? Как ты вошла? Мне не разрешают никого принимать.

– Не разрешают? – не без иронии переспросила донья Круц.

– Хорошо, просят, если тебе угодно, – ответила Аврора, покраснев.

– Хорошо же охраняется твой каземат. Нечего сказать! Дверь нараспашку. И ни одного часового!

Аврора бросилась в соседнюю комнату. Там не оказалось ни души, а обе створки входных дверей были широко распахнуты. Она громко позвала Франсуазу и Жана Мари. Ответа, конечно, не последовало. Мы с вами знаем, где в этот момент находились бабушка и внук, но Аврора не знала. После странных слов мэтра Луи, пообещавшего ей в предстоявшую ночь необыкновенные приключения, все происходившее она теперь понимала как осуществление его предсказаний: «Конечно же, Флора пришла потому, что он этого хотел», думала она. Аврора прикрыла дверь и вернулась к донье Круц, которая теперь прихорашивалась перед зеркалом.

– Как я счастлива, что тебя нашла! – сказала гостья. – Боже мой! Как ты выросла и похорошела!

– Ты тоже! – ответила Аврора, и они посмотрели друг на друга с искренним восторгом.

– Что означает твой наряд? – спросила Аврора.

– Это костюм для бала, моя дорогая, – но без гордости ответила донья Круц. – Нравится?

– Очень! – чистосердечно призналась Аврора и раздвинула на подруге полы накидки, чтобы посмотреть, какая на ней юбке и корсаж.

– Очаровательно! – восхищалась Аврора. – Великолепный сатин, – должно быть стоит немалых денег. Но насчет бала, признайся, ты меня разыграла? Ты, ведь, любишь шутить.

– Вот еще новости! Зачем же при первой встрече после стольких лет разлуки я стану тебя разыгрывать? Я иду на бал. Это чистая правда.

– На какой же?

– Сегодня в Париже только один бал.

– На бал к регенту?

– Ах, Господи! Ну конечно, милая моя. Вечером меня ждут в Пале-Рояле, где сама принцесса Палатинская представит меня своему сыну регенту Филиппу Орлеанскому, а так же его королевскому высочеству Людовику XV, если к тому времени его еще не уложат спать. Ему от роду целых семь лет, можешь себе представить? Вот так-то, моя хорошая.

Аврора в изумлении глядела на Флору.

– Ты, вижу, удивлена? – продолжала донья Круц, расправляя запутавшийся в ногах шлейф. – Сказать по правде, я сама не перестаю удивляться. В общем, все как в сказке или во сне. Приключения, одно невероятнее другого.

– Как же ты нашла наш дом? – спросила Аврора.

– О, это целая история… Даже не придумаю, с чего начать. В общем, мне разрешили тебя повидать. Понимаешь, у меня, как и у тебя, есть повелитель.

– У меня нет повелителя, – гордо заметила Аврора.

– Хорошо, назовем его рабом, если тебе так больше нравится. Рабом, который командует. Так вот, с его соизволения, я должна была навестить тебя завтра утром. Но мне вдруг так захотелось повидать мою маленькую Аврору немедленно, сию же минуту.

– Ты меня по-прежнему любишь.

– Безумно. Но послушай дальше. Во-первых, как я нашла дорогу в огромном городе, где до сегодня мне ни разу не приходилось выходить на улицу из особняка возле церкви Сен-Маглуар.

– Возле церкви Сен-Маглуар? – удивилась Аврора. – Ты живешь там?

– Да, моя птичка. У меня, как и у тебя есть своя клетка, (она, пожалуй, понаряднее твоей), и свой собственный заботливый «Лагардер».

– Т-с-с! – Аврора приложила палец к губам.

– Извини. Понимаю. Очередная тайна. Так вот, около часу назад вскоре после того, когда я, закончив одеваться, отпустила камеристок, в дверь моей комнаты кто-то постучал, точнее даже не постучал, а вроде как то поскребся. Раньше, чем я успела открыть, дверь отворилась сама, в комнату юрким угрем проскользнул какой-то маленький уродец и быстро закрыл дверь. Он был одет во все черное, некрасивый, страшный до ужаса. Если бы не его пронзительные, жгучие глаза, он был бы отвратителен. Первым делом гость отвесил мне глубокий поклон. Решив, что мой раб повелитель, надумав меня развлечь, прислал комедианта, я ответила церемонным реверансом и стала ждать, что будет дальше. Дрожащим трескучим голосом пришедший изрек: «Если мадемуазель соблаговолит пойти со мной, я доставлю ее, куда она пожелает».

– Он горбатый? – спросила Аврора.

– Да. Горбатый, – в свою очередь удивилась Флора. – Это ты его прислала?

– Нет, не я.

– Ты его знаешь?

– Видела. Но никогда не разговаривала.

– Я могу поклясться, что ни одной живой душе не успела обмолвиться о том, что желаю тебя повидать прежде, чем наступит утро. Каким образом горбун узнал мои мысли? Наверное, он колдун. Кроме того ему удалось усыпить бдительность моих бесчисленных Аргусов, что до сих пор мне представлялось совсем невозможным. Без ложной скромности замечу, моя дорогая, меня охраняют куда надежнее, чем тебя. Словом в пришельце было что то необъяснимое, что то завораживающее. Тебе известно, по натуре я не из робкого десятка. Словом, предложение незнакомца меня заинтересовало, и я без колебаний его приняла; после чего он выполнил второй поклон, еще более глубокий и почтительный, чем первый. Потом он отодвинул стоячие часы с маятником. За ними оказалась потайная дверь. Ты представляешь, гость знал мое жилище лучше меня. Мы прошли какими-то коридорами, о существовании которых я раньше не подозревала, затем, никем не замеченные очутились на улице, где ждала карета. Помогая войти, он мне протянул руку. В карете мы сидели вдвоем. Во время пути он вел себя с безукоризненной предупредительностью: показывал дома, церкви, сады, говорил, как они называются, – видно он хорошо знает Париж. На каком-то ухабе карету сильно тряхнуло, и он, взяв меня под локоть, едва не с испугом спросил: «Вы не ушиблись?» Странно, но в тот момент его голос, потеряв трескучий тембр, прозвучал чистым приятным баритоном и почему то показался мне знакомым. Всю остальную часть пути я пыталась вспомнить, где я его слышала. Карета остановилась. Мой кривоногий провожатый выпрыгнул первым и, подав мне руку, помог выйти. Потом он молча указал на распахнутую дверь твоего дома. Я устремилась к ней; уже ступив на крыльцо, оглянулась, чтобы его поблагодарить. Но лошади, рванув с места, понеслись галопом, и карета вместе с горбуном быстро исчезла. Здесь мне внезапно пришла совершенно идиотская мысль. Мне показалось, что я вспомнила, где я слышала этот голос. Только не пугайся, я сама знаю, что это полная чушь. Тогда в Испании, когда мы ехали втроем верхом на муле, я распевала песни и как то, увлекшись, ненароком свалилась на землю. Ты же, наверное, помнишь. Мы еще с тобой вместе смеялись. Я умею падать и потому, ничуть не пострадав, вскочила на ноги. Твой Анри озабоченно спросил: «Вы не ушиблись?» Так вот, ты только не смейся, эта фраза, произнесенная в окрестностях Баладрона и та, что я услышала от моего горбатого спутника в подскочившей на ухабе карете, похожи, как две капли воды. Впрочем, наверное, я немного рехнулась. Сегодня такая ночь.

Аврора слушала затаив дыхание.

– Неужели он… – задумчиво начала она.

– Ты о чем?

– Да так, пустяки… ты мне лучше расскажи, милая цыганочка Флора, по какому поводу тебя сегодня будут представлять юному наследнику престола, а также господину регенту.

Донья Круц, собираясь с мыслями, покусывала губу.

– Видишь ли, моя дорогая, – сказала она, усевшись в кресло. – Цыганочки больше нет и никогда не было. Это легенда, сон, Фата Моргана, одним словом – обман. Как выясняется, я имею благородное происхождение, – ни много – ни мало – дочь принцессы.

– Ты? – от изумления Аврора раскрыла рот.

– Конечно я, кто же еще, не ты же. Понимаешь, дорогая, цыгане есть цыгане. Они способны проникать везде: в запертые конюшни богатых фермеров, в королевские дворцы, словом, где угодно. Когда камины не горят, они могут пробираться по дымоходным трубам. Первым делом они конечно прибирают к рукам деньги и драгоценности, но не упускают случая прихватить колыбель со спящим младенцем, наследником большого состояния. Украденная цыганами в раннем детстве, я и есть такая наследница, наследница одного из самых богатых состояний в Европе. Так, по крайней мере, мне сказали.

Нельзя было понять, шутит ли Флора, или говорит серьезно. Она, наверное, и сама этого толком не знала. Рассказывая свои недавние истории, она волновалась; щеки ее горели, темные глаза сверкали. Аврора слушала с огромным интересом, чистосердечно радуясь счастливому повороту в судьбе давней подруги.

– Невероятно! – очаровательной прошептала Аврора. – И как же тебя теперь зовут, Флора?

Донья Круц расправила складки на своей широкой юбке и с несколько комичной торжественностью произнесла:

– Мадемуазель де Невер.

– Невер? – воскликнула Аврора. – Одна из самых знатных фамилий во Франции!

– Как видишь, моя золотая. Мы состоим в родстве с самими Бурбонами. Это не шутка, скажу тебе.

– Но как же это?

– Ах как, как, – повторила донья Круц и, сбросив театральную напыщенность, заговорила своим привычным озорным тоном, который шел ей гораздо больше. – Ты думаешь, я знаю это сама? Меня еще не посвятили в тайны моей родословной. А когда спрашиваю, мне велят помалкивать. Мол, пока не время. Ты знаешь, мне порой кажется, что мне угрожают, какие-то враги, это легко понять. Все состоятельные люди имеют завистников. Но, к счастью у меня не тот характер, чтобы страдать от подобных пустяков.

Аврора уже несколько минут о чем-то серьезно раздумывала. Внезапно она спросила.

– Флора, если вдруг окажется так, что я знаю твою родословную лучше тебя?

– Ну и что же тут такого? Вполне возможно. Теперь я уже ничему не удивлюсь… Если ты даже что-то знаешь, можешь мне ничего не говорить. В том нет нужды. Мой опекун обещал этой ночью мне все рассказать подробно. Мой опекун наставник и друг мсье принц де Гонзаго.

– Гонзаго? – вздрогнула Аврора.

– Что с тобой? – удивилась донья Круц.

– Ты сказала Гонзаго?

– Да. Гонзаго, принц де Гонзаго, блюститель моих интересов, муж герцогини де Невер, моей матери.

– Вот как? Значит Гонзаго – муж герцогини?

Она вспомнила заколоченный замок де Келюсов. Неизвестные действующие лица драмы, о которой она слышала во время короткого посещения ле Ашаза, теперь приобретали истинные имена: «Значит младенец, о котором рассказывала трактирщица из деревни Таррид, маленькая девочка, спавшая во время кровопролитной битвы, битвы, в которой погиб ее отец, – это Флора. Но кто же убийца?»

– О чем ты задумалась? – спросила донья Круц.

– Об имени Гонзаго, – ответила Аврора.

– Почему?

– Прежде ответь, ты его любишь?

– Да как сказать, – умеренно, – ответила донья Круц. – Может быть, любила бы больше, но он этого не хочет.

Аврора молчала.

– Но ты мне ответишь, в конце концов? – от нетерпения бывшая гитана даже топнула ножкой.

– Однако, если ты его любишь…

– Говори, говори же!

– Он твой опекун, муж твоей матери…

– Карамба! – от досады так называемая мадемуазель де Невер выругалась по испански. – Вот что я тебе скажу. Я уже виделась с матерью и очень ее уважаю, больше того, люблю, потому что эта женщина много выстрадала. Но когда я ее увидела, мое сердце не забилось чаще, руки не раскрылись сами собой для объятий. Что же это? Ведь я думала, при встрече с матерью дочь может умереть от радости.

– Я тоже так думаю, – согласилась Аврора.

– А я осталась холодна. Холодна, как собачий нос! В общем, выкладывай все, что знаешь о Гонзаго. Не бойся меня обидеть. Не бойся даже, если это коснется госпожи де Невер.

– Нет, нет! Речь только о Гонзаго, – поспешила уточнить Аврора. – Это имя постоянно меня преследует с детства. Впервые я услышала его тогда, когда Анри, рискуя жизнью спасал меня от каких-то преследователей в испанских горах. Потом имя Гонзаго всплывало, когда за нами гнались в окрестностях Памплоны. В ту ночь, когда ты заколдовала цыганских стражников и разбудила моего друга от тяжелого сна, я в третий раз услышала слово Гонзаго. Его произносили те люди в плащах, что подкупили вожака табора. Гонзаго в Мадриде, Гонзаго в Тарриде, Гонзаго везде.

Тут настал черед задуматься донье Круц.

– Дон Луис, твой знаменитый мэтр Синселадор, никогда тебе не говорил, что ты дочь какой-то знатной госпожи? – внезапно спросила она.

– Никогда, – ответила Аврора. – Думаю, однако, что так и есть.

– Право же, милая Аврора, – с жаром воскликнула бывшая гитана, – я не имею привычки долго раздумывать. У меня много всяких мыслей, но они всегда в каком-то беспорядке и редко оформляются в связные слова. Понимаешь, мне кажется, что роль знатной дамы больше к лицу тебе, нежели мне. Но, в то же время, я ни за что на свете не стану ломать голову и расшибаться в лепешку ради того, чтобы узнать о себе какие то тайны. Пусть все идет своим чередом. Хотя и христианка, но знаю и уважаю верования моих таборных сородичей, людей меня взрастивших. Они фаталисты и в любую трудную или радостную минуту говорят: «Такова судьба!» Вот и теперь я себе говорю: «Такова судьба», и больше не мучаюсь. Единственно, в чем я не могу с тобой согласиться, это в твоих опасениях насчет Гонзаго. Он не может быть убийцей с большой дороги. Говорю тебе это без всяких обид, совершенно спокойно. Говорю не потому, что защищаю его как моего опекуна, а потому, что понимаю одну простую истину. Посуди сама, зачем столь знатному богатому синьору быть преступником. Злодейство присуще лишь людям, испытывающим какую-то нужду или обуянным бесами сумасшедшим. У Гонзаго же есть решительно все, а ясности его ума, его образованности, наконец, может позавидовать любой мудрец. Его фамилия известна во всем мире. В Италии очень много людей носят это имя. Среди них есть настоящие Гонзаго, есть и самозванцы. Тот Гонзаго, о котором ты много раз слышала, мог быть кем-то совсем другим. И еще могу тебе сказать, если бы твоим преследователем был принц де Гонзаго, то мэтр Луи не привез бы тебя в Париж. Ведь здесь у принца главная резиденция.

– Может быть, как раз этим и объясняются все предосторожности, которыми я здесь окружена? – возразила Аврора. – Нельзя выходить на улицу, нельзя приближаться к окну…

Донья Круц внезапно расхохоталась:

– Да он просто тебя ревнует! Чего проще?

– О, Флора! – с упреком пробормотала Аврора.

Продолжая смеяться, Флора вскочила с кресла и, сделав по комнате несколько пируэтов, опять села. Затем перестав хохотать, лишь лукаво сверкая глазами, она сказала:

– Я стану принцессой не раньше, как через два часа, так что в последние мои вольные минутки давай покалякаем начистоту. Да, моя хорошая, твой укрыватель, твой мэтр Луи, твой Лагардер, твой странствующий рыцарь, твой король, твой Бог ревнует, ревнует, и черта с два, как говорят в Версале, я поверю, что тебя, миленькая это огорчает.

– Флора! Флора!

– Ревнует, ревнует, ревнует! – моя золотая, – Гонзаго здесь ни при чем. Не надо быть ни семи пядей во лбу ни обладать даром ясновидения, чтобы догадаться о том, что молодые поклонники уже проверяли прочность жалюзи на твоих окнах!

Аврора покраснела, как вишня, и опустила глаза. Флора поцеловала ее в лоб и ласково сказала:

– Видишь, как я все угадала, ты покраснела от гордости, за то, что он тебя ревнует. Ревнует, – значит любит. Послушай, скажи начистоту, от меня все равно не скроешь, – я же колдунья, скажи мне шепотом, если стесняешься в голос; вот мое ухо, ты его любишь?

– Почему же шепотом? – Аврора подняла голову.

– Тогда громко, если хочешь.

– Да. Я люблю его, и этого не стыжусь!

– Ну и прекрасно! В добрый час! Ты просто умница. Дай ка я тебя еще раз поцелую за твою прямоту.

Флора чмокнула ее в лоб и, приняв серьезный вид, как доктор, интересующийся симптомами болезни, осведомилась:

– Ты счастлива?

– Разумеется.

– Совершенно счастлива?

– Когда он дома, когда он рядом…

– Прекрасно! – заключила бывшая гитана. Затем, окинув взглядом комнату задумчиво изрекла: – Pobre dicha, dicha dulce!

Из этой испанской пословицы наши писателей водевилей произвели ставшую известной аксиому: «С милым и в шалаше рай». Осмотревшись, донья Круц сказала:

– Увы, дорогая, одной любовью не проживешь. Домик у вас, так себе, улица темная, мебель никудышная. Знаю что ты ответишь: «Без милого и дворец…»

– Нет. Могу тебе ответить совсем иначе, – перебила Аврора. – Если бы я захотела жить во дворце и об этом сказала ему, у меня был бы дворец.

– Неужели?

– Именно так.

– Он что, у тебя, такой богатый?

– Не знаю. Но за всю мою жизнь не было случая, чтобы я чего-то пожелала, и он бы не исполнил.

– Ты права, – сказала донья Круц, став очень серьезной. – Этот человек совсем не похож на других. В нем есть, что-то необыкновенное и даже сверхъестественное. Я, помню, ни перед кем не опускала глаза, только перед ним. Ты, наверное, знаешь, что в мире есть настоящие чародеи. Наверное, твой Лагардер – один из них, – Флора говорила с полной убежденностью.

– Какая чепуха! – улыбнулась Аврора.

– Это не чепуха. Знаю, что говорю! – гитана вдруг перешла на шепот. – Хочешь сама убедиться? Загадай какое-нибудь желание, и при этом думай об Анри.

Аврора рассмеялась. Донья Круц вместе с креслом пододвинулась поближе к подруге.

– Ну, пожалуйста, для меня, ведь тебе совсем нетрудно.

– Ты что, серьезно? – Аврора испытующе посмотрела на Флору. Донья Круц, приблизив рот к ее уху прошептала:

– Когда-то я очень влюбилась. До умопомрачения. И вот однажды он положил ладонь на мой лоб и медленно, будто заклинание произнес: «Флора, он никогда не сможет тебя полюбить», и я сразу выздоровела. Теперь видишь сама, что он волшебник.

– Кто же тот, кого ты полюбила? – побледнев спросила Аврора. – Кто он?

Ничего не ответив, донья Круц опустила голову на плечо подруги.

– Это он! – воскликнула Аврора в несказанном ужасе. – Конечно, он!

Глава 9. Три желания

В глазах доньи Круц стояли слезы. Руки и плечи Авроры нервно подрагивали. Обе в эту минуту были прекрасны. Они словно поменялись характерами. Тихая грусть Авроры перекочевала к Флоре, обычно озорной и задорной. Аврора раскраснелась и дрожала от ревности:

– Ты – моя соперница, – прошептала она.

Донья Круц, преодолевая сопротивление Авроры, прижала ее к себе и, поцеловав в щеку, со спокойной убежденностью сказала:

– Он любит тебя, только тебя и никого другого любить не будет.

– А как же ты?

– Я же тебе сказала, что у меня все прошло, и теперь я без всякой зависти радуюсь вашему союзу. Твой Лагардер – действительно волшебник!

– Ты не шутишь? – Аврора испытующе посмотрела на Флору. Донья Круц прижала ладонь к сердцу.

– Нисколько. Предчувствия меня никогда не подводили. Вот увидишь, как вы с ним будете счастливы!

Аврора с благодарностью обняла свою старую подругу. Та прибавила:

– Но я хочу, чтобы ты сию же минуту получила подтверждение моим словам. Давай же, пожелай чего-нибудь. Не упремся, прошу тебя!

– Мне нечего желать.

– Как? У тебя нет никакого желания?

– Никакого.

Донья Круц подняла ее с кресла и почти силой подвела к окну. В ночной темноте хорошо был виден сияющий огнями Пале-Рояль. Между его колоннами беспокойным морем волновалась толпа нарядных женщин.

– Тебе не хочется попасть на бал к регенту? – искушала Аврора донья Круц.

– Мне, на бал? – пробормотала Аврора, чувствуя, как забилось ее сердце.

– Признайся честно, не криви душой, ведь хочется?

– Зачем же кривить?

– Прекрасно. Не отвечаешь, значит согласна. Итак: ты хочешь попасть на бал. Раз!

Она хлопнула в ладоши.

– Но ведь у меня ничего нет для выхода, – возразила Аврора, пытаясь представить всю нелепость заманчивой идеи Флоры, – ни платья, ни украшений.

– Два! – воскликнула донья Круц и хлопнула в ладоши во второй раз. – Ты желаешь иметь праздничный наряд и драгоценные украшения! Только не прекращай думать о нем. Без этого ничего не получиться.

С каждым мгновением лицо доньи Круц становилось серьезнее. Она верила в колдовство и, затевая очередной магический ритуал, всякий раз испытывала страх, которому противостояла романтика встречи со сверхъестественным. Причем, щекочущее ее сердце любопытство всегда оказывалось сильнее страха.

– Говори свое третье желание! – торжественно прошептала она.

– Послушай, но я совершенно не хочу на бал, – воскликнула Аврора. – Давай кончим эту игру!

– Как! – изумилась донья Круц. – Даже если будешь знать, что там встретишь его?

– Анри?

– Ну, конечно, кого же еще? Твоего Анри, ласкового, галантного, которому ты в праздничном наряде понравишься, как никогда прежде.

– Если так, – Аврора опустила глаза. – То я согласна.

– Три! – воскликнула гитана, в третий раз громко всплеснув руками, и тут же от неожиданности едва не упала в обморок. С шумом распахнулась входная дверь, и с улицы вбежал сияющий Беришон. С трудом переведя дыхание, он выпалил с порога:

– Госпожа! Вам принесли праздничный наряд. Платье для бала и разные финтифлюшки с расфуфырками, – кружева, цветы, украшения: целых двадцать картонок и коробок; – затем, повернувшись к стоявшим за его спиной:

– Входите же, входите. Мсье шевалье де Лагардер живет здесь!

– Ты что рехнулся? – ужаснулась Аврора.

– Не волнуйтесь, сударыня, – с гордостью отозвался Жан Мари. – Знаю, что говорю. Конец всем тайнам. Сегодня мы сбрасываем маски, черт возьми!

Трудно описать удивление доньи Круц. Ее лицо выражало странную смесь восторга с суеверным ужасом. Еще бы, – едва она произнесла роковое «три», начались чудеса. На крыльце стояли пять или шесть девушек и столько же мужчин державших пакеты, свертки, круглые и квадратные картонные коробки. Донья Круц глядела, не веря глазам. Она не удивилась бы, если вся эта делегация вместе с поклажей вдруг разом провалилась в преисподнюю.

– Для начала неплохо! – понимая замешательство подруги, Аврора не могла сдержать улыбки.

– Волшебник, волшебник! – восхищенно шептала гитана. – Теперь уж нет никаких сомнений.

– Входите, господа, входите, сударыни, – суетился Беришон. – Входите все. Вы не ошиблись адресом. Тот, кто вас интересует, живет здесь. Госпожа Аврора, я сбегаю позову мадам Балаоль, – ей так хочется посмотреть, как мы живем. С ней нужно дружить. Какой ангельский сироп ей удается приготовить из анжелики. Входите же, дамы и господа, входите!

Долго уговаривать не пришлось. В просторную общую комнату с крыльца гурьбой вошли цветочницы, злотошвейки, кутюрье и разместили пакеты на большом столе. Сквозь толпу пробился мальчик, ровесник Беришона, одетый пажом без опознавательных знаков. Он подошел к Авроре, с почтением поклонился и вручил ей конверт обвязанный шелковой лентой, затем исполнил еще один галантный поклон и быстро ушел.

– Эй, подождите! – опомнился Беришон, устремляясь за пажом, но тот, выйдя на крыльцо, пустился бегом и через несколько мгновений оказался уже на перекрестке улицы, где его поджидал какой-то господин в темном плаще. Их обоих Беришон никогда прежде не встречал.

Господин спросил у пажа:

– Ну как, вручил?

Паж утвердительно кивнул, после чего одетый в плащ продолжал:

– Где ты оставил наших людей?

– Здесь, совсем недалеко на улице Пьера Леско.

– Портшез при них?

– Там два портшеза.

– Откуда два? – удивился господин.

В этот момент широкой воротник, за которым он скрывал лицо, откинулся. Если бы мы увидели острый, хорошо выбритый подбородок, то конечно без труда узнали бы господина Пейроля.

– Не знаю мсьё, – ответил паж. – Но портшезов два.

«Мои молодцы, видно, перестарались, явное недоразумение», – подумал Пейроль. Сейчас его так и подмывало подойти к крыльцу и самому заглянуть в дом Лагардера; – но фактотум конечно этого не сделал.

«Не хватало еще чтобы меня кто-нибудь из его окружения узнал. Тогда, пиши, пропала вся затея», – благоразумно подумал он.

– А сейчас беги во дворец мсьё принца. Беги во всю прыть. Ты понял?

– Во всю прыть, мсьё, – повторил паж.

– Там трактирщица отыщешь этих двоих, что сегодня весь день провели за обеденным столом в моей конторе.

– Мэтра Кокардаса и мсьё Паспуаля? – уточнил подросток.

– Именно их. Ты им скажешь: «Все готово, господа. Вам нужно немедленно явиться в дом на улице Певчих». Кстати, когда ты заходил, то не слышал ли, произносил ли кто-нибудь имя хозяина?

– Произносили, мсьё. Его зовут шевалье де Лагардер.

– Запомни, ни в коем случае его не называй Кокардасу и Паспуалю. Они этого знать не должны. Если спросят, ответишь: «там живут две женщины: одна пожилая, другая – молодая, и подросток».

– Мне их нужно проводить?

– Приведешь их на это место, две мы с тобой стоим, и покажешь им дверь. Давай, действуй.

Паж пустился бегом. А Пейроль, опять закрыв плащом лицо, затерялся в толпе.

Аврора открыла конверт, что ей вручил паж.

– Это его почерк, – воскликнула она.

– Пригласительная карточка на бал, – заметила не перестававшая удивляться донья Круц, – точно такая же, как у меня. Наш волшебник предусмотрел решительно все!

Аврора с любопытством разглядывала листок. На лицевой стороне красовались пузатые амурчики, несущие цветы и гирлянды и какое то симпатичное взрослое божество мужского пола, державшее рог изобилия. Ничего инфернального, дьявольского в этих изображениях не было. Оборотная сторона билета представляла записку:

«Дорогое дитя!

Праздничный наряд и украшения – от меня. Я хотел тебе преподнести сюрприз. Оденься во все это. У дверей дома ждут два нанятых мной лакея с носилками. Они тебя доставят на бал в Пале-Рояль, где я с нетерпением жду твоего появления.

Анри де Лагардер».

Аврора передала билет донье Круц. Та долго протирала глаза, не веря своему зрению.

– Ты веришь этому? – спросила она, прочитав строки.

Странный народ, эти гитаны. Они вас легко смогут увлечь, убедить в самом невероятном, но едва им самим придется столкнуться с чем-то мало-мальски необычным, они становятся трудно исправимыми скептиками.

– Верю. Верю как в то, что днем светит солнце, а ночью – луна и звезды. Сегодня у меня вдобавок есть на то особые причины, – произнесла Аврора с загадочной улыбкой.

Действительно, разве Анри не предупреждал о том, что в предстоящую ночью ей не нужно ничему удивляться. Необъяснимое спокойствие Авроры казалось донье Круц тоже одним из проявлений магии Лагардера.

Тем временем пришедшие выгрузили на стол содержимое коробок и пакетов. В них оказался полный комплект бального наряда для молодой женщины: платье с кружевами, с прошитыми золотой тесьмой оборками. На груди точно по центру была вшита изящная жемчужина вместе с перламутровой раковиной. Рукава украшались вышивкой из перьев колибри. Это была самая последняя мода. Кроме платья имелось домино – накидка из розового муслина. Ну а уж шкатулка с драгоценностями стоила, наверное, не меньше, чем чин полкового командира.

Беришон так и застыл на месте, широко раскрыв глаза от восхищения и рот от удивления. Вернулась Франсуаза. Увидев подарки, она пожала плечами. Было ясно, что она не столько удивлена, сколько озадачена, и наконец, бал еще один наблюдатель, которого никто не видел и который совершенно ничему не удивлялся. Он стоял на полуоткрытой дверью одной из комнат на втором этаже. Поскольку он находился на известном расстоянии вверху, ему не мешали головы и плечи столпившихся посреди комнаты, и он хорошо видел все, что находилось на столе.

Это был не мэтр Луи с его грустным благородным лицом. Это был тот самый, маленький одетый в черное человечек, который привез сюда в карете донью Круц, тот, кто так искусно подделал почерк Лагардера, тот, который снял конуру Медора, словом горбун Эзоп II, он же Иона, победитель Кита. Он довольно улыбался и потирал руки.

«Черт возьми, – думал он, – мсьё принц де Гонзаго постарался на славу, а у прохиндея Пейроля весьма недурной вкус».

Горбун здесь появился вскоре после прихода доньи Круц. Конечно же, он дожидался мсьё де Лагардера. При виде нарядов и украшений сердце Авроры восторженно забилось. Сколь ни необычной была ее судьба, сколь ни закалила ее полная лишений скитальческая жизнь, она все равно оставалась женщиной со всеми присущими ей слабостями. Нисколько не мучая себя вопросами, где и каким образом ее друг сумел заполучить эту роскошь, во что ему все обошлось, она безмятежно предалась новой для себя радости, – радости быть нарядно одетой. Однако теперь перед ней возникло одно небольшое затруднение. У нее не было горничной. Старая Франсуаза была прекрасной кухаркой, но больше ничего не умела.

Словно поняв замешательство Авроры, из группы пришедших вышли две девушки:

– Мы к вашим услугам, госпожа, – сказали они и дали знак остальным, после которого те, почтительно поклонившись, ушли.

Донья Круц ущипнула Аврору за плечо.

– Ты не боишься предоставить себя в руки неизвестных синьорит? – прошептала она ей на ухо.

– Нисколько, – улыбнулась Аврора.

– И наденешь это платье?

– Конечно, надену.

– Ты – храбрая, – пробормотала гитана, – впрочем, ты, наверное права. Конечно же, красиво выглядеть, никогда не повредит.

Аврора, донья Круц и две вызвавшиеся помогать девушки, взяв наряды и украшения, перешли из общей комнаты в спальню Авроры и закрыли за собой дверь.

Около опустевшего стола на скамейку устало опустилась Франсуаза. Взволнованный внук сновал взад вперед, не в силах угомониться.

– Кто эта нахалка? – спросила Франсуаза.

– Какая нахалка, бабушка?

– Та, что в розовом домино?

– Ах эта симпатичная брюнетка. Не знаю, но, по-моему она красивая, глаза так и сверкают. Кажется, я ее уже когда то видел. Точно. Бабушка, да мы с тобой оба ее видели. Помнишь в Мадриде мы с тобой как то вечером бродили по улицам и вдруг увидели на площади танцующую цыганку. Послушай, я готов поклясться, что это она!

– Что за вздор ты несешь?

– Ну, если даже не она, то все равно, очень похожа.

– Ты видел, как она входила в дом?

– Нет, она пришла раньше.

Франсуаза вынула из кармана передника спицы и принялась за вязанье. Время от времени она прекращала шевелить пальцами и погружалась в размышления.

– Знаешь, что я тебе скажу, мой миленький, – пробормотала она с какой то странной торжественностью. – В том, что происходит, я ничего не понимаю. Ничего.

– Хотите, я вам все проясню, бабушка?

– Нет. Не хочу. Если хочешь меня чем то порадовать то…

– Ах, бабушка, неужели вы сомневаетесь в том, что я всегда хочу вас радовать…

– То прежде всего будешь вежливо молчать, когда говорю я. Я ломаю голову и ничего не могу понять. Что значит вся эта кутерьма с праздничным нарядом, украшениями и неизвестными девицами.

– Да что же тут непонятного, бабушка?

– Напрасно мы вышли на улицу, напрасно покинули дом, я тебе скажу. Кто знает, что на уме у этой трещотки Балаоль. А ну как она нас выдаст?

– Ах, бабушка, зачем вы о ней так дурно понимаете? Знаете, какая она добрая, а какие умеет делать сиропы и кремы из стеблей анжелики! Язык проглотишь!

– Эх ты, капустная кочерыжка! Из-за сладкого угощения готов потерять голову. Не нравится мне все это, ох, как не нравится!

– Ну, зачем вы, бабушка, всегда все так усложняете. Ведь все проще пареной репы. Наша барышня целыми днями скучает одна. А мимо окон проезжают и проходят нарядные дамы и господа. Они спешат на бал в Пале-Рояль. Конечно, Авроре обидно. И потому мэтр Луи, видя как она тоскует, решил ее развлечь. Это он купил ей наряды и пригласительный билет. Вы знаете, бабушка, что приглашения продаются. Мадам Балаоль, например, достала билет; точнее не билет, а деньги за билет…, точнее не деньги, а половину денег за билет через одного лакея. Он служит в королевском дворце раздевальщиком при гардеробе для гостей. А она его родственница. Точнее не его, а его служанки. Я хотел сказать служанки лакея раздевальщика при гардеробе для гостей, тот самой, у которой первый муж торговал нюхательным табаком в большой лавке, что в начале улицы де Шалопай. Короче, служанка нашла билет на ночном столике своего хозяина и прибрала к рукам. Потом она его кому то продала и вырученные деньги, целых тридцать луидоров, поделила со своей старшей сестрой, то есть с госпожой Балаоль, нашей соседкой. Правда же, бабушка, Балаоль младшая поступила правильно. Она не украла, а просто взяла то, что лежало не на месте и мешало ей работать. Ей ведь нужно было вытереть со столика пыль. Это не воровство.

Мадам Франсуаза была отличной кухаркой. Когда то ее кулинарное искусство было известно во всей Европе. Но, увы, она была лишь кухаркой.

– Ты прав, малыш, не воровство, – ответила она. – Какой-то жалкий клочок бумаги.

– Ничего удивительного, – продолжал Беришон, – что мэтр Луи немного подсуетился и купил пригласительный билет. По пути он зашел в лавку дамских туалетов, приобрел бальный наряд, а потом нанял лакеев и с ними все отослал сюда. Чего же проще?

– Но ведь это стоит огромных денег, – задумчиво произнесла женщина, перестав вязать.

Беришон пожал плечами:

– Бабушка, вы наивны, как ребенок! Что же здесь особенно дорогого: обыкновенный сатин со вшитыми стекляшками?

Во входную дверь осторожно постучали.

– Кто бы это мог быть в такой час? – забеспокоилась Франсуаза. – Задвинь-ка засов.

– Зачем же засов, бабушка? Мы ведь больше не играем в прятки.

Опять постучали. На этот раз сильнее.

– А может быть это грабители? – теперь встревожился Беришон, который, по натуре был далеко не храбрецы.

– Какие еще грабители! – возмутилась Франсуаза. – На улице полно народу и светло как днем. Ступай, открой!

– Пожалуй, я все-таки задвину засов, – сказал Беришон, но запереть не успел.

Дверь медленно отворилась, и на пороге появился высокий мужчина с огромными усами. Быстро окинув взглядом комнату, усач в раздумье произнес:

– Крапленый туз! Так вот, оказывается, где свила гнездышко наша голубка! – и, обернувшись, сказал кому то за спиной:

– Входи, братец, не стесняйся. Здесь только почтенная дама и желторотый птенец, наверное, ее внук. Поговори с ними. У тебя это получается лучше, чем у меня.

Он гордо задрал подбородок и твердым шагом вошел в комнату. Пола его плаща подрагивала от скрытой под ней шпаги. Вошедший держал под мышкой какой то сверток.

Вслед за первым на пороге появился второй, которого назвали «братцем». Этот тоже был при шпаге, но выглядел не столь устрашающе, как первый. Ростом он был не выше Беришона, очень худ, носил редкие соломенного цвета усишки, которые он, видно, постоянно нещадно мучил, подкручивая кверху, чтобы придать им бравый вид. В руках он, как и первый держал сверток. Второй посетитель также осмотрел комнату, но его взгляд был более долгий и внимательный. Как горько теперь раскаивался бедный Беришон, (и в том он был, безусловно, прав), что не задвинул вовремя засова. Пришедшие показались ему исключительно безобразными. А вот в этом Беришон конечно, был не прав, ибо среди всех мастеров клинка вряд ли можно найти более обаятельную пару солдафонов удачи, чем мэтр Кокардас Младший и брат Паспуаль. Впрочем, упрекать Беришона не в чем, ведь, в сущности он был еще ребенком. Сейчас он не смог придумать ничего лучшего, как спрятаться за спину бабушки, которая, оказавшись намного храбрее внука, сурово спросила:

– Что вы здесь забыли, прощелыги?

Кокардас галантно коснулся своей шляпы жестом, которым отдается воинская честь. Ведь недаром, он всю жизнь попирал ногами пыль фехтовальных залов. В реверансах, салютах и поклонах он был непревзойденным виртуозом. Вслед за ним то же сделал и брат Паспуаль. Потом наступила короткая тишина, если не считать, что Беришон стучал от страха зубами.

– Почтенная госпожа, – сказал, наконец, Кокардас Младший, – ваш удивительный голос приводит меня в трепет. А тебя, Паспуаль?

Паспуаль, как мы знаем, отличался нежностью натуры, неизменно заставлявшей его сильно волноваться при виде женщины, невзирая на ее возраст. Его не останавливало даже то, если представительница прекрасного пола имела усы, более густые, чем его собственные. Однако, отдадим ему должное, его слабость к женщинам никогда не превращалась в манию, и в любой ситуации он не терял головы. Вот и теперь, не смотря на волнение, он уже ухитрился составить умозрительный план помещения, где они находились. «Голубка», как ее назвал Кокардас, вероятно находилась в соседней комнате, откуда из-под закрытой двери пробивался свет лампы. С противоположной стороны общей комнаты имелась еще одна дверь, выводившая на кухню. Обычно она была открыта. Паспуаль успел даже заметить торчащий в скважине ключ, о чем шепотом и поведал Кокардасу, легонько толкнув его в локоть.

– Уважаемая госпожа! – сказал Кокардас. – Мы пришли по важному делу. Не здесь ли проживает…

– Нет. Не здесь, – из-за спины Франсуазы подал голос Беришон.

Паспуаль улыбнулся, Кокардас покрутил усы.

– Пресвятая сила! Какой многообещающий отрок! – опешил Кокардас.

– Сама непосредственность! – прибавил Паспуаль.

– А смекалки хватит на четверых! Он, видишь ли, знает, что того, о ком идет речь, здесь нет, еще прежде, чем я назвал имя!

– Мы живем здесь только двое: я и внук, – мрачно отозвалась Франсуаза.

– Паспуаль? – гасконец вопросительно посмотрел на помощника.

– Кокардас? – повторил его взгляд нормандец.

– Кто бы мог поверить, братец, что такая почтенная дама станет лгать, как торговка на нормандском базаре.

– Я скорее бы сказал, на гасконском, – уточнил Амабль Паспуаль. – Ты прав, мэтр, – в это трудно поверить.

– Послушайте, вы, – вспыхнула Франсуаза, почувствовав, как у нее зарделись от стыда уши. – Хватит чесать языками. Сейчас не время задерживаться в чужих домах; особенно, если вас не приглашали. Убирайтесь ка. Да поживее!

– Кое в чем она права, братец, – сказал Кокардас. – Время позднее.

– Это точно, мэтр.

– Однако мы не можем уйти, не узнав наверняка, туда ли мы пришли. Верно, я говорю?

– Абсолютно.

– Поэтому предлагаю заглянуть в соседнюю комнату. Только вежливо и без шума.

– Охотно подчиняюсь, мэтр, – ответил Амабль Паспуаль и, наклонившись к уху своего шефа, быстро прошептал:

– Приготовь свой платок, а я приготовлю мой. Возьмешь на себя мальчишку, а я займусь мадам.

Удивительно, но в критические минуты брат Паспуаль частенько исполнял роль командира. Вот и сейчас, отдав Кокардасу распоряжение, он стремительно направился к двери, ведущей на кухню. Старая Франсуаза его обогнала и встала на пути, преграждая дорогу.

Беришон хотел ускользнуть на улицу и позвать на помощь, но Кокардас поймал его за ухо и грозно проворчал:

– Не верещи, сверчок, а то ненароком придушу.

Смертельно напуганный Беришон замолчал. Кокардас обвязал ему рот платком.

Уже хорошо зная брата Паспуаля, возможно кто-то из читателей подумает, что он наверняка воспользуется случаем, чтобы напечатлеть на щеках Франсуазы горячий поцелуй. Придется их разочаровать. Сколь ни был Амабль Паспуаль слаб к слабому полу, у него частенько хватало сил обуздать свои амурные порывы ради дела. Вот и теперь, ухватив мадам Франсуазу за волосы, он лишь скрепил их тремя шпильками в пучок, соорудил кляп и ловко затолкнул ей в рот. Затем, ухватив за подмышки, Паспуаль оттащил старую женщину на кухню. Кокардас туда же доставил Беришона. Спеленав обеим руки и ноги полотенцами, мастера клинка усадили пленников на пол и привязали к ножкам посудного шкафа. После этого налетчики покинули кухню и заперли дверь на два оборота. Наконец-то на захваченной территории Кокардас Младший и Амабль Паспуаль почувствовали себя полными хозяевами положения.

Глава 10. Два домино

На улице Певчих все лавки были закрыты. Их хозяйки, не смотря на поздний сейчас, не собирались спать. У главного входа в Пале-Рояль шумной гурьбой столпились кумушки. Мадам Гишар, мадам Дюран, мадам Балаоль и мадам Морен, все четверо пришли к одному мнению, что никогда еще на праздниках, устраиваемых его высочеством регентом, не было такой богатой нарядной публики. В эту ночь здесь собрался весь двор. Каждый туалет подробно обсуждался госпожами Морен, Гишар и Дюран, после чего самая сведущая мадам Балаоль выносила приговор в окончательной инстанции.

Впрочем, сразу же заметим, наши знакомые дамы с улицы Певчих собрались у Пале-Рояля не для того, чтобы полюбоваться праздничными нарядами представительниц высшего света, или поглазеть на знатных вельмож. Добрые кумушки подоспели ко дворцу пораньше, чтобы прежде других занять удобные наблюдательные позиции и поистине с героическим упорством пытались на обочине дороги, не обращая внимания на недовольные окрики кучеров и лакеев, несущих портшезы. Они видели, как выходили из карета мадам Субиз в компании с мадам Ферте, две красавицы Ла Файет, юная герцогиня де Росни, (обворожительная блондинка с черными очами, состоявшая в браке с одним из сыновей Людовика XIV), затем барышня де Бурбон Биссе, пять или шесть представителей фамилии Роанов, потом прибыли Брогли, Шатлю, Боофремонты, Шуазоли, Колиньи и многие другие. Среди гостей был граф Тулузский, (брат герцога Мэнского) с супругой принцессой, бесчисленное количество президентов разных правительственных департаментов, министров, иностранных дипломатов. Сливки общества уже прошли, но толпа зевак не расходилась, а наоборот с каждой минутой разрасталась. Кого же с таким завидным упорством дожидались эти люди? Может быть мсьё регента или юного короля. Нет и нет. Берите повыше. Все хотели собственными глазами узреть новое божество, кумира французской столицы преуспевающего финансиста шотландца Джона Лоу, – личность, с которой французы теперь связывали свою судьбу и надежду; – доброго волшебника, пообещавшего, что в скором времени каждый гражданин Франции сделается миллионером, того самого Джона Лоу Лористона, которого эти же граждане на этом же месте через несколько месяцев, когда его Вест Индский банк потерпит крах, едва не задушат от гнева. Но пока мсьё Лоу пребывал в зените славы. Для передвижения уху городу ему не нужны были лошади, – благодарные парижане буквально носили его на руках. Когда же он пытался укрыться от поклонников в карете, то они устраивали скандалы с конюшими: не позволяя впрягать лошадей, сами по несколько человек обматывались упряжкой и тащили на себе его карету, исполняя роль тягловой скотины.

Вот и теперь собравшиеся на тротуаре у королевского дворца почитатели удивительного шотландца готовы были ждать сколь угодно долго, хоть до утра, хоть целую неделю, лишь бы увидеть, лишь бы крикнуть «браво», лишь бы отбить ладони в неистовых рукоплесканиях. И в то же время всего в нескольких десятках шагов от Пале-Рояля, где ночная жизнь била горячим ключом, в тихом пустынном безмолвии замерла улица Певчих. Два или три неярких фонаря не столько боролись с темнотой, сколько ее подчеркивали. Напротив дома мэтра Луи на другой стороне улицы недавно были снесены две старые хибары, и на этом месте в ночной темноте, усиленной тенью соседних домов, скрывались шесть мужских фигур в темных накидках. При них находилось два портшеза. Эта группа не принадлежала к поклонникам мсьё Лоу. Люди в плащах не отрывали глаз с дверей дома мэтра Луи, с того момента, как туда вошли Кокардас и Паспуаль.

Эти двое, одержав славную победу над Беришоном и Франсуазой, теперь стояли посреди общей комнаты. Они явно были собой довольны.

– Молодец, братец, – сказал Кокардас. – Ты, вижу, за прошедшие годы не позабыл профессию.

– Да и ты не промах, дружище. Все выполнил в лучшем виде. Только вот беда, мы теперь остались без носовых платков.

Если порой мы за что то и осуждаем брата Паспуаля, то, право же поступаем так не из предвзятого к нему отношения. В подтверждение нашей беспристрастности воспользуемся случаем его похвалить. Последнее его замечание говорит о том, что он был бережлив, чего нельзя сказать о Кокардасе, широкой натуре которого претили заботы о таких мелочах, как носовой платок.

– Итак, самое трудное сделано, – сказал он.

– Когда не приходится противостоять Лагардеру, – заметил Паспуаль, – все идет, как по маслу.

– Лагардер отсюда далеко, крапленый туз!

– Да уж, от Парижа до ближайшей границы не меньше шестидесяти лье.

Друзья пожали друг другу руки.

– Однако, не будем терять времени, голубчик, – оживился Кокардас. – Надо хорошо разведать местность. Во-первых – две двери.

Он показал на закрытую комнату Авроры и ту, что виднелась на втором этаже над верхней площадкой винтовой лестницы. Паспуаль в раздумье почесал подбородок.

– Я, пожалуй, загляну в скважину, – сказал он, направляясь к двери в спальню девушки, но его остановил суровый взгляд Кокардаса Младшего.

– Ты опять за свое! – возмутился гасконец. – Мадемуазель, наверное, сейчас переодевается. Соблюдай приличия!

Паспуаль стыдливо опустил глаза.

– Эх, мой благородный друг, – грустно произнес он. – Ты, наверное, очень счастлив оттого, что владеешь хорошими манерами.

– Черт возьми! Я в правду недурно воспитан и уверен, что рано или поздно перевоспитаю и тебя. Истинный мудрец всегда найдет силу духа, чтобы победить свои страсти.

– А мои всегда побеждают меня, – вздохнул Паспуаль. – Но это только потому, что они очень сильны.

Кокардас, снисходительно потрепав нормандца по щеке, сказал.

– Теперь за дело. Поднимись по лестницы, посмотри, что там наверху.

Паспуаль бесшумно, как кот, взбежал на верхнюю площадку и подергал за дверную ручку.

– Заперто, – сообщил он.

– А в скважину что-нибудь видно?

Кокардас Младший видимо на время забыл о приличиях.

– Темно, как в погашенной печке.

– Хорошо, спускайся и давай еще раз обмозгуем, все, что сказал мсьё Гонзаго.

– Он нам пообещал по пятьдесят пистолей каждому, – напомнил Паспуаль.

– При условиях, если… во-первых:…

Не договорив, он взял свой сверток, который бросил на стол во время возни с Беришоном. Так же поступил и Паспуаль. В это время дверь наверху, которую нормандец недавно обнаружил запертой, бесшумно открылась, и из темной комнаты появилась хитрая физиономия горбуна. Спустившись на несколько ступенек, он прислушался к разговору мастеров шпаги. Те в нерешительности теребили свертки.

– Думаешь, это действительно необходимо? – недовольно спросил Кокардас.

– Чистая формальность, – отозвался Паспуаль.

– Послушай, нормандец, ты, ведь, такой сметливый. Придумай что-нибудь, чтобы нам не переодеваться.

– Нет ничего проще. Гонзаго нам приказал взять лакейские ливреи. Мы выполнили приказ, мы их взяли… подмышки.

Горбун беззвучно засмеялся.

– Конечно. Подмышки, – воодушевился Кокардас.

– Если бы не мои пагубные страсти, – рассуждал брат Паспуаль, – как много я бы в этой жизни преуспел!

Они опять положили на стол свои пакеты с ливреями.

– Итак, с первым заданием Гонзаго мы разделались, – сказал Кокардас, – взяли лакейские костюмы. Теперь второе, – Гонзаго сказал: «Убедитесь в том, что на улице Певчих стоит портшез и при нем есть носильщики».

– И это сделано, – доложил Паспуаль.

– Сделано, то сделано, – Кокардас почесал за ухом, – но там, почему то два портшеза. Что скажешь на это, мой миленький?

– Замечательно! Один будет запасной, – рассудил Паспуаль. – А знаешь, меня никогда не носили в портшезе.

– Подумаешь, удивил. Меня тоже не носили.

– На обратном пути прикажем, чтобы нас по очереди несли в портшезе.

– Само собой. В третьих он сказал: «Войдите в дом».

– Мы вошли.

– «В доме есть девушка».

– Посмотри, благородный рыцарь, – воскликнул брат Паспуаль, – видишь, как я дрожу.

– С чего это вдруг?

– Стоит лишь начать разговор о прекрасном поле, как я начинаю волноваться.

Тут Кокардас довольно грубо шлепнул нормандца по плечу.

– Крапленый туз! Знаю, что друзья должны уметь прощать друг другу разные слабости. Но на сей раз ты меня доконал. Клянусь, если ты еще раз повесишь не на уши какую-нибудь лапшу о твоих юбочных страданиях, я их тебе обкорнаю шпагой!

Брат Паспуаль не заметил грамматического несовершенства фразы Кокардаса Младшего, хотя уяснил, что речь шла о его, Паспуаля, ушах, которые он любил и берег, не смотря на их непомерную длину и то обстоятельство, что они по любому поводу краснели.

– Ты, ведь, запретил мне подглядывать в скважину, – сказал нормандец. – Как же мы сможем убедиться, что здесь есть девушка?

– Птичка – на месте, можешь не сомневаться. Слышишь, как щебечет?

Из-закрытой комнаты донесся звонкий девичий смех. Брат Паспуаль прижал руку к сердцу и блаженно прищурился.

– «Вы возьмете девушку, – продолжал цитировать приказ Гонзаго Кокардас, – точнее, не возьмете, а вежливо предложите ей сесть в портшез и распорядитесь, чтобы носильщики доставили его в особняк у Сен-Маглуар».

– «В случае крайней необходимости применить силу», – дополнил Паспуаль.

– Именно так, мой зайчик. Думаю, что по пятьдесят пистолей на мордочку за такие пустяки совсем не худо. Верно?

– Счастливчик этот Гонзаго, – томно вздохнул Паспуаль.

Кокардас угрожающе взялся за эфес своей шпаги. Нормандец поспешил ухватить его за руку.

– Друг мой дорогой, – произнес он в горестном порыве. – Ну убей меня сейчас же на месте. Это единственный способ погасить пламень пожирающий мою душу. Вот моя грудь. Пронзи ее смертельным ударом.

Кокардас смягчился. Растроганно улыбнувшись, он сказал.

– Только этого нам не хватало. Давай ка лучше пообещаем друг другу из этих ста пистолей не истратить ни су на выпивку и на женщин.

– Обещаю, – прошептал брат Паспуаль и обречено потупил взор.

Из спальни Авроры послышался смех.

Вдруг за спинами приятелей раздался тихий, но властный голос:

– Пора! Сейчас она выйдет. Приготовьтесь!

Они стремительно обернулись. У стола стоял горбун, которого они видели во дворце Гонзаго. Он развязывал их свертки.

– Вот это номер! – изумился Кокардас. – Откуда он здесь взялся?

Паспуаль от неожиданности попятился. Горбун протянул каждому по ливрее.

– Поторапливайтесь! Время не ждет, – скомандовал он, не повышая голоса.

На какое то мгновение они застыли в нерешительности. Переодеваться в лакейский наряд особенно не хотелось гасконцу.

– Серп тебе в жатву! – взвился он. – С какого храма ты свалился? Твое-то какое дело?

– Заткнись! – уверенно оборвал его горбун. – Слушай и делай, что велено.

Из-за дверей спальни раздался голос доньи Круц.

– Прекрасно! Вот и ты готова. Можешь отправляться, если уже подали портшез.

– Ну, живее! Живее! – сурово скомандовал горбун и задул лампу.

Наступила темнота.

Впрочем, она продолжалась недолго. Через несколько секунд отворилась дверь спальни, и оттуда в общую комнату проникло немного света. Кокардас и Паспуаль отбежали за винтовую лестницу и, сбросив плащи, натянули лакейские ливреи. Горбун распахнул окно, выходившее на улицу Певчих и два раза коротко свистнул. Немедленно зашевелился один из портшезов. В это время через общую комнату на ощупь пробирались девушки, помогавшие облачать Аврору. Горбун, открыв перед ними дверь, выпустил их на улицу.

– Вы долго будете там возиться? – нетерпеливо прошептал он гасконцу и нормандцу.

– Мы готовы, – отозвались те.

– За дело! – скомандовал горбун.

Из спальни Авроры вышла донья Круц:

– Карамба! Нужно срочно найти носильщиков для меня! Мой таинственный провожатый конечно, об этом не позаботился.

Едва донья Круц переступила порог, горбун закрыл за ней дверь, и общая комната опять погрузилась в полную темноту. Донья Круц не боялась людей, но не любила темноты, потому, что в ней, как она была убеждена с детства, укрывается дьявол. Вот и сейчас ей чудилось, что он затаился где то рядом, чтобы боднуть ее своими рогами. Сделав несколько неуверенных шагов, бывшая гитана решила вернуться. Но едва она прикоснулась к двери, как ее запястье ухватили две мохнатые руки. По счастью они принадлежали не дьяволу, а всего лишь Кокардасу Младшему. Донья Круц попыталась позвать на помощь, но от испуга потеряла голос и вместо громкого крика испустила слабый хрип, который Аврора не услышала. Она сейчас вертелась перед зеркалом, нанося последние штрихи к своему бальному туалету. Как раз в это мгновение на улице начался шум. Минуту назад тихая сонная улица Певчих внезапно огласилась восторженными восклицаниями:

– Несут!

– Везут!

– Где?

– Вон там, видишь, карета без лошадей, там, на площади Трауар?

– Ух ты, вот это да! А где он живет?

– В отеле д'Ангулем. Пора бы знать, моя милая.

– Ой, падаю. Ой, не могу, приближается!

– Да здравствует мсьё Лоринстон!

– Ура! Ура! Ура!

Шум на улицы нарастал.

– Сударыня, – произнес Кокардас, исполнял глубокий поклон, который в темноте никто не увидел, – позвольте смиренно предложить вам ручку, ради всего святого?

Донья Круц бросилась в другой конец комнаты, где ее тут же перехватила другая пара рук. Они были не столь мохнаты, но более мозолисты, чем предыдущие, и принадлежали брату Паспуалю. На этот раз ей удалось крикнуть: – На помощь! Но опять же голоса на улице оказались громче:

– Вот он! Вот он!

– Слава мсьё Лоу Лористону!

– Лоу Лористон! Лоу Лористон! Лоу Лористон!

Голос доньи Круц пропал, заглушенный криками ликующей толпы, точно так же, как мгновение назад, поглощенный темнотой, остался незамеченным изящный реверанс Кокардаса Младшего. Внезапным изворотом бывшей гитане удалось вырваться из рук брата Паспуаля. Нормандец и гасконец больше не пытались ее схватить. Они попросту загородили собой два выхода из комнаты, оставив свободной дверь, выводившую на крыльцо. Нащупав в темноте, она ее распахнула. Уличные фонари на миг осветили ее лицо, при виде которого Кокардас изумленно вскрикнул. И сейчас же дожидавшийся на крыльце человек в темном плаще набросил донье Круц на голову накидку, (так, что закрыла ей все лицо), и ловко обмотал ее вокруг шеи. Затем подоспел еще один, – они вдвоем усадили ни живую ни мертвую от страха девушку в портшез и захлопнули дверцы.

– В особняк за Сен-Маглуар! – скомандовал Кокардас.

Портшез тронулся. Наблюдавший эту сцену с крыльца Паспуаль вернулся в дом. Он был взволнован и дрожал, как пескарь на траве. Кокардас о чем-то размышлял.

– Она прелестна! – захлебываясь пролепетал нормандец. – Ай да, Гонзаго!

– Слава Богу! – удовлетворенно заметил Кокардас. – Мы исполнили все в лучшем виде!

– Какая миленькая ручка с шелковистой кожей!

– Мы честно отработали свои пятьдесят пистолей!

Кокардас потоптался на месте в некоторой нерешительности.

– Какая талия! – продолжал свое Паспуаль. – я не завидую Гонзаго ни за его титулы ни за его золото, но…

– Хватит! – перебил Кокардас. – Дело сделано, пора убираться.

– Теперь долго не смогу спать по ночам… – не унимался нормандец.

Кокардас схватил брата Паспуаля за воротник и, несколько раз встряхнув его как шарнирную марионетку, вразумительно произнес:

– Прежде всего, нужно развязать старуху и мальчишку! Или юбки тебе настолько вскружили голову, что ты позабыл о милосердии?

– Ты не находишь, что почтенная дама неплохо сохранилась! – вопросом на вопрос отозвался брат Паспуаль, после чего от Кокардаса Младшего получил в спину увесистую оплеуху. Гасконец повернул ключ, отпирая вход на кухню. Но прежде, чем он открыл дверь, с лестницы послышался голос горбуна, о котором гасконец и нормандец уже успели позабыть.

– Пока что я вами доволен, храбрецы, – сказал он. – Оставьте в покоев дверь.

– Нет, ты погляди, как он разговаривает, этот замухрышка, – проворчал Кокардас.

– Удивительно, – прибавил Паспуаль, – в темноте его голос на меня производит необъяснимое впечатление. Мне чудится, что я где-то его уже слышал.

Раздалось несколько сухих щелчков. Горбун высек из огнива искру и зажег лампу.

– Ну, и что же нам прикажете делать теперь, ваше превосходительство, повелитель Эзоп? – не без иронии осведомился гасконец. – Кажется, так вас называют?

– Эзоп, Иона, и еще кое как по другому, – ответил человечек. – Слушайте мою команду!

– Ты понял Паспуаль «команду». Ах ты, крапленый туз!

Кокардас, паясничая, приставил ладонь к шляпе, словно отдавал честь. То же сделал и брат Паспуаль.

– Мы слушаем распоряжений вашего сиятельства!

– И правильно делаете, – сухо заметил горбун.

Мастера клинка в замешательстве переглянулись. Паспуаль, утратив вкус к дуракавалянию, задумчиво прошептал.

– Этот голос мне знаком. В том нет сомнений.

Горбун снял со стены за лестницей два переносных фонаря из тех, что освещают ночную дорогу перед портшезами, и зажег их.

– Возьмите эти светильники, – сказал он.

– Вы полагаете, что мы сможем догнать носильщиков с девушкой? – попытался пошутить Кокардас.

– Они теперь далеко, – прибавил Паспуаль. – Если уже не добрались до места.

– Я сказал, возьмите светильники, – бесстрастно повторил горбун, но в его голосе была непреклонная властность. Гасконец и нормандец взяли по фонарю.

Горбун указал на дверь, откуда несколько минут назад вышла донья Круц.

– Там еще одна девушка, – сказал он.

– Еще одна! – хором воскликнули Кокардас и Паспуаль.

– Так вот, оказывается, зачем понадобились вторые носилки! – догадался нормандец.

– Барышня сейчас заканчивает одеваться, – продолжал горбун. – Она выйдет через те же двери, что и первая.

Кокардас указал на зажженные лампу и фонари.

– Она нас увидит?

– Увидит.

– Что мы должны сделать?

– Подойдете к ней непринужденно, но с почтением и скажете: «Мы прибыли, чтобы доставить вас на бал во дворец, сударыня!»

– В наших инструкциях ничего об этом не говорилось, – заметил Паспуаль, а Кокардас прибавил:

– Но согласится ли она, поверит ли нам?

– Поверит, если вы назовете имя того, кто вас прислал.

– Гонзаго?

– Нет, не Гонзаго. Если вы прибавите, что ваш хозяин будет ее ждать ровно в полночь, (запомните все, что я говорю, слово в слово), во дворцовом саду на поляне Дианы, она вам поверит.

– Что же, выходит мы теперь служим двум хозяевам, крапленый туз? – удивился Кокардас.

– Нет, – ответил горбун. – Хозяин у вас один, но это не Гонзаго.

Говоря, горбун подошел к лестнице и поставил ногу на первую ступеньку.

– Как же зовут нашего нового хозяина? – поинтересовался Кокардас, пытаясь выдавить скептическую улыбку. – Уж не Эзоп ли II?

– Или Иона? – пробормотал Паспуаль.

Горбун внезапно просверлили их таким жгучим таким проникновенным взглядом, что бравые вояки потупили взор. Наконец, отчеканивая каждый звук, он медленно произнес:

– Вашего хозяина зовут Анри де Лагардер!

Услышав это имя, мастера клинка задрожали от головы до пят. Если кто-то подумал, что наши храбрецы затрепетали от страха, то он не прав, точнее не совсем прав. Конечно, зная свою вину перед Маленьким Парижанином, гасконец и нормандец могли опасаться его возмездия, но при всем при том, тот факт, что он брал их на службу, сулил им прощение, и от этой радостной надежды глаза старых друзей засверкали, а сердце забилось чаще.

– Лагардер! – дрожащими голосами произнесли они хором.

Горбун, не спеша, поднимался по лестнице. На верхней площадке он недолго задержался, весь скрюченный, уродливый и, бросив на прощание:

– Держитесь достойно. Не забывайте об осанке, вы же не горбатые, как я! – и исчез за дверью.

– Фу ты, черт! – произнес Паспуаль, когда дверь наверху захлопнулась, и вытер рукавом со лба пот.

– Крапленый туз! – пробубнил Кокардас. – Этот горбун настоящий дьявол.

– Как бы то ни было, если его прислал Лагардер, я готов служить хоть дьяволу. За дело, мэтр, нужно быть начеку. В любую секунду она может выйти.

– Ты прав, дружок, с Лагардером шутки плохи. Исполним все слово в слово. Не забывай об осанке, братец, ты, ведь, не горбатый! Представляешь, я кажется, узнал…

– Кого, Маленького Парижанина?

– Да нет. Девушку, которую мы отправили в особняк за Сен-Маглуар. По-моему это та цыганочка, что была в Испании с Лагардером.

Открылась дверь из спальни Авроры. Паспуаль испуганно вскрикнул.

– Ты что? – вздрогнув, спросил у друга Кокардас. Нервы у обоих были на взводе, и сейчас их все пугало.

– А эта девушка недавно была с Лагардером в Брюсселе, – прошептал Паспуаль о стоявшей на пороге спальни Авроре.

– Флора! – позвала она. – Куда ты подевалась?

Кокардас и Паспуаль, неся фонари и почтительно склонившись, подошли к Авроре. Почему то им не удавалось выдержать ровную осанку. Что ни говори, они теперь представляли пару образцовых лакеев при шпагах. Аврора в своем праздничном уборе была настолько прекрасна, что оба перед ней застыли, открыв рот от восхищения.

– Где Флора? Неужели она отправилась на бал без меня?

– Без вас, – подтвердил гасконец.

– Без вас, – эхом отозвался нормандец.

Аврора широким движением вручила свой веер Паспуалю, а букет цветов Кокардасу. Могло показаться, что всю жизнь ее обслуживали вышколенные лакеи.

– Я готова, – заявила она. – В путь!

Гасконец и нормандец дуэтом:

– В путь!

– В путь!

Садясь в портшез, Аврора спросила:

– Он назвал место, где я его смогу встретить?

– На поляне Дианы, – оперным баритоном подобострастно отозвался Кокардас.

– В полночь, – уточнил Паспуаль.

Подхватив портшез, они тронулись. Два фонаря закрепленные на крючках спереди и сзади носилок освещали им дорогу. Кокардас Младший и брат Паспуаль время от времени обменивались взглядами, в которых читался бодрящий призыв: «Держимся ровно, не сутулится, мы ведь не горбатые!»

Несколько минут спустя через дверь открывавшуюся в соседний сад из дома мэтра Луи вышел невысокий человек, одетый в черное, и заковылял по улице Певчих. Он пересек улицу Сент-Оноре, где только что проехал в карете, запряженной людьми, мсьё Лоу. Еще не успевшая разойтись толпа переключила внимание на одинокого прохожего. Ротозеи потешались над его уродством. Не замечая их улюлюканья, он обогнул Пале-Рояль и вышел на Фонтанный двор. С улицы Валуа имелись небольшие ворота, через которые можно было попасть в ту часть дворца, которая называлась «личные покои Господина». Здесь находился рабочий кабинет регента Франции Филиппа Орлеанского. Горбун постучал условным сигналом. Ему сразу же открыли, и из глубины темного коридора раздался грубоватый голос:

– А а, это ты Рике Чубчик! Проходи скорее. Тебя уже ждут.

Конец первой книги

Том II. Лагардер

Часть I. Пале-Рояль. (Куда мы идем?)

Глава 1. В шатре

У камней тоже своя судьба. Стены живут долго, наблюдая смену поколений. Они свидетели живой истории. Как много интересного мог бы поведать какой-нибудь строительный блок из известняка, туфа, ракушечника, песчаника или гранита. Сколько вокруг драм, комедий, трагедий прошло на его долгом веку, сколько великих и невеликих деяний свершилось, сколько просияло улыбок, пролилось слез.

Возникновение Пале-Рояля связано с трагедией. Арман дю Плесси, он же кардинал де Ришелье, выдающийся государственный деятель и скверный поэт, купил у сьера Дюфрена старинный особняк Рамбуйе, а у маркиза д'Эстре большой дворец Меркеров и приказал архитектору Лемерсье на месте этих двух дворянских жилищ построить новое здание, достойное своего высокого назначения. Кроме того он купил земли еще четырех ленных владений, чтобы на их территории разбить сады. Затем им был приобретен у графа Сийери еще один особняк, гладкий фасад которого вскоре был украшен фамильным гербом герцога дю Плесси, увенчанным кардинальским колпаком. От парадного подъезда была проложена широкая дорога, которой его высокопреосвященство мог, не меняя направления, проехать в карете до своих ферм в Гранж Бательер. Образовавшаяся впоследствии по сторонам этой дороги улица стала называться улицей Ришелье. Название фермы, на территории которой ныне находится один из самых фешенебельных парижских кварталов, надолго пристало к местности за той частью дворца, где размещалась опера.

Из всех городских достопримечательностей, увековечивших имя выдающегося политика, пожалуй, дворец оказался самым неблагодарным. Построенный на средства герцога дю Плесси, по отзывам многих свидетелей принимавшего участие в составлении архитектурного проекта, совсем еще новый, пахнущий свежей краской дворец сменил свой кардинальский титул на августейший. Едва Ришелье упокоился в могиле, как его дом переименовали из Пале-Кардиналь в Пале-Рояль.

Грозный клирик обожал театр. Можно предположить, что и дворец он построил лишь с тем, чтобы разместить в нем театры. Целых три. Хотя, чтобы сыграть любимое детище его поэтической музы трагедию в стихах собственного сочинения «Мирам» хватило бы и одного. По правде говоря, рука, отсекшая голову коннетаблю Монморанси, была слишком тяжела для составления рифм. Трагедия «Мирам» была представлена перед 3000 потомков крестоносцев, у которых хватило великодушия наградить сочинителя и исполнителей рукоплесканиями. На следующий после премьеры день на головы горожан мутноватым дождем пролилось около сотни од, столько же дифирамбов, и в два раза больше мадригалов, воспевающих титулованного рифмоплета. Вскоре, однако, хвалебный шум поутих. Любители поэзии и театра сначала шепотом, а потом в голос заговорили о другом человеке, сочинявшем трагедии. Этот не был кардиналом, но от его стихов по спинам слушателей пробегали мурашки. Звали его Пьер Корнель.

Театральное дело Ришелье вел с размахом: зал на 200 мест, зал на 500; и наконец, зал на 3000. Меньшее его не удовлетворяло. Подражая политике жестокого древнеримского императора Тарквиния Надменного, нещадно рубя головы тем, кто осмеливался высовываться выше общего уровня, он никогда не выпускал из внимания театральные нужды, занимался декорациями и костюмами, как заботливый директор, кем собственно и являлся. Согласно дошедшей молве, он придумал декорацию, изображающую волнующееся море, облака из марли, передвижные планшеты, реквизит, где наряду с бутафорией участвовали настоящие предметы, которые нельзя использовать дважды: например бокал, разбиваемый по ходу пьесы или вино, которое выпивалось. Он также изобрел хитроумную пружину, помогавшую актеру, исполнявшему роль Сизифа, сына Эола, в пьесе Демаре катить в гору камень. Говорят, что его как человека, гораздо больше занимало искусство, (там находили применение его разносторонние способности, включая талант танцора), чем поприще политика. Похожие примеры в истории уже случались. Нерон, например, прекрасно играл на флейте и даже выступал перед публикой.

Ришелье умер. В Пале-Кардиналь переселилась Анна Австрийская с сыном Людовиком XIV. Франция подняла шум вокруг этих недавно возведенных стен.

Не сочинявший поэтических трагедий кардинал Джулио Мазарини, ставший после смерти Ришелье первым министром, украдкой усмехаясь и одновременно дрожа от страха, не раз слышал иступленные крики народного гнева, слышал плач и стенания под своими окнами. Убежище Мазарини находилось в тех апартаментах, которые позднее занял регент Франции Филипп Орлеанский, в восточном крыле, том, что ныне выходит к ростральной колоннаде у Фонтанного двора. Именно там он укрывался от фрондеров, когда те прорвались во дворец, желая убедиться, что король не вывезен из Парижа. В Пале-Рояле хранится картина, изображающая эти события. Анна Австрийская на глазах у народа приоткрывает пеленки младенца Людовика XIV.

По поводу этой картины известно остроумное замечание правнучатого племянника регента, французского короля Луи Филиппа. Известный драматург и поэт XIX века Казимир Делавинь, увидя полотно, принадлежавшее кисти Мозеса, удивился тому, что королева изображена на нем без охраны в окружении толпы, в ответ на что Луи Филипп усмехнулся:

– Охрана есть, но ее не видно.

В феврале 1672 г. во владение Пале-Роялем вступил Месье, брат короля, основоположник Орлеанского дома. 21-го числа упомянутого месяца Людовик XIV передал ему дворец в наследное владение. Генриетта Анна английская, герцогиня Орлеанская организовала здесь блистательный двор.

Герцог Шартрский, сын Месье, (от второй жены), будущий регент в конце 1694 г. сочетался здесь браком с мадмуазель де Блуа, последней из побочных дочерей короля, (от его неофициального союза с мадам де Монтеспан).

В период регентства жанр трагедии вышел из моды. Меланхолическая тень Мирам вероятно целомудренно закрывалась вуалью, чтобы не видеть дружеских пирушек, часто устраиваемых герцогом Орлеанским, (как о том повествует в своих мемуарах Сен Симон), – «в компаниях весьма странных»; однако театры продолжали давать представления, т. к. в то время установилась мода на оперных див.

Красавица герцогиня де Берри, дочь регента, постоянно пребывавшая навеселе и редко отрывавшая нос от табакерки с испанским нюхательным табаком, составляла неотъемлемую часть этих «компаний, весьма странных», куда по словам того же Сен Симона были вхожи лишь «дамы подозрительной репутации и разного рода прохиндеи, прославившиеся умом и беспутством».

Не смотря на дружбу с регентом, Сен-Симон в глубине души его недолюбливал. Даже если история не пытается скрыть некоторые плачевные слабости этого и.о. монарха, то уж по крайней мере не умалчивает и о его высоких качествах, которые не могут быть затемнены его пороками. Последними он был обязан своему недобросовестному наставнику, тогда как добродетелями – только себе, тем более, что многие прилагали усилия, чтобы их в нем подавить. Его оргии – что случается редко – не имели кровавой оборотной стороны. Он был человечен и добросердечный. Возможно, он стал бы по настоящему великим, если бы не дурные примеры и советы, которыми его отравляли в юности.

В то время Пале-Рояль был на много больше, чем в наши дни. С одной стороны он граничил с домами на улице Ришелье, с другой с домами на улице Бонз Анфан. В глубину, выступая в виде ротонды, он почти достигал до улицы Нев де Пти Шан. Значительно позже, лишь во время царствования Людовика XVI, герцог Луи Филипп Жозеф построил то, что получило название каменной галереи, чтобы тем оградить и украсить парк.

Во время описываемых нами событий длинные усаженные вязами аллеи в форме итальянских портиков повсюду окружали зеленые беседки, ухоженные кустарники, зеленые лужайки, цветочные клумбы. Живописная аллея с индийскими каштанами, (когда то их посадил сам кардинал Ришелье), красовались в полной силе. (Последнее дерево этой аллеи, прозванное Краковским, под которым всегда собирались любители обменяться новостями, существовало еще в начале нашего столетия). Поперек ее пересекали две другие прямые аллеи из вязов с шарообразно подстриженными кронами. В центре парка был оборудован полукруглый водоем с многочисленными фонтанами. Справа и слева от дворца находились окруженные густым кустарником поляна Меркурия и поляна Дианы. За водоемом между полянами в шахматном порядке росли липы.

Восточное крыло дворца, более крупное, чем то, где позднее был построен французский театр, на месте известной галереи архитектора XVII века Франсуа Мансара, заканчивалось конструкцией с четырехскатной крышей. Пять окон торцевого фронтона глядели в сад на поляну Дианы. Именно здесь находился рабочий кабинет регента. Самый большой театральный зал, мало претерпевший изменений со времен Ришелье, теперь был отдан под оперу. Во дворце помимо служебных и парадных помещений имелись покои Елизаветы Шарлотты Баварской, принцессы Палатинской, вдовствующей герцогини Орлеанской, второй жены Месье; а также герцогини Орлеанской, жены регента; и апартаменты герцога Шартрского, их сына. Принцессы, за исключением герцогини де Берри и аббатисы де Шель, жили в западном крыле, выходившем на улицу Ришелье. Опера размещалась в другом конце, на месте, где сегодня находится Фонтанный двор и улица Валуа. Ее тыльная сторона шла вдоль ограды по улице Бонз Анфан. После прогулок по парку принцессы попадали во дворец через отдельный вход, к которому подводила галерея с поэтичным названием Двор радости. В те дни парк не был открыт, как ныне, для широкой публики, но попасть в него было совсем не трудно. Большинство домов на улицах Ришелье, Нев де Пти Шан и Бонз Анфан имели балконы, далеко выступавшие возвышенные террасы, крылечки, с которых ничего не стоило, перемахнув через невысокую живую изгородь, опуститься на мягкую траву дворцового парка. Обитатели этих домов настолько привыкли к парку как к своей вотчине, что позднее судились с Луи Жозефом Орлеанским, когда тот вздумал вокруг него установить настоящую ограду.

Возьмем на себя смелость не согласиться с некоторыми современными писателями, утверждающими, что дворцовый парк еще до недавнего времени был великолепным местом отдыха. Что уж такого великолепного в двух трех аллеях худосочных вязов и престарелых каштанов, битком заполненных гуляющей публикой? Вероятно возведение новых галерей, закрывавших деревьями доступ воздуха и света причиняло им вред. Зеленые насаждения год от года хирели, увядали, высыхали. А потому приходится признать, что у теперешнего Пале-Рояля есть красивый двор, но нет парка.

Впрочем, в то далекую ночь устроителям празднества удалось превратить парк в подлинное чудо, в земной рай. Регент, обладавший не очень изысканным вкусом в отношении зрелищ, превзошел самого себя. Все было устроено просто отменно. Ходили сплетни, что деньги ему субсидировал щедрый мсьё Лоу. Однако, разве это важно? Важен лишь результат. Так, во всяком случае, полагают большинство людей. Если Джон Лоу Лористон оплатил музыку, игравшую в его славу, это свидетельствует только о том, что он хорошо понимал силу рекламы, значение которой сегодня никто не станет отрицать. Тому есть много подтверждающих примеров. Так, один современный писатель, (имени называть не будем во избежание склоки), на собственные деньги организовал 14 изданий своей книги, все экземпляры которой, сам и скупил, зато 15-е почти на три четверти разошлось между настоящими читателями. Или дантист, который ради заработка в 20000 франков истратил на рекламу 30000. А вот один театральный директор, имея в шестисотместном зале всего 200 зрителей, на непроданные места усадил клакеров, во время скучной пьесы визжавших от восторга и отбивавших ладони в аплодисментах. Чтобы пыль как следует, запорошила глаза, а на ушах повисла лапша, их нужно сбрасывать на головы легковеров с некой возвышенной точки, с некого пьедестала. Лоу хорошо это понимал и в качестве такого пьедестала задумал грандиозное празднество, которое оплатил бумажными кредитками, ничего для него не стоившими, ибо он сам их печатал. Не станем рассказывать о дворцовом интерьере, украшенном по случаю праздника с небывалой роскошью. Несмотря на то, что уже наступила осень, основные действия происходили на открытом воздухе т. е. в парке.

На его территории там и сям были возведены декорации, изображавшие поселение колонистов в Луизиане на берегу Миссисипи. Все парижские оранжереи в эту ночь были вынуждены преподнести Пале-Роялю дань в виде диковинных цветов, растений и плодов. Взгляд поражало немыслимое соединение европейского ландшафта с тропической экзотикой. С подстриженных вязов свисали лианы, подвешенные на зеленых шнурках кокосовые орехи, ананасы и апельсины. Бесчисленные фонарики, укрепленные на стволах и колоннах, по утверждению устраивателей были настоящими индейскими. Вот только во множестве разбитые на лужайках вигвамы выглядели, пожалуй, слишком роскошно для жилищ диких индейцев. Приятель мсье Лоу замечали:

– Вы даже не представляете, как сильно ушли вперед аборигены этих заморских краев.

Все же, отдав должное некоторой фантастичности стиля «индейских» шатров, нужно признать, что все остальное было исполнено изысканного рококо. Естественное пространство повсюду расширялось и украшалось рисованными перспективами на огромных холстах с изображением скал, деревьев, водопадов, где из-замаскированных шлангов били потоки настоящей воды вскипавшей и пенящейся сверх всякой меры, так как в нее добавили мыла. Посреди центрального окруженного фонтанами водоема был установлен пьедестал, на котором возвышалось выкрашенное под мрамор изваяние из папье-маше, – аллегория древнего Миссисипи. Говорят, статуя имела некоторое сходство с мсье Лоу. Кумир держал широкий сосуд, из которого в чашу бассейна стекала вода. Позади статуи в самом бассейне лежало несколько нетолстых бревен. Они были связаны стеблями и лианами. Это сооружение означало одну из дамб, которые на реках Северной Америки строят бобры. В то время Бюффон, впоследствии прославленный естествоиспытатель, был ребенком и еще не успел порадовать читателей своим исследованием жизни этих удивительных животных, а потому возводимые ими плотины многими воспринимались как некое крайне курьезное, едва ли не граничащее со сверхъестественным, явление.

Вокруг статуи бога Миссисипи в скором времени должно было состояться танцевальное представление, где нескольким известным артистам: мадам Нивель, мадемуазель Дебуа, мадемуазель Дюплан, мадемуазель Эрну, а также господам Леге, Сальватор и Помпиньян в сопровождении кордебалета в 500 человек надлежало исполнить балет на сюжет из жизни индейцев.

Приятели регента маркиз де Коссе, герцог Бриссак, поэт Лафар, мадам де Тансен, мадам де Руайан и герцогиня де Берри, по правде говоря, посмеивались над всем этим мероприятием, впрочем, не так открыто, как сам регент. И уж конечно, наибольшим скептиком в отношении к празднеству был его главный устроитель мсье Лоу.

Салоны и залы уже были переполнены гостями. Несколько минут назад от имени регента господин де Бриссак на пару с графиней Тулузской открыли бал.

В парке тоже было полно людей. Почти во всех шатрах шла игра в ландскнехт. Несмотря на усиленные караулы переодетых индейцами придворных гвардейцев, (они были выставлены у всех близлежащих домов), многим ловкачам удалось проникнуть в парк. Повсюду попадались домино весьма подозрительного вида. Кругом стоял невообразимый шум. Однако заправлявшие парадом еще не выходили. Ни регент, ни принцессы, ни достопочтеннейший Лоу пока не появились. Все ждали их.

В вигваме из окантованного золотым шитьем красного бархата, где вполне могли бы раскурить трубку мира вожди повздоривших племен, было сдвинуто вместе несколько столов. Шатер размещался недалеко от поляны Даны, остается у самых окон кабинета регента. Дверь собралась немалочисленная компания. За покрытым скатертью мраморным столом шла оживленная игра в ландскнехт. Игроки шумели, золотые монеты сыпались горстями, и тут же в двух шагах у другого стола, ведя игру в реверси, чинно беседовали пожилые аристократы. Стол для ландскнехта окружали маркиз Шаверни, Шуази, Навай, Жирон, Носе, Таранн, Альбрет и другие. Мсьё де Пейроль тоже был среди игравших. Он выигрывал, постоянно выигрывал. Все это знали и изо всех сил следили за его руками. Впрочем, следи не следи, во время регентства шулерство было распространенным явлением и не считалось за преступление. Игра шла напряженно. Вслух произносились только цифры, означавшие ставки и согласия или отказ участвовать в очередном розыгрыше: «Сто луидоров! Пятьдесят! Двести!» Проклятия проигравших и смех выигравших. Игроки, разумеется, были без масок. В аллеях же, наоборот, разгуливали и беседовали бесчисленные домино и маски. Лакеи в парадных ливреях, зачастую выглядевших наряднее костюмов хозяев, держались поближе к малому крыльцу у апартаментов регента. Многие из них тоже были в масках, блюдя инкогнито своих господ.

– Выигрываете, Шаверни? – заглянув в вигвам звонким женским голосом поинтересовалось голубое домино в натянутом капюшоне.

Шаверни выкладывал из кошелька на стол остатки денег.

– Сидализа! – воскликнул Жирон. – Поспеши нам на выручку, о нимфа девственной рощи!

Из-за спины первого домино появилось второе.

– О чем вы тут? – спросило оно.

– Ни о чем особенном, милая моя Дебуа, – расплылся в невинной улыбке Жирон. – О девственной роще.

– Так, так. Впрочем, мне все равно, – с безразличием бросила мадемуазель Дебуа и вошла в шатер. Сидализа отдала свой кошелек Жирону. Один из старичков, игравших в реверси с осуждением поцокал языком.

– В наше время, наедине де Барбаншуа, все было по-другому.

– Увы, мсьё де Юноде, – ответил сосед. – Все испортилось.

– Измельчало, мсьё де Барбаншуа.

– Выродилось, мсьё де Юноде.

– Извратилось!

– Опошлилось!

– Изгадилось!

И, тяжело вздохнув, в один голос:

– Куда мы идем, барон, куда идем?

Теребя агатовую пуговицу, украшавшую, старомодный кафтан барона де Юноде, барон де Барбаншуа продолжал:

– Кто эти люди, барон?

– Я сам хотел об этом спросить.

– Ты ставишь, Таранн? – крикнул в этот момент Монтобер. – Пятьдесят!

– «Таранн», – пожал плечами Барбаншуа. – что за чудовищное имя. Для какой-нибудь улицы оно еще, куда ни шло, но для человека – фи!

– Ставишь, Альбрет?

– Час от часу не легче, – не переставал изумляться Юноде, – а этот украл имя у Жанны д'Альбрет, матери Генриха IV. Нет, право, откуда они откапывают такие странные фамилии?

– А откуда Бишон, спаниель баронессы взял свою кличку? – отозвался Барбаншуа и открыл табакерку. Проходившая мимо Сидализа бесцеремонно запустила в нее пальцы. Старый барон опешил, открыв рот.

– Ничего, табачок! – похвалила оперная красотка.

– Мадам, – галантно сдерживая возмущение, произнес барон Барбаншуа. – Я не люблю, когда в мою табакерку суются посторонние. Извольте ее принять.

Ничуть не смутившись, она приняла подарок и, ласково потрепав старика по подбородку, удалилась.

– Куда мы идем? – от негодования барон Барбаншуа задыхался. – Что сказал бы покойный король, если бы увидел все это?

За ландскнехтом:

– Проиграл, Шаверни, опять проиграл!

– Ну и что из этого? У меня еще есть земля в Шаней. Иду на все!

– А ведь отец этого юноши был достойным человеком, храбрым воином его королевского величества, – вздохнул барон Барбаншуа. – Интересно, у кого на службе сынок?

– У господина принца де Гонзаго.

– Упаси, Господь, нас от итальянцев!

– Да и немцы не лучше, скажу вам, барон! Взять хотя бы графа Хорна, недавно колесованного в Гревской тюрьме за убийство.

– Родственник его высочества, прошу заметить! Куда мы идем?

– Скоро дойдет до того, что будут убивать средь бела дня на улице!

– Уже началось, барон. Вы, наверное, слышали, что вчера у Тампля убили женщину, – ее кажется, звали Лове, – она занималась перекупкой акций.

– А сегодня утром из реки в районе Собора Парижской Богоматери вытащили тело сиера Санбрье. Он был чиновником военного казначейства.

– Его убрали за то, что он слишком вольно высказывался об этом пресловутом шотландце, – почти шепотом заключил мсьё де Барбаншуа.

– Т-с! – предусмотрительно остановил друга Юноде. – За неделю это уже одиннадцатое убийство.

– Ориоль! Ориоль! Иди на помощь! – закричали в этот момент игроки. В вигваме появился пухленький откупщик. Он был в маске. Его броский до нелепости наряд привлекал внимание, вызывая не то восторг, не то насмешку.

– Вы только подумайте! – удивлялся он. – Меня сразу узнают!

– Еще бы! Второго Ориоля нет, – заметил Навай.

– Дамы, поди, считают, что и одного достаточно, не так ли? – оскалился Носе.

– Завистник! – засмеялись игроки и болельщики.

– Господа, кто-нибудь видел Нивель? – спросил Ориоль.

– Подумать только, – с сочувствием заметил Жирон, – с каким благородным рвением наш бедный друг стремится занять место того незадачливого финансиста, что дражайшая Нивель не так давно, превратив во всеобщее посмешище, сожрала с потрохами!

– И этот завидует! – опять засмеялись кругом.

– Ну что, повидался с Озье, Ориоль?

– Получил грамоту дворянина?

– Ориоль, узнал имя своего пращура, участника Крестовых походов?

Мсьё де Барбаншуа оставалось лишь в меланхолическом недоумении заламывать руки и возводить взор к небесам.

Мсьё Юноде сказал:

– Эти, с позволения сказать, аристократы насмехаются над самым святым!

– Куда мы идем, Боже правый. Куда идем?

– Пейроль! – сказал толстенький откупщик, подходя к столу. – Поскольку сдаете вы, я готов поставить против вас пятьдесят луидоров, но при условии, что вы закатаете рукава.

– Куда как вы смеете! – вспыхнул фактотум принца де Гонзаго. – Зарубите себе на носу, любезнейший, я позволяю себе шутить только с равными.

Шаверни, посмотрев на столпившихся у крыльца регента лакеев, оживился:

– Право, эти бедолаги у крылечка явно скучают. Тараннчик, приведи парочку из них сюда, чтобы у господина де Пейроля было с кем перекинуться шуткой!

Остроту Шаверни фактотум оставил незамеченной. Он возмущались лишь, когда его в чем то уличали. К тому же игра опять складывалась в его пользу. Он выиграл у Ориоля пятьдесят луидоров.

– И бумажки, бумажки! – продолжал старый Барбаншуа. – Везде и всюду одни бумажки!

– Пенсию нам платят бумажками.

– Арендную плату – тоже. А что стоят эти бумажные клочки?

– Серебро исчезает.

– Золото тоже. Если сказать начистоту, то мы приближаемся к катастрофе.

– Увы, мой друг, мы к ней неудержимо катимся, – Юноде с пониманием потиснул руку Барбаншуа. – Баронесса тоже так считает.

Внезапно общий шум прорезал голос Ориоля:

– Вы слышали новость? Совершенно грандиозную?

– Ну-ка, ну-ка?

– Что там еще за новость?

– Готов поставить тысячу, что не угадаете.

– Мсьё Лоу постригся в монахи?

– Мадам де Берри отказалась от вина и пьет только воду?

– Герцог Мэнский попросил у регента приглашение на празднество?

И еще сотня самых невероятных предположений.

– Не угадали, милейшие, не угадали, и никогда не угадаете. – Ориоль, предвкушая эффект, потер руки. – Безутешная вдова герцога де Невера, облаченная в пожизненный траур. Артемиза, мадам принцесса де Гонзаго…

При этом имени все замолчали, и даже старые бароны навострили уши.

– Так вот, – заключил Ориоль, – Артемиза до конца испила скорбную чашу с пеплом своего незабвенного Мавзола. Мадам принцесса де Гонзаго сегодня на балу.

В вигваме повисла тишина. Затем раздались восклицания недоверия. Действительно, в такое трудно было поверить.

– Я сам ее видел, – продолжал откупщик. – Она разговаривала с принцессой Палатинской. Но это не все, господа. Я узнал кое о чем, еще более невероятном.

– Что же это?

– Говори! Не томи!

Ориоль, чувствуя себя хозяином положения, не спешил.

– Будучи в здравом рассудке и твердой памяти, я собственными глазами видел, как лакей секретарь регента не пропустил к нему принца Гонзаго.

Все ошеломленно замолчали. Большинство из окружавших картежный стол зависели от Гонзаго, уповали на его богатство и дружеские связи с регентом.

– Ну и что в этом необычного? – вмешался Пейроль. – Государственные дела.

– В этот час его высочество не занимается государственными делами.

– Возможно, иностранный посол…

– У его высочества не было никаких послов.

– Может быть, дама.

– У его высочества не было дамы.

Ориоль говорил коротко и категорично, отвергая любую версию. Общее любопытство возросло до предела.

– Так с кем же он был?

– В этом и вопрос! – отозвался откупщик.

– Раздосадованный Гонзаго поинтересовался у секретаря.

– Что же ему ответили?

– Тайна, господа, сплошная тайна! Получив какое-то послание из Испании, регент последнее время пребывал в меланхолии. А сегодня он велел провести через служебный вход, тот, что с Фонтанного двора, какого то человека, которого никто из лакеев не видел, кроме Блондо, заметившего во втором кабинете невысокого одетого в черное горбуна.

– Опять горбун! – зашумели присутствовавшие. – Не слишком ли много горбунов!

– Его высочество регент заперся с ним. В течение часа в кабинет никто не мог войти: ни Лафар, ни Бриссак, ни даже герцогиня де Фалари.

Опять воцарилась тишина. Сквозь вход в вигвам были видны освещенные окна кабинета его высочества. Случайно взглянув в ту сторону, Ориоль воскликнул:

– Глядите! Глядите! Он еще там!

И он указал на тени. Все посмотрели в указанном направлении.

На белых занавесках явственно виднелся силуэт Филиппа Орлеанского. Тень передвигалась. Он прохаживался у окна. За ним следовала другая тень, менее четкая. Наверное, гость находился дальше от источника света. Потом обе тени пропали, а когда опять возникли, то поменялись местами. Силуэт регента стал размытым, тогда, как тень его таинственного компаньона четко вырисовывалась на гардине. В ней было нечто отменно уродливое, – громадный горб на невысокой фигуре; непропорционально длинные руки неистово жестикулировали.

Глава 2. Разговор наедине

Силуэты исчезли. Филипп Орлеанский опустился в кресло, горбун стал напротив в позе, выражавшей почтение и одновременно непоколебимость.

В кабинете регента имелось четыре окна, два из которых выходили на фонтанный двор, и три двери. Одна, будучи официальным парадным входом, открывалась в смежную комнату, где размещался лакей секретарь. Две других играли роль потайных выходов. Но это был секрет полишинеля. По окончании оперных спектаклей примадонны, не смотря на то, что им не разрешалось входить в покои, иначе, как через Двор Радости, светя себе фонарями, спешили напрямую к «потайным» дверям герцога Орлеанского и начинали в них барабанить, что есть мочи. Коссе, Бриссак, Гонзаго, Лафар и маркиз де Бонниве, (побочный сын Гуфье), обычно навещали регента тоже через боковые двери. Но они приходили днем. Перед каждым из двух неглавных входов имелась небольшая прихожая. Первый был со Двора Радости и находился на попечении пожилой консьержки, бывшей оперной певицы; второй – с Фонтанного двора, (уже в то время начинавшего вырисовываться между домом финансиста Маре де Фонбон и особняком Рео), охранялся Лё Бреаном, бывшим конюхом Месье. Бреан кроме того служил парковым садовником, где за Поляной Дианы у него имелась коморка. Это его голос мы услышали в темном коридоре, когда горбун постучал в дверь с Фонтанного двора. Горбуна ждали; регент был заметно взволнован. Не смотря на то, что бал уже начался, регент еще находился в домашнем халате. Его густые шелковистые волосы были закручены на папильотки. Чтобы беречь кожу на руках он носил лайковые перчатки. Его мать в своих мемуарах упоминает о том, что такую щепетильность в отношении к своей внешности он унаследовал от отца господина Месье. И действительно до своих последних дней он в кокетстве, мог с успехом потягаться с любой домой.

Регент уже переступил сорока пятилетний рубеж. Но выглядел старше, из-за не проходящей усталости, которая отражалась в каждой его черте. Тем не менее, он был красив. Его лицо являлось воплощением благородства и обаяния. Он обладал мягким умиротворяющим, как у женщины, взглядом, в его глазах светилась доброта. Она была настолько очевидна, что могла показаться слабостью. Когда его никто не видел, он немного сутулился. От своей матери принцессы Палатинской он унаследовал немецкую прямоту и способность быть экономной в деньгах. Встречаются крепкие, словно выкованные из железа натуры, на которых разгульный образ жизни не оставляет следов. Филипп Орлеанский к ним не относился. И лицо и осанка красноречиво свидетельствовали, как тяжело на нем отражаются постоянные оргии. Можно было предсказать, что его блистательная расточительно веселая жизнь на износ вот-вот себя исчерпает, и, что где то на дне бутылки шампанского уже притаилась смерть.

Горбун у порога кабинета встретил камердинера, который его немедленно впустил.

– Это вы мне писали из Испании? – спросил регент, окинув взглядом посетителя.

– Нет, монсиньор, – почтительно ответил горбун.

– А из Брюсселя?

– И из Брюсселя не я.

– И из Парижа не вы?

– Нет, монсиньор, из Парижа тоже не я.

Регент еще раз измерил горбуна взглядом.

– Я бы очень удивился, если бы вы оказались Лагардером.

Горбун, улыбнувшись, поклонился.

– Боюсь, сударь, вы меня неверно поняли. Я никогда не видел этого Лагардера.

– Монсиньор, – заговорил продолжавший улыбаться горбун. – Когда этот человек служил в кавалерии вашего августейшего дядюшки, его прозвали Лагардер Красавчик. Я же никогда не был ни красавцем, ни кавалеристом.

– Как вас зовут?

– Дома меня называют мэтр Луи. А вне дома такие люди, как я, обычно имеют прозвище.

– Где вы живете?

– Очень далеко.

– Вы отказываетесь назвать свой адрес?

– Именно так, монсиньор.

Филипп с удивлением поднял брови и тихо произнес:

– У меня имеется полиция, сударь! Она слывет достаточно расторопной. Полагаю, для нее не составит особого труда узнать…

– Едва вы упомянули о полиции, ваше высочество, я тут же раскаялся в моей попытке навести тень на плетень, – поспешил объясниться гость. – Я живу во дворце мсьё принца де Гонзаго.

– Во дворце Гонзаго? – удивился регент.

Горбун утвердительно кивнул, и не то с сожалением, не то с гордостью прибавил.

– Мне пришлось заплатить высокую аренду.

Регент задумался.

– Давно, – сказал он, – очень давно я впервые услышал об этом Лагардере. Тогда о нем говорили, как об отчаянном сорвиголове и скандалисте.

– С тех пор он много сделал, чтобы избавиться от пороков юности.

– Кем вы ему приходитесь?

– Никем.

– Почему он сам ко мне не явился?

– Потому, что под рукой оказался я.

– Если бы мне захотелось с ним повстречаться, – где его искать?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– В таком случае…

– У вас есть полиция, ваше высочество, она слывет расторопной, не так ли? Пусть разыщет.

– Это вызов?

– Предостережение, монсиньор. Не больше, чем через час Лагардер исчезнет из пределов досягаемости французской позиции, и после этого уже никогда не повторит свой рискованный шаг, который предпринял, чтобы снять груз со своей совести.

– Значит, он его сделал против собственной воли?

– Именно так, монсиньор, вы верно заметили.

– Что его останавливает?

– То, что ставкой в этой игре будет счастье всей его жизни, в игре, которую он может и не выиграть.

– Однако, что же понуждает его рисковать?

– Клятва.

– Какая клятва?

– Клятва, которую он дал одному умирающему.

– Как его имя?

– Оно вам хорошо известно, монсиньор. Его звали Филипп Лотарингский герцог де Невер.

Регент опустил голову, сразу как то обмяк и осунулся. Недолго помолчав, он тихо произнес:

– Почти двадцать лет прошло, а я ничего не забыл, ничего! Как я любил моего друга, моего бедного Филиппа, и он меня любил. С тех пор, как его не стало, не знаю, удалось ли мне хоть раз пожать чью-нибудь истинно дружескую руку.

Горбун впился взглядом в регента. Он был очень взволнован. В один момент с его языка едва не сорвалась какая-то фраза, но он вовремя сдержался, и лицо его опять приняло бесстрастный вид. Филипп Орлеанский поднял взгляд и медленно произнес:

– Кроме близкой дружбы с герцогом де Невером нас связывали родственные узы. Моя сестра вышла замуж за его кузена герцога Лотарингского. Как глава государства и как шурин я должен оказывать поддержку его вдове, которая к тому же стала супругой еще одного моего близкого друга. Если дочь Невера жива, я могу пообещать, что она получит богатое наследство и выйдет замуж за достойного аристократа, носящего титул не ниже принца, если она, разумеется того пожелает… Обо мне говорят, что я владею одной бесспорной добродетелью, умею, де, прощать обиды и даже оскорбления. Наверное, это правда. Я способен забыть любое зло, причиненное лично мне, если пойму, что его совершивший, – искренне в том раскаивается. Однако здесь дело совершенно иного рода. Речь мне обо мне, а о злодейском убийстве. Когда я узнал, что Филипп де Невер убит, я поклялся, что отомщу за его смерть. И вот теперь, став во главе государства, я обязан не отомстить, а покарать убийцу. Это будет уже не месть и даже не возмездие. Это будет правосудие.

Филипп Орлеанский замолчал, – ему показалось, что в глазах горбатого собеседника блеснули слезы. Но тот, словно в знак одобрения внезапно склонил голову, а когда ее опять поднял, то регент не смог бы поручиться, что не поддался иллюзии, вызванной игрой света время от времени коптящих ламп.

– Пока что для меня много не ясно, – продолжал хозяин кабинета. – Почему этот Лагардер так долго тянул, прежде, чем обратился ко мне?

– Потому, что он решил лишь тогда снять с себя обязанности опекуна, когда мадемуазель Аврора де Невер станет взрослой женщиной и сможет сама решать, кто для нее друг, а кто нет.

– У Лагардера есть доказательства того, о чем вы сейчас от его имени говорите?

– Есть… Есть, кроме одного.

– Какого же?

– Он пока не знает твердо, кто убийца.

– А нетвердо знает?

– Да. Он считает, что знает. Чтобы узнать убийцу у него есть некая примета.

– Примета в таком деле не может служить доказательством впрочем.

– В скором времени у вашего высочества будет возможность решать это самому. Что же касается рождения и достоверности того, что именно эта девушка – дочь Невера, здесь все в порядке.

Регент опять задумался.

– Какую клятву дал Лагардер? – спросил он после некоторого молчания.

– Он пообещал заменить ребенку отца.

– Значит, в момент смерти Невера он был с ним рядом?

– Да. Умирая, Невер просил Лагардера позаботиться о его дочери.

– Лагардер защищал Невера своей шпагой?

– Он сделал все, что было в его силах. Они дрались вдвоем против двадцати. И только, когда Невер умер, Лагардер унес ребенка, не смотря на то, что оставался один против нескольких наемников.

– Да. Мне известно, что во всем мире нет более грозного клинка… – пробормотал регент. – Но в наших ответах все равно многое неясно. Если, как вы утверждаете, Лагардер участвовал в том бою, то почему же у него остались сомнения в отношении убийцы?

– Бой происходил ночью. А убийца был в маске. Он подкрался сзади. Невер упал как подкошенный. Перед смертью он простонал: «Друг, отомсти за меня!»

– И этот человек, нанесший смертельный удар сзади, – продолжал регент с заметным сомнением, – был не маркизом де Келюсом?

– Мсьё маркиз де Келюс уже несколько лет, как умер, – ответил горбун, – а убийца жив. Вашему величеству достаточно сказать слово, и Лагардер предстанет перед вами сегодня же ночью.

– Ах вот как? – оживился регент. – Значит Лагардер в Париже?

Поняв, что допустил оплошность, горбун прикусил губу.

– Если это действительно так, – прибавил регент, поднимаясь, – то он мой!

Он позвонил в колокольчик и отдал распоряжение вбежавшему лакею:

– Немедленно пригласите ко мне господина де Машо.

Мсьё де Машо был начальником сыскной полиции. Горбун принял спокойную позу.

– Монсиньор, – сказал он, взглянув на свои часы. – В эту минуту мсьё Лагардер ждет меня за пределами Парижа на одной из дорог, которую я вам не назову даже под пыткой. Сейчас одиннадцать вечера. Если мсьё де Лагардер не получит от меня никакого известия до половины двенадцатого, то ускачет на коне к границе королевства. У него есть надежные соратники, которые помогут ему покинуть территорию Франции. Ваша полиция не успеет его задержать.

– Я задержу вас заложником! – воскликнул регент.

– Если вам так угодно, – улыбнулся горбун, – я в вашем распоряжении, монсиньор.

И он выжидательно скрестил на груди руки. В кабинет стремительно вошел начальник полиции. Он был близорук и поначалу не заметил горбуна. Не дожидаясь вопроса, он сходу заговорил:

– Видите, какие новости, ваше королевское высочество, разве можно здесь проявлять снисходительность? У меня есть бесспорные доказательства, что они действуют заодно с Альберони. Чалламаре увяз по самую макушку, а старые придворные аристократы во главе с герцогом и герцогиней Мэнскими…

Повернувшись спиной к горбуну, регент прижал палец к губам. Господин Машо наконец разглядел незнакомого посетителя. В молчании прошло не меньше минуты. За это время регент несколько раз украдкой изучал горбуна. Тот стоял спокойный, как изваяние.

– Я пригласил вас Машо, – наконец заговорил регент, – как раз для того, чтобы обсудить все эти проблемы с Челламаре и остальными. Прошу вас, подождите меня минуту в соседней комнате.

Машо с любопытством посмотрел на горбуна через лорнет и направился к дверям. Когда он уже находился на пороге, регент, спохватившись, сказал ему вслед:

– Попрошу вас, Машо, пусть мне сюда принесут охранную грамоту, чистый бланк с печатью и подписями.

Когда Машо удалился, регент улыбнулся. Он не привык так долго оставаться серьезным.

– Какого черта на должность начальника сыска берут близоруких? – весело проворчал он, и потом, возвращаясь к прежнему:

– Мсьё шевалье де Лагардер ведет со мной дипломатическую тяжбу по всем правилам внешних сношений. Он направляет ко мне послов, в своем письме оговаривает условия, где главным является получение им охранной грамоты. Видно, он преследует какую то корысть, надеяться получить вознаграждение.

– В этом ваше королевское высочество ошибается, – ответил горбун. – Господин де Лагардер ничего не требует. Впрочем, даже регенту Франции не по силам в полной мере вознаградить шевалье де Лагардера.

– Черт возьми! – бросил герцог. – Все-таки придется пригласить эту таинственную романтическую личность сюда. Он наверняка будет иметь бешеный успех при дворе и воскресит моду на странствующих рыцарей. Как долго придется его ждать?

– Два часа.

– Прекрасно! Мы его представим как непредусмотренную программой интермедию между индейским балетом и ужином дикарей.

Вошел лакей с охранной грамотой, подписанной министром Лё Бланком и мсьё де Машо. Регент собственноручно проставил имя и подписался.

– Мсьё де Лагардер, – говорил регент, заполняя бланк, – не совершил никакого преступления, чтобы его нельзя было простить. Покойный король поступал сурово с дуэлянтами. У него были на то основания. Однако, нравы, благодарение Богу, изменились. Сегодня шпаги лучше держать в ножнах. Помилование для мсьё де Лагардера будет подписано завтра, а пока только временная охранная грамота.

Горбун протянул к ней руку. Но регент не торопился передавать ему листок.

– Вы должны предупредить мсьё де Лагардера, что любое проявление насилия с его стороны прекращает действие данного документа.

– Время для насилия до конца не истекло, – торжественно произнес горбун.

– Что вы хотите этим сказать, сударь?

– То, что еще в течение двух дней шевалье де Лагардер не сможет принять это условие.

– Это почему же? – встрепенулся герцог Орлеанский, измерив собеседника холодным взглядом.

– Потому, что ему не позволяет клятва.

– Значит, кроме обещания стать приемным отцом ребенка, он поклялся в чем то еще?

– Он поклялся отомстить за жизнь Невера… – горбун запнулся.

– Так, так, продолжайте, мсьё… – приказал регент.

– Шевалье де Лагардер, – медленно произнес горбун, – унося ребенка, крикнул убийцам: «Вы все умрете от моей руки!» Их было девять. С семью из них Лагардер уже повстречался. Они мертвы.

– От его руки? – побледнев, прошептал регент.

Горбун утвердительно кивнул.

– А как же эти двое оставшихся? – спросил регент.

Горбун замялся:

– Есть головы, – произнес он, наконец, – которые правители государств не решаются отсекать на эшафоте. Их носители заняли в свете столь высокое положение, что, падая с плеч, они колеблют трон. У вашего королевского величества есть выбор. Лагардер велел вне вам передать: «Восьмой убийца – всего лишь лакей, его можно в расчет не брать. А вот девятый – настоящий убийца. Он должен быть уничтожен. Если вашему высочеству будет неугодно прибегать к услугам палача, вручите шпагу Лагардеру, и возмездие совершит он».

Регент, наконец, отдал горбуну охранную грамоту.

– В конце концов, – промолвил он, – дело это правое. Я не могу его не поддержать. Если мсьё Лагардеру нужна какая-нибудь помощь…

– Монсиньор, мсьё де Лагардер бросить у вашего королевского высочества только об одном.

– О чем же?

– Не посвящать в это дело никого из посторонних. Одно неосторожное слово может все погубить.

– Это я вам обещаю.

Гость поклонился до самого паркета. Регент вздрогнул. Ему внезапно показалось, что во время этого исполненного глубокой почтительности реверанса низкорослая фигура гостя удлинилась, а его горб исчез. Впрочем, иллюзия продолжалась лишь мгновение, спустя которое Филипп Орлеанский решил, что ему это померещилось с похмелья. Горбун положил охранную грамоту в карман и направился к выходу.

– Значит, через два часа? – уточнил регент.

– Именно так, ваше высочество, через два часа.

Горбун вышел.

– Ну как, приятель, выхлопотал, что хотел? – спросил пожилой охранник Лё Бреан, опять увидев горбуна.

– А то! – весело улыбнулся горбун и сунул ему луидорный дублон. – Но знаешь, теперь мне захотелось побывать на празднике.

– Пресвятая сила! – воскликнул консьерж. – Вот уж поистине лихой плясун получится из тебя!

– Послушай, старина Браен, одолжи-ка мне пять от твоей парковой каморки.

– Это еще зачем, малыш?

Горбун ему вручил еще один дублон.

– Ты, однако, – проказник, мой милый! – обрадовался садовник. – Ладно уж, так и быть, держи ключ.

– У меня к тебе есть еще одна просьба, – не унимался горбун. – Будь добр, отнеси в твой парковый домик паркет, что я тебе вручил сегодня утром!

– А ты дашь мне за это еще один дублон?

– Получишь два.

– Ах ты, мать честная! Ты и впрямь человек долга. У тебя там, поди, назначена стрелка с барышней. Верно? Я угадал? Ладно, можешь не отвечать, если не хочешь.

– Кто знает. Возможно, ты прав, – улыбнулся горбун.

– Послушай дружище, если бы я был женщиной, я, ей ей, сам бы в тебя влюбился за твои звонкие дублоны… так-то. К хе-хе-хе! Кстати, как же ты, малыш, собираешься попасть на бал? Ведь везде посты. Без пригласительного билета тебя не пропустят.

– А это видел? – горбун торжествующе потряс перед носом консьержа пригласительным билетом.

– Ты, однако, хваткий малый! – одобрительно промолвил бывший конюх. – Иди прямо по коридору. В конце свернешь направо. В общей прихожей горят лампы. Спустишься с крыльца. А дальше… в общем желаю тебе повеселиться на славу!

Глава 3. Игра в ландскнехт

В сад непрерывно прибывала публика. Больше всего людей собралось в районе близлежащей к апартаментам его королевского высочества Поляны Дианы. Всем было интересно, почему регент так долго не появляется.

Мы не станем уделять много внимания всякого рода заговорам и прочим политическим недомоганиям, которыми, увы, всегда изобилует жизнь высшего света. Герцог и герцогиня Мэнские, происки партии Вильруа в сообществе с испанским посольством, их бесконечные интриги не являются темой нашего повествования. Единственно лишь напомним о том, что регент был окружен недоброжелателями. Парламент его не любил и на каждой сессии пользовался правом оспаривать выносимые им постановления. Духовенство относилось к нему враждебно, оставаясь недовольным слишком мягкими законами, дававшими зеленую улицу безнравственности. Старые кадровые генералы его презирали за послабление уставных строгостей в регулярных войсках; и, наконец, даже в государственном совете, главой которого он являлся, ему постоянно приходилось сталкиваться с недовольными. Нельзя не признать, что на таком политическом фоне финансовая поддержка Лоу пришлась регенту как нельзя кстати, – она направляла общественное внимание по другому пути.

На самом деле ни у кого из злопыхателей, (пожалуй, за исключением легитимных детей), не было серьезных причин для недовольства этим «бесхребетным» правителем, не имевшим в своем сердце ни крупицы жестокости, но чья доброта многих раздражала, как свидетельство беспечности, несовместимой с титулом главы государства. Не секрет, что ненавидеть можно лишь тех людей, которые, сложись обстоятельства по другому, способны внушать к себе любовь. У Филиппа Орлеанского было много приятелей и совсем не было друзей.

Известно, что когда поэт Лагранж сочинил свой пасквиль в форме зарифмованных куплетом, получивших название «филиппики», регент упросил Сен-Симона, с которым в то время дружил, чтобы тот их ему продекламировал. Горят, что регент слушал с интересом и даже смеялся в тех местах, где Лагранж трактовал его жизнь и жизнь его родственников в неприглядном виде. Там имелось место, где говорилось, как во время оргии Филипп сидел за столом со своей родной дочерью.

Кроме того рассказывают, что регент, будто, плакал, когда звучали строчки, утверждавшие, что он, де, задался целью сжить со свету, отравив ядом, все потомство Людовика XIV. Он понимал, что подобная поэзия мне может не оставить в сознании широкой публики глубокой отметины. Ему было тем паче обидно, что это была чистой воды клевета.

«Нет дыма без огня», – этой сдержанной фразой прокомментировал «филиппки» Бомарше. С наибольшей беспристрастностью эпоху регентства удалось описать историографу Дюкло в своих «Секретных мемуарах». Лейтмотивом в них выступала мысль, что герцог Орлеанский не смог бы удержать власть, если бы не финансовая помощь банкира Лоу.

Юного короля Людовика XV все обожали. Его воспитание было поручено лицам, враждебно настроенным к регенту. С их инициативы ползла молва, сеявшая в народе опасения, будто рано или поздно Филипп Орлеанский сживет со света правнука Людовика XIV точно также как он, дескать, уже поступил с внуком и сыном. Понятно, что в такой атмосфере интриги и заговоры напрашивались сами собой. Герцог и герцогиня Мэнские, мсьё де Вильруа, принц Челламаре, мсьё де Вилар, Альберони и испано бретонская партия интриговали не ради собственных интересов. Что за чушь? Они старались, чтобы оградить юного короля от пагубного воздействия, которое уже укоротило жизнь его прямых предков.

Поначалу Филипп Орлеанский защищался от нападок тем, что их попросту не замечал. Признаем, что это не худшая стратегия обороны. Лучшие фортификационные сооружения воздвигаются из мягкой земли. Простой ватный матрац способен погасить скорость пушечного ядра, тогда, как стальной щит разлетится от его удара на куски. Под личиной своего, якобы, безразличия регент мог в течение довольно долгого времени спокойно спать. Во время описываемых событий Филипп Орлеанский как раз и пребывал под защитой ватного матраца. Он спал, и злобный лай черни не тревожил его сон. Толпа, Господь не даст соврать, громко возмущалась у дворца под самыми окнами и даже порой проникала внутрь здания. Что ни говори, поводов для возмущения у простолюдинов было гораздо больше, нежели у придворной знати. Если не брать в расчет гнусную клевету, связанную с обвинением в отравлении королевской фамилии, (клевету, не выдерживающую никакой критики, ибо ее убедительно разоблачал тот факт, что король Людовик XV рос здоровым, развитым ребенком), регент представлял соблазнительную мишень для злоречия. Все его существование носило форму постыдного скандала. Во время его правления Франции стала напоминать большое морское судно, без оснастки и, которое привязали на буксир к другому кораблю. Роль ведущего корабля в этом плачевном для французов альянсе исполняла Англия. Наконец, не смотря на успехи финансовых нововведений Лоу, многие ученые и неученые толкователи прочили королевству в скором времени судьбу государства – банкрота. И, как водится, подобные прорицатели не испытывали недостатка в слушателях.

В праздничную ночь в саду Пале-Рояля наряду с большим количеством как истинных, так и подкупленных оптимистов собралось изрядное число скептиков и недовольных самого разного толка: недовольных политикой, недовольных состоянием финансов, недовольных состоянием национальной нравственности. К этой последней категории, состоявшей в основном из пожилых людей, чьи лучшие молодые годы прошли во времена правления Людовика XIV, принадлежали господа барон де Юде и барон де Барбаншуа. Хотя и в 1717 г. их несправедливо было бы назвать полными развалинами, они были ко всему исполнены горькой иронии и утешали себя тем, что вспоминали прошлое, когда женщины были красивее, мужчины – умнее, небо – голубее, ветер – не такой холодный, вино – ароматнее, лакеи – исполнительные и честные, а дым их труб не такой густой и вонючий. Этот тип оппозиции стар, как мир. Еще Гораций сочинил трактат с названием: Laudator temporis acti – «старик – приверженец прошлого».

Однако сразу оговоримся, в ту ночь среди облаченной в шелка и позолоту, укрытой домино и бархатными масками публики разговоров о политике почти не велось. У всех было праздничное настроение, и, если с чьих то улыбающихся уст слетало имя, например герцогини Мэнской, то лишь затем, чтобы выразить сожаление по поводу ее отсутствия.

Начался выход высшей знати. Герцог Бурбонский под руку с принцессой де Конти; канцлер д'Агессо с принцессой Палатинской. Лорд Стэрз, английский посол, шествовал придерживаемый за локоток аббатом Дюбуа.

Внезапно по дворцовым залам, по заполненным людьми полянам и садовым аллеям прокатился слух, поразивший, прежде всего, прекрасный пол, а затем и кавалеров. Он заставил присутствовавших на время забыть о все еще не появлявшихся регенте и даже господине Лоу. В Пале-Рояль прибыл царь! Русский царь Петр. Царя сопровождал маршал де Тессе и тридцать телохранителей, которым было приказано не оставлять его ни на минуту. Вот уж, поистине, трудная задача! Русский государь отличался резкими движениями и, непредсказуемыми причудами. Тессе со своей тридцатиголовой гвардией приходилось его постоянно разыскивать, так как он то и дело ловко ускользал от их почтительно назойливой опеки.

Он остановился во дворце Ледигьер недалеко от Арсенала. Регент принял его великолепно, но парижане, известные своей любознательностью, которая по причине приезда сего дикого монарха многократно возросла, были разочарованы. Царь не любил, когда к его особе проявлялось повышенное внимание. Заметив, что возле дворца Ледигьер собралась толпа, он отдал бедному Тессе распоряжение ее разогнать. Несчастный маршал предпочел бы провести десять полевых сражений вместо того, чтобы опекать такого своенравного гостя. Говорят, что за несколько месяцев, царского визита во Францию Тессе постарел на десять лет.

Петр Великий приехал в Париж, чтобы усовершенствовать свое образование, необходимое для просвещенного монарха. По правде говоря, этот обременительный визит регенту был совершенно ни к чему. Но, в конце концов, поняв, что его не избежать, Филипп Орлеанский решил поразить высокого гостя широтой и роскошью французского гостеприимства. Однако это оказалось задачей не из легких. Царь, хоть убей, не хотел поражаться. Войдя в свою спальню в великолепных апартаментах дворца Ледигьер, он, не обратив внимания на возвышавшуюся на подмостках широкую полированную кровать эбенового дерева, велел поставить посреди зеркального паркета походную раскладушку и спал только на ней. Он любил гулять пешком, посещал лавки и запросто болтал с торговцами, – но все инкогнито. Любопытные парижане никогда не знали, где его застать. По причине неуловимости, а также из-за не смолкавшей молвы и самых невероятных толков любопытство парижан разрослось до невероятных пределов, превратясь в массовый психоз. Те счастливчики, которым удалось его повидать, так описывают его внешность: высок, отлично сложен, глаза большие, взгляд жгучий, порой лютый. Лицо иногда подергивает нервный тик. Существует легенда, что это последствия старого отравления. Когда он еще был ребенком, конюх Зубов будто опоил его ядом. Если он кому то благоволил, лицо его лучилось неподдельной добротой. Но не следовало забывать об осмотрительности, ибо всем известно, сколь ненадежно доброе расположение духа у диких животных. Самым любимым зверем у парижан был медведь из зоологического сада, потому, что это создание отличалось исключительным благодушием. Для парижан того времени московский царь был фигурой, более экзотической и фантастичной, чем например, зеленый медведь или голубая обезьяна. Он обладал завидным аппетитом, – (по словам Вертона, королевского дворецкого, в чьи обязанности входило прислуживать ему за столом); причем не признавал легких закусок, – ел четыре раза в день, очень обильно: во время каждой трапезы выпивал две бутылки вина и на десерт бутылку ликера, не считая пива и лимонада. Все вместе составляло добрую дюжину бутылок в день. Герцог Антинский на этот счет пошутил, что русский царь Петр самый «вместительный» монарх своего века. В тот день, когда герцог принимал его у себя в бургском замке, Петр Великий не мог подняться из-за стола. Его унесли на руках, – так понравилось ему вино. Еще больше, нежели чревоугодными экзерсисами, русский правитель славился любовными похождениями. О них много говорилось в Париже, но мы воздержимся.

Едва царь появился на балу, среди гостей возникло необычайное волнение. Ведь его присутствие не было предусмотрено программой. Каждый стремился его увидеть, и поскольку никто не знал, где он находится, то любопытствующие беспорядочно метались по садовым аллеям, толпясь на всех перекрестках. Однако парк Пале-Рояля не столь обширен, как какой-нибудь лес Бонди, поэтому раньше, или позже все равновеликий государь должен был отыскаться.

Вся эта подобострастная суета совершенно не касалась собравшихся в индейской палатке игроков в ландскнехт. Никто не хотел прекращать игру, шедшую теперь на большие ставки. Неослабевающим потоком сыпались на стол золото и ассигнации. Банковавший Пейроль настойчиво взвинчивал ставки. Бледный Шаверни пытался улыбаться.

– Десять тысяч экю! – объявил Пейроль.

– Принимаю! – ответил Шаверни.

– Чем гарантируешь? – спросил Навай.

– Словом чести.

– Под честное слово у регента не играют, – заметил на ходу мсьё де Трем и с глубоким презрением прибавил: – Просто какой-то притон!

– С которого вы не имеете своей десятой доли, мсьё герцог, – съязвил Шаверни и помахал ему рукой.

Последовал взрыв смеха. Мсьё де Трем, пожав плечами, ушел.

Герцог де Трем, губернатор Парижа, взимал десятую долю доходов со всех игорных домов. Говорили, что и сам он содержал одно из таких заведений на улице Байоль. Мораль тех времен в подобных занятиях ничего постыдного не усматривала. Например, в особняке мадам принцессы де Кариньян находился один из самых злачных игорных притонов столицы.

– Десять тысяч экю! – повторил Пейроль.

– Принимаю! – раздался, чей то густой бас, и на стол упала увесистая пачка банкнот. Все обернулись к новому игроку. Им оказался высокий незнакомец атлетического сложения. На нем был большой ненапудреный парик. Его шею укрывал широкий темный шарф из тонкого полотна, завязанный спереди пышным бантом. Его простой костюм заметно контрастировал с изысканными нарядами окружавших. На нем был коричневый шерстяной кафтан, серые штаны свободного покроя, как у венгерских гайдуков, высокие с отворотами заляпанные грязью сапоги из грубой кожи. Талию обвивал широкий ремень, с которого свисала морская изогнутая сабля. Кто же это был? Может быть приведение известного на средиземноморье корсара Жана Барта? Впрочем ему не хватало трубки. В первом розыгрыше Пейроль выиграл десять тысяч экю.

– Удваиваю! – заявил незнакомец.

– Согласен, – ответил Пейроль.

Они теперь поменялись ролями. Игравшие выбросили на стол две кучи купюр. Наверное встречаются корсары, которые запросто носят в кармане миллионы. Пейроль опять выиграл.

– Удваиваю! – мрачно произнес корсар.

– Принимаю! – эхом отозвался Пейроль.

Незнакомец сдал.

– Черт побери! – волновался Ориоль. – За две минуты проиграть сорок тысяч экю!

– Удваиваю! – произнес хозяин коричневого кафтана.

– Вы, наверное, очень богаты, мсьё, – не без иронии осведомился Пейроль, в ответ на его замечание человек с морской саблей не повел даже бровью.

На столе уже лежало по 120 ливров с каждой стороны.

– Пейроль выиграл!

– Опять! – раздались голоса.

– Удваиваю!

– Браво! – воскликнул Шаверни. – Вот это игра!

Растолкав локтями игроков и болельщиков, находившихся между ним и Пейролем, носитель коричневого кафтана подошел и стал рядом с противником. Пейроль успел уже выиграть 240000 ливров и еще при одном полмиллиона.

– Достаточно, – сказал человек с саблей и затем властно прибавил: – Освободите место, господа!

Произнеся эти слова, он вытащил одной рукой из ножен кривую саблю, а другой ухватил Пейроля за ухо.

– Что вы делаете?

– Что вы делаете? – раздалось со всех сторон.

– Разве вы не видите, – невозмутимо ответил владелец кафтана, – этот человек шулер!

Пейроль попытался вытянуть шпагу. Он сделался белее мела.

– Ничего себе, сценка, мсьё барон! – заметил барон Барбаншуа. – До чего мы докатились!

– Чего же иного от них ждать? – ответил Юноде. – Наверное, так нынче принято!

И они оба напустили на себя выражение мудрой покорности судьбе.

Между тем человек с саблей вовсе не намеревался шутить. Оружием он владел великолепно. Сделав несколько круговых движений клинком, он заставил игроков расступиться, затем резким коротким ударом разрубил надвое шпагу, которую Пейроль все таки успел обнажить.

– Если пошевелишься, тебе конец, – предупредил человек с морской саблей. – Если будешь стоять спокойно, то всего лишь останешься без ушей.

Пейроль, испустив сдавленный крик, стал предлагать вернуть деньги. Эта сцена вызвала всеобщий интерес. Вокруг них столпилось много любопытных. Незнакомец взял саблю за середину клинка, как бритву, приготовившись исполнить объявленную хирургическую операцию. В это мгновение у входа раздался шум голосов, и в шатер, отдуваясь, вбежал взмыленный посол России при французском дворе генерал князь Куракин. За ним следовал маршал Тессе во главе тридцати гвардейцев, приставленных к особе царя.

– Ваше величество!

– Сир!

Крикнули в один голос князь Куракин и маршал Тессе.

– Во имя всего святого остановитесь!

Окружавшие переглянулись. Им было интересно, кого здесь называют высочайшим титулом. Владелец сабли оглянулся. Тессе грудью бросился вперед, вставая живой преградой между нападавшим и жертвой. При этом он даже пальцем не прикоснулся к незнакомцу, а лишь почтительно снял шляпу. Только теперь всем стало ясно, что этот статный одетый в кафтан великан с саблей и есть русский император Петр.

Он нахмурился и недовольно произнес, обращаясь к Тессе:

– Что вам угодно? Я совершаю правосудие.

Куракин поспешно, что-то прошептал на ухо своему повелителю, и тот немедленно оставил в покое ухо Пейроля.

– Ты прав, – сказал он, слегка покраснев, – мы здесь не у себя дома. Я об этом позабыл.

И, помахав ошеломленной толпе с величавой грацией, которая была ему, право же, очень к лицу, вышел из вигвама. За ним устремились тридцать гвардейцев. Они уже привыкли к его эскападам. Едва царь покинул палатку, Пейроль, приводя в порядок свой костюм, стал методично рассовывать по карманам пачки купюр, которые русский монарх побрезговал вернуть.

– Оскорбление от августейшей особы не в счет! – произнес он, глядя на окружавших хитрым и одновременно наглым взглядом. – Полагаю, ни у кого нет сомнений относительно моей честности.

Все отошли от Пейроля подальше, а Шаверни заметил:

– Сомнений, конечно, нет, мсьё де Пейроль. Есть полная уверенность.

– Так, так, – не очень рьяно возмутился Пейроль, – имейте в виду, я не из тех, кто будет сносить оскорбления.

Но в его голосе сейчас не было твердости. Те, кому уже прискучила игра в ландскнехт, выбрались из палатки, чтобы еще разок взглянуть на царя. Но увидели, увы, немного. Выйдя на улицу, царь остановил первого попавшего ночного извозчика, вскочил в карету и умчался, чтобы опорожнить перед сном свои положенные три бутылки.

Навай, взяв у Пейроля карты, мягко оттеснил его к краю стола и стал метать банк. Ориоль отвел Шаверни в сторону:

– Я хотел бы от тебя услышать совет, – тоном заговорщика произнес пухленький откупщик.

– На какой предмет? – охотно откликнулся Шаверни.

– Видишь ли, теперь, когда я стал дворянином, мне не хотелось бы вести себя кое-как. Вот послушай. Только что я поставил сто луидоров против Таранна. Я объявил, но он, кажется, не услышал.

– Ты выиграл?

– Нет, – проиграл.

– Ты заплатил?

– Нет. Ведь Таранн не требует.

Шаверни стал в позу доктора, столкнувшегося с трудным больным.

– Если бы ты выиграл, ты потребовал бы с него сто ливров?

– Конечно, – ответил Ориоль. – Ведь я же был бы уверен в том, что ставка объявлена.

– Но поскольку проиграл, то уверенность уменьшилась?

– Вовсе нет. Но если бы Таранн не услышал, он бы не заплатил.

Во время разговора Ориоль забавлялся со своим бумажником, подбрасывая его на ладони. Неожиданно его на лету перехватил Шаверни.

– Поначалу мне все показалось просто. Но теперь вижу, что твой случай сложный, – пояснил он Ориолю, напустив на себя серьезную мину.

– Еще пятьдесят луидоров! – объявил Навай.

– Принимаю! – отозвался Шаверни.

– Эй-эй! Что ты делаешь? – запротестовал Ориоль, увидев, как Шаверни открывает его кошелек. Он хотел вернуть свое имущество, но Шаверни властным жестом отстранил его руку.

– Спорная сумма должна быть передана в третьи руки, – объявил он свое решение. – Я ее беру, делю пополам…

– И отдаешь мне и Таранну по пятьдесят луидоров?

– Ни в коем случае. Пока что я лишь объявляю себя вашим должником. Думаю, что сам царь Соломон не смог бы придумать ничего мудрее.

Шаверни вернул Ориолю опустевший кошелек и, подходя к столу, объявил:

– Ставлю! Ставлю я! Мой черед!

– Плакали мои сто луидоров! – отвернувшись буркнул Ориоль.

– Господа! Господа! – выкрикнул Носсе, вбежав в палатку. – Бросайте карты! Вы играете не вулкане. Господин да Машо только что раскрыл заговор, где замешано не меньше трех дюжин злоумышленников, самый последний из которых заткнет за пояс Катилину. Перепуганный регент заперся в своем кабинете с каким-то человеком в черном, и тот предсказывает ему судьбу.

– Ух ты! – послышались голоса. – Значит, этот черный человек колдун?

– Форменный! От головы до пят, – заверил Носе. – Он предсказал регенту, что мсьё Лоу утонет в Миссисипи, что герцогиня Беррийская вернется к своему вертопраху Риону…

– Нельзя ли потише! – заметил кто-то из продолжавших партию в ландскнехт. Остальные смеялись.

– Кругом только и разговору, что об этом, – продолжал Носе. – Черный человечек также предсказал, что аббат Дюбуа через несколько лет получит кардинальский жезл.

– Ничего себе! – заметил Пейроль.

– И что господин де Пейроль, – прибавил Носе, – сделается честным человеком.

– После последней фразы все покатились со смеху. Носе, случайно оглянувшись, на крыльцо, вдруг воскликнул:

– Смотрите! Смотрите! Вот он.

– Кто, регент?

– Да нет же. Маленький черный человек.

Бросив ландскнехт, игроки устремились к выходу. И каждый собственными глазами увидел, как с крыльца на причудливо искривленных ногах спускается горбатая фигура, у нижней ступеньки его остановил гвардеец. Странный человек с улыбкой показал свой пригласительный билет и, вежливо поклонившись, пошел дальше.

Глава 4. Воспоминания о трех Филиппах

В руке у маленького человека в черном был лорнет. Он разглядывал праздничное убранство в саду с видом истинного знатока. Приветствуя встречавшихся на пути дам поклоном, исполненным глубокой почтительности, он украдкой ухмылялся с многозначительной хитрецой, как и подобает настоящему горбуну. Его глаза были прикрыты черной бархатной маской. По мере того, как он приближался, наши игроки разглядывали его с возраставшим вниманием. Наибольший интерес неизвестный вызвал у мсьё Пейроля.

– Что это за «гусь», однако? – воскликнул Шаверни, – неужто…

– Ну, конечно же! – подтвердил Навай, с полуслова понявший приятеля.

– Вы о чем? – спросил близорукий Ориоль.

– Тот самый… – пояснил Шаверни.

– Что за десять тысяч экю…

– Поселился в собачьей будке.

– Эзоп II, он же Иона.

– Но как это возможно, – удивлялся Ориоль, – чтобы подобный тип попал в кабинет регента?

– Интересно, о чем он говорил с его королевским высочеством? – подумал Пейроль. – Не нравится мне этот субъект. Ох, как не нравится!

Черный человек все приближался. Казалось, он не обращает внимания на группу, собравшуюся у входа в индейский шатер. Пребывая, судя по выражению лица, в благолепном умилении он лорнировал налево и направо, улыбался, кланялся, – более благодушного и вежливого черного человечка просто невозможно представить. Теперь он был уже настолько близко, что слышалось его одобрительное бормотание:

– Прелестно! Прелестно! Просто очаровательно! Создать такое великолепие поистине под силу лишь его королевскому высочеству. Какое счастье все это видеть! Какое счастье! Какое счастье!

Внутри палатки усилились голоса. Опустевший игорный стол заняла другая компания. Круг новых игроков состоял из пожилых респектабельных господ, носящих высокие титулы. Один из них заметил:

– Этот субъект мне незнаком, но несколько минут назад я слышал, как Бонниве по экстренному распоряжению регента приказал удвоить все посты.

– Во Дворце Радости теперь дежурят два взвода французских гвардейцев, – подхватил другой.

– Регент никого не принимает.

– На Машо лица нет. Он совершенно сбился с ног.

– Даже самому Гонзаго не удалось услышать от регента ни единого слова.

Наши знакомые игроки, войдя в палатку, попытались услышать, о чем идет речь, но сидевшие за столом перешли на шепот.

– Похоже, здесь назревает какая-то заваруха, – сказал Шаверни, – я нутром чую.

– Спроси у колдуна! – оскалил зубы Носе.

Маленький человечек в черном, с любезной улыбкой кивнул Шаверни, неожиданно подключился к разговору:

– Именно, так, господа. Вот, узнать бы что!

И он принялся тщательно протирать свой лорнет надушенным платком.

– Как пить дать, назревает, это уже точно, – продолжал неизвестный, – нечто совершенно непредвиденное, – и, опустив свой пронзительно трескучий голос до шепота, со странной многозначительностью, будто в его последующих словах заключалась разгадка какой-то важной тайны, прибавил: – Я только что вышел из теплого помещения и теперь немного озяб на ветру. Позвольте, господа, мне войти в палатку. Буду вам очень признателен.

Действительно, его слегка знобило. Любители ландскнехта расступились, не сводя глаз с горбуна. Не переставая отвешивать во все стороны поклоны, он проскользнул в шатер. Увидев группу восседавших за игровым столом знатных господ, он одобрительно кивнул головой и сказал:

– Да, да. Надвигаются некие события. Регент обеспокоен. Усилена охрана. Но никто не знает, в чем дело. Даже мсьё герцог де Трем, губернатор Парижа и мсьё де Машо, начальник полиции, тоже не в курсе. Может быть, что-нибудь известно вам, мсьё де Рохан Шабо? Или вам, мсьё де Ферте Сеннтер? Или кому-нибудь из вас, сиятельные господа?

Он окинул взглядом новых игроков.

Все напряженно молчали. Господа де Рохан Шабо и де Ферте Сеннтер сняли маски. Этим они деликатно предлагали незнакомцу тоже открыть лицо. Но горбун галантно поклонился и, улыбнувшись, сказал:

– Право же, господа, это ни к чему. Все равно вы меня не знаете.

– Мсьё барон, – обратился Барбаншуа к своему верному компаньону, – вам не знаком этот оригинал?

– Нет, дорогой барон, – отозвался Юноде. – Какой-нибудь очередной псих. Их сейчас так много развелось.

– Я готов поручиться тысячей золотых монет, – вел дальше незнакомец, – что никто из вас не угадает, что же вдруг так встревожило его королевское высочество. Здесь речь не о том, о чем вы ежедневно беседуете в своем кругу и даже не о том, что составляет содержание ваших тайных опасений, мои достойные господа.

Он посмотрел на Рохана Шабо, на Ферте и других почтенных господ за игровым столом, а затем, переведя взгляд на Шаверни, Ориоля и других наших знакомых, продолжал:

– А также не о том, что разжигает ваши дерзновенные во многом оправданные амбиции молодых карьеристов. И опять же не о заговорах испанцев, не о государственных проблемах Франции, не об оппозиции в парламенте, не о финансовых нововведениях мсьё Лоу, прозванных с чьей-то легкой руки малыми солнечными затмениями. Нет, и еще раз, нет. Тем не менее, регент очень встревожен и усиливает охрану.

– Так в чем же дело, прекрасная маска? – спросил Рохан Шабо с некоторым нетерпением.

Горбун задумался. Внезапно взметнув подбородок, он зашелся язвительным утробным смешком:

– Вы верите в привидения? – спросил он.

Все фантастическое и сверхъестественное привязано к определенным условиям. Зимними ночами, расположившись у камина в просторной зале старинного замка, где оконные рамы скрипят под порывами северного ветра, завывающего где-нибудь на просторах Морвана, или раскачивающего кроны могучих буков в лесах Бретани, совсем нетрудно даже на немалодушного человека нагнать страху какой-нибудь незатейливой выдумкой или легендой. Мрачные стенные панели из мореного дуба поглощают свет лампы, и только позолоченные багеты фамильных портретов причудливо отсвечивают багряными бликами. В каждом поместье есть свои известные мрачные тайны. Поколения новых обитателей знают, в каком коридоре с двенадцатым ударом часов появится видение старого графа, с леденящим душу грохотом влекущего ржавые цепи, в какую комнату он войдет, чтобы усесться у погасшего очага и дрожать в своей загробной лихорадке. Но здесь в Пале-Рояле в индейском вигваме в разгар празднования бумажных экю среди веселого общества за непринужденной болтовней, исполненной умудренного скепсиса, в двух шагах от игорного стола не было места для каких-то глупых суеверных страхов, порой овладевающих храбрецами, носящими шпагу, или даже умудренными летами почтенными мужами, истинными рыцарями мысли.

Тем не менее, когда горбун произнес слово «привидения», по спинам присутствовавших пробежал холодок. Он, правда, сделал это с улыбкой, – маленький черный человек, – но от его веселости у всех задрожали поджилки. Не смотря на море света, радостный шум гулявшей в аллеях парка публики, мягкие звуки оркестра, где то вдалеке исполнявшего мучительно сладостную мелодию гавота Жана Батиста Люлли, собравшиеся в вигваме ощутили внезапный озноб.

– Да, да, – продолжал горбун. – Кто верит в привидения? Средь бела дня на улице – никто. Ночью, лежа на кровати в темном алькове, когда внезапно гаснет свеча, – все! Есть удивительный цветок. Днем он, сложив лепестки, спит. Но едва взойдет луна и засияют звезды, он распускается. Наши страхи перед потусторонним похожи на этот чудо цветок. Вы, однако, загрустили господа. Не волнуйтесь, – право же, я – не приведение.

– Может быть достаточно полунамеков? Вы будете говорить понятным языком, прекрасная маска? Да или нет? – сказал Рохан Шабо, вставая из-за стола.

Человека в черном обступили тесным кольцом любопытные. Пейроль прятался за спинами, но старался из разговора не упустить ни звука.

– Господин герцог, – ответил горбун, – в отношении красоты мы с вами друг друга стоим. Не так ли? Так что не будем расточать на этот счет нелепые комплименты. Речь идет о покойнике, которому через двадцать лет после погребения вздумалось поднять свою могильную плиту, господин герцог… Впрочем, что это я? Разве здесь при дворе кто-нибудь помнит о людях, ушедших из жизни двадцать лет назад?

– Что он такое мелет? – пожал плечами Шаверни.

– Я это говорю не вам, господин маркиз, – живо отозвался человек в черном. – События, о которых идет речь, произошли в год вашего рождения. Вы еще слишком молоды. Я обращаюсь к тем, чьи волосы уже подернула седина, – и, опустив голос, от чего его неприятная трескучесть почти исчезла, продолжал: – Это был исключительно достойный человек: благородный принц, молодой, храбрый, состоятельный, счастливый, всеми любимый, с лицом архангела и богатырской статью. Он был наделен всеми добродетелями, которыми Господь когда-либо одаривал своих возлюбленных чад, обитателей этого мира…

– Из которых самым достойным, как правило, уготован трагический конец, – вставил Шаверни.

Коснувшись его плеча черный человек мягко заметил.

– Увы, мсьё маркиз, здесь вы правы. Но если, этот конец наступает по чьей-то злой воле, то виновных обязательно настигнет возмездие, – ибо нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным.

Шаверни смутился. Горбун приблизился к столу.

– Я обращаюсь к господам постарше, – продолжал он, – к вам, мсьё Юноде, который нынче покоился бы где-то в земле Фландрии, если бы человек, о котором идет речь, не раскроил череп испанскому солдафону, уже наступившему коленом вам на горло.

Старый барон раскрыл рот от изумления, не в состоянии произнести ни звука.

– К вам, мсьё Марийак, чья дочь из-за любви к нему ушла в монастырь, к вам, мсьё герцог Рохан Шабо, кто из-за него засадил свою любовницу мадемуазель Ферон в крепость, к вам, мсьё де Вогийон, на чьем плече до сих пор сохранился рубец от его шпаги.

– Невер! – воскликнули одновременно двадцать голосов, – Филипп де Невер!

Горбун снял шляпу и благоговейно произнес:

– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, убитый под стенами замка Келюс Тарридов 24 ноября 1697 г!

– Убитый, как говорят, предательским ударом в спину, – заметил шепотом мсьё де Вогийон.

– Из засады, – прибавил Ферте.

– Подозревали, или даже обвиняли, если не ошибаюсь, – сказал Рохан Шабо, – господина маркиза де Келюса Таррида, отца госпожи принцессы де Гонзаго.

Между молодыми людьми:

– Мой отец как то об этом рассказывал, – сказал Навай.

– А мой отец дружил с покойным герцогом де Невером, – прибавил Шаверни.

Пейроль слушал во все уши, стараясь быть незаметным. Горбун, понизив голос, продолжал:

– Убит предательским ударом в спину из-засады, – все правда, господа. Но убийцей был не Келюс Таррид.

– Кто же в таком случае? – раздались голоса.

Однако маленький человек в черном не спешил с ответом нести, снова взяв беззаботно насмешливый тон, сквозь который пробивалась горечь, продолжал:

– Сколько тогда было разговоров об этом страшном происшествии, господа! В течение недели о другом, казалось, и не говорили. На следующей неделе говорили меньше. А через месяц на тех чудаков, кто почему-то заводил речь о Невере, уже смотрели как на инопланетян.

– Его королевское высочество, – заметил мсьё де Рохан Шабо, – сделал все, что было в его силах, чтобы напасть на след…

– Да, да. Именно так, господа. Его королевское величество был одним из троицы неразлучных друзей, одним из троих Филиппов. Его королевское высочество жаждал отомстить за смерть своего лучшего друга. Но как это сделать? Замок Келюсов где то на краю света. Ночь на 24-е ноября укрыла свою тайну. Конечно же, мсьё принц де Гонзаго… Кстати, – прервал себя человек в черном, – нет ли здесь преданного слуги мсьё де Гонзаго, человека по имени Пейроль?

Ориоль и Носе расступились, открыв растерянного фактотума.

– Я хотел сказать, – продолжал горбун. – Само собой разумеется, что мсьё принц де Гонзаго, (еще один из троих Филиппов), должен был перевернуть вверх дном небо и землю, чтобы отомстить за своего друга. Однако его усилия оказались бесполезными. Никакого следа, никакой улики, – ничего не удалось обнаружить. Хочешь, не хочешь, пришлось отложить возмездие на неопределенный срок, другими словами, уповать только на Всевышнего, ибо Он знает виновного и в свой час воздаст ему по заслугам.

Пейроль думал о том, как бы поскорее и незаметнее улизнуть, чтобы предупредить Гонзаго. Но вместе с тем ему хотелось узнать, как далеко зайдет в своих разоблачениях этот наглый горбун. В сознании Пейроля опять всплыла во всех подробностях страшная ночь на 24-е ноября. При мысли о ней фактотум всякий раз ощущал удушье. Горбун сказал верно, у двора была короткая память. Умершие двадцать лет назад уже двадцать раз были позабыты. Но здесь был особый, исключительный случай: погибший являлся равноправным членом могучей тройки, из которой двое живых оставались в расцвете жизненных сил и служебных полномочий: Филипп Орлеанский и Филипп де Гонзаго. Поэтому горбуну, напомнившего своим случайным собеседникам о давней трагедии, легко удалось разбудить в них интерес и волнение так, как будто событие произошло лишь вчера.

– Так, так, господа, – продолжал он, окидывая сверлящим взглядом обе группы игроков, – всецело положиться на волю Божию – далеко не худшее, к чему можно прибегнуть. Мудрые люди так и поступают. Ибо Небеса обладают более зоркими очами, нежели государственная полиция, к тому же Они не ошибаются и не торопятся. У них есть время. Проходят дни, месяцы, годы, но когда пробьет час…

Он замолчал. Его трескучий вибрирующий голос, только что заполнявший не слишком большое пространство под шатром, еще звенел у всех в ушах. Впечатление, произведенное им, было велико. Он говорил с такой убежденностью, что каждый невольно начинал испытывать неловкость и стыд, будто в чем то провинился, в то время как действительно виновным был лишь один. Группа приближенных к Гонзаго состояла сплошь из молодых людей. Понимали ли они, что с каждым днем все неразрывнее связывают себя со своим хозяином? Догадывались ли о том, что над головой их мэтра сиятельного Гонзаго уже повис на тонком шнурке Дамоклов меч? Твердо ответить на эти вопросы невозможно. Но как бы то ни было, от слов горбуна в их сердцах поселилась тревога.

– Когда пробьет час, – продолжал горбун, – а рано или поздно он обязательно пробьет, этот человек, посланец из потустороннего мира, этот фантом выйдет из своей могилы, (ибо так угодно Богу), и исполнит, – возможно того не сознавая, – возложенную на него роковую миссию. Если он будет наделен силой, то сам нанесет сокрушительный удар, если же нет, если его руки, (как, например, мои), настолько слабы, что не в состоянии удержать боевой меч, то он попросту изловчится, изовьется угрем, достигнет своими вещими устами ушей сильных мира сего, и в назначенный час они, (эти сильные), хочешь, не хочешь, сбросят покров с имени убийцы.

В палатке повисла напряженная тишина.

– Вам оно известно? – спросил мсьё де Рохан Шабо.

– Мы его знаем? – в один голос воскликнули Шаверни и Навай.

Горбун, казалось, находился под впечатлением собственных слов. Срывающимся от волнения голосом он продолжал.

– Предположим, знаете. Но что из этого? Кто вы есть? Что вы можете?

Услышав его имя, вы будете поражены, будто громом небесным. Очень высоко, на первой ступеньки у подножья трона его высочества сидит вельможа. Вдруг с небес раздается голос: «Эй, высочество, у твоих ног – убийца!» И мститель вздрогнет. Затем: «Высочество, среди разодетой в шелка и бархат толпы ходит убийца!» И мститель, раскрыв глаза, станет внимательно разглядывать прогуливающихся под окнами дворца франтов. Потом: «Высочество, вчера за обеденным столом рядом с тобой сидел, и завтра будет сидеть убийца!» И мститель, счастье, просмотрит список приглашенных на обед. Наконец: «Высочество, каждое утро, каждый день, каждый вечер ты здороваешься с убийцей за руку, с которой не смыта кровь его жертвы!» И тогда мститель восстанет и полный решимости воскликнет: «Да свершится, наконец, возмездие!»

Находившимися в шатре господами, на какое-то время овладело странное замешательство. Все, кто был наделен высоким титулом, внезапно принялись переглядываться друг к другу с подозрением.

– Вот почему, господа, – с несколько развязной иронией заключил горбун, – регент Франции сегодня так встревожен, и почему он приказал усилить караулы.

Горбун поклонился и направился к выходу.

– Имя?

– Назовите имя?

Почти в один голос воскликнули Шаверни и Ориоль. У Пейроля чесался язык развенчать этого зарвавшегося уродца, бросив какую-нибудь фразу вроде:

«Разве вы не видите, что этот наглый буффон над нами потешается?»

У выхода из вигвама горбун задержался. Обернувшись, он приложил к глазам лорнет, в очередной раз внимательно осмотрел всех находившихся внутри и, наконец, раздумав уходить, вернулся, на ходу похихикивая своим сухим похожим на погремушку смешком.

– Ох-ох-о-о…, господа! – не без ехидства сокрушался он. – Вот вы уже стали опасаться друг друга. Каждый из вас подозревает в своем соседе убийцу. Какое трогательное взаимоуважение! Не правда день? Однако, времена переменились. Теперь никто не пользуется грубым оружием прошлого: шпагой и пистолетом. Ныне наше главное оружие находится в кошельках. Для того, чтобы убить человека достаточно опустошить его кошелек. Но, слава Богу, при дворе регента злодеев не много! Не пугайтесь друг друга, сиятельные господа. Среди вас убийцы нет!

Затем, повернувшись к компании приближенных Гонзаго:

– А вы-то что загрустили, молодые господа? Неужели и вас мучают угрызения? В таком случае, попробую вас немного развеселить. Поглядите туда. Видите, как убегает от нас господин де Пейроль? Эх жаль, он многое потеряет! Кстати, никому из вас не известно, куда это он вдруг так заспешил?

Тот, уже оббежав клумбы, приближался ко дворцу.

Шаверни прикоснулся к плечу горбуна.

– А регент знает имя? – спросил он.

– Господин маркиз, – ответил человек в черном, может быть хватит о грустном? Давайте будем веселиться! Ведь мы на празднике. И даже призрак, о котором я говорил, сегодня, наверное, пребывает в благодушном расположении. Поняв, что трагедия нынче не в моде, он видимо решил свои действия подчинить комедийному жанру. Но поскольку этому неуемному фантому известно как прошлое, так и настоящее, он надумал придти на нынешний бал. Представляете, господа, собственной персоной явиться к его высочеству регенту, с тем, чтобы указать пальцем!

Палец горбуна с неожиданной стремительностью, напомнив виртуозный укол клинка, пронзил воздух.

– Пальцем, господа, пальцем на обагренные кровью руки ловкача, двадцать лет скрывающего свое преступление. В жизни после трагедии или драмы всегда следует фарс. Настала пора со смехом выбросить на свалку атрибуты устарелых жанров: кинжалы, рапиры, яды в тарелках или белье. Сегодня достаточно указать пальцем, пальцем! Надеюсь, вы это понимаете, благородные господа, выигрывающие за несколько розыгрышей ландскнехта целое поместье, ревнители реформ банкира Лоу? – Произнеся имя Лоу, горбун с картинным почтением снял шляпу. – Так, так, именно пальцем, милейшие любители азартных игр, рыцари биржевых бумов, финансовые чудотворцы с улицы де Шалопай, пальцем, пальцем! Мсьё регент – добрый правитель, не страдающий предрассудками. Но многое ему не известно. Ибо, будь иначе, он наверняка покраснел бы от стыда!

С каждым словом молодые люди с нарастающей неприязнью взирали на горбуна. В среде пожилых аристократов, напротив, прозвучало несколько одобрительных междометий. Господин де Рохан Шабо сказал:

– Это чистая правда!

– Браво! – дуэтом воскликнули бароны Юноде и Барбаншуа.

– Так то, сиятельные господа, – продолжал горбун. – Сегодня самую горькую правду нельзя говорить, не смеясь. Видите, как сверкают гневом глаза молодых людей. С каким удовольствием они вышвырнули бы меня из палатки, но приходится сдерживаться из уважения к вашим сединам. Я говорю о господах Шаверни, Ориоле, Таранне и других еще весьма юных созданиях, в чьих родословных причудливо смешалась кровь дворян и простолюдинов, словно разноцветные нитки на вышивке: не по перец, – не то соль, так сказать. Право же, не нужно гневаться, мои господа. Ведь мы находимся на бал маскараде. Собрались, чтобы веселиться. А я, в конце концов, всего лишь несчастный горбун. Завтра вы мне бросите экю за то, что я подставлю вам свой горб как пюпитр. Вижу, как вы недоуменно подергиваете плечами. Что же, вы правы. В ваших глазах я, видно, ничего не заслуживаю, кроме презрения.

Шаверни взял под локоть Навайя.

– Мне этот болтун надоел. Пойдем отсюда! – предложил он.

Молодые люди один за другим покинули шатер. Пожилые господа смеялись от души.

– А потом, – опять заговорил горбун, повернувшись к Рохан Шабо и остальным господам, – нужно указать его высочеству на разного рода сплетников, барышников, эквилибристов в биржевой игре на повышение и жонглеров в игре на понижение, на целое скопище скоморохов, нашедших убежище во дворце Гонзаго, на убеленных сединами безумцев, пытающихся оживить Фронду, указать на приспешников мадам дю Мэн, вам завсегдатаев дворца Чалламаре, на отвратительных заговорщиков, готовых ради сомнительной славы или приобретения престижной должности втянуть Францию в какую-нибудь идиотскую войну, на олухов, безмерно славословящих прошлое, не признающих настоящее, благоговейно трепещущих перед будущим, на выдохшихся полишинелей и изнуренных Скапенов, с гордостью величающими себя обломками золотого века, на всех нынешних Жеронтов и Жакрисов…

Здесь оратор обнаружил, что больше его некому слушать. Старики, последовав примеру молодых, тоже покинули палатку. Последними, прихрамывая, уходили бароны Барбаншуа и Юноде. Юноде припадал на правую ногу, Барбаншуа – на левую. Оба страдали подагрой. Оставшись в шатре один, человек в черном еще раз тихо повторил:

– Да, да, милостивые государи, указать пальцем.

Он уселся за опустевший стол и вынул из кармана листок, с государственным гербом Франции.

На документе значилось:

«Людовик, милостию Божьей король Франции и Наварры… и т. д. …»

Внизу стояли подписи Людовика, регента – герцога Орлеанского, а также государственного секретаря господина Лебланка и начальника полиции господина Машо.

– Наконец то! – пробежав глазами текст, удовлетворенно произнес человек в черном. – Впервые за двадцать лет можно смело смотреть в глаза соотечественников и не скрывать своего имени от врагов.

Глава 5. Розовые домино

Между титульной шапкой с государственным гербом Франции и подписями внизу документ содержал охранную грамоту, предоставленную правительством шевалье Анри де Лагардеру, бывшему гвардейцу кавалеристу покойного короля. Составленный по общепринятой форме акт, сходный с теми, что выдаются неофициальным дипломатам, наделял шевалье де Лагардера правом свободно перемещаться на территории королевства, а также по собственному усмотрению, в случае необходимости, беспрепятственно покидать его пределы.

– По собственному усмотрению! – повторил несколько раз горбун. – Хотя господин регент известен трудно предсказуемыми капризами, он – человек чести и слово свое держит. «По собственному усмотрению». С таким пропуском перед Лагардером открыты все дороги. Уж мы как подобает, обеспечим его въезд, и да вразумит его Бог действовать наилучшим образом!

Он взглянул на часы и поднялся. Из индейской палатки было два выхода. В нескольких шагах от второго, начиналась тропинка, которая, прорезая кустарники и огибая клумбы, вела деревянному домику мэтра Лё Бреана, дворцового консьержа и садовника. В праздничную ночь домик, как и все, что находилось в саду, был превращен в декорацию спектакля на открытом воздухе. На его разукрашенном во все цвета радуги фасаде переливались лучи фонарей, подвешенных в кроне огромной липы. Старое дерево и раскрашенная сторожка находились у самых пределов территории Пале-Рояля. Здесь было весьма безлюдно, – публика, как правило, сюда не забредала; впрочем, караульные французской гвардии за этим местом наблюдали ничуть не меньше, чем за всеми остальными.

Выйдя из шатра, горбун обнаружил на поляне перед кустами всю компанию приспешников Гонзаго. Покинув палатку, они собрались здесь, чтобы наметить план дальнейших увеселений. В эту минуту они как раз обменивались впечатлениями о горбуне. Ориоль, Таранн, Носе, Навай и другие хохотали до икоты. Лишь Шаверни был задумчив. Горбуна, видно, поджимало время, и потому он направился по тропинке, ведущей прямиком к компании весельчаков. Как и час назад, он взирал налево и направо через лорнет, то и дело бормоча:

– Только его королевскому высочеству под силу организовать такое великолепие! Прелестно! Прелестно! Просто чудо!

Молодые люди расступились, давая ему проход. На лице горбуна появилось выражение, будто он, нежданно увидел старых знакомых:

– А-а-а! Так вот вы где! Наслаждаетесь свежим воздухом? Правильно делаете. Сиятельные старики тоже покинули палатку. Так то, господа. Пальцем! Пальцем! Ха-ха-ха! Изволите видеть, сегодня бал маскарад. Каждому разрешено веселиться и валять дурака на свой лад. Ваш покорный слуга, милостивые господа. Ваш покорный слуга! Хи-хи-хи!

Компания расступилась, только Шаверни остался на дорожке. Горбун в приветственном поклоне снял перед ним шляпу и хотел пройти дальше, но Шаверни его остановил, от чего роковая гвардия Гонзаго опять разразилась смехом.

– Шаверни соскучился по приключениям! – пояснил Ориоль.

– Он вошел себе нового наставника, – присовокупил Навай.

– Еще пущего болтуна и острослова, нежели он сам! – уточнил Носе.

– Два слова, мсьё, с вашего позволения! – обратился Шаверни к человечку в черном.

– Да хоть две сотни слов, если вам угодно, маркиз.

– Недавно в вигваме вы сказали: «если бы его высочество регент был лучше осведомлен о том, что кругом происходит, то он покраснел бы от стыда». Ответьте, ваши слова имеет отношение лично ко мне?

– Безусловно, маркиз, лично к вам.

– Потрудитесь объяснить.

– Как-нибудь в другой раз, – сейчас я тороплюсь.

– А если я вас заставлю?

Горбун удивленно расширил глаза. В них по-прежнему лучилось озорство.

– Вот уж, не советую! Представляете, что будет, если всем станет известно, как мсьё маркиз де Шаверни в драке порешил какого-то бедолагу горбуна Эзопа II, сиречь Иону, обитателя собачьей конуры? Такая новость поставит крест на вашей репутации!

Шаверни, однако, упорно стоял на своем и, не желая давать горбуну дорогу, даже протянул руку.

Тот с неожиданной силой ее стиснул, посмотрел юноше в глаза и, понизив голос, очень серьезно произнес:

– Маркиз, вы, ведь, лучше, чем порой хотите казаться. Позвольте в качестве притчи привести один небольшой эпизод. Однажды, во время путешествия по Испании, (вам, ведь, тоже приходилось бывать в этой дивной стране, не так ли?), я увидел на ярмарке в Овьедо, где жиды перекупщики торгуют животными, среди обыкновенных рабочих мулов молодого коня, прекрасного баскского скакуна. Помню, тогда, я даже немного позавидовал ловким торгашам, где-то раздобывшими такой отменный товар. Вот уж, думал, неплохо погреют руки! Каково же было мое удивление, когда две недели спустя опять оказавшись на этом рынке, я вновь увидел в том же стойле того же коня. Но, Боже правый, во что он превратился: ребра торчат, глаза покраснели и слезятся, хвост и грива спутаны. Если бы не белое пятно ромбиком на лбу, я ни за что не поверил бы, что передо мной тот самый жеребец баскской породы. Его не купили! Покупатели крестьяне интересовались выносливой рабочей скотиной, а не красавцами скакунами с безупречной родословной. Увы, конь не пришелся ко двору. Я это к тому, что вы, маркиз, тоже находитесь не на своем месте. Скорее всего, вы не дотянете до почетных лет, ибо, чтобы выжить в той среде, где вы обитаете, нужно непременно быть прохиндеем. А совесть вам этого не позволяет.

Еще раз поклонившись, горбун наконец направился дальше и через мгновение скрылся за кустами. Ошеломленный Шаверни стоял неподвижно, потупив взор.

– Наконец-то его унесло, – с облегчением вздохнул Ориоль.

– Это не человек, а сущий демон, – прибавил Навай.

– Вы только посмотрите в какое уныние он поверг нашего бедного Шаверни!

– Что за игру, однако, ведет этот растреклятый горбунок?

– Шаверни, что он тебе тут наплел!

– Ну, ну, расскажи, не таись от друзей!

Его обступили.

Шаверни обведя взглядом компанию, растерянно произнес:

– Он сказал, что жиды перекупщики в Овьедо не смогли продать баскского скакуна, а еще… сказал, что я, скорее всего, не дотяну до почетных лет.

Оркестр замолчал. В главной зале дворца наступила пауза между двумя менуэтами. В саду же публики все прибывало. Здесь и там назревали и завязывались всевозможные интриги.

Мсьё де Гонзаго прискучило дожидаться приема в комнате секретаря перед кабинетом регента, и он вернулся в большую гостиную залу, где находилось много нарядных красавиц. Его благородные манеры, чарующий певучий баритон снискал ему безграничную благосклонность и симпатии среди прекрасного пола. Милые дамы были убеждены, что даже, будь Филипп де Гонзаго не столь богат и благороден, он все равно представлял бы собой блистательного, во всех отношениях завидного кавалера. Разумеется, титул принца, истинность которого порой робко ставилась под сомнение лишь немногими непопулярными в свете оригиналами, а также его миллионы, – факт, не вызывавший сомнения ни в ком, – вовсе делу не вредили. Не смотря на то, что он входил в круг лиц, тесно приближенных к регенту, в большинстве отличавшихся бесцеремонной развязностью и нахальством, – качествами, увы, сделавшимися в последнее время в высшем обществе весьма модным, – Гонзаго всегда говорил вежливо, в общении был предупредителен и бесстрастен, и это еще ярче, нежели неприкрытое зазнайство иных вельмож подчеркивало его значимость.

Госпожа герцогиня Орлеанская не чаяла в нем души, а досточтимый аббат де Флери, гувернер юного короля, человек, чьей благосклонности, казалось, вообще добиться невозможно, взирал на Гонзаго едва ли не как на святого. Разумеется, главной новость ушедшего дня стал состоявшийся сегодня семейный совет. На сей предмет в дворцовых кулуарах не умолкали пересуды. Придворные сплетники и сплетницы трактовали это событие на свой лад. Но, в общем, большинство, в особенности дамы, сходились на том, что Гонзаго – настоящий герой, кому судьба в личной жизни уготовала роль святого мученика. Еще бы! Двадцать лет непрерывного терпения и покорности своей участи! Двадцать лет почтительности и бескорыстной любви! А в ответ лишь неблагодарное безразличие и душевная черствость. Даже в древней истории не сыскать примеров столь возвышенного подвига.

Принцессы, конечно, уже знали в подробностях содержание блистательной речи Гонзаго на совете мать регента, добросердечная, немного простоватая баварка, в искреннем порыве протянула ему для поцелуя ручку, герцогиня Орлеанская, супруга регента, шепнула ему несколько мало значащих слов, но в них было неподдельное желание утешить. Миленькая миниатюрная аббатиса Шельская обещала за него помолиться, а герцогиня Беррийская заявила, что он – витающий в облаках простофиля.

Что же касается бедной принцессы де Гонзаго, то милые дамы теперь, казалось, готовы были ее побить камнями за издевательства над таким добродетельным человеком. Читатель наверное, помнит, что великий Мольер обнаружил своего Тартюфа, этого поистине уникального лицемера, именно в Италии!

С мягкой умудренной иронией благодарно отвечая на сочувственные комплименты сиятельных дам, Гонзаго увидел на пороге одной из дверей тощую фигура своего управляющего Пейроля. Мы погрешили бы перед истиной, если бы стали утверждать, будто лицо верного фактотума Гонзаго часто озарялось улыбкой. Но сейчас оно было мрачнее тучи, бледное, как у покойника; в глазах почти неприкрытый ужас, – словом весь его вид представлял сигнал полной катастрофы. Он то и дело утирал со лба и висков холодный пот. Гонзаго знаком его подозвал. Он на дрожащих ногах неуклюже пересек залу и, приблизившись, что то шепнул на ухо своему хозяину. Гонзаго сейчас же поднялся из кресла и с безукоризненным присутствием духа, (качество, которым блестяще владеют только иноземные прохвосты), улыбнувшись, громко объявил:

– Господа, моя дражайшая супруга, мадам принцесса де Гонзаго, изволила пожаловать на бал. Бегу ее встречать!

Пейроль был куда худшим лицедеем, чем его хозяин, и потому, не подготовленный к импровизации, удивленно раскрыл рот.

– Так где, ты говоришь, она сейчас?

Совершенно сбитый с толку Пейроль впервые за вечер криво улыбнулся, от чего сверкнули золотом его коронки, и поспешил к выходу. Принц устремился за ним.

– Да. Такого добросердечного мужа не сыскать во всем свете! – вздохнула мать регента и привесила какое то, непереводимое выражение из баварского фольклора.

Принцессы проводили покинувшего залу Гонзаго нежным сочувственным взглядом:

– Эх, бедняга! Такой мужчина пропадает из-за какой то испанской мымры!

– Ну, какого тебе черта? – спросил Гонзаго у управляющего, когда они остались наедине.

– Горбун на балу, – ответил фактотум.

– Неужели? Эка невидаль! Ведь я сам дал ему пригласительный билет.

– О нем, об этом горбуне, нам известно не все. Далеко не все, монсиньор.

– Допустим. Но, может быть ты знаешь, где о нем можно навести справки? А? Не знаешь? И я не знаю. Что дальше?

– Я ему не доверяю.

– Ну и не доверяй, на здоровье. Что еще?

– Сегодня вечером в течение получаса он беседовал наедине с регентом.

На сей раз удивление Гонзаго было неподдельным. На какое то мгновение он растерялся, но, быстро преодолев замешательство, рассудительно заметил:

– Наверное, ему было, что рассказать его высочеству.

– Да уж было, и, видно, немало.

Захлебываясь от волнения, фактотум пересказал хозяину все, что он услышал в индейской палатке.

Когда он закончил, Гонзаго снисходительно улыбнулся:

– Горбуны, как правило, бывают наделены живым блестящим умом. Но их ум всегда несколько витиеват и уродлив, как и их тело. Они постоянно готовы разыгрывать какую-нибудь комедию. Герострат, ради собственной славы поджегший храм в древнем Эфесе, наверное, тоже был горбат.

– Неужели он вас совсем не тревожит! – едва не в отчаянии воскликнул Пейроль.

– Тревожит? Чем же? – Гонзаго задумался. – Пожалуй, лишь тем, что возможно потребует от меня за свои услуги слишком большую плату.

– Но ведь он нас выдаст, монсиньор! – голос Пейроля дрожал.

Гонзаго, поглядев на своего верного слугу, опять сочувственно улыбнулся.

– Бедный мой старый служака, – спокойно увещевал он, – как же трудно тебе дается постижение простой истины, что этот горбун с его неуемным рвением льет воду на нашу мельницу!

– Виноват, монсиньор, я вас не понимаю.

– Честно говоря, – продолжал Гонзаго. – Я не люблю излишнего рвения. Оно часто вредит делу. Но как бы то ни было, этот субъект подкинул нам отличную идею.

– Может быть, монсиньор все-таки соблаговолит мне объяснить…

Они находились в аллее как раз на том месте, где столетие спустя, была проложена улица Монпансье. Гонзаго по-приятельски взял своего фактотума под локоток.

– Прежде всего, расскажи, как прошла операция на улице Певчих?

– Ваше приказание исполнено в точности, – ответил Пейроль, – я отправился сюда только после того, как портшез понесли в особняк у Сен-Маглуар. Я это видел своими глазами.

– А донья Круц? То есть мадемуазель де Невер?

– Должна быть здесь.

– Разыщи ее поскорее. Придворные дамы ждут ее с нетерпением. Здесь все приготовлено. Ей обеспечен потрясающий успех. Однако, вернемся к нашему горбуну. Что он наговорил регенту? А?

– Этого-то как раз мы и не знаем, монсиньор.

– Почему же не знаем. Я, например, знаю. Точнее, догадываюсь. Он сказал: «Убийца Невера жив!»

– Тс-с-с! – Пейроль задрожал, как пламя свечи. По лицу его от ужаса пробежала судорога.

– Да. Именно это он сказал, и правильно сделал, скажу тебе, – невозмутимо продолжал Гонзаго. – Убийца Невера жив. Почему я должен этого бояться, или это скрывать? Я, муж вдовы Невера, на плечах которого возлежит миссия законного возмездия? Убийца жив! Я должен это крикнуть так, чтобы услышал весь двор.

По лбу и щекам Пейроля градом катился пот.

– И коль скоро он жив, мы его отыщем!

Гонзаго прервался, в упор разглядывая своего помощника. Того дергало и колотило, словно в приступе сенной лихорадки.

– Улавливаешь? – спросил хозяин.

– По-моему, мы играем с огнем, монсиньор, – пролепетал Пейроль.

– В том и состоит бесценная идея, осенившая меня благодаря горбуну, – понизив голос, продолжал Гонзаго, – да уж, поистине, бесценная. Неясно только, почему Эзоп так усердствует. Он действует так, будто хочет показать, что знает больше, чем я и ты. Придется этот нюанс прояснить. Обычно люди, которые много знают, своей смертью не умирают.

Пейроль оживился. Наконец хозяин, перестав изъясняться на непонятном «иврите», заговорил о деле.

– Когда? Сегодня ночью? – шепотом осведомился он.

Гонзаго и Пейроль вошли в главную аллею, по сторонам которой отдельными группами росли кусты и деревья. В центре аллеи находилась чаша фонтана, в середине которой возвышалась статуя времянка, олицетворявшая древнее божество Миссисипи. Вокруг него журчали водяные струи. На некотором расстоянии с противоположной стороны по аллее к фонтану приближалась пара дама, в строгом вечернем платье и просторной накидке – домино, (ее глаза укрывала маска); и седовласый почтенный господин, державший ее под руку.

Заметив их, Гонзаго оттолкнул Пейроля в тень и сам быстро последовал за ними. Мужчина и женщина негромко разговаривали, идя по главной аллее. Они приближались к укрывшимся под деревом Гонзаго и Пейролю.

– Узнал? – прошептал Гонзаго помощнику.

– Нет, – еще тише отозвался Пейроль.

– Дорогой президент, – говорила в этот момент госпожа в маске, обращаясь к своему спутнику, – дальше меня не провожайте.

– Могу я еще быть сегодня, чем-либо полезен госпоже принцессе? – спросил пожилой господин.

– Не откажите в любезности встретить меня на этом месте через час.

– Это же президент де Ламуаньон! – прошептал Пейроль.

Президент снял шляпу и, поклонившись даме, исчез где-то в боковой аллее.

– Похоже, госпожа принцесса еще не встретила того, или ту, кого искала, – заметил Гонзаго. – Хорошо бы за ней проследить.

Женщина в маске, (это действительно была принцесса де Гонзаго), натянула капюшон домино и направилась в сторону фонтана. В аллее с быстротой удивительной даже для праздника, прибывала толпа. Недавно объявили, что сейчас появятся его высочество регент и достославный мсьё Лоу собственной персоной, второй человек в королевстве, так как малолетний король пока был не в счет.

– Монсиньор меня так и не удостоил ответом, – принялся за прежнее Пейроль, – этот горбун…, мы займемся им сегодня ночью?

– Ты все об одном. Похоже, сей уродец тебя изрядно напугал?

– Если бы вы слышали своими ушами, все что слышал я…

– Ну конечно, о поднимающихся надгробных плитах, об оживших мертвецах, о правосудии небес. Все это знакомо. Мне нужно поговорить с горбуном. Но только не нынешней ночью. Нынешней ночью мы будем идти намеченным курсом. Слушай внимательно и постарайся, как следует понять. В это ночь, (если горбун сдержит данное нам обещание, а он его, несомненно, сдержит), на празднике появится человек, заклятейший враг всей моей жизни, тот от одного упоминания о котором, ты, старый служака, дрожишь, как слабонервная барышня.

– Лагардер! – запинаясь, выдавил Пейроль.

– Именно, дружок. И вот здесь перед взволнованной толпой, которая уже накалена предвкушением неведомо каких событий, мы в самом конце праздника, как говорится, «под занавес», сорвем с него маску и объявим во всеуслышание:

«Вот он злодей, – убийца Невера!»

– Ты видел? – спросил Навай.

– Клянусь честью, это мадам принцесса, – ответил Жирон.

– Одна в этой дикой толпе, – удивился Шуази. – Без провожатого, без пажа.

– Она как будто кого-то ищет.

– Мать честная! Какая красавца! – внезапно очнувшись от своего уныния, воскликнул Шаверни.

– Где, где? Ух, черт! Ты об этой в розовом домино? Право же это живое воплощение Венеры!

– Наверное, это мадемуазель Клермонт. Она ищет меня! – предположил Носе.

– Пижон несчастный! – осадил его Шаверни. – Разве ты не видишь, что это супруга маршала де Тессе? Пока ее муженек присматривает за русским царем, она норовит повидаться со мной!

– Держу пари на пятьдесят луидоров, что это мадемуазель де Клермонт!

– Стал сто, за то, что маршальчиха!

– В конце концов, что нам мешает выяснить? Айда спросим!

И оба оболтуса ринулись к прекрасной маске. Однако, сделав несколько шагов, они обнаружили, что за розовым домино на некотором расстоянии следуют два телохранителя в черных масках. На их бедрах болтались длиннющие шпаги. Гордо подбоченясь и стреляя взором по сторонам, они неторопливо шествовали за своей подопечной.

– Вот так номер! – воскликнули наши повесы в подлинном изумлении. – Это не мадемуазель де Клермонт и не маршальчиха, это – приключение!

Компания собралась неподалеку от фонтана. Совершив набег на буфет, где предлагались шампанское и пирожные, молодые люди пребывали в прекрасном настроении. Новоиспеченный дворянин Ориоль просто изнывал от желания выкинуть что-то из ряда вон выходящее, чтобы все поверили, что он настоящий аристократ.

– Господа, – продолжал он развивать свою версию, привставая на носки, – и все-таки я готов поклясться, что это мадемуазель Нивель.

Всякий раз, когда Ориоль заговаривал о Нивель, все с трогательной предупредительностью смолкали. Нужно отдать должное этой компании повес. Зная, что их приятель за полгода понапрасну извел на своенравную жеманницу пятьдесят тысяч экю, они ему искренне сочувствовали. Впрочем, заметим, что без легких амурных неудач жизнь любого финансиста выглядела бы сплошным раем.

Прекрасная незнакомка среди галдящей толпы ощущала себя неловко. Она то и дело озиралась по сторонам, будто кого то искала. Даже маска не могла скрыть ее растерянности. Двое охранников плечо к плечу следовали за ней шагах в десяти.

– Вперед, брат Паспуаль! Нельзя отставать!

– Конечно, нельзя, друг мой Кокардас. Уж я-то не отстану, можешь не тревожиться!

– Ты, мой милый, как всегда, весел. А мне, признаться не до шуток.

Усердие, с которым Кокардас Младший и брат Паспуаль выполняли поручение горбуна, объяснялось тем, что тот говорил, с ними от имени Лагардера. Они сейчас непонятным образом ощущали, будто кто-то за ними наблюдает, контролируя каждый шаг. И потому они держались бравыми мистер как солдаты на плацу, демонстрируя выправку перед невидимым инспектором. Едва появившись в Пале-Рояле, они почувствовали такое неудобство от своих лакейских ливрей, что сбегали по очереди в дон на улице Певчих, чтобы переодеться. Заодно они освободили, расшаркавшись в тысячах извинений, старую Франсуазу и ее внука Жана Мари. При этом они наплели им с три короба, будто действовали по указанию его высочества регента, разыскивая опасных заговорщиков неофондеров, у которых по имеющимся сведениям главными действующими лицами наряду с организатором движения дипломатом Челламаре были пожилая дама, говорившая мужским голосом, и худенький подросток. Мэтр Кокардас и брат Паспуаль, дескать, ошиблись и захватили не тех, кого следовало. Настоящих же злоумышленников теперь, мол, изловили и уже отправили в Бастилию. Вряд ли старая Франсуаза поверила этой наивной легенде, но все равно она была польщена, что ее приняли за некую важную птицу; к тому же в качестве компенсации за моральный ущерб носители шпаг оставили хоть и никому теперь ненужные, но новехонькие лакейские ливреи. На том инцидент был исчерпан.

Уже около часа бедная Аврора, окруженная оживленной толпой, тщетно искала своего друга Анри. Увидев мадам принцессу де Гонзаго, она хотела сама к ней подойти и о чем-нибудь заговорить, лишь бы не оставаться в одиночестве, среди ночной вакханалии. Но что она могла сказать этой важной даме, для которой дворцовые веселья по видимому были делом привычным. К тому же она спешила на поляну Дианы, где ей назначил свидание Анри.

– Господа, – сказал Шаверни, возвращаясь в компанию. – Это не мадемуазель де Клермонт, не супруга маршала, это какая-то совершенно нам незнакомая девушка. Она несказано красива. Какая-нибудь мещаночка простушка никогда не смогла держаться со столь благородной величавой грацией. В то же время великосветская дама не способна так обезоруживающе краснеть и смущаться среди веселящейся толпы, – вот в чем парадокс! Словом, у меня есть предложение.

– Какое, маркиз? – закричали приятели, окружая Шаверни.

– Она кого-то ищет, не так ли? – пояснил тот.

– Это точно, – согласился Носе.

– И все никак не найдет, – прибавил Навай.

И все наперебой:

– Конечно, ищет! Верно! Как пить дать, ищет!

– Вот, должно быть счастливчик тот прощелыга, кого она стремится встретить. Не так ли? – продолжал Шаверни.

– Верно говоришь, маркиз, но в чем твое предложение?

– Полагаю, будет несправедливо, если такое сокровище достанется невесть кому, некоему шалопаю, ко всему прочему, не являющемуся членом нашего славного братства!

– Несправедливо! – с готовностью согласились приятели.

– Оскорбительно!

– Вопиюще!

– Кощунственно!

– А потому предлагаю, – Шаверни наконец перешел к сути, – сделать так, чтобы это милое создание не нашло того, кого ищет!

– Браво, маркиз! – хором завопили молодые люди.

– Наконец-то мы себя узнаем, Шаверни!

– Итак, я предлагаю, – продолжал маленький маркиз, – позаботиться о том, чтобы вместо этого невесть кого очаровательная фея нашла бы одного из нас!

– Браво, маркиз! Брависсимо!

– Ты просто гений!

От предложения Шаверни друзья пришли в такой восторг, что едва не принялись его качать на руках.

– Однако, – тут же обратил внимание на неизбежную проблему рассудительный Навай, – нас много. Кого именно она найдет?

– Меня!

– Меня!

– Меня! – загорланили наперебой подвыпившие искатели приключений. Позабыв о мадемуазель де Нивель, громче других орал Ориоль.

Властным мановением Шаверни восстановил тишину.

– Друзья мои, наши споры преждевременны. Мы делим шкуру неубитого медведя. Прежде всего, прекрасную маску нужно умыкнуть от двух вооруженных шпагами мордоворотов. Когда нам это удастся, то мы справедливо решим по жребию: бросим кости, разыграем в фараон, определим по обслюнявленному пальцу или короткой соломинке, кому выпадет счастливая судьба составить ей пару.

Мудрое решение Шаверни вызвало общее одобрение.

– Почему же мы медлим? За дело! – воскликнул Навай.

– Одну минутку, господа! – остановил его Шаверни. – Полагаю, вы не станете возражать, если руководить операцией буду я?

– Конечно, конечно, маркиз! Ты это заслужил. Веди нас за собой!

Шаверни обвел взглядом соратников.

– Главная задача, – размышлял он вслух, – не наделать шума, чтобы по нашей вине не получилось скандала. Видите, как много бродит по саду гвардейцев – блюстителей порядка. Будет жаль, если нас выставят из Пале-Рояля раньше ужина! Чтобы этого избежать нам необходимо применить военную хитрость. Кто из вас не близорук, посмотрите хорошенько по сторонам, не маячит ли где-нибудь на горизонте чье-нибудь розовое домино?

– Мастерскую де Нивель в розовом домино, – доложил Ориоль.

– Вон еще одно, и еще… два, три, четыре… – наперебой старались угодить маленькому маркизу приятели.

– Сейчас нам нужна какая-нибудь барышня в розовом домино, которую мы хорошо знаем, – пояснил Шаверни.

– Вон мадемуазель Дебуа! – прибавил Таранн.

– Нужна только одна. Возьмем Сидализу, – фигурой она похожа на нашу прекрасную незнакомку.

Сидализа в это время прогуливалась под руку с пожилым господином, судя по гордой осанке, не ниже герцога или пэра. Увести спутницу от такого кавалера оказалось делом несложным. В мгновение ока, оказавшись без дамы, старик недоуменно пожал плечами, (похоже, он даже не успел сообразить, куда та исчезла), и, шаркая каблуками поплелся к буфету. Сидализу подвели к Шаверни.

– Радость моя, – обратился к ней маленький маркиз, – мой друг Ориоль, (кстати, недавно он стал дворянином), обещает себя наградить сотней пистолей, если ты окажешь нам небольшую услугу. Видишь девушку в розовом домино? За ней идут два охранника. Так вот, мы отвлечем их внимание, похитим барышню, а ты быстро займешь ее место. Важно, чтобы сторожевые псы не заметили подмены. Ну как, все уяснила, моя прелесть? Ты согласна?

– А будет хоть над чем посмеяться?

– Обхохочешься! – заверил Шаверни.

Глава 6. Дочь Миссисипи

Ориоль и не подумал возражать против выплаты за его счет сотни пистолей, – еще бы! Ведь его назвали дворянином! Сидализа же, смазливая балетная вертихвостка, просто обожала всякие интриги и розыгрыши. Предвкушая очередную авантюру, она пояснила:

– Я всегда с теми, кто смеется!

Быстро поняв, что от нее требуется, Сидализа просочилась толпе и, определив позицию на примерно одинаковом расстоянии между мастерами клинка сзади и Авророй спереди, пошла с ними в одном направлении. Тем временем эскадрон под предводительством «генерала» Шаверни разделился на два отряда: первый атаковал Кокардаса Младшего и брата Паспуаля, второму надлежало отрезать из поля зрения Аврору.

– Ах ты, серп тебе в жатву! – почувствовав, что кто-то пребольно пнул его локтем в ребро, вскричал Кокардас и ухватился за рукоять клинка.

– Вперед, вперед! Не обращай внимания! Это провокация, – шепнул ему Паспуаль.

Стерпев обиду, закусив, что называется, удила, Кокардас продолжал шествие. От следующего тумака едва устоял на ногах теперь уже брат Паспуаль.

– Идем вперед, не обращай внимания!

В свою очередь Кокардас вразумил напарника, заметив, как гневно сверкнули глаза. Славные мастера шпаги с завидной стойкостью переносили удары судьбы, точнее хулиганские выходки толпы, напоминая братьев монахов ордера Траппистов, известного строгостью и аскетичностью устава. При встрече и расставании члены ордера вместо «здравствуй» и «прощай» приветствовали друг друга словами: «Надо умереть, брат!»

– Ах, крапленый туз! Вперед! Провалиться мне на этом месте!

Голос гасконца дрожал от негодования. Еще бы! Чей-то тяжелый каблук наступил ему на ногу. Нормандец, споткнувшись о подставленную кем-то ему под ноги шпагу в ножнах, едва не упал.

– Вперед, вперед, брат!

Уши и щеки мастеров клинка горели от сдерживаемой ярости.

Получив четвертый удар, Кокардас с растерянностью посмотрел на напарника и, словно спрашивая у того совета пробормотал:

– Золотце мое, ты знаешь, похоже, сейчас я уже не сдержусь. Не сдержусь, разрази меня гром!

Нормандец молчал и лишь, обливаясь потом, пыхтел как тюлень. Однако, когда в атаку пошел Таранн, брат Паспуаль ввернул ему такую затрещину, что у опрометчивого финансиста перед глазами заплясали огни в явно большем количестве, нежели их горело на самом деле в развешанных повсюду китайских и индейских фонарях. Кокардас Младший вздохнул с облегчением: наконец-то началось; – и начал, слава Богу, не он. Недолго раздумывая, он одним ударом пудового кулака сбил с ног двоих: Жирона и еще не успевшего провиниться колобка Ориоля. Потасовка, в которой мастера клинка легко одержали верх, продолжалась недолго. Но нескольких ушедших на нее секунд оказалось достаточно, чтобы другой отряд под непосредственным предводительством Шаверни окружил Аврору. Обратив нападавших в бегство, гасконец и нормандец первым делом устремили взор на розовое домино. Оно оказалось на месте. Но бравые мастера клинка не заметили, что вместо порученной им горбуном подопечной перед ними теперь шествовала Сидализа, честно отработавшая свои сто пистолей.

Потеряв своих охранников, растерявшаяся Аврора волей неволей двигалась вместе с окружавшей ее группой молодых людей. Те же, якобы вынужденные следовать людскому потоку, все дальше увлекали ее от дворца. Вскоре компания свернула с людной аллеи на пустынную тропинку, ведущую к большой старой липе, той, что росла как раз напротив домика садовника Лё Бреана. Рядом с деревом находилась укромная зеленая беседка. Именно сюда Шаверни и компания доставили свою пленницу.

Шаверни сбросил маску. Аврора вскрикнула, так как она тут же узнала молодого человека, пытавшегося за ней ухаживать в Мадриде. На крик Авроры немедленно открылась дверь домика садовника, и на пороге появился высокий человек в маске. Его фигуру укрывало просторное черное домино. В правой руке он держал обнаженную шпагу.

– Не пугайтесь, милая барышня, – сказал Шаверни. – Эти господа и я всего лишь смиренные поклонники вашей красоты.

Произнеся эту учтивую фразу, Шаверни попытался девушку обнять.

– Помогите! – громко воскликнула Аврора, обращаясь неизвестно к кому. Она хотела крикнуть еще раз, но не смогла. Стоявший за ее спиной Альбрет закрыл ей рот своим шелковым шарфом. Но и единственного крика оказалось достаточно. Человек в черном домино переложил шпагу в левую руку, а правой, ухватив Шаверни за шиворот, легко, будто куклу, отшвырнул его шагов на десять куда-то в траву. Та же участь постигла Альбрета.

В воздухе немедленно взвились десять клинков. Черное домино, снова переложив шпагу в правую руку, двумя короткими точными ударами наподобие тех, что наносят хлыстом, выбил оружие из рук находившихся в авангарде Жирона и Носе. Увидя это, недавно заполучивший дворянские шпоры Ориоль не придумал ничего лучшего, чем пуститься наутек, горланя, что есть мочи:

– На помощь! Гвардия! Скорее сюда! На помощь!

Вместо обезоруженных Жирона и Носе вперед вышли Монтобер и Шуази. Монтобер, тут же получив скользящий удар клинка по уху, упал на колени. Шуази повезло еще меньше. Шпага черного домино расцарапала ему лицо. В искусстве владения холодным оружием незнакомец в черном домино настолько превосходил своих соперников, что, ведя бой один против десятерых, еще заботился о том, чтобы кого-нибудь невзначай не убить или не изуродовать. В это время с большой аллеи раздался топот сапог французских гвардейцев, спешивших на призывный вопль Ориоля. Искатели приключений бросились врассыпную по кустам. В несколько мгновений они разлетелись, как стая напуганных ворон. Когда на место происшествия подоспели гвардейцы, в зеленой беседке никого не было. Девушка и ее спаситель в черном домино, как по мановению волшебной палочки исчезли. Только послышалось, как, закрываясь, хлопнула дверь сторожки мэтра Лё Бреана.

– Черт возьми! – невзирая на ушибленное колено восторгался Шаверни, обращаясь к Навайю, которого обнаружил в толпе, – вот это удар! Надо бы разыскать сего удальца в черном домино с тем лишь, чтобы выразить ему восхищение. Он его заслуживает с лихвой!

Вскоре, понурив голову, подошли Жирон и Носе. Шуази держался чуть поодаль. Став в тень каштана, он смоченным в фонтане платком утирал со щеки кровь. Монтобер в свою очередь старался не показывать ссадину на левом ухе. Остальные пятеро или шестеро тоже имели на теле или одежде следы необычной потасовки. Из всей ватаги нисколько не пострадал лишь Ориоль, новоявленный дворянин, обаяшка круглопузик. Будучи явно посрамленными, они избегали смотреть друг другу в глаза, и каждого мучил один и тот же вопрос: «кто же он такой, этот таинственный маэстро клинка, так легко приведший в смятение их стройные ряды?» Молодые люди знали наперечет все парижские фехтовальные залы. Правда, в конце второй декады XVIII столетия искусство владения холодным оружием было уже не в такой моде, как в последние годы века семнадцатого. Никто из известных в столице виртуозов шпаги не смог бы в одиночку одолеть вооруженных 8-10 человек, причем одолеть легко, словно забавляясь. Даже длинные фалды и шлейф просторного черного домино ему не мешали. Да и ударов то он нанес всего три четыре не больше. И их оказалось достаточно, чтобы обратить в бегство всю ораву. Вот что значит настоящий маэстро! Безусловно, он был чужаком, потому, что ни один из известных в Париже мастеров клинка не выдерживал с ним никакого сравнения. Недавно шел разговор о герцоге де Невере, погибшем в молодости. Память об этом человеке хранилась как в устных преданиях, так и в учебниках фехтования. У него была твердая, как сталь, поступь, и зоркий глаз, как у рыси. Но Невера давно уже не было в живых, а любой из участников недавней стычки мог бы поклясться, что одолевший их одиночка в черном домино не призрак.

Во времена двадцатилетней давности был еще один человек, о нем говорили, что в фехтовании он превосходит даже Невера. Это был гвардеец кавалерист покойного короля Анри де Лагардер. Впрочем, кем бы ни был столь легко их одолевший рыцарь, суть состояла в том, что нашим гулякам в эту ночь уже дважды не повезло: горбун их одолел на словах, а черное домино – шпагой, – так что теперь приятелям предстояло дважды держать реванш.

– Балет! Балет!

– Вон его королевское высочество регент!

– А это принцессы?

– Разумеется. Кто же еще?

– Господи! Ведь это сам мсьё Лоу!

– Да не вертитесь же перед глазами! Вы его закрываете.

– А что это за франт рядом с ним?

– С кем, с мсьё Лоу?

– Ну, конечно. Не с регентом же. Возле регента лишь дамы.

– Этот блистательный джентльмен – лорд Стэрз, посланник Анны, королевы Английской.

– Зачем толкаетесь? Разве вам не хватает места?

– О-о-ой! Бог мой! Не ходите по ногам. Надо же, как раз на больную мозоль! Слон неуклюжий!

– Если бы вы не дергались из стороны в сторону, сударыня, то никто бы на вас не наступил.

– Какое хамство! Вместо того, чтобы попросить прощения он еще огрызается!

– Кто эта красавица в прошитом жемчугом сером домино?

– Мадам де Парабер.

– А эта, в пурпурном из бархата?

– Это мадам Фаларис.

– Однако лицо мсьё Лоу по цвету мало отличается от домино мадам де Фаларис. Видите, какое пунцовое. Отчего бы это? Может быть, болен, может быть апоплексический удар?

– Да что вы, сударыня, он здоров как бык. Просто, плотно поужинал и как следует, выпил красного вина!

– А мсьё регент зато бледен как полотно!

– Это неудивительно. Последнее время из Испании поступают дурные вести.

– Т-с-с! Уже начинают. Балет! Балет!

Публика размещалась спиной к тыльному фасаду дворца, лицом к фонтану на скамейках, установленных на деревянных подмостках, воздвигнутых в форме полуовальной покатой лестницы. Регент, принцессы, мсьё Лоу, лорд Стрэз, принц де Гонзаго и еще несколько знатных особ, – всего человек 20, – занимали места в королевской ложе, в самом верху полуамфитеатра под специально подведенным балдахином. Народу было битком. Сидевшая публика напоминала холм, пестревший роскошными дамскими нарядами.

Бассейн фонтана сейчас скрывался за широким занавесом, опущенным с длинной латунной перекладины, концы которой были закреплены в кронах двух высоких деревьев. За занавесом и фонтаном было установлено множество стояков, кулис, разного рода перемычек; в земле прорыты хитроумные траншей и карманы. Все эти приспособления, предназначенные для единственного спектакля представляли новое слово зрелищной техники. Если бы сам кардинал де Ришелье, автор многих изобретений на театре, дожил до этой ночи, то наверняка от технической стороны представления пришел бы в восторг.

Рассаженный вокруг фонтана оркестр грянул увертюру. Повинуясь скрытому механизму, занавес плавно пошел вверх. Перед зрителями появилось исполненное художниками на нескольких огромных задниках изображение Луизианы: девственные леса, где гигантские деревья устремляют густые могучие кроны до самого неба. По стволам, напоминая змей, вьются лианы. Сколько хватало глаз, до горизонта – прерии, размытые от «расстояния» голубые очертания гор, и через весь пейзаж могучий поток Миссисипи, отец вод, омывающий Эльдорадо. По берегам – картины безмятежной жизни на фоне живописной зелени, искусством письма которой славились мастера кисти XVIII столетия: огражденные райскими кущами долины, ласкающие взор изумрудной травой холмы, в склонах которых природа прорезала уютные пещеры, с потоками и стенами, укрытыми мягкими и густым, как бархат, мхом. Наверное, в одной из таких пещер некогда дожидалась юного Телемаха нимфа Калипсо, превратившая воинов отряда, возглавляемого его отцом Одиссеем, в свиней. Но не стоит отвлекаться на мифологию и ее нимф. В Луизиане их не было. Зато повсюду сновали вполне современные привлекательные индианки, (артистки кордебалета), в набедренных повязках из соломы и птичьими перьями, украшавшими их волосы наподобие короны. Молодые мамаши укачивали младенцев в колыбельках, подвешенных к ветвям сассафраса. Молодые воины натягивали тетиву, изображая стрельбу из лука. Стрелы, разумеется, были воображаемые, чтобы нечаянно не застрелить кого-нибудь из артистов, или, того хуже, из зрителей; зато бумеранги – самые настоящие. «Индейцы» прекрасно ими владели. Они метали их в противоположном от дворца направлении. Описав хитрую дугу, огибающую задники, удивительное орудие возвращалось в руки хозяина. Пожилые индейцы, собравшись на совет старейшин, курили глиняные трубки.

Минут через пять после поднятия занавеса из нижних карманов выплыло и распрямилось кверху еще несколько декораций. Теперь стоявшая на постаменте посреди бассейна фигура Миссисипи получилась со всех сторон окруженной индейским пейзажем. По рядам зрителей прошелестел одобрительный «гур гур», раздались аплодисменты и восклицания: «Браво!» Аплодировали и кричали со всех сторон сада, так как на зрительских скамейках разместились далеко не все, желающие видеть спектакль.

Ориоль просто ополоумел от восторга. Оно и понятно. На площадке появилась мадемуазель Нивель, исполнительница одной из главных ролей в балете. Она изображала дочь старика Миссисипи. По чистой случайности получилось так, что Ориоль оказался между двумя стариками: бароном де Барбаншуа и бароном де Юноде.

– Ну-с, что скажете? Каково?

Пнув обоих локтями под ребра и заговорщицки улыбнувшись, осведомился он.

– Как вы ее находите?

Долговязые, как болотные цапли аристократы бросили на коротышку Ориоля презрительный взгляд.

– Само совершенство! Какой стиль! А? – продолжал пухленький откупщик. – Вы, наверное, думаете, что ее роскошный наряд свалился с неба? За одну юбку с золотыми блестками мне пришлось заплатить сто тридцать пистолей. Крылышки обошлись в тридцать два луидора, поясок с фальшивыми сапфирами куплен за сто экю, а диадема, диадема, господа, (в ней есть несколько настоящих бриллиантов), стоит… впрочем для милой ничего не жаль.

И, взвившись от усердия на фальцет, завопил благим матом:

– Браво, моя золотая! Браво, мой ангел!

– Дивная красавица! Само воплощение грации, – сказал барон де Барбаншуа.

– Вот, оказывается, за чей счет она приобретает свои наряды! – заключил Юноде, и, обменявшись поверх напудренной головы толстенького откупщика грустным взглядом, бароны в унисон пропели:

– Куда мы идем, мсьё барон? Куда идем?

Вслед за первым «браво», брошенным Ориолем, в публике раздались бурные аплодисменты. Мадемуазель Нивель действительно танцевала великолепно. Всем особенно понравилась ее легкая, как порыв южного бриза, поступь, когда она, едва касаясь поверхности, носилась по рисованной водной глади, между кувшинок и стеблей дикого овса, порхая, словно прозрачная стрекоза.

Право же, мсьё Лоу, придумавший и на свои средства соорудивший страну, где танцевали сказочные феи, заслуживал всяческих похвал. Зрители то и дело на него оглядывались, бросая ему благодарные взгляды и ласковые улыбки. Толпа его любила. Толпа не чаяла в нём души.

Однако в Пале-Рояле в ту ночь нашлось, по меньшей мере, два человека, не принимавших участия во всеобщем веселье. Кокардас и Паспуаль в течение минут десяти самоотверженно следовали за облаченной в розовое домино мадемуазель Сидализой. Внезапно розовое домино исчезло, будто сквозь землю провалилось. Это произошло в непосредственной близости от фонтана перед входом в длинный шатер, укрытый сморщенной бумагой, изображавшей пальмовые листья. Когда мастера шпаги попытались войти, перед ними возникли двое французских гвардейцев; – скрестив сабли, они преградили им путь. В шатре переодевались артистки кордебалета.

– Пресвятая сила! Господа хорошие… – в замешательстве пробормотал Кокардас.

– Сюда нельзя! – коротко предупредил один из гвардейцев.

– Послушайте, коллега… – начал было Паспуаль.

– Вам сказано, – нельзя! Здесь голые женщины. Ступайте своей дорогой!

Кокардас и Паспуаль растерянно переглянулись. В одно мгновение братья по оружию осознали масштаб постигшей их беды. Они упустили порученную их заботам птичку. Теперь все было кончено. Кокардас, нахмурясь, стиснул руку нормандца.

– Что же, дружок мой, – произнес он в полном отчаянии, – по крайней мере, мы сделали все, что было в наших силах!

– Увы, мэтр, мы проморгали свой шанс, – печально согласился Паспуаль.

– Эх, крапленый туз! Ясное дело, теперь мы пропали. Вот что я тебе скажу, коль скоро мы все равно здесь, то давай с горя, хоть поедим, как следует и выпьем! Не отказываться от угощения. А там, будь, что будет!

Брат Паспуаль тяжело вздохнул:

– Я только об одном его попрошу. Пусть он меня отправит на тот свет ударом клинка в грудь. Ему, ведь, все равно.

– Почему же именно в грудь? – с мрачной улыбкой поинтересовался гасконец.

В глазах нормандца стояли слезы. Право, они его не украшали. В эту решительную минуту Кокардас подумал о том, что никогда кресле он не видел менее привлекательного мужчину, чем его верный помощник. Тем не менее, не без кокетства опустив лишенные ресниц веки, брат Паспуаль пояснил:

– Друг мой бесценный, я хочу умереть, сраженным в грудь, потому, что, привыкнув всегда нравиться женщинам, с ужасом думаю о том, как они вдруг увидят мое красивое лицо, обезображенным дырой во лбу.

– Эх ты, бедолага! – со стоном выдавил Кокардас. Смеяться у него теперь не было сил. С опущенными плечами, понурив голову, похожие на две сомнамбулы, они угрюмо брели вокруг площадки, где шло представление.

А представление действительно было захватывающим. Балет назывался: «Дочь Миссисипи». Со времен появления этого вида искусства никто никогда еще не видел ничего подобного. Дочь Миссисипи в прекрасном исполнении мадемуазель Нивель, попорхав стрекозой между розами, кувшинками и стеблями овса, изящным жестом позвала своих подруг, вероятно племянниц Миссисипи, и те, тут же появились, семеня мелким бисером на пуантах и держа на плечах и тонких шеях гирлянды цветов. Их костюмы напоминали тот, в котором танцевала Нивель, разве что блесток и сверкающих камней на них было поменьше. Племянниц исполняли: мадемуазель Сидализа, мадемуазель Дебуа, главной Дюплант, мадемуазель Флери и еще несколько балетных знаменитостей. Собравшись вместе, они к огромному удовольствию публики исполнили групповой танец, смысл которого состоял в том, как они счастливы на лоне щедрой природы. Их феерическое антре сопровождалось томительно сладостным пиччикато струнных.

Вдруг скрипки замерли. После секундной паузы раздался одиночный оглушительный напоминающий пушечный залп удар сразу в несколько литавр и тамтамов. Вслед за залпом, словно его осколки забубнила зловещая барабанная дробь. Из-за кустов выскочило с две дюжины нагих мужчин. На них были лишь узенькие набедренные повязки, а головы венчали бизоньи рога. Их тела, сильно загримированные какой-то жирной краской, лоснились и отдавали в свете фонарей оранжевыми бликами. Это был ансамбль солистов изображавших кровожадных аборигенов. Не беремся уточнять, в какой степени родства они состояли с Миссисипи, но выглядели весьма устрашающе. Бешено вращая глазами, гримасничая и скаля зубы, дикари с легкостью размахивали бутафорскими томагавками. Содрогаясь, подскакивая, в неистовых батманах закидывая ноги так, что не загримированные розовые пятки оказывались выше головы, они приближались к девушкам в явном намерении их зарубить и съесть в сыром виде. Чтобы подчеркнуть драматичность ситуации палачи и жертвы в сопровождении скрипок вместе станцевали менуэт, вызвавший у зрителей единодушное одобрение, так, что менуэт пришлось исполнить на бис.

Затем людоеды в такт музыки замахнулись на девушек топорами, те съежились, присели на корточки и картинно прикрыли ладонями лица. В это мгновение скрипки, исполнив последнее колено менуэта, замолчали. Потом наступившую тишину прорезал мощный сигнал фанфар и корнетов а пистоне, вслед за чем, из-за всех кулис и задников на площадку высыпала ватага красивых парней, одетых в форму французских моряков. Оркестр заиграл громогласным тутти разухабистую жигу новейшего образца. Началась всеобщая свистопляска. Таней изображал сражение между моряками и туземцами. Девушки, взимая руки, жестами благодарили небеса за ниспосланное спасение. Кульминацией сюжета был танец, означавший схватку один на один между капитанов моряков и предводителем дикарей. Номер был исполнен в форме чистого па де де. Поражение дикарей доносилось до слуха витиеватой курантой. Победа французов отчеканилась стремительным бурре, во время исполнения которого, девушки разносили и разбрасывали по всему пространству неизвестно откуда прибывавшие цветочные гирлянды, что символизировало полную победу цивилизации над дикостью.

Впрочем самое впечатляющее зрелище, конечно же, было припасено талантливым либреттистом на финал. Вот как это происходило. Танцевавшая с неподражаемым очарованием дочь Миссисипи внезапно выпустила свою гирлянду и взяла обеими руками большую картонную чашу, раскрашенную под мрамор. Не прекращая ни на мгновение танец она стала приближаться к изваянию своего отца Миссисипи. Юркой змейкой проскользнув между валторнами и фаготом, она легко вспрыгнула на невысокий, но просторный постамент, встала правой ножкой на пуант, красиво отведя левую назад, и подставила чашу под струю воды, извергавшуюся из рога изобилия в руках статуи Миссисипи. Затем, исполнив пируэт, с видимым усилием, (ноша сделалась тяжелой), выплеснула содержимое чаши. И о, чудо! Вместо воды на головы танцующих посыпались настоящие золотые монеты! Только очень наивный человек не понял бы намека. По счастью таковых среди танцовщиков не оказалось. Первыми бросились подбирать деньги племянницы, затем к ним на помощь пришли французские моряки и уж в конце, видно преодолев свою вековую дремучесть, осознав преимущества цивилизации, недавние каннибалы, чтобы невзначай друг друга не забодать, сбросили бизоньи рога и под сопровождение перешедшей на аччеле рандо куранты тоже принялись торопливо подбирать золото.

Успех превзошел все ожидания. Рукоплескания и громогласные «браво!» не стихали, пока артисты балета не покинули площадку. Затем хор из нескольких тысяч голосов в единодушном порыве стал скандировать:

– Да здравствует мсьё Лоу!

– Да здравствует мсьё Лоу!

– Да здравствует мсьё Лоу!

Не известно, каким образом эта возникшая экспромтом славица смогла бы прекратиться, если бы торжественные фанфары внезапно не возвестили начало кантаты, сочиненной в честь того же мсьё Лоу. На постамент взобрался солист оперы, лучший драматический тенор французской столицы мсьё Анжелини. Опершись левой рукой о статую, словно призывая ее в соратники, он правую взметнул вперед ввысь, как будто обращался то ли к небесам, то ли к восседавшему на вершине зрительной пирамиды мсьё Лоу. После нескольких бравурных аккордов оркестрового вступления пространство заполнил его мощный слегка вибрирующий голос:

Вот он, божественный сын Каледонии,

Волею неба ниспосланный нам

С ним благоденствие шик и гармония

Прибыли по морю к Галльским брегам.

Ах, знали бы наивные евангелисты заморского идола, как скоро этот «шик» обратится полным пшиком!

Вторая строфа посвящалась юному королю, а третья – регенту. Никто не должен был остаться обойденным.

По окончании кантаты мсьё Анжелини наградили щедрыми рукоплесканиями, а вновь выпорхнувшие балерины мадемуазель Дюплант и мадемуазель Флери преподнесли ему букет нежнейших фиалок.

В соответствии с заранее известным распределением лучших зрительских мест Гонзаго помещался в королевской ложе под балдахином рядом с принцессой Палатинской. Узнав, что между регентом и горбуном состоялся приватный разговор, принц боялся, что регент к нему, принцу де Гонзаго, изменит отношение к худшему. Мало ли о чем у них там шла речь. Опасения оказались напрасными. Филипп Орлеанский встретил своего старого друга Филиппа де Гонзаго так же радушно, как всегда. Прежде, чем подняться в ложу Гонзаго поручил Пейролю следить за мадам принцессой и, если та встретится с кем то неизвестным, то немедленно ему доложить. Во время балета никаких на этот счет известий не поступало, значит пока все шло благополучно.

Едва отзвучала кантата, Гонзаго направился на Поляну Дианы, где у индейской палатки он назначил встречу со своим фактотумом. Пейроля на месте не оказалось. Принц из любопытства вошел в палатку и увидел там свою супругу. Устроившись на скамейке, она опустила глаза и кого то дожидалась. Принц хотел тихо удалиться, чтобы не спугнуть дичь, на которую с таким усердием ставил капкан. Но в эту минуту в шатер ввалилась ватага его приспешников. Молодые люди шумели и смеялись.

Успев еще раз побывать у буфетной стойки, они позабыли о неудаче, постигшей их в зеленой беседке, и теперь весело издевались как над балетом, так и над кантатой. Шаверни, подражая дикарям людоедам комично задирал кверху пятки, Носе дрожащим блеянием выводил руладу:

– «Вот он, божественный сын Каледонии» и т. д.

– Эх, глупцы! – недоумевал Ориоль. – Даже, если вам не понравились кантата и балет, как же вы могли не заметить великолепного костюма мадемуазель Нивель?

– А стало быть, и тебя как ее благодетеля, не так ли? Друзья, давайте наденем на нашего Ориоля венок триумфатора!

– И споем новую кантату:

«Вот он, божественный сын с плас Мобер…»

– Ха-ха-ха!

Внезапно увидев Гонзаго, повесы поутихли. Все, за исключением Шаверни, принялись исполнять обязанности верной свиты, соревнуясь друг с другом в изъявлениях лояльности.

– Наконец-то, кузен, мы вас отыскали, – сказал Навай. – А то, признаться уже беспокоились.

– Какой же праздник без нашего дорогого принца! – прибавил Ориоль.

– Кузен, – обратился к принцу непривычно серьезным тоном Шаверни, – ты в курсе того, что здесь происходит?

– Тут много, чего происходит, – то ли начиная большой разговор, то ли уклоняясь от ответа, отозвался Гонзаго.

– Я хотел спросить, – продолжал Шаверни, – тебе уже сообщили, что недавно произошло здесь, в этом индейском вигваме?

– Да. Я докладывал монсиньор, – сказал Пейроль.

– А о высоком человеке с кривой морской саблей поведать не забыл? – не без лукавства поинтересовался Носе.

– Сейчас не время для зубоскальства, – укоризненно заметил Шаверни, – проигравшись вчистую в ландскнехт, я теперь могу уповать лишь на милость его королевского высочества регента, да и то лишь через вторые руки, а потому хочу, чтобы мой сиятельный кузен был хорошо информирован. Если он сможет чем-то помочь регенту в его поисках…

– Мы все, как один, в полном распоряжении принца, – наперебой затарахтели члены роковой гвардии.

– Кроме того, – продолжал Шаверни, – это давняя история с Невером, внезапно всплывшая после стольких лет… ты знаешь, почему-то она меня интересует больше всего остального. У тебя, кузен, нет никаких на этот счет предположений, или подозрений?

– Никаких, – ответил Гонзаго.

Потом, словно спохватившись, будто его осенила мысль, прибавил:

– Впрочем… впрочем есть один человек.

– Какой человек?

– Вы все слишком молоды, чтобы его знать.

– И что же этот человек?

– Он может точно ответить, чья рука лишила жизни моего несчастного Филиппа де Невера.

– Как его зовут?

– Как зовут?

– Назовите имя, принц!

– Шевалье Анри де Лагардер.

– Он здесь! – ошалело выпалил Шаверни, будто этот факт его радовал. – Конечно же, это тот виртуоз клинка в черном домино.

– Что ты сказал? – оживился Гонзаго. – Вы его видели?

– Было тут одно небольшое приключение. Впрочем, как знать, ведь мы его никогда раньше не встречали и понятия не имеем, как он выглядит. Но, если бы он случайно оказался на балу то…

– Если бы он случайно оказался на балу, – подхватил Гонзаго, – я смог бы указать его королевскому высочеству убийцу Филиппа де Невер.

– Я здесь! – послышался за их спинами низкий мужской голос. Его звук поверг Гонзаго в такую дрожь, что не поддержи его Носе, он не устоял бы на ногах.

Глава 7. Аллея

Прошло несколько секунд. Заметив необычную растерянность своего покровителя, приспешники тоже не на шутку встревожились. Шаверни нахмурился.

– Это… Лагардер? – спросил он, опуская руку на эфес шпаги.

Наконец собравшись с духом, принц де Гонзаго обернулся и посмотрел на человека, произнесшего: «Я здесь». Тот спокойно стоял, сложив на груди руки и заслоняя своей высокой фигурой другой выход из шатра. Он был без маски.

– Да. Это он, – тихо сказал Гонзаго.

Принцесса, до того сидевшая неподвижно, погрузившись в мысли, при имени Лагардер вздрогнула и, словно очнувшись от дремы, начала прислушиваться к разговору. Она понимала, что от этого человека теперь зависит ее судьба. Лагардер был одет в придворный костюм из белого атласного сатина, прошитого серебром. Он по-прежнему оставался Лагардером Красавчиком. Сейчас это прозвище ему шло, пожалуй, даже больше, чем прежде. Его фигура, еще не утратившая юношеской гибкости, с возрастом окрепла и приобрела атлетическое совершенство. На его челе светились живой ум и благородная воля. Пламенеющий взор пришелся бы подстать подростку, если бы не смягчался умудренной годами грустью. Страдания и невзгоды закаляют сильных духом. Именно так и случалось с нашим героем. При дворе, наверное, у многих были костюмы богаче, чем у Лагардера, но никто не мог с ним сравниться в величии осанки и благородстве поступи. Он держался, как настоящий король.

Не обратив никакого внимания на пытавшегося хорохориться Шаверни, шевалье на мгновение встретился взглядом с принцессой. В нем она прочла: «Нам с вами есть, о чем поговорить. Подождите». Внезапно, взяв за правую руку принца де Гонзаго, он стремительно отвел его от свиты на несколько шагов. Гонзаго не сопротивлялся. Пейроль напряженным шепотом предупредил:

– Господа, будьте готовы!

Молодые люди вынули из ножен шпаги. Увидя это, мадам де Гонзаго поспешно поднялась со скамейки и стала так, чтобы собой отгородить группу с обнаженными клинками от Лагардера и принца. Лагардер молчал.

– Что вам от меня нужно, мсьё? – сдавленно пробормотал Гонзаго.

Они находились прямо под светильником. Оба были бледны. Их глаза встретились. Они смотрели друг на друга в упор. Наконец, не выдержав напряжения, Гонзаго заморгал и опустил взгляд.

– Что вам от меня нужно, мсьё? – громко повторил вопрос принц и, с досадой топнув ногой, попытался вырвать руку. Но не тут то было. Рука шевалье казалась железной. Крепко держа Гонзаго за запястье, он не только не ослабил хватки, но, наоборот, с каждым мгновением ее усиливал. В зажатой в тиски кисти принца послышался хруст.

– Вы делаете мне больно! – сквозь стиснутые зубы процедил Гонзаго. По его лбу стекал пот. Не нарушая молчания, Анри сжал кисть еще сильнее. Испустив стон, Гонзаго невольно расслабил руку, – до этого ему удавалось ее держать собранной в кулак. По-прежнему храня молчание, Лагардер точным рывком стянул с него перчатку.

– Почему мы это терпим? – воскликнул Шаверни и сделал шаг вперед.

– Прикажите ваши людям не вмешиваться! – коротко бросил принцу Лагардер.

Повернувшись к свите, Гонзаго сказал:

– Господа, не надо вмешиваться! Прошу вас.

Лагардер указал на длинный шрам, пересекавший тыльную сторону ладони принца.

– Моя метка? – спросил он, задрожавшим от волнения голосом.

– Ваша, – скрежеща зубами ответил Гонзаго. – Незачем напоминать. С памятью у меня все в порядке.

– Первый раз мы с вами посмотрели друг другу в лицо, господин де Гонзаго, – медленно произнес Анри. – Ручаюсь, он будет не последним. До сего времени у меня были лишь подозрения. Теперь они подтвердились. Вы – убийца Невера!

Гонзаго разразился нервным смехом.

– Я принц де Гонзаго, – произнес он тихим, но уверенным тоном. – У меня достаточно миллионов, чтобы купить все земное правосудие. Регент взирает на мир моими глазами. Против меня у вас есть лишь одно средство – шпага. Однако, не советую вам ее обнажать.

Гонзаго бросил взгляд на своих телохранителей.

– Ваш час еще не пробил, господин Гонзаго, – сказал Лагардер. – Место и время выберу я. Однажды я вам сказал: «Если вы не придете к Лагардеру, то Лагардер придет к вам». Вот я и пришел. Бог справедлив. Филипп де Невер будет отомщен.

С этими словами он отпустил руку принца, и тот поспешил примкнуть к своей гвардии. Принц Лагардеру был больше не нужен. До поры до времени, разумеется. Подойдя к принцессе и низко ей поклонившись, Анри сказал:

– Я к вашим услугам, сударыня.

Заметив на себе любопытные взгляды Гонзаго, Пейроля и всей компании, принцесса сделала шаг к супругу и тихо, но решительно его предупредила.

– Вы ничего не сделаете против этого человека. Я сама буду его защищать. Прежде, чем причинить ему зло, вам придется устранить меня.

Потом она вернулась к Лагардеру и взяла его под руку. У Гонзаго оказалось достаточно выдержки, чтобы скрыть кипевшую в его жилах злобу. Обращаясь к своему легиону, он предупредил:

– Господа, этот человек вздумал одним ударом лишить нас всех, и в первую очередь меня, наших достояний: богатства, карьеры, надежд на будущее. Но он попросту сумасшедший. Судьба бросает его в наши руки. И это прекрасно. Пойдемте отсюда! Пора ужинать.

И они всей компанией направились к крыльцу, обрамлявшему вход в апартаменты регента.

Ужин на несколько тысяч персон был накрыт во дворце и на свежем воздухе в шатрах, во множестве разбросанных на лужайках сада. Сад быстро опустел. Лишь одинокие запоздалые гости подтягивались к праздничному застолью. Среди них можно было узнать и наших знакомых стариков: барона де Барбаншуа и барона де Юноде. Ковыляя на подагрических ногах, они беспрестанно выдвигали мучивший их вопрос:

– Куда мы идем, мсьё барон? Куда идем?

– Ужинать! – прощебетала обгонявшая их Сидализа. Она шествовала под руку с осанистым мушкетером. Вскоре Лагардер и госпожа принцесса остались вдвоем посреди длинной аллеи, шедшей параллельно улице Ришелье.

– Сударь, – с трудом превозмогая волнение, заговорила принцесса. Они неторопливо брели вдоль аллеи, – несколько минут назад в шатре кто-то из молодых господ назвал ваше имя. Услышав же ваш голос, я до боли отчетливо вспомнила об одном событии двадцатилетней давности. Ведь это вы. Вне всякого сомнения, вы тот человек, кто, оказавшись в траншее у низкого окна замка Келюс Тарридов, принял у меня из рук мою дочь.

– Да, это был я, – ответил Лагардер.

– Зачем вы это сделали, зачем меня обманули, когда, воспользовавшись темнотой, выдали себя за моего мужа Филиппа де Невера? Говорите, как есть. Прошу вас, по крайней мере, сейчас не лгать.

– Я действовал по велению сердца. Поступить именно так надоумил меня Всевышний, сударыня. Однако, это долгая история. Сейчас не время вдаваться в подробности. Могу лишь сообщить вам о том, что я сражался плечом к плечу с вашим мужем, защищая его от наемных головорезов. Я слышал его последние слова, присутствовал при последнем вздохе. Я спас вашу дочь, сударыня. Разве для вас этого не достаточно, чтобы мне доверять?

Принцесса пристально посмотрела на собеседника.

– Господь отметил ваше чело печатью благородства и чести. Но вы должны понять мою неуверенность. Меня так часто обманывали.

Лагардер вздрогнул, словно ощутив внезапный озноб. Слова принцессы отчуждали его, едва ли не пробуждали в нем к ней враждебность.

– У меня есть неоспоримые доказательства того, что девушка, о которой идет речь, ваша дочь, – сухо сообщил он ей.

– Вы – о том, что вам известен фамильный девиз Неверов «Я здесь!»?

– Я узнал его не из уст Филиппа де Невера, а от его убийц.

– И затем произнесли в траншее перед низким окном как пароль, чтобы выманить у меня ребенка?

– Чтобы его спасти, сударыня. Чтобы дать ему новую жизнь! – побледнев от обиды, пробормотал Анри.

– А кто произнес слова: «Я здесь» сегодня днем из-за портьеры во время семейного совета во дворце Гонзаго.

– Мое второе я.

Принцесса погрузилась в раздумья. Между спасителем ребенка и матерью встреча обязательно должна была превратиться в бурное изъявление чувств. Она началась с дипломатической тяжбы, которая в конце непременно должна была их привести к полному разрыву. Почему? Да потому, что между ними находилось сокровище, к которому они друг друга одинаково сильно ревновали. У спасителя были свои права, у матери – свои. В душе женщины происходила борьба между двумя началами: страданием и гордостью, закаленной долгими годами одиночества. К тому же спаситель ребенка перед матерью, не желавшей открыть ему сердце, тоже испытывал страх и недоверие.

– Сударыня, – с почти нескрываемой иронией продолжал Лагардер, – у вас есть сомнения в том, что девушка, о которой я говорю, действительно ваша дочь?

– О, нет, – отвечала мадам де Гонзаго. – Некое необъяснимое чувство подсказывает не, – в ваших руках моя дочь, моя бедная девочка. Чем я могу вас отблагодарить за ваше безмерное благодеяние? Не стесняйтесь, мсьё, – чем больше вы потребуете, тем лучше. Я готова вам отдать половину моего состояния, да что, состояния, половину жизни, – лишь бы не быть перед вами в долгу!

В ней говорили мать, паче собственной жизни любящая ведя и вместе с тем затворница, чьи лишения и отрешенность от простых радостей жизни нередко наполняют ее душу какой то особой, вычурной, почти иезуитской гордыней. Сама того не осознавая, она оскорбляла своего собеседника. Лагардер что-то хотел ответить, но, как обычно, обуздав свой порыв, лишь отрицательно покачал головой.

– Где сейчас моя дочь? – спросила принцесса.

– Я прежде попросил бы вас меня выслушать, – ответил Анри.

– Конечно, конечно, я все поняла, мсьё. Я ведь вам уже сказала, вы можете от меня требовать…!

– Мадам, вы ничего не поняли! – в голосе Анри помимо его желания пробивались презрительные нотки, – и я начинаю опасаться, что никогда не поймете.

– Вы это о чем?

– Вашей дочери здесь нет, сударыня.

– Она у вас? – воскликнула принцесса, надменно вскинув голову. Ее глаза сверкнули гневом. Затем, взяв себя в руки, пояснила:

– Я вас понимаю: вы заботились о ней с младенчества, и никогда за эти годы она вас не покидала. Верно?

– Никогда, сударыня.

– У вас хотя бы есть, кому за ней ухаживать?

– Когда девочке исполнилось двенадцать лет, я пригласил к себе в дом старую преданную служанку вашего первого мужа госпожу Франсуазу.

– Франсуазу Беришон! – не успев исказить дипломатической игрой радостного удивления, воскликнула принцесса и, сильно потиснув Лагардеру руку, прибавила. – Сударь, просто не нахожу слов, чтобы выразить вам благодарность за ваше удивительное великодушие!

Последними словами она опять причиняла Анри боли, но, с головой погрузившись в собственные переживания, этого не замечала.

– Проведите меня к дочери, – сказала она. – Я готова следовать за вами, куда угодно.

– Но к этому не готов я, сударыня, – ответил Лагардер.

Принцесса отдернула свою ладонь из его руки.

– Ах, вот как! – ею снова овладели сомнения и недоверие, – значит вы не готовы…

В ее обращенном к Лагардеру взгляде дрожали страх и растерянность.

Лагардер сказал:

– Сударыня, нам угрожает так много опасностей!

– Моя дочь в опасности? Ей что-то угрожает? Я здесь. Я готова ее защищать!

– Вы? – Лагардер невольно повысил голос. – Вы, сударыня?

И, усмиряя порыв неуместного удивления, продолжал:

– Вас не мучит вопрос: «Почему этот человек так медлит с тем, чтобы вернуть мне мою дочь?»

– Мучит.

– Почему же вы его мне до сих пор не задали, сударыня?

– В ваших руках моя судьба, сударь.

– Вы меня боитесь?

Принцесса молчала.

Горько улыбнувшись, Анри продолжал:

– Если бы вы меня об этом спросили, я ответил бы с откровенностью, ограниченной лишь вежливостью и уважением к вам.

– Я вас об этом спрашиваю, и прошу ответить чистую правду, не заботясь о вежливости и уважении.

– В течение многих лет, сударыня, я не возвращал вам вашего ребенка потому, что вскоре после моего изгнания случайно узнал о событии настолько странном, что долго не мог в него поверить. Мне стало известно, что вдова Невера изменила имя. Вдова Невера стала принцессой де Гонзаго!

Густо покраснев, она опустила голову.

– Вдова Невера! Когда до меня дошло, что эта новость – не очередная светская сплетня, а свершившийся факт, я задал себе вопрос: «Будет ли дочь Невера в безопасности, если окажется в доме Гонзаго?»

– Но, сударь…, – хотела возразить принцесса.

– Вы многого не знаете, сударыня, – не позволил себя перебить Анри. – Вы не знаете, почему известие о вашем втором браке возмутило мою совесть, как акт святотатства, вам не известно, почему, когда речь идет о ребенке человека, другом которого мне выпало горькое счастье быть в течение всего одного часа, человека, ставшего за этот короткий промежуток моим братом, человека, испустившего на моих глазах свой последний вздох… – вам не известно, почему присутствие его дочери в доме Гонзаго является осквернением его могилы, чудовищным кощунством, попирающим само понятие добродетели!

– И вы мне не объясните, почему? – вспыхнув взглядом, спросила принцесса.

– Увы, сударыня. Наша с вами первая и последняя встреча будет короткой. Нам нужно переговорить лишь о самом необходимом. С печалью предвижу, что нам с вами друг друга не понять. Когда мне стало известно о вашем втором браке, я себе задал один вопрос. Будучи осведомлен лучше вашего о коварстве и силе врагов вашей дочери, я подумал: «Сможет ли эта женщина защитить своего ребенка, женщина, не защитившая самое себя?»

Закрыв лицо, принцесса расплакалась.

– Как вы жестоки, сударь. Как жестоки! Вы разрываете мне сердце, – пробормотала она сквозь слезы.

– Бог свидетель, – я этого не хотел, сударыня.

– Вы не знаете, каким человеком был мой отец! Вы не знаете о страданиях молодой девушки, содержащейся в заточении, о принуждениях, угрозах…

Лагардер с пониманием склонил голову.

– Сударыня, – произнес он с искренним сочувствием, – мне известно о том, какой святой любовью вы любили герцога де Невера. Я это понял в ту минуту, когда вы мне вручили вашего ребенка. Вы любили пылко, глубоко, безмерно. Мне это известно. Вы – благородная женщина, верная супруга, у вас отважное сердце. Как же могло случиться, что вы, поправ память о любимом, уступили под натиском отцовского принуждения?

– Я вышла замуж вторично, только потому, что при этом в законном порядке были признаны мой первый брак и факт рождения от этого брака дочери.

– Нынешние французские законы не требуют столь громоздких способов доказательства родительских прав. Достаточно иметь выписку из приходской книги, где отмечены брак и рождение девочки, крещенной именем Аврора. Листки, вырванные из регистрационной книги, со всеми записями находятся у меня.

– Вы мне их отдадите?

– Разумеется, сударыня. Мы прервались на том, что, не смотря на вашу твердость, вашу преданность памяти первого мужа, вы, повинуясь воле отца, согласились вторично выйти замуж. Если судьба сломила мать, то не произойдет ли того же с дочерью? Я подумал, разве у меня самого нет права защищать воспитанного мной ребенка? Ведь с этой задачей я справлюсь лучше кого бы то ни было. Я прожил уже немалую жизнь, и никогда никому не удавалось заставить меня плясать под чужую дудку. Я ни перед кем не гнул спину. Шпага с детства была моей лучшей игрушкой. Когда кто-то пытается применить ко мне силу, я даже радуюсь. Радуюсь потому, что знаю, чем эти попытки кончатся. «Ну-те, ну-те!», мысленно говорю я в таких случаях своим узурпаторам, – «Ну, смелее, не стесняйтесь! Здесь как раз вас с нетерпением ждут!»

Несколько секунд принцесса молчала, испуганно глядя на Лагардера.

– Кажется, я вас поняла, – произнесла она шепотом, – вы не хотите мне возвращать дочь?

– Бог с вами, сударыня! Разве не для того я проделал путь в четыреста лье, не раз рискуя головой, чтобы ее вам вернуть? Но у меня есть точный план того, как и что следует предпринять. Вот уже восемнадцать лет, как я защищаю вашу дочь. Ее жизнь принадлежит мне десятикратно. Именно столько раз я спасал ее от смерти.

– О, мсьё, мсьё! – воскликнула бедная мать. – Я не знаю, как мне быть: преклоняться перед вами, или вас ненавидеть. Я стремлюсь к вам всей душой, но вы меня отталкиваете. Вы спасли мою дочь, вы ее защищали…

– Я и в дальнейшем буду ее защищать, – твердо заявил Лагардер.

– Даже от родной матери? – принцесса с вызовом вскинула голову.

– Возможно, и так, – ответил Анри. – Это зависит от матери.

В глазах принцессы вспыхнули злобные искры.

– Вы играет на моем несчастии! – пробормотала она. – Объяснитесь! Я вас не понимаю.

– Для того я к вам и пришел, сударыня. Я к тому и стремлюсь, чтобы все как можно скорее стало ясно. Только выслушайте меня со вниманием, прошу вас. Не знаю, каково ваше обо мне мнение, – скорее всего дурное. Наверное, оно объясняется вашим гневом в соединении с необходимостью быть мне признательной. Могу, однако, вас уверить, – ни первое, ни второе сейчас не имеет значения. Во всяком случае, для меня. Как я уже говорил, я следую точно определенному заранее курсу, и не сверну ни при каких обстоятельствах. Хочу, чтобы вы поняли, – вам следует со мой считаться еще по одной влажной причине. Я имею законное право быть признанным опекуном вашего ребенка.

– Опекуном! – воскликнула принцесса.

– А как иначе можно назвать человека, ради клятвы, данной умирающему, разбившего свою собственную жизнь с тем, чтобы посвятить ее другому человеку? Название «опекун» в этом случае, даже недостаточно. Именно этому вы противитесь. Ослепленная горем, вы никак не можете признать, что обещание, с поистине религиозным благоговением исполняемое мной в течение восемнадцати лет, моя неукоснительная забота о ребенке дает мне на него права, равные вашим.

– О о! – с ужасом воскликнула госпожа де Гонзаго. – Равные моим!

– Даже преимущественнее ваших! – убежденно заключил Лагардер. – Потому, что ими перед смертью наделил меня отец ребенка, что, само по себе, уже достаточно, чтобы уравновесить их с вашими. Но к ним следует еще прибавить ту власть, которой меня наделяет, по меньшей мере, треть моей собственной жизни, отданной судьбе девочки. И эту власть, сударыня, я понимаю лишь как единственное право, точнее как единственную обязанность: еще с большим вниманием, усердием, нежностью и предупредительностью заботиться о сироте. К сожалению, у меня есть основания опасаться, что родная мать не сможет о ней так заботиться, как все это время делал я.

– Значит, вы мне не доверяете? – дрогнувшим от обиды голосом пробормотала принцесса.

– Сегодня утром на семейном совете, сударыня, вы заявили, (я там тайно присутствовал и все слышал): «Если моя дочь хоть на минуту позабудет о своей фамильной чести, я опущу вуаль и скажу: „Невер умер весь!“».

Принцесса в испуге расширила глаза:

– Что вы сказали, мсьё? Неужели моя дочь…

– Успокойтесь, сударыня. На сей предмет вам нечего опасаться. Под моим присмотром дочь Невера сохранила чистоту небесного ангела.

– В таком случае, сударь…

– Видите ли, сударыня, у вас нет причин для опасений, но они есть у меня.

Принцесса прикусила губу. Было ясно, что ее гнев вот-вот выплеснется наружу. Лагардер продолжал:

– Если бы вы знали, как я стремился с вами увидеться! Сколько счастливых надежд возлагал на эту встречу! Но слова, произнесенные вами на совете, будто окатили меня холодной водой. Если бы не они, ваша дочь была бы уже с вами. Как же так? – с новым пылом воскликнул Анри. – Как могла такая мысль вам придти, прежде всего, остального? Еще до того, как вы увидели вашу дочь, вашего единственного ребенка, после стольких лет разлуки? Гордость в вас оказалась сильнее любви! Вместо открытого сердца любящей матери броня гордыни великосветской дамы. Признаюсь, это меня испугало. Конечно, я не так понимаю любовь, как женщина, но, представив себя на вашем месте, если бы кто то вдруг мне сказал: «сейчас ты увидишь свою дочь, свое единственное обожаемое дитя, с которым был в долгой разлуке; она прижмется к твоей груди, и ваши слезы радости польются одним потоком…», если бы кто-нибудь так мне сказал, я позабыл бы все на свете и кинулся ее целовать, целовать, целовать, прижимая к сердцу!

Сердце принцессы разрывалось от боли. Ей было бы легче, если бы она разрыдалась. Но плакать ей не позволяла гордость.

– Вы меня так мало знаете, – сказала она, – и уже судите!

– Приходится, сударыня, приходится судить по одной лишь фразе! Если бы речь шла обо мне, можно было бы не торопиться с вердиктом. Но на карту поставлена судьба девушки, за которую я отвечаю перед Богом! Как она сложится в доме, где вы не хозяйка? Какие гарантии в том, что вы ее сможете уберечь от вашего второго мужа? Какую новую жизнь она обретет в доме Гонзаго, взамен потерянной в моем? Она станет знатной, богатой, не так ли? Но утратит способность к искренним чувствам: разучится смеяться, радоваться жизни, овладеет манерой надменно поднимать подбородок и забудет о том, что порой нужно стыдливо потупить взор. Если уж быть откровенным до конца, то вашего влияния на дочь я опасаюсь даже больше того, что может оказать на нее Гонзаго. Если я не защищу Аврору от вас так же, как доселе защищал от всех остальных, значит, я нарушу клятву, данную умирающему Неверу!

Он прервался. Принцесса напряженно молчала. Переведя дух, он более спокойно продолжал:

– Вы должны меня понять, сударыня, я вынужден ставить условия. Моя единственная цель в жизни – чтобы Аврора была счастлива, чтобы она была свободна, чтобы ей никогда не пришлось сделаться рабыней…

Они остановились.

– Ну, ну, договаривайте! Я жду.

– Не стоит, сударыня. Из уважения к вам. Вы и так меня поняли.

Внезапно, усмехнувшись с открытым вызовом, госпожа де Гонзаго вскинула голову и в полный голос бросила в лицо ошеломленному Анри:

– Вы правы, сударь, я вас прекрасно поняла! Мадемуазель де Невер – самая богатая наследница во Франции. За такую добычу не грех и повоевать. Не так ли? Как видите, я вас поняла лучше, чем вы могли предположить.

Глава 8. И еще один тет-а-тет

Они добрели до конца аллеи, упиравшейся во флигель Мансара. Была глубокая ночь. Со всех сторон доносились звон бокалов и веселый смех. Но многие фонари были уже погашены, и все чаще раздавались пьяные голоса, из чего следовало заключить, что празднество подходит к концу.

В ночном саду Пале-Рояля было безлюдно. Никто и ничто не мешало разговору между Лагардером и мадам принцессой де Гонзаго. Однако с каждой секундой становилось все более очевидно, что они не придут к согласию. Разгневанная Аврора де Келюс нанесла собеседнику сокрушительный моральный удар и была собой очень довольна. Лагардер опустил голову.

– Если вы увидели мою холодность, мсьё, – с еще большей отчужденностью продолжала принцесса, – не дождавшись от меня радостных восклицаний, чем так напыщенно возмущались, то это лишь потому, что я вас вовремя раскусила. Именно так, сударь. Я поняла, что сражение не окончено, и торжествовать победу рано. Едва вас увидев, я вздрогнула от испуга. Еще бы! Вы молоды, хороши собой, у вас нет семьи. За вашими плечами нет ничего, кроме огня воды и медных труб, пройденных вами на долгом пути авантюриста. И вот теперь вам вздумалось разом заполучить все.

– Сударыня, – срывающимся голосом воскликнул Лагардер, прижимая ладонь к груди. – Тот, Кто взирает на нас с небес, видит несправедливость ваших обвинений. Он защищает меня от них!

– Ах вот как? Мы оскорблены в лучших чувствах? Хорошо. Если вы так честны, как стремитесь казаться, ответьте со всей искренностью. Неужели вас никогда, никогда не обуревала эта безумная мечта?

Наступило долгое молчание. На устах принцессы застыла усмешка. Она испытывающе уставилась на Анри. Под ее пронзительным взглядом он то краснел, то бледнел. Наконец, собравшись с духом, он тихо произнес:

– Я всего-навсего бедный дворянин. Да и то под вопросом. Мне неизвестно мое настоящее имя. То, под которым меня знают в свете, заимствованно от старых развалин, где я провел сиротское детство. Еще вчера я считался лицом, лишенным французского гражданства. И все-таки вы сказали правду, сударыня. Эта мечта меня обуревала. Но она не безумная, как вы изволили выразиться, а возвышенная и благословенная. Еще вчера я не рискнул бы в том сознаться даже перед самим собой. А теперь, как видите, признаюсь перед вами.

Принцесса, не отрываясь, сверлила его взглядом. Сквозь ее ироническую усмешку проглядывало неподдельное любопытство.

– Я говорю вам все, как есть, сударыня, ничего не скрывая. Могу в том поручиться своей честью и любовью.

Он особо выделил слово «любовью». При этом взгляд принцессы снова вспыхнул ненавистью.

– Еще вчера, – продолжал он, – Бог тому свидетель, у меня было лишь одно желание, вернуть вдове Невера ее священное достояние, находившееся доселе под моим попечительством. Я говорю правду, и не так уж важно, верите вы мне, или нет, (пусть это остается на вашей совести). Как бы то ни было, хозяином положения пока что остаюсь я, и мне придется решать дальнейшую судьбу вашей дочери. В дни изгнания, когда мои усилия направлялись только на то, чтобы ее уберечь от любых опасностей, у меня не было ни времени ни желания вопрошать собственную душу. Моя преданность, мое усердие, сами по себе являлись моей наградой. Аврора была мне дочерью. Отправляясь из Мадрида на встречу с вами, я не испытывал никакой грусти. Мне представлялось, что мать Авроры распахнет передо мной объятия и, обезумевшая от счастья, прижмет меня в горячем порыве, еще не успевшего отряхнуть дорожную пыль, к своему благородному сердцу. Но чем ближе становилась встреча с вами и чем неотвратимее надвигалось мое расставание с Авророй младшей, тем больше ныла моя душа. То и дело, придумывая разные предлоги, я обращался к ней и, не в состоянии скрыть обреченного, как у агнца, ведомого на заклание, взгляда, произносил: «Доченька!» Она мягко улыбалась, но это уже была не та улыбка, которой дочь утешает отца.

Нервно обмахиваясь веером, принцесса желчно проронила:

– Так, так, сударь. Сейчас вы, очевидно, начнете меня убеждать в том, что она вас любит?

– Если бы в этом у меня вдруг возник хоть малейший повод усомниться, я в ту же секунду бы умер! – с жаром воскликнул Лагардер.

Госпожа де Гонзаго опустилась на стоявшую в самом конце аллеи скамейку. Ее грудь вздрагивала. Она была не способна воспринимать никакие доводы разума. Ее сердце распирала ненависть. Человек, с которым она говорила, являлся узурпатором ее дочери. Злость принцессы усиливалась еще оттого, что она боялась дать ей выход.

«Эти нищие рыцари очень надменны и вспыльчивы; – думала она, – они не терпят бесцеремонного обращения. С ними нужно постоянно держать ухо востро, чтобы, не дай Бог, их случайно не прогневить даже тем, что бросаешь им кошелек с деньгами. Сей авантюрист Лагардер, как назло, именно такой тип. Похоже, его не купить за золото».

В эту минуту в одной из боковых аллей послышался какой-то шорох нетвердые шаги и бормотание. Взглянув в ту сторону, принцесса и шевалье в тусклом освещении разглядели двоих изрядно выпивших мужчин, несших третьего, длинного и худого. Тот, упившийся до положения риз, всхлипывая, мямлил нараспев:

– Ку ку… ку ку, куд куда а а мы и и дем, бар р а а а н… Ку да…?

Забегая немного вперед, сообщим, что этим не до конца сформулированным вопросом славный барон Барбаншуа завершил сознательный этап своего пребывания на празднике в Пале-Рояле, после чего погрузился в хмельное беспамятство.

Пьяные удалились. Сколь ни был важен для принцессы и Лагардера их разговор, как много он ни решал в судьбе каждого из них, сколь ни драматичным представлялся возникший между ними разрыв, при виде этой нелепой бытовой сценки оба невольно улыбнулись, после чего мадам де Гонзаго, в душе себя казня за свою, как она полагала, неуместную улыбку, снова повела атаку. Однако, теперь ее слова звучали спокойнее:

– Аврора знает, из какой фамилии она родом?

– Она считает себя ребенком, оставленным родителями бедняками и подобранным мной, – без раздумий ответил Лагардер. – Так что можете вздохнуть свободно, сударыня. Это позволяет вам уповать на то, что когда она узнает свою родословную, когда увидит пропасть, разделяющую ее и меня…

– Но узнает ли? Соблаговолите ли вы ей сообщить? – недоверчиво заметила госпожа де Гонзаго.

– Непременно узнает, сударыня, – твердо ответил Анри. – Неужели вы полагаете, что я стремлюсь освободить ее от рабства в вашем доме лишь с тем, чтобы сделать рабыней в моем? Скажите мне со всей откровенностью, воззвав к своей совести: «Клянусь памятью Невера, моя дочь со мной будет счастлива, свободна, и ей никто не сможет угрожать!» Скажите эти слова, и я вам немедленно ее верну!

Такого оборота принцесса явно не ожидала. И в то же время он не застал ее врасплох. Выдержав столь долгую словесную баталию, она и последнее предложение Лагардера приняла за тактическую уловку.

«Что ж, – подумала она, – придется на его подвох ответить тем же».

Ее дочь находилась у него. Нужно было любой ценой, любым способом ее вернуть.

– Ну что же вы молчите, сударыня? Я жду! – заметив ее нерешительность, настаивал Лагардер.

Внезапным порывом она протянула ему руку. От неожиданности Анри даже вздрогнул.

– Простите меня! Простите, мсьё! Простите несчастную женщину, большую часть жизни проведшую в окружении врагов и лжецов. Если я вам причинила боль, то готова просить прощения на коленях!

– О, сударыня…

– Признаю, свою перед вам вину, мсьё. Конечно, не так я должна была встретить шевалье де Лагардера. Возможно, вы сами неправильно начали со мной разговор, возможно, я себя вела несправедливо заносчиво. Поймите, – мои слова, произнесенные на фамильном совете, адресовались лишь Гонзаго после того, когда он попытался выдать за мадемуазель де Невер какую-то милую, но явно чужую девушку. Я это сразу почувствовала. Простите мою вспыльчивость! Люди, которым пришлось много страдать, очень раздражительны и неуравновешенны. Моя же жизнь с тех пор, как я разлучилась с дочерью и потеряла любимого мужа, – сплошное страдание.

Лагардер стоял возле принцессы с неподдельным уважением склонив голову.

– К тому же, не забывайте, – продолжала она с грустной улыбкой. – Я, ведь, просто женщина. Мне присущи обычные женские слабости. Такие, например, как ревность. Неужели вы этого не поняли? Я к вам ревную свое дитя. Вы спасли, защитили, вырастили мою дочь. Но при этом лишили меня радости материнства: утирать детские слезы, ласкать и кормить ребенка, отвечать на его улыбки. Все это досталось вам! Разве могу я к вам не ревновать? Восемнадцать лет потерянного материнства! К тому же вы еще не торопитесь мне ее возвращать. Неужели вы меня не простите?

– Как я рад, что вы, отбросив дипломатию, заговорили со мной начистоту, сударыня!

– А вы вообразили, что я бесчувственная каменюга? Верните мне дочь, и вы поймете, какое это будет счастье для нас обеих! Я всегда буду перед вами в неоплатном долгу, стану за вас молиться. Никакая сила не заставит меня забыть ваше благодеяние!

– Речь не обо мне, сударыня.

– Верните, верните мне дочь!

Принцесса поднялась со скамейки и, вперив взгляд ему в глаза, умоляла:

– Я выполню любое ваше требование, любое условие, все, что вам будет угодно мне повелеть. Клянусь своей жизнью и памятью Невера!

Лицо Лагардера подернулось грустью.

– Что же, сударыня, раз вы обещаете, пусть будет так. Отныне ваша дочь – опять ваша. Прошу вас лишь дать мне немного времени, чтобы ее предупредить и подготовить.

– Сколько времени вам для этого потребуется?

– Полагаю, не больше часа.

– Значит она, где то близко?

– Она в надежном месте, сударыня.

– Может быть, вы мне скажете, где именно?

– Указать вам мое убежище? Какая в этом нужда? Ведь через час Авроры де Невер там не будет, – она придет к вам.

– Ну, хорошо, хорошо, – поступайте, как считаете нужным. До встречи, мсьё де Лагардер. Мы расстаемся друзьями. Не так ли?

– А я ни на минуту и не переставал быть вашим другом, сударыня.

– Я уверена, что смогу вас полюбить. До встречи. И не теряйте надежды! Ведь без надежды невозможно жить. Не так ли?

Лагардер склонил голову и горячо поцеловал протянутую руку.

– Я ваш, сударыня, телом и душой! – прошептал он.

– Где мы встретимся? – спросила она.

– На поляне Дианы. Через час.

Приветливое улыбнувшись, принцесса неторопливо направилась в конец аллеи, туда, где находился флигель Мансара, и там свернула в одну из боковых дорожек. Когда она покинула большую аллею, ее улыбка исчезла. Быстро перейдя на другую, параллельную той, где только что находилась, Аврора де Гонзаго пустилась бегом в обратном направлении, ведущем ко дворцу.

– Я верну мою девочку! – пробормотала она, сверкая сумасшедшими глазами. – Я верну ее! И никогда, никогда она больше не увидит этого страшного человека!

Лагардер тоже напоминал сумасшедшего. Только сумасшедшего, потерявшего рассудок от радости.

– «Не теряйте надежды!» – лепетал он. – Она сказала, «не теряйте надежды». О-о! как я заблуждался на счет этой благородной женщины! У нее ангельское сердце. Разве я уповал на такую благодать? Я, идиот, торговавшийся с ней из-за ее счастья, ей не доверявший, сомневавшийся в том, что она по-настоящему любит родную дочь? О, как я буду ее любить. Как боготворить! Какая будет радость, когда она опять обретет свое дитя!

Он быстро мерил шагами аллею, приближаясь к фонтану. Большинство фонарей уже было погашено. Кругом было сумрачно и безлюдно. Несмотря на радостное возбуждение, он не забывал о необходимых предосторожностях. Следовало удостовериться, что за ним не наблюдают. Несколько раз перейдя с одной тропинки на другую, и меняя направление, он, в конце концов, добежал до сторожки мэтра Лё Бреана, окруженной со всех сторон деревьями и кустами.

Прежде, чем войти, он еще раз оглянулся. Кругом было тихо. Никто не шел по его следам. Правда, за индейским шатром, находившемся неподалеку, он услышал чьи-то торопливые шаги, но они удалялись и вскоре стихли. Наступил подходящий момент. Лагардер, стараясь действовать как можно тише, вставил в замок ключ и открыл дверь сторожки.

Сразу не заметив Авроры, он ее тихо окликнул, – ответа не последовало, – и тут же увидел. В домике свеча не горела. Но сквозь окно проникал свет от еще непогашенной жирандоли, свисавшей с соседней липы. Аврора стояла у окна, всматриваясь в сад и как будто к чему-то прислушиваясь. Он ее окликнул погромче. Мгновенно оторвавшись от окна, она кинулась ему навстречу.

– Кто эта женщина?

– Какая женщина? – удивился Лагардер.

– Та, что недавно была с вами?

– Откуда вы об этом знаете, Аврора?

– Она ваш враг, Анри, правда? Заклятый враг?

Лагардер рассмеялся:

– Почему, Аврора, вы решили, что она мне враг?

– Вы улыбаетесь, Анри? Значит, я ошиблась. Ну, и слава Богу! Хорошо, оставим эту тему. Может быть, вы все-таки объясните, почему во время такого веселого праздника я нахожусь в заточении? Вам за меня стыдно? Я недостаточно красива?

Она кокетливо распахнула домино, капюшон свалился, открыв ее милое лицо.

– Недостаточно красива! – воскликнул Лагардер. – Вы, Аврора! – произнес он с восхищением; однако чувствовалось, что мысли его были заняты не только ею, что, разумеется, не ускользнуло от ее внимания.

– Вы что-то от меня скрываете. Вы чем-то озабочены, огорчены. Вчера вы мне пообещали до полуночи рассказать, что-то важное, посвятить в какую то тайну; и вот уже почти наступило утро, а я знаю не больше, чем вчера.

Лагардер молча на нее глядел, думая о чем-то ином.

– Я вас не упрекаю, Анри, – произнесла она с улыбкой, – вы вернулись, и я сразу забыла о долгих часах ожидания. Я опять счастлива. Ну что, вы, наконец, покажете мне бал?

– Бал уже закончился, – сказал Лагардер.

– И то, правда. Нынче не слышно веселых аккордов, которые недавно сюда доносились и радовали бедную отшельницу. Уже никто не появляется на ближних тропинках… впрочем совсем недавно проходила та женщина…

– Аврора, – встревожено перебил ее Лагардер, – я вас прошу объяснить мне, почему вы решили, что эта женщина мне враг. Это очень важно.

– Вы меня пугайте, Анри! Значит это действительно правда?

– Где вы ее видели, Аврора?

– Через окно. Она шла по этой тропинке.

– По этой?

– Нет по той, что огибает дерево.

– Она была одна?

– Нет. Ее сопровождал какой-то господин в очень богатом костюме. На шее у него висела цепочка, а грудь украшала синяя лента, на которой что-то сверкало рубиновыми лучами: наверное, брошка или орден.

– Она называла его по имени?

– Этого я не слышала. Но слышала, как она называла ваше…

– Мое?

– Да. Поэтому я и предположила, что она недавно виделась с вами. Значит я верно угадала?

– Аврора, постарайтесь вспомнить дословно все, что вам удалось услышать.

– Всего лишь несколько слов. Она была взволнована. Да что там, взволнована, просто зла, как цепная собака. Она часто дышала, будто долго бежала, и говорила захлебываясь, отчего я плохо ее понимала. Походили на безумную. К своему спутнику обращаясь титулом «монсиньор».

– Монсиньор?

– Да. Она ему сказала: «Если ваше королевское высочество не придет мне на помощь…»

– Так это был регент! – вырвалось у Лагардера.

Аврора в порыве наивного восторга захлопала в ладоши.

– Регент! – воскликнула она. – Ура! Я видела самого регента!

– «Если ваше королевское высочество не придет мне на помощь…» и что дальше? Что сказала она дальше?

– Дальше? Дальше я уже не слышала.

– Но вы сказали, она произнесла мое имя. Когда же: после этого или раньше?

– Раньше. Было так: я сидела у окна. Вдруг издалека женский голос будто произнес: «Лагардер». Впрочем, возможно, мне это лишь показалось. Мне, ведь, повсюду мерещитесь вы, Анри. Потом голос начал приближаться, и я уже точно разобрала, как женщина говорила: «Силой! Только силой! Иначе его оголтелого упрямства не сломить! Если ваше королевское высочество не придет мне на помощь…» вот и все.

– О-о-о! – простонал Лагардер словно от внезапной боли. Он побледнел. Его руки бессильно повисли. – Она так сказала?

– Да. Так.

– Вы не ошиблись? Именно так?

– Именно так. Не ошиблась. Но что с вами, Анри? Вы побледнели, а глаза блестят, будто у вас жар!

Аврора подметила верно. Лагардер побледнел, как полотно, в его глазах сверкали злые огни. Он чувствовал, будто к сердцу ему приставили кинжал, столь острой была его душевная боль. Внезапно к его щекам подступила кровь.

– «Силой! Силой!» – повторил он, с трудом сдерживая крик. – Вот, значит, как! Вначале хитрость, потом насилие! Какой непостижимый эгоизм! Какое коварство! Воздавать добром за зло способны только святые, или ангелы. Добро за добро, зло за зло – мораль большинства людей. Но платить злом за добро, клянусь Христом Спасителем, – это нечто чудовищное и омерзительное! Такие идеи могут рождаться лишь в недрах ада! Значит ее мягкий молящий взгляд, ее порыв раскаяния, ее слезы, наконец; – все это была лишь комедия! Она меня обманула. Хочет, заманив в ловушку, победить численностью войска, взятого напрокат у регента, о чем его и просила. Она надеется нас разлучить!

– Разлучить нас? – возмутилась Аврора, подскочив на месте, как молодая львица, – кто? Эта отвратительная злобная…

– Аврора, – перебил Лагардер, положив ей руку на плечо, – вы не должны говорить ничего против этой женщины.

Выражение его лица было настолько странным, что девушка в испуге отшатнулась.

– Во имя всего святого! – воскликнула она. – Что с вами, Анри? Что все это значит?

Увидев, как он до боли стиснул ладонями виски, она опять приблизилась, желая его обнять, утешить. Но Лагардер едва не с испугом оттолкнул ее руку.

– Оставьте меня! Оставьте! – повторял он, судорожно вздрагивая. – Над нами тяготеет какое-то проклятие!

В глазах Авроры появились слезы.

– Вы меня больше не любите, Анри?

Он долго смотрел на нее невидящим взором, напоминая безумца. Он часто дышал, заламывал руки, заходился горьким смехом. Голова его раскачивалась, как у пьяного, он испытывал жесткие мучения, душевные и телесные:

– Ах, я ничего больше не знаю. Ничего! Ничего не могу понять. В моем сердце мрак, ночь, пустота! Любовь? Долг? Что мне делать? Что делать? Совесть, подскажи!

Он в изнеможении опустился на табуретку, жалобным тоном бормоча какие то несвязные лишенные смысла не то мольбы, не то проклятия:

– Совесть! Совесть! Вразуми, что я должен выбрать: долг, или любовь…? Жизнь, или смерть? У этой женщины есть право? Есть? А у меня оно есть? Есть, или нет?

Аврора не понимала болезненного лепета своего друга, но видела его страдания, от чего ее сердечко готово было разорваться от боли.

– Анри! Анри! – взывала она, становясь перед ним на колени.

– Оно не продается и не покупается! – вдруг громко воскликнул Лагардер, поднимаясь с табуретки. Его вялость сменилась возбуждением. – Это священное право нельзя купить даже ценой жизни. Да, я принес в жертву лучшие годы моей молодости. Это правда. Кто и что мне за это обязан воздать? Да никто и ничего! Ничего!

– Ради Бога! Анри, друг мой единственный, успокойтесь! Господи! Что же это с вами?

– Ничего! Ничего! Да и на что я надеялся глупец? Разве я сделал нечто такое, за что кто то должен меня благодарить? Что стоит моя самоотверженность? Ровным счетом – ничего! Ничего! Чистое безумие! Безумие!

Аврора обхватила ему колени, прижавшись щекой к его руке.

– Безумие! – продолжал он с неистовой убежденностью. – Я строил замок на песке. И первый же порыв ветра разрушил хрупкое здание моей надежды. Моя мечта испарилась!

Он будто не ощущал ее прикосновения, не чувствовал на своей руке ее горячих слез.

– Зачем я сюда приехал? Кому я здесь нужен? Кто я есть? Разве эта женщина не права? К чему привела моя глупая самонадеянность? Почему я вообразил, что могу вас сделать счастливой?… Вот вы опять плачете?

– Я плачу только потому, что вижу ваши мучения, Анри, – пробормотала бедняжка.

– Если из-за меня вам придется плакать потом, – я умру.

– Почему я должна плакать потом?

– Как знать, Аврора. Сердце женщины – загадка. Я даже не знаю, любите ли вы меня?

– Люблю ли я вас? – с пылом воскликнула Аврора, поднимаясь с колен. – Люблю ли я вас, Анри?

Анри закрыл ладонью ей рот. Он почему-то вдруг вспомнил о необходимости соблюдать тишину, чтобы не привлечь постороннего внимания к домику садовника. Она поцеловала его руку. Он ее резко отдернул, словно почувствовал ожог. Анри в упор смотрел ей в глаза. В них светилась такая преданность. Такая безмятежная нежность, что он, не выдержав, виновато потупил взор.

– Простите меня! Я так взволнован. И все-таки, сейчас нужно знать все точно. Возможно, вы сами до конца не разобрались в ваших чувствах. Но теперь это сделать необходимо. От этого зависит наша судьба, моя и ваша, Аврора! Потому прошу вас, ответьте чистую правду, загляните как можно глубже в ваше сердце. Ошибиться мы с вами не имеем права.

– Я вам отвечу искренне, как отцу.

Он побледнел и закрыл глаза.

– Не произносите больше этого слова, – запинаясь, прошептал он так тихо, что Аврора с трудом его слышала. – Никогда, понимаете, никогда!

«Боже! – пронеслось в его сознании. – Я, ведь, не научил ее называть меня как-нибудь иначе. Конечно, она во мне видит отца, и никого больше!»

– О! Анри… – с едва заметным упреком начала Аврора, густо покраснев, от чего ее лицо сделалось еще красивее.

– Когда я была ребенком, – продолжал вслух свои размышления Лагардер, – те, кому едва перевалило за тридцать, казались мне стариками, – и внезапно срывающимся от волнения голосом спросил:

– Как по вашему, сколько мне лет, Аврора?

– Какое мне дело до вашего возраста, Анри?

– Я хочу знать ваше мнение, Аврора. Все-таки, сколько мне лет?

Он ждал ее ответа, как обвиняемый ждет в суде приговора.

Любовь, это поистине всемогущественное чувство, на котором держится мир, порой у взрослых людей проявляется в какой-то неуклюжей детской застенчивости. Аврора опустила глаза, грудь ее нервно вздымалась, сердце колотилось часто часто, щеки покрылись пятнистым румянцем. Впервые за всю их совместную жизнь Лагардер видел ее столь смущенной. Поняв причину ее стыдливости, он почувствовал такую радость, будто перед ним открылись ворота в рай.

– Не знаю, сколько вам лет, Анри, – наконец собралась с духом Аврора. – Но слово «отец», которым я обращаюсь к вам, я всегда произношу немного в шутку.

– Почему же в шутку, мое дитя? Я вполне мог бы быть вашим отцом.

– Но я не смогла бы быть вашей дочерью, Анри.

Нектар и амброзия, которыми наслаждались на Олимпе древние боги, показались бы уксусом и горькой полынью по сравнению с пьянящими чарами этого голоса. Тем не менее Лагардеру все было мало. Он хотел до последней капли испить чашу своей благодати:

– Когда вы только появились на свет, Аврора, я был уже старше, чем вы теперь.

– Разумеется, – охотно поддержала его она. – Иначе как бы вы смогли держать в одной руке шпагу, в другой – меня?

– Аврора, дорогое мое дитя, пусть ваша благодарность не мешает вам меня воспринимать таким, каков я есть.

Дрожащие от волнения изящные ладошки Авроры, проскользив вверх по его груди, зацепились за широкие плечи. Она впилась в него долгим пристальным взглядом и наконец, с улыбкой прикрыв глаза, тихо, но убежденно произнесла:

– Я не знаю никого на свете лучше, благороднее, красивее вас!

Это было чистой правдой. Особенно в те минуты, когда счастье своим сияющим ореолом осветило каждую черту его лица, Лагардер выглядел подстать Авроре, – был так же, как она, молод и красив. Если бы вы видели, как прекрасна была эта девственница, покоренная чувством первой любви! Как она стыдливо укрывала свой пламенеющий взор за бахромой длинных густых ресниц, ее подрагивающую от новых, еще неизведанных переживаний грудь, ее смущенную, почти испуганную улыбку! Если бы вы видели! Любовь, чистая и огромная, святая нежность; способна соединить два существа, слить воедино две души. Любовь – благодатный гимн, который Господь своей милостью позволяет слышать нам, обитателям грешной земли. Это – манна небесная, божья роса. Любовь даже уродца делает красавцем, а уж человека, от природы награжденного красотой, превращает в ангела. Именно такая любовь освещала преобразившееся лицо девушки.

Лагардер прижал к сердцу свою дрожащую от счастья невесту. Оба застыли в долгом молчаливом объятии. Они не поцеловались. Анри переживал такое блаженство, что боялся потерять сознание, – сейчас, как никогда, это было бы некстати.

– О, благодарю! Благодарю! – беззвучно шептал Анри. Их взгляды были сильнее слов.

– Скажи, – наконец нарушил молчание Лагардер. – Скажи, Аврора, ты всегда была со мной счастлива?

– Да. Конечно. Очень счастлива! – ответила девушка.

– Но, ведь, сегодня ты плакала, Аврора.

– Почему вы так решили, Анри?

– Мне известно все, что с тобой происходит. Итак, почему ты плакала?

– Почему девушки иногда плачут? – уклончиво отозвалась Аврора.

– Ты не похожа на других девушек и плачешь не так, как они. Прошу, ответь мне правду, почему ты сегодня плакала?

– Потому, что вас не было рядом. Я вас так редко вижу. И ко всему еще эти мысли…

Девушка замолчала и отвела взгляд.

– Какие мысли? – не унимался Лагардер.

– Наверное, я глупа, – сконфуженно пролепетала она. – Я подумала, что в Париже много красивых женщин. Все они, должно быть, теряют голову из-за вас, и потому, возможно…

– И потому возможно, что? – повторил Лагардер уже второй раз в эту ночь ублажаемый нектаром ее признания.

– Возможно, вы любите не меня, а какую-нибудь другую.

Она уткнулась раскрасневшимся лицом в его грудь.

– Неужели Всевышний ниспослал мне это блаженство! Неужели я могу в это верить? – лепетал он, ошалев от радости.

– В том, что я тебя люблю, сомнений нет, – со страстью убеждала своего милого Аврора, плотно прижимаясь к нему лицом. Желая смягчить чувство стыда, она таким образом наивно пыталась приглушить собственные слова.

– Ты меня любишь! Ты, Аврора! Слышишь, как стучит мое сердце? О, если бы это было правдой! Но веришь ли ты в это сама, моя девочка? Веришь ли? Знаешь ли свое сердце?

– Оно велит мне тебя любить, и я подчиняюсь!

Аврора улыбнулась собственному открытию.

– Еще вчера ты была ребенком!

– А сегодня я уже взрослая женщина. Анри! Анри! Как я тебя люблю!

Лагардер прижал ее руки к своей груди.

– А ты? – спросила Аврора.

От нахлынувших чувств Анри почти потерял дар речи. На его глаза навернулись слезы. С полубезумным взглядом, напоминая выбившегося из сил после пережитого транса шамана, он лишь бормотал:

– О, как я счастлив! Как счастлив!

Внезапно его чело омрачилось. Заметив эту перемену, девушка возмущенно топнула ножкой:

– Это еще что такое?

– Ничего, ничего. Просто я подумал, не пожалеешь ли ты потом? – прошептал Анри, целуя ей волосы.

– О чем мне жалеть, если ты со мной.

– Послушай, этой ночью я попытался для тебя немного приоткрыть занавес, скрывающий красоту великосветской жизни. Ты краем глаза увидела двор, его роскошь и великолепие. Ты слышала праздничные звуки: голоса, смех, хлопки петард, игру большого королевского оркестра. Как тебе показался двор?

– Двор – красив, – ответила Аврора, – но я, ведь, видела не все? Не так ли?

– Ты чувствуешь себя предназначенной для света? Твои глаза сияют. Тебе по душе его беззаботная суета?

– Если вместе с тобой, то да.

– А без меня?

– Без тебя мне ничто не мило.

Лагардер приложил ее сжатые ладони к своим губам.

– Ты видела, – продолжал он, – прогуливающихся по аллеям смеющихся нарядных женщин?

– Конечно, видела, – подтвердила Аврора, – все они такие счастливые, такие привлекательные.

– Они действительно счастливы, этим дамы. Они владеют замками, богатыми особняками.

– Когда ты возле меня, Анри, то наш домик на улице Певчих, да и любой другой, где мы с тобой жили прежде, для меня лучше самого роскошного дворца.

– У них есть друзья и подруги.

– А у меня разве нет? Ведь лучшего друга, чем ты, Анри, в мире не существует.

– У них есть семьи.

– Моя семья – это ты.

Свои ответы Аврора произносила легко, уверенно, не задумываясь, с беззаботной улыбкой. Ее слова лились из глубины души, от чистого сердца. Но Лагардер желал во всем удостовериться, как можно надежнее. Чтобы собраться с духом он сделал небольшую паузу. Понимая, что его слова затронут в сердце Авроры самое больное место, он, наконец, сказал:

– У каждой из них есть мать.

Аврора побледнела. Ее улыбка погасла. Из-под полуприкрытых век жемчужинами скатились две слезинки. Лагардер отпустил ее руки, и они сами по себе легли на ее приподнятую корсажем грудь.

– Мать! – повторила она, возведя глаза к небесам. – Я всегда нахожусь с моей матерью. Мысленно, конечно. Она – тот человек, о котором я думаю чаще всего, за исключением вас, разумеется.

В ее обращенном ввысь взгляде зажглась страстная мольба.

– Если бы моя матушка была сейчас здесь, вместе с вами, Анри, – продолжала она. Если бы я могла услышать, как она вас назовет: «Мой сын!» Какое это было бы для меня райское счастье! Но если… – на гладкой нежной коже ее лба появились две вертикальные складки, – но если бы мне вдруг пришлось выбирать между нею и вами, Анри,…

Ее грудь от волнения дрожала, на прекрасном лице появилось страдание. Лагардер напряженно замер. Боясь пропустить хоть единый звук из ее уст, он старался не дышать.

– Наверное, это все очень дурно, что я сейчас скажу, – она говорила, превозмогая себя, – но я не лгу, говорю то, что думаю. Если бы мне пришлось выбирать между нею и вами…

Она не закончила. Вдруг сломившись на середине фразы, заплакала и кинулась к Анри в объятия.

– Я люблю тебя! О! Как я тебя люблю! Люблю! – воскликнула она сквозь рыдания.

Лагардер поднял взгляд. Одной рукой он мягко прижимал возлюбленную к груди, а вторую устремил к небесам, словно призывая их в свидетели.

– Господи! – воскликнул он в горячем порыве. – Ты нас видишь и слышишь! Ты даровал мне ее. Я принимаю это бесценное сокровище и клянусь, что сделаю Аврору счастливой!

Девушка слегка приоткрыла глаза, – в них еще не просохли слезы, – и улыбнулась, блеснув похожими на жемчужные ожерелья зубами.

– Благодарю Тебя, Господи! Благодарю! – продолжал Лагардер, осыпая лоб мадемуазель де Невер поцелуями. – Видишь, какое счастье Ты мне ниспослал! Я смеюсь, я плачу, я пьян, я обезумел от радости! О, теперь ты моя, Аврора, только моя! Позабудь обо всем, что я тут недавно наговорил. Это была неправда! Я молод! О! Я сейчас чувствую, как меня переполняют молодость, сила, жизнь! Мы будем счастливы! Долго долго! Понимаешь, милая, многие мои ровесники по сравнению со мной дряхлые старики. А почему? Сейчас объясню. Они все жизнь делают то, что делал и я до того как нашел тебя: пьют, играют, завязывают случайные любовные связи и все в таком духе. Они, в особенности те из них, у которых, как и у меня, много романтической отваги, бестолково растрачивают свое главное сокровище, – свою молодость. Едва в моей жизни появилась ты, Аврора, я сделался скупцом. Сердце мне подсказало, остановить это безумное, преступное расточительство. Я стал собирать и накапливать с тем, чтобы принести тебе в дар себя всего, всю мою душу. Я запер в железный сундук весь пыл моей юности. Это произошло, когда я еще был совсем молод, – а потому мне было, что запереть в этом сундуке. Прошло время, и я, подобно той красотке из сказки, что проспала сто лет в лесном замке, пробудился, исполненный нерастраченных сил. Они принадлежат тебе. Господь свидетель, я готов к счастью! Я готов и способен тебя любить! Ты моя! Мы принадлежим друг другу. И для меня и для тебя нет в мере никого и ничего, кроме нас с тобой! Мы уедем куда-нибудь подальше, куда-нибудь совсем далеко, где наша жизнь будет сплошная любовь! Любовь полной чашей! Любовь навсегда! Любовь до последнего дыхания!.. Но почему ты молчишь? Скажи же что-нибудь!

Она слушала, восхищенно блестя глазами.

– Любовь! – очаровано повторила она, будто подыскивала слова, чтобы описать сладостное сновидение. – Любовь! Любовь! Любовь навсегда!

Глава 9. Конец праздника

– Ах, крапленый туз! – промолвил в сердцах Кокардас, тащивший за ноги барона Барбаншуа. – То бы мог подумать, что сей тощий божий одуванчик окажется таким тяжелым, яхонт ты мой бриллиантовый!

«Яхонт бриллиантовый», он же брат Паспуаль, следовавший сзади, нес Барбаншуа, подхватив подмышки. Суровый приверженец прошлого, всеми фибрами души презиравший задаваемые регентом оргии, в сегодняшнюю ночь напился, как три, а то и четыре русских царя, путешествующих по Франции.

Кокардас и Паспуаль за небольшое денежное вознаграждение, выплаченное им вперед бароном де Юноде, подрядились доставить барона де Барбаншуа домой. Едва мастера клинка вынесли барона из индейского шатра, как до их слуха донеслись голоса какой то пары, мужчины и женщины. Сидя на скамейке соседней аллеи, те о чем то спорили. Не желая быть замеченными за столь не престижным лакейским занятием, Кокардас и Паспуаль аккуратно положили барона на газон и отправились в буфет, где провели не меньше часа, как следует подкрепившись вином и апельсинами, и вот теперь с новой силой принялись за работу. Однако, заметим, что от посещения буфета сил у старых друзей не прибавилось. Тяжело дыша, обливаясь потом, часто останавливаясь, они со своей ношей медленно брели по аллее через темный, (непогашенных светильников теперь осталось совсем мало), безлюдный сад.

– Не передохнуть ли нам маленько, дружок! – приложил гасконец.

– Слушаю и подчиняюсь! – с готовностью отозвался. – Ибо тяжесть велика, а оплата мала.

Они опять опустили барона на траву. За последний час уже успела появиться предутренняя роса. Воздух заметно посвежел. От прохлады и сырости Барбаншуа ненадолго очнулся и тут же заладил свой лейтмотив:

– Куда мы идем? Куда идем?

– Ах, серп тебе в жатву! Этот дряхлый забулдыга прелюбопытный тип, скажу я тебе, мой голубчик!

– Мы идем на собственные похороны, – с мрачным вздохом пошутил Паспуаль.

Они присели на скамейку. Паспуаль вынул трубку и не спеша принялся ее набивать. Барон, пошамкав губами, опять заснул. Не смотря на солидный возраст и более, чем солидную дозу принятого спиртного, спал он на редкость спокойно, – ни присвистывая, ни прихрапывая; его дыхание, если бы не перегар, было чистым и ровным, как у младенца.

– Если нынешнему ужину суждено в нашей жизни стать последним, – с философской рассудительностью развивал свою идею нормандец. – То нам грех роптать. Стол был отменным.

– Что правда, то правда, – согласился Кокардас, высекая из огнива искру. – Пресвятые угодники! Лично я съел полторы курицы с хрустящей золотистой корочкой.

– А как тебе та, что была возле меня; – белобрысая, чуть подпудренная, а ножка, ножка, крохотная, как у золушки.

– Просто загляденье! – Кокардас не уловил, как брат Паспуаль сменил гастрономическую тему на амурную. – А артишоки, артишоки на гарнир! Какой дивный свежий аромат, разрази меня гром!

– Как стройна и изящна! Да ты, я вижу, и не заметил!

– Нет, приятель, моя была лучше, – убежденно заявил Кокардас.

– Эк, куда хватил! – возмутился Паспуаль. – «Лучше»! чем же твоя лучше? Уж больно поджарая, скажу я тебе, к тому же косоглазая и рыжая.

Паспуаль говорил о соседке Кокардаса за пиршественным столом. Гасконец схватил своего напарника за шиворот и поднял со скамьи.

– Послушай, золотце мое, – с возмущением, подогретым спиртным прорычал он. – Я тебе не позволю оскорблять мой ужин! Попроси сейчас же прощения, серп тебе в жатву!

Стремясь утопить горе в вине, друзья в течение ночи явно хватили лишнего, каждый из них выпил вдвое больше, чем доходяга Барбаншуа. Паспуаль, которому изрядно надоела тирания его старшего друга, просить прощение отказался. Справедливый, а точнее хмельной, гнев завладел обоими настолько стремительно, что приверженцы Бахуса, по счастью не найдя времени на обнажение шпаг, тут же вцепились друг другу в волосы. Не смотря на малый рост, нормандец оказался очень крепким орешком, и через несколько мгновений мастера клинка тяжело сопя и сотрясая воздух ругательствами, повалились прямо на распростертого у их ног Барбаншуа. Тот опять проснулся и запричитал:

– Куда мы идем, Боже правый? Куда мы идем?

Звук его дребезжащего голоса привел в чувство повздоривших друзей.

– Черт возьми, я совсем забыл про эту рухлядь! – проворчал Кокардас.

– Да, уж надо тащить, ничего не поделаешь, – согласился Паспуаль.

Прежде, чем возобновить прерванный труд гасконец и нормандец помирились, в знак чего крепко обнялись, орошая друг другу щеки обильными слезами. Мы бы совсем плохо знали этих людей, если бы хоть на миг усомнились в том, что, посетив буфет, они не забыли наполнить вином свои фляги до краев. Сделав по несколько глотков, они снова взялись за барона Барбаншуа.

А престарелому рыцарю как раз снилось, что он находится на пиру, задаваемом суперинтендантом государственных финансов короля Людовика XIV его сиятельством монсиньором виконтом Во де ла Фуке, и что в конце обильного застолья он, барон Барбаншуа, свалился под стол, – (происшествие, хоть с той поры уже прошло с полвека, увы, имевшее место в действительности). «Другие времена – другие нравы» – гласит пословица. Но она бессовестно лжет, доложу я вам!

– А ты ее больше случайно не видел? – поинтересовался Кокардас.

– Кого, мою соседку за столом?

– Да нет же. Эту кралю в розовом домино?

– Ни сном, ни духом. Хоть и заглядывал во все шатры.

– Вот, крапленый туз! Знаешь, а я искал ее даже во дворце. Там на меня все таращили глаза, как на восьмое чудо света. Так вот, скажу я тебе, кремень ты мой нестираемый, – там из розовых домино хоть пруд пруди, но нашей не оказалось. Одна, правда, показалась мне похожей, но, когда я к ней приблизился, она меня так щелкнула по носу, что я чихнул. Ко всему эта невоспитанная стерва обозвала меня лесным Страшилой. «Да уж», – с мудрой иронией урезонил я нахалку, «щедрое гостеприимство моего друга регента поистине не знает границ. Кого только не встретишь среди его гостей!»

– А его ты не встречал? – понизил голос Паспуаль.

– Кого?

Паспуаль молчал, но гасконец понял, о ком говорит его помощник.

– Понимаешь, лицом к лицу, – нет. Но один раз мне кое-что показалось.

– Что?

– Помнишь ту пару на скамейке? Так вот, когда я услышал его голос…

– Не может быть!

– Возможно, я ошибся. Но чуть позднее, когда мы с тобой, оставив этого беднягу, что сейчас тащим, пошли в буфет, я не нашел на поясе моей дорожной фляги, видно она выскользнула. У нее крючок иногда разгибается. Я тебя оставил ненадолго у стойки одного и побежал ее искать. К счастью пропажа быстро нашлась. Она упала в изголовье спящего на траве старика, и тот, видно, даже не просыпаясь, подложил ее под себя вместо подушки. Я аккуратно ее извлек и уже хотел возвращаться к буфету; но тут мимо пробежал этот человек, в шагах пяти, не дальше. Было темно, трудно сказать точно, он это, или не он, но его движения, его силуэт… Я притаился в кустах и стал за ним наблюдать. Он то и дело менял направление, отчего и мне пару раз пришлось изменить наблюдательную позицию. Кончилось тем, что он открыл ключом домик возле старой липы, (кажется, там садовник хранит свой инвентарь), – вошел туда и заперся изнутри. Так-то вот, яхонт ты мой перламутровый.

– Ну и дела! – промолвил Паспуаль и, перейдя на шепот, прибавил. – А вот, что слышал я, заходя в разные палатки. В общем, повсюду разговоры, только о нем. Во первых, регент не выходил к ужину. Он заперся в своем кабинете с Гонзаго и в течение часа о чем то с ним беседовал. Вся эта желторотая бражка ватага, что мы сегодня с утра видели во дворце принца, рвет и мечет. Святые угодники! Если бы они хоть наполовину были храбры по сравнению с тем, как себя выхваляют, то нашему бедному Маленькому Парижанину пришлось бы туго. Как знать, куда все повернет?

Шедший впереди Кокардас задержал шаг, отчего барон Барбаншуа издал жалобный стон.

– Будь спокоен, малыш, – уверенно произнес гасконец, – наш пострел себя в обиду не даст. Уж ему приходилось бывать в переделках и похлеще!

– Эх, «повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову слож…», – Паспуаль не успел до конца процитировать поговорку. Со стороны фонтана послышались шаги, и наши храбрецы вместе с грузом укрылись в кустах. Прятаться при любой неожиданности было их старой профессиональной привычкой. Шаги приближались. Это была группа вооруженных людей, возглавляемая небезызвестным сорвиголовой де Бонниве, конюхом мадам де Берри. По пути следования патруль гасил фонари. Вскоре Кокардас и Паспуаль уже могли расслышать, о чем те говорили.

– Определенно, он где-то в саду, – убеждал командир гвардейцев, – я опросил постовых у всех пикетов и выходов. Им хорошо известен его костюм, – они ручаются, что он не покидал территорию сада.

– Это не парень, а все двадцать два удовольствия! – с восхищением произнес какой то гвардеец. – Я тут как то ненароком заглянул в одну палатку, – думал, там играют в ландскнехт, – и увидел, как он, ухватив за руку принца де Гонзаго, тряс его, как осеннюю яблоню. Я уже подумал из того сейчас получится свежий компот!

Гвардейцы засмеялись. А Паспуаль прошептал гасконцу:

– Этот симпатичный малыш – мой земляк, уж можешь мне поверить, мэтр. Я ни с чем не спутаю родной говорок и эту нормандскую присказку о яблоке.

– Вы, друзья, не очень-то петушитесь! – предупредил свою команду Бонниве. – Многие из вас, наверное, не знают, до чего этот человек опасен.

Гвардейцы удалились.

– Видишь, как они за него взялись, голубчик, – тяжело вздохнул Кокардас. – Вон там другой патруль, – эти, наверное, шмонают дворец и его окрестности. Ах ты, серп вам в жатву! – Вон еще одна команда, – прочесывают аллеи вдоль домов по улице Нев да Пти Шан и всюду гасят огни. В этом зеленом рассаднике фривольных услад явно замышляется какая то гнусная экзекуция. Да уж, алмаз души моей, без сомнений они открыли на него охоту!

– Увы, ты прав, старина, как всегда, – согласился Паспуаль.

– Я только не возьму в толк, – соображал Паспуаль, – зачем они везде гасят свет? Неужели в темноте легче искать?

– Искать, конечно, не легче, но зато под покровом темноты они надеются, во много раз превосходя числом, что смогут с ним справиться.

– Клянусь честью! – взволнованно прошептал Паспуаль. – Если и теперь, когда их сорок, а то и пятьдесят ополчилось против одного, если и теперь ему удастся их провести…

– Удастся, дружок, – живо отозвался гасконец. – Вот увидишь, что удастся. Нашему удальцу сам черт не брат! Уж можешь мне верить. Слушай, что я скажу. Мы с тобой должны сейчас же явиться перед его ясны очи, и грудью стать на его защиту.

Нельзя сказать, чтобы предложение гасконца очень пришлось по души осторожному нормандцу. Не сдержав испуганной гримасы, он заметил:

– Может, пока еще рано?

– Ах, крапленый туз! Ты опять вздумал затеять со мной потасовку? Сейчас, или никогда, говорю я тебе. Пойми ты, мудрая голова, если бы мы были ему не нужны, лежать бы нам уже давно где-нибудь в канаве с дырами во лбу! Мы виноваты перед ним.

– Это верно. Очень виноваты, – согласился Паспуаль. – Но уж больно опасное дело, ты затеваешь, мэтр!

Эта беседа мастеров клинка привела к тому, что мсьё барон де Барбаншуа так и не добрался в ту ночь до своей постели. Старый аристократ, оставленный на траве, продолжал спать. А что ним приключилось дальше, мы узнаем позднее, когда он проснется. Сад все больше поглощала темнота. Все фонари были погашены, кроме небольших светильников, подвешенных у входов в индейские палатки. Вскоре во дворце в покоях регента на втором этаже прибавилось света, дверь открылась, – на балкон собственной персоной вышел Филипп Орлеанский и обратился к своим собравшимся внизу гвардейцам. Из-за темноты он не видел лиц и потому говорил, наверное, чуть громче, чем требовалось.

– Господа! Чтобы ни случалось, доставить его живым! За это вы отвечаете своей головой!

– Вот уж удружил! – проворчал Бонниве, стоявший со своим взводом у Поляны Дианы. – Если негодяи услышит эти слова, то непременно задаст нам перцу по первое число!

Патрульно розыскные команды отправлялись на это дело с тяжелым сердцем. Легенды о мсьё де Лагардере вселяли, и, заметим, не без основная, в их сердца такой страх, что любой из стоявших опущенной головой воинов, сейчас был готов составить свое завещание. Даже отъявленный забияка Бонниве с охотой предпочел бы сразиться против двух дюжин провинциальных дворян кадетов, (будучи насильно призываемы на военную службу, эти «дрозды», как их презрительно называли за игорным столом, или на дуэльных площадках, часто прибегали к дезертирству и их приходилось нередко десятками, а то и сотнями, отлавливать и предавать трибуналу); нежели выполнять порученное ему в эту ночь задание.

Лагардер и Аврора решили потихоньку убежать. Лагардер не знал, что в саду полным ходом идет на него облава. Он надеялся вместе со своей невестой выбраться из Пале-Рояля через ворота, охраняемые его приятелем садовником Ле Бреаном. Анри был опять в черном домино, а Аврора – с опущенным и в маске. Едва они вышли из сторожки, как натолкнулись на стоявших у порога снаружи двух человек.

– Мы сделали все, что было в наших силах, мсьё шевалье! – в унынии произнесли Кокардас и Паспуаль, незадолго до того опорожнившие для храбрости свои походные фляги. – Простите нас!

– И все-таки, – прибавил Кокардас, – это заколдованное розовое домино исчезло, как болотный огонек.

– Господи Иисусе! – воскликнул в изумлении Паспуаль. – Да вот же оно!

Пораженный Кокардас исступленно протирал глаза.

– Как бы узнали, что я здесь? – спросил Лагардер.

– Покаянное сердце и до Иерусалима доведет, – рассудительно заметил брат Паспуаль.

– И все-таки, откуда узнали? Да встаньте же вы, наконец.

Мастера клинка не без усилия поднялись с колен, после чего Кокардас ответил:

– После того, как исчезла барышня в розовом домино, мы неоднократно прочесывали сад во всех направлениях, – все надеялись отыскать. В какой-то момент я вдруг увидел, как вы пробежали по этой извилистой тропинке и, обогнув дерево, вошли в домик.

– Вы меня узнали, мэтр Кокардас?

– Не то чтобы узнал, но, в общем догадался.

– Почему вы говорите «я увидел», что же ваш напарник Паспуаль видите хуже вас?

– В ту минуту его со мной не было.

– Где же он был?

– У буфетной стойки.

– Он туда отправился без вас?

– Нет, мсьё шевалье, мы туда отправились вдвоем, но потом я, оставив его, ненадолго вышел…

Наклонившись к уху девушки, Лагардер очень тихо ей прошептал:

– Прости, мой ангел, – но сейчас важно убедиться, что эти господа не ведут двойную игру.

И затем в голос:

– Кокардас, мы с вами знакомы уже с четверть века, можете вы сейчас, положа руку на сердце сказать: «Я говорю чистую правду»? Можете, или нет?

– Я говорю вам правду, шевалье, – тихо произнес гасконец и опустил глаза.

– В таком случае, почему отводите взгляд?

– Потому что… потому что я говорю правду… но правду нечистую, – пояснил Кокардас, после чего прямо посмотрел в глаза Анри. Этот исполненный неподдельных мучений ответ был настолько неожиданным, что все изумленно раскрыли глаза, а Аврора не смогла удержать сочувственной улыбки.

– Это нечто новое. Поясните ка, как это правда может быть нечистой.

– Может, если к одной правде примешивается другая…

– Не отрицающая первую, но в то же время не позволяющая ей называться чистой, – первым догадался Паспуаль.

– Что же это за другая правда? – допытывался Анри.

– Придя к буфетной стойке, мы с братом Паспуалем первым делом решили наполнить вином фляги, и тут я обнаружил, что свою потерял. Перед этим мы были на лужайке вон за тем индейским шатром. Я туда вернулся, стал искать и как раз в ту секунду, тогда нашел ее на траве под головой у барона, увидел вас.

– Какого еще барона? Он что, тоже меня видел.

– Нет, сударь, он вас не мог видеть. Он в стельку пьян и до сих пор спит на лужайке, но теперь под его головой нет моей фляги.

– Как она попала ему под голову?

– Вот этого я и сам не пойму. Должно быть, я ее возле него обронил, и он ее как-нибудь подтащил к себе вместо подушки.

– Вы что же, прочесывая сад, не обратили внимания на лежащего человека?

– Не обратили потому, что знали, что он там лежит, – пояснил Паспуаль.

– Откуда?

– Мы сами его там положили, – прибавил Кокардас, и, видя удивление Анри, они рассказали все без утайки, как их нанял барон де Юноде, и почему они не смогли исполнить его поручения.

– Так в чем же нечистота вашей правды, мэтр?

Анри хотел до конца постигнуть логику своего бывшего учителя фехтования.

– В том, что я заметил вас не только благодаря тому, что пытался найти розовое домино, но также и потому, что искал свою флягу.

– Понятно, Кокардас. Странно, но сейчас я вам верю. Может быть потому, что у меня нет другого выхода. Не так ли? – грустно улыбнулся Лагардер и, внезапно увидев в конце аллеи вооруженных мушкетами гвардейцев, встревожено прибавил:

– Что там происходит?

– Происходит то, что вы окружены, бедный Маленький Парижанин, – ответил Паспуаль. Из-за выпитого у него немного развязался язык.

Лагардер больше ни о чем не расспрашивал. Он быстро оценил ситуацию. Увы, она была неутешительной. Больше всего его огорчало то, что праздник уже закончился. Он потерял контроль над временем. Часы пронеслись для него, как минуты. Он понял, что опоздал. Ибо только в праздничной суматохе можно было незаметно улизнуть.

– Могу я рассчитывать на вашу помощь? – обратился шевалье к мастерам клинка. – Говорите, взвешивая свои слова, честно и открыто. Возможно, придется рисковать жизнью.

– Наша жизнь принадлежит вам, вся, сколько ее не осталось! А если потребуется, то и смерть, – ответили храбрецы, прижимая руку к сердцу. Друзья не лгали. Радость от того, что Лагардер их простил, пьянила их не меньше, чем прекрасное бургундское, которым они себя утешали всю ночь. Бедная Аврора дрожала от страха, но боялась не за себя, а за своего любимого.

– Праздник закончился, – продолжал Лагардер, – посты у ворот еще не сняты?

– Наоборот, их усилили, – ответил Кокардас, – так, что мышь не проскользнет, серп им в жатву!

– Ясно! – в раздумье произнес Лагардер.

Внезапно он спросил:

– Вы случайно не знакомы с мэтром Ле Бреаном, – он служит консьержем у ворот Дворца Радости?

– Очень хорошо знакомы, – живо отозвался Кокардас и Паспуаль.

– Жаль, – разочарованно произнес Лагардер. – Значит, он вам не откроет.

Мастера шпаги не могли не согласиться с простой логикой этого заявления. Действительно, открыть им дверь мог лишь тот, кто с ними не был знаком.

За дальними кустами со всех сторон послышался шорох. Кто-то медленно к ним подкрадывался. Однако различить что-нибудь в такой темноте было не возможно.

– Слушайте внимательно, нельзя терять ни секунды. Нужно рисковать. Пан, или пропал. Третьего не дано. Обо мне больше не заботьтесь. Я с Божьей помощью выберусь. Изменю внешность, – меня не узнают. Вы должны вывести из сада девушку. Вместе с ней вы войдете в вестибюль дворцового крыла, где апартаменты регента, сразу повернете налево, пройдете длинным коридором, в его конце упретесь в дверь, за которой находится пост мэтра Ле Бреана. Маски у вас есть?

– Конечно, есть, а как же?

– Наденете и постучитесь. Когда Ле Бреан спросит «Кто?», скажете: «Рике Чубчик, что сейчас находится в садовой сторожке, просит нас выпустить на улицу». Он вам откроет. Будете меня дожидаться у часовни, что за северным фасадом Лувра. Все поняли?

– Все! – поспешно отозвался Кокардас.

Шорох в кустах становился явственней.

– И еще одно. Готовы ли вы, защищая эту девушку, если понадобится, положить свою жизнь?

– Крапленый туз! Да мы сметем с пути все преграды! – клятвенно прижав к груди руки, заверил гасконец.

– Мы будем сдувать с нее пылинки и отгонять комаров, – с несвойственным ему бахвальством прибавил Паспуаль, и затем оба в один голос:

– На этот раз вы останетесь нами довольны!

Лагардер, поцеловав Авроре руку; тихо произнес:

– Соберись с духом, милая! Это наше последнее испытание.

И она в сопровождении храбрецов отправилась ко дворцу. Им пришлось переходить через Поляну Дианы.

– Эгей! – оскалил зубы какой-то солдат. – Похоже, эта запоздалая гостья не очень спешит отыскать дорогу домой!

– Золотые мои, – не моргнув глазом, нашелся гасконец, – эта дама из кордебалета, – он весьма бесцеремонно раздвинул руками попытавшихся встать на пути гвардейцев и, ухмыльнувшись, прибавил:

– Нас ждет его королевское высочество.

Солдаты, захохотав, уступили им дорогу.

В тени апельсиновых деревьев, стоявших в больших кадках у угла дворцового крыла скрывались в засаде двое: Гонзаго и ему фактотум мсьё де Пейроль. Они поджидали Лагардера, который по их расчетам с минуты на минуту должен был появиться. Гонзаго что-то шепнул помощнику, тот дал знак группе вооруженных длинными клинками прятавшихся в кустах налетчиков, и они тихо отправились вслед за Авророй и ее телохранителями, которые в этот момент уже поднимались по ступенькам крыльца. Мсьё Ле Бреан, как и обещал Лагардер, открыл калитку во Двор Радости. Единственным, чего не предвидел шевалье, оказалось то, что консьерж открыл ее дважды: первый раз для Авроры и ее эскорта, второй – для Пейроля и его людей. Лагардер, кинься он немедленно после прощания с Авророй к домику садовника, возможно под покровом темноты успел бы там укрыться. Но он хотел своими глазами увидеть, как они войдут в вестибюль покоев регента. Для этого ему пришлось пройти почти до конца тропинки. Едва за Авророй и ее проводниками закрылась дверь, Анри бросился к старой липе. Но уже было поздно. Перед ним в нескольких шагах стояли гвардейцы.

– Эй, мсьё шевалье! – окликнул его молодой сержант срывающимся от волнения голосом. – Прошу вас, не оказывайте сопротивления. Это бесполезно. Вы окружены.

И это было чистой правдой. Из-за кустов со всех сторон слышались глухие постукивания мушкетных прикладов о землю.

– Что вам от меня угодно? – спокойно спросил Лагардер, даже не прикасаясь к рукоятке шпаги. Храбрец Бонниве, кошачьим шагом подкравшийся сзади, плотной хваткой обеими руками обвил Лагардеру грудь. Не делая никаких попыток вырваться, шевалье повторил вопрос:

– Что вам от меня угодно?

– Скоро узнаете, дружище, провалиться мне на этом месте! – ответил маркиз де Бонниве и тут же скомандовал:

– Вперед, господа, во дворец! Надеюсь, никто из вас не откажется засвидетельствовать, что именно я задержал легендарного Лагардера!

Их было человек шестьдесят, и они с неторопливой торжественностью, едва ли не на руках, как доблестного триумфатора, увлекли Анри в покои Филиппа Орлеанского. Наконец дверь за ними закрылась, после чего в саду не осталось ни души, если не брать в расчет достославного мсьё Барбаншуа, безмятежно спавшего тихим сном праведника на мокрой от предутренней росы траве. Что не говори, жаль беднягу. Так и простудиться недолго. Много ли старику надо? В то же время, как известно, «пьяному море по колено».

Глава 10. Западня

То, что носило название большого или первого кабинета регента представляло просторную залу, где глава государства встречался с министрами и членами регентского совета. Там имелись круглый стол, покрытый скатертью из китайского шелка, кресло для Филиппа Орлеанского, кресло для герцога Бурбонского, стулья для остальных титулованных членов совета и складные табуретки для секретарей и писцов. Над главным входом в кабинет красовался герб Франции с вплетенным орнаментом, символизирующим фамилию герцогов Орлеанских. Здесь каждый день после обеда решались государственные вопросы; не столько, собственно, решались, сколько на скорую руку стряпались. Регент обедал поздно. Оперные спектакли начинались рано. Для дел у него, как правило, не хватало времени.

Когда ввели Лагардера, в кабинете было много важных сановников. Похоже здесь в ночной час собрался высший трибунал. Господа де Лауманьон, де Трем и де Машо стояли по правую руку регента, сидевшего в кресле. Герцоги де Сен Симон, де Люксембург и д'Аркур сидели на стульях возле камина. У дверей стояли гвардейцы. Герой дня Бонниве первым делом принялся прихорашиваться у большого зеркала, отирая со лба пот.

– Пришлось изрядно попыхтеть, – бросил он вполголоса начальнику полиции Машо. – Но в конце концов мы его все таки одолели. Просто черт, а не человек!

– Сильно сопротивлялся? – поинтересовался тот.

– Не то слово, – не окажись я на месте, не известно, чем бы все кончилось, – скромно опустив глаза, пояснил Бонниве.

В оконных проемах на широких низко расположенных подоконниках тоже стояли стулья. Здесь сидели старик Вильруа, кардинал де Бисси, Войе д'Аржансон, Лебланк и другие. В кабинете также ошивались несколько человек из окружения Гонзаго: Навай, Шуази, Носе, Жирон и кругляшок Ориоль, почему-то прятавшийся за спину Таранна. Шаверни беседовал с мсьё де Бриссаком, который после трех дней беспрерывного пьянства буквально спал на ногах. Двенадцать пятнадцать вооруженных до зубов гвардейцев стояли у Лагардера за спиной. Единственной женщиной, присутствовавшей в кабинете, была госпожа принцесса де Гонзаго. Она сидела слева от регента.

– Сударь, – произнес регент, увидев Лагардера, – условия вашего возвращения не предусматривали, что вы станете нам портить праздник и оскорблять в нашем доме одного из самых знатных сановников королевства. Вы также обвиняетесь в том, что обнажили шпагу в пределах Пале-Рояля. Ваши действия на балу, увы, понуждают нас немедленно раскаяться в оказанной вам милости.

С момента задержания лицо Лагардера приобрело выражение бесстрастной отчужденности, – оно теперь походило на мраморное изваяние. С холодной почтительностью он ответил:

– Ваше высочество, я готов повторить при всех каждое слово из моего разговора с мсьё де Гонзаго. В отношении второго объяснения признаю, что воспользовался шпагой, – но так поступить был вынужден, потому что защищал женщину. Некоторые из находящихся здесь могут подтвердить мои слова как… как свидетели.

Свидетелей, точнее участников происшествия у зеленой беседки было с полдюжины. Но единственным человеком, отозвавшимся на слова Лагардера, оказался Шаверни.

– Мсьё шевалье говорит правду, ваше высочество, – сообщил он, обращаясь к регенту, – я, видно, немного переусердствовал, ухаживая за незнакомой красавицей.

Каменное выражение на лице Лагардера нарушилось. Он с изумлением посмотрел на маленького маркиза, на которого тут же со всех сторон зашикали его приятели.

Регента тоже заинтересовала реплика Шаверни, но пока что он счел благоразумным этого не показывать; – устало поежившись, он сделал движение, будто старался подавить зевоту, и затем перешел к главному:

– То, о чем я уже сказал, вам может быть прощено. Но имейте в виду, сударь, на вашей совести есть еще кое что, чего простить нельзя. Вы обещали госпоже де Гонзаго вернуть дочь? Обещали?

– Да, ваше высочество, обещал.

– В чем меня заверили через своего посыльного. Вы это подтверждаете?

– Подтверждаю, ваше высочество.

– Полагаю, вы поняли, что в данный момент находитесь перед лицом трибунала? Чтобы избежать кривотолков, где чернь с пеной у рта принялась бы склонять имена высших вельмож королевства, мы решили не передавать это дело в обычный суд, могу вас заверить, сударь, что трибунал вынесет беспристрастное решение. Итак, где мадемуазель де Невер?

– Не знаю, – ответил Лагардер.

– Он лжет! – истерично выкрикнула принцесса.

– Нет. Просто я пообещал больше, чем могу исполнить, сударыня. Увы!

По зале пробежал неодобрительный ропот. Окинув собравшихся взглядом, Анри повысил голос:

– Я не знаю, где мадемуазель де Невер. У меня ее нет!

– Какая дерзость! – возмутился господин герцог де Трем, губернатор Парижа. Прихлебатели Гонзаго не замедлили размножить это восклицание:

– Какая дерзость!

– Неслыханная наглость! – и т. п.

Начальник полиции, воспитанный на лучших жандармских традициях, тут же приложил применить допрос под пыткой. Действительно, с чего вдруг церемониться с этим шевалье?

Сурово посмотрев на Лагардера, регент предупредил:

– Советую вам, сударь, хорошо обдумывать все, что вы сейчас говорите.

– Ваше высочество, я всегда так и поступаю. Однако, мои раздумья никак не повлияют на истину: ничего к ней не прибавят и не отнимут. Правда – всегда правда. А я сказал именно ее.

– Как вы это терпите, ваше высочество? – от возмущения принцесса не находила места. – Клянусь честью, клянусь спасением моей души, он лжет. Он знает, где моя дочь, он сам недавно мне об этом говорил в саду, в десяти шагах отсюда.

– Отвечайте мгновенно – приказал регент.

– Как сейчас, так и тогда я сказал правду, – со спокойной убежденностью произнес Лагардер. – Беседуя с госпожой принцессой в саду, я еще надеялся, что смогу выполнить мое обещание.

– А теперь? – вырвалось у принцессы.

– Теперь больше не надеюсь.

Госпожа де Гонзаго обессилено откинулась на спинку стула.

Присутствовавшие вельможи: министры, члены парламента, герцоги, – с открытым любопытством рассматривали этого странного человека, имя которого столько раз поражало их умы еще в молодые годы: Лагардер Красавчик, Лагардер удалец, Лагардер скандалист! Представший перед ними теперь человек со спокойным благородным лицом с мудрым чуть ироничным взглядом никак не походил на того бретера, каким большинство из собравшихся его представляли. Конечно те, кто отличался большей проницательностью, старались разгадать, что же скрывается за этим видимым спокойствием. Похоже было, что задержанный принял какое-то важное, хорошо обдуманное, хотя и печальное решение. Люди Гонзаго чувствовали себя неуютно. Они сюда попали по милости их господина, стороны заинтересованной, – поскольку хозяин все не появлялся, приспешники как бы пребывали не у дел.

Регент продолжал:

– Стало быть, основываясь лишь на каких-то неопределенных надеждах, вы обратились к регенту Франции в письме, где пообещали…, – говоривший открыл стоявшую на столе шкатулку, извлек распечатанный конверт и, найдя в записке нужное место, процитировал: «… Дочь вашего друга будет возвращена»?

– Я полагал, что так и произойдет.

– Ах, вы полагали.

– Увы, человек не застрахован от ошибок.

Регент, желая получить совет, вопросительно посмотрел на Трема и Машо. Те как раз друг друга в чем-то убеждали, переговариваясь лихорадочным шепотом:

– Си си, сю сю, шюшь шь шь. Лё босю сю сю ль ашь те… ти миль экю… шю сюи сюх х сю сю сю ш лё сэ сё суа а ах х.

Увлеченные спором, они не почувствовали на себе взгляда хозяина кабинета.

– Ваше высочество, – заламывая руки, простонала принцесса. – Разве еще не ясно, что этот человек похитил мою девочку! Она у него, я готова поклясться! Он ее где-то прячет. Это ему я отдала дочь в ту страшную ночь, когда убили Невера. Я узнала его по голосу.

– Вы слышали, мсьё? – сказал регент.

Под щеками Лагардера обозначились желваки. На висках вздулись вены. Тем не менее, он ответил, не теряя бесстрастной сдержанности:

– Госпожа принцесса ошибается.

– О! – страдальчески выдавила она. – Неужели невозможно найти на него управу!

– Есть один свидетель, который…, – начал было регент, но тут же запнулся, потому, что Анри вдруг расправил плечи и в упор посмотрел на показавшегося в эту секунду в дверях главного входа Гонзаго. Появление принца вызвало заметное оживление. Издали поклонившись принцессе и Филиппу Орлеанскому Филипп Мантуанский остался у дверей. Он схлестнулся взглядом с Анри, и тот с вызовом бросил:

– Что ж пусть этот свидетель объявиться, и пусть отважится меня узнать!

Через несколько секунд Гонзаго, не выдержав дуэли взглядов, заморгал. Все это заметили. Но тут же справившись с собой, принц улыбнулся.

«Наверное Гонзаго его почему-то жалеет, от того и молчит», – подумали многие.

Наступившую тишину нарушили шаги. Кто-то прибыл еще и остановился перед входом в кабинет. Гонзаго сделал шаг навстречу пришедшему; тот тоже подался вперед, и на пороге появилась скелетоподобная фигура мсьё де Пейроля.

– Она у нас! – отвесив низкий поклон регенту, торжествующе прошептал фактотум своему хозяину.

– А документы?

– Документы тоже.

Ведя диалог шепотом, Гонзаго и его управляющий не поворачивали друг к другу головы, чтобы не привлекать постороннего внимания. Услышав новость, Гонзаго от радости зарделся.

– Ну что, разве я тебе не говорил, что наш горбун просто золото! – восторженно прошептал он Пейролю.

– Вы, как всегда, правы, монсиньор. Приходи признать, что я думал о нем хуже. Он нас прекрасно выручил, – согласился фактотум.

– Как сами изволите видеть, ваше высочество, – продолжал Лагардер, – никто не желает выступить свидетелем. Коль скоро вы взяли на себя роль судьи, то взываю к вашей справедливости. Кто стоит перед вами? Бедный дворянин, обманувшийся, как и вы, в своих надеждах. Я рассчитывал на простое чувство человеческой благодарности. Обычно оно бывает самым чистым и горячим. Желая получить награду, я опрометчиво дал обещание, которое оказался не в состоянии исполнить, – на мгновение он замолчал и затем с новой силой заключил:

– Я был уверен в том, что имею право на награду.

Он потупил взор, – слова застряли у него в горле.

– Что же это все таки за человек? – обратился старый Вильруа к Войе д'Аржансону.

– Либо великодушнейший из рыцарей, либо самый отъявленный из мерзавцев, – ответил вице канцлер.

Сделав над собой усилие, Лагардер продолжал:

– Судьба сыграла со мной злую шутку, ваше высочество, лишив меня того, что я надеялся удержать, в этом им состоит моя вина. Я ее не отрицаю и готов опять отправиться в изгнание.

– Для нас это оказалось бы весьма кстати, – заметил Навай.

Машо принялся что-то нашептывать регенту.

– Ваше высочество, я готова на коленях вас умолять…, – начала принцесса.

– Оставьте это, сударыня! – остановил ее Филипп Орлеанский и, властным жестом восстановив тишину, снова обратился к Лагардеру:

– Вы дворянин, мсьё, как по крайней мере утверждаете сами, – состояли на службе его величества в чине гвардии капитана кавалерии. Ставлю вас в известность, что по единодушному мнению трибунала, – регент сделал какой-то неопределенный жест в сторону господ де Трема и де Машо, те с готовностью закивали, – ваши действия являются несовместимыми с высоким званием аристократа, за что вы поплатитесь собственной честью. Объявляю, что с настоящего момента вы лишаетесь воинского звания гвардейского офицера. Вашу шпагу, мсьё!

Лагардер машинально отер со лба пот и принялся отстегивать перевязь со шпагой. На его глаза навернулись слезы, пальцы не слушались, и он долго возился с двумя нехитрыми застежками.

– Господи, Твоя воля! – пробормотал Шаверни. По необъяснимой причине им вдруг завладело лихорадочное волнение. – Уж лучше бы они его убили!

Когда Лагардер передавал свой клинок маркизу де Бонниве, Шаверни отвернулся.

– Прошли же те времена, – продолжал регент, – когда рыцарям, виновным в вероломстве отрывали и вдребезги разбивали шпоры, в знак навечного изгнания из рыцарского сословия. Но понятие чести, слава Богу, еще сохранилось, и разжалование для воина самое суровое наказание. У вас больше нет права носить шпагу и называться дворянином, мсьё. Расступитесь, господа, дайте ему дорогу к выходу. Этот человек отныне не имеет права дышать с вами одним воздухом!

В какое-то мгновение показалось, что Лагардер вот вот сокрушит дворцовые колонны, обрушит стены и крышу и, подобно Самсону, погребет новых фиместилян под обломками. Лицо его вспыхнуло такой неудержимой яростью, что присутствовавшие расступились, не столько выполняя указание регента, сколько из страха. Впрочем, гнев Лагардера вскоре сменился тревогой, а та постепенно перешла в выражение бесстрастной горделивой отрешенности, той, которая была на его лице, когда он только вошел в кабинет.

– Монсиньор! – произнес он наконец, поклонившись регенту с холодной вежливостью. – Я признаю приговор вашего королевского высочества и не намерен его оспаривать.

Он подумал о том, как покинет страну вместе со своей возлюбленной Авророй, о их семейном счастье в изгнании где-нибудь далеко далеко от Пале-Рояля. Право же, ради этого можно выдержать любое испытание, любую муку. Еще раз поклонившись, он в тишине медленно направился к выходу. Регент шепнул принцессе:

– Не тревожьтесь. За ним неотступно будут следить.

Внезапно в центре залы на пути Лагардера возник Гонзаго.

– Ваше высочество, – обратился он к герцогу Орлеанскому. – Я не могу позволить этому человеку уйти.

Шаверни, увидев происходящее, завертелся на стуле, будто ему подложили горячих углей. Он пришел в такое волнение, что казалось сейчас бросится на Гонзаго.

– Ах, дьявол, – бормотал он сквозь зубы. – Была бы сейчас у Лагардера шпага!

Таранн незаметно толкнул локтем Ориоля и прошептал:

– Кажется, маленький маркиз совсем рехнулся.

– Почему вы его остановил? – спросил регент.

– Потому, что вы вынесли решение, зная далеко не все, ваше высочество, – ответил Гонзаго. – Разжалование в чине и лишение дворянства – наказание, недостаточно для убийцы!

После этих слов в зале на миг повисла напряженная тишина, затем все в тревоге разом загалдели, а регент поднялся из кресла.

Гонзаго вынул шпагу и приставив ее, как указку, к плечу Лагардера, объявил:

– Этот человек – убийца!

Шум голосов нарастал, – больше других неистовствовали приспешники де Гонзаго.

– Убийца! Убийца! – повторил они и даже делали движения, будто порываются броситься на Лагардера.

Внезапно тот разразился каким-то сатанинским смехом, затем резкими движением предплечья отбросил от своего лица острие клинка Гонзаго и, ухватив его за правую руку, стиснул ему кисть, как несколько часов назад в шатре. Шпага выпала. Лагардер подвел, точнее подтащил принца к столу и показал регенту шрам на его руке.

– Вот она, метка! Этот удар нанес я! – выкрикнул Анри.

Регент помрачнел. Присутствовавшие затаили дыхание.

– Похоже, Гонзаго допрыгался! – прошептал Шаверни.

Но не тут-то было. Принц обнаружил невероятную по своей дерзости изворотливость.

– Ваше высочество, – не моргнув глазом, едва ли не с радостью воскликнул он. – Вот уже восемнадцать лет я дожидаюсь этой минуты. Филипп, наш брат, скоро будет отомщен. С человеком, теперь перед вами, я дрался, защищая от него жизнь де Невера. Именно тогда он ранил меня и убил Невера!

Лагардер разжал свою руку, и она бессильно повисла. Чудовищная ложь Гонзаго на время лишила его способности мыслить. Между тем крик в зале усилился:

– Убийца Невера!

– Убийца Невера!

– Наконец-то его нашли!

А Навай, Носе, Шуази и остальные прибавляли: – Этот шельмец горбун все предсказал верно!

Принцесса от ужаса закрыла лицо веером. Но вскоре веер выпал. Она сидела, откинувшись на спинку стула, неудобно склонив голову; глаза ее были закрыты. Она потеряла сознание, в суматохе никто этого не заметил. Стражники во главе с Бонниве по знаку регента стали окружать Лагардера.

– Ложь! – прорычал тот, напоминая раненого льва. – Гнусная ложь!

В этот момент Бонниве попыталась ухватить его сзади так же, как некоторое время назад проделал в саду. Тогда Лагардер не сопротивлялся; но сейчас, мгновенно извернувшись, он схватил Бонниве одной рукой за пояс, другой подмышку, приподнял его над полом и отшвырнул с такой силой, что тот, пронесшись неуклюжим снарядом через ползалы, вылетел сквозь отворенную дверь в комнаты секретарь лакеев, где и растянулся с грохотом на паркете. При этом у стоявшего у порога Пейроля с головы исчезла шляпа.

– Руки прочь! – громовым раскатом заорал Лагардер. – Убью любого, кто ко мне прикоснется! – затем, повернувшись к Филиппу Орлеанскому, прохрипел немного потише:

– Монсиньор, у меня есть охранная грамота от вашего королевского высочества.

С этими словами он извлек из-за пазухи и развернул листок с гербовой печатью.

– Здесь сказано: – продолжал он, – «Лагардер наделяется правом в течение сорока восьми часов с момента получения документа свободно перемещаться на территории королевства, а также по собственному усмотрению, в случае необходимости, беспрепятственно покидать его пределы…» Подписано вашей рукой, ваше высочество.

– Вот это новость! – сорвалось с языка у Гонзаго.

– Поскольку в данном случае мы имеем дело с обманом…, – начали было господа де Трем и де Машо, но регент их прервал:

– Вы хотите дать пищу для злопыхателей, которые и без того жужжат на каждом углу, что Филипп Орлеанский, де, не хозяин своим словами? Есть документ, есть подпись. В течение сорока восьми часов этот человек неприкосновенен. По истечении срока его следует задержать и предать правосудию.

Лагардер не двигался.

– Вы все поняли, сударь? В вашем распоряжении сорок восемь часов. За это время вы можете покинуть королевство. Ступайте же!

Несколько секунд Лагардер как будто находился в оцепенении, затем, глядя куда-то в сторону, принялся неторопливо рвать на клочки свой охранный документ. Покончив с этим, он бросил кусочки бумаги в ноги регенту и сказал:

– Вы меня плохо знаете, ваше высочество. Я возвращаю вам ваше обязательство. Из предоставленной мне вашей милостью сорокавосьмичасовой свободы, прошу вас лишь сутки. Этого времени мне хватит, чтобы, приведя неопровержимые доказательства, разоблачить убийцу и восстановить попранную справедливость. Хватит унижения! Я поднимаю голову и клянусь своей честью, вы слышите, господа, честью, ни в чем не уступающей вашей, что не позднее как через сутки от настоящего момента госпожа де Гонзаго вновь обретет свою дочь, а Филипп де Невер будет отмщен! В противном случае я предстану перед законом и смирюсь с любым вердиктом, который будет угодно вынести на мой счет вашим королевским высочеством совместно с возглавляемым вами правосудием.

С этими словами Лагардер поклонился регенту и, аккуратно раздвигая локтями стоявших на пути гвардейцев:

– Дорогу, господа, я намерен воспользоваться моим правом, – направился к выходу.

Гонзаго в зале уже не было, – он успел незаметно ее покинуть несколько минут раньше.

– Пропустите, господа, пропустите! – повторил Филипп Орлеанский. – А вы, сударь, завтра не позднее этого часа предстанете со всеми вашими доказательствами перед судом, и справедливость, во имя Всевышнего, будет восстановлена!

Люди Гонзаго устремились к выходу. Их роль в этом месте завершилась.

– Доктора, немедленно сюда! – встревожено вдруг потребовал регент и позвонил в колокольчик. Он наконец заметил неестественную позу мадам де Гонзаго. – Освободите подоконник, господа, и откройте фрамугу! Здесь душно. Принцессе плохо.

Кардинал де Бисси и Войе д'Аржансон открыли окно. Филипп Орлеанский, смочив платок водой, прикоснулся к вискам принцессы. Вскоре из секретарской послышались торопливые шаги, и в кабинет, отдуваясь, вбежал королевский доктор де Свань. Он заслуженно пользовался репутацией лучшего эскулапа королевства. де Свань на ходу раскрыл саквояж аптечку, от чего по залу разлился запах ландыша, красавки, спирта, нашатыря и еще чего-то такого, от чего здоровому человеку делалось дурно, а больному – лучше. Первым делом он поставил на стол заседаний стеклянную банку, на дне которой копошились жирные пиявки. По счастью, помощь доктора уже не понадобилась. Принцесса очнулась, однако была бледна и поминутно вздрагивала. Пощупав у нее пульс и заглянув в глаза, де Свань сказал, что тревожных симптомов нет, – зрачки в порядке. На лицо переутомление, и госпоже де Гонзаго желательно поскорее лечь в постель. По приказу регента двое гвардейцев прямо в залу внесли портшез и, усадив в него гостью, отправились во дворец де Гонзаго. Вслед за носилками из-залы удалился и доктор.

– Да. Очень странное дело, господа! – произнес регент, задумчиво разглядывая по рассеянности оставленных де Сванем пиявок.

– Прожженный негодяй, – пробормотал начальник полиции де Машо.

– Или благородный витязь минувших дней, – подумал вслух регент. – Как бы то ни было, завтра все станет ясно.

Лишенный оружия Лагардер в одиночестве спускался по лестнице регентского флигеля. В вестибюле собрались Пейроль, Таранн, Монтобер, Жирон. Они о чем-то переговаривались; завидев Лагардера, мгновенно смолкли, а Жирон от усердия даже прикрыл рот шляпой. Трое дородных наемных солдафонов блокировали проход по коридору, ведущему к мэтру Лё Бреану. В центре вестибюля с обнаженной шпагой стоял Гонзаго. Дверь, выводившая в сад, была открыта. Все явно смахивало на засаду. Лагардер, однако, не обратил на это внимания.

Его непомерная храбрость иногда приносила ему беду; – он, считая себя неуязвимым, пошел прямо на стоявшего на его пути Гонзаго. Тот обнаженной шпагой, будто шлагбаумом преградил ему дорогу.

– Зачем же так спешить, мсьё де Лагардер? – сказал он. – Нам есть, о чем поговорить. Все выходы закрыты, нас никто не слышит, кроме моих преданных друзей, моих, так сказать, вторых я. Так что можем поговорить начистоту, черт возьми! – и он с издевкой рассмеялся.

Лагардер остановился и скрестил на груди руки.

– Регент перед вами открыл двери, выпуская вас из дворца. А вот я их закрою. Я, как и регент, был другом де Невера и тоже имею право мстить за его смерть. Не пытайтесь публично уличить меня во лжи. Вам не поверят. Известно, что проигравший всюду хулит победителя. Господин Лагардер, хотите, я вам сообщу нечто, что возможно успокоит вашу совесть. Вы полагаете, что, произнеся перед трибуналом слова, касающиеся Авроры: «Ее у меня нет», сказали заведомую ложь.

Анри побледнел.

– Так вот, – продолжал Гонзаго, упиваясь эффектом. – Вы не солгали, а лишь допустили незначительную неточность. Совсем пустяк. Если бы сказали «Авроры уже со мной нет…».…

Кулаки Лагардера сжались до боли.

– Тебе нельзя верить. Ты всегда лжешь! – прохрипел Анри.

– Если бы вы сказали именно так, прибавив всего одно слово «уже», то это была бы абсолютная правда, – спокойно закончил Гонзаго.

Лагардер прогнул ноги в подколенках, будто приготовившись к прыжку. Но Гонзаго приставил ему кончик шпаги ко лбу и, обращаясь к своим скомандовал:

– Внимание!

И затем, опять говоря Лагардеру, торжественно известил:

– Право же, мы одержали важную победу. Аврора у нас.

– Аврора! – сдавленным хриплым криком вырвалось из груди Лагардера.

– Аврора, а также некоторые документы.

Внезапным молниеносным ударом тыльной стороны ладони отбив от своего лица острие шпаги, Лагардер, устремился на врага, но тот, вовремя разгадав его намерения, бросился ему под ноги, пытаясь сбить с ног. Лагардер с кошачьей ловкостью взвился в высоком прыжке, перескочил через Гонзаго, бросился к двери, выводящей в сад, и исчез в темноте.

Гонзаго с ухмылкой поднялся.

– Все выходы закрыты? – спросил он у стоявшего на пороге Пейроля.

– Все до единого, монсиньор.

– Сколько там человек?

– Пять, – ответил Пейроль. Он непрестанно вслушивался в темный сад.

– Хорошо. Этого достаточно. Ведь он без шпаги.

И они вышли в сад, чтобы лучше слышать. В вестибюле побледневшие от страха соратники, поминутно отирая холодный пот, с ужасом ждали. Со вчера с ними произошла важная метаморфоза. До этого времени их руки были испачканы только золотом. Сегодня же Гонзаго намеревался их начать приучать к запаху крови. Они уже покатились по наклонной и теперь их было не остановить. Спустившись с крыльца, Гонзаго и Пейроль опять прислушались.

– Что же они так долго…! – нервничал Гонзаго.

– Это лишь кажется, – ответил Пейроль. – Они там за палаткой.

В саду было темно, как в печной трубе. Стояла тишина; только на осеннем ветру полоскались брезентовые закрылки индейских шатров.

– Где вы захватили девушку? – спросил Гонзаго, словно пытаясь разговором отвлечься от напряженного ожидания.

– На улице певчих у самых дверей дома.

– Ее кто-нибудь охранял?

– Двое каких-то мужланов. Едва мы им крикнули, будто Лагардер убит на месте, они бросились наутек.

– Вы не запомнили их лица?

– Не смогли. Они были в карнавальных масках.

– А документы, где вы их отыскали?

Пейроль не успел ответить. В этот миг за индейским шатром со стороны сторожки мэтра Лё Бреана раздался душераздирающий протяжный стон. Чей-то предсмертный крик был до того жутким, что волосы Гонзаго встали дыбом.

– Может быть он прикончил одного из наших, – дрожа в коленях пробормотал Пейроль.

– Нет, – ответил принц. – Это он. Я узнал его голос.

В следующую секунду на Поляне Дианы появились пять темных фигур.

– Как зовут их главного? – спросил Гонзаго.

– Жанри, – ответил фактотум.

Жанри оказался широкоплечим высоким атлетом в чине гвардейского капрала.

– Дело сделано, – доложил он. – Нужны носилки и два носильщика. Его нужно убрать.

Услышав слова Жанри, находившиеся в вестибюле гуляки похолодели от ужаса. Ориоль так стучал зубами, что они могли сломаться.

– Ориоль! – позвал Гонзаго, – Монтобер!

Ни живые ни мертвые не вышли из комнаты в сад.

– Носилки понесете вы, – приказал Гонзаго и, поскольку они растерянно застыли на месте, цинично пояснил:

– Мы решились на убийство, потому, что оно выгодно всем.

Нужно было торопиться, пока регент ничего не заметил. Он, правда, обычно пользовался другими дверями, находившимися в противоположном конце коридора и выводившими на Фонтанный Двор. Но нельзя было поручиться, что кому-то из обитателей дворца не взбредет в голову выйти во Двор Радости.

Ориоль с душой, уходящей в пятки, и возмущенный Монтобер взялись за носилки и отправились вслед за Жанри в кусты.

– Черт побери! – обогнув палатку изумился капрал. – Мерзавец определенно был мертв и находился на этом месте. Неужели я ошибся? Неужели не здесь?

Ориоль и Монтобер в любой миг готовы были кинуться наутек. Монтобер, изнеженный капризный маменькин сынок, способный на мелкие пакости, даже подумать не мог о настоящем преступлении. Добродушного шалопая Ориоля от одного вида крови тянуло на рвоту. Именно этим двоим Гонзаго приказал вынести труп. Остальные стояли на стороже. Это были Таранн, Альбрет, Шуази, Жирон, словом, задействованы были все. Гонзаго намеревался таким образом заставить их молчать, ибо по закону они теперь все являлись соучастниками. Пойти на попятную означало потерять все и кроме того обратить против себя человека, способного на все.

Готье Жанри пожал плечами.

– Может быть, это произошло чуть подальше?

И, став на четвереньки, капрал принялся искать наощупь. Таким способом он полностью обошел сторожку. Ее дверь была заперта. Шагах в тридцати от места, где поиски велись поначалу, он наконец нашел.

– Вот он! – прошептал Жанри. – Давайте быстрее носилки.

– В конце концов, – рассуждал Монтобер, – мы не убийцы. Мы только убираем с места неживое тело.

Онемевший от ужаса и отвращения Ориоль помог Жанри уложить на носилки мертвеца, которого они нашли на крошечной лужайке между кустов.

– Еще тепленький! – заметил капрал. – Пошли!

Ориоль и Монтобер тронулись со своим зловещим грузом в сторону флигеля. Проходя мимо сторожки мэтра Лё Бреана, оба невольно вздрогнули, сзади им послышался шелест сухих листьев. Они готовы были поклясться, что за их спинами кто-то крадется. Так оно и было. За ними по пятам следовал неизвестно откуда объявившийся горбун. Он был очень бледен и, казалось, с трудом передвигает ноги. Тем не менее время от времени он хихикал своим пронзительным скрипучим смешком. Если бы не Гонзаго, горбуна наверное не впустили бы в здание.

– Вот как? Значит он все таки пришел? – обратился горбун к Гонзаго, указывая дрожащими пальцами на труп, который Жанри до того прикрыл брезентом. Гонзаго одобрительно шлепнул горбуна по плечу. Тот покачнулся и едва не упал.

– Малый, видать, изрядно выпил, – сказал Жирон.

Все вошли в коридор. К этому времени большую часть своего «черного легиона» Гонзаго уже отпустил по домам. Мэтр Лё Бреан не спрашивал имя человека, которого несли через его двери на носилках. Решив, что кто-то из гостей сильно перебрал, он проявил надлежащую в подобных случаях скромность.

Было четыре утра. Фонари недавно были погашены и еще коптили, распространяя запах топленого воска. Группа быстро рассыпалась в разные стороны. Гонзаго, в сопровождении Пейроля, отправился в свой дворец. Ориолю, Монтоберу и Жанри Пейроль велел сбросить тело в Сену. Они свернулись в улицу Пьера Леско. Здесь Ориолем и Монтобером овладел столь сильный страх, что они заплатили каждый по одной пистоле капралу Жанри и упросили его не бросать тело в реку, и тот великодушно согласился оставить труп на куче мусора. Он забрал свою брезентовую накидку, приказал бросить носилки в некотором отдалении, после чего все трое быстро разошлись по домам.

Вот почему когда пришло утро, мсьё барон де Барбаншуа, будучи совершенно не в курсе того, что произошло накануне, пробудился посреди сточной канавы на улице Пьера Леско в состоянии, которое нет нужды описывать. Он и был тем «трупом», который Ориоль и Монтобер вынесли через Двор Радости на носиках.

Разумеется особенно распространяться о своем ночном приключении барон не стал, но его неприязнь к регентству возросла. Во времена покойного короля Барбаншуа приходилось не менее двадцати раз напиваться так, что он оказывался под столом, и ни разу ничего похожего на нынешний случай с ним не произошло. Возвращаясь пешком на своих больных ногах к госпоже баронессе, которая уже очень беспокоилась его отсутствием, он с горечью бормотал:

– Ну и нравы! Так гнусно поступить с таким человеком как я! Что же это делается, я вас спрашиваю, Куда мы идем, господа?

Последним через дверь мэтра Лё Бреана покинул Пале-Рояль горбун. Не смотря на то, что Двор Радости не очень широк, он потратил немало времени, пока его пересек. Двигаясь от Фонтанного Двора до улицы Сен Оноре, он несколько раз присаживался на каменные бордюры из фасадов зданий. Всякий раз, когда он поднимался, из его груди вырывался стон. Тот, кто сказал, что горбун пьян, ошибся. Если бы внимание Гонзаго не было занято другим, он наверняка бы заметил что шутки горбуна теперь не высшего качества. От угла дворца до жилища Лагардера, что на улице Певчих, всего каких-то десять шагов. Чтобы их сделать горбуну потребовалось десять минут, – так он ослаб. Добравшись до дома, он на четвереньках принялся карабкаться в комнату мэтра Луи. Дверь с крыльца была взломана и открыта нараспашку. Дверь в комнату мэтра Луи тоже взломана. Лишь взглянув на нее затуманенным взглядом, горбун подполз ко второй комнате, той, где дверь всегда держалась закрытой. Теперь она, сорванная с петель, валялась на полу. Держась за косяк, горбун с трудом поднялся на ноги. Из его груди беспрерывно неслись хриплые стоны. Он хотел позвать Франсуазу и Жана Мари, но не смог, – не хватило сил. Он опять опустился на колени, подполз к сундуку, в котором хранился пакет с тремя большими печатями, тот о котором мы уже несколько раз рассказывали. Сундук был взломан топором, пакет исчез. Горбун распластался на полу, как несчастный страдалец, который в отчаянии молит Всевышнего о смерти.

На Луврской часовне пробило пять утра. Начинало светать. С огромным трудом горбун приподнялся на руках, сел и принялся, расстегивать свой черный шерстяной плащ. Он его снял, затем стащил оказавшийся под ним белый сатиновый полукафтан, весь влажный от крови. Этот еще недавно нарядный кафтан, теперь измятый, как тряпка, сам собой послужил тампоном, остановив кровь сочившуюся из небольшой рваной раны. Со стонами горбун дополз до шкафчика, где было сложено чистое белье и стоял кувшин с водой.

Наконец он мог промыть рану, которая пропитала кровью его полукафтан. Кафтан принадлежал Лагардеру, а кровоточащая рана была на плече у горбуна. Чистым льняным полотенцем он перевязал рану и отхлебнул два глотка из кувшина. Потом он присел на корточки. Ему как будто стало немного лучше.

– Опять один! – пробормотал он. – У меня отняли все: мою шпагу и мою любовь!

Он стиснул ладонями виски и, наклонившись вперед, раскачивал головой из стороны в сторону; потом распрямился и, с усилием вознеся взгляд к небесам, проговорил:

– Господи! Не покидай меня! За двадцать четыре часа я должен вернуть то, что приобрел за восемнадцать лет!

Часть II. Брачный контракт

Глава 1. И опять золотой дом

Всю ночь в большом особняке Гонзаго велись работы. К утру кабинки были построены. С рассветом явились наниматели с намерением как можно скорее обставить и обжить свои четыре квадратных фута. Большую залу, ту, где накануне состоялся фальшивый совет, теперь было не узнать, – всю ее площадь занимали деревянные клетушки, возведенные за ночь из свежеобструганных досок. От терпкого запаха сосновой смолы першило горло и кружилась голова, будто в хвойном лесу. Перестройка сада тоже была закончена, и здесь все разительно изменилось. Лишь несколько чудом уцелевших деревьев, да две три скульптуры на перекрестках узких проходов между каморками, – вот и все, что осталось от недавнего великолепия. В центре небольшой поляны как раз напротив крыльца неподалеку от бывшей будки Медора на мраморном пьедестале сохранилась скульптурная фигура Целомудрия. На месте ее в суматохе отбитой правой кисти торчал кусок толстой рифленой проволоки. Символично, не правда ли? Его величество случай порой бывает большим шутником, и как знать, на том месте, где сегодня расположена биржа, – средоточие отчаянных спекуляций, – не появится ли в отдаленном будущем какой-нибудь монумент, символизирующий, к примеру, бескорыстное добросердечие.

В описываемое время биржевые махинации еще только зарождались, но это вовсе не означает, что маклерские операции велись с меньшим азартом, чем в наши дни. Люди нервничали, суетились, продавали, покупали, обманывали, воровали, – словом, занимались коммерцией.

Выходившие в сад окна госпожи принцессы де Гонзаго были закрыты плотными ставнями. У принца же на окнах были лишь занавески из тонкого тайского шелка, прошитого золотой нитью. После последней ночи ни принц ни принцесса на люди еще не показывались. Господин де Пейроль, чья спальня находилась в одном из мезонинов, еще лежал в кровати, но уже давно не спал. Только что он пересчитал свой вчерашний выигрыш в ландскнехт и с довольной улыбкой упрятал его во вместительную шкатулку, стоявшую у изголовья. Он был весьма богат, – этот исполнительный верный фактотум мсьё де Пейроль, – к тому же скуп, или точнее алчен, потому как страстно любил деньги именно за удовольствия, которые они приносят их обладателю. Нет нужды пояснять, что он был начисто лишен всяких предрассудков, или хотя бы проблески того, что называют совестью, – брал всюду, где можно взять, усердно копил, – и пребывал в полной уверенности, что на старости лет он станет богатым, ни от кого и ни от чего не зависящим синьором. Он был своего рода Дюбуа при Гонзаго. Настоящий Дюбуа, что состоял при регенте, мечтал о мантии кардинала. Мы не рискнем утверждать, в чем состояли карьеристские поползновения мсье де Пейроля, но англичане уже тогда изобрели крылатое выражение milord Million. По видимому Пейроль и хотел сделаться его сиятельством Миллионом.

В дверь постучали. На пороге появился Жанри. Он вкратце доложил о том, как два желторотых новобранца Ориоль и Монтобер отнесли тело Лагардера до арочного моста Марион и там его сбросили в реку. Из суммы, выделенной на это дело Гонзаго, Пейроль половину оставил себе, а другую вручил Жанри и его отпустил. Тот перед уходом сказал:

– Верные служаки ныне большая редкость. Внизу под вашим окном сейчас стоит один бывший солдат из моего взвода. На этого парня в случае чего можно положиться.

– Как его зовут?

– Кит. Он силен, вынослив и глуп, как бык.

– Ну что же, найми его, – ответил Пейроль и, подавив недовольную гримасу, прибавил. – Вот возьми ему для начала двадцать ливров. Впрочем, теперь его услуги вряд ли понадобятся, – с насилием, полагаю, мы прошлой ночью покончили.

– Я думаю иначе, и потому обязательно его найму.

Жанри спустился в сад, где Кит безуспешно пытался конкурировать со все больше входившим в моду счастливым соперником Эзопом II, или Ионой.

Пейроль поднялся из постели и направился к своему хозяину. Здесь он с неприятным удивлением обнаружил, что его опередили. Принц Гонзаго уже давал аудиенцию нашим друзьям Кокардасу Младшему и брату Паспуалю. Не смотря на ранний час, оба в прекрасной форме подтянутые, причесанные явились, чтобы получить новые указания.

– Послушайте, лихие парни, хотелось бы знать, что вы делали вчера во время праздника? – обратился к ним Пейроль.

Паспуаль пожал плечами, а Кокардас отвернулся.

– Насколько для нас почетно и приятно служить его сиятельству, – заметил Кокардас. – Настолько же тоскливо иметь дело с вами, сударь.

И затем Паспуалю:

– Ты со мной согласен, золотце мое?

– Друг мой, ты просто читаешь в моем сердце, – отозвался Паспуаль.

– Вы все поняли? – продолжал прерванный появлением фактотума разговор Гонзаго; он выглядел утомленным. – Сегодня же, чем скорее, тем лучше, вы должны раздобыть точные сведения и неопровержимые вещественные доказательства. Самое позднее к двум пополудни я должен знать, жив он, или мертв.

Кокардас и Паспуаль исполнили перед принцем реверанс с виртуозностью, позволявшей их по праву назвать самыми великолепными бандитами во всей Европе. Затем они гордо подняли подбородки, прошли мимо Пейроля, словно перед пустым местом, и удалились, хлопнув дверью.

– Позволите ли мне узнать, монсиньор, – проговорил побледневший Пейроль, – о ком вы сейчас спросили «жив, или мертв»?

– О шевалье де Лагардере, – ответил Гонзаго и устало откинул голову на подушку.

– Но от чего возникли сомнения? – недоумевал Пейроль. – Я только что рассчитался с Жанри…

– Жанри – изрядный плут, а ты… ты стареешь, мой Пейроль. Нам служат спустя рукава, доложу я тебе. Пока ты спал, я уже с утра занимался делами. Прежде всего повидал Ориоля и Монтобера. Почему, спрашивается, наши люди не сопровождали их до самой реки?

– Все сделано так, как вы того хотели. Ведь вы сами, ваше высочество, решили поручить это дело двоим из своих друзей…

– Друзей, друзей! – передразнил Гонзаго своего фактотума с таким пренебрежением, что Пейроль запнулся на полуслове.

– Я все сделал правильно, – продолжал принц. – И ты сказал верно, они мои друзья. Черт побери, по крайней мере, сами должны в это верить! Кого же еще, как не друзей, можно использовать без всякой оглядки? Я их должен обуздать по рукам и ногам, – так, чтобы они без меня шагу не могли ступить, пальцем пошевелить! Привязать их к себе тройным морским узлом, приковать цепями, понимаешь ты это, или нет, садовая голова? Если бы у шведского канцлера господина Горна за спиной стояла хотя бы сотня преданных друзей, он не потерпел бы Риксдаге фиаско. Впрочем, меня не страшит его незавидная участь. В отличие от Карла XII наш регент не придает значения клевете. Он ненавидит лишь то, что мешает ему спокойно спать.

Заметив, с каким отчаянием на него взирает фактотум, Гонзаго прервался:

– Надо же! – воскликнул он с вымученной улыбкой. – Да ты, я вижу, от страха покрылся гусиной кожей!

– Неужели вам уже что-то угрожает со стороны регента? – пробормотал Пейроль.

– Послушай, – произнес Гонзаго, поднимаясь на локте, – могу тебе поклясться, что если меня раскроют, то тебя повесят раньше, чем мне отсекут голову.

При этих словах Пейроль попятился на несколько шагов. Его глаза едва не выскакивали из орбит.

Внезапно Гонзаго громко расхохотался.

– Ты и в самом деле заячья душа! – воскликнул он. – Да еще никогда в жизни я, не занимал при дворе столь прочной позиции, как ныне! Но всякое может статься. Нельзя терять бдительности. На случай внезапной атаки я хочу иметь надежную защиту. Для этого меня должны окружать… нет, не друзья, друзей теперь не бывает, а рабы, – причем рабы не купленные, а прикованные цепями, существа, попросту говоря, живущие моим дыханием, хорошо сознающие, что моя гибель для них – неминуемая смерть.

– Что касается меня, – промямлил Пейроль, – то у вашего высочества нет повода…

– Это верно, ты со мной в одной упряжке уже долгий срок, но вот другие… Тебе хотя бы известно, какие знатные имена носят эти молодые люди? Право же, из них можно соорудить крепкий щит. Навай, к примеру, герцогских кровей, Монтобер принадлежит к фамилии Моле де Шамплатре, (это древняя дворянская ветвь, голос которой звучит мощно, как колокол Нотр Дама), Шуази – родственник Мортемаров, Носе – Лозенов, Жирон связан с Челламаре, маркиз де Шаверни – с принцем де Субиз…

– Ох, уж этот маркиз… – не сдержался Пейроль.

– Этот маркиз будет мне служить ничуть не меньше, чем все остальные. Просто для его укрощения придется больше затратить сил. Ну а если не удастся… – взгляд Гонзаго сделался ледяным, – тем хуже для него. Однако, продолжим наш список. Таранну благоволит и помогает сам мсье Лоу. Ориоль, этот шут гороховый, – племянник государственного секретаря Лебланка. Альбрет называет своим кузеном мсье де Флери. Даже немецкий прохиндей барон фон Батц имеет при дворе связи. Его хорошо знает мать регента принцесса Палатинская. Так что в моей когорте нет ни одного случайного человека, как видишь. Через Вомениля я имею выход на герцогиню Беррийскую, при посредничестве замухрышки Савёза хочу в случае нужды склонить на свою сторону аббатису Шельскую. Конечно, я не настолько наивен, чтобы не понимать, что при первом удобном случае они меня продадут с потрохами не за понюшку табаку. Ну и черт с ними! Сейчас меня это не волнует. Важно лишь то, что со вчерашнего вечера они все в моих руках, а с завтрашнего утра будут у меня под ногами.

Он сбросил одеяло и приказал:

– Подай туфли!

Пейроль немедленно стал на колени и заботливо обул своего хозяина, после чего помог одеться. Да, уж это был поистине слуга на все случаи.

– Я это тебе говорю, дорогой мой Пейроль, потому что ты тоже мой друг.

– О, ваше сиятельство, неужели вы ставите меня с ними в один ряд?

– Вовсе нет. Среди них не найдется ни одного, кто этого бы заслужил, – произнес принц с горькой улыбкой. – Просто ты уже настолько со мной повязан, что тебе я могу говорить все начистоту, ничего не утаивая, как исповеднику. Кстати, всякому человеку иногда необходимо перед кем-то исповедаться. Итак, я сказал, что их руки и ноги уже скованы цепями. Теперь остается лишь накинуть веревку на шею и покрепче затянуть петлю. Нельзя терять времени. Сейчас ты все поймешь. Да будет тебе известно, что этой ночью нас предали.

– Предали? – в ужасе воскликнул Пейроль. – Кто?

– Ориоль и Монтобер. А Жанри их покрыл.

– Но это невозможно!

– Пока петля их не удавила, возможно все.

– Что же вашей светлости стало известно?

– Ничего, кроме того, что наши два прохвоста не до конца исполнили свою задачу.

– Но полчаса назад Жанри меня заверял, что тело было отнесено до моста Марион.

– Жанри соврал. Я ничего не знаю наверняка, однако чувствую, что придется распрощаться с надеждой избавиться от этого демона во плоти по имени Лагардер.

– Простите мою бестолковость, монсиньор, я все-таки никак не пойму, откуда возникли ваши сомнения?

Гонзаго вытащил из-под подушки свернутый трубочкой листок и не спеша его развернул.

– Не знаю, кому пришло в голову таким манером надо мной поюродствовать, – процедил он, – но подобные шутки с принцем де Гонзаго не останутся безнаказными. Можешь в этом не сомневаться, Пейроль.

Тот терпеливо ждал дальнейших разъяснений.

– Как бы то ни было, – продолжал Гонзаго, – рука у этого Жанри крепка, и мы с тобой собственными ушами слышали предсмертный крик…

– Что там написано? – вне себя от любопытства простонал Пейроль.

Гонзаго протянул листок управляющему, и тот быстро пробежал его глазами. Там значилось:

«Капитан Лоррен – Неаполь,

Штаупитц – Нюрнберг,

Пинто – Турин,

Эль Матадор – Глазго,

Жоёль де Жюган – Марле,

Фаёнца – Париж,

Сальдань – там же,

Пейроль – …

Филипп Мантуанский, принц де Гонзаго – …»

Два последних имени были написаны то ли красным чернилом, то ли кровью. Против них не стояло названия города, поскольку мститель еще не знал, в каком месте он их настигнет с возмездием. Семь имен от начала были написаны обычным чернилом, но поверх их перечеркивал красный крест. Гонзаго и Пейроль не могли не догадаться, что означает эта пометка. Листок задрожал в руке Пейроля, и сам он затрясся как лист на ветру.

– Когда вы это получили? – пробормотал он.

– Сегодня рано утром. Но уже после того, как в ворота впустили эту шантрапу.

– А как листок к вам попал? – спросил Пейроль.

Гонзаго указал на окно, расположенное как раз напротив его кровати. Стекло одной из створок было разбито. Пейроль все понял и посмотрел на ковер, где среди осколков стекла, вскоре заметил камень.

– От этого я и проснулся, – разъяснял дальше Гонзаго. – Прочитав сие недвусмысленное послание, я, как ты сам понимаешь, сделал вывод, что Лагардер, скорее всего, спасся.

Пейроль потупил взор.

– Если это не…, – продолжал Гонзаго, – если это не выходка какого-нибудь его сообщника, который, предположим, еще не знает о его смерти.

– Хорошо, если бы так, – пробормотал Пейроль.

– После того, как камень влетел в комнату, я сразу же вызвал Ориоля и Монтобера, сделал вид будто ничего не знаю, был с ними весел, шутил, даже подсмеивался, дескать мол, не обязательно было тащить труп так далеко, и они тут же сознались, что тело в реку не сбросили, а оставили на куче мусора на улице Пьера Леско.

Пейроль в негодовании саданул себя кулаками по коленям:

– Вот ублюдки! Да ведь большего было и не надо. Раненный мог придти в себя.

– Так или иначе, скоро все станет ясным, – сказал Гонзаго, – именно с этим заданием я только что отправил Кокардаса и Паспуаля.

– Не пойму, ваша светлость, почему вы с такой настойчивой неосмотрительностью доверяете этим двум ренегатам?

– Я не доверяю никому, друг мой Пейроль, даже тебе. Если бы можно было все исполнять самому, я бы так и поступал. Прошлой ночью они хватили лишнего, понимают, что провинились, и это важный довод в пользу того, что сейчас отнесутся к делу с должным рвением. Я их отправил с двумя поручениями. Первое: отыскать двоих разбойников, охранявших в прошлую ночь юную претендентку на имя Авроры де Невер.

Произнеся имя, Гонзаго не смог удержать иронической улыбки. Пейроль был серьезен и мрачен, как служащий ритуальной конторы.

– И второе: – продолжал Гонзаго, – расшибиться в лепешку, но точно установить, удалось ли нашей темной лошадке в очередной раз сбежать из стойла.

Гонзаго позвонил лакею и, когда тот вошел, приказал:

– Приготовьте мои носилки, а ты, дружище Пейроль, поднимешься к мадам принцессе и, как всегда, передашь ей мои заверения в совершенном почтении. Будь внимателен. Потом подробно опишешь мне, с какой физиономией и каким тоном тебя встретит в предпокоях принцессы ее горничная.

– Где я смогу найти ваше сиятельство?

– Сейчас я отправлюсь в особняк у Сен-Маглуар. Мне не терпится увидеть авантюристку с улицы Пьера Леско. Похоже, что с этой балбеской доньей Круц они старые подруги. Потом нанесу визит мсьё Лоу. Честно говоря, он меня не очень жалует вниманием. И, наконец, мне нужно показаться в Пале-Рояле, где мое отсутствие могут истолковать вкривь и вкось. Кто знает, чего там в последние часы досужие языки наплели на мой счет.

– Но это займет много времени!

– На много меньше, чем тебе кажется. Мне необходимо повидаться с нашими друзьями. Как видишь, в течение дня у меня хлопот полон рот; а к вечеру я намереваюсь в том особняке устроить небольшой ужин, – мы с тобой об этом еще поговорим подробнее.

Он подошел к окну и поднял валявшийся на ковре камень.

– Монсиньор, – стоял на своем Пейроль – Прежде чем вы уйдете, прошу вас, послушайте моего доброго совета. Остерегайтесь этих двоих проходимцев.

– Кого? Кокардаса и Паспуаля? Да, я заметил, что они тебя не очень жалуют, мой бедный Пейроль.

– Дело вовсе не в том. Какое-то чутье мне подсказывает, что они принесут нам беду. Обратите внимание на странный факт. Тогда в траншее у замка Келюсов они, ведь, тоже были, между тем в списке смертников их нет.

Задумчиво разглядывавший камень Гонзаго опять развернул свиток.

– Да, ты прав, – согласился он, – их имен здесь нет. Но посуди сам, если листок нам подкинул Лагардер, и если эти двое его люди, то он наверняка поставил бы их имена в первую очередь, чтобы пустить нам в глаза пыль. Разве не так?

– По моему, это уж чересчур тонко, ваше высочество. Ведя решительную битву не на жизнь, а на смерть, нужно быть бдительным, нельзя пренебрегать ничем. Однако, со вчерашнего вечера вы делаете ставку не известно на кого. Я говорю об этом горбуне, который влез в ваши дела, не спросив даже на то согласия…

– Здесь, пожалуй ты прав, – перебил Гонзаго. – Надо будет, как следует потрясти маленького уродца, чтобы он нам выложил всю свою подноготную.

Гонзаго выглянул через окно в сад, и первое, что увидел, был стоявший у своей конуры горбун. Тот во все глаза глядел на окна его спальни. Заметив Гонзаго, горбун опустил взгляд и учтиво поклонился. Гонзаго опять посмотрел на камень.

– Ничего, – скоро все станет ясно, – пробормотал он, – все станет ясно. Мне думается, что наступающий день будет подстать прошедшей ночи. Давай же принимайся за дело, мой Пейроль. Мне тоже пора. Вот и портшез. До скорого!

Пейроль пошел в крыло принцессы, а Гонзаго, сев в носилки, направился в особняк, где жила донья Круц.

Идя по коридорам во флигель мадам де Гонзаго, Пейроль размышлял, слегка пришепетывая:

– Право же, я вовсе не питаю к Франции, моей прекрасной родине, тех идиотских нежных чувств, которыми грешат многие другие. Родину можно сыскать повсюду, – были бы деньги. Моя кубышка полна почти до краев. Через сутки я, пожалуй, кое-чем смогу поживиться и из сундуков принца. Сдается мне, что за это время мой сиятельный монсиньор рухнет. Важно, не упустить момента. Чемоданы должны быть собраны и застегнуты, – он поежился, будто от озноба. – Нет, все-таки негоже шарить по чужим сундукам, надо будет пару сундуков, не вскрывая, прихватить с собой. При первом же сигнале тревоги немедленно в карету и галопом подальше от Парижа. В конце концов, я найду климат более благоприятный для моего хрупкого здоровья. Однако, пока суетиться рано. До завтрашнего рассвета мина не взорвется.

Кокардас Младший и брат Паспуаль пообещали разорваться на части, лишь бы положить конец сомнениям мсьё де Гонзаго. Они с младых ногтей были приучены держать слово и потому принялись за дело с надлежащим рвением. Покинув золотой дом, и немного поплутав по его окрестностям, они завернули в какой-то захудалый кабачок на улице Обри ле Буше, устроились за покрытым клеенкой столом и теперь пили и ели за четверых. На их лицах сияла радость.

– Слава Богу, он жив! – негромко произнес Кокардас, поднимая бокал.

– Конечно, жив! – наполнив свой кубок до краев, поддержал друга брат Паспуаль. Приятели чокнулись и осушили бокалы за здоровье шевалье Анри де Лагардера.

– Эх, провалиться мне на этом месте, если за все те глупости, что мы с тобой натворили со вчерашнего вечера, он теперь не задаст нам взбучку!

– Да уж, дружище, вчера мы хватили лишнего, – согласился Паспуаль, – а алкоголь, как известно, притупляет бдительность. Мало того, что не уберегли девушку, мы еще и его оставили в трудном положении.

– Черт побери! Да для нашего удальца вообще не бывает никаких трудных положений! – убежденно промолвил Кокардас. – Крапленый туз, – если бы он даже оказался на шипящей сковородке, распластанный, как цыпленок табака, я бы все равно сказал: «Не знаю как, но малыш спасется!»

– Что ни говори, – с гордостью произнес Паспуаль, потягивая неказистое винцо, – такого, как он, не сыскать во всем свете. Нам с тобой повезло, дружок, что в его воспитании есть и наша скромная лепта.

– Ты, золотце, сейчас выразил самую суть моих мыслей. И вот, что я тебе скажу. Взбучка, так взбучка! Я готов, как провинившийся школьник, подставить спину под розги. Все снесу, но буду ему предан до последнего вздоха!

Паспуаль поставил на стол пустой бокал.

– Мой благородный друг, – сказал он, – позволь мне тебе высказать одно замечание. Видишь ли, я всегда восхищаюсь твоими благими намерениями, но твоя пагубная страсть к вину…

– Пресвятая сила! Ну ты и нахал! – с изумлением перебил гасконец. – Изумруд души моей, ведь, ты выпил в три раза больше, чем я!

– Ну хорошо, хорошо, если ты сердишься, считай, что я этого не говорил. Эй, красавица, принеси ка нам, голубушка, еще кувшинчик!

И он ее обхватил своим длинными узловатыми пальцами за талию, – та походила на двухсотлитровую бочку. Кокардас посмотрел на своего помощника с искренним сочувствием.

– Эх ты, бедолага, – вздохнул он. – В чужом глазу разглядел соломинку, а в собственном бревна не замечаешь, чучело огородное!

Явившись поутру к Гонзаго, Кокардас и Паспуаль были уверенны в том, что Лагардер погиб. Еще на рассвете они побывали в доме на улице Певчих, где обнаружили, что все двери взломаны. На первом этаже никого не было. Соседи не знали, куда подевались юная красавица, старая Франсуаза и Жан Мари Беришон.

На втором этаже возле пустого сундука, (его сорванная крышка валялась у стены), на полу виднелись пятна засохшей крови. Выходит, что вооруженные люди, напавшие ночью на розовое домино, которое гасконец и нормандец должны были защищать, сказали правду, – Лагардер погиб.

Но Гонзаго своим поручением вновь вселил в них надежду. Гонзаго потребовал, чтобы они отыскали труп его смертельного врага. Принц наверняка имел для этого основная. А потому для наших друзей сейчас самым правильным было с радостью выпить за здоровье Лагардера. Что же касалось второй части задания, то есть обнаружения двоих рыцарей, защищавших Аврору, то здесь, естественно, все обстояло проще.

Кокардас наполнил кубок и с несколько нарочитой серьезностью произнес:

– Надо будет сочинить историю, мой голубчик.

– Даже две, – весело откликнулся брат Паспуаль, – одну для тебя, другую для меня.

– Ну и прекрасно! Ведь я наполовину гасконец, наполовину провансалец. Для меня это пара пустяков!

– Ишь, куда хватил! А ты, надеюсь не забыл, что я – чистой воды нормандец! Так что, поглядим, чья побасенка окажется лучше!

– Ты, никак, надумал меня подтрунивать, серп тебе в жатву?

– Я без худого умысла, мой благородный друг. Полагаю, пойдет на пользу дела, если мы с тобою немного посостязаемся в игре ума, не так ли? Кстати, ты не забыл, что мы должны отыскать труп Маленького Парижанина?

Кокардас пожал плечами.

– Пресвятая сила! – проворчал он, вытряхивая из кувшина последние капли вина. – С чего это ты решил, что я страдаю провалами памяти?

Возвращаться в золотой дом было еще рано. Приходилось коротать время необходимое якобы на поиски. Кокардас и Паспуаль принялись придумывать каждый свою историю. Позднее мы увидим, кто из них лучший сочинитель. А пока что они, опустив головы на сложенные на столе руки, заснули, – и трудно сказать, который из них заслуживает пальму первенства за мощный храп.

Глава 2. Биржевой бум во времена регентства

Утром в саду Гонзаго горбун появился в числе первых. Едва открыли ворота, он вошел в сопровождении слуги, несшего нехитрые пожитки: стул, сундучок, подушку и матрац. Горбун обставил собачью конуру, намереваясь здесь обосновать свое жилье. По договору согласно приобретенным правам о найме будке Медора теперь принадлежала ему, – так что устроившегося в ней на ночь пса пришлось попросить.

Обитателям садовых клетушек хотелось бы, чтобы сутки продолжались сорок восемь часов, столь неуемным был их аппетит к торговле. По дороге сюда, равно, как и, возвращаясь домой, они ни на минуту не прерывали деловую активность, а когда наставало время приема пищи, то собирались группами и обедали вместе, за едой продолжая коммерческие операции. Потерянными оставались лишь часы ночного сна. Какая жалость, что из-за биологических потребностей человек вынужден тратить на сон драгоценное время! Не правда ли? С каждым часом цены на акции шли в гору. Этому весьма поспособствовал ночной праздник в Пале-Рояле. Разумеется, мало кому из новоиспеченных негоциантов удалось побывать на балу. Но многие, проникнув на балконы ближних домов, видели балет, и сейчас все только о нем и говорили. Дочь Миссисипи, превратившая прозрачную влагу в сверкающее золото, – вот подлинно французская аллегория, по которой уже в начале восемнадцатого столетия можно было предсказать в этом народе недюжинный драматургический талант, позволивший французам в недалеком будущем изобрести жанр водевиля.

За ужином между сыром и грушами было принято решение выпустить новые акции. Речь уже шла о, так сказать, «внучках». Еще до выхода из типографии они стоили на 10 % выше номинала. «Матери» печатались на белой бумаге, «дочки» – на желтой, и, наконец, «внучки» предполагалось выпустить на голубой, (цвет бескрайнего неба, счастливой надежды, чистой прозрачной, – а может быть, – призрачной мечты). Что ни говори, а в чековой книжке тоже есть своя романтика!

В клетушках, расположенных на перекрестках узких проходов, шла бойкая торговля напитками. При этом продавцы одной рукой отпускали соки и домашние наливки, а другой играли на бирже. Пили много, что придавало сделкам ощутимое оживление. То здесь, то там можно было наблюдать, как удовлетворенные выгодным контрактом негоцианты подносили стаканчик гвардейцам, расставленным в караул на главных аллеях. Право же, служба здесь была им в удовольствие, чем-то напоминая пикники в Першероне, деревне на северо западе Парижа, с незапамятных времен известный своими развеселыми кабаками: «Маленький швейцар», «Франк Пено», «Королевский тамбурин».

То и дело прибывали носильщики, доставлявшие товары, которые складывались в деревянных кабинках, или, если не хватало места, то прямо посреди узких аллей.

В те дни труд грузчиков с улицы Конкапуа оплачивался по несусветно высокому тарифу, который ныне можно сравнить, разве что, с ценами на услуги в Сан-Франциско времен золотой лихорадки, когда внезапно разбогатевшие дельцы готовы были платить чистильщикам обуви по десять долларов за каждый ботинок. Рискнем заметить, что по части массовых психозов наш XIX век ничего нового не изобрел.

В саду Гонзаго золото, серебро, и, увы, даже товары не представляли главной ценности. Предметом наибольшего интереса были бумажки: белые, желтые, (матери – дочки), и, наконец, эти ангелочки, которые вот-вот должны были увидеть свет, – «внучки», – голубенькие, милые сердцу всякого коммерсанта акции, предмет всеобщего обожания, у колыбели которого с умилением толпился весь деловой свет.

Все рассуждали приблизительно так: «1 луидор сегодня стоит 24 франка, столько же он будет стоить и завтра, в то время, как одна „внучка“ достоинством в 1000 ливров, которую сегодня утром можно приобрести всего за 100 пистолей, к завтрашнему вечеру может стоить 2000 экю!» Долой отжившие век неудобные, тяжелые, обрывающие карманы монеты! Да здравствует легкая, как весенний ветерок, бумага, – бесценная, всесильная, способная в портфеле хозяина сама на себе производить чудесные алхимические метаморфозы! Слава мсьё Лоу! Его благодеяния позволяют ему стать вровень с Колоссом Родосским.

Эзопу II, или Ионе, ажиотаж был на руку. Его изогнутая крючком спина, удобная подставка, (бесценный дар природы), ни мгновения не оставалась без дела. Шестиливровые монеты и пистоли непрерывным потоком сыпались в его кожаную сумку. Но, похоже, щедрые воздаяния за труд не вызывали в нем восторга. Он уже стал заправским финансистом.

Сегодня он что-то был невесел, – казался больным. Задававшим нескромные вопросы со вздохом пояснял:

– Этой ночью я, признаться, немного подустал.

– Где же ты так, друг мой Иона?

– У его высочества регента, – он пригласил меня на свой праздник.

Спекуляторы смеялись, подписывали соглашения, платили, – этот горбун для всех был истиной благодатью.

Около десяти часов утра толпа разбухла, превратясь в настоящее людское наводнение. Вдруг по ней стремительным раскатом прокатилось оглушительное «ура!». Этот многотысячный вопль был настолько мощным, что легко заткнул бы за пояс пушечный залп, оповещающий рождение наследника престола. В окнах задрожали стекла, в гору полетели шапки, – от радости люди танцевали, били в ладоши, падали в обморок. На сей раз народ приветствовал появление на свет акций под названием «внучка». Новорожденные хрустящие расточающие дивный аромат свежеотпечатанных банкнот голубенькие листки с размноженной типографским способом подписью замминистра финансов Ла Бастида, – разве не достаточный повод, чтобы вся улица Кенкампуа от восторга поднялась на дыбы!

– Беру! Десять процентов сверх номинала!

– Пятнадцать!

– Номинал плюс двадцать! Плачу звонкой монетой!

– Плюс двадцать пять процентов! Рассчитываюсь баррийской шерстью!

– Благовония из Индии и Цейлона, хлопок сырец, гасконские вина!

– Эй, полегче локтями, мамаша! Экая прыть в ваши-то годы!

– Ах ты, хам невоспитанный! Отталкивать женщину! Ни стыда, ни совести!

– Внимание! Внимание! Руанское вино в больших бутылях. Сбрасываю тридцать процентов!

– Эй, ко мне! Предлагаю кентенскую ткань, – любая толщина и расцветка, оптом. Снижаю на тридцать пять процентов.

Крики ушибленных мужчин, стоны придавленных женщин, трескучая дрожь теноров, гулкие, как осенняя непогода всплески басов, щедрый обмен тумаками, – словом, голубенькие с первой секунды существования обрели всеобщее признание.

Ориоль и Монтобер с кислыми минами спускались по ступенькам крыльца. Только что у низко состоялось рандеву с Гонзаго, который устроил им изрядный нагоняй.

– Больше он для нас не защитник, – задумчиво произнес Ориоль, первым ступив на садовую тропинку.

– А только суровый повелитель, – с грустью прибавил Монтобер, – который будет нами помыкать, как ему вздумается, заставляя действовать против нашей воли. Знаешь, у меня есть желание…

– Ты прав, у меня тоже, – с полуслова понял Монтобера Ориоль.

В этот момент на крыльце появился ливрейный лакей из свиты принца. На серебряном подносе он держал два запечатанных конверта. С учтивым поклоном вручив их приятелям, он вернулся в дом. Ориоль и Монтобер раскрыли конверты. В каждом оказалось по пухленькой пачке голубых акций.

– Ах, черт! – воскликнул мгновенно повеселевший толстячок финансист, теребя свое жабо. – Полюбуйся, какое трогательное внимание с его стороны!

– Да уж, – его непредсказуемость порой оборачивается приятной стороной, – согласился Монтобер. От его недавней грусти не осталось и следа.

Они по два раза пересчитали своих «внучек». В каждой пачке было ровно по сто штук. Вот уж, совсем не худо!

– Ну что, пустим в дело? – недолго раздумывая, предложил Монтобер.

– Конечно! – охотно согласился Ориоль.

Все сомнения в мгновение ока развеялись. Ими овладело радостное предвкушение азартного предприятия; – и тут же за их спинами раздались возбужденные голоса других членов когорты:

– Поиграем! Поиграем!

Найгель крыльцо, вышли Навай, Таранн, Шуази, Носе, Альбрет, Жирон и все остальные. Каждый успел получить от принца устное порицание и материальное поощрение в виде конверта с новенькими акциями. Приятели, спустившись со ступенек, образовали тесный кружок.

– Господа! – обратился к своей компании Альбрет, слегка покосив глазами на кишевшую в саду толпу. – Известно ли вам, что у этого возомнившего себя коммерсантами быдла куры денег не клюют? Ручаюсь, что они прибыли сюда, нашпиговавшись золотыми от мелких карманов до чулок и ботинок! Если мы объединим наших «внучек» и разумно поведем дело, то весь рынок будет наш. Уже сегодня мы сорвем впечатляющий банк! у меня есть идея…

– Объединимся!

– Объединимся! – с готовностью отозвалась компания.

– А как же я? – прозвучал вдруг чей-то скрипучий, как несмазанная дверь голос. Показалось, что он раздался откуда-то из кармана здоровяка барона фон Батца.

Все обернулись. В двух шагах стоял горбун, подставив свой живой пюпитр продавцу фарфора. Тот продал лавку со всем имуществом за двенадцать клочков бумаги и был от счастья на седьмом небе.

– Проваливай к черту! – вздрогнул и попятился Навай. – что-то этого субъекта слишком много!

– Не лезь не в свое дело! – весьма грубо прибавил Жирон.

– Ваш покорный слуга, господа, – вежливо ответил горбун. – Однако я купил это место, так что сад принадлежит мне ничуть не меньше, чем вам.

– Кто бы мог подумать, – недоумевал Ориоль, – что этот демон, так заинтересовавший нас прошлой ночью, на самом деле – лишь жалкий ходячий пюпитр.

– Не только ходячий, но также все слышащий, понимающий, а в случае нужды, говорящий, прошу заметить, – со значением уточнил горбун.

Он улыбнулся, поклонился и вернулся к своему делу. Навай проводил его взглядом.

– Вчера этого дурачка я совершенно не опасался… – пробормотал он.

– Это потому, – шепотом пояснил Монтобер, – что вчера мы еще были относительно свободны. По крайней мере, имели возможность выбирать.

– Так в чем же твоя идея, Альбрет?

– Выкладывай идею, не томи! – раздались голоса.

Все столпились вокруг Альбрета, и он несколько минут им что-то живо разъяснял. Иногда его рассказ прерывался общим смехом.

– Прекрасно, придумано гениально! – воскликнул Жирон. – Я – за!

– Кениально! – эхом откликнулся барон фон Батц. – Я – са! Но опьясните мне…

– Э-э-э! – махнул рукой Носе. – Бесполезно. Быстрее за дело. Надо все провернуть не дольше, чем за час.

И все быстро рассыпались. Половина компании вышла через ворота на улицу Сен-Маглуар, чтобы затем, описав длинный крюк, снова попасть на улицу Кенкампуа. Другие по одиночке, или по двое спокойно прогуливались взад вперед, неторопливо разговаривая о текущих делах. Примерно через четверть часа через ворота с улицы Кенкампуа в саду появились Таранн и Шуази. Они протиснулись сквозь толпу, и подошли к Ориолю, беседовавшему с Жироном.

– Это нечто невероятное! Просто какой-то массовый психоз. В кабаре Венеция за штуку дают 30–35 % сверху. А у Фулона сорок и даже пятьдесят. Через час «внучки» пойдут по двойной цене. Надо срочно покупать. Покупать, пока не поздно!

Горбун стоял в стороне и тихонько посмеивался.

– А ты, малыш из собачьей будки, не суетись, – шепнул ему на ухо Носе, – если будешь умницей, тоже получишь сахарную косточку погрызть.

– Покорно вас благодарю, господин хороший, – смиренно ответил Эзоп II. – Мне большего и не надо.

Слух о том, что к концу дня голубенькие возрастут вдвое, распространился с какой то сверхъестественной скоростью. Вмиг толпа желающих купить возросла до опасных размеров.

Альбрет, собрав в своем объемистом бумажнике все акции действовавшей заодно бригады, начал бойкую торговлю по полтора номинала за штуку. Он понимал, что по этой цене в заданном темпе он будет торговать еще часа два.

Через какое-то время через все те же ворота с улицы Кенкампуа появились Ориоль и Монтобер. Их лица выражали такой траур, что знакомые тут же с участием поинтересовались:

– Что случалось?

– Ах, господа, не знаю, стоит ли говорить о печальной новости. Впрочем, правда все равно всплывет. Похоже, голубенькие сильно упадут в цене.

– И что самое неприятное, – тяжело вздохнул Монтобер, – произойдет это очень скоро.

– Афера! Афера! – вдруг истерично выкрикнул какой-то покупатель, чьи карманы раздулись от только что приобретенных за полуторную цену внучек.

– Зачем вы, Ориоль, сказали вслух? Видите, какое вы посеяли смятение! – урезонил его Монтобер и с вымученной улыбкой попытался перейти на разговор о погоде, но их уже окружили тесным кольцом любопытные.

– Говорите, говорите, господа!

– Говорите все, что знаете, – кричали со всех сторон. – Вас к этому обязывает человеческая порядочность!

Ориоль и Монтобер замолчали, словно набрав в рот воды.

Сквозь толпу пробился запыхавшийся барон фон Батц.

– Я толшен фас скасать, – заявил он. – Это – патение. Патение в пестну!

– Какое падение? Почему падение?

– Афера! Говорят же вам, афера! – продолжал возмущаться незадачливый покупатель.

– Да помолчите вы, жиртрест, не вас, ведь спрашивают! – зашикала на него толпа. – Почему падение, мсьё фон Батц?

– Я не снаю потшему, – хмуро ответил барон, – но патение пятьтесят процентофф.

– Что вы сказали, упали на пятьдесят процентов?

– Та. Са тесять минут.

– За десять минут? Но ведь это просто обвал, крушение!

– Я, я. Именно, опфал, крушение, дер альгемайне крах, полный катастрофф!

– Господа, господа, спокойствие! Не надо впадать в панику, – увещевал взволнованных людей Монтобер.

– Продаю двадцать голубых по пятнадцать процентов сверх номинала, – выкрикнул кто-то.

– Пятнадцать акций, по десять сверху за каждую пару!

– Да не сходите же с ума, господа! О похищении юного короля еще официально не сообщали.

– А, что мсьё Лоу сбежал из страны, пока тоже не факт, – сказал Ориоль.

– И то, что регент арестован и содержится под стражей в Пале-Рояле, – прибавил Монтобер, – скорее всего, вранье досужих сплетников.

После этих слов на мгновение повисла гнетущая тишина. Все были ошеломлены. Затем толпа заволновалась, загудела, заорала множеством отчаянных криков:

– Украли короля!

– Лоу сбежал!

– Регент арестован!

– Продаю тридцать акций. Скидка 50 франков с каждой!

– Восемьдесят голубых, 60 франков долой!

– Господа, да не теряйте же вы голову, в самом деле! – попытался немного охладить страсти Ориоль.

– Продаю все акции, каждая на 300 франков дешевле! – горячо воскликнул Навай, у которого уже не имелось ни одной. – Берете?

Ориоль решительно отказался. Через 2–3 минуты «внучек» уже предлагали на 400 франков ниже номинала.

Вошедший во вкус Монтобер продолжал рассказ:

– Все оттого, что герцогу Мэнскому слишком много позволялось, и в конце концов он сосредоточил вокруг себя мощную оппозицию. Вы только вдумайтесь, господа, кто его сторонники: канцлер д'Агессо, кардинал де Бисси, господин де Вильруа и маршал де Виллар. Заговор субсидировал принц Челламаре.

Жюдикаёль и Малетруа маркиз Понкалекский, самый состоятельный аристократ из Бретани, перехватил юного короля на дороге в Версаль и увез в Нант. В настоящий момент испанский король, лично возглавив трехсоттысячное войско, пересекает Пиренеи. Увы, это уже совершенно достоверно.

– Продаю пятьдесят голубых без пятисот франков, каждая! – закричали несколько голосов во все прибывавшей толпе.

– Не паникуйте вы так, господа! Чтобы от Пиренеев добраться до Парижа понадобится не один час. К тому же, пока что это всего лишь слухи, слухи!

– Так, так, – прибавил фон Батц, – шлюхи, всего лишь шлюхи! Я имеет еще отин акция. Я ее продавать фсефо са пятьсот франк! Кто хотшет покупать!

Охотников приобрести по дешевке акцию фон Батца не нашлось. Но зато еще участились выкрики предложений.

– На крайний случай, – продолжал Ориоль, – если мсьё Лоу не сбежал…

– Однако интересно, кто же арестовал регента? – прозвучал чей-то вопрос.

– Помилуй Бог! – ответил Монтобер. – Вы слишком многого от меня требуете. Откуда же мне это знать? По счастью я не продаю свои слова за деньги. Просто делюсь тем, что слышал краем уха. Герцог Бурбонский тоже в числе недовольных. Поговаривают также о передаче власти духовенству. Ну и наконец, есть еще один вариант, – это, конечно, было бы хуже всего, – вполне возможно, что французский престол, воспользовавшись политической нестабильностью в нашей стране, захватит русский царь!

В толпе раздались восклицания ужаса. Барон фон Батц стал предлагать свою акцию за 100 экю. В тот момент, когда взнервленность масс достигла высшей точки, вдруг объявились до того державшиеся незаметно Альбрет, Таранн, Жирон и Носе. Они, недолго раздумывая, принялись покупать, (благо, что деньги всей компании махинаторов загодя были сосредоточенны в их кошельках). Конечно, все смотрели на них, как на полных идиотов. Мгновенно вокруг чудаков тесным кольцом собрались продавцы.

– Они, видно, не знают последних новостей. Не говорите им ничего! – нашептывали со всех сторон Ориолю и Монтоберу. Толстяк Ориоль с трудом сдерживал смех.

– Вот жалкие недоумки, – с состраданием покачивая головой, шепотом пояснил он продавцам действия своих сообщников и затем в полный голос обратился ко всем:

– Я благородный дворянин, друзья мои, – рассказал все совершенно бескорыстно, – так что поступайте по своему усмотрению. А мое дело, теперь, – сторона.

Монтобер зашел в игре еще дальше, рискуя провалить все предприятие. Став в позу оратора, он не без издевки провозгласил:

– Покупайте, друзья мои! Покупайте! Если все эти новости окажутся ложью, вы сорвете изрядный куш!

На спине горбуна теперь уже подписывалось сразу по два контракта. Свою плату он получал обеими руками, причем брал только золотом.

– Продаю! Продаю! – кричали отовсюду.

Живой курс «внучек», еще полчаса назад составлявший 1500 ливров при номинале одна тысяча, сейчас упал до нескольких сотен. Таранн и Ко скупили их все. Их бумажники раздулись ничуть не меньше, чем кожаный мешок Эзопа II, или Ионы, беспрерывно подставлявшего спину неиствовавшим дельцам, не прекращая улыбаться. Дело было сделано. Ориоль и Монтобер потихоньку исчезли.

Вскоре в сад пришли новые коммерсанты, которые на вопросы о последних новостях, недоуменно пожимая плечами, отвечали, что, насколько известно, мсьё Лоу сейчас в своем особняке, он еще не выходил после праздничной ночи, молодой король находится во дворце Тюильри, а регент в обществе принцессы Палатинской и герцогини Беррийской завтракает, как всегда в Пале-Рояле.

– Афера!

– Махинация!

– Какой ужас! Я потерял все состояние!

– Конечно, афера! – сказала фон Батц. – Я ше кофориль, што стесь имейт мест афера.

Где-то через час вновь появился Альбрет и продал все акции по 1800 франков. Можно сказать, что игроки провели блистательную компанию. Все было неплохо, если бы не отчаяние потерпевших крах несчастных, рвущих с горя на себе волосы. Говоря, будто кто-то даже повесился. Впрочем, чего не знаем, того не знаем. Подписывая очередную сделку на спине горбуна, Альбрет вручил ему увесистый кошелек. Горбун тут же крикнул:

– Эй, Кит, поди-ка сюда!

Бывший гвардеец, завидев кошелек, поспешил на зов. Горбун широким жестом швырнул его Киту:

– Держи, приятель, это тебе! Не забывай только кормить Медора.

Тем из читателей, которым приведенная выше махинация, возможно, показалась слишком примитивной, мы советуем почитать записки мсьё К. Берже по поводу «Секретных мемуаров» аббата Шуази. Из них явствует, что даже куда более грубое жульничество порой венчалось полным успехом.

В ту минуту, когда наши прохиндеи соображали, где бы им поделить выручку, на крыльцо в сопровождении верного Пейроля вышел принц де Гонзаго. Сиятельный синьор намеревался нанести визит своим вассалам. Биржевая игра пошла с прежним азартом. Появились новые слухи, более или менее правдивые. Золотой дом, недавно перенесший небольшое потрясение, можно сказать, вполне оправился.

В руке у Гонзаго был большой конверт, с которого на шелковых шнурках свисали три печати. При виде конверта глаза горбуна расширились, а к лицу прилила кровь. Он не пошевелился, продолжая исполнять роль пюпитра, но взгляд его теперь не отрывался от Гонзаго и Пейроля.

– Как там мадам? – спросил принц у управляющего.

– Принцесса ночью не сомкнула глаз, – ответил фактотум. – Горничная мне доложила, что слышала, как ее госпожа все повторяла: «Я переверну вверх ногами весь Париж, но я ее найду!»

– Карамба! – процедил Гонзаго. – Если она встретит эту девицу с улицы Певчих, все пропало!

– Она хоть похожа? – поинтересовался Пейроль.

– Не то слово. Как две капли воды. Ты помнишь Невера?

– Помню, – ответил Пейроль. – Он был очень хорош собой.

– Так знай же, вне всякого сомнения, это его дочь, – красива, как ангел, тот же взгляд, та же улыбка.

– Вот как? Значит, она уже улыбается? – удивился Пейроль.

– Почему бы нет? Она там с доньей Круц. Они подруги. Донья Круц ее утешает. Знаешь, при виде этого взрослого ребенка я подумал: «если бы у меня была такая дочь…», впрочем, это нонсенс. Мне не в чем себя винить. Я не делаю зло ради зла. У меня есть цель, – я к ней стремлюсь, и если на пути возникают помехи…

– Тем хуже для помех, – лицо фактотума, приоткрыв золотые коронки, прорезала уксусная улыбка. Казалось, он нацелился кого-то укусить. Гонзаго тыльной стороной ладони провел у себя по лбу. Пейроль, указав на конверт, поинтересовался:

– Монсиньор, вы убеждены, что мы нашли именно те документы, что нам нужны?

– Стопроцентно! – ответил принц. – Видишь на сургучных бляшках: здесь фамильный герб Неверов, а здесь печать приходской церкви Келюс Тарридов.

– Вы полагаете, в конверте находятся листки, вырванные из регистрационной книги?

– Я в этом уверен.

– В конце концов, чтобы убедиться окончательно ваше сиятельство может вскрыть конверт.

– В твою мудрую голову, старина Пейроль, порой приходят идеи не самого высокого качества! – воскликнул Гонзаго. – Сорвать печати, каждая из которых стоит двенадцати свидетелей! Настанет час, и мы их, конечно, сорвем. Но сделаем это не раньше, чем, когда представим перед семейным советом настоящую наследницу Невера.

– Настоящую? – вырвалось у Пейроля.

– Разумеется ту, которую настоящей считать будем мы. Вот тогда-то мы вскроем конверт и представим совету письменные подтверждения.

Пейроль поклонился.

Горбун стоял напряженный, как натянутая струна.

– Но как мы поступим с другой девушкой, монсиньор? – допытывался фактотум. – Я говорю о той, у которой глаза и улыбка Невера?

– Эй, чертов горбунок! – завозмущался в этот момент клиент. – Не вертись ты, на самом деле! Ведь, невозможно писать.

Коммерсант был прав. Горбун невольно сделал движение в сторону Гонзаго. Тот погрузился в размышления.

– Я уже об этом думал, – сказал он наконец. – А как на моем месте поступил бы ты, друг мой Пейроль?

Фактотум улыбнулся гнусной ухмылкой, значение которой понять было совсем нетрудно.

– Нет, нет. Я этого не хочу, – произнес Гонзаго, брезгливо поморщившись. – У меня есть совсем иная идея. Скажи ка, кто, по твоему, из моей когорты самый непутевый, самый бестолковый, самый несостоятельный, наконец?

– Шаверни, – без раздумий ответил Пейроль.

– Ты, горбун, будешь стоять спокойно, или нет? – возмущался уже другой клиент.

– Шаверни, – повторил Гонзаго, лицо его немного просветлело. – Видишь ли, Пейроль, я люблю этого мальчика. Однако последнее время он мне стал досаждать. Моя новая идея поможет от него избавиться.

Глава 3. Капризы горбуна

Закончив в укромном месте дележ барыша, преуспевающие спекуляторы Таранн, Альбрет и остальные снова появились на люди. От гордости они как будто даже на пару вершков подросли. Не состоявшие в их компании дельцы теперь на них взирали с уважением и завистью.

– Где же, однако, запропастился наш драгоценный Шаверни? – поинтересовался Гонзаго.

Пейроль хотел было что-то ответить, но в этот миг в толпе вдруг возник шум возмущения. Люди ринулись к крыльцу, когда двое гвардейцев тащили за волосы какого-то правонарушителя. Раздавались крики:

– Она не настоящая!

– Фальшивка!

– Какая низость! Подделывать казначейскую ассигнацию!

– Подрывать репутацию финансовых сделок!

– Топтать в грязи основы добропорядочной коммерции!

– Бросить его в реку!

– Утопить негодяя!

Монтобер, Таранн и другие, даже включая обычно благодушного толстяка Ориоля, вопили, как недорезанные. Увы, быть самому безгрешным, прежде, чем осудить другого, под силу только Господу Богу. Дрожащего от ужаса злоумышленника подвели к Гонзаго. Все его преступление состояло в том, что он попытался белую акцию выдать за голубую, чтобы поживиться на небольшой разнице в живом курсе между «внучками» и «матерями».

– Смилуйтесь! Пощадите! – бормотал сквозь слезы ужаса незадачливый фальсификатор. – Я не думал, что совершаю такое большое преступление!

– Ваше сиятельство, – сказал Пейроль. – Нам здесь только не доставало фальшивомонетчиков.

– Монсиньор, – прибавил Монтобер, – его надо строго наказать, дабы другим было не повадно.

Общественное возмущение не унималось. Негодующая толпа, – одно из самых мерзких порождений человечества. Упаси вас Бог, любезный читатель, когда-нибудь оказаться объектом ее нападения, или, (что еще страшнее, могу в том поручиться), сделаться одной из голов многомордой гадины по имени «разъяренная толпа»!

Гадина бесновалась:

– Позор!

– Негодяй!

– Ублюдок!

– Мразь!

– Никакой пощады!

Брезгливо поежившись, Гонзаго негромко распорядился:

– Выпроводите его за ворота.

Наконец-то дорвавшись, оскорбленные в лучших чувствах коммерсанты вцепились в несчастного жулика и поволокли к выходу. При этом среди палачей возникали ссоры:

– Не толкайся! Куда прешь?

– А ты куда? Разве не видишь, что я здесь держу?

– В реку его! В реку!

Сад заметно опустел. Часы на колокольне Сен-Маглуар пробили пять вечера, – время закрытия биржи. Частные происшествия, связанные с грабежами и убийствами, побудили власти запретить биржевые операции после наступления темноты. Именно в эти последние минуты страсти накалялись до предела. Деловые партнеры орали, выходили из себя, хватали друг друга за грудки. Множество голосов сливались в общий протяжный гул.

Бог знает, почему, но взгляд горбуна был неотрывно устремлен на Гонзаго. Горбун услышал имя Шаверни.

– Сейчас будут закрывать! Скорее! Скорее!

– Не успеем же! – раздавались голоса. – Видите, уже начали выгонять!

Если бы у Эзопа II, или Ионы, был не один горб, а несколько, вот уж славно бы он заработал!

– Вы что-то хотели сказать о маркизе де Шаверни, ваша светлость? – напомнил Пейроль.

В эту минуту Гонзаго величавым кивком приветствовал свою команду. Со вчерашнего вечера значимость хозяина заметно возросла, тогда, как положение вассалов сделалось еще больше зависимым.

– Шаверни? – рассеянно переспросил Гонзаго. – Ах, да. Ну конечно, Шаверни… Напомни немного позднее, что мне нужно поговорить с горбуном.

– А девушка? Не опасно ли ее держать в вашем особняке.

– Очень опасно. Но она там долго не останется. Сегодня мы организуем небольшой ужин для своих и за столом все хорошенько обмозгуем. Позаботься, чтобы все вовремя было готово.

Затем Гонзаго прошептал управляющему несколько слов на ухо; тот поклонился и сказал.

– Да. Этого будет достаточно, ваша светлость.

– Эй, горбун! – возмутился очередной клиент. – Я тебе плачу за то, чтобы ты стоял, а не танцевал. Если не хочешь работать, так и скажи. Я найму Кита!

Пейроль направился к воротам. Гонзаго его окликнул:

– Первым делом разыщи Шаверни! Живого или мертвого! Мне нужен Шаверни.

Горбун опять пошатнулся, – на его спине как раза подписывался очередной контракт.

– Простите господа, – пробормотал он, – но я очень устал. К тому же уже пробило пять. Мне нужно отдохнуть.

Действительно, привратники уже во всю выпроваживали коммерсантов из сада и, громыхая связками ключей, ловко управлялись с тяжелыми висячими замками. У каждого торговца также имелся ключ от своей кабинки, где он на ночь запирал не распроданные за день товары.

Навай, Таранн, Ориоль и другие члены команды комбинаторов приблизились к Гонзаго и, образовав перед ним полукруг, в приветствии сняли шляпы. Взгляд Гонзаго, однако, был устремлен на горбуна, присевшего на узкой мощеной террасе перед входом в будку. Похоже, Эзоп II не намеревался уходить. Высыпав содержимое сумки на булыжники, (право же, куча оказалась немалой), он тщательно пересчитывал золотые монеты и, судя по выражению глаз, был очень доволен.

– Сегодня с утра мы уже заходили, – сообщил Навай, – чтобы справиться о вашем самочувствии, сиятельный кузен.

– И были рады узнать, – подхватил Носе, – что вы не слишком утомились на вчерашнем празднестве.

– На свете есть много такого, от чего устаешь значительно больше, чем от ночных гуляний, господа. Я говорю о чувстве непреходящей озабоченности тревоги, если угодно. Они не только утомляют, они изнуряют.

– Верно сказано, – заметил Ориоль, который при любых обстоятельствах не упускал случая ввернуть словцо. – Озабоченность, тревога… я не раз по себе замечал…

Гонзаго обычно приходил на выручку любому из своих приверженцев, если тот вдруг терял мысль. Но сегодня он этого не сделал, позволив Ориолю запутаться, задергаться, покрыться испариной и в конце концов сконфуженно замолчать.

Горбун удовлетворенно улыбался. Закончив считать, он аккуратно ссыпал монеты в мешок, встряхнул его на весу, так, чтобы образовалось нечто вроде горловины; затем плотно перевязал ее шнурком и нацелился забраться в конуру.

– Эй, Иона! – окликнул его подошедший привратник. – Ты что же собрался здесь спать?

– Да, друг мой, я принес с собой все необходимое.

Стражник расхохотался. Остальные последовали его примеру. Только принц Гонзаго остался невозмутимо серьезным.

– Ну, повеселились и хватит! – заметив строгое выражение его сиятельства, заключил привратник. – Шутки в сторону, коротышка! Порядок для всех один. Давай ка сматывайся, да поживее!

Но горбун ловко юркнул в будку и захлопнул изнутри дверцу у стражника перед носом. Тот принялся дубасить по конуре ногой, после чего горбун появился в круглом оконце под крышей. Отверстие было настолько малым, что виднелись только его глаза и нос.

– Взываю к справедливости, ваша милость! – воскликнул он.

– К справедливости!

– К справедливости! – покатываясь со смеху, вступились за него приближенные Гонзаго.

– Как жаль, что сейчас здесь нет нашего мудреца Шаверни, – съехидничал Навай. – Уж он наверняка вынес бы такой приговор, что заставил бы рукоплескать любой трибунал!

Гонзаго поднял длань, призывая к тишине.

– С пятым ударом часов каждый должен покинуть сад. Таков порядок для всех, – сказал он.

– Ваше сиятельство, – ответил Эзоп II, он же Иона, спокойным рассудительным тоном, словно выступающий на процессе адвокат. – Прошу вас с подобающей случаю беспристрастностью соблаговолить взять во внимание тот факт, что мое положение существенно отличается от положения всех остальных. Ведь никто, кроме меня, не взял в найм собачью будку.

– Это верно! – поддержали Иону отдельные голоса.

– Допустим так, но что из этого следует? – недоумевали другие.

– Я купил это место вчера утром за 30 000 ливров, и с того момента в конуре не имеет права находиться никто, кроме меня. Между тем, придя в сад сегодня поутру, я в ней обнаружил Медора. Пес проспал на моей территории всю ночь. Где же справедливость? Согласитесь, я не могу с собаки потребовать штраф, и потому полагаю, что в порядке компенсации за понесенный ущерб в правах нанимателя мне будет дозволено провести предстоящую ночь здесь. Словом заявляю, что не уйду, пока меня не выставят силой. Я сказал, добрые господа!

На сей раз даже Гонзаго рассмеялся. Затем он с согласием кивнул головой, и привратник удалился.

– Ну-ка выбирайся оттуда! – распорядился принц.

Иона немедленно подчинился, приблизился к принцу и поклонился, как хорошо воспитанный человек.

– Почему ты хочешь здесь ночевать? – спросил Гонзаго.

– Потому, что место здесь безопасное, а у меня теперь появились денежки.

– Значит, ты считаешь, что, сняв за весьма высокую цену будку, извлек для себя выгоду?

– Еще какую, ваше сиятельство! Ведь здесь куют золото. Я это предчувствовал и не ошибся.

Гонзаго поощрительно хлопнул Эзопа II по плечу. От внезапной боли тот не смог сдержать стона. Прошлой ночью точно то же произошло в коридоре перед комнатой консьержа ле Бреана.

– Что с тобой? – удивился принц.

– Да так, пустяки, ваше сиятельство. После ночного бала у меня ломит все тело.

– Малость переусердствовал в танцах! – подтрунил Ориоль, и соратники опять захихикали.

Гонзаго окинул их холодным взглядом и, печально улыбнувшись, заметил:

– Вам угодно веселиться, господа? Что-то вы слишком часто смеетесь, – и я – вместе с вами. Как бы нам всем скопом не сесть в калошу. Вот тогда уж он над нами посмеется так, что пупок развяжется.

– Что вы, ваше высочество? Мне бы, и в голову такое никогда не пришло! – совершенно потерявшись от смущения, пробормотал горбун.

– Слушайте, что я говорю, – продолжал Гонзаго. – Слушайте и мотайте на ус. Итак, вполне отдавая отчет своим словам, заявляю: Вот ваш начальник.

Принц указал на горбуна. Эти слова показались столь странными, что никто даже не решился возразить.

– Да, да. Вы не ослышались. Отныне он будет вами руководить. Он заслужил это право, потому что сумел один сделать больше, чем вы все вместе: пообещал привести на бал к регенту мсьё де Лагардера и сдержал слово.

– Если бы монсиньор доверил это поручение нам… – начал было Ориоль, но Гонзаго даже не взглянув в его сторону, продолжал:

– Господа, мсьё де Лагардер не тот человек, которого можно заставить плясать под чужую дудку. Да. Не хотелось бы мне, чтобы любому из вас пришлось это ощутить на своей шкуре. Но как знать?

Все с тревожным вниманием взирали на Гонзаго.

– Мы здесь все свои и потому можем говорить без околичностей. Я хочу взять на службу этого маленького удальца, – Гонзаго опять указал на горбуна. – Я ему доверяю.

При этих словах Эзоп II, он же Иона, расцвел от гордости.

– Доверяю не меньше, чем вам, и потому говорю вам всем, господа, если Лагардер жив, нам грозит смертельная опасность!

Повисла гнетущая тишина. Более всех удивленным казался горбун.

– Неужто, он от вас сбежал? – широко раскрыв глаза, прошептал он.

– Ах, я сам этого твердо не знаю, – развел руками принц. – Разведка что-то сильно запаздывает. Я бы многое отдал, чтобы знать, знать, черт возьми, знать, к чему нужно готовиться!

Принц нервничал, – изъян характера, в котором его можно было уличить крайне редко. Его тревога передалась и остальным. В среде приверженцев было немало храбрецов: Навай, Шуази, Носе, Жирон, Монтобер уже не раз это доказывали. Но вот трое финансистов, особенно Ориоль, от страха побледнели, покрылись гусиной кожей, а гигант фон Батц почему-то даже позеленел.

– Слава Богу, – рассуждал Навай, – нас тут достаточно много. Все сильны, при шпагах…

– Вы говорите, не зная дела, – перебил Гонзаго. – Самое главное – сейчас нам всем собраться в кулак, и чтобы ни один не дрожал от страха больше, чем я, если он вдруг на нас нападет!

– Пресвятая сила! Ваше высочество! – закричали со всех сторон. – Мы всецело принадлежим вам!

– Я это знаю, господа, – холодно заметил принц, – знаю, потому, что сам об этом вовремя позаботился. Однако сейчас меня заботит другое. Давайте ка пока, чтобы скоротать время, уладим некоторые дороги. Я не забыл, что являюсь вашим должником, друг мой, – обратился принц к горбуну. – Вы оказали нам бесценную услугу.

– Ваше сиятельство преувеличивает!

– Сейчас скромность неуместна. Вы отлично потрудились. Назовите сумму вознаграждения.

Горбун все еще теребил свой кожаный мешок, с которым никак не мог расстаться.

– Право же, – пробормотал он. – Какой смысл?

– Черт побери! – повысил голос Гонзаго. – Ты, верно, хочешь потребовать слишком высокую плату?

Горбун, глядя ему в лицо, молчал.

– Тебе уже было сказано, приятель, – принц начал терять терпение, – я ничего не принимаю бесплатно. Любая даровая услуга на самом деле обходится слишком дорого, потому, что за ней всегда стоит тайный подвох. Изволь получить, что заслужил. Назови цену. Я этого требую!

– Давай, Иона, не робей, – подначивала горбуна компания. – В твоих руках все козыри. Удиви свет гениальным пожеланием!

– Коль скоро монсиньор настаивает, – со все возраставшей застенчивостью пробормотал горбун, – даже не знаю, как решиться сказать его светлости…, – уставившись в землю, Иона стиснутой ладонью елозил по шнурку на своем кожаном мешке, будто доил козу, – от неловкости он, казалось совсем потерялся, – его светлость будет надо мной смеяться…

– Готов побиться об заклад на сто луидоров, что наш друг Иона влюблен! – выкрикнул Навай.

Только Гонзаго и горбун оставались серьезными. Гонзаго был жаден, чтобы стяжать использовал любую возможность. Однако, его алчность никогда не становилась манией, – он не был скуп, не превращал деньги в культ, и, если требовалось, то мог, не считая, разбрасывать золото налево и направо. Теперь перед ним стояли две задачи: заполучить в свое распоряжение это таинственное орудие, то есть горбуна, и второе – разгадать его тайну. Ради их разрешения он готов был сделаться щедрым. То, что при сем присутствовали вассалы, ничуть его не смущало, скорее, напротив, подзадоривало.

– Почему вы решили, что он не может влюбиться? – произнес принц совершенно серьезно. – Если он действительно влюблен и если это как-то зависит от меня, то обещаю сделать все, чтобы его осчастливить. Бывают услуги, за которые нужно платить не только деньгами.

– Покорнейше благодарю, ваше сиятельство! – проникновенно промолвил горбун. – Влюбленность, карьеризм, досужее любопытство, я и сам не знаю, как правильно окрестить завладевшую мной страсть. Эти люди смеются, – он окинул взглядом «роковую гвардию» принца, – у них на то свои причины. Но, я-то страдаю!

Гонзаго снисходительным жестом властелина протянул ему руку. Горбун ее поцеловал, при этом его губы дрожали. Внезапно он вскинул голову и заговорил столь странно, что весельчаки вмиг настороженно присмирели:

– Любопытство ли, непомерные амбиции, влюбленность, – в конце концов, не важно, какое название носит зло. Смерть есть смерть, наступит она от болезни, от яда, или от удара шпаги!

Он откинул опустившуюся на лицо шевелюру и, сверкнув глазами, горячо продолжал:

– Человек мал, но он управляет миром. Приходилось ли вам видеть бушующее море, – исполинские водяные валы с пенящимися гребнями, взлетающими под самые небеса? Слышали ли его могучий, неукротимый, подчиняющий пространство и время, заглушающий раскаты грома рокот? Какая непостижимо грандиозная сила! Ничто не способно против нее устоять. Даже прибрежные скалы, эти незыблемые гранитные твердыни, которым на первый взгляд нет износа, время от времени рушатся, подмытые морской водой. Вот над простором волн вы замечаете одинокую худую дощечку, швыряемую из стороны в сторону неистовой стихией. Но что это? К доске прицепилось крошечное существо, издали похоже на птицу. Это человек. Он храбр. Он не дрожит от страха. Трудно объяснить, что поддерживает его дух, его немощное тело: небеса, или преисподняя. Но этот тщедушный, нагой замухрышка, лишенный когтей, шерсти, крыльев, этот смехотворный карлик себе говорит: «Я выстою!» и, в конце концов, покоряет океан. Разве не чудо?

Все изумленно слушали. Никто не ожидал от горбуна такого красноречия.

– Да, – продолжал он, – человек мал, слишком мал. Он попросту ничтожен.

Приходилось ли вам когда-либо наблюдать пламя пожара, его гигантское трепещущее зарево, медно багряное небо, в котором тяжелым непроницаемым куполом распространяется дым? Стоит глубокая ночь, но от зловещих сполохов светло, будто днем. В катастрофах есть свои величие и красота. Говорят, будто император Нерон однажды поджег Рим с тем лишь, чтобы полюбоваться дивным зрелищем. Посмотрите на фасад горящего здания: гладкая стена на ваших глазах превращается в решетку, напоминающую птичью клетку; взгляните на лишенные рам и стекол глазницы окон, на угрюмые провалы дверных амбразур, – тут и там торчат раскаленные концы железных конструкций, будто клыки жуткого чудовища, имя которому огонь. Картина подстать бушующему морю! Ничто не в силах устоять против лютующего пламени, способного превратить мрамор в пыль, искорежить и расплавить металл, испепелить массивные дубовые балки. Уничтожив все, что поддается горению, огонь стихает и, наконец, гаснет. Только его союзник ветер продолжает разносить по окрестностям пыль и пепел. Но что это? На руинах откуда-то появляется человек с киркой и ломом. Кто это: привидение погибшего при пожаре жителя, или живой мародер? Не то и не другое. Это действительно житель разрушенного огнем дома. Но он спасся. Мало того, когда загорелся дровяной чулан, он не растерялся, а сказал себе: «Я выстою!» и прежде, чем покинуть здание, успел снести в подвал самое ценное, справедливо насчитав, что в подземелье огонь не проникнет. Теперь же, поднатужившись и попотев, он расчистил завалы, спустился в подвал и вытащил на поверхность увесистый сундучок с драгоценностями. Как видите, господа хорошие, человек и здесь оказался сильнее, – честь ему и хвала!

Горбун отер лоб, окинул всех хитрым взглядом и вдруг разразился своим скрипучим хорошо нам знакомым смешком.

– Хе-хе-хе! – продолжал он, заметив как заволновались слушатели.

– Доныне я не жил настоящей жизнью. Ведь оттого, что не удался ростом, я не перестал быть мужчиной. Почему бы мне ни влюбиться, добрые мои господа? Почему не быть любопытным, почему не желать достойного места под солнцем? Я уже не молод. Но я никогда и не был по настоящему молодым. Вы находите меня уродливым, не так ли? Однако, прежде я был еще гаже. У меня есть преимущество урода. С возрастом безобразная внешность становится менее заметной. С каждым годом вы теряете, а я приобретаю. На кладбище мы с вами будем друг другу под стать.

И, оглядев всех по очереди, он опять захихикал.

– Но существует нечто похуже, чем безобразная внешность, – вел он дальше. – Это – нищета. Я был нищ. Я никогда не знал моих родителей. Подозреваю, что своим появлением на свет я так напугал отца и мать, что они тут же вынесли меня из дома и оставили на произвол судьбы. Первое, что в этой жизни предстало мои очам, было серое неприветливое небо, низвергавшее на меня, крошечного, беспомощного, дрожащего от осенней сырости, потоки холодной воды. Кто была вскормившая меня грудью женщина? Если бы я ее встретил, то как бы любил! Если и есть в мире человек, возносящий за меня молитвы, – это она. Первое чувство, которое я испытал, была боль от ударов плетки. Еще не умея выражать мысли словами, я осознал, что жизнь – это плеть, терзающая мою плоть. Моим ложем были земля, трава, или мостовая, едой – отбросы, которыми брезговали даже собаки. Отменная школа, господа, не так ли? С первого дыхания я познал боль и лишения. Зло меня не страшит, – к нему я привык. Но вот добро и благодеяния… право же, они меня изумляют, застигают врасплох, от них я дурею, словно человек, впервые попробовавший вина.

– В тебе, приятель, видно, накопилось немало злобы? – негромко произнес Гонзаго.

– О, да, ваше сиятельство, – порой она меня готова разорвать на части. Нередко можно наблюдать, как взрослые люди тоскуют по детству и юности. Я не тоскую. Детство не оставило в моей памяти ничего, кроме боли и голода. Ныне же меня сильнее всего раздражает, когда кто-то счастлив. Ненавижу этих выхоленных родителями красавцев и красавиц! Способны ли в свою очередь они проникнуться состраданием к человеку с несчастной судьбой? Ничуть не бывало! Что же, тем лучше! Насмешки и издевательства закалили мою душу. Того, кто послабее, они, возможно, сжили бы со свету. Но не меня. Я оказался сильнее, я выстоял. Ненависть действовала на меня, как укрепляющий бальзам. Наконец я сделался взрослым и сильным. Остался ли злым, судить не мне, а многих из тех, кто мог бы это сделать, – говорю о моих врагах, – уже нет в живых.

В этих словах было нечто настолько странное и неожиданное, что все невольно притихли. Словно порывом холодного ветра с лиц весельчаков сдуло кривые ухмылки. Гонзаго слушал горбуна с напряженным вниманием и удивлением. От его речей потянуло какой-то неведомой, едва ли не мистической угрозой.

– Когда я стал взрослым, меня обуяла еще одна страсть. Мне захотелось сделаться богатым. Десять лет я корпел, непокладая рук, не обращая внимания на насмешки и улюлюканье. Труднее всего достается первая заработанная момента, вторая – уже легче, а третья словно катится сама собой. В поте лица я скопил двенадцать самых мелких монет – денье – они составили мое первое су; потом, скопив двадцать су, я получил один ливр. Трудно выразить словами, сколько пота и крови я пролил, пока не заработал свой первый луидор. Я его храню до сих пор. Когда мне бывает особенно трудно, я смотрю на него, и ко мне возвращаются душевные силы, моя гордость, ибо управлять человеком способна только она. Итак, су к су, ливр к ливру я копил, постоянно недоедал, разве что пил вволю, – благо, вода в фонтанах ничего не стоит. Ходил в лохмотьях, спал на голых досках, – но капитал мой рос. А я все копил и копил, не давая себе передышки.

– Стало быть, ты скуп? – живо поинтересовался Гонзаго. Ему все не удавалось нащупать у этого непонятного субъекта ахиллесову пяту.

Горбун пожал плечами:

– Ах, ваша светлость, если бы небеса наградили меня способностью быть скупым! Если бы я мог возлюбить эти жалкие экю с той же страстью, с которой мужчина любит любовницу! Уж как бы я старался, – был бы готов на все, лишь бы удовлетворить эту достойную уважения страсть. Но по своей воле скупым не станешь. Увы, не дано – значит не дано. Словом я не скуп. – С сожалением вздохнув, горбун развел руками.

– Однажды и мне улыбнулось счастье, – вел он дальше, – но продолжалось всего один день. Как-то я решил сосчитать свои сбережения. С утра до вечера я пересчитывал монеты и с удивлением обнаружил, что золотых у меня в два, а серебряных почти в три раза больше, чем предполагал. От восторга я был на седьмом небе. «Теперь я богат! Богат! Я куплю себе счастье!», бормотал я как полоумный. Оглянулся по сторонам, – ни души. Один. Один, как перст. Посмотрелся в зеркало. Морщины и седина. Уже! Уже! А ведь еще вчера я был мальчишкой, которого каждый, кому не лень стегал плетью и награждал подзатыльниками.

«Зеркало врет!» воскликнул я и, не помня себя от ярости, разбил его вдребезги. Какой-то бес изнутри меня подбадривал, я, будто слышал его одобрительный голос: «Правильно сделал, малыш, – дрянное стекло того заслужило. Никогда никому не позволяй говорить себе в лицо правду!» И все тот же голос: «Истина в золоте! В нем красота, в нем молодость!» «Сей золото, горбатый старикашка; сей и не унывай, – еще пожнешь молодость и красоту!»

Кто это говорил, ваша светлость? Почувствовав, что начинаю сходить с ума, я вышел из дома, потерянно и уныло бродил по улицам в надежде встретить сочувственный взгляд или дружескую улыбку. Не тут-то было. Мужчины порой глумливо скалились, а дамы испуганно взвизгивали; те и другие словно раскаленным клеймом буравили мой слух: «Горбун! Горбун!» Дети тоже смеялись и даже передразнивали. Помню, один мальчишка так лихо выгнул спину, что я на миг подумал, будто он мой собрат по несчастью. Однако через секунду он распрямился и стройный, как кипарис, поскакал дальше, не переставая надо мной потешаться: «Горбун! Горбун!» И тогда стало ясно, что золото не всесильно. Внутренний голос меня обманул. Я был богат и все равно оставался посмешищем!

– Надо было им показать твое золото! – воскликнул Навай.

Гонзаго был задумчив.

– Показывал! Показывал! – развел руками Эзоп II, он же Иона. – Только, что в том толку? Если мне протягивали руку, то не для того, чтобы пожать мою, а для того, что пошарить в моих карманах. Я хотел ввести к себе в дом друзей и любовниц, а вместо этого привлек лишь грабителей и их наводчиц. Вижу, вам по-прежнему смешно, господа, а я тогда плакал. Плакал кровавыми слезами. Впрочем, в унынии я пребывал всего одну ночь. Поутру я себе твердо сказал: «Дружба! Любовь! – все это бред сивой кобылы! А вот удовольствия, наслаждение может купить любой, будь он стар, горбат, или какой угодно еще!»

– Друг мой, – с плохо скрытым раздражением прервал Эзопа Гонзаго, – соблаговолите, наконец, сформулировать, что именно вы хотели бы получить от меня.

– Я как раз это собрался сделать, ваша светлость, – ответил горбун, опять изменив тон. – Поутру я снова вышел на улицу, еще застенчивый, нерешительный, но уже с вполне конкретным желанием. Удовольствия и наслаждения – единственная цель, ради которой есть смысл жить! Как видите, я сделался философом. Я ходил, бродил, старался нащупать верное направление. На каждом перекрестке я останавливался и принюхивался, желая определить, откуда свежий ветерок повеет еще неизведанными мной наслаждениями.

– И что же? – потребовал уточнения Гонзаго.

– Я учуял этот ветер, принц! – с поклоном ответил горбун. – Он дул от вас.

Глава 4. Гасконец и нормандец

Последние слова прозвучали с обезоруживающим лукавством. В чувстве юмора этому чертовому горбуну невозможно было отказать. Окружавшие Гонзаго шалопаи, да и он сам, только что такие серьезные, покатились со смеху.

– Ах, вот как? – сказал Гонзаго. – Значит, говоришь, ветер дул от нас?

– Именно так, ваше сиятельство. Очертя голову, я устремился на зов чувств и уже с порога дворца понял, что не ошибся. Не знаю, запах каких духов, амбре каких редчайших благовоний покорил мое воображение, но он мне сулил изысканные наслаждения. Этот аромат пьянит и завораживает, ваше высочество!

– Однако, у синьора Эзопа недурной вкус! – воскликнул Навай.

– Да он просто отменный специалист дегустатор! – дополнил Ориоль.

– О-о! Коль заставит нужда, кем только не сделаешься! – горбун в упор посмотрел на Ориоля и вдруг негромко прибавил: – Уж не вам объяснять, господа хорошие, не вам, кому прошлой ночью довелось подвизаться носильщиками.

Ориоль побледнел. Монтобер хотел что-то сказать, но лишь, поперхнувшись, закашлялся.

– О чем вы, друг? Объяснитесь, – потребовал Гонзаго.

– Ваша светлость, – спокойным тоном начал горбун, – объяснение будет коротким. Вы, ведь, в курсе, что вчера мне выпала честь уходить из Пале-Рояля в одно время с вами. Я увидел, как двое дворян несли носилки. Согласитесь, что такое не в порядке вещей. По видимому им неплохо заплатили.

– Выходит, он знает… – ошеломленно прошептал Ориоль.

– О том, что находилось в носилках? – оживленно подхватил горбун. – Ну, разумеется, знаю. Там, укрытый брезентовым плащом, спал сильно выпивший почтенный аристократ, которому немного позднее я сам помог добраться до дому.

Гонзаго побледнел и опустил взгляд. Его команда тоже пребывала в замешательстве.

– Может быть вам также известно, что произошло с Лагардером? – не поднимая глаз, мрачно произнес Гонзаго.

– У Готье Жанри твердая рука и отличный клинок. Когда он нанес удар, я находился от того места в нескольких шагах. Было темно, но я слышал крик шевалье. Вот и все, что покамест мне известно. Остальное вам сообщат те, кого вы отправили на поиски.

– Что-то очень долго они не возвращаются!

– Для такого дела требуется время. Мэтр Кокардас и брат Паспуаль…

– Вы и их знаете? – в изумлении воскликнул Гонзаго.

– Ваше высочество, в той или иной мере я знаю всех.

– Черт возьми! Приятель, а знаешь ли ты также то, что я не люблю тех, кто много знает?

– Понимаю, – порой это опасно, – миролюбиво согласился горбун, – но иногда может принести и пользу. Разве не так? Давайте рассуждать непредвзято. Если бы я не знал мсьё де Лагардера…

– Уж лучше провалиться в тартарары, чем прибегать к услугам этого типа, – прошептал находившийся у Гонзаго за спиной Навай. Он полагал, что его никто, кроме принца не слышит. Но горбун тут же откликнулся.

– Думаю, вы ошибаетесь.

Однако все прочие придерживались того же мнения, что и Навай. Гонзаго пребывал в нерешительности и, понимая это, горбун пояснял:

– Если бы меня не перебили, я бы уже успел ответить на все ваши сомнения. Когда я переступил порог вашего дома, меня тоже одолевали сомнения. С первого же мгновения я понял, что попал в рай, но не тот, к которому ведет церковь, а тот, что сулит своим последователям Магомет, – все радости и наслаждения собрались здесь воедино: красивые женщины; деликатесные яства и вина; плафоны, расписанные изображениями амуров и нимф; цветы с бутонами, переполненными пенящимся нектаром. Я спросил себя, имею ли я право войти в этот Эдем чувственных наслаждений, смею ли, сознавая свою ничтожность, искать покровительства под полой мантии его высочества принца. Прежде, чем войти, я задал себе эти вопросы и, ответив на них, уверенно вошел.

– Чем же объясняется столь отважная решимость? Уж не тем ли, что ты готов на все?

– Именно так, ваше сиятельство, – твердо ответил горбун.

– Скажите на милость, – ухмыльнулся Носе. – Сколь неуемная у нас тяга к удовольствиям и благородству!

– Уже сорок лет, как я об этом мечтаю. Мои желания поседели вместе со мной.

– Послушай ка, – сказал принц, – благородство можно купить. Вот и Ориоль подтвердит. Не так ли?

– Мне не нужно благородства за деньги!

– Спроси у Ориоля, какой вес в свете имеет благородное имя.

Эзоп II указал на свой горб и с иронией заметил:

– Неужели имя может весить больше, чем это? – и затем серьезно продолжал. – Имя ли, горб ли, – могут оказаться тяжкой обузой лишь для слабых духом. Я слишком малозначительный человек, чтобы меня сравнивать с преуспевающим финансистом Ориолем. Однако, если он не способен выдержать груз собственного имени, тем хуже для него. Мне же горб ничуть не мешает. Разве блистательному военачальнику маршалу Люксембургскому помешал его горб одержать славную победу над голландцами в битве при Нервинде? Знаменитый персонаж неаполитанских комедий никогда не унывающий Пульчинелла носит два горба: один спереди, другой сзади. Греческий бог Гефест, ковавший для громовержца Зевса молнии, был горбат и хром. Поэт Тиртей тоже был хромым и горбатым. Баснописец Эзоп, – этот призывный веками образец мудрости, в честь которого я ношу свое прозвище, был горбат. И, наконец, горб титана Атланта – это вся вселенная. Не сравнивая мою ношу со всеми упомянутыми прославленными горбами, упомяну лишь о том, что, благодаря горбу, я в течение сего дня заработал 50 000 экю. Право же неплохая рента за уродство, господа! Что бы я был без него? Мой горб золотой!

– Кроме горба, приятель, у тебя есть еще голова и она вовсе неглупа. Да и язык подвешен, что надо. Обещаю сделать тебя дворянином.

– Премного благодарен, ваша светлость! И когда же?

– Ах, гад, вы посмотрите, как он спешит, как ему не терпится! – раздались голоса.

– Для этого нужно время! – сказал Гонзаго.

– Господа говорят верно, – заметил горбун, – я и вправду тороплюсь. Простите, ваше сиятельство, но вы недавно сказали, что не любите пользоваться бесплатными услугами, поэтому, повинуясь вашему собственному пожеланию, я и стремлюсь мое вознаграждение получить немедленно.

– Но наградить вас дворянским титулом сию минуту даже мне не под силу.

– Ваше сиятельство, я вовсе не имею в виду получение дворянства.

Он подошел поближе и с доверительным озорством произнес:

– Ведь не обязательно быть аристократом, чтобы сесть за стол рядом с мсьё Ориолем во время предстоящего сегодня ужина для узкого круга.

Все засмеялись, за приключением Ориоля и принца.

– Тебе и об ужине известно? – спросил тот, нахмурившись.

– Слышал краем уха из будки, – виновато улыбнувшись, пояснил Эзоп II.

В компании раздались оживленные восклицания:

– Выходит, сегодня нас ждет ужин!

– Ужин для узкого круга!

– Черт возьми, совсем неплохо!

– Ах, принц! – задушевным воркованием продолжал горбун. – Я терплю танталовы муки! Перед моим мысленным взором стоит маленький особнячок с потайными входами и выходами, тенистый сад, уютные будуары с зашторенными шелком окнами, сквозь которые, приобретя какой-то нереальный неземной отблеск, пробивается дневной свет. Потолки расписанные дивными узорами, изображающими цветы, бабочек, амуров и сладострастных одалисок. Позолоченные стены и карнизы, – я все это вижу, уже ощущаю запах живых цветов, прищуриваю взгляд от сверкающих золотом канделябров, слышу, как журчит разливаемое по хрустальным бокалам игристое вино; среди всей этой роскоши стайка прелестных молодых барышень, ждущих ласки, – и благовония, благовония… ах, право же, у меня уже кружится голова.

– Экий хват! – заметил Навай. – Еще не получил приглашения, а уже пьян!

– Это правда, – подтвердил слова Навайя горбун, его глаза лучились романическим предвкушением. – Я уже пьян.

– Если монсиньор не против, – прошептал на ухо Гонзаго Ориоль, – я приглашу мадемуазель Нивель.

– Она уже приглашена, – ответил принц и, словно, пытаясь еще сильнее раздразнить мечтавшего о вечеринке горбуна продолжал. – Господа, сегодняшний ужин будет не совсем обычным.

– Что же на нем предстоит необычного? Может быть, нас посетит русский царь?

– А вот угадайте ка!

– Представление балета?

– Мсьё Лоу?

– Обезьянки с ярмарки Сен Жермен?

– Все не то. Намного интереснее, господа. Ну что, сдаетесь?

– Сдаемся! – хором пропела роковая гвардия.

– Сегодняшний ужин состоится в честь бракосочетания!

Услышав новость, горбун задрожал. Окружавшие объяснили это волнением нетерпения.

– Бракосочетание? – с усилием собой совладав, пробормотал он, наконец. – «Соедините руки!», «Посмотрите друг другу в глаза!» Итак, не просто ужин, а свадебное пиршество?

– Именно. Настоящее бракосочетание со всеми надлежащими формальностями и церемониями.

– Кто же и на ком жениться? – в один голос закричали все.

Горбун затаил дыхание. Гонзаго уже собирался ответить, когда на крыльце появился Пейроль, который возвестил:

– Наконец-то вернулась разведка, ваше высочество!

Вслед за фактотумом появились Кокардас и Паспуаль, шествовавшие с горделивой осанкой, которая, прямо скажем, была им обоим к лицу.

– Друг мой, мы с вами не закончили, будьте поблизости, – предупредил Гонзаго горбуна.

– Я в полном распоряжении его сиятельства, – ответил Эзоп II и забрался в будку. Закрыв за собой дверцу, он повалился на матрац. Мысли не давали ему покоя.

– Бракосочетание… свадьба… – бормотал он, – что это, – очередной спектакль, или… Этот человек ничего не делает бесцельно. Зачем ему понадобилось чье-то бракосочетание? Не понимаю… время уже не терпит. – Он сжал голову руками. – О о! Не знаю, согласится он, или нет, но клянусь, что я буду присутствовать на этой свадьбе!

– Ну, что узнали?

– Говорите поскорее! – с нетерпением набросились на прибывших приближенные Гонзаго. Видно, судьба Лагардера их очень волновала.

– Разведчики намерены говорить только с его высочеством, – объявил Пейроль.

Кокардас и Паспуаль, проспавшие добрую половину дня за столом в кабаре «Венеция», были свежи, как огурчики. Бесцеремонно прорезав ряды приспешников, они приблизились к Гонзаго, перед которым с искусством истинных мастеров клинка исполнили приветственный реверанс.

– Что выяснили? Докладывайте, – приказал принц.

Кокардас и Паспуаль переглянулись.

– Тебе как старшему первое слово, мой благородный друг, – сказал нормандец.

– Нет уж, голубчик мой, говори сначала ты, – ответил гасконец.

– Черт возьми, вы долго будете препираться? – с раздражением воскликнул Гонзаго.

От сурового окрика принца оба вздрогнули и громко затарахтели одновременно:

– Ваше высочество, желая оправдать возложенное на нас высокое доверие…

– Стоп! – принц поднял ладонь. – Говорите по одному.

Опять последовала небольшая сценка взаимной вежливости, после чего, наконец, заговорил Паспуаль:

– Я как более молодой и менее продвинутый в служебном ранге подчинюсь моему благородному другу и буду говорить первым. Прежде всего, имею честь доложить, что порученное задание я исполнил наилучшим образом. Однако, если мне удалось преуспеть больше, чем моему старшему другу, то лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств, а вовсе не из-за моих талантов и усилий.

Пощипывая свои огромные усы, Кокардас не без иронии посмеивался. Мы, ведь, не забыли, что два плута условились друг с другом посостязаться во вранье.

Прежде, чем они, подобно аркадским пастухам у Вергилия, начнут поединок красноречия, сообщим о том, что на сердце у обоих было тревожно. Покинув кабаре «Венеция», они еще раз побывали на улице Певчих. Ничего нового узнать не удалось. В доме, по-прежнему, не было ни души. Что же на самом деле случилось с Лагардером? Кокардас и Паспуаль не имели представления.

– Будьте любезны, покороче! – потребовал Гонзаго.

– Точно и по существу, – прибавил Навай.

– Разумеется, милостивые господа, – охотно согласился брат Паспуаль. – Мой доклад не займет много времени, ибо, как известно, истина всегда лаконична; – те же, кто говорят десять слов там, где можно обойтись тремя, по моему, лишь норовят навести тень на плетень, пустить, так сказать, пыль в глаза, втереть очки, или, еще точнее, повесить лапшу на уши. Тому примеров несть числа… однако, не будем уклоняться. Сегодня поутру, получив приказ от его сиятельства, я и мой благородный друг решили каждый пойти своим путем, ибо два варианта всегда надежнее одного. Перед крытым рынком у часовни Невинных Младенцев мы разошлись. Где и как вел поиски мой благородный друг, мне неведомо. Лично я направился в Пале-Рояль, где в это время работники разбирали праздничное убранство и декорации. Внимательно шаг за шагом, исследовав всю территорию сада, я обнаружил между индейским вигвамом и сторожкой консьержа садовника Лё Бреана пятно засохшей крови, из чего напрашивался вывод, что на этом месте кто-то кому-то нанес удар шпагой или кинжалом. Оглядевшись по сторонам, я вскоре увидел маленькие едва заметные следы от капель крови, тянувшиеся, к вестибюлю покоев регента. Повинуясь этому кровавому указателю, я добрался до улицы Сент-Оноре. Когда я проходил через вестибюль его королевского высочества регента, слуги у меня спрашивали: «Что ты здесь потерял, приятель?» «Портрет любовницы», отвечал я. Они хохотали, как форменные, точнее, фирменные балбесы, каковыми на самом деле и являются. Черт побери, если собрать портреты всех моих любовниц, то, боюсь, даже на стенах Пале-Рояля их не разместить!

– Короче! – опять прикрикнул Гонзаго.

– Я и без того говорю предельно сжато, ваше сиятельство. На улице Сент-Оноре так много следов от лошадиных копыт и колес экипажей, что пятна крови совершенно стерлись. Потеряв след, повинуясь лишь интуиции, я направился к реке…

– Какой дорогой? – немедленно потребовал уточнения принц.

– По улице Капелланов, – ответил брат Паспуаль.

Гонзаго и его приспешники переглянулись. Если бы Паспуаль назвал улицу Пьера Леско, то сразу бы потерял доверие, так как авантюра Ориоля и Монтобера с псевдо трупом была уже известна. Но по улице Капелланов раненный Лагардер действительно мог спуститься к Сене. Между тем брат Паспуаль уверенно продолжал:

– Я рассказываю все начистоту, будто на исповеди, сиятельный принц. На улице Капелланов мне снова удалось напасть на след, который меня привел к самой реке. У воды следы опять исчезли. На берегу на камнях сидели моряки. Они курили трубки и, глядя на воду, переговаривались. Я подошел. На мой вопрос один из них, – он говорил с легким пикардийским акцентом, – сообщил: «Их было трое: раненый господин, и какие-то два подвыпивших верзилы. Они отобрали у него кошелек, а самого столкнули в реку, вон там с Луврской набережной, после чего быстро скрылись». «Но, господа», продолжал я допытываться, «не заметили ли вы, может быть пострадавшему потом удалось выплыть и выбраться на берег?» Сначала они не хотели отвечать, видно принимали меня за сыскного агента полиции. Я назвался родственником ограбленного дворянина, сказал, что его зовут мсьё Сен Сорен, склонясь он добропорядочный христианин, уроженец города Бри. Тогда другой моряк сказал: «Господь сегодня принял его душу. Едва оказавшись в воде, он камнем пошел на дно. Увы, мы это видели собственными глазами». «А как он выглядел, во что был одет?», спросил я. «Очень слаб, едва держался на ногах. Светлый полукафтан, на глазах темная карнавальная маска. Длинные густые волосы», ответил тот, «вот, собственно и все».

Слушавшие со значением переглянулись. Гонзаго одобрительно кивнул. Лишь мэтр Кокардас боролся с желанием рассмеяться.

– Экая, хитрая бестия, мой дражайший нормандец, – думал он. – Ну, крапленый туз, погоди, придет мой черед, еще поглядим, чья возьмет!

Окрыленный успехом, Паспуаль тем временем продолжал:

– Возможно мой рассказ далек от совершенства, я ведь не писатель, – моя профессия шпага, кроме того в присутствии его сиятельства я робею, – будучи натурой открытой, не могу о том умолчать. Как бы то ни было, правда – есть правда. Честно исполняй свое дело и не обращай внимания на кривотолки. Итак, я прошел вдоль Лувра, затем вдоль набережной Тюильри до аркады Конферанс, потом проследовал по Кур Ла Рен, вдоль шоссе де Бийи, вдоль буксирного причала Пасси, мимо Пуан дю Жур и Севр. Меня захватила одна идея, – сейчас все станет ясно. Словом, я добрался до моста Сен Клу.

– Сети! – не успев скрыть восхищения, пробормотал Ориоль.

– Именно так, ваша честь, – Паспуаль подмигнул откупщику. – Вы попали в десятку.

– Вот, ведь, складно плетет, – думал мэтр Кокардас. – Как бы он меня не обошел, крапленый туз!

– Что же ты нашел в сетях? – недоверчиво осведомился Гонзаго.

Брат Паспуаль расстегнул три верхних пуговицы на своем кафтане. Все напряженно за ним следили. Глаза Кокардас Младшего расширились от неподдельного удивления. Подобной прыти от своего помощника не ожидал даже он. То, что нормандец извлек из-за пазухи, конечно же было найдено не в сетях, (сети у Сен Клу в начале XVIII века, равно, как и в наши дни, скорее всего лишь плод обывательской фантазии), – сей предмет он прихватил утром в доме Лагардера без определенной цели, просто по старой привычке прибирать к рукам все, что плохо лежит, – Кокардас тогда ничего не заметил. Это оказался ни много ни мало белый сатиновый полукафтан Лагардера, в котором он был на балу у регента. Перед уходом из кабаре «Венеция» Паспуаль не забыл окунуть его в ведро с водой. Теперь он стремительным жестом протянул влажную одежку принцу, отчего тот в невольном страхе попятился. На лицах соратников холодной тенью тоже пробежал испуг. Оно и понятно. Все узнали костюм Лагардера.

– Ваше сиятельство, – скромно пояснил Паспуаль, – труп слишком тяжел, я смог принести только это.

– Ты видел труп? – спросил мсьё де Пейроль.

– Я бы вас попросил мне не тыкать, – Паспуаль с достоинством вскинул подбородок. – Насколько помню, мы с вами овец не пасли, и я вам не тыкаю, – так, что оставьте свою неуместную фамильярность.

– Отвечай на вопрос! – вмешался Гонзаго.

– Вода в том месте глубока и мутна, ваша светлость. Помня о неусыпном оке Всевышнего, я никогда не рискну удерживать того, в чем до конца не уверен.

– Золотые слова! – воскликнул Кокардас. – Именно их я и ждал. Если бы мой кузен позволил себе в моем присутствии хоть раз солгать, я бы тут же расстался с ним навсегда.

Гасконец приблизился к нормандцу, крепко его обнял и размашистым рыцарским жестом похлопал по плечу.

– Но ты не лжешь, яхонт души моей. Тело Лагардера никак не могло оказаться в сетях у Сен Клу, потому, что я собственными глазами его видел распростертым на земле примерно в двух льё от того места.

Паспуаль опустил взгляд, почувствовав, что настал черед врать Кокардасу. Внимание слушателей переключилось на гасконца.

– Дорогой мой, – продолжал тот, по прежнему адресуясь к своему напарнику. – Надеюсь, его сиятельство позволит мне высказать мое восхищение твоей правдивостью. Люди, подобные тебе, великая редкость. Я горжусь, что в помощниках имею настоящего рыцаря слова и дела.

– Подождите ка! – прервал Кокардаса Гонзаго. – У меня к нему есть еще один вопрос.

Принц указал на Паспуаля, стоявшего перед ним навытяжку, тогда как выражение его лица являло образец искренности и чистосердечия.

– Как обстоит дело с двумя удальцами, – поинтересовался принц, – конвоировавшими девушку в розовом домино? Что вы узнали о них?

– Признаюсь откровенно, ваше сиятельство, – ответил Паспуаль, – что все отпущенное мне время я занимался лишь Лагардером.

– Эх, крапленый туз, – опять заговорил Кокардас, слегка подернув плечами. – Нельзя же требовать от человека большего, чем он способен дать. Мой друг Паспуаль выполнил все, что было в его силах. Ты действовал замечательно, – я тобой доволен. Однако, что ни говори, у каждого сверчка есть свой шесток, и если бы ты стал утверждать, что достиг того же, что и я, то это было вы явным преувеличением, иными словами погрешностью перед истиной.

– Мы хотите сказать, что преуспели больше, чем ваш напарник? – удивился Гонзаго.

– Oun' per poc, ваше сиятельство, как говорят во Флоренции. Если Кокардас Младший взялся за поиски, то уж наверняка отыщет кое-что поважнее, затонувших в реке одежек.

– Что ж, сейчас посмотрим, – сказал Гонзаго.

– С вашего позволения, принц, я начну с двух телохранителей и во вторых, (Secundo, как говорят в Италии), перейду к трупу, который видел своими глазами…

– Ты уверен, что не ошибся? – не удержался от вопроса Гонзаго.

– Неужели?

– Ну, говорите же, говорите! – закричали остальные.

Кокардас подбоченился, собираясь с мыслями.

– Пойдем по порядку, – начал он. – В искусстве владения шпагой у меня нет причин быть собой недовольным. Те, кто полагают, что Кокардаса может одолеть первый встречный, попросту глупцы. Разумеется, существуют на свете и другие весьма одаренные люди, как, например, мой кузен Паспуаль. Но и ему, смею вас заверить, до меня далеко. В нашем деле все важно: и природные данные и приобретенные специальные познания, чутье, наконец, чтоб мне провалиться! Верный глаз, тонкий слух, твердая нога, крепкая рука, выносливое сердце, крапленый туз, – всеми этими качествами, благодарение Богу, я обладаю с лихвой! Расставшись с напарником перед рынком у часовни Невинных Младенцев, я себе сказал: «Ну, голубчик Кокардас, пораскинь ка умишком, где могут находиться эти бравые молодцы? Конечно же, в каком-нибудь кабаке», и прошелся по злачным местам, заглядывая во все забегаловки. Вскоре мне повезло. На улице Святого Томаса есть харчевня «Черная голова», – излюбленное место, владельцев холодного оружия. Так вот, что-то около двух пополудни я оказался перед ее дверями. Но войти не успел. Оттуда как раз выходили двое мордоворотов. Повинуясь чутью, я решил с ними побеседовать и вскоре понял, что не ошибся. «Привет, земляки!», сказал я. «Привет, Кокардас!», – отозвались они. Они меня знают, равно, как и я их, потому, что худо-бедно знаком в лицо со всеми парижскими мастерами клинка. «Что-то у вас невеселый вид, ребята?» – заметил я. «Есть, отчего», – ответил тот, что выше ростом, – «вчера мы не справились с заранее оплаченной работой. Поговаривают, что нанявший нас шевалье ночью был убит, но кто знает!» «Ну-ка пойдемте со мной, любезные, – нам есть о чем потолковать», сказал я и повел их за собой на другую сторону реки через мост у аббатства Сен Жермен ль'Окзеруа на пустынное место с множеством канав, что окружают церковь. Там втроем, мы маленько покалякали, что называется, начистоту. Могу твердо сказать, что больше им не придется никого защищать ни днем, ни ночью.

– Вы что же вывели их из дела? – Гонзаго не вполне понял, о чем идет речь.

Кокардас наклонился и жестами изобразил, будто снимает с двоих, лежащих на земле, сапоги.

Потом он опять выпрямился и с небрежным бахвальством прибавил:

– Эка невидаль. Серп им в жатву! Их было всего двое. Мне доводилось укокошивать и больше!

Глава 5. Приглашение

Брат Паспуаль взирал на своего благородного друга с восхищением и нежностью. Едва лишь Кокардас начал излагать свою легенду, Паспуаль почувствовал себя побежденным. Застенчивость и податливость его натуры, полное отсутствие злобливости, – эти скромные достоинства характера способствовали нормандцу быть в глазах окружавших заметным не меньше, чем Кокардас Младший со своей неуемной бравадой.

Соратники Гонзаго в изумлении переглянулись. Наступило молчание, нарушаемое отдельными шепотками. Кокардас по-прежнему пощипывал свои превосходящие разумную величину усищи.

– Его светлость дал мне два помещения, – возобновил он свой рассказ. – О том, как справился с одним из них, я только что поведал. Теперь перехожу ко второму. Расставаясь с братом Паспуалем у часовни «Невинных Младенцев», я себе сказал: «Старина Кокардас, подумай хорошенько, где чаще всего находят трупы? Конечно же, на берегу». Я решил немного пройтись вдоль Сены. (Замечу, что эта прогулка была совершена раньше, чем моя вылазка по трактирам в поисках охранников барышни в розовом домино). Утро было в разгаре. Солнце уже во всю сияло над Шатле. Ни в реке, ни на берегу ничего обнаружить не удалось. Вода несла лишь несколько пробок. «Неужели я опоздал?», – подумалось мне, – «Карамба! Малыш Кокардас, ведь тебе придется сгореть со стыда, если ты явишься к его светлости ни с чем!» И я упрямо брел все дальше и дальше, пристально вглядываясь в береговую линию. Вот и «Новый мост» остался позади. Закинув руки за спину, я поглядел на величавую статую Анри IV. До чего же совершенная работа скульптора, скажу вам, разрази меня гром! Мало-помалу я добрался до предместья Сен Жак. Эй, Паспуаль!

– Да, мой Кокардас? – ответил нормандец.

– Скажи, ты помнишь рыжего негодяя Масабью из Прованса, того, что некогда промышлял, раздевая одиноких прохожих за Нотр Дамом?

– Помню. Но ведь его, кажется, повесили?

– Нет, душа моя, ты ошибаешься. Он прекрасно живет, занимаясь продажей свежих трупов хирургам.

– Так, так, – торопил говорившего Гонзаго. – Дальше!

– Монсиньор, – несколько смутился гасконец. – По моему, любая профессия хороша. Но если невзначай я оскорбил ваши благородные чувства, то – все, – буду нем, как щука.

– Ближе к делу! – приказал принц.

– Слушаюсь, ваше сиятельство. Дело в том, что внезапно я встретил этого рыжего милашку Масабью. Он шел из предместья в сторону улицы Матьюрен. «здорово, карапуз Масабью!» – сказал я. «Здорово, верзила Кокардас!», – ответил он. «Как самочувствие прохиндей?» «Помаленьку, оболтус, а твое?» «Лучше не бывает. Откуда тащишься, птенчик?» «Из больницы». «Вот как? Значит болеешь?» «Сам ты больной. Я отнес туда товар».

Кокардас замолчал. Гонзаго повернулся к нему. Остальные слушали, затаив дыхание. От восхищения Паспуаль был готов перед гасконцем стать на колени.

– Не нужно быть семи пядей во лбу, – продолжал Кокардас, вполне довольный эффектом своих слов, – чтобы смекнуть, где мне надлежало искать дальше. Негодяй с пустым мешком за плечами возвращался из больницы. «Что ж, будь здоров, красавчик», сказал я, он пошел своей дорогой, а я прямиком направился к больнице, что в Валь де Грас…

– И что же ты нашел? – нетерпеливо перебил Гонзаго.

– Поначалу я сомневался, удастся ли мне пройти в больницу и уж тем более посмотреть на недавно доставленное туда тело. К счастью, мои опасения оказались напрасными. Когда хорошая погода, знаменитый хирург Жан Пти дает своим ученикам уроки анатомии на открытом воздухе. Так было и на сей раз. Перед фасадом больницы на лужайке лежало обнаженное тело, и Жан Пти его препарировал, давая пояснения большой группе молодых людей…

– Ты его видел?

– Как сейчас вижу вас.

Гонзаго вздрогнул.

– Лагардер?!

– Вне всякого сомнения. В чистом виде. Крапленый туз! Белесые волосы, фигура, лицо…

Заметив на лицах слушателей сомнение, гасконец красноречивым жестом указал на свое плечо и прибавил:

– На плече ножевая рана. Вот здесь повыше локтя. Между нами, по ране тело можно опознать не хуже, чем по лицу!

– Это верно! – со вздохом облегчения произнес Гонзаго. Вслед за ним оживились и приспешники.

– Он мертв.

– Наконец-то!

– Тут, уж не может быть сомнений!

– Ура!

Даже на лице Пейроля появилось подобие румянца. Принц швырнул Кокардасу кошелек. Все его обступили и принялись поздравлять.

– Не худо бы вспрыснуть это дело шампанским! – воскликнул Ориоль. – На ка, удалец, держи. Это от меня, – и откупщик протянул Кокардасу деньги.

Остальные последовали примеру Ориоля. Гасконец, на время поступившись гордостью, брал у всех.

В эту минуту на крыльце появился лакей. Уже смеркалось, и потому он держал горящий факел. Лакей спустился по лестнице и быстро приблизился к компании. В его другой руке находился серебряный поднос, на котором лежал большой бумажный конверт.

– Письмом его высочеству, – объявил он.

Соратники расступились. Гонзаго разорвал конверт. Пробежав глазами написанное, он изменился в лице, но быстро взял себя в руки и сверлящим взглядом пронзил Кокардаса. У брата Паспуаля душа ушла в пятки.

– Подойди ка сюда! – приказал Гонзаго гасконцу. Кокардас немедленно повиновался.

– Умеешь читать? – с язвительной усмешкой осведомился у него принц и, пока Кокардас по складам разбирал письмо, объявил:

– Господа, вот не угодно ли, самые последние новости.

– Что-нибудь об убитом Лагардер? – оживился Навай.

– О чем же говорит новопреставившийся? – попытался шутить воспрявший духом Ориоль.

– Сейчас узнаете; читай вслух, фехтмейстер!

Кокардаса обступили. Гасконец был не очень грамотным, но читать, хоть и с остановками, умел. Однако, сейчас он нуждался в помощи брата Паспуаля, который был не на много образованнее своего старшего напарника.

– Подойди, дружок, я что-то плохо вижу, – сказал Кокардас.

Паспуаль приблизился и в свой черед посмотрел на листок. Если бы не сумерки, то можно было бы заметить, как брат Паспуаль, глядя на строчки, покраснел. Нормандец покраснел от радости. Кокардасу Младшему тоже стоило немалых усилий, чтобы не рассмеяться. Они коснулись друг друга локтями, таким образом, незаметно для посторонних поздравив себя со счастливым оборотом событий.

– Ну и дела! – только и смог пробормотать брат Паспуаль в неподдельном изумлении.

– Крапленый туз! Это просто невозможно! Не поверю, пока его не увижу собственными глазами, – прибавил Кокардас, напуская на себя крайне озадаченный вид.

– Да что там такое, наконец? Вы прочтете вслух или нет!

– Читай, Паспуаль. У меня горло першит. Просто, какая-то мистика!

– Уж лучше ты Кокардас; у меня что-то голова закружилась.

Гонзаго топнул ногой. Кокардас расправил плечи и, переадресовав гнев принца на лакея крикнул:

– Свети, как положено, охламон!

Тот поднес огонь поближе, и гасконец отчетливо вслух прочитал:

«Мсьё принц, чтобы раз и навсегда свести наши с вами счеты я сегодня пригласил себя к вам на ужин. Буду в девять».

– От кого это?

– Чья подпись? – закричали все.

– «Шевалье Анри де Лагардер»! – завершил чтение Кокардас.

В полном смятении все несколько раз повторили это превратившееся в кошмар наяву имя. Наступила напряженная тишина. В большом конверте кроме маленькой записки находился еще один предмет. Гонзаго быстро его скомкал, стараясь, чтобы никто не заметил. Это была тонкая перчатка, которую Лагардер стащил с Гонзаго в большом кабинете регента. Поспешно запихнув перчатку в карман, принц взял у Кокардаса записку. Пейроль что-то хотел сказать хозяину, но тот его оттолкнул.

– Что же вы замолкли, храбрые разведчики? – мрачно поинтересовался Гонзаго.

– Я полагаю, – смиренно потупив взор, произнес Паспуаль, – что человеку порой приходится ошибаться. Все, о чем я доложил, – чистейшая правда. Кроме того, полукафтан, найденный в реке, разве не неопровержимое вещественное доказательство?

– Но письмо?

– Крапленый туз! – воскликнул Кокардас. – Если моих слов недостаточно, то можно разыскать этого негодяя Масабью. Кем бы ни был, он точь в точь подтвердит наш с ним разговор на углу улицы Сен Жак. Если и этого мало, – если показания торговца трупами для вас не убедительны, – то поговорите с мэтром Жаном Пти, – он лучший хирург и преподаватель медицины, правая рука самого мсьё де Сваня, главного доктора королевства. Я видел труп и видел рану на плече. Поговорите с хирургом. Он скажет то же, что и я.

– Но письмо? – стоял на своем Гонзаго.

– Я давно вам твержу, ваше высочество, – шептал на ухо принцу Пейроль, – что эти двое работают на него.

Соратники тоже в волнении перешептывались.

– Это превосходит границы возможного! – воскликнул пухлый откупщик Ориоль. – Он просто колдун.

– Дьявол во плоти! – прибавил Навай.

– Господа! – непривычно бесстрастным тоном вдруг произнес Гонзаго, глядя мимо гасконца и нормандца. – Во всей этой истории есть нечто неподдающееся рассудку. Предположим, что разведчики нас предали, все равно не понятно, как раненый смог оказаться, на воле.

– Ваше высочество! – в один дрожавший от неподдельной обиды голос воскликнули Кокардас и Паспуаль. Гонзаго жестом приказал им замолчать.

– Но, – продолжал он, – сейчас нет времени выяснять степень их вины. Слушайте внимательно. В письме Лагардер мне бросил вызов, и этот вызов я принимаю!

– Браво! – попробовал бодро выкрикнуть Навай. Но его голос дрожал.

– Браво! Браво! – принужденно поддержали Навайя остальные.

– Если монсиньор позволит мне внести предложение, – сказал Пейроль, – то я советую вместо запланированного ужина…

– Ужин состоится, даже если вселенная перевернется вверх дном, – не дал ему договорить Гонзаго, гордо вскинув голову.

– В таком случае, – настаивал фактотум, – хотя бы закрыть на засов двери.

– Двери будут открыты! Все двери нараспашку!

– Что ж, ваше сиятельство, – опять заговорил Навай. – Нам только остается пожелать друг другу удачи, и, как говорится, в добрый час!

В роковой гвардии Гонзаго имелось несколько отважных клинков: Навай, Носе, Шуази, Жирон, Монтобер и другие. В бойцы не годились лишь финансисты.

– На ужин всем явиться при шпагах! – распорядился Гонзаго. Он оглядел всех поочередно, не упустив никого.

– Касается и нас! – незаметно толкнув напарника локтем, шепнул Кокардас.

– Вы хоть сумеете в случае необходимости применить оружие? – продолжал Гонзаго, обращаясь к соратникам.

– Если этот хваленый рыцарь отважится явиться в одиночку… – начал Навай, не скрывая своего пренебрежения.

– Ваше высочество, – по-прежнему, продолжал шептал Пейроль. – Обезвредить Лагардера проще всего Жанри и его команде.

Гонзаго стремительным взором окинул своих присных и внезапно разразился криком:

– Карамба! На кой ляд мне твой тюфяк Жанри? Сегодня у меня будет не он со своими вшивыми олухами, а вы все! Понятно? Все до единого! Пусть только кто-нибудь попробует улизнуть, – в бараний рог сверну, сотру в порошок, мокрого места не оставлю!

– Делай, как я! – прошептал в этот момент Кокардас Младший своему напарнику, после его оба мастера шпаги в своих залихватских накидках сделали шаг вперед и стали навытяжку перед принцем.

– Ваше высочество, – произнес Кокардас, – неужели тридцать лет, (если уж точно следовать истине, даже немного больше, чем тридцать) безупречной репутации не искупают одной допущенной неточности, – ошибки, существование которой еще далеко не факт. Нельзя же допустить, чтобы один неудачный день перечеркнул заслуги всей жизни. Посмотрите на нас внимательно, ваше высочество. На лице каждого человека имеется печать Всевышнего. Нужно только суметь ее распознать, – и тогда будет понятно, кто честен, а кто предатель. Так посмотрите же, ваше сиятельство, за нас и на нашего главного обвинителя мсьё де Пейроля.

Кокардас Младший в эту минуту превосходил самого себя. Его взор светился глубокой убежденностью, а провансальско гасконский акцент придавал особый рыцарско романтический смак каждому слову. Брат Паспуаль, как обычно, был прекрасен своей обезоруживающей скромностью. Пейроль в сравнении с ними безнадежно проигрывал. Его обыкновенно бледное лицо в последние минуты приобрело какой-то болотно зеленый оттенок. Он принадлежал к самому отвратительному сорту трусливых негодяев, которые не способны встречаться с врагом лицом к лицу, а норовят нанести смертельный удар исподтишка, из-засады, из-за чьей либо спины и при этом от страха гадят себе в штаны. Гонзаго молчал. Кокардас продолжал.

– Ваше сиятельство, вы находитесь на такой недоступной высоте, что можете судить нас, простых смертных, совершенно беспристрастно. Вы нас знаете не первый день. Вспомните, как тогда в траншее у замка де Келюсов мы вместе с вами…

– Да не орите же так! – в ужасе простонал Пейроль.

Гонзаго, указав на Кокардаса и Паспуаля, в назидание остальным заметил:

– Эти господа точно поняли, что от них сегодня требуется. Если кое что еще им не ясно, – не беда. По ходу дела сориентируются. Главное, – они рассчитывают на нас, а потому и мы будем полагаться на их помощь. Мы с ними повязаны.

Гонзаго особо выделил последние слова. Среди его окружения не было не единого человека без какого-нибудь пятна на совести или служебной репутации. Кто кто нуждался в Гонзаго, как в сильном покровителе, способном освободить от ответственности перед законном. Кроме того в прошлую ночь все они сделались соучастниками одного преступления. Ориоль вот-вот готов был упасть в обморок. Навай, Шуази и остальные потупили взор. Если бы кто-то из них, – пусть даже один, – теперь взбунтовался, то наверняка за ним последовали бы и другие. Однако, все покорно молчали. Гонзаго благодарил судьбу, что в эту минуту рядом с ним не было маленького маркиза де Шаверни. Шаверни, невзирая на многие недостатки характера, был отнюдь не из тех, кого можно легко заставить молчать. Именно поэтому Гонзаго намеревался в ближайшее часы от него избавиться, всерьез и надолго.

– Я лишь хотел обратить внимание его сиятельства на то, – продолжал Кокардас, – что негоже осуждать старых проверенных слуг. У нас с братом Паспуалем, как у всех добропорядочных людей много врагов. С позволения его высочества я выскажу свои предположения. Итак, одно из двух: либо шевалье де Лагардер воскрес из мертвых, что о моему мнению невозможно, либо принесенное лакеем письмо – фальшивка, сфабрикованная каким-нибудь негодяем, с целью погубить двух честных человек. И пусть я провалюсь на этом месте, если не прав.

– Мне нечего прибавить, – подал голос брат Паспуаль, – к сказанному моим благородным другом, настолько точно он выразил и мои мысли.

– Вас не накажут, – рассеянно произнес Гонзаго. – Вы свободны.

Кокардас и Паспуаль не двигались.

– Ваше высочество, вы нас не поняли, и это печально, – с достоинством промолвил Кокардас. Нормандец, прижав руку к сердцу, прибавил:

– Такое отношение к нам несправедливо!

– Вам заплатят, – с раздражением произнес Гонзаго, – что еще вам нужно?

– Ваше высочество, мы желаем… – голос Кокардаса дрожал от волнения, – мы желаем в полной мере, – так, чтобы не осталось ни малейших сомнений, – доказать нашу невиновность, чтобы вы имели возможность до конца убедиться, с кем имеете дело в нашем лице, – увы, до сих пор этого не произошло.

– Именно так, ваше высочество, – не произошло! – прибавил Паспуаль. В его глазах стояли слезы.

– Нам нужно полностью оправдаться, – продолжал Кокардас. – Вот, что я предлагаю. В письме говорится, будто Лагардер сегодня придет к вам. Мы же утверждаем, что Лагардера нет в живых. Чем, спрашивается, не подходящий случай, чтобы вынести на наш с Паспуалем счет справедливый приговор? Если он явится, то мы оба готовы сложить головы. Разве не так, Паспуаль, солнце мое?

– Так, именно так, дорогой мэтр! – дрожащими губами вымолвил нормандец и вдруг, взахлеб разрыдался.

– Если же, напротив, – продолжал гасконец, – господин Лагардер не придет, то нам должно быть возвращено наше доброе имя! И его высочество не окажется и впредь пользоваться услугами двоих беззаветно преданных мастеров клинка.

– Хорошо, – согласился принц. – Будете вечером с нами, а там посмотрим.

Гасконец и нормандец кинулись к Гонзаго и с чувством приложились к его рукам.

– Пусть рассудит нас Бог! – произнесли они в один голос и, распрямившись, встали по сторонам, как два истых праведника. Однако Гонзаго был уже занят не ими. С грустью взирал он на лица своих приверженцев.

– Я просил сюда привести Шаверни! – с упреком обратился он к Пейролю.

Тот быстро удалился.

– Итак, любезные господа, – продолжал принц, – что же, однако, с нами происходит? А? На нас, прямо скажем, лица нет. Мы бледны, как выходцы с того света.

– Наверное, им сейчас не очень весело, – пробормотал Кокардас.

– Что же стряслось? – продолжал Гонзаго. – Мы никак испугались?

Аристократы вздрогнули, а Навай, глядя в сторону, мрачно произнес:

– Поостерегитесь, ваше высочество.

Было неясно, чего собственно принцу следует остерегаться: появления Лагардера, или возможного бунта соратников. Словно не заметив замечания Навайя, Гонзаго продолжал:

– Если не испугались, то почему вам так не хочется идти на ужин? Почему на ваших лицах этот траур?

Соратники молчали.

– Поостеречься нужно не столько мне, сколько вам, любезные мои друзья! – с внезапным запалом Гонзаго, наконец, ответил на слова Навайя. – Помните, о чем мы с вами вчера говорили в моем кабинете? Беспрекословное подчинение. Я – голова, а вы – послушные руки и прочие члены. Помните наш уговор?

– Никто не помышляет его нарушать, – произнес Таранн. – Но…

– Никаких «но». Помните о сказанном мной, прежде и о чем я повторяю сейчас. Вчера вы еще могли отказаться. Сегодня – нет. Нет, – потому, что вы уже посвящены в мою тайну. Сегодня, кто не со мной, – тот против меня. Прежнего не дано. Тот из вас, кто вечером не явится…

– Об этом речь не идет, – пояснил Навай. – Придут все до единого.

– Ну и прекрасно! Мы уже у цели. Вам кажется, что мое положение в свете пошатнулось. Вы заблуждаетесь. Напротив, за вчерашний день я стал вдвое богаче, а потому и ваша доля в мое деле соответственно удвоилась. Вы еще не ведаете, что уже сделались состоятельными господами подстать герцогам и пэрам. Однако, я желаю, чтобы мой триумф был полным и окончательным, а для этого нужно…

– Таким он и будет, ваша светлость, – с уверенностью пророка возвестил Монтобер. Произнесенные принцем посулы, богатства заметно оживили загрустившую компанию.

– Подлинный триумф, – продолжал Гонзаго, – не только победа над врагом, но и праздник. А на празднике должно быть весело!

– Само собой, ваше высочество!

– Будет весело за милую душу!

– Какой же праздник без веселья, черт подери! – раздались голоса.

– Лично я уже сейчас радуюсь! – проблеял Ориоль, душа которого от страха давно ушла в пятки. – Ух, и повеселимся же сегодня!

– Да уж развернемся на всю катушку!

– Кутнем на славу!

– И милых дам порадуем! Ха-ха-ха! – изо всех сил бодрились остальные.

В это время Пейроль привел Шаверни.

– О чем здесь говорилось, маркизу ни слова! – предупредил Гонзаго.

– А-а-а, Шаверни!

– Наконец-то!

– Сколько лет, сколько зим!

– Мы уж заждались!

– Где тебя носило, Шаверни? – ловко разыгрывала веселье команда Гонзаго.

Горбун, который уже достаточно долго лежал неподвижно в конуре, уткнувшись носом в матрац, при имени Шаверни вздрогнул и очнулся. Приподняв голову, он выглянул в узкое отверстие под крышей и, конечно, сразу же был замечен Кокардасом и Паспуалем.

– Видел? – шепнул другу гасконец.

– Видел. Он здесь неспроста, – также шепотом ответил нормандец.

– Вот и я! – подходя к группе, произнес маленький маркиз. – Ну-с, что скажете?

– Где же ты был? – поинтересовался Навай.

– Тут, поблизости. За церковью Сен-Маглуар. Значит вам, кузен, понадобились враз две одалиски?

Гонзаго побледнел. Видневшееся в оконце лицо горбуна, наоборот, на миг озарилось улыбкой и тут же исчезло. Он сидел в конуре в неудобной позе, подпирая спиной закрытую изнутри дверцу. Его сердце радостно колотилось. Слова Шаверни молниеносно разрешили его сомнения.

– Ну и Шалопай! Ты просто неисправимый шалопай! – почти весело пожурил маленького маркиза Гонзаго.

– Господи! – изумился Шаверни. – что же я такого особенного сделал? Просто перелез через ограду, чтобы немного погулять в саду Армиды. И о, радость, – Армид оказалось две и ни одного Ренальдо.

Было странно, что Гонзаго так легко отнесся к наглой шалости Шаверни.

– И как они тебе пришлись? – сквозь смех поинтересовался, принц.

– Я просто без ума от обеих! Но что случилось, кузен? Затем меня позвали?

– Затем, что сегодня вечером состоится свадьба.

– Да ну? Ух, ты, черт, совсем не слабо! Неужто, вправду свадьба? Кто же невеста?

– Невеста – на славу. Приданое 50000 экю.

– Чистоганом?

– Именно так. Наличными.

– Изрядная кубышечка, скажу я вам!

– А кто жених? – Шаверни окинул пытливым взглядом окружавших и почему то несколько задержался на брате Паспуале.

– А вот угадай! – ответил не прекращавший смеяться Гонзаго.

– Женихов слишком много, – охотно приняв игривый тон, произнес Шаверни. – Не люблю гадать. Впрочем, одну возможную кандидатуру готов назвать. Что если женихом буду я?

– Молодец. Угадал! – похвалил маркиза принц.

Все засмеялись. Из будки выбрался горбун и стал у порога. Его лицо в очередной раз сменило выражение. От недавней озабоченной задумчивости не осталось и следа. У конуры опять стоял озорник и потешник, никогда не унывающий ярмарочный скоморох Эзоп II, он же Иона.

– Где приданое? – осведомился Шаверни.

– Здесь. Уже приготовлено, сосчитано, – тебя дожидается, – ответил Гонзаго и вытащил из кармана солидную пачку акций. Шаверни на какой-то момент растерялся. Похоже, только теперь он осознал, что кузен его не разыгрывает. Остальные тоже, плавно сменить легкомысленный тон на радостно приветливый, принялись маленького маркиза поздравлять. Горбун приблизился, вручил Гонзаго обмакнутое в чернильницу перо, дощечку и подставил спину для подписания соглашения.

– Ты согласен? – осведомился Гонзаго прежде, чем подписать дарственный документ.

– Еще как согласен! – ответил маленький маркиз. – Мне давно пора обустроить личную жизнь.

Гонзаго размашисто подписал дарственную и попутного спросил у горбуна:

– Ну как, мой друг, ты еще не отказался от своей прихоти получить приглашение на ужин?

– Наоборот, ваше высочество. Ныне я на ней настаиваю больше, чем прежде?

Кокардас и Паспуаль внимательно следили за их разговором.

– Отчего же больше, чем прежде? – поинтересовался Гонзаго.

– Оттого, что теперь мне известно имя жениха.

– Странно. Что тебе его имя?

– Даже не знаю, как ответить. Существует нечто, что невозможно объяснить. Как, скажем, объяснить то, что я, например, убежден, что, если на ужине не будет меня, то и Лагардер не исполнит своего бахвальского заявления, – не явится к вам. Объяснения нет, есть лишь предчувствие. А оно меня редко подводило, ваше высочество.

– Ты и о письме знаешь?

– Что поделаешь, моя будка совсем близко, а слух у меня отменный, ваше сиятельство. Однажды я вам уже послужил…

– Что ж послужи еще раз и будешь вознагражден с лихвой.

– Все зависит только от вас, монсиньор.

– Держи, Шаверни, – Гонзаго передал маленькому маркизу акции и опять обратился к горбуну:

– Ты будешь на свадьбе. Я тебя приглашаю.

Все бросились поздравлять горбуна с таким пылом, будто настоящий шагов не Шаверни, а он, (горбун).

Среди общего шума Кокардас успел Паспуалю шепнуть:

– Повадилась лиса курятник сторожить!

– Покорнейше благодарю, ваше высочество! – горбун от радости готов был плясать. – Ох, я нынче и повеселюсь! Мы увидите, господа хорошие, каким озорным шутником может сделаться Эзоп II, или Иона, со мной никто из вас не соскучится. Могу поклясться!

Глава 6. Гостиная и будуар

Еще до середины XIX века на улице Фоли Мерикур сохранялся один из образчиков вычурной архитектуры малых форм первых лет регентства. В нем затейливо перекликались греческие и китайские мотивы. Указы властей того времени ориентировали архитекторов и инженеров на возведение жилых зданий в греческом стиле, уже тогда насчитывавшем по меньшей мере четыре разновидности. Однако, большинство сооружений частной застройки напоминали уютные салоны, не имея ничего общего с Парфеноном. Это были форменные бонбоньерки в чистом виде. И в наши дни в какой-нибудь лавочке вроде «Верного пастушка» вы можете приобрести искусно выполненную из картона вместительную шкатулку в виде китайского или сиамского домика, с запрокидываемой на шарнирах крышей, под звуки таинственных колокольчиков, вызванивающих непривычную для уха европейца пентатонику. Приобретение подобного сувенира делает честь покупателю, свидетельствуя о его изысканном вкусе.

Скрытый за церковью Сен-Маглуар малый особняк Гонзаго как раз и был одним из подобных салонов, закамуфлированных под античный храм. В нем обосновала свой алтарь напудренная Венера XVIII века.

Особняк имел небольшой перистиль с двумя галереями. Выполненные из светлого мрамора коринфские колонны подпирали второй этаж, замаскированный широкими террасами с балюстрадой. Над вторым этажом возвышался шестигранный бельведер с крышей в виде китайской шляпы, суженной вверху в шпиль, над которым красовалась фигура морского конька, служившего флюгером. По тем временам необычайно смело.

Некоторые современные владельцы богатых вилл, разбросанных в окрестностях Парижа, полагают, что являются изобретателями этого, так сказать, кондитерского стиля в архитектуре. Они заблуждаются. Покрытые китайскими шляпами бельведеры появились в начале XVIII века, когда Людовик XV был еще ребенком. Разумеется, оскопленная экономическими соображениями роскошь нынешних времен, не идет ни в какое сравнение с великолепием аристократических гнезд прошлого, при сооружении которых применялось чистое золото и драгоценные камни. Конечно, (что греха таить), с позиции старого вкуса эти похожие на позолоченные клетки для певчих птичек домики можно осудить, – и все же они были на редкость милы, привлекательны и элегантны. Что же касалось внутренней отделки и убранства, то здесь фантазия хозяев, помноженная на богатство, не знала границ.

Мсьё Гонзаго, владелец состояния, в несколько раз превосходившего состояния пяти шести знатных господ той поры, взятых вместе, тоже не удержался от моды на «сахарные» домики. Малый особняк принца с многочисленными чудачествами его экстерьера казался согражданам подлинным чудом. Главное помещение представляло просторную гостиную залу в виде шестиугольника. Верхние ребра каждой из шести стен служили основанием для бельведера. В гостиной имелось шесть дверей. Три – соединяли ее со спальнями и будуарами, которые имели бы форму неправильных трапеций, если бы не встроенные перегородки, превращавшие эти уютные убежища в обычные прямоугольные комнатушки. Четвертая дверь, расположенная на уровне пола, вела в смежную с большой гостиной комнату, носившую название малой гостиной или гостиной Марса. Пятая и шестая, (их верхняя часть была из прочного прозрачного стекла, и потому они служили также окнами), выводили на беломраморные галереи, с одной стороны, окаймленные широкими террасами, сплошь уставленными цветами в горшках и кадках.

Подобных зданий во времена регентства на весь Париж насчитывалось не больше трех-четырех. Чтобы нагляднее уяснить, как выглядело это сооружение, мы советуем читателю представить большую шестигранную комнату с основанием на земле и с потолком на уровне потолка второго этажа. По бокам к главной зале примыкают четыре будуара или спальни, но на самом деле их восемь, потому, что в отличие от главной залы каждый будуар был разделен капитальным перекрытием на два этажа. В любой из нижних будуаров можно было попасть через отдельную дверь со двора или спуститься по лестнице выйдя в одну из трех упомянутых дверей из гостиной на небольшую площадку, для чего находящемуся в гостиной человеку сначала приходилось подниматься по крутой деревянной лестнице с перилами до уровня двери, (одной из странностей здания). На эту площадку открывалась дверь из спальни второго этажа и с нее же мраморная лестница опускалась на первый этаж.

В плане дом походил на ветряную мельницу с укороченными лопастями. Говорят, что впервые идею постройки особняка, сверху напоминающего Андреевский Крест, осуществил герцог д'Антен, прославившийся множеством сумасбродных начинаний и окончаний, которые практиковал в своей деревушке Миромениль, переименованной острословами в Фоли Миромениль. Плафон и фризы гостиной фоли Гонзаго были расписаны Ванлоо старшим и его сыном Жаном Батистом, считавшимися тогда лучшими живописцами Франции. На стенах висели картины молодых талантливых художников, (одному из которых вещи не исполнилось и 15 лет), Карла Ванлоо, (младшего брата Жана Батиста), и Франсуа Буше. Последний, – ученик известного мастера кисти Лемуана, – в дальнейшем стал автором двух знаменитых полотен: «Сети Вулкана», и «Рождение Венеры». Будуары украшали копии старых мастеров итальянской школы Альбани и Приматичо работы все того же Ванлоо старшего.

Словом, интерьер был поистине королевским. На двух выложенных мрамором широких террасах помимо цветов стояли античные статуи, – самые настоящие, а четыре мраморных лестницы были подлинным шедевром зрелого Оппенора.

Было около восьми вечера. Обещанный ужин шел вовсю. Прямо под люстрой находился изобилующий яствами стол. Некоторый беспорядок в положении блюд графином и бутылок указывал на то, что вечеринка начиналась не сию минуту. Здесь находились известные нам придворные принца Гонзаго, среди которых Шаверни казался пьянее остальных. Совсем недавно лакеи произвели лишь вторую перемену, а маленький маркиз уже раскраснелся, как помидор и, казалось, потерял способность понимать происходящее. Шуази, Навай, Монтобер, Таранн и Альбрет держались крепче и реже, чем он произносили очевидные глупости. Барон фон Батц сидел, будто проглотил аршин, и пил только ситро.

Конечно же, за столом находились и милые дамы, и само собой разумеется, что это были в основном артистки балета. Прежде всего, мадемуазель Флери, которой благоволил хозяин особнячка; затем мадемуазель Нивель, дочь Миссисипи; кругленькая гладенькая Сидализа, милая барышня, как губка, впитывавшая мадригалы и остроумные шутки, для того, чтобы потом при случае ими щегольнуть. Кроне того были мадемуазель Дебуа, мадемуазель Дорбиньи и пять шесть других барышень, ярых противниц всякой стеснительности. Все они были хороши собой, молоды, веселы, нахальны, не лезли за словом в карман, хохотали и хихикали по любому поводу и без повода. Смеялись даже тогда, когда им хотелось плакать. Ничего не попишешь! Такова уж особенность их ремесла. Коль попала в стаю, лай – не лай, а хвостом виляй! И в самом деле, куда годится балерина, которая вместо того, чтобы танцевать, начнет лить слезы? Такая же нелепость, как если бы рыба, когда ее бросили на раскаленную сковородку вдруг заорала бы от боли.

Гонзаго не было. В начале вечеринки его вызвали в Пале-Рояль. Кроме его кресла за столом пустовало еще три места. Одно – доньи Круц, (как только принц покинул гостиную, она тоже удалилась). За несколько минут она успела очаровать всех присутствовавших на ужине мужчин и женщин, что, заметим, весьма нелегко. Было непонятно: Гонзаго ли заставил ее придти, или, наоборот, она заставила его ее пригласить. Как бы то ни было, донья Круц была ослепительно хороша, и ею было покорено все мужское общество. За исключением Ориоля, оставшегося верным поклонником мадемуазель Нивель. Второе незанятое место пустовало с самого начала. Никто не знал, для кого оно предназначалось. И, наконец, третий, незанятый стул, был закреплен за Эзопом II, или Ионой, которого Шаверни только что победил в своеобразном состязании, – кто больше выпьет шампанского. Мы оказались в гостиной в тот момент, когда Шаверни, упоенный победой и изрядно захмелевший, сваливал пальто, плащи и женские накидки на незадачливого горбатого соперника, в сильном опьянении прикорнувшего в ворохе верхней одежды. Горбун уже был в несколько слоев укрыт этими тряпками и наверное рисковал задохнуться. Впрочем, на Эзопа II никто не обращал внимания. И о делом. Не успел начаться ужин, а он уже пьян. К тому же не сдержал обещания: вместо того, чтобы шутить и веселиться угрюмо молчал, был чем-то встревожен, и в конце концов напился, как говорится, до положения риз. Что же случалось с этим ходячим пюпитром? Прежде, чем забыться в хмельном угаре он мучился одним вопросом. Почему на вечеринку была приглашена донья Круц? Ведь, Гонзаго ничего не делает непродуманно. До сих пор он вел себя по отношению к прекрасной гитане, как заботливый наставник, в духе строгой морали испанских грандов, и вдруг она приглашена на празднество, где развлекаются около дюжины отъявленных шалопаев. Шаверни спросил принца, не это ли его невеста. Гонзаго отрицательно покачал головой. Когда же маленький маркиз пожелал увидеть свою будущую жену, то в ответ прозвучало странное при таких обстоятельствах:

– Терпение, кузен!

Горбун не мог себе объяснить, зачем Гонзаго так обращается с девушкой, которую намеревался представить в свете как мадемуазель де Невер. Что-то здесь было не понятно. Впрочем, Гонзаго всегда говорил лишь то, что желал сказать и ничего больше. За ужином много пили. Женщины были веселы за исключением Нивель, на которую от вина нападала меланхолия. Сидализа Дебуа напевали какую-то фривольную песенку. Флери взахлеб скандировала:

– Хочу скрипачей! Хочу скрипачей!

Кругляшок Ориоль пытался завладеть вниманием сотрапезников рассказами о своих любовных похождениях, в которые никто не верил. Все выпивали, смеялись, кричали, пели. Яства и вина были отменными. Большинство уже успели позабыть об угрозе, нависшей над этим Бальтазаровым пиршеством.

Только Пейроль оставался по своему обыкновению мрачным и тревожным. Истинное ли, показное ли, всеобщее веселье его не касалось.

– Неужели никто не удосужится попросить Ориоля говорить потише? – с капризной печалью произнесла Нивель. Из десяти дам нестрогого поведения, по крайней мере, пять развлекаются таким манером.

– Эй, Ориоль, да не орите же вы так, будто вас режут! – кто-то попытался исполнить просьбу мадемуазель Нивель.

– Разве я говорю громче, чем Шаверни, – возразил откупщик. – Нивель просто ревнует. Что ж, пусть пеняет на себя. Я больше не стану рассказывать ей о моих шалостях.

– Пустозвон несчастный! – проворчала Нивель и принялась полоскать горло шампанским.

– Сколько он тебе дал? – осведомилась Сидализа у Флери.

– Три штуки, моя милая.

– Голубых?

– Две голубых и одну белую.

– Когда ты с ним увидишься опять?

– Никогда. Зачем он мне нужен? У него больше ничего нет.

– А вам известно, – подключилась Дебуа, – что малыш Майн надеется, будто его кто-то полюбит просто так, ради него самого, так сказать, бесплатно?

– Какой ужас! – в один голос изумилась женская часть общества. Перед лицом неслыханного кощунства они могли повторить сакраментальную сразу барона Барбаншуа: «Куда мы идем? Куда идем?»

Шаверни, наконец, возвратился на свой стул.

– Если этот бахвал Эзоп II проснется, – заявил он, – я его утоплю… в шампанском.

Маркиз обвел посоловевшими глазами гостиную.

– Что-то не вижу очаровательную богиню нашего Олимпа! – воскликнул он. – Куда она подевалась? Хочу, чтобы она была здесь! Мне нужно всем кое-что объяснить, и она должна это слышать!

– Только, ради Бога, не нужно ничего объяснять, – воскликнула Сидализа.

– Это необходимо, – упорствовал Шаверни, раскачиваясь на стуле. – Здесь крайне деликатный вопрос. Пятьдесят тысяч экю, – это же настоящее Перу. Если бы я не был влюблен…

– Влюблен? В кого же? – перебил Навай. – Ты ведь еще не знаешь своей невесты.

– А вот и неправда! Сейчас я вам объясню деликатность моего положения…

– Не надо! Не надо!

– Надо! Надо! Говори, Шаверни! – раздались противоречие восклицания.

– Потрясающая блондинка! – Ориоль пытался поведать очередную любовную историю клевавшему носом Шуази. – Бегала за мной по пятам, как собачонка. Невозможно было от нее отделаться. При этом мне приходилось еще заботиться, чтобы нас ненароком не застигла моя вожделенная Нивель. Как, однако, Нивель меня «достает» своей неуемной ревностью! Не женщина, а тигрица какая-то!

– Хорошо! – воскликнул Шаверни. – Если вы мне не даете говорить, то скажите, по крайней мере, где донья Круц? Донья Круц! Хочу видеть донью Круц.

На сей раз, маленького маркиза поддержали все:

– Донья Круц! Донья Круц!

– Шаверни прав!

– Подать сюда донью Круц!

– Лучше бы вы называли ее мадемуазель де Невер, – наставительно заметил до того молчавший Пейроль. В ответ раздался хохот.

– Мадемуазель де Невер! Правильно!

– Мадемуазель де Невер!

Поднялся шум. Многие повскакивали с мест.

– Деликатность моего положения… – в который раз начал Шаверни.

Его опять никто не слушал. Мужчины бросились к дверям, через которые не так давно исчезла донья Круц.

– Ориоль! – властно позвала Нивель. – Подите немедленно сюда!

Пухленького откупщика долго уговаривать не понадобилось. Он с радостью повиновался требованию своей пассии. Ему лишь хотелось, чтобы все видели, как развиваются их отношения.

– Сядьте рядышком и расскажите какую-нибудь сказочку, мне что-то стал скучно.

Нивель указала на стул и, широко зевнув, приготовилась слушать.

– Однажды много лет назад… – начал Ориоль.

– Ну что, играла сегодня? – поинтересовалась Сидализа у Дебуа.

– Ох, лучше не спрашивай! Если бы не лакей Лафлер, мне пришлось бы продать мои бриллианты.

– При чем тут твой лакей?

– Вчера Лафлер сделался миллионером, а с сегодняшнего утра он мой покровитель.

– Вот как? Рада за тебя! Ты знаешь, помнится, я его как-то видела. Очень даже не дурен собой!

– Он купил по дешевке экипажи маркиза Бельгарда, того, что, скрываясь от кредиторов, покинул Париж.

– Да, да, я тоже что-то такое слышала. Говорят, будто он переехал в особняк виконта де Вильдьё, которого два месяца назад повесили.

– Стало быть, о нем говорят?

– Еще как! – подключилась к разговору мадам Флери. – В основном о его феноменальной рассеянности. Не далее, как сегодня я слышала, будто с утра, покидая «золотой дом», он вышел на улицу Кенкампуа, и вместо того, чтобы сесть вовнутрь, машинально взобрался на задний буфер.

– Донья Круц!

– Донья Круц! – скандировали мужчины.

Шаверни принялся ногой колотить в дверь, ведущую в будуар, где по его расчетам находилась прелестная испанка.

– Если вы сию же минуту не возвратитесь, – с веселой угрозой выкрикнул Шаверни, – то мы возьмем ваше убежище приступом!

– Да, да. Возьмем приступом! – поддержали остальные.

– Господа! Господа! Опомнитесь! Что вы делаете? – вмешался Пейроль.

Шаверни ухватил фактотума за утопавший в жабо воротник:

– Если не заткнешься, старый сыч, – то мы сделаем из тебя таран и пробьем твоим твердым лбом запертую дверь!

Но доньи Круц в верхнем будуаре не было. Она заперла его на ключ и спустилась по лестнице в нижний, где находилась ее спальня. Там на кушетке с покрасневшими от слез глазами сидела бедная Аврора. Пятнадцать часов находилась она здесь в заточении и, если бы не донья Круц, то уже, наверное, умерла бы от страха и тоски.

– Что нового? – едва слышно произнесла Аврора.

– Мсьё Гонзаго вызвали во дворец, – ответила донья Круц. – Ты напрасно боишься, бедная моя сестричка. Там в гостиной совсем не страшно. Если бы я не думала о том, как ты здесь страдаешь, то веселилась бы от души.

– Что там наверху происходит? Шум доносится даже сюда.

– Веселая пирушка. Смеются во все горло. Молодые аристократы блистательны, остроумны, обворожительны… Особенно один. Его зовут Шаверни.

Аврора провела ладонью по лбу, что-то припоминая.

– Шаверни… – повторила она за подругой.

– Совсем юный, красивый, как ангел; не боится ни Бога, ни черта. Но мне запретили чересчур им увлекаться, – сейчас же оговорилась донья Круц, – потому что он жених.

– А-а-а… – рассеянно протянула Аврора.

– Тебе не интересно узнать, чей?

– Нисколько. Какое мне до этого дело?

– Кому-кому, а уж тебе, – немалое. Ведь маркиз де Шаверни – твой жених!

Аврора не спеша подняла взгляд и грустно улыбнулась.

– Ты полагаешь, я шучу? – продолжала донья Круц.

Аврора пожала плечами.

– А о нем, о нем тебе ничего не известно? – взволнованно прошептала она. – Флора, милая сестрица, ну хоть что-нибудь?

На глаза Авроры опять навернулись слезы.

– Ничего, – со вздохом ответила донья Круц. – Решительно, ничего.

Голова Авроры поникла, и она уж в который раз расплакалась.

– Вчера, когда эти люди на нас напали, как они говорили: «Он убит. Лагардер убит!»

– Как раз в этом я не уверена, – заметила донья Круц. – Скорее уверена в обратном. Он жив.

– Почему ты так решила? – оживилась Аврора.

– По крайней мере, по двум причинам. Во-первых: те, что сейчас веселятся в гостиной наверху, по-прежнему его боятся. И во-вторых: эта женщина, которую вчера пытались выдать за мою мать…

– О-о, та самая, – его лютый враг, которую прошлой ночью я видела в Пале-Рояле.

– Наверное, она, – судя по твоему рассказу. Так слушай же. Во вторых: эта мадам продолжает его преследовать, – от злости ее так и колотит. Сегодня утром я была в золотом доме. Хотела пожаловаться Гонзаго на то, как какие-то люди вместо праздника отнесли мой портшез сюда. Но сейчас речь не о том. Так вот, там случайно я увидела эту женщину. Она провожала вдоль аллеи какого-то седовласого господина и в сильном волнении ему говорила: «Мне не остается ничего другого. Это мой долг и мое право. Мои глаза теперь открыты. От меня он не уйдет. Истекут обещанные двадцать четыре часа, и он будет схвачен. Схвачен, во что бы то ни стало. Если понадобится, я готова это сделать моей собственной рукой!»

– Ах! – воскликнула Аврора. – Конечно, это она. Я ее узнаю по ее злости. Понимаешь, мне уже не в первый раз приходит одна странная мысль…

– Какая мысль?

– Да нет, так, ничего. Наверное, я схожу с ума.

– Я тебе должна еще кое-что сказать, – после некоторого колебания промолвила донья Круц. – То, что сейчас услышишь, меня надоумил тебе сообщить мсьё Гонзаго. До сих пор он ко мне относился хорошо. Но последнее время я ему начинаю верить все меньше и меньше. А тебя, милая моя Аврора, люблю все больше и больше!

Донья Круц подсела к Авроре на кушетку и продолжала:

– Мсьё де Гонзаго, конечно же это сказал для того, чтобы я передала тебе.

– Что же он сказал?

– Что намерен тебя выдать замуж за маркиза де Шаверни.

– Но по какому праву?

– Не знаю. Впрочем, думаю, его не очень заботит, есть у него на то право, или нет. Гонзаго затеял со мной разговор, в котором намекнул… в общем он сказал: «Если она согласится, то спасет от смертельной угрозы того, кто ей дороже всех на свете».

– Лагардера! – воскликнула Аврора.

– Я тоже думаю, что он имел в виду Лагардера, – согласилась бывшая гитана.

Аврора закрыла руками лицо.

– В голове какой-то туман, – пробормотала она. – Неужто, Господь не сжалится надо мной?

Донья Круц стиснула подругу в объятиях.

– Разве не Господь к тебе послал меня? – произнесла она с нежностью. – Пусть я всего лишь женщина, но я сильна, не слабее многих мужчин и не боюсь смерти. Если кто-то на тебя нападет, знай что Флора будет тебя защищать до последнего.

Аврора в порыве благодарности тесно прижалась к старой подруге. В эту минуту наверху послышались выкрики. Подвыпившая компания звала донью Круц.

– Мне нужно идти к ним, – сказала она, и, заметив, как вздрогнула Аврора, прибавила: – Бедная малышка! Отчего ты побледнела?

– Мне здесь страшно оставаться одной без тебя, – пролепетала Аврора. – Я боюсь этих бесчисленных лакеев и прочих домочадцев.

– Ну и напрасно. Слуги знают, что я тебя люблю. Они почему-то считают, что я имею большое влияние на Гонзаго…

Внезапно Флора замолчала и задумалась.

– Иногда мне и самой кажется, будто я ему нужна.

Шум на втором этаже усилился. Донья Круц поднялась с кушетки и взяла бокал с недопитым вином, который перед этим поставила на столик.

– Посоветуй же! что мне делать? – с мольбой промолвила Аврора.

– Если Гонзаго действительно как-то от меня зависит, то ничего не потерянно. Ничего! Нужно только выиграть время.

– Но эта свадьба? Уж лучше смерть!

– Умереть никогда не поздно. Поверь, дорогая сестрица!

Донья Круц направилась к выходу, но Аврора, ухватив ее за платье, задержала.

– Ты опять меня оставляешь?

– Слышишь, как бесятся наверху? Зовут меня… Да, чуть не забыла, – внезапно Флора возвратилась. – Я тебе говорила о горбуне?

– Нет. Не говорила. О каком горбуне?

– О том, что вчера вывел меня из этого дома потайными коридорами, о которых я сама не знала, и проводил до твоего крыльца. Он тоже здесь.

– На ужине?

– На ужине. Я вспомнила, как ты рассказывала о маленьком странном человеке, имеющем доступ в убежище твоего Лагардера.

– Наверное, – тот самый, ответила Аврора.

– Могу поклясться, что он, – заверила Флора. – Улучив минуту, я шепнула ему, что в случае необходимости он может на меня рассчитывать.

– И что же он?

– Ничего. Горбуны слывут за больших чудаков. Он прикинулся, будто со мной не знаком. Карамба! Ни единого слова не ответил. Все норовил ухаживать за барышнями, которые над ним потешались и спаивали его до тех пор, пока он не грохнулся под стол.

– Стало быть, наверху есть и женщины? – удивилась Аврора.

– Ну конечно, милая, – какой же ужин без женщин? – ответила донья Круц.

– Кто же они?

– Светские дамы. Чистопородные парижанки, увидеть которых я так мечтала, когда жила еще в Мадриде. Настоящие придворные дамы, – изящные, холеные изнеженные; – веселятся, поют, а до чего лихо сквернословят! У ух! Как заправские мушкетеры! Потрясающе!

– Ты вполне уверена, что это придворные дамы?

Донья Круц едва не обиделась.

– Мне так хочется на них взглянуть, хоть одним глазком! – промолвила Аврора и покраснев уточни: – Но так, чтобы они меня не увидели.

– А на милашку маркиза де Шаверни ты не хочешь полюбоваться? – слегка подначила подругу донья Круц.

– Конечно, хочу! – чистосердечно ответила Аврора.

Не давая Авроре опомнится, гитана ухватила ее за руку и потащила вверх по лестнице.

– Т-с-с. Не топай так! – шепнула она ей.

Теперь от гостиной, где шло увеселение, двух девушек отделяла только дверь. Звон бокалов и смех покрывали выкрики двух десятков голосов:

– Вперед на приступ!

– Возьмем будуар!

– Эй, навались! Раз-два-гоп!

– Раз-два-гоп!

– Черта с два ее выбьешь. Кажется, там внутри железо!

– Давай еще раз попробуем.

– Навались!

– Раз-два гоп!

– Раз-два гоп!

Глава 7. Пустующий стул

Мсьё де Пейроль, которому Гонзаго перед отъездом в Пале-Рояль поручил быть хозяином вечера, явно не справлялся со своей ролью. В отсутствие принца члены его роковой гвардии не ставили фактотума ни в грош. Шаверни и другие уже успели на него пару раз «прицыкнуть», после чего его авторитет был окончательно подорван. Вопреки его призывам шумное увеселение с каждой минутой набирало силу. Аврора стояла, перед запертой дверью, ни жива, ни мертва и лишь раскаивалась, что покинула свое убежище. Донье Круц напротив приходившее в гостиной было по душе. Она в том не находила ничего предосудительного и уж тем паче опасного. Чтобы из гостиной их не было заметно, если кому то вдруг взбрело бы на ум заглянуть в замочную скважину, она задула все свечи, освещавшие лестницу и верхнюю площадку, – она, конечно, пеклась не столько о себе, сколько о подруге.

– Да погляди же ты! – шепнула гитана, указывая на скважину. Но любопытство Авроры уже исчезло.

– И надолго вы решили нас покинуть ради этой мадемуазель, господа кавалеры? – не без иронии осведомилась Сидализа.

– Вот уж нашли предмет обожания! – подхихикнула ей Дебуа.

– Видишь, как ревнуют эти сударыни маркизы? – самодовольно заметила донья Круц.

– Маркизы? – недоверчиво переспросила Аврора, приближая глаза к скважине.

– Что тебя так удивляет? – донья Круц с видом знатока пожала плечами и решительно заключила: – Ты, моя милая, совершенно не знаешь двор.

– Донья Круц!

– Донья Круц!

– Явись к нам, донья Круц! – все больше распаляясь, орали в гостиной.

– Видишь, как я их обаяла! – простодушно похвалилась гитана.

Изнутри принялись сотрясать дверь. Аврора в испуге отпрянула, а донья Круц прильнула к скважине и, внезапно беззвучно рассмеявшись, прошептала:

– Ну и рожа у этого кощея Пейроля!

– Голым нахрапом эту дверь не взять! – определил Навай.

– С той стороны как будто шепчутся, – заметил Носе.

– Нужен лом, или какой-нибудь крепкий рычаг.

– Может, лучше пушку? Чего уж мельчить? – сквозь дрему заметила мадемуазель Нивель, от чего ее поклонник Ориоль зашелся в неистовом хохоте так, что едва не лишился чувств.

– Не нужно пушек! – воскликнул Шаверни. – Когда палят пушки, музы, как известно, молчат. Сегодня праздник, черт побери, и я желаю, чтобы музы не умолкали, – а потому предлагаю спеть серенаду!

– Прекрасно! – поддержал маленького маркиза Ориоль. – Споем серенаду под звон бокалов. Сыграем ножами и вилками на кастрюлях и тарелках! Чем не аккомпанемент?

Ориоль взглянул на Нивель, желая, чтобы она оценила его изобретательность, но «дочь Миссисипи» уже опять успела уснуть.

– Нет, он просто прелесть, этот маленький маркиз! – прошептала донья Круц.

– Который из них? – спросила Аврора, опять подходя к двери.

– Почему-то не видать горбуна, – вместо ответа произнесла гитана.

– Музыканты готовы? – пустив «петуха», осведомился Шаверни. Опять приложив глаз к скважине, Аврора пыталась отыскать своего мадридского поклонника, но в гостиной творилась такая суматоха, – никто ни секунды не находился на месте, – что ничего невозможно было разглядеть.

– Который же из них? – повторила Аврора.

– Тот, что самый пьяный, – ответила донья Круц.

– Оркестр готов! – вооружившись приборами и посудой, горланили новоявленные исполнители. Почти все, включая и дам, повскакивали с мест. Сидализа держала пустую сковородку, по которой Дебуа колотила половником. Поскольку дирижера не было, то каждый оркестрант принимался играть, когда и как ему вздумается, от чего в гостиной поднялся невообразимый шум. После очередной попытки призвать буянов к порядку Пейроль был обезврежен. Чтобы он больше не мешал, Навай и Жирон привязали его к вешалке.

– Кто же будет петь?

– Шаверни! Шаверни!

– Конечно Шаверни.

Нетвердо державшегося на ногах маленького маркиза, передавая из рук в руки, подтолкнули к самой двери. Наконец-то его узнав, Аврора инстинктивно отшатнулась от скважины.

– Ну, немножко перебрал, – поясняла подруге донья Круц, – ничего страшного. При дворе так принято. Все равно он просто душка!

Неуверенным жестом подвыпившего Шаверни призвал к тишине, после чего грохот посуды немного поутих.

– Милые барышни и господа, – начал он, – прежде всего мне хочется объяснить вам деликатность моего положения…

Раздались недовольные выкрики.

– Не надо никаких объяснений!

– Пой, или молчи!

– Мое положение… положение мое… в общем ничего… ничего особенного собой не представляет, хотя на первый взгляд может показаться…

– Долой Шаверни!

– Наказать его!

– Привязать его к вешалке рядом с Пейролем!

– Я хочу разъяснить мое положение всем, – с упорством пьяного продолжал маленький маркиз, – потому, что нравственные основы…

– К чертям нравственные основы!

– И жизненные обстоятельства…

– К чертям собачьим твои жизненные обстоятельства!

Сидализа, Дебуа и Флери окружили маркиза, будто три волчицы, нацелившиеся задрать молодого жеребца. За столом, со свистом посапывая, спала «дочь Миссисипи».

– Если не можешь петь, – воскликнул Навай, – продекламируй нам какие-нибудь стихи: что-нибудь эдакое трагически душещипательное!

– Не надо трагедий!

– Пусть поет! – опять запротестовали другие.

– Если споешь, – придумал новую уловку Носе, – мы тебе позволим нам объяснить всю деликатность твоего положения.

– Клянетесь? – мгновенно сделался серьезным Шаверни.

В ответ все поспешили принять позу Горациев из сцены клятвы:

– Клянемся! Клянемся!

– В таком случае позвольте мне объяснить вам мое положение вначале.

За дверью донья Круц хохотала до колик. Но господа в гостиной на сей раз разъярились не на шутку. Кто-то предложил обвязать щиколотки маленького маркиза толстой веревкой и свесить его вниз головой с балкона, чтоб немного проветрился. Как видно, в XVII веке подгулявшие аристократы умели шутить ничуть не слабее, чем в наши дни.

– Объяснение не займет много времени, – не унимался маленький маркиз. – В сущности, мое положение совершенство ясно. Не зная своей невесты, я не могу ее любить. А поскольку я вообще люблю женщин как таковых, то можно смело сказать, что предстоящий брак будет союзом по любви!

– Ты долго будешь испытывать наше терпение?

– Хватит трепаться!

– Пой, черт тебя подери! – заорала компания в двадцать глоток.

Шаверни взял из рук Таранна чистую тарелку и нож.

– Это стишки без особых претензий, так себе, – просто баловство пера одного молодого человека.

– Пой! Пой!

– Пой серенаду, жених!

– Постарайтесь запомнить припев.

Легонько касаясь ножом тарелки, маркиз исполнил короткую «инструментальную» увертюру, после чего задушевным баритоном запел:

«Цзынь бом Цзынь бом

Цзынь бом бом Цзынь бом».

– «Если у женщины двое мужей,

Право же нет в том дурного, ей ей!

Впрочем, куда как труднее понять

Тех кто решился двух жен себе взять.

Припев (2 раза):

Ибо в Париже даже одна

Вводит в издержки мужа жена».

– Не плохо! Не плохо! – одобрительно загудела аудитория.

– Верно подмечено, Шаверни!

– Припев все вместе! – предложил солист и хор подхватил:

– «Ибо в Париже даже одна

Вводит в издержки мужа жена».

– Кто-нибудь нальет вина в мой бокал? – опять очнулась Нивель.

– Как вам серенада, моя милая? – поспешно исполнив просьбу балерины, поинтересовался Ориоль. – Остроумно, не правда ли?

– Тупо до ужаса, – зевнув, ответила та и снисходительно прибавила, – как, впрочем, и все остальное.

– Браво, Шаверни!

– Браво! – оживилась публика.

– Да не бойся же ты, глупенькая, – прямо вся дрожишь! – донья Круц нашептывала бедняжке Авроре и обнимала ее покрепче, чтобы ободрить.

– Давай что-нибудь еще, Шаверни!

– У тебя прекрасно получается!

– Как жаль, что прошлой ночью ты не выступил на празднике мистера Лоу!

– В моем репертуаре нет ничего подходящего. Впрочем, разве вот это…

– Давай! Давай, Шаверни!

– Не робей! Мы за тебя!

– С радостью, но позвольте сначала два слова.

– Ты что, опять?

– Снова начнешь объяснять свое деликатное положение?

– Нисколько, нисколько, господа. На сей раз речь о другом. Нынче в Париже гостит русский царь. Мне удалось попасть на какую-то вечеринку, где был и он. От него я услышал один на редкость заводной русский мотивчик, на который потом придумал немудреный куплетик. Итак, музыка исконно русская, тема сугубо французская.

Перейдя на двудольный размер, Шаверни разухабисто отчеканил:

– «Там есть фунт и есть дукат

Рубль и пфенниг

Банк у регента богат

Нет лишь денег».

Едва прозвучал столь политически нелояльный текст, Пейроль так разволновался, что выскользнул из верхнего узла, рванулся вперед, позабыл, что ноги остались связанными, отчего растянулся ничком на паркете, свалив еще и стул.

– Господа а! Господа а! – не без труда освободив ноги от веревки и принимая опять вертикальное положение, простонал Пейроль. – Именем принца Гонзаго взываю к вашему рассудку!

Но его не слушали.

– Это не правда! – возмущались одни.

– Чистая правда! – возражали другие.

– У мистера Лоу в личных погребах собраны все сокровища Франции.

– Хватит о политике!

– Правильно!

– Ни черта не правильно!

– Да здравствует Шаверни!

– Пошел он на фиг, твой Шаверни!

– Вставить ему кляп!

– Набить его соломой, как чучело!

От избытка чувств дамы визжали и разбивали о пол бокалы.

– Шаверни, поцелуй меня! – внезапно потребовала Нивель.

– Еще чего! – запротестовал Ориоль.

– Он умеет ценить женщину! – рассуждала вслух Нивель. – По его словам она, даже одна, способна ввести мужчину в издержки. Верно сказано, хоть и не до конца. Я, к примеру, не могу ночью уснуть, пока знаю, что у моего кавалера в кошельке остался хоть один пистоль!

Стоя на площадке перед дверью, Аврора закрыла руками лицо и изменившимся голосом произнесла:

– При одной мысли, что меня хотят выдать за такого разнузданного типа, я дрожу от ужаса!

– Да будет тебе! Если немножко постараешься, сделать его ручным ягненком. Неужели он тебе не по душе?

– Умоляю, отведи меня вниз. Остаток ночи я хочу провести в молитвах.

Аврора покачнулась. Донья Круц ее поддержала. У гитаны было добрейшее сердечко, но неприязни своей подруги к свету она не разделяла. Ведь здесь был тот Париж, о котором она давно мечтала.

– Что ж, пойдем, – сказала она ей в тот момент, когда Шаверни, воспользовавшись короткой тишиной, уже в который раз принялся упрашивать приятелей и подруг его выслушать.

Спускаясь по лестнице, донья Круц сказала:

– Милая сестричка, пойми, нам нужно выиграть время. Притворись, будто на все согласна. А там будет видно. Поверь, я тебя в беде не оставлю. Если уж не будет другого выхода, то в конце концов я сама выйду за этого Шаверни!

– Ради меня ты готова принести такую жертву? – в благодарном изумлении воскликнула Аврора.

– Господи! Ну конечно. Давай же помолись, если это тебя утешит. А я как только смогу ускользнуть, опять прибегу к тебе.

И донья Круц проворной ланью взмыла вверх по лестнице. На сердце у гитаны было легко, – она торжественно покачивала в руке бокалом с шампанским.

– До чего же чудная! – думала она об Авроре. – Какая же тут жертва? Ведь Шаверни – жених, о котором только можно мечтать. Лучшего не бывает.

На верхней площадке донья Круц опять остановилась и прислушалась. Шаверни нетрезвым дрожавшим от обиды голосом вопрошал:

– Вы же обещали? Обещали, что после серенады выслушаете объяснения моего положения. Обещали, или нет?

– Да прекрати же ты наконец, Шаверни!

– Какая муха тебя укусила? Весь вечер одно и тоже. Никакого сладу!

– Господа, мы что-то рано сдались. Давайте ка еще разок подналяжем на дверь! – предложил Навай. – Нет такой твердыни, чтобы перед нами не рухнула, черт возьми! Раз-два…

Но «гоп» на сей раз не прозвучало. Именно в эту секунду гитана повернула в замке ключ и, сияющая, с вознесенным бокалом ступила на порог. Ее встретили бурными рукоплесканиями и восторженными выкриками.

– Господа, что-то вы здесь совсем притихли. Заскучали, наверное. Где же смех? Где песни? Где громовой голос веселья?

– Вот те на! – изумился Ориоль. А чем же мы, по-вашему, занимаемся, прелестная нимфа?

– Вот уж не знаю, но весельчаки из вас, прямо скажу, никудышные! – решительно заявила донья Круц и залпом осушила свой бокал. – За дверью вас почти не слышно.

– Неужели?

– Не может быть! – пристыжено удивлялись гуляки. Они-то надеялись, что шумят на весь Париж. Шаверни пожирал донью Круц восхищенным взглядом.

– Дивная! – только и мог он промолвить. – Бесподобная!

Вслед за маркизом комплемент хотел было повторить и Ориоль, но некстати пробудившаяся Нивель ущипнула его едва не до крови.

– Ни слова! – прошипела она.

Он хотел вырваться, но она ухватила его за рукав и с неженской силой усадила рядом с собой.

– Штраф, – мой милый, – со зловещей лаской объявила «дочь Миссисипи», – с вас голубенькая.

Ориоль мгновенно раскошелился и протянул ей новенькую хрустящую акцию. Нивель, удовлетворенно улыбнувшись, принялась напевать.

– «Ибо в Париже даже одна

вводит в издержки мужа жена».

Между тем донья Круц искала глазами горбуна. Инстинктивно она ощущала, что, не смотря на выказанный им отпор, этот человек – ее тайный союзник. Она не знала, у кого и как о нем спросить. Чтобы выяснить, не уехал ли он вместе с принцем, она, обращаясь ко всем, поинтересовалась:

– Где же его высочество?

– Уже вернулся, – входя в гостиную, ответил Пейроль. – Только что подъехала карета. Его высочество отдает распоряжения.

– Наверное, насчет скрипачей? – оживилась Сидализа.

– Неужели мы будем танцевать? – раскрасневшись от предвкушения удовольствия, воскликнула гитана.

Госпожа Флери и госпожа Дебуа, первые придворные балерины, посмотрели на донью Круц с презрением.

– Помнится, были времена, – назидательно заметила Нивель, – когда, попадая в этот дом, мы на десерт находили под своими тарелками приятные сюрпризы.

Она заглянула под свою тарелку и, надув губы, заключила:

– Ничего! Ни макового зернышка! Ах, мои дорогие, регентство приближается к упадку!

– Стареет! – прибавила Сидализа.

– Просто вянет на корню! Неужто, его сиятельство Гонзаго сильно обеднел бы, если бы, под тарелку каждой из нас положил по две три голубеньких?

– А что такое голубенькие? – спросила донья Круц.

После этого наивного вопроса в гостиной на несколько секунд повисла тишина несказанного изумления. Еще бы; – в доме Гонзаго можно было не знать чего угодно, захмелеть до того, что забыть свое собственное имя, но не иметь представления о голубеньких могла лишь слабоумная, или только что свалившаяся с неба обитательница луны.

Шаверни извлек из кармана свой пухлый бумажник, в котором находилось приданое. Отсчитав дюжину акций, он протянул их гитане.

– Благодарю, сударь! – сказала та. – Мсьё де Гонзаго обязательно их вам вернет.

И, разделив акции поровну между дамами, прибавила:

– Возьмите, сударыни ваш десерт. Право же, не стоит огорчаться от небольшой оплошности!

Долго уговаривать не понадобилось. Дамы приняли дарение, но после этого каждая из них составила о донье Круц нелестное мнение. Что поделаешь? Истинная доброта всегда наказуема!

– Эй! Что же мы все приуныли? – продолжала гитана. Негоже, чтобы его светлость застал нас сонными, как мухи. Давайте ка взбодримся! Наполните бокалы. Выпьем здоровье маркиза де Шаверни! Ваш бокал, маркиз!

Маркиз протянул бокал и глубоко вздохнул.

– Будьте начеку! – предупредил Навай. – Сейчас маркиз начнет объяснять деликатность своего положения.

– Только уж не вам, – огрызнулся Шаверни. – Мне достаточно всего лишь одной слушательницы, коль ею согласится стать очаровательная донья Круц. Остальным объяснять бесполезно. Все равно никто не способен понять моего положения.

– Да уж. Понять ваше положение куда как нелегко! – подтрунила маркиза Нивель. – Ваше положение, есть положение пьяного вдрыбадан!

Все захохотали. Сильнее всех, конечно, Ориоль. Казалось, еще немного, и он лопнет, как надувной резиновый шарик.

– Заткнитесь вы, пустозвоны! – маркиз запальчиво разбил о стол свой бокал. – Пусть только еще кто-нибудь посмеет надо мной зазубоскалить! – отчеканил он, окидывая компанию гневным взглядом; впрочем, долго гневаться он теперь не мог и тут же перешел на лирический лад:

– Донья Круц, вы… вы, право же, я не шучу, – вы здесь как яркая небесная звезда среди коптящих лампадок!

Раздались протестующие выкрики дам.

– Это уж слишком!

– Вы забываетесь, маркиз! – воскликнул толстый откупщик.

– Полно вам, Ориоль! В том, что я сказал, нет ни для кого обиды. Разве что для коптящих лампадок. К тому же я говорю не с вами. Неужели мне придется обращаться за помощью к мсьё де Пейролю, – просить его запретить вам вопить? Признаюсь, что недавно он мне очень понравился, хоть это и случалось всего один единственный раз, когда он стоял привязанным к вешалке. В таком положении он был просто великолепен! Но сейчас мне хотелось бы вам, милая донья Круц, объяснить мое собственное положение.

Маркиз взял гитану за руки.

– Ваше положение для меня совершенно ясно, Шаверни, – ласково улыбнулась маркизу гитана. – Сегодня ночью вы женитесь на очаровательной девушке…

– Очаровательной? – хором воскликнули присутствующие.

– Очаровательной, – подтвердила донья Круц, – юной, умной, доброй, и к тому же не имеющей ни малейшего представления о голубеньких.

– Какой-то бред сивой кобылы! – с уксусной улыбкой пробормотала Нивель.

– Вы сядете с молодой женой в почтовую карету и увезете ее…

– Ах, – перебил маленький маркиз, – если бы это были вы, милое дитя!

Донья Круц напомнила его бокал до краев.

– Господа, – прежде, чем его опорожнить объявил Шаверни, – донья Круц только что объяснила мое положение лучше, чем это удалось мне самому. Итак, оно, прежде всего, романтично. Романтично, как нельзя более.

– Пейте же! – опять улыбнулась гитана.

– Послушайте! – Шаверни вдруг сменил тон. – Господа, у меня уже давно назрело одно желание!

Внезапно возникшая на его лице озабоченность всех заинтересовала.

– Ну-ка, ну ка, Шаверни, что у тебя там еще назрело?

– Посмотрите, здесь много незанятых мест. Этот стул предназначен моему кузену Гонзаго, этот – Эзопу II. А вот этот? Кому принадлежит этот стул?

И он указал на кресло, помещенное как раз напротив кресла Гонзаго. Оно пустовало с самого начала ужина.

– Мое желание состоит в том, чтобы на это место была немедленно приглашена моя невеста!

Донья Круц ухватила маркиза за руки, пытаясь его остановить. Ну, отвлечь его уже было невозможно.

– Какого черта? – голос маркиза набирал силу. Его пошатывало, но он поддерживался за стол. Длинные волосы свисали ему на лоб. – Я вовсе не пьян, имейте в виду!

– Выпейте и немного помолчите! – шепнула ему донья Круц.

– С удовольствием, звезда моя небесная! С удовольствием выпью! Господь свидетель, – я хочу выпить. Но я не хочу молчать. Не хочу и не буду. Мое желание справедливо. Оно проистекает из моего положения… положения жениха. Жених я или не жених, в самом деле? Я требую сюда невесту потому, что… потому, что… кстати, послушайте ка…, вы все, кто здесь собрался…

– Послушайте, послушайте! Он красноречив, как Цицерон! – в очередной раз проснувшись, съязвила Нивель. Саданув по столу кулаком так, что задрожали тарелки, Шаверни с нарастающей страстностью продолжал:

– Это идиотизм! Понимаете идиотизм!

– Браво, Шаверни! Ты прав!

– Великолепно, маркиз!

– Оставлять место свободным – полный идиотизм!

– Потрясающе, Шаверни!

– Бьешь в яблочко!

– Когда ты прав, то никто тебе не скажет «фи»!

Присутствовавшие поддержали маркиза рукоплесканиями. Однако было заметно, что удерживать мысль тому с каждой минутой становилось труднее.

Вцепившись в скатерть, он, наконец, завершил:

– Идиотизм оставлять место свободным, если мы больше никого не ждем!

В тот момент, когда в ответ на сей давшийся маркизу не без труда вывод новой волной нахлынули одобрительные восклицания и аплодисменты, в дверях, открывшихся с галереи, появился Гонзаго. Прямо с он предупредил:

– Нет, кузен, – кое-кого ждем.

Глава 8. Персик и букет

Лицо мсьё де Гонзаго всем показалось суровым и обеспокоенным. Веселье вмиг заглохло, бокалы с вином были поставлены на стол, улыбки исчезли.

– Кузен, – обратился к вошедшему Шаверни, опускаясь в кресло, – я вас с нетерпением жду, потому, что хочу вам объяснить мое положение.

Гонзаго подошел к столу и отобрал у Шаверни бокал с вином, который тот уже поднес к губам.

– Больше не пей! – сухо произнес принц.

– То есть как? – возмутился маркиз.

Гонзаго выбросил бокал Шаверни через окно и повторил:

– Больше не пей, я сказал!

Шаверни взирал на принца широко раскрытыми от удивления глазами. Собравшиеся поспешили занять свои места.

В их сознание вернулась тревога, которую с начала пиршества каждый силился отогнать, но которая каким-то непонятным настырно зловещим маревом витала в воздухе гостиной. Мрачный вид прибывшего из Пале-Рояля Гонзаго, конечно, подлил масла в огонь.

К хозяину хотел подойти Пейроль, но его опередила донья Круц.

– Прошу на два слова, ваше высочество! – торопливо промолвила она.

Гонзаго поцеловал ей ручку и отвел ее в сторону.

– Интересно, что бы это значило? – пробормотала Нивель.

– Наверное, то, – отозвалась Сидализа, – что плакали сегодня наши скрипки!

– Но ведь не банкротство же, в самом деле? – пожала плечами Дебуа. – Такие богачи, как Гонзаго, не могут разориться.

– По нынешним временам и не такое случается! – заметила Нивель.

Задумчиво уставившись в скатерть, мужчины хранили молчание. Лишь Шаверни по-прежнему казался беспечным. Охватившая гостиную тревожная взнервленность его словно не касалась.

– Неужели принц вернулся со скверными вестями? – шепотом обратился Ориоль к Пейролю.

Тот демонстративно отвернулся.

– Ориоль! – позвала Нивель.

Толстенький откупщик покорно подбежал к своей даме; «дочь Миссисипи» сказала:

– Как только принц закончит говорить с этой юной нахалкой, вы ему скажете «дамы желают, чтоб были скрипки!»

– Но… – растерялся Ориоль.

– Никаких «но». Сделайте, как велено. Я так хочу.

Разговор между принцем и девушкой оказался не коротким. Тягостная тишина, повисшая над банкетным столом, с каждой минутой становилась напряженнее.

Гонзаго вторично поцеловал донье Круц ручку.

– Вы мне верите? – осведомился он с мягкой отеческой улыбкой.

– Конечно, ваше высочество, – ответила гитана, не сводя с принца умоляющего взгляда. – Но ведь это моя единственная подруга на свете. Она мне, как родная сестра.

– Я не могу вам отказать ни в чем, милое дитя. Что бы ни произошло, самое большое, через час она будет свободна.

– Неужели правда, ваша светлость? – вне себя от радости воскликнула донья Круц. – Значит, я могу немедленно ей об этом сообщить?

– Нет, пока подождите. Не надо так спешить. Кстати, вы сказали ей о моем намерении?

– В отношении брака? Конечно, сказала. Но она решительно против.

– Ваше высочество, – пролепетал Ориоль, выполняя наказ Нивель, – извините, если отвлекаю, но дамы хотят скрипок.

– Не мешайте, – холодно оборвал Гонзаго толстого откупщика, отстраняя того рукой.

– Не фига себе! – изумилась наблюдавшая эту сценку Нивель. Между тем Гонзаго, сжимая в руках ладони доньи Круц, убежденно продолжал:

– Хочу, чтобы вы уяснили только одно: я желаю спасти того, кого она любит.

– Но ваше сиятельство, – воскликнула донья Круц, – если бы вы соблаговолили мне растолковать, какой пользой этот брак может обернуться для мсье де Лагардера, я бы передала ваши слова Авроре, чтобы ее успокоить.

– Сказать больше, чем уже сказал, покамест не могу. Но разве и этого не достаточно? Или вы сомневаетесь в том, что я хозяин положения? В любом случае заверяю вас, ничего не будет предпринято против воли обеих сторон.

Принц уже хотел направиться к своей заждавшейся свите, но донья Круц его задержала.

– Прошу вас, принц, позвольте мне к ней спуститься. Ваши недомолвки меня пугают.

– Пока что вас отпустить не могу. Сию минуту вы мне понадобитесь.

– Я? – удивилась гитана.

– Сейчас здесь состоится чисто мужской разговор, – эти дамы его слышать не должны.

– А я?

– И вы тоже. Не беспокойтесь, то, о чем здесь пойдет речь, никак не касается вашей подруги. Вы ведь в этом доме уже не первый день, не так ли? А потому на правах хозяйки препроводите милых барышень в гостиную Марса.

– Слушаюсь, ваше высочество.

Гонзаго ее поблагодарил и вернулся к столу. Каждый пытался хоть что-то прочесть по его лицу. Он кивком подозвал Нивель.

– Видите эту юную красотку? – сказал он ей, указав глазами на замершую в ожидании в противоположном конце гостиной донью Круц. – Постарайтесь ее развлечь и проследите, чтобы она не интересовалась тем, что будет происходить в этой зале.

– Вы что же, нас выгоняете, ваше высочество?

– Очень скоро мы пригласим вас обратно. Кстати, там, в малой гостиной находятся свадебные подарки.

– Поняла, ваша светлость. Вы не уступите нам на это время Ориоля?

– Нет. Не уступлю. Он здесь тоже нужен. Ступайте.

– Итак, – обратилась Нивель к остальным дамам. – Пойдемте ка, милые мои! Донья Круц хочет показать нам свадебные туалеты.

Дамы быстро поднялись из-за стола и вслед за гитаной прошли в малую гостиную, или гостиную Марса, находившуюся как раз напротив спальни, где недавно беседовали две подруги. Там на широком столе действительно были разложены свадебные подарки. Женщины их тотчас обступили. Гонзаго взглядом приказал Пейролю поплотнее прикрыть за ушедшими дверь. Едва дверь закрылась, донья Круц к ней возвратилась. Но тут же подоспела Нивель и потащила ее за руку прочь.

– Ангел мой, – с мягким укором пропела она, – не бросайте нас. Коль взялись, то уж проводите повсюду. Здесь все так интересно!

В большой гостиной остались только мужчины. В полном молчании Гонзаго занял свое кресло в центре стола. От непривычной тишины даже маленький маркиз де Шаверни очнулся и заговорил, словно сам с собой.

– Помнится, в этом саду я недавно видел два прекрасных создания. Должен ли я жениться на одном из них. Или это всего лишь сладостный сон? Ничего не понимаю. Кузен? – внезапно перешел он на другое. – Здесь ужасно тоскливо, если не возражаете, я пойду вслед за дамами.

– Присядьте ка! – приказал ему Гонзаго и окинул взглядом свой «черный легион».

– Надеюсь, вы еще не утратили здравой памяти и трезвого ума? – осведомился он.

– Ни в коей мере, ваша светлость!

– Все трезвы, как никогда! – отозвались гуляки.

– Что за чушь? – удивился Шаверни. – Ведь ты, кузен, сам желал, чтобы мы выпили!

Маркиз был прав. Слова «трезвый ум» в устах Гонзаго имели особый смысл. Ему нужны были разгоряченные лишенные страха головы, способные управлять сильными и ловкими руками. Этим требованиям в данную минуту отвечали все, за исключением Шаверни. Гонзаго посмотрел на стоявшие у стены часы с маятником, затем невольно покосился на маленького маркиза и, заговорив быстрее, продолжал:

– У нас остается всего полчаса. За это время мы должны, успеть обо всем договориться. Во-первых, нужно оставить легкомыслие. Это касается, прежде всего, вас, маркиз.

Когда минуту назад Гонзаго велел ему сесть, тот опустился не в кресло, а на стол.

– Не надо беспокоится, обо мне, кузен, – с подчеркнутой серьезностью промолвил маркиз. – Лучше позаботьтесь, чтобы никто из остальных не опьянел сильнее меня. Я же почти трезв. Просто немного взнервлен по поводу моего странного положения. Вот собственно и…

– Господа, время не терпит, – перебил Гонзаго. – К делу. Случилось так, что одна молодая девушка нам мешает. Я сказал «нам», вы понимаете? Она мешает нам всем, потому что мои интересы и ваши теперь сплелись воедино. Можно сказать, что мое благополучие и ваше отныне одно и то же. Я сам позаботился, чтобы связующая нас нить превратилась в прочную неразрывную цепь.

– Понимаем, – отозвался Монтобер. – Мы так близки к вашей светлости, что ближе невозможно.

– Именно так.

– Верно сказано, – поддержали другие, но не очень горячо.

– Эта девушка… – продолжал Гонзаго.

– Поскольку обстоятельства по видимому осложнились, – вмешался Навай, – мы желаем получить от вашей светлости необходимые разъяснения. Мы имеем на это право. Девушка, захваченная вчера вашими людьми, это та самая, о которой шел разговор у регента?

– Та, которую господин де Лагардер обещал доставить в Пале-Рояль? – прибавил Шуази.

– То есть мадемуазель де Невер? – уточнил Носе.

Шаверни изменился в лице и тревожным шепотом повторил:

– Мадемуазель де Невер.

Гонзаго нахмурился.

– Что вам ее имя? – бросил он, раздраженно взметнув ладонь. – Она нам мешает и потому должна быть устранена с нашего пути.

За столом воцарилась гнетущая тишина. Шаверни взял новый бокал с вином, но, даже не пригубив, опять поставил его на стол. Гонзаго продолжал.

– Точно так же, как и вы, друзья мои, я не люблю крови. Не люблю даже больше, чем вы. Шпага меня никогда не выручала, и потому я от нее отказываюсь, предпочитая более гуманные средства. Чтобы не идти на компромисс с совестью я заплатил тебе, Шаверни, пятьдесят тысяч экю и выдам еще деньги на дорогу.

– Многовато, – съязвил Пейроль.

– Не понимаю, – начал Шаверни.

– Сейчас поймешь. Этой милой барышне я оставляю шанс.

– Кому? Мадемуазель де Невер? – машинально опять хватаясь за бокал, произнес маленький маркиз.

– Если ты ей понравишься, – вместо прямого ответа пояснил Гонзаго.

– Ну уж, за этим с Божьей помощью дела не станет! – приободрился Шаверни и отпил глоток.

– Тем лучше. Стало быть, она за тебя выйдет по доброй воле.

– По-другому я не желаю, – заявил маркиз.

– А я тем паче, – со странной улыбкой прибавил Гонзаго. – Женившись, ты увезешь супругу куда-нибудь подальше в провинцию, и там с ней будешь коротать медовый месяц как можно дольше, лучше до конца ваших дней, если, разумеется, через какое-то неопределенно долгое время тебе не захочется вернуться в Париж. Но уже без нее.

– А если она не согласиться? – спросил маленький маркиз.

– Если не согласиться, тогда мне будет не в чем себя винить. Ибо я дал ей шанс, и она сама избрала свою судьбу. Она обретает свободу. Ее отпустят.

Произнеся последние слова, Гонзаго невольно потупил взгляд.

– Вы сказали, – допытывался Шаверни, – будто даете ей шанс: то есть, если она согласиться стать моей женой, то будет жива. Верно? В то же время говорите, если она не согласиться, то получит свободу. Где же логика? Не понимаю!

– Не понимаешь, потому, что пьян, – оборвал Гонзаго.

Сидевшие за столом хранили полное молчание. Под яркими люстрами, освещавшими фривольные росписи стен и потолка, среди наполовину опустевших бутылок и чуть поникших в вазах цветов, затаилось нечто необъяснимо мрачное. Временами из малой гостиной доносился приглушенный стенами женский смех, – и даже от него веяло, какой то угрозой. В мужской компании только Гонзаго продолжал улыбаться:

– Все, кроме Шаверни, надеюсь, меня поняли, господа?

Никто не ответил. Даже прожженный негодяй Пейроль, машинально жуя какую-то травинку, напряженно молчал.

– Что ж попробую объяснить еще нагляднее, – вел дальше Гонзаго. – Так как время уже совсем поджимает, буду краток. Вы должны уяснить, что существование этой барышни нам грозит катастрофой. Не надо скептически улыбаться. То, о чем я говорю, увы, – непреложная аксиома! Если из-за нее я завтра потеряю наследство Невера, то послезавтра всем нам придется спасаться бегством.

– Всем нам? – робко попытался возразить Шуази.

– Именно. Именно всем! А то, как же, милостивые господа? Всем без исключения! Ведь теперь речь идет не о ваших прежних просчетах и грешках. Принц Гонзаго, да будет вам известно, как и любой другой коммерсант, пусть даже самый незначительный, ведет деловую документацию. Этим занимается мой фактотум мсьё де Пейроль. А уж он в подобных вопросах знает толк, можете не сомневаться. Во всех моих бумагах фигурируют ваши имена. И потому мое банкротство для каждого из вас обернется полным крахом имущества и карьеры.

Все устремили испытующий взгляд на Пейроля, но тот держался невозмутимо.

– Ко всему после того, что случилось вчера… – продолжал принц, – впрочем, достаточно угроз, – прервал он себя, – мы с вами тесно повязаны, и этим сказано все. Как верные друзья соратники вы последуете за мной и в беде, не так ли? Мне просто хотелось бы знать, насколько каждый из вас сегодня готов выявить, таким образом, мне свою преданность.

«Роковая гвардия» по-прежнему молчала. Улыбка Гонзаго сделалась язвительной.

– Как видно, вы меня прекрасно поняли, – с циничной откровенностью изрек он. – Так что не напрасно я уповал на вашу сметливость. Девушка будет освобождена. Я это обещал и сдержу слово. Она будет иметь возможность отсюда уйти, куда ей заблагорассудится. Да, да. Именно так, господа. Вижу, вы удивлены?

Придворные, не понимая взирали на своего монарха. Шаверни угрюмо потягивал вино. Гонзаго взял обеими руками огромную бутыль и всем разлил шампанское. Это произошло впервые за весь вечер.

– Помниться, я уже как то вам говорил, друзья мои, – принц внезапно изменил голос, придав ему легкий беззаботный тон, – что добрые традиции, хорошие манеры, высокая поэзия, изысканные духи, – все эти блага пришли к нам из Италии. К сожалению, во Франции не многие это понимают. Послушайте же и постарайтесь извлечь из моего рассказа для себя пользу.

Отхлебнул большой глоток вина, принц продолжал.

– Я вам поведаю один небольшой эпизод моей юности. Ах, это милое время, – его уж не вернуть! Я дружил с одним графом. Его звали Аннибал Каноцца. Он был из рода принцев Амальфи, и являлся моим кузеном, – подвижный, озорной, – просто воплощенное веселье и радость жизни. Сколько незабываемых приключений пережили мы вместе с ним! Он был богат. Очень богат. Судите сами: мой кузен Аннибал владел четырьмя замками на Тибре, двадцатью фермами в Ломбардии, двумя дворцами во Флоренции, двумя – в Милане, двумя – в Риме; кроме того у него был огромный запас золотой посуды, доставшейся от наших почтенных дядюшек кардиналов Аллариа. Согласно документам наследником всего этого богатства являлся я. Но моему кузену Каноцце было всего двадцать семь лет, и он наверное прожил бы все сто… он обладал отменным здоровьем… Э-э-э! Что то вижу, вас зазнобило, друзья мои. Выпейте, – право же, глоток вина вас укрепит.

Гости последовали совету мэтра. От услышанного всем им сделалось не по себе.

– Однажды, – продолжал принц, – я пригласил кузена Каноццу на мою виноградную ферму в Сполете, – очаровательная живописная местность. Кусты и изгороди, увитые шпалерными сортами. Какие шпалеры! Просто райские кущи с беседками из живого винограда!

Присев на одной из террас, мы с кузеном провели дивный вечер, потягивая молодое вино и беседуя по душам. Каноцца отличался стоически твердым нравом во всем, кроме вина и прекрасного пола. Когда взошла луна, он со мной распрощался и отправился к своей карете. Будто сейчас помню, как он к ней подходит, открывает дверцу, садится; кучер хлещет лошадей, карета трогается и вскоре исчезает за поворотом. Кузен был свободен. Не так ли? Свободен направиться, куда ему вздумается: на бал ли, на ужин, – подобных развлечений в Италии всегда много, – мог, наконец, поехать на любовное свидание. Кроме сказанного у него также была возможность вообще никуда не поехать, а остаться.

Гонзаго допил бокал и, отвечая на молчаливый вопрос аудитории, завершил:

– Из всего, дарованного ему свободой, мой кузен граф Каноцца избрал последний вариант: он остался.

Собутыльники заволновались. Шаверни невольно подрагивал чересчур стиснутым бокалом.

– Остался! – беззвучно повторил он губами.

Из корзинки с фруктами Гонзаго взял персик и бросил его Шаверни. Персик остался у того на коленях.

– Изучай Италию, кузен! – со значением произнес Гонзаго и затем, поворотясь к компании, Шаверни, – продолжал он, – слишком пьян, чтобы меня понять. Впрочем, может быть так оно и лучше. Изучайте Италию, господа.

Говоря, принц начал катать по столу персики. Каждому досталось по одной штуке.

Вдруг, словно спохватившись, он заметил:

– Чуть было не забыл упомянуть об одной немаловажной подробности. Прежде, чем покинуть мой виноградник, граф Аннибал Каноцца съел сочный персик, которым я его угостил.

При этих словах слушавшие вздрогнули и выпустили из рук свои персики. Гонзаго снова налили. На сей раз только себе. Его примеру последовал Шаверни.

– Изучайте Италию, – уже в третий раз произнес принц. – Только там умеют жить. Уже более ста лет там не пользуются идиотскими кинжалами. И правильно, – к чему насилие, если можно обойтись без него? В Италии, если, к примеру, хотят избавиться от девушки, которая почему то мешает, (что греха таить, – прямо скажем, – наш случай), то обращаются с просьбой к молодому человеку, который, (разумеется, за определенное вознаграждение), согласится взять ее в жены и увезти, (опять же, именно так намерены поступить и мы). Если она согласна, то все в порядке. Если же нет. Такое ведь тоже возможно. Итальянская девушка, равно как и французская имеет право не согласиться. Тогда незадачливый кавалер склоняет перед нею голову, просит прощения за свою дерзость и с почтением ее провожает. На прощание в знак чистой галантности он преподносит ей букет.

Гонзаго вытащил из большой вазы на столе несколько цветков.

– Какая же женщина откажется от цветов? – рассуждал он, аккуратно расправляя стебли и соединяя их вместе. – И она уходит, свободная, как мой кузен Аннибал; – свободная ехать или идти: к подруге ли, домой ли, к любовнику ли, – словом, куда ей захочется. Но она также вольна и остаться.

Порывистым движением Гонзаго протянул букет, словно собирался его вручить кому-то из сидевших за столом. Те в испуге отшатнулись.

– Она остается? – пробормотал Шаверни, стуча зубами.

– Да. Остается, – подтвердил Гонзаго, с цинизмом глядя маркизу в глаза.

Шаверни медленно поднялся.

– Эти цветы отравлены? – воскликнул он.

– Сядь, – шумно рассмеявшись, произнес Гонзаго. – Ты пьян.

– Да, – согласился он. – Должно быть я пьян. Иначе…

Маркиз пошатнулся. У него кружилась голова.

Глава 9. Девятый удар

Гонзаго окинул приспешников взглядом властелина.

– Юноша от вина совсем потерял рассудок, – заключил он. – Что ж, ввиду особых обстоятельств, (как-никак он сегодня жених), я его прощаю. Но если подобное случится с кем-нибудь из вас…

– Она согласится, – пробормотал Навай для успокоения совести, – она согласится выйти за Шаверни.

Это было единственным проявлением неуверенного, слабого, но все-таки протеста. Остальные не отважились даже на такое. Угроза краха, о котором предупреждал Гонзаго, лишала их воли. Гонзаго понимал, что теперь он может поступать с этими людьми, как ему вздумается. Отныне они превращались в покорных соучастников его любого предприятия. Он же становился главнокомандующим небольшой армии верных рабов.

Он поставил цветы в вазу.

– Однако, довольно об этом, – размышлял он вслух. – Полагаю, вы все поняли. Теперь же меня тревожит кое-что более важное. Девять часов еще не пробило. Не так ли?

– Вы, узнали что-то новое, ваша светлость? – поинтересовался Пейроль.

– Ничего. Решительно ничего. А потому решил принять дополнительные меры предосторожности. На всех подступах к этому особняку выставлены караулы. Готье Жанри с пятью гвардейцами перекрыли переулок. Трое солдат во главе с Китом дежурят снаружи у садовой калитки. В саду находится Лавернь и его команда из семи человек. Наконец в прихожей долгожданного гостя подстерегают во всеоружии четыре гвардейца, переодетых в лакейские ливреи.

– А где эти двое прохвостов? – полюбопытствовал Навай.

– Кокардас и Паспуаль? Я им не доверил ни одного важного поста. Как и все мы, они просто ждут, – вон там наверху.

Принц указал на галереи. В его отсутствие они хорошо просматривались из гостиной, потому, что выводящие на них двустворчатые двери были наполовину стеклянные, а сами галереи освещались несколькими люстрами. Возвратясь из Пале-Рояля, Гонзаго первым делом приказал погасить на галереях свет и настежь раскрыть обе двери. Сейчас наверху царил полумрак, нарушаемый лишь отблесками люстр, подвешенных в гостиной.

– Кого они ждут? Кого ждем мы все? – вдруг поинтересовался Шаверни.

В его затуманенном взоре затеплился проблеск разума.

– Сегодня, когда я получил письмо, тебя с нами не было, кузен. Не так ли? – заметил Гонзаго.

– Не было. Так кого же мы ждем?

– Того, кто займет это место, – ответил принц, указав на кресло, остававшееся свободным с начала ужина.

– Переулок, сад, вестибюль, лестницы, – везде вооруженная стража, – произнес Шаверни, брезгливо взмахнув рукой, – и все против одного человека?

– Этот человек Лагардер, – со значением произнес Гонзаго.

– Лагардер! – задумчиво повторил Шаверни и, продолжая размышлять вслух. – Я его ненавижу. Но он, во время боя, бросив меня на землю, сжалился и не применил шпагу.

Чтобы лучше слышать слова маркиза, принц к нему наклонился и, будто соглашаясь, в такт его словам покачивал головой; затем распрямился и обратился ко всем:

– Господа, как по вашему, принятые мной меры предосторожности достаточны?

Шаверни, пожав плечами, рассмеялся.

– Двадцать против одного! – проворчал Навай. – Позор!

– Черт возьми! – воскликнул Ориоль, ободренный внушительным числом гарнизона обороны. – Разве кто-нибудь из нас трусит?

– Вы полагаете, – продолжал Гонзаго, – что двадцати человек достаточно, чтобы его выследить, задержать, – схватить любой ценой живого или мертвого? Вы полагаете достаточно?

– Более чем!

– С лихвой, ваша светлость! – отозвались сотрапезники.

– Итак, никто из вас потом не упрекнет меня за то, что я не принял достаточных мер предосторожности?

– За это можете не опасаться, кузен, – воскликнул Шаверни. – Чего-чего, а уж предосторожности у вас хватит на всех.

– Именно это я и хотел от вас услышать, – не замечая язвительности замечания маркиза, объявил Гонзаго. – А теперь хотите узнать, о чем я сейчас думаю?

– Конечно, ваша светлость.

– Говорите! Говорите!

– Мы слушаем.

– Так вот, я уверен, что все наши укрепления ничем не помогут. Я достаточно хорошо знаю этого человека. Лагардер пообещал: «В девять часов я буду у вас». В девять часов он предстанет перед нами лицом к лицу, – могу в том поклясться. Нет силы, (пусть вокруг этого дома стала бы на страже хоть вся французская пехота и конница), способной помешать Лагардеру, явиться в назначенный час. Спустится ли он по дымоходу, впрыгнет ли через окно, выскочит ли из-под пола, как черт из табакерки, это мне не известно; – но точно в назначенный час, ни раньше, ни позже, мы его увидим в этой комнате.

– Черт возьми! – воскликнул Шаверни, – пусть он мне только попадется один на один!

– Помолчи, – осадил его Гонзаго. – Бой между карликом и гигантом хорошо только на ярмарке. Я настолько в этом убежден, – прибавил он, обращаясь к остальным, – что недавно еще раз проверил надежность моего клинка.

Он обнажил шпагу и несколько раз согнул ее в упругую сверкающую дугу.

– Время не ждет, – продолжа он, взглянув краем глаза на часы. Советую вам сделать то же. Скоро нам придется уповать только на свое оружие.

Все посмотрели на циферблат больших ходиков с гирями, в высоком полированном футляре из красного дерева мерно тикавших у стены. Малая стрелка уже стояла на девяти, а большая вот-вот должна была коснуться двенадцати. Сообщники кинулись подбирать шпаги, там и сям в беспорядке разбросанные по гостиной.

– Только бы мне с ним встретиться, – повторил Шаверни, – один на один.

– Ты куда, – окликнул Гонзаго Пейроля, который хотел подняться на галерею.

– Хочу закрыть дверь, – ответил осторожный фактотум.

– Оставь все, как есть. Я пообещал, что дверь будет открыта, и она останется открытой. Это условный знак, господа, – пояснил он друзьям по оружию. – Как только двери захлопнуться, можете облегченно вздохнуть. Это будет означать: «Враг пал». Но пока двери открыты, будьте начеку.

Пейроль отошел в группу, державшуюся в заднем ряду. Там были Ориоль, Таранн и финансисты. Возле Гонзаго, держались Шуази, Навай, Носе, Жирон и все аристократы. Шаверни находился у другого конца стола, того, что был ближе к двери. Не отводя глаз с темной галереи, каждый держал обнаженную шпагу. Перед тем, как начать бить, механизм часов зашипел и заклокотал.

– Все готовы, господа? – коротко осведомился Гонзаго.

– Готовы! – отозвались соратники в один голос.

Они себя пересчитали. Их численность заметно придавала им духу. Гонзаго, уперев острие шпаги в паркет, взял со стола бокал и при первом ударе часов с вызовом возвестил:

– За здоровье мсьё де Лагардера! Пьем с бокалом в одной руке и шпагой в другой!

– С бокалом в одной руке и шпагой в другой! бокалом в одной руке и шпагой в другой! – приглушенным хором повторили соратники и, сжимая рукоятки клинков, буравя взглядом темную галерею, с полными бокалами замерли в томительном ожидании.

Внезапно в гробовой тишине откуда-то со двора послышался металлический лязг. Затем начали неторопливо бить часы на колокольне Сен-Маглуар. Пока прозвучало девять ударов, находившимся в гостиной, показалось, прошла вечность. С восьмым ударом звон стали снаружи затих, а с девятым – створки дверей на галереях с шумом захлопнулись. Соратники переглянулись и громогласным «ура» провозгласили победу. Шпаги опять были упрятаны в ножны.

– За мертвого Лагардера! – воскликнул Гонзаго.

– За мертвого Лагардер! – повторили члены его свиты и залпом осушили бокалы.

Лишь хранивший молчание Шаверни остался неподвижным. Внезапно глядевшие на своего покровителя соратники заметили, как тот, поднося бокал к губам, вздрогнул и даже немного пролил вино. Нагроможденная у стены возле часов большая куча пальто и плащей, которыми некоторое время назад Шаверни покрыл горбуна, вдруг зашевелилась и начала приподниматься. Гонзаго и думать позабыл о горбуне, к тому же он ничего не знал о виной дуэли между ним и маленьким маркизом. Незадолго до этого Гонзаго сказал: «Не знаю, впрыгнет ли через окно, опустится ли по дымоходу или выскочит из-под земли, но в назначенный час Лагардер будет среди нас». При виде одежды, зашевелившейся вслед за девятым ударом часов, Гонзаго, оставив бокал недопитым, напрягся и поднял шпагу наизготовку. Из-под тряпок, послышался сухой въедливый смешок.

– А вот и я! А вот и я! – раздался скрипучий голос. – Ваш покорный слуга, милостивые господа. Ваш покорный слуга.

Это был не Лагардер. Облегченно рассмеявшись, Гонзаго произнес:

– Это же наш дружище горбун!

Тот бойко вскочил на ноги, наполнил себе бокал и присоединился к тосту.

– За Лагардера! – воскликнул он. – Этот трусливый бахвал видно как-то пронюхал, что здесь буду я, и побоялся придти.

– За горбуна! За горбуна! – раздались веселые выкрики.

– Да здравствует горбун!

– Эх, господа, – с подкупающим простодушием произнес тот. – Если бы кто-то, кто в отличие от меня не знает вашей отваги, сейчас увидел вашу радость, то наверняка подумал бы, что вы изрядно перетрухнули! Не так ли? А что здесь понадобилось этим двум громилам?

Горбун ткнул пальцем в сторону галереи, где у закрытых дверей в молчаливом восторге, напоминая сторожевых истуканов ифритов из восточных сказок, застыли Кокардас Младший и брат Паспуаль.

– Ну что же, ваша светлость, час пробил. Вот вам наши головы, – не без издевки произнес гасконец.

– Можете рубить! – прибавил нормандец. – В вашей власти отправить на небеса еще две души.

– Ну, полно, полно вам иезуитствовать, бравые молодцы. Отныне ваша репутация честных людей целиком восстановлена. Спускайтесь и выпейте с нами.

Гонзаго уже во второй раз за вечер собственноручно наполнил бокалы из огромной, (величиной с ведро), бутылки с шампанским. Шаверни при виде двоих спускавшихся по лестнице мастеров клинка поежился от ужаса и отвращения, – (так наверное смотрят на палачей), и, когда те приблизились к столу, отошел прочь.

– Честное слово, – шепнул он оказавшемуся рядом Шуази, – если бы сейчас здесь появился Лагардер, то я стал бы на его сторону.

– Да тише ты! – цыкнул на маркиза Шуази.

Горбун, услышав приглушенные слова молодых аристократов, указал принцу на Шаверни и спросил:

– Ваше сиятельство, этот человек надежный?

– Нет, – развел руками принц.

Кокардас и Паспуаль со звоном сдвинули свои бокалы с остальными. Несколько протрезвевший Шаверни прислушивался к общему разговору. Паспуаль опять принялся рассказывать о белом окровавленном полукафтане, найденном им в реке, а Кокардас обогатив некоторыми подробностями, снова поведал историю об анатомическом театре в Валь де Грас.

– Но ведь это низость! – негодовал Шаверни, протискиваясь к Гонзаго. – Они говорят о человеке, которого по видимому сами же и убили!

– Мать честная! – воскликнул горбун, ловко разыграв удивление. – А этот еще, откуда возник?

Кокардас с наглой ухмылкой приблизился к Шаверни в намерении с ним чокнуться. Маленький маркиз в ужасе отшатнулся.

– Черт возьми, – воскликнул Эзоп II, – провалится мне на этом месте, если этот симпатичный аристократ кое-чем здесь не брезгует!

Гонзаго опустив руку на плечо Шаверни, тихо, но со значением произнес:

– Поостерегись, кузен. По-моему ты уже слишком пьян!

– Что вы, ваше сиятельство, совсем напротив, – шепнул принцу Эзоп II. – Ваш кузен как раз недостаточно выпил. Поверьте мне, – уж в таких делах я толк знаю.

Гонзаго недоуменно посмотрел на горбуна, но тот улыбался так обезоруживающе, – в его глазах светилась столь глубокая убежденность специалиста, что после небольшого раздумья принц все-таки с ним согласился.

– Ладно уж, поступайте, как знаете. Черт с вами обоими!

– Покорнейше благодарю, ваша светлость! – расшаркался Эзоп II и, подойдя с поднятым бокалом к Шаверни, сказал:

– А со мной ваша милость не откажется чокнуться? Недавно вы меня победили, и я готов взять реванш.

Шаверни расплылся в улыбке и охотно поднял бокал, приветствуя Эзопа II или Иону.

– В честь вашей предстоящей свадьбы, милый жених! – объявил горбун.

Они сели напротив друг друга. Их обступили арбитры и секунданты. Вакхический поединок начался. Впервые за весь банкет компания весельчаков почувствовала себя в своей тарелке. На щеках выступил румянец. На лицах появились живые, не вымученные улыбки. Еще бы, с их плеч свалился тяжелый груз, весь вечер никому не позволявший вздохнуть полной грудью. Лагардер мертв. Теперь в этом никто не сомневался. Не сомневался даже Гонзаго и, если поручил Пейролю проверить снаружи посты, то сделал это лишь из присущей всем итальянцам предосторожности. Доселе бдительность никогда никому не вредила. Стражникам было заплачено за полную ночь, и потому отпускать их раньше, чем настанет утро, не было нужды. Чем сильнее каждый из приглашенных мучился страхом прежде, тем вольготнее себя ощущал теперь. Наконец-то начался настоящий банкет, у всех проснулся волчий аппетит и верблюжья жажда. Даже барон фон Батц еще недавно довольствовавшийся лишь ситро, позволил себе выпить подряд два больших бокала терпкого красного вина, до того кислого, что сводило челюсти. Страх и тревога исчезли. Все о них позабыли. Даже финансисты сейчас чувствовали себя храбрыми, как Цезарь.

– Где же наши дамы?

– Где дамы? – раздались голоса.

– Почему мы коротаем время без прекрасного пола?

Гонзаго дал знак, и Носе открыл дверь в смежную гостиную, откуда оживленной гурьбой, словно стайка выпущенных из клетки птичек, выпорхнули женщины. Они говорили все разом, жаловались на долгое «заточение», жеманничали. Нивель, взглядом указав принцу на донью Круц, прошептала:

– Вот уж поистине любопытная Варвара, ваше сиятельство! Мне пришлось несколько раз оттаскивать ее от замочной скважины.

Широко улыбнувшись, принц ответил:

– Неужто? Ну и зря! Ничего, достойного внимания, здесь не происходило. Мы попросили вас на некоторое время покинуть эту комнату в ваших же интересах, милые барышни. Посудите сами, разве можно принуждать очаровательных дам слушать мужские разговоры о делах: хозяйстве, куплях – продажах, процентах и прочем в таком роде. Кроме того мы здесь немного посекретничали, желая вам преподнести сюрприз. Сейчас вы о нем узнаете.

– Интересно, зачем нас позвали обратно? – воскликнула Дебуа.

– Может быть наконец начнется свадьба? – прибавила Флёри.

Сидализа, ухватив одной рукой подбородок Кокардаса Младшего, а другой порозовевшую щеку брата Паспуаля, полюбопытствовала:

– Вы часом не скрипачи?

– Пресвятая сила! – напрягшись, как жердь, прогудел Кокардас. – Мы дворяне, милая барышня.

У брата Паспуаля от прикосновения нежной миниатюрной ручки, источавшей сладостный аромат редких духов, до того закружилась голова, что он вообще не смог проронить ни слова.

– Сударыни! – обратился Гонзаго к дамам, в очередной раз целуя кончики пальцев доньи Круц. – На сем кончаются все наши тайные совещания. Долой секреты! С радостью сообщаю, что мы позволили себе ненадолго лишиться вашего обворожительного общества лишь с тем, чтобы обсудить условия свадьбы, которая сейчас здесь состоится!

– Значит, это правда! – хором прозвучали мужские и женские голоса.

– Сейчас мы увидим спектакль!

Гонзаго отрицательно пошевелил указательным пальцем.

– Никакого спектакля, милостивые дамы и господа. Речь идет о самом настоящем брачном союзе.

И, слегка наклонившись к донье Круц, негромко прибавил:

– Вот теперь пора. Можете идти предупредить вашу подругу.

Донья Круц с беспокойством посмотрела на Гонзаго.

– Вы обещали, ваша светлость… – пробормотала она.

– Все, что я обещал, будет исполнено, – заверил Гонзаго и, подведя донью Круц к дверям, прибавил:

– Как я уже говорил и повторяю снова, она может отказаться. Но ради нее самое и ради того, кого она любит, уговорите ее согласиться.

Донья Круц не знала, что произошло с Лагардером, и Гонзаго этим пользовался. Донья Круц просто не могла постигнуть изощренного коварства этого поганого итальянского тартюфа. Уже шагнув на порог, она задержалась.

– Ваше сиятельство, – произнесла она с мольбой. – Я нисколько не сомневаюсь, что все, что вы делаете, продиктовано благородными достойными вас побуждениями. Но со вчерашнего вечера произошло столько странного… мы с ней, две бедные девчонки сидим в моей комнате, отрезанные от мира, и ничего не понимаем. Ради вашего ко мне доброго расположения, ради сострадания к моей несчастной подруге, которую я люблю, как родную, прошу вас, скажите хотя бы слово, тогда и мне будет проще преодолеть ее упрямство, одно лишь слово, объясняющее, чем этот брак может пойти на пользу тому, кого она любит…

Гонзаго ее прервал.

– Вы не доверяете мне, донья Круц? – произнес он с упреком. – Или она не доверяет вам? Я говорю вам, – вы мне верите. Вы говорите ей, и она верит вам. Больше ничего не нужно. И давайте ка поторопитесь, иначе ничего не успеем, – повелительным тоном прибавил он. – Жду. Жду вас обеих.

Донья Круц ушла.

В гостиной тем временем нарастал шум захватывающего соревнования. Веселые выкрики и взрывы хохота становились все громче.

– Браво, Шаверни, молодец! – кричали одни.

– Держись, горбун, не сдавайся! – орали другие.

– У Шаверни бокал налит полнее!

– Нечестно! В таком поединке нельзя жульничать!

И среди женщин:

– Боже, что делают психи? Они же оба сейчас лопнут!

– Этот горбун – вылитый черт!

– Однако, если у него действительно столько голубых акций, как о том говорят… – промурлыкала Нивель, – кстати, я никогда не видела ничего предосудительного в любви к горбатым.

– Нет, вы только посмотрите, как хлещут!

– Просто бездонные бочки!

– Засасывающие воронки!

– Ненасытные прорвы!

– Надо под них поставить по тазику, не то, неровен час, уделают паркет! – шепнула Сидализа госпоже де Флёри, и обе затряслись от хохота.

– Молодец, Шаверни!

– Не уступай, горбун!

Они сидели друг напротив друга: Эзоп II, или Иона, и маленький маркиз. Зрители обступили их кольцом, с каждым мгновением сжимавшемся теснее. Сегодня между ними это уже был второй поединок. Питейные турниры вошли в моду во Франции вместе с проникновением английских нравов и обычаев. Возле соперников уже стояла добрая дюжина опустевших бутылок как немое свидетельство бескомпромиссности схватки, – мощи принимаемых обоими ударов; мощи заключенной в объеме хмельной влаги, заглатываемой каждым дуэлянтом. Шаверни побледнел, а его глаза, напротив, раскраснелись как горящие угольки и, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Но маленькому маркизу, видно, уже не раз приходилось участвовать в подобных баталиях. Он держался молодцом, – не смотря на свой стройный вид и, как представлялось, небольшую вместительность желудка, был отменным выпивохой. Горбун сохранял на лице здоровый румянец, – лишь глаза его возбужденно блестели. Он дергался, словно марионетка, и беспрестанно болтал языком. Если бы среди присутствовавших нашелся хоть один настоящий судья, хорошо знающий правила таких матчей, то он непременно сделал бы Эзопу II замечание за некорректное поведение. Ибо разговоры одного участника отвлекают и расслабляют другого. Но сведущего арбитра в гостиной не было. Гонзаго же, отдав распоряжение донье Круц, вышел в сад, желая удостовериться лично, что там все спокойно. Удача, как будто склонялась в пользу маленького маркиза.

– Сто пистолей за Шаверни! – выкрикнул Навай. – Держу пари, что горбуну опять придется валяться под плащами.

– Принимаю! – отозвался горбун, пошатнувшись в кресле.

– Отдаю весь мой бумажник за маркиза! – присоединилась к пари Нивель.

– А сколько у вас там? – поинтересовался Эзоп II между глотками.

– Пять внучек… увы, все мое состояние!

– Принимаю! – опять поддержал торг горбун, – и ставлю против ваших пяти десять! Подайте ка еще вина.

– Которая из них тебе нравится больше? – прошептал своему благородному другу брат Пейроль, поочередно разглядывая Сидализу, Нивель, Флери, Дебуа и других.

– Крапленый туз! Как они не захлебнутся, серп им в жатву! – отозвался Кокардас Младший. – Я никогда не видел, чтобы так пили.

Слегка покачнувшись, Эзоп II встал со стула. Наблюдавшие подумали, что он тут же грохнется под стол, но горбун, пружинисто подскочив, уселся вдруг на столе и, обведя компанию лукавым взором отчетливо произнес:

– Здесь где-нибудь имеются фужеры побольше? Из этих ореховых скорлупок мы и до утра все не выпьем! – и он демонстративно отставил свой «маленький» бокал.

Глава 10. Победа горбуна

Мы опять на первом этаже в спальне, где в начале вечеринки видели Аврору и донью Круц. Аврора уже перестала молиться, но, все еще, преклонив колени, стояла на ковре. Шум на втором этаже с каждой минутой становился явственнее. Там набирала силу винная баталия между Шаверни и горбуном. На доносившиеся смех и крики Аврора не обращала внимания. Устремив невидящий взор куда-то в пустоту, она задумалась. Ее огромные глаза раскраснелись от недавних слез. Но сейчас девушка уже не плакала. Она настолько ушла в мысли, что не услышала легких шагов вошедшей в комнату доньи Круц. Гитана подошла на цыпочках сзади и чмокнула подругу в темя. Аврора медленно повернула лицо. Когда донья Круц увидела необычную бледность и какой-то безнадежно отрешенный взор своей подруги, сердце ее сжалось, и она сама с трудом удержалась от слез.

– Я пришла за тобой, – сказала Флора.

– Да, да, – я готова, – тут же ответила Аврора.

Донья Круц опешила.

– Ты… ты с тех пор все думала?

– Я молилась. Когда молишься, многое непонятное становится ясным.

Донья Круц порывисто приблизилась к подруге.

– Что же тебе стало ясно?

В вопросе гитаны было больше участия, чем простого девичьего любопытства.

– Я готова, – повторила Аврора, – готова… умереть.

– Умереть? Почему же умереть, милая сестричка?

– Уже давно, – продолжала Аврора спокойным и вместе с тем, каким-то ледяным тоном, – я впервые подумала о том, что главная причина всех его несчастий заключена во мне. Из-за меня он постоянно рискует жизнью. Я его злой ангел. Без меня он будет свободен, спокоен и счастлив.

Донья Круц слушала и, ничего не понимая, оторопело шлепала ресницами.

– Эх, – продолжала Аврора, смахнув новую слезу. – Почему вчера я не сделала то, что намеревалась? Ведь хотела, хотела же убежать из его дома, чтобы он не нашел, – подальше, прочь из Парижа. Я не боюсь никакой работы, умею стряпать, стирать, шить, вязать, – прожила бы не хуже других. Зато с его плеч свалилось бы тяжкое бремя. На худой конец уж лучше умереть мне, чем ему.

– Что ты говоришь? Бог с тобой! – только и могла произнести гитана.

– Ах, Флора, сестрица дорогая, ты даже не представляешь, какая огромная разница между вчера и сегодня. Вчера передо мной приоткрылись ворота рая, и я лишь на миг ощутила новую жизнь, полную несказанного поистине святого счастья. Я поняла, что он меня любит.

– Разве раньше ты этого не знала?

– Ах, если бы, если бы знала, я бы уговорила его остаться в Мадриде. Зачем нам понадобился этот полный опасностей путь. Зачем нам Париж? Пале-Рояль? Бал у регента? Мы оба глупцы. Разомлели от счастья в домике садовника, а нужно было бежать спасаться! Видно, счастье возможно лишь на небесах, а на грешной земле его не бывает.

– Все-таки, что же ты решила? – спросила донья Круц, не любившая разговоров о жизни после смерти.

– Подчиниться, чтобы его спасти, – ответила Аврора.

Донья Круц обрадовалась и, легко вскочив, потянула Аврору за руку к выходу:

– Пойдем же, пойдем поскорее. Принц нас ждет.

Внезапно гитана остановилась и опять присела на кушетку. Ее улыбка угасла.

– Послушай, Аврора, знаешь ли ты, что дружба с тобой мне дается нелегко? Конечно, я чувствую и люблю не так, как ты. У меня все происходит по-другому. Но всякий раз, почему-то на моем пути возникаешь ты.

Аврора в изумлении посмотрела на Флору. Ты только сильно не переживай, – опять улыбнувшись, продолжала донья Круц, уж из-за этого я не умру, можешь быть уверена. На своем веку я еще встречу не одну любовь. Однако, совершенно точно, что, если бы не ты, я не за какие коврижки не отказалась бы от короля странствующих рыцарей красавца Лагардера. верно также и то, что после Лагардера единственный человек, которому удалось заставить мое сердце биться чаще, – это шалопай Шаверни.

– Да ты что? – изумление Авроры было столь сильным, что на время она даже позабыла о своем горе.

– Знаю, знаю, – продолжала Флора, – что его поведение для многих кажется легкомысленным. Но ничего не поделаешь, так уж я устроена. За исключением Лагардера праведники мне не по душе. Это маленькое чудовище маркиз как раз то, о чем я всегда мечтала.

Аврора взяла донью Круц за руку и с улыбкой сказала:

– Дорогая сестрица, право же сердце у тебя намного добрее, чем слова. Откуда в тебе это аристократическое высокомерие?

Донья Круц запнулась и после небольшого раздумья пробормотала.

– Похоже, ты не очень веришь в мое высокое происхождение?

– Мадемуазель де Невер – это я, – спокойно произнесла Аврора.

Гитана изумленно раскрыла глаза.

– Ты? Тебе об этом сказал Лагардер? – прошептала она, даже не подумав возражать. Упрекнуть ее в честолюбии было бы несправедливо.

– Нет. Этого он никогда не говорил. И в этом его единственная передо мной вина. Ибо, если бы сказал…

– Но тогда кто же? Кто?

– Никто. Просто теперь я знаю. Все, что со мной происходило с раннего детства, все, что помню; – со вчерашнего дня я начала понимать по-другому. Последнее время я вспоминала и записывала в дневнике мою жизнь шаг за шагом и, глядя в прошлое, сопоставляя события, сама пришла к этому убеждению. Я – тот младенец, что спал в траншее у замка Келюсов в ночь, когда убили моего отца. Теперь понятно, почему, Анри так странно на меня смотрел три недели назад во время нашего посещения рокового места у Лё Ашаза, понятно, почему он велел поцеловать мраморную статую Невера на кладбище Сен-Маглуар. И наконец, Гонзаго, человек, чье имя меня постоянно преследует, Гонзаго, который сегодня решил нанести мне последний удар, разве не он теперь муж вдовы де Невер, моей матери?

– Аврора, зачем ему понадобилось представлять принцессе меня и убеждать семейный совет, что я ее дочь? – перебила гитана.

– Ах, милая Флора. Разве мы можем ответить на все вопросы? Ведь мы с тобой еще совсем молоды. Наши души не зачерствели, а ум не в состоянии постигнуть изощренных нюансов человеческой злобы. Впрочем, это и не нужно. Понять до конца, зачем ты понадобилась Гонзаго, я не могу. Но вижу, что в его руках ты – послушный инструмент. Мне это было ясно еще вчера. А сейчас, надеюсь, станет ясно и тебе.

– Карамба! Что же это? Чувствую, – все так и есть, как ты говоришь, – пробормотала донья Круц, нахмурившись и слегка опустив веки. – Что же нам делать?

– Только вчера, – продолжала Аврора, – Анри признался, что меня любит.

– Только вчера? – удивилась гитана.

– Но почему? Почему, спрашивается, он так долго молчал? – размышляла вслух Аврора. – Да потому, что ему мешала простая человеческая деликатность. Ведь он знал о моем аристократическом происхождении и огромном наследстве. Это его от меня отчуждало, воздвигало между нами непреодолимую преграду.

Заметив на лице доньи Круц улыбку, Аврора нахмурилась.

– Неужто, мне придется раскаиваться в том, что была с тобой слишком откровенна?

Гитана обвила руками шею подруги и, глядя ей в глаза, проговорила:

– С чего ты так всполошилась, чудачка? До чего же вы, аристократки, чувствительны! Уже и улыбнуться нельзя. Я засмеялась потому, что мне попросту не понятна ваша сословная щепетильность. Тоже еще придумали препятствие, нечего сказать! Я ведь не принцесса, или герцогиня, уж и не знаю, кто ты там есть на самом деле. Мне это странно, потому и смеюсь.

– Так было угодно Господу! – со слезами произнесла Аврора. – Знатная родословная имеет свои радости и свои несчастья. Мне же, в двадцать лет оказавшейся на пороге смерти, высокое происхождение не принесло ничего, кроме слез.

Аврора прикрыла ладонью рот порывавшейся что-то возразить Флоре и продолжала:

– Поверь, я совершенно спокойна, потому, что уповаю на милость Всевышнего. Он посылает нам испытания лишь до той поры, пока мы не перестанем попирать эту грешную землю. Когда я говорю о смерти, ты не подумай, что я сама стремлюсь приблизить свой последний час. Самоубийство – тягчайший грех. Его нельзя искупить молитвами оставшихся в живых. Самоубийца никогда не войдет в ворота рая. Если я туда не попаду, то никогда больше не увижу Анри. Ведь он почти что святой. Нет уж, пусть о моей смерти позаботятся другие. Те, кому это нужно.

Донья Круц побледнела.

– Что ты такое говоришь? – пролепетала она дрожащим голосом.

– В этой комнате я нахожусь одна достаточно долго, чтобы хорошо обдумать все, что тебе сейчас говорю. Вот, посуди сама: меня захватили и привели сюда. Почему? Потому, что я дочь Невера. И знаешь, Флора, это то самое страшное и есть. Сознание того, что я окажусь меж двух огней, между враждующими сторонами, одна из которых Анри, а другая моя мать, сразила меня, будто кинжалом в сердце. Пробьет час, и мне придется сделать выбор. Как же поступить? С тех пор, как я узнала имя отца, во мне заговорила его душа… вчера я бы не поверила, что в мире существует сила, способная разлучить меня с Анри. Но сегодня…

– Сегодня? – спросила донья Круц, заметив, что подруга замолчала. Аврора, отвернувшись, утерла слезу. Донья Круц с волнением за ней наблюдала. Гитана с легким сердцем расставалась с заманчивыми иллюзиями, посеянными в ее сердце Гонзаго, – она как ребенок, без сожаления расстающаяся со сладкими сновидениями, пробуждалась с улыбкой.

– Дорогая сестричка, – сказала она. – Конечно же, ты Аврора де Невер. Это ясно, как день. Не так уж много в Париже герцогинь, у которых есть дочери твоего возраста и красоты. Но ты сейчас произнесла слова, которые меня сильно испугали.

– Какие слова?

– Ты сказала: «Пусть о моей смерти позаботятся те, кому это нужно».

– Ах, вот ты о чем. Я уж забыла. Понимаешь, я была здесь совершенно одна. Голова горела и просто раскалывалась от разных мыслей и, видно, от этого осмелев, я сама взбежала вверх по лестнице, – точно так же, как мы ходили с тобой вдвоем, и стала возле двери, через которую тебя тогда звали эти господа. На сей раз там было тихо. Я заглянула в скважину. В зале за столом сидели мужчины. Женщин не было.

– Нас попросили уйти на некоторое время, – пояснила донья Круц.

– Аврора знаешь, Флорочка, почему?

– Гонзаго сказал… – начали гитана.

– Ах, – вздрогнула Аврора, – тот, что сидел в центре стола и отдавал разные распоряжения, – значит это и есть Гонзаго?

– Да. Это принц Гонзаго.

– Не знаю, что он вам говорил, но он лгал, – сказала Аврора.

– Но почему ты так уверена, сестрица?

– Потому, что, если бы он сказал вам правду, ему не было бы нужды посылать тебя за мной.

– Прости, дорогая, но я не поняла. Объясни, попроще. Ты говоришь, Гонзаго нам солгал, отправив разглядывать подарки. Но в малой гостиной действительно лежали нарядные платья и украшения. Так в чем же ложь? Впрочем, лучше расскажи, в чем состоит правда. Говори же, говори скорее, не томи; не то я скоро свихнусь от неведения!

Аврора собиралась с мыслями, прижав голову к груди подруги.

– Ты обратила внимание, – заговорила она, наконец, – на цветы, что стоят в вазах по всей комнате?

– Конечно, обратила. Они очень красивы.

– Аврора помнишь, как Гонзаго произнес: «Если она откажется, то будет свободна»?

– Помню. Именно так он и сказал.

– Когда я заглянула в скважину, – продолжала Аврора, сжимая руку доньи Круц, – Гонзаго как раз произнес эти слова. Сидевшие за столом слушали его молча, неподвижно застыв на стульях, и были бледны, словно выходцы с того света. Я отвела от скважины глаз и приложила ухо.

В этот момент скрипнула дверь.

– Что же ты услышала? – с нетерпением прошептала донья Круц.

Аврора не успела ответить. В дверях появилось изможденное лицо фактотума. Оно изображало приторную улыбку.

– Милые сударыни! – торжественно произнес он. – Вас уже ждут. Пора!

Аврора немедленно встала.

– Идемте. Я готова, – сказала она.

Поднимаясь по ступенькам, донья Круц склонилась к подруге и едва слышно прошептала:

– Что же дальше? Говори. Ты остановилась на цветах.

Аврора мягко сжала руку гитаны, с тихой улыбкой ответила:

– Ты сказала, красивые цветы! Не так ли? У мсьё де Гонзаго отменный вкус, как у истинного синьора. Знай же, если я откажусь, то прежде. Чем обрету свободу, получу букет этих удивительных цветов.

Донья Круц пристально глядела на Аврору; она чувствовала, что за ее словами скрывается какая-то трагическая тайна, но какая, понять не могла.

– Браво горбун! Отныне помимо Эзопа II и Ионы ты еще будешь и Вакхом.

– Держись, Шаверни! Держись! Держись!

Маркиз, неудачно поднеся к губам бокал, расплескал добрую половину себе на жабо.

Некоторые из болельщиков сочли это за жульничество. Принесли две больших кружки богемского стекла. Их появление было встречено единодушным «ура». Летом из них пили воду со льдом. В каждую входило не меньше пинты. Горбун вылил в свою кружку целую бутылку шампанского. Шаверни хотел сделать то же. Но рука его дрожала.

– Эх, маркиз! – укоряла Шаверни Нивель. – Из-за тебя я проигрываю пять внучек!

– По моему, красотку Нивель так и подмывает сказать маркизу: «чтоб ты издох!», – прозубоскалил Навай.

– Вам все «хи-хи» да «ха-ха»! – огрызалась дочь Миссисипи. – Небось, никому из вас, блистательные господа, не приходилось зарабатывать деньги своим трудом: ни, как говорится, собственным горбом, ни ногами, как я!

– Насчет ног судить не могу, – живо отозвался Эзоп II, он же Иона он же Вакх, – а вот насчет горба вы, сударыня, погорячились, ибо на жизнь я зарабатываю исключительно горбом. И не дурно скажу вам, милая барышня, зарабатываю, – и он закатился своим трескучим смешком. Наблюдатели толпились все теснее. Многие разделяли мнение Нивель. Когда не принимавшая участия в пари госпожа Флери намекнула на то, что пора, поединок прекратить, на нее зашикали со всех сторон.

– Что вы, сударыня, – воскликнул горбун, – мы только начинаем! Господа, помогите маркизу наполнить его кружку!

Носе, Шуази, Жирон и Ориоль, окружавшие Шаверни, налили ему до краев.

– Ах, крапленый туз! – ворчал Кокардас Младший. – Экое святотатство к Божьему напитку; серп им в жатву!

Паспуаль тем временем пожирал глазами дам, переводя взгляд с Нивель на Флери затем на Дебуа и бормоча трудно переводимые с нормандского диалекта слова обожания.

– Ваше здоровье господа! – произнес горбун, высоко поднимая свой огромный бокал.

– Ваше здо-р-р-о-вье! – заплетаясь пробормотал Шаверни. Жирон и Носе придерживали его дрожавшую руку. Горбун, обведя полным бокалом по кругу, объявил:

– Этот тост должен быть выпит без остановки! – после чего поднес кружку к губам и, не торопясь и вместе с тем ни на миг не прерываясь, осушил ее до дна. Раздались рукоплескания. Шаверни, придерживаемый секундантами, с трудом сделал то же. Но было ясно, что на это ушли его последние силы.

– Еще по кружечке! – весело предложил горбун, подставляя свой бокал.

– Йи-шшё по де-сять кр-ру-ш-ш-чик! – пошатнувшись в кресле, прошамкал Шаверни.

– Эй маркиз! – закричали принимавшие участие в ставках. – Ты зачем уставился на люстру?

В ответ маркиз глупо засмеялся и ответил так:

– Аврора за-чем она… – шта… – шта… – ша-та-а-й-тса? Ус-с-с-покойте лю-с-стру и ос-с-становите с-стол. Он вертитс-с-я, как юла-а-а…

Нивель наконец по настоящему спохватилась. Наклонившись к горбуну, она ему нежно промурлыкала:

– Миленькой мой, сокровище ненаглядное, пока поединок не завершен, я могу отказаться от моей ставки? Ведь ты не будешь настаивать на том, чтобы обобрать до последней нитки бедную танцовщицу. Ведь так, мой золотой?

– Не буду, – ясным шепотом ответил ей на ухо горбун. – Вы мне ничего не должны, сударыня, – и тут же воззвал ко всем. – Да налейте же, налейте поскорее. Дайте выпить, не то засохну от жажды!

– Дай-те вы-и-и-пюить, – повторил маркиз, – я могу вы-и-и-пю-ить море, только пусть пе-ре-с-станет качаться па-а-а-луба-а.

Налили по второй большой кружке. Горбун взял ее твердой рукой.

– За здоровье дам! – провозгласил он.

– За здоровье милых дам, – шепнул Паспуаль на ухо Нивель.

Шаверни попытался поднести свою огромную склянку к губам, но полная чаша выскользнула из его рук, упав на колени. Все вино оказалось у маркиза на штанах, зато кружка осталась цела, – пухлые ручки Сидализы ее тут же водрузили на стол.

– Ах, крапленый туз! – вне себя от возмущения, бубнил Кокардас. – Тех, кто проливает вино, нужно сажать в тюрьму!

– Придется налить еще! – предложили ставившие за Шаверни в надежде, что лишняя большая кружка все-таки горбуна одолеет. Горбун с готовностью подставил свою непомерную емкость. Ее наполнили. Бокал Шаверни тоже был наполнен до краев; но веки у маркиза дрожали, как крылья у бабочки, которую только что накололи на булавку. Это был конец.

– Эк, тебя развезло, Шаверни! – воскликнул Ориоль.

– Шаверни, тебя шатает, как булонский каштан на ветру!

– Шаверни, тебе каюк!

– Ура горбуну!

– Да здравствует Эзоп II!

– Качать Вакха!

Внезапно многоголосый шум затих. Увлеченные поздравлениями победителя болельщики забыли о побежденном Шаверни. Он пошатнулся, как маятник, потом задрожал, будто желе:

– Нечес-с-тно! Мы не договаривались, что до-о-м будет па-а-а-дать…

– Шаверни готов!

– Эх, маркиз, маркиз!

– Размяк!

– Расплавился!

– Утонул!

Руки маркиза, не найдя опоры, причудливо загребали воздух, словно он собирался взлететь, но вместо этого рывком подался вперед и без чувств свалился под стол. По гостиной прокатилось новое «ура». Победитель горбун схватил полный бокал, приготовленный для Шаверни и легко, как кузнечик, вспрыгнул на стол. Стол покачнулся, но горбун удержал равновесие и, прочно обосновавшись на скатерти, осушил бокал, стоя. Его наградили громом аплодисментов.

– Что здесь происходит? – осведомился Гонзаго, войдя в гостиную. Эзоп проворно спрыгнул на пол.

– Ничего, ваша светлость! Веселю гостей, как обещал, – ответил он.

– Где Шаверни?

Горбун легонько коснулся носком лежавшего в беспамятстве под столом маленького маркиза.

– Вот он. Немножко задремал. Вы же сами мне его доверили, ваше высочество.

Гонзаго нахмурился:

– Так. Значит, мертвецки пьян! Ведь он нам нужен.

– Для чего, ваше высочество, для обручения? – полюбопытствовал горбун, с видом заправского аристократа поправляя жабо.

– Для обручения! – мрачно ответил Гонзаго.

– Черт возьми! – продолжал разглагольствовать Эзоп II. – Невелика потеря. Один выбыл, другой появится. Право же, я ничего не имею против того, чтобы обзавестись семьей, и потому предлагаю вам вместо маркиза женить меня!

Это неожиданное заявление было встречено всеобщим хохотом. Гонзаго оставался серьезным и сверлил взглядом горбуна, который, все еще держа полный бокал, многозначительно улыбался.

– А тебе известно, что от тебя потребуется, если ты окажешься на его месте? – Гонзаго покосился на лежавшего на полу.

– Конечно, ваше сиятельство, – внезапно улыбка горбуна исчезла. – Мне известно все!

– И ты чувствуешь себя способным… – начал принц.

Эзоп II опять зашелся смехом, исполненным высокомерия и одновременно какой-то нелепой, неподходящей случаю озлобленности.

– Высочество меня плохо знаете, монсиньор. Я способен и не на такое!

Глава 11. Букет по-итальянски

Гости опять расположились за столом и начали пить.

– Прекрасная мысль! – раздавались голоса.

– Вместо маркиза женим горбуна!

– Это куда как забавнее. Горбун будет превосходным супругом!

– Представляю физиономию Шаверни, когда, пробудившись после перепоя, он обнаружит себя вдовцом!

По приказу мадемуазель де Нивель Ориоль выпил на брудершафт с братом Пейролем. Своенравной «дочери Миссисипи» застенчивый нормандец пришелся по душе. Оставив в стороне свое чрезмерное дворянское высокомерие, Кокардас Младший охотно выпивал с каждым, при этом, однако, не позволяя к нему относиться как к рубахе парню, так как на дух не выносил скоропалительного забубенного хмельного панибратства.

– Крапленый туз, нельзя ли поделикатнее! – решительно оборвал он толстяка Ориоля, когда тот вздумал обратиться к нему на «ты». Словом, за столом гасконец держался с достоинством, способным выдержать самую суровую критику.

Гонзаго и горбун за стол пока не садились. Они стояли у стены на маленькой площадке между кучей одежды и часами у напольной вазы с цветами. Принц пристально всматривался в лицо Эзопа II, стараясь разгадать его скрытые за язвительной маской мысли.

– Какие гарантии угодно от меня получить вашей светлости? – осведомился горбун.

– Прежде всего, я хочу знать, каким образом ты догадался, – ответил принц.

– Догадываться не понадобилось. Я не покидал этой комнаты с самого начала ужина, и потому слышал притчу о персике, рассказ о цветах и панегирик об Италии.

Гонзаго взглянул на кучу плащей, куда горбун указал пальцем.

– Верно. Ты был здесь, – задумчиво произнес Гонзаго. – Зачем же тебе понадобилось разыгрывать эту комедию?

– Хочу все знать. Я очень любознательный, ваше сиятельство. Стараюсь все видеть и слышать, чтобы иметь возможность делать верные выводы, – и вот в результате пришел к убеждению, что маркиз Шаверни для вашего замысла тип неподходящий.

– Ты прав. Я почему-то слишком часто ему попустительствую.

– И напрасно, ваша светлость, смею заметить. Ибо попустительство до добра не доводит. Сейчас он спит, но когда проснется, то…

– Значит, хочешь все знать, – пробормотал Гонзаго. – Однако, оставим пока Шаверни. Как тебе притча о персике?

– О, это было замечательно, виртуозно, дерзновенно. Но опасаюсь, что для вашей команды, состоящей в основном из людей, прямо скажем, несколько изнеженных, притча о персике может показаться слишком уж жестокой.

– Аврора история с цветами?

– Очень элегантна. Но опять же чересчур сурова. История с цветами не для слабонервных. Вашим соратникам она, скорее всего, внушит страх.

– Меня не интересует твое мнение о моих людях. Я их знаю лучше, чем ты.

– О, разумеется, ваша светлость. Именно потому я и укрылся под плащами, что хотел получше познакомиться с вашими людьми.

– Не уклоняйся от вопроса, – усмехнувшись, продолжал Гонзаго, – он задан тебе, а не им.

– Я всегда был без ума от Италии, ваша светлость, – ответил Эзоп II, – и, признаюсь, никогда не слышал более изящного анекдота, чем тот, что высочество рассказали о происшествии с графом Каноцца на винограднике в Сполете. Однако я не решился бы его поведать этим людям.

– Значит, ты себя считаешь более крепким, чем любой из них? – Гонзаго покосился на своих приспешников.

В ответ Эзоп II со значением ухмыльнулся, даже не сочтя нужным пояснить столь очевидный факт словами.

– Ну как там у вас? – выкрикнул из-за стола Навай. – Договорились насчет брака?

Гонзаго жестом приказал ему молчать.

Нивель сказала:

– Держу пари, что этот скрюченный очаровашка весь распух от голубеньких. Будь моя воля, я выскочила бы за него с распростертыми объятиями!

– И сделались бы мадам Эзопшей II! – съязвил задетый за живое Ориоль.

– Или мадам Ионой! – прибавил Носе.

– Аврора еще лучше мадам Вакханкой! – подытожил Монтобер.

– Ах, – воскликнула Нивель, переключив внимание на Кокардаса Младшего. – Из древних богов я более других почитаю Плутоса, бога богатства. Видите этого бравого удальца? Если бы его самую малость обработать золотым песочком с Миссисипи, он заткнул бы за пояс любого принца.

При этих словах Кокардас от гордости раздулся и заметил воспылавшему ревнивым румянцем брату Паспуалю:

– Пресвятая сила! А ведь у плутовки недурной вкус! Право же, она знает толк в настоящих мужчинах!

– Почему ты считаешь себя более подходящим для дела чем Шаверни? – спросил Гонзаго у горбуна.

– Потому, что у меня есть опыт, – ответил горбун. – Я уже был женат.

– Ах, вот оно что? – оживился Гонзаго и еще пристальнее вгляделся в собеседника.

Эзоп II, невозмутимо почесывая подбородок, смотрел принцу в глаза.

– Я уже был женат, – повторил он. – А теперь вдовец.

– Даже так? – со значением произнес Гонзаго. – Какое же в том твое преимущество перед Шаверни?

Лицо горбуна слегка нахмурилось.

– Моя жена была красива, – произнес он, понизив голос. – Очень красива.

– И молода? – спросил Гонзаго.

– Совсем юная. Ее родители были бедны.

– Понимаю. Ты ее любил?

– Еще как! До умопомрачения. Но союз наш оказался недолгим.

Лицо горбуна становилось все мрачнее.

– Сколько же продлился ваш брак?

– Полтора дня.

От удивления принц присвистнул.

– Как же это? Ну-ка объясни.

Горбун рассмеялся сухим недобрым смешком.

– Кокардас чему объяснять, если высочество и так все поняли? – пробормотал он.

– Нет, не понял, – возразил принц.

Горбун в нерешительности опустил взгляд.

– Впрочем, возможно, я ошибся, – может быть вам действительно нужен Шаверни.

– Объяснись, тебе сказано! – повысил голос Гонзаго.

– А разве вы, ваше сиятельство, до конца объяснили вашу историю с графом Каноцца?

Принц с пониманием кивнул головой.

– На следующий день после свадьбы… – продолжал горбун, – я ведь должен был дать ей какое-то время ко мне привыкнуть, приспособиться. Но она не смогла!

– И что же? – допытывался Гонзаго.

Горбун взял с круглого столика бокал и опять посмотрел принцу в лицо. Их взгляды встретились. Внезапно в глазах горбуна вспыхнула такая ярость, что принц, будто теряясь, прошептал:

– Совсем юная, красивая… и тебе ее было не жаль?

Горбун остервенело саданул о столик бокалом, и тот разлетелся в пыль.

– Я хочу, чтобы меня любили, любили, любили!

Лицо горбуна исказилось гримасой какой-то не вяжущейся со смыслом его слов жестокости, ноздри раздулись, по вискам покатился пот, на лбу запульсировала жила.

– И горе той, которая окажется на это не способной!

Гонзаго молчал, и горбун мало-помалу опять обрел свою бесстрастно насмешливую мину.

– Эй, господа, – внезапно обратился принц к соратникам и, указав ногой на Шаверни, осведомился, – кто-нибудь соблаговолит вынести из-залы несостоявшегося жениха?

Грудь горбуна взволнованно взметнулась. Ему стоило больших усилий сдержать крик радости. Навай, Носе, Шуази, – все друзья маленького маркиза кинулись его трясти, отчаянно пытаясь привести его в чувство. Ориоль вылил ему на голову целый графин холодной воды, а барышни щипали, едва не до крови.

– Шаверни, очнись!

– Ты слышишь? Шаверни! Шаверни!

– От тебя умыкают невесту!

– Шаверни! Шаверни!

– Тебе придется возвратить приданное! – присовокупила практичная Нивель.

– Шаверни! Шаверни!

– Эх, Шаверни!

Все оказалось напрасным.

Гонзаго подозвал Кокардаса и что-то ему шепнул.

– Исполним в лучшем виде, можете не сомневаться, ваша светлость, – ответил гасконец, после чего Кокардас Младший и брат Паспуаль взвалили маркиза на плечи и вынесли из-залы. Когда они проходили мимо Эзопа II, он им прошептал:

– Смотрите, чтоб ни один волос не упал с его головы, и доставьте записку по адресу.

Кокардас и Пейроль вместе с ношей покинули гостиную.

– Мы сделали все, что было в наших силах, – сказал Навай.

– Мы до конца остались верны нашей дружбе, – прибавил Ориоль.

– Но женить горбуна все-таки будет веселее, чем Шаверни, – подвел итог угрызениям совести друзей Носе.

– Женим горбуна!

– Женим горбуна! – закричали дамы.

Эзоп II вскочил на стол.

– Тишина, господа, тишина! – послышалось отовсюду. – Сейчас Иона произнесет речь.

– Дамы и господа! – начал горбун, выразительно жестикулируя, будто адвокат в зале суда. – Я до глубины души тронут лестным вниманием, которым высочество соблаговолили удостоить мою скромную особу. Сознание того, что я его не заслуживаю, конечно же должно было заставить меня молчать.

– Поразительно! – ухмыльнулся Навай. – Он говорит, как по книге.

– Иона, высочество – яркое олицетворение пословицы: «Скромность – сестра таланта», – с восторгом промолвила Нивель.

– Браво Эзоп!

– Молодчина!

– Благодарю, сударыни! Благодарю, господа! Ваша снисходительность придает мне смелости, равно как сердце мое бьется чаще от переполняющей его признательности в адрес сиятельного принца, по милости которого я скоро обрету подругу жизни!

– Великолепно, Эзоп!

– Ты вылитый Цицерон!

– Только говори немного громче!

– И чуть-чуть прибавь жестов. Не робей. Подключи и левую руку! – советовал Навай.

– Спой какой-нибудь куплетик на подходящую тему, – прибавила Дебуа.

– Исполни пару па менуэта.

– Эзоп, спляши жигу на скатерти!

– Та фай, Иона сбатцай стилем, не треффь! – прогудел верзила барон фон Батц.

– Чтобы не показаться неблагодарным, – проникновенно заметил Носе, – тебе, Иона, было бы сейчас, кстати, продекламировать что-нибудь из «Ифигении в Авлиде» Расина, например диалог между Ахиллом и Агамемноном.

– Милостивые господа, – сочувственно отозвался Эзоп II. – Боюсь, что все, о чем высочество просите, уже устарело. Будет куда лучше, если я вам представлю некую новую комедию, нечто совсем свежее, в некотором роде премьеру, так сказать!

– Так ты еще и драматург Иона?

– Новая комедия Эзопа II!

– Брависсимо!

– Господа, господа, высочество не совсем верно поняли. Комедия еще не написана. Я собираюсь это сделать немедленно в вашем присутствии, – это будет импровизация в чистом виде. В качестве темы новой пьесы выступит… сила обольщения, – сила способная покорить саму природу!

Сообщение оратора было встречено бурной овации, от которой задрожали бокалы на столе и оконные стекла.

– Сейчас Иона преподнесет нам урок обхождения с предметом любви!

– Поделится опытом превращения вожделенных помыслов в явь!

– Выдержки из трактата: «Наука соблазнять!» Автор – Эзоп II, он же Иона, он же Вакх!

– Наверное, у него в кармане припрятан какой-то могучий талисман, что-нибудь вроде пояса Венеры!

– И к тому же он владеет арсеналом приспособлений попроще, – таких как: игры, смех, нежное обращение, словом все то, что по праву называют стрелами Купидона!

– Браво, горбун!

– Ты неподражаем!

Он картинно раскланялся во все стороны и с улыбкой завершил:

– Пусть приведут мою молодую невесту, и я сделаю все, чтобы зрители не остались мной разочарованными!

– Эй, Иона, хочешь, я тебя порекомендую в оперную труппу? – с жаром воскликнула Нивель. – Тебя возьмут, ей-ей. У нас как раз освободилась вакансия первого шута!

– Невесту горбуна! – хором проскандировали господа.

– Привести невесту горбуна!

В этот момент дверь, соединявшая большую гостиную с будуаром, распахнулась. Гонзаго призвал к тишине. На пороге появилась донья Круц, увлекавшая за собой бледную, как полотно Аврору. Первой по лестнице начала спускаться донья Круц. Аврора опиралась на ее руку. За девушками следовал Пейроль. При виде Авроры в гостиной наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом ступенек. Потом гости принялись восхищенно перешептываться. Вооружившись лорнетом, горбун произнес:

– Мать честная! А жена у меня и впрямь очаровашка!

Однако желание валять дурака у большинства весельчаков улетучилось, и потому развязная реплика Эзопа II поддержки не нашла.

В глубине этих душ, скорее задурманенных, нежели безнадежно пропащих, заговорило сострадание. Даже дамы при виде глубокой печали и тихого смирения, запечатленных на лице девушки, на какой-то миг почувствовали к ней жалость. Гонзаго, нахмурившись, окинул взглядом свою команду. Прожженные циники Таранн, Монтобер, Альбрет, будто устыдясь своего недавнего зубоскальства, в искреннем восторге воскликнули:

– Ну и повезло же горбуну, дьявол его забодай!

То же подумал и брат Паспуаль, только что возвратившийся в гостиную вместе со своим благородным другом Кокардасом. Впрочем, едва возникшая в сердцах обоих зависть тут же уступила место изумлению. Гасконец и нормандец узнали барышень, с которыми вчера разговаривали в доме мэтра Луи на улице Певчих. Это были те самые девушки, одну из которых Кокардас видел под руку с Лагардером в Барселоне, а вторую брат Паспуаль – в Брюсселе.

Оба фехтмейстера не были посвящены в тайну разыгрываемой на их глазах драмы. Большая часть, из того, что теперь происходило, для них оставалось загадкой. Но они всем сердцем чуяли, что скоро должно случиться нечто, из ряда вон выходящее. Как всегда в подобных ситуациях, они незаметно соприкоснулись локтями и взглянули друг на друга. В их глазах можно было прочесть: «Внимание, дружок, будь на чеку, – в любой миг может понадобиться обнажить шпагу. Ты готов? – Конечно, готов. А ты? – Еще бы, уж за мной дело не станет!» Воспользовавшись тем, что общее внимание было приковано к Авроре, Кокардас украдкой посмотрел на горбуна и, заметив в его глазах вопрос, утвердительно кивнул.

– Видишь, дружок, – шепнул он Паспуалю, – малыш интересуется, доставили ли мы куда следует его записку. Крапленый туз! Дело нехитрое, все в двух шагах.

Донья Круц растерянно косилась по сторонам. Она пыталась отыскать Шаверни.

– Наверное, принц передумал тебя выдавать замуж, – прошептала она подруге. – Маркиза в зале нет.

Аврора стояла, опустив взгляд, и лишь изредка покачивала головой. Ясно, что на милосердие со стороны Гонзаго она не насчитывала.

Когда принц повернулся к Авроре, донья Круц взяла ее за руку и подвела на шаг вперед. Несмотря на старание изобразить радостную улыбку, Гонзаго был бледен. Спрыгнув со стола, горбун метался взад вперед. Донья Круц порывалась встретиться с ним взглядом, но тот, задрав нос, был занят исключительно собой, – прихорашивался: одергивал кафтан, расправлял жабо, для чего-то, видать для пущей важности, напялил на правую руку лайковую перчатку, – словом, ни дать ни взять, – жених.

– Дитя мое, – наконец обратился Гонзаго к Авроре. Его голос заметно дрожал. – Я попросил мадемуазель де Невер сообщить вам наше намерение. Полагаю, она уже…

– Мадемуазель де Невер – это я, – прервала Гонзаго Аврора.

Глаза ее по-прежнему были кротко опущены, но голова с достоинством приподнята. Все вздрогнули от изумления; сильнее остальных горбун.

– Ах ты, мать честная! – воскликнул он, превозмогая волнение. – Значит, у меня будет жена с хорошей родословной!

– Его жена? – не веря ушам, переспросила донья Круц.

По гостиной пробежал шепоток. Женщины не испытывали к вновь пришедшей той ревности, которую они нет-нет и выказывали в адрес гитаны. Этому чистому прекрасному в своем непорочном величии личику имя де Невера было в самый раз. Гонзаго с раздражением бросил донье Круц:

– Это высочество втемяшили в сознание несчастного ребенка такую несусветную чушь?

– Э-э! – разочарованно пропел горбун. – Значит это чушь? Аврора я-то, грешным делом уже нацелился породниться с домом Неверов!

Кое-кто, хоть и не очень весело, но засмеялся. Однако большинство хранило молчание. В гостиную мало-помалу возвращалась та напряженная атмосфера, с которой вечеринка начиналась. Пейроль был угрюм, как церковный сторож в трауре.

– Нет. Не я, – ответила донья Круц. Похоже, гнев принца ее не страшил. – А вдруг это правда?

Гонзаго с презрением подернул плечами. Дескать, настолько очевидная чушь, что и пояснять не нужно.

– Куда подевался маркиз де Шаверни? – продолжала наступать гитана. – И что означают слова этого человека о его желании породниться с домом Неверов?

Донья Круц указала на Эзопа II, который среди приспешников принца, теперь держался как главный.

– Мадемуазель де Невер, – заговорил Гонзаго, обращаясь к донье Круц. Он сменил гнев на умудренную иронию, – все, что от вас требовалось, высочество выполнили. Худо ли бедно, сейчас судить не время. На этом ваша миссия исчерпана. Если вам вдруг взбрело на ум отказаться от своих законных прав, еще не значит, что я в качестве вашего опекуна, это допущу. Собравшиеся здесь господа являются членами фамильного совета, состоявшегося вчера в моей резиденции на Кенкампуа. Кстати, тут находится большая его часть. Если бы я снисходил до чужих мнений, то вероятно был бы вынужден прибегнуть к суровому наказанию за дерзкий обман; но, не очень прислушиваясь к разного рода советам, я остаюсь сторонником мягких мер и потому, не желая возвращать на подмостки бытия вышедший из моды жанр трагедии, постараюсь все развязать в рамках лирической комедии, или, уж на самый худой конец, любовной мелодрамы.

Он замолчал. Донья Круц ничего не поняла. Должно быть, для Авроры слова принца оказались намного яснее, так как во время его монолога на ее губах появилась грустная усмешка. Гонзаго опять обвел взглядом гостей. Мужчины сидели, потупив взор, чего нельзя было сказать о дамах, слушавших с огромным любопытством, и о горбуне, которому не терпелось поскорее перейти к делу.

– Я произношу эту долгую проповедь исключительно для вас, мадемуазель де Невер, – продолжал Гонзаго, по прежнему обращаясь к донье Круц. – Ибо среди находящихся здесь убеждать нужно только вас одну. Мои друзья, члены фамильного совета разделяют мое убеждение, так что я говорю и от их имени. Не так ли, господа?

Никто не возразил. Гонзаго повел дальше:

– Свидетельством того, что, как уже было сказано, я решил отказаться от применения сурового наказания является присутствие на нынешнем ужине наших очаровательных подруг. Если бы речь шла о взыскании, соизмеримом с провинностью, женщин бы здесь не было.

– О какой провинности идет речь, ваша светлость? – воскликнула Нивель. – Посвятите нас. От неведения мы как на горящих угольях.

– Какой провинности? – переспросил Гонзаго, разыгрывая сдерживаемое негодование. – Достаточно серьезное. Правосудие определяет ее как преступление; попытка подлога, – то есть намерение проникнуть в знатную фамилию с тем, чтобы обманным путем сделаться ее членом, заняв место отсутствующего или умершего.

– Но ведь Аврора ничего такого не совершила! – воскликнула донья Круц.

– Помолчите! – прикрикнул на нее принц, ударив ладонью по столу так, что задрожала посуда, и уже спокойнее прибавил. – Пора попридержать неумеренную прыть этой милой искательницы приключений. Бог свидетель, я не желаю ей зла и истратил изрядную сумму, чтобы счастливо завершить ее одиссею. Словом, я выдаю ее замуж.

– Слава тебе, Господи! – воскликнул Эзоп. – Наконец-то перешли к делу.

– И я ей объявляю, – Гонзаго взял за руку горбуна. – Вот достойный человек, который вас любит и будет счастлив стать вашим мужем.

– Вы меня обманули, ваша светлость! – раскрасневшись от гнева, воскликнула гитана. – Это не тот, о ком высочество говорили. Разве можно отдавать девушку такому существу?

– Аврора, почему бы нет, – не слишком тихо возразила Нивель. – Если у него в бумажнике достаточно голубеньких…

– Эх, как нелестно! Как нелестно! – развел руками горбун, осуждая замечание доньи Круц. – Но ничего. Надеюсь, вскоре она свой взгляд изменит.

– Господи! – всплеснула руками донья Круц. – Как же я сразу не догадалась?

Гитана приближалась к горбуну. Ее глаза сверкали гневом.

– Вы! Это все вы! Вы затеяли эту гнусную интригу, чтобы заполучить юную красавицу. Жалкий крючок! Высочество донесли принцу Гонзаго, где находится ее убежище. Ничтожный уродец!

Слова гитаны горбуна не только не обижали, а казалось лишь, придавали ему веселья:

– Вы догадливы сударыня. Удивительно, как в ваши юные годы вам удается так здорово разбираться в людях? Конечно я. Я, – кто же другой, если не я. Не высочество же, в конце концов! Не так ли?

Последние слова горбуна гитану почему-то смутили. Впрочем, ее растерянность продолжалась лишь несколько мгновений.

– Ваше сиятельство, – обратился горбун к Гонзаго и указал на гитану. – Эта милая синьорита не в меру болтлива. Она мешает говорить моей невесте. Я ведь жду ее ответа.

– Если бы это был еще маркиз де Шаверни, – не унималась донья Круц.

– Оставь сестрица, – возразила Аврора тем тихим отрешенным тоном, каким недавно говорила с ней наедине. – Шаверни или не Шаверни, какая разница!

И громче:

– Я отказываюсь! Отказываюсь точно так же, как отказалась бы от любого другого!

Горбун, однако, духом не падал.

– Надеюсь, это не последние ваши слова, милый мой ангел? – как-то неожиданно тихо проговорил он, глядя на Аврору.

Этот наивный вопрос незадачливого жениха, почему-то, заставил Аврору вздрогнуть. Ей что-то почудилось, и она сделала жест, словно отгоняла навязчивую муху. На выручку подруги поспешила гитана. Будто в пропасть с обрыва, она кинулась защищать Аврору, заслонив ее от горбуна своим телом.

Тем временем Гонзаго опять обрел свою обычную учтиво высокомерную манеру.

– Молчите? – продолжал горбун, приблизившись еще на шаг к Авроре. – Это потому, что вы меня не знаете, красавица моя. А ведь я с радостью буду всю оставшуюся жизнь валяться у ваших ног!

– Ну, это уж чересчур, – заметила Нивель.

Дамы чего-то ждали. Все женщины обладают каким-то особым чутьем, чем-то вроде второго зрения. И им они ощущали, что вот-вот произойдет нечто ужасное, и, что за кривляньями главного шута скрывается не фарс, а какая-то зловещая драма. Мужчины же, напротив, будучи посвященными в возможность трагической развязки, изо всех сил пыжились, симулируя веселье. Когда горбун говорил, его скрипучий голос всех раздражал, когда молчал, – тишина становилась жуткой.

– Почему же мы не пьем, господа? – встрепенулся Гонзаго.

Робкими струйками из бутылок вино. Пить никто не хотел.

– Милая деточка, – продолжал горбун, я буду вашим нежным муженьком, ненаглядным возлюбленным, верным рабом.

– Это какой-то кошмар наяву! – со слезами возмущалась гитана. – Уж лучше смерть!

Гонзаго топнул ногой, испепеляя гневным взглядом свою подопечную.

– Ваша светлость! – вдруг обратилась к Гонзаго Аврора. – Не надо тянуть. Я ведь знаю, что шевалье Анри де Лагардер мертв.

Второй раз за вечер горбун вздрогнул, будто получил удар. В зале воцарилась тишина.

– Кто же вас так досконально осведомил? – довольно грубо полюбопытствовал Гонзаго.

– Не важно. Вы ведь знаете, чем все должно кончиться. Давайте же, действуйте. Я не боюсь предрешенной вами развязки, и даже ее желаю.

Гонзаго остолбенел. Он ожидал чего угодно только не того, что у него попросят букет по-итальянски. Рука Авроры потянулась к цветам. Гонзаго в нерешительности смотрел на прекрасное лицо девушки.

– Может быть, вы предпочтете выйти за другого, – пробормотал он, чуть к ней наклонившись.

– Вы пообещали, монсиньор, что если я откажусь, то буду свободна, и я требую исполнения вашего обещания.

– И вы… знаете, что…? – не вполне владея собой, пробормотал принц.

– Знаю, – ответила Аврора и будто внезапным ружейным залпом сверкнула взглядом Гонзаго в глаза. – Действуйте принц. Я жду от вас букета по-итальянски!

Глава 12. Приворот

Драматизма ситуации не понимали лишь дамы, включая донью Круц. У всех же мужчин: финансистов и дворян, кровь застыла в жилах. Кокардас и Паспуаль не сводили взгляда с горбуна, напоминая бойцовских псов, глазеющих на хозяина в ожидании команды – «фас».

Перед лицом взволнованных снедаемых любопытством дам и терзаемых угрызениями, раздраженных, негодующих, но не способных порвать сковывавшие их волю кандалы мужчин Аврора казалась спокойной. Ее черты лучились мягкой красотой смирения, – так выглядят лица святых перед тем, как они покинут скорбную земную обитель и вознесутся на небеса.

Принц колебался. Поведение Авроры в эту роковую для нее минуту застигло его врасплох. Он рассчитывал, что она будет отказываться, сопротивляться, негодовать; и в результате такой борьбы он все-таки заставит ее принять цветы. Все это произойдет на глазах у его приспешников, отчего те станут соучастниками еще одного преступления. Однако при виде этого прекрасного, непорочного существа даже у прожженного циника Гонзаго дрогнуло сердце. В нем неуклюже затрепетали остатки совести. Граф Каноцца все таки был мужчиной.

Пылающий взгляд горбуна был неотрывно устремлен на Гонзаго. С небольшим интервалом, сначала ходики, а затем часы на колокольне Сен-Маглуар, пробили три часа ночи. Вслед за этим наступившую тишину нарушил одинокий шепот. Фактотум Пейроль отличался от своего хозяина тем, что уже давно позабыл о сострадании и совести. Наклонясь к Гонзаго, он напомнил:

– Вы не забыли, что завтра семейный совет, ваше высочество?

Гонзаго, чуть повернув к нему лицо, мрачно бросил:

– Поступай, как знаешь!

Тот только этого и ждал. Ни секунды не колеблясь, он взял букет из вазы, стоявшей на полу у часов. При этом он как-то чудно отворачивал лицо; рука его была в черной перчатке.

Охваченная тревожным предчувствием донья Круц прошептала Авроре:

– Что ты хотела мне рассказать о цветах?

– Сударыня, – заговорил в этот момент Пейроль, – вы свободны. У всех присутствующих дам уже есть цветы. Примите и вы букет.

Фактотум произнес эту фразу настолько неуклюже, что даже ребенок догадался бы, что за его словами кроется какая-то мерзость. Однако Аврора протянула руку, чтобы принять подарок.

– Пресвятая сила! – пробормотал Кокардас, отирая лоб. – Разрази меня гром, если тут не скрывается какая-то дьявольщина!

Внезапно донья Круц рванулась к цветам. Повинуясь чутью, она хотела помешать Авроре их взять. Но гитану опередил горбун. Стремглав подскочив к Пейролю, он рукой, облаченной в лайковую перчатку, вырвал у него цветы, а другой оттолкнул управляющего с такой силой, что тот, отлетев на несколько шагов, ударился о стену. При этом он задел за часы, отчего в них раздался неурочный звон. Горбун бросил букет на паркет, наступил на него и, с остервенением растоптав, брезгливо отшвырнул ногой куда-то за опустевшую напольную вазу.

Мужчины за исключением Гонзаго и Пейроля облегченно вздохнули.

– Что это значит? – вскричал Пейроль, выхватив шпагу.

Гонзаго настороженно посмотрел на горбуна.

– Никаких цветов! – дрожа от возмущения, отрезал тот. – Отныне только я имею право преподносить моей невесте подарки!

Горбун осторожно сдернул со своей руки перчатку и, швырнув ее в опустевшую вазу подле часов, продолжал:

– Что это вы все застыли, будто вас молния шарахнула, или столбняк прошил? Ничего особенного не случилось. Подумаешь событие, упали какие-то полузавявшие бутоны! Вы только посмотрите, этот даже шпагу вытащил! Ты что, приятель, собрался отомстить мне клинком за растоптанные веники? Ваше высочество, прикажите этому мрачному рыцарю упрятать оружие в ножны и не портить нам веселье. Право же, негоже одной рукой одаривать, а другой отнимать. Сейчас я, говорю не о цветах, а о моей невесте. Я просто удивляюсь вам, ваша светлость, так скоро опустить руки! Без видимой причины вы нарушаете наш договор. Зачем с самого начала вынуждать меня отказаться от счастливых притязаний? Я еще толком и предложения то не сделал!

– Он прав!

– Он прав! – раздались голоса.

Каждый стремился использовать любую возможность избежать беды. Да. Похоже, в эту ночь в увеселительном особняке Гонзаго веселью было не место.

Гонзаго, конечно, не верил в то, что горбуну удастся полюбовно достичь у невесты успеха. Тем не менее, выходка горбуна с цветами дала принцу некоторое дополнительное время для размышлений, – а это было весьма важно.

– Разве я не прав, черт подери? – продолжал Эзоп II. – Я обещал вам преподать урок амурного поединка, не так ли? А вы пытаетесь действовать без меня и даже не даете мне слова сказать! Эта девушка мне нравится. Я хочу, чтобы она стала моей, и она моей будет!

– Бог в помощь! – поддержал Навай. – Ну-ка, приятель, блесни красноречием!

– Посмотрим, – прибавил кругленький Ориоль, изящно округляя фразу, – посмотрим, настолько ли ты силен в любовном поединке, насколько в искусстве пить вино.

– Мы будем беспристрастными судьями, – заключил Носе, – что ж приятель, в добрый час! Приступай! Мы смотрим и ждем!

Горбун поглядел на Аврору потом на столпившихся зрителей и зрительниц. Аврора, обессилившая после пережитого потрясения, стояла, прижавшись к донье Круц. Кокардас подставил ей кресло, и девушка в него опустилась.

– Похоже на сей раз Эзопу II не повезет! – пробормотал Носе.

Поскольку Гонзаго не улыбнулся, то и остальные хранили наводящий тоску серьез. Женщины смотрели на Аврору. Все, кроме Нивель, т. к. внимание той было поглощено горбуном.

– Я уверена, – шепнула она Сидализе, – что этот малютка настоящий Крез.

– Ваше сиятельство! – сказал горбун. – Позвольте к вам обратиться с просьбой. Я даже мысли не допускаю, что вам пришло на ум надо мной поглумиться, ибо разница между моим положением в свете и вашим слишком для этого велика. Если уж сказали: «Беги!», то не связывайте мне ноги. Первое условие успеха в таком деликатном деле, как любовь, это – уединенность. Какая девушка сможет поддаться обольщению, если на нее взирает тысяча любопытных глаз, в особенности женских? Согласитесь, – такое невозможно!

– Он прав! – опять поддержало горбуна большинство голосов.

– Толпа наблюдателей пугает не только невесту, – разъяснял Эзоп II, но отчасти и меня, потому, что между нежностью, интимным увещанием, чувственным магнетизмом, с одной стороны, и способной погубить плоды многих усилий насмешкой, с другой, – всего один шаг. Я холодею от ужаса в предчувствии того, что в самый важный момент, когда успех вот-вот уж должен быть достигнут, кто-нибудь из соглядатаев неосторожным замечанием все пустит насмарку.

Говоря о своих страхах, горбун, однако, держался отнюдь неробко, одна рука на бедре, вторая поправляет жабо, нос вызывающе задран к потолку. Если бы не угрюмая атмосфера, превалировавшая в эту ночь в малом особняке Гонзаго, то самоуверенная роль бахвала горбуна наверняка бы всех рассмешила. Впрочем, несколько бледных улыбок на лицах все же промелькнуло.

– Почему бы не исполнить его просьбу? – поинтересовался у принца Навай.

– Ориоль чем он, собственно просит? – в свой черед рассеянно осведомился погруженный в раздумья Гонзаго.

– Чтобы нас оставили ненадолго наедине, – мою невесту и меня, – пояснил горбун. – Мне понадобится пять минут, всего пять минут, чтобы сломить упорство этого очаровательного ребенка.

– Пять минут!

– Совсем ничего! – раздались восклицания.

– Не отказывайте ему в таком пустяке, ваша светлость!

Гонзаго молчал.

Горбун подошел к нему вплотную и очень тихо прошептал на ухо.

– Кроме ваших людей, монсиньор, здесь еще и дамы. Они на вас смотрят. Нерешительность вас выдает. Вы, не задумываясь, предали бы смерти любого, кто посмел бы вас выдать так, как сейчас выдаете себя сами.

– Благодарю, друг, – отозвался принц, изменившись в лице. – Ты опять прав. Нам с тобой придется посчитаться, причем по большому счету. Обещаю, что ты станешь важным синьором, прежде, чем умрешь. – И обращаясь к остальным: – Господа я сейчас думал обо всех вас. Этой ночью мы одержали очень важную победу. Скорее всего, завтра наши тревоги останутся позади. Однако сейчас нужно постараться не сесть на мель перед самой гаванью. Простите мою рассеянность, и пойдемте со мной.

Гонзаго заставил себя улыбнуться. Его улыбка многократным рикошетом отразились на всех физиономиях.

– Не будем уходить слишком далеко, – перешептывались дамы.

– Само собой. Я умру от любопытства, если не смогу хоть краюшком глаза подсматривать.

– На галерею, – предложил Носе. – Там двери со стеклами, – все будет видно. К тому же их вообще можно не закрывать.

– Давай, Иона, не робей!

– У тебя все козыри на руках!

– Тряхни стариной, Вакх, – покажи, на что способен!

– Превзойди самого себя!

– Даем тебе вместо пяти минут десять. Но уж ни одной больше! Будем следить по карманным часам!

– Ну что, господа, сделаем ставки? – предложил Ориоль.

В те времена пари заключались по любому поводу. Первое предложение было сделано Ориолем. Он предложил сто против одного против Эзопа II, он же Иона, он же Вакх. Проходя мимо Кокардаса и Паспуаля, Гонзаго у них спросил:

– Вы бы согласились за приличное вознаграждение уехать из Парижа в Испанию?

– Мы согласны исполнить все, что угодно будет приказать его светлости, – отчеканили оба молодца.

– Пока что, будьте поблизости, – бросил принц и смешался с толпой своих придворных.

Кокардас и Паспуаль за ним не пошли. Когда все покинули гостиную, горбун взглянул на дверь ближней галереи, за которой в три ряда выстроились любопытные.

– Прекрасно! – оживленно воскликнул он. – Просто замечательно! На таком расстоянии вы мне помешать не сможете. Советую не ставить слишком много против меня, и не забывайте поглядывать на часики… Ах ты, мать честная! Совсем из головы вон, – внезапно всполошился он и, сделав несколько шагов к галерее, озабоченно воскликнул. – Его высочество не ушел?

– Я здесь, – отозвался сверху Гонзаго. – Что там у тебя еще?

– Ваше высочество, вы не запамятовали пригласить нотариуса для подписания брачного контракта? – поинтересовался горбун.

Впервые за весь вечер в малом особняке Гонзаго раздался взрыв невымученного смеха. Словно наверстывая упущенное, мужчины и женщины хохотали до колик в боках.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – огрызнулся горбун.

А Гонзаго, погасив улыбку, с некоторой усталостью разъяснил:

– Занимайся своим делом, приятель, и не о чем не беспокойся. В моей спальне дожидается королевский нотариус.

– Благодарю вас, ваша светлость. Вот это, я понимаю, предусмотрительность!

Поклонившись принцу, горбун вернулся к сидевшей на кресле Авроре. Из-за стенных часов появилась донья Круц, – когда все покидали залу, она за ними притаилась, не желая оставлять подругу одну. Она опасалась не горбуна, а лишь того, что он потребует и ее, донью Круц, тоже отправить на галерею. К ее удивлению этого не случилось. Впервые за вечер горбун ей мягко улыбнулся, будто старой знакомой, после чего опустился на колени перед креслом Авроры. Донья Круц стала поблизости.

Гонзаго вместо того, чтобы наблюдать спектакль, вызвавший такой пристальный интерес у его приспешников, прогуливался в конце галереи под руку с фактотумом.

– Из Испании, – сказал Пейроль, – можно возвратиться.

– В Испании, равно как и в Париже, можно умереть, – отозвался Гонзаго и после короткого молчания прибавил: – Сегодня здесь, в этом доме возможность упущена. Женщины догадаются. Да и донья Круц проговорится.

– Шаверни… – начал Пейроль.

– Этот будет молчать, – перебил Гонзаго. – Пусть она выйдет из этого дома, получив свободу, полную свободу… до первого перекрестка.

Внезапно Пейроль слегка наклонился над парапетом и прислушался.

– Не поторопились ли мы отпустить стражу из сада и переулка, ваша светлость? – озабоченно произнес он.

– Это уже ни к чему. Разве тебе не достаточно ночного караула гвардейцев, – слышишь как топают? – успокоил его Гонзаго.

С улицы послышался звон оружия, но он тут же был заглушен гулом голосов собравшихся на галерее.

– Потрясающе!

– С ума сойти!

– Нет, это невозможно!

– Вы только посмотрите!

– Наверное, у меня галлюцинации. Интересно, что он ей там шепчет?

– Куда как трудно догадаться, – съязвила Нивель. – Наверняка рассказывает о голубых акциях, которых у него куры не клюют.

– Если мне не изменяет память, – оживился Навай, – то кто-то поставил сто против одного?

– Никто, – не моргнув глазом, отозвался Ориоль: – Всего пятьдесят. Впрочем, я готов уступить еще, – ставлю двадцать пять против Эзопа. Принимаешь?

– Да подожди ты. А-а-ах! Святые угодники! Это просто уму непостижимо!

Горбун стоял на коленях перед креслом Авроры. Донья Круц хотела вклиниться между ними, но горбун ее мягко отстранил, сказав:

– Не надо, прошу вас.

Он говорил очень тихо, но не шептал. Его голос разительно изменился, – вместо пронзительного трескучего тенора, к которому все привыкли, из его груди внезапно полился бархатистый баритон, певучий и глубокий. И этот голос произнес:

– Аврора!

Донья Круц стоявшая за спинкой кресла почувствовала, как вздрогнули плечи Авроры. Потом она услышала, как та пролепетала:

– Я сплю?

– Аврора! – повторил горбун, не поднимаясь с колен.

Девушка порывисто закрыла ладонями лицо. Между ее дрожавшими пальцами покатились слезы. Тем, кто сейчас с галереи наблюдали за доньей Круц, показалось, что, они присутствуют при некоем колдовском ритуале. Донья Круц стояла, словно изваяние, запрокинув голову с приоткрытым ртом и остановившимся взглядом.

– Клянусь небесами! – воскликнул Навай. – Тут магия!

– Тихо. Тихо. Посмотри, как она к нему склонилась, – будто ее притягивает какая-то непреодолимая сила!

– У горбуна, наверное, есть приворотный талисман.

Нивель тут же определила название этого талисмана. Она непоколебимо верила в сверхъестественную силу голубых акций. Наблюдатели на галерее заметили верно. Аврора действительно, будто помимо своей воли, подалась вперед на окликнувший ее по имени голос.

– Я сплю! Сплю! – сквозь всхлипывания повторяла она. – Так страшно. Ничего не понимаю. Это же невозможно!

– Аврора! – произнес горбун в третий раз.

Донья Круц что-то хотела сказать, но он знаком попросил ее молчать.

– Не поворачивай голову, – тихо продолжал он говорить с мадемуазель де Невер. Мы на краю пропасти, – один неверный жест, одно лишь движение, и мы погибли.

Донья Круц присела на корточки возле кресла. Ее ноги дрожали.

– Я бы отдал двадцать луидоров, лишь бы узнать, что он ей говорит, – воскликнул Навай.

– Черт побери! – сказал Ориоль. – Я начинаю думать… Послушайте, вы не заметили, он ей ничего не давал выпить? Может быть, любовный напиток?

– Ставлю сто пистолей за горбуна, – объявил Носе.

Горбун продолжал:

– Вы не спите, Аврора. Сердце вас не обмануло. Это я.

– Вы! – пробормотала девушка. – Боюсь открыть глаза. Флора, сестрица, посмотри ты!

Донья Круц поцеловала ее в лоб, и тихо, но уверенно шепнула:

– Он! Он!

Аврора раздвинула пальцы, открывая себе глаза; украдкой взглянула на стоявшего перед ней на коленях и наконец, узнала, узнала! Ее сердце готово было выпрыгнуть из груди, но она неистовым усилием подавила подступавший к горлу радостный крик и осталась неподвижной.

– Эти люди, – продолжал горбун, слегка покосившись на галерею, – не верят в небеса, но зато верят в преисподнюю, а потому, чтобы их обмануть, достаточно перед ними разыграть зло. Подчиняйтесь мне, но не по велению сердца, любимая моя, а будто вами движет колдовство, порожденное по их понятиям некими демоническими силами. Двигайтесь, будто вас притягивает моя рука.

Он сделал несколько пассов перед лицом девушки, и та послушно к нему наклонилась.

– Она поддается! – воскликнул пораженный Навай.

– Поддается, – повторили приятели, а толстяк Ориоль во всю прыть бросился к Гонзаго.

– Вы пропускаете самое интересное, ваша светлость, – с трудом справляясь с дыханием, выпалил он. – На это стоит посмотреть, черт меня побери!

Гонзаго позволил себя подвести к раскрытой двери.

– Тс с. Не спугните! – промолвил кто-то, когда принц подошел. Ему уступили место. От удивления он онемел. Горбун продолжал делать свои магнетические пассы. Аврора, подчиненная и зачарованная, все больше наклонялась к нему. Горбун заметил верно. Те, кто не веруют в Бога, охотно поддаются разным суевериям, как правило, завезенным из Италии, верят в приворотное зелье, в сглаз, в наговор, в оккультизм, каббалу, в черную и белую магию. Просвещенный атеист Гонзаго пробормотал:

– Карамба! Да он же вылитый чародей!

Стоявший рядом брат Паспуаль осенил себя широким крестным знаменем, а Кокардас пробормотал:

– Видать, малыш где-то раздобыл жир повешенного! Как пить дать, раздобыл.

– Теперь медленно, очень медленно, протяни мне руку, – нашептывал горбун Авроре, – будто некая незримая сила тобой руководит помимо твоей воли.

Аврора отняла руку от лица и неловким движением, будто заводная кукла ее опустила. Если бы столпившиеся у дверей ближней галереи наблюдатели видели ее лучистую улыбку! Но сверху им были заметны лишь волнующая грудь да откинутая голова с волной густых каштановых волос. Впрочем, их вниманием теперь целиком владел горбун. Зрители начали его побаиваться.

– Пресвятая дева! – достаточно громко произнес Кокардас. – Она протянула ему руку!

Изумленные наблюдатели оживленно переговаривались.

– Он делает с ней все, что хочет!

– Просто, сущий демон!

Кокардас, повернувшись к напарнику, проговорил:

– Ни за что бы не поверил, если бы, не видел собственными глазами!

– А я хоть и вижу, все равно не верю, – настороженно проскрипел стоящий сзади принца Пейроль.

– Как же можно отрицать очевидное? – упрекали его остальные.

В ответ Пейроль угрюмо покачивал головой. На губах его дрожала недоверчивая усмешка.

– Ничего нельзя оставлять без внимания, – чуть громче продолжал горбун. Сейчас он хотел подключить к игре донью Круц. – Гонзаго и его главный прихвостень уже здесь. Их провести будет потруднее. Придется игру немного усложнить. Когда твоя рука, Аврора, коснется моей, вздрогни и ошеломленно оглянись… так, так, – отлично!

– Нечто похожее я исполняла в опере «Красавица и чудовище», – пожала плечами Нивель. – По моему, удивление мне удавалось лучше. Разве не так, мой пупсик? – обратилась она к Ориолю.

– Вы были, как всегда, бесподобны, – ответил пухленький финансист, – но вы обратили внимание, как эта бедняжка вздрогнула, когда прикоснулась к его руке?

– Очередное подтверждение, того, что он ей на самом деле неприятен, – сказала Сидализа, – и она действует, подчиняясь лишь дьявольскому наваждению.

– Йа, – йа. Неприятен и тьяфольское нафаштение, – подал голос фон Батц, желая показать, что в подобных делах он тоже знает толк.

– А теперь, – продолжал горбун, – повернись ко мне всем туловищем медленно-медленно. Хорошо!

Он поднялся с колен и устремил на нее повелительный взгляд.

– Вставай, не торопись, двигайся, будто большая заводная игрушка. Хорошо. Теперь посмотри мне в глаза, сделай ко мне один шаг и упади в мои объятия.

Аврора все выполнила в точности. Донья Круц сидела, не шевелясь. Очаровательная головка Авроры прижалась к груди Эзопа II, он же Иона, он же Вакх.

На галерее раздался гром аплодисментов.

– Ровно пять минут! – воскликнул Навай, постучав пальцем по стеклышку своих карманных часов.

– Неужто, он превратил очаровательную синьориту в соляной столп? – восхищенно произнес Носе.

Толпа зрителей с шумом хлынула в гостиную. Захихикав сухим смешком, горбун обратился к Гонзаго:

– Право же, ваше сиятельство, это было вовсе не трудно.

– Монсиньор, – озабоченно произнес Пейроль, – здесь, что-то не так. По моему, этот человек ловкий мошенник, – не верьте ему.

– Ты никак испугался, что он у тебя украдет голову? – усмехнулся Гонзаго и, повернувшись к Эзопу II, прибавил: – Браво, друг! Ты получишь, что заслужил.

– Она мне покорилась, ваша светлость!

– Но будет ли покоряться и впредь?

– Только до свадьбы, но не дольше.

– За сколько ты приобрел свой приворотный талисман, горбун? – полюбопытствовал Ориоль.

– Почти за бесценок. Но чтобы им пользоваться, нужно обзавестись еще кое-чем. А уж это обойдется дороже.

– Чем же, если не секрет?

– Умом, – ответил Эзоп. – Ступайте на рынок, ваша честь, и попробуйте прицениться!

Ориоль поспешно нырнул в толпу. В который уж раз наблюдатели наградили горбуна рукоплесканиями. Шуази, Носе, Навай окружили донью Круц и накинулись на нее с расспросами.

– Что он говорил?

– Он говорил по латыни?

– У него был в руках какой-нибудь сосуд?

Придя немного в себя, гитана не без улыбки отвечала:

– Он говорил на древнееврейском.

– Аврора барышня понимала?

– Совершенно легко. Он опустил руку в левый карман и извлек оттуда нечто, напоминавшее… как бы это сказать точнее…

– Кольцо с символами зодиака?

– Может быть пачку голубых акций? – попыталась уточнить Нивель.

– Надушенный носовой платок! – отрезала гитана и отвернулась.

– Черт возьми! Да ты просто живое сокровище, приятель! – произнес Гонзаго, похлопав Эзопа II по горбу. – Я от тебя в восторге!

– Для светского новичка неплохо, не так ли, ваша светлость? – со скромной улыбкой отозвался Эзоп II. – Но ради всего святого, пусть эти господа отступят немного назад! Подальше, милостивые господа, прошу вас, подальше. Как бы вы ее нечаянно не спугнули. Что ни говори, мне пришлось немало потрудиться. Кстати, где нотариус?

– Привести сюда, королевского нотариуса! – распорядился Гонзаго.

Глава 13. Подписание контракта

Весь предыдущий день госпожа принцесса провела в своих покоях, но одиночество, на которое уже много лет, как себя обрекла вдова Невера, то и дело нарушалось посетителями. С утра она отправила несколько записок, после чего адресаты поспешили дать ей ответ лично. Так она приняла кардинала де Бисси, губернатора Парижа герцога де Трема, начальника полиции господина Машо, президента де Ламуаньона и вице канцлера Вуайе д'Аржансона. У каждого она просила помощи и защиты от господина де Лагардера, лжедворянина, похитившего ее дочь. Всем рассказывала о своем разговоре с Лагардером, который, обозлясь, де, на то, что ему не предложили непомерное вознаграждение, на что он конечно рассчитывал, решил прибегнуть к дерзкой лжи.

Все без исключения были возмущены поступком наглеца. И было за что. Высказывались мнения, будто даже само обещание Лагардера, обещание вернуть мадемуазель де Невер, скорее всего, было трюком. Впрочем, наиболее рассудительные среди тех, кто давал принцессе де Гонзаго советы, оговаривались, что не мешало бы это проверить.

Несмотря на бесспорное уважение, которым пользовался при дворе принц Гонзаго, состоявшееся накануне заседание семейного совета, равно как и собрание трибунала в кабинете регента, у многих оставили неприятный осадок. Во всей этой истории ощущалось нечто неестественное, недоброе, фальшивое, хотя никто и не мог объяснить, в чем его суть.

Любым всплеском общественного энтузиазма управляет в первую очередь любопытство. Поначалу неотчетливое амбре надвигавшегося грандиозного скандала первым учуял мсьё де Бисси. Мало-помалу навострили носы и другие. Кода же таинственный след был взят, все, очертя голову, кинулись ловить. Преследователи были убеждены, что на сей раз дичь не уйдет. Прежде всего, госпоже де Гонзаго посоветовали съездить в Пале-Рояль, чтобы выяснить намерения мсьё регента. Ей также порекомендовали ни в коем случае не обвинять своего супруга.

Около полудня она села в портшез и отправилась в Пале-Рояль, где была незамедлительно принята. Регент ее ждал. Аудиенция оказалась продолжительной. Следуя пожеланиям мудрых консультантов, она не винила мужа. Но регент ее обо всем подробно расспрашивал, пытаясь наверстать то, что не смог сделать в суматохе празднества. И, разумеется, регент, в душе которого в последние два дня с новой силой возродились воспоминания о Филиппе де Невере, его лучшем друге и брате, говорил о прошлом, о мрачном событии, происшедшем у замка Келюсов, о злодеянии, которое для регента, увы, до сей поры так и осталось нераскрытым.

Таким образом регент впервые обстоятельно поговорил с глазу на глаз со вдовой своего друга. Она не обвиняла мужа, но по окончании встречи регент остался печальным и задумчивым.

Вернувшись из Пале-Рояля госпожа принцесса застала в своих покоях множество друзей. Господа, недавно советовавшие ей ни в чем Гонзаго не винить, теперь интересовались, что все-таки регента его счет решил. Госпожа принцесса отвечала, что регент расспрашивал о давних событиях, интересовался подробностями ее вступления во второй брак и того, что ему предшествовало. Она также прибавила, что его высочество пообещал заставить Лагардера говорить любой ценой, даже если для этого придется применить пытку. Это сообщение произвело на советчиков известный эффект, – по их мнению показания шевалье могли многое объяснить, так как каждый из них знал, или, по меньшей мере, предполагал, что Лагардер был замешан в ночной драме двадцатилетней давности, положившей начало нескончаемой трагедии. Господин де Машо пообещал выделить отряд альгуасилов, господин де Трем – гвардейцев, а президент де Ламуаньон – дворцовых стражников. Словом, для бедного Лагардера шансов на спасение по видимому не оставалось. Вместе с тем регент, в течение дня дважды принявший принца Гонзаго – утром и вечером – ни разу не имел с ним разговора по душам. Для тех, кто хорошо знал Филиппа Орлеанского, объяснений этому не требовалось, – в сознании регента зародилось недоверие.

Гонзаго, обладавший хорошо развитым чутьем, на сей раз не заметил начавших сгущаться над его головой грозовых туч. Ведь он был так могуществен и богат. К тому же события текущей ночи, если бы о них кому-то вздумалось проговориться на следующий день, можно было легко опровергнуть. В самом деле, истории с букетом отравленных цветов никто бы не поверил. Случись это леи пятьдесят назад, когда в шестидесятых годах XVIII столетия в Париже во всю орудовала небезызвестная отравительница мадам Бренвийе, к такому рассказу отнеслись бы по другому, но во времена регентства подобный анекдот мог лишь вызвать улыбку. Любопытствующих наверняка изрядно потешила бы также байка о трагической свадьбе, а уж от того, что Эзопу II, он же Иона, он же Вакх, якобы было поручено убить свою молодую жену, все хохотали бы до упаду. Одним словом, сказки про белого бычка. Теперь животы вспарывали только толстым бумажникам.

Тем не менее, гроза назревала. Она надвигалась с другой стороны, а точнее, шла от большого дворца Гонзаго. Печально известный брак по принуждению, державшийся восемнадцать долгих лет, неумолимо приближался к развязке. Как будто что-то пришло в движение за черными пелеринами алтаря, где вдова де Невера каждое утро молилась об усопшем. В результате этого беспримерного траура словно начал восставать призрак. Если бы Гонзаго совершил какое-нибудь преступление теперь, то ему, державшему наготове целую свору управляемых свидетелей, точнее соучастников, ничего не стоило бы его скрыть. Но старое злодеяние, как глубоко его не зарывай, рано или поздно все равно даст о себе знать, даже если для этого придется взломать прогнившую гробовую доску.

Около пяти вечера камеристка Мадлен Жиро вошла к госпоже, (посторонних в этот час у принцессы не было), и вручила ей записку от начальника полиции. Верховный страж порядка сообщал, что мсьё де Лагардер был убит прошлой ночью, когда покидал Пале-Рояль. Нет нужды упоминать, что короткое письмо заканчивалось успевшей набить оскомину фразой: «Ни в чем не вините вашего супруга».

Остаток вечера госпожа Гонзаго провела в одиночестве, будучи крайне взнервленной. Она не знала, что ей теперь предпринять. Пока Лагардер был жив, его надлежало преследовать, чтобы отобрать у него Аврору, но если он умер, то где искать дочь? Будто нарочно посетители уже ушли, – спросить совета было не у кого. От волнения принцесса не находила себе места. Наконец около десяти вечера Мадлен Жиро вручила ей еще одно послание. Записку доставили двое неизвестных, весьма пугающей наружности, – один большой и наглый, другой – коротконогий и донельзя застенчивый. В письме госпоже принцессе напоминалось, что предоставленный господину Лагардеру двадцатичетырехчасовой срок истекает наступающей ночью в четыре часа, и сообщалось о том, что в указанное время господин де Лагардер будет находиться в малом особняке Гонзаго за церковью Сен-Маглуар.

Лагардер у Гонзаго? Каким образом? Почему? А как же письмо от начальника полиции с известием о смерти?

Принцесса велела запрягать, села в карету и приказала ее отвезти на улицу Мостовая Сент-Антуан. В особняк президента Ламуаньона. Час спустя двадцать гвардейцев под командой капитана и четверо молодцов из полицейской охраны Шатле расположились лагерем во дворе особняка Ламуаньона в ожидании выступления. Мы, конечно, не забыли, что поводом для банкета, задаваемого Гонзаго в малом особняке за Сен-Маглуар послужило запланированное бракосочетание между маркизом де Шаверни с юной незнакомкой, и принц выдал маркизу 50 000 экю в качестве приданного. Жених согласился, и у мсьё Гонзаго по известным причинам не было оснований опасаться отказа невесты. Вполне естественно, что господин принц заранее принял необходимые меры, чтобы церемония бракосочетания прошла без задержки, и потому в малом особняке с самого начала вечера был приглашен королевский нотариус. Более того, священник, – самый настоящий священник, дожидался в ризнице церкви Сен-Маглуар.

Речь шла отнюдь не об имитации брака, а о совершенно законном союзе, дающем право распоряжаться своей женой до того, чтобы увезти ее из Парижа на неопределенно долгий срок.

Гонзаго не лгал, когда говорил, что не любит крови. Но если другие средства успеха не приносили, принц не гнушался и кровопролитием.

В какой-то момент, развитие событий этой ночи сошло с накатанной колеи. Тем хуже для Шаверни. Но с появлением горбуна, вызвавшегося в задуманной авантюре исполнить главную роль, дело приняло новый благоприятный для Гонзаго оборот. Горбун безусловно был человеком, готовым на все. Гонзаго это прочел с первого взгляда, – понял, что он принадлежит к тем обиженным судьбой существам, которые в своем несчастии норовят обвинить все человечество.

Большинство горбунов злобны, полагал Гонзаго, злобны до того, что мстят вам и каждому по любому поводу и без повода. У них жестокое сердце, цепкий ум, они чувствуют, что этот мир – их заклятый враг. Горбуны не знают жалости, потому, что и их никто не жалеет; постоянные кретинские насмешки окружающих натерли на их душах непробиваемую твердую мозоль.

Шаверни для предстоявшего дела не подходил. Он был слишком наивным, а если сказать напрямик, то попросту дураком; – от вина становился искренним, щедрым и храбрым. Он был способен любить жену так чтобы стать перед ней на колени, после того, как ее побьет. Совсем другое дело горбун. Этот вцепиться зубами лишь раз, но его укус будет смертельным. Словом, горбун в возникшей ситуации оказался бесценной находкой.

Когда Гонзаго велел пригласить нотариуса, присутствовавшим захотелось проявить рвение. Ориоль, Альбрет, Монтобер и Сидализа бросились к галерее, по пути обогнав Кокардаса и Паспуаля, после чего друзья остались в мраморном перистиле вдвоем.

– Знаешь, дорогуша, – сказал гасконец, – чует мое сердце, что нынче здесь не обойдется без потасовки.

– Как пить дать, – согласился Паспуаль, – флюгер показывает на ураган.

– Крапленый туз, у меня уже чешутся руки. А у тебя?

– Не меньше твоего, мой благородный мэтр. Боюсь, что скоро этим господам будет не до танцев.

Вместо того, чтобы направиться в апартаменты первого этажа, они открыли входную дверь и спустились в сад. Теперь там было безлюдно. Как мы заметили из недавнего разговора Пейроля с Гонзаго, нанятая ими стража уже была отпущена. Гасконец и нормандец прошли до аллеи, где два дня назад Пейроль обнаружил тела убитых Сальданя и Фаёнца. И здесь не было ни души. Приятелей удивило то, что небольшая калитка, через которую можно было выйти в переулок, (сделанная из толстых буковых досок, облицованных камнем под цвет ограды, – ее было трудно обнаружить) оказалась настежь открытой. В переулке тоже было безлюдно.

– Вот так штука! – изумился Кокардас. – Кто же ее открыл? Маленький Парижанин этого сделать не мог. Ведь с начала вечеринки он безвылазно находится в гостиной.

– Как знать, – рассудительно заметил Паспуаль. – Ему под силу и не такое!

Порыв ветра со стороны церкви внезапно донес до слуха приятелей негромкий гомон мужских голосов.

– Побудь на месте, а я разведаю, что там такое! – сказал гасконец и, оставив брата Паспуаля у калитки, пружинистым бесшумным шагом побежал вдоль стены. За садом находилось церковное кладбище Сен-Маглуар. Кокардас увидел там множество гвардейцев.

– Ну и дела! – возвратившись, сообщил он другу. – Если кому-то сейчас захочется потанцевать, то за музыкой дело не станет. У Сен-Маглуар собрался такой оркестр, что любо дорого, рубин ты мой перламутровый!

Тем временем Ориоль и компания ворвались в спальню Гонзаго, где на кушетке сном праведника почивал королевский нотариус мсьё Гриво Старший. На небольшом столике находились остатки обильной трапезы.

Не смотря на почти опорожненную бутылку шампанского, юрист легко проснулся и надел очки. Это был человек приятной наружности лет сорока, розовощекий со слегка намечавшимся брюшком. Исполняя должность королевского нотариуса и по совместительству юрисконсульта при полицейском корпусе и судебной палате в Шатле, мсьё Гриво Старший имел также честь быть преданным слугой принца Гонзаго. Быстро причесавшись и захватив приготовленную папку с бумагами, он, увлекаемый Ориолем за одну руку и Сидализой, – за другую, поспешил в гостиную.

При виде нотариуса сердце Нивель всякий раз наполнялось трогательным умилением. Она понимала, что эти скромные рыцари права имели власть любое даяние превращать в законное имущество.

Отлично вышколенный Гриво Старший поклонился принцу, дамам и господам с исключительной учтивостью. В его папке, обтянутой тонким сафьяном и украшенной шелковой розовой лентой, находился заготовленный по форме акт. Однако в графе «муж» стояло имя Шаверни. Нужно было внести исправление. Фактотум Пейроль пригласил мсьё Гриво к небольшому столику. Нотариус достал перо чернила, скоблильный ножик и принялся за дело. Гонзаго и большинство приглашенных обступили горбуна.

– Это будет долго? – осведомился тот, указывая на нотариуса.

– Господин Гриво! – смеясь, обратился к чиновнику принц. – Вы, надеюсь, извините молодых за некоторую нетерпеливость? Впрочем, их можно понять. Не так ли?

– Мне потребуется всего пять минут, не больше, ваша светлость, – ответил юрист.

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы обольстить женщину! – ухмыльнулся горбун, одной рукой поправляя жабо, а другой, поглаживая прекрасные шелковистые волосы своей невесты.

– Давайте, чтобы не терять времени, выпьем! – предложил Гонзаго. – За здоровье новобрачных.

И снова полетели в потолок пробки от шампанского. На этот раз веселье было настоящим. Тревоги остались позади. Наконец-то все пришли в отличное расположение духа.

Донья Круц лично наполнила бокал Гонзаго.

– За их счастье! – провозгласила она и принялась со всеми звонко чокаться.

– За их счастье! – смеясь, отозвались остальные и осушили бокалы.

– Кстати, – спохватился Эзоп II, – здесь случайно нет поэта, который смог бы сочинить в мою честь эпиталаму?

– Поэта! Поэта!

– Нужен поэт! Подать сюда поэта! – раздались выкрики.

Мсьё Гриво Старший положил перо за ухо.

– Невозможно одновременно делать два дела, – скромно произнес он. – Когда покончим с контрактом, я попробую экспромтом сочинить несколько строчек.

Горбун его поблагодарил, прижав руку к сердцу.

– Поэтические дифирамбы от уголовного суда, нотариальные мадригалы! – оживился Навай. – Господа, по моему, мы вступаем в золотой век!

– Именно, – поддержал Навайя Носе. – Скоро по полям побегут молочные реки с кисельными берегами, из фонтанов заструится молодое вино!

– На чертополохе зацветут розы! – прибавил Шуази. – И все произойдет лишь потому, что юристы сочиняют стихи!

Горбун надулся от важности и удовлетворенно произнес:

– Что ни говори, приятно слышать столько блистательного остроумия, сознавая, что оно возникло по поводу моей свадьбы!

– Однако! – вдруг спохватился он. – Неужто, мы с невестой останемся в таком виде! Ведь это ни в одни ворота не лезет. Просто фи! Она в утреннем неглиже. Да и я не лучше: не причесан, манжеты помяты. Право же, мне стыдно. Где подвенечный наряд невесты? Я слышал что-то о свадебных подарках, или меня подвели уши? Что скажете, милые дамы?

Нивель и Сидализа стрелой помчались в малую гостиную и тут же возвратились с огромной корзиной. Донья Круц увела Аврору в будуар.

– Скорее, скорее, – торопила вызвавшихся помогать Нивель и Сидализу бывшая гитана. – Ночь на исходе, а еще надо успеть потанцевать, – пусть хоть немного.

– Ты не боишься, что они ее нечаянно разбудят от твоих чар? – заговорщически подмигнув, обратился к горбуну Навай.

Держа в одной руке зеркальце, в другой гребень, Эзоп II приводил в порядок прическу.

– Милая барышня, – вместо ответа окликнул он мадемуазель Дебуа и, отдавая ей гребень, сказал:

– Поправь мне там сзади!

И затем, повернувшись к Навайю:

– Она подчиняется мне точно так, как вы все подчиняетесь Гонзаго, – точнее своим карьеристским устремлениям. Она зависит от меня точно так же, как душка Ориоль зависит от своего честолюбия, а милашка Нивель от своей ненасытной жажды наживы, – короче говоря, как все мы зависим от наших греховных пристрастий. Послушай, Флери, красотулечка моя, перевяжи мне бант, будь так любезна!

– Готово! – объявил, наконец, Гриво Старший. – Можно подписывать.

– Вы уже вписали имена будущих супругов? – спросил Гонзаго.

– Они мне не известны, – ответил нотариус.

– Кстати, как правильно тебя зовут друг? – поинтересовался Гонзаго.

– Подпишите сначала вы, ваше сиятельство! – улыбаясь, отозвался горбун. – И вы, господа, тоже. Надеюсь, никто из вас не откажется удостоить меня этой чести. Мое имя я впишу сам. По случаю женитьбы мне хотелось бы вас немного поразвлечь. Я подпишусь последним. У меня очень смешное имя, надеюсь, оно вас немало позабавит.

– Аврора в самом деле, как же зовут этого демона? – произнес Навай.

– Прошу вас, прошу, – подписывайтесь! Не лишайте меня удовольствия порадовать вас сюрпризом! Ваше сиятельство, у вас потрясающие манжеты. Мне было бы приятно их от вас получить в качестве свадебного подарка.

Гонзаго отстегнул кружевные манжеты и бросил их горбуну. Тот поймал их на лету. Затем принц подошел к столу и размашисто подписал контракт.

Шутники принялись гадать вслух, отыскивая в памяти самые редкие имена.

– Не трудитесь напрасно, господа, – подначивал их горбун. – Ни за что не угадаете. Ба! Мсье де Навай, какой у вас красивый платок с вышивкой!

Навай отдал ему свой надушенный носовой платок.

Все начали преподносить горбуну маленькие дарения: кто брошку, кто пряжку, кто пышный бант. Ему же оставалось только смотреться в зеркало и прихорашиваться. Вслед за Гонзаго поставили свои подписи на контракте и остальные.

– Не откажите в любезности, взгляните, готова ли моя супруга? – обратился горбун к Шуази, принимая от того кружевное жабо.

– Невеста! Невеста! – раздались в этот момент возгласы.

На пороге будуара в белом свадебном наряде с традиционным флер д'оранжем в прическе появилась Аврора. Она была прекрасна, но ее черты сковывала неподвижность, делавшая ее похожей на античную статую. Было ясно, что она продолжала пребывать во власти чар. При ее появлении по гостиной пробежал восхищенный шепот. Когда взоры обратились к горбуну, он в восторге хлопнул в ладоши и визгливо воскликнул:

– Ах ты, мать честная! До чего же хороша у меня жена! Что же ненаглядная моя, вот и наш час пробил! Айда подписывать! – и перехватив руку Авроры из руки придерживавшей ее доньи Круц, он повел девушку к столу, где их дожидался контракт. За ними пристально наблюдали, предполагая, что невеста вот-вот заупрямится. Но она, слегка зардевшись, послушно следовала за горбуном. По ее щеке скатилась жемчужная слезинка.

– Черт побери, – пробормотал Носе Навайю. – Может быть здесь не колдовство? Может быть, она его на самом деле любит?

– Опомнись! Ты в своем уме? – шепотом ответил Навай.

Только что возвратившиеся после прогулки по саду Кокардас и Пейроль стали навытяжку, словно при поднятии государственного флага. Проходя мимо, горбун встретился с ними взглядом и едва уловимым жестом указал на свое правое бедро. Тут же спохватившись, Кокардас выступил вперед и, загородив собою дорогу для жениха и невесты, воскликнул:

– Пресвятая сила! Господа! Это же никуда не годится! В костюме жениха не хватает важной детали!

– Чего же? Чего? – раздались возгласы.

– Чего мне еще не хватает, – капризно осведомился у гасконца Эзоп.

– Крапленый туз! С каких это пор дворянин вступает в брак, не имея при себе шпаги?

Реплика Кокардаса вызвала бурное одобрение большинства присутствовавших.

– Правильно!

– Верно сказано!

– Нужно устранить этот недочет!

– Со шпагой он будет куда как потешнее!

Навай быстрым взглядом окинул имевшиеся в гостиной клинки, в то время, как Эзоп II, пожимая плечами и от смущения даже немного покраснев, лишь бормотал:

– Не нужно, не нужно, господа. Я не умею ее носить. Она будет мне только мешать!

Клинки большей частью были короткие, скорее подходившие для парада, чем для настоящего сражения. К тому же небольшой клинок существенно не изменил бы наружности низкорослого жениха. Весельчакам же захотелось, чтобы на коротышке Эзопе II, он же Иона, он же Вакх, болталась настоящая тяжелая боевая шпага, – с ней он должен был превратиться в невиданное посмешище. Наскоро осмотрев оружие, Навай остановился на самом большом и тяжелом клинке. Он принадлежал мсьё де Пейролю, который, как известно, шутить не любил, и которому волей неволей пришлось оружие на время уступить горбуну. Ох, как неохотно отстегивал фактотум шпагу от своего пояса!

– Право же, это ни к чему! – повторял Эзоп II.

Но соратники Гонзаго, веселясь и валяя дурака, едва не насильно пристегнули ему шпагу. Когда его рука коснулась эфеса, Кокардас и Паспуаль заметили, как он радостно вздрогнул. К счастью горбуна это заметили только они. После того, как шпага была надета, горбун уже не протестовал. Что сделано, то сделано. Вооружившись, горбун просто раздулся от гордости и, выступая павлином, двинулся к столу. Это выглядело так комично, что зрители покатились от смеха. На него накинулись с объятиями, изъявлениями восторга; его тормошили, тискали, кружили в разные стороны, как марионетку. Словом у него был потрясающий успех. Он все терпеливо сносил и лишь, подойдя к столу, застенчиво заметил:

– Ну, будет вам, будет! Вы же изомнете мой выходной костюм! А нам еще надо в церковь. Эй, эй, поосторожнее! Милые барышни, не задушите мою жену! Угомонитесь, угомонитесь, господа хорошие, несравненные барышни. Дайте же, в конце концов, нам возможность подписать контракт! Говорят, не к добру поздравлять, пока дело не сделано до конца.

Мсьё Гриво Старший чинно сидел за столом, держа обмокнутое в чернило перо наготове.

– Назовите, пожалуйста, вашу фамилию, – сказал он горбуну, – имя, сословную принадлежность.

– Аврора вы сами-то подписали, ваша милость? – в свою очередь осведомился у нотариуса горбун.

– Разумеется. Вот моя подпись.

И мсьё Гриво Старший указал пером на витиеватую закорючку.

– В таком случае, покорнейше вас благодарю, господин хороший. Остальное мы сделаем сами. Сами впишем в контракт имена. Надеюсь, вы не станете возражать?

И, не дожидаясь ответа, горбун легко, словно игрушку, переставил немного в сторону стул вместе с сидевшим на нем нотариусом и, взяв другое кресло, уселся на его место. Это перемещение вызвало у зрителей приступ хохота и обмен веселыми замечаниями:

– Вы поглядите, до чего силен негодяй!

– Аврора ты думал, как? Все горбуны очень сильны. В Провансе я знал одного, так он, зараза, мог приподнять на своем горбу целый воз сена!

– Интересно, какого черта ему понадобилось самому вписывать имя? – довольно громко произнес Навай.

Пейроль что-то нашептывал Гонзаго. Тот в ответ пожал плечами. В происходившем фактотум усмотрел нечто опасное. Гонзаго же, улыбнувшись, заметил, что его старый управляющий скоро будет страшиться собственной тени.

– Сейчас увидите! – ответил горбун на вопрос Навайя и, в очередной раз хихикнув своим ехидным смешком, продолжал: – Сейчас увидите! Ох, и удивитесь же вы, ох и удивитесь, могу поручиться! А пока выпейте. Право же, зачем зря терять время? Ведь у любого из нас его не так уж много. Не правда ли? Выпейте, выпейте!

Все последовали его совету. Забулькало вино. Горбун начал писать.

– Ах, черт, как мешает! – злился он на громоздкую тяжелую шпагу, мешавшую ему занять удобную позицию. Новый всплеск хохота. Горбуна все больше и больше тяготила его боевая сбруя. Огромная шпага превращалась для него в орудие пытки.

– Подпишет! – кричали одни.

– Не подпишет! Не справится, – возражали другие.

– Ставлю десять против одного, что справится!

Однако спор разрешился прежде, чем было заключено новое пари.

Обозлясь донельзя, горбун выхватил из ножен шпагу и положил ее возле себя на столе. Опять раздался смех. Кокардас стиснул руку Паспуаля.

– А вот и жезл капельмейстера! – пробормотал он.

– Сейчас грянет музыка! – шепотом отозвался брат Паспуаль.

Часы пробили четыре утра.

– Подпишите, мадемуазель, – тихо сказал горбун и протянул Авроре перо. Она застыла в нерешительности.

– Подпишите свое настоящее имя, – прошептал он, – вы же его знаете.

Аврора склонилась над листком и расписалась.

– Ну как там, готово?

– Готово наконец? – изнывали от любопытства наблюдатели, пытаясь заглянуть в контракт. Горбун неожиданно властным жестом их отстранил и, нанося на бумагу широкие штришки, стремительно расписался.

– Готово! – объявил он. – Можете смотреть. Вас это удивит.

Все кинулись к столу. Горбун оставил перо и, будто случайно, взял шпагу.

– Внимание! Приготовься! – бросил другу Кокардас.

– Есть! Коротко отозвался брат Паспуаль.

Гонзаго и Пейроль подошли первыми. Увидев на главной строке имена молодых, они, словно от удара, отпрянули на несколько шагов.

– Что там? Что там?

– Какие имена они написали? – кричали за спинами принца и фактотума.

Горбун обещал всех удивить, и он сдержал слово. На глазах собравшихся произошло чудо. Короткие кривые ноги горбуна вдруг начали распрямляться и удлиняться. Согнутая в крутой горб спина выпрямилась. Посреди гостиной, сжимая рукоять обнаженной шпаги, восстал красавец – геркулес!

– Крапленый туз! – пробормотал Кокардас. – Постреленок не забыл своих детских трюков на Фонтанном дворе!

Недавний горбун откинул густые волосы, открыв мужественное, благородное, прекрасное лицо.

– Подходите, прочтите мое имя! – воскликнул он, окидывая ошеломленную толпу пылающим взором, и острием шпаги указал на свою подпись. Все устремились к контракту. Через мгновение в гостиной многократным эхо звучало имя:

– Лагардер!

– Лагардер!

– Да, Лагардер, – подтвердил он. – Тот самый, который, если обещает, то всегда приходит.

Если бы он воспользовался возникшим замешательством, то, видно, легко прорвался бы сквозь ряды врагов. Но он стоял неподвижно, прижимая одной рукой руку девушки к своей груди, а другой высоко подняв шпагу. Кокардас и Паспуаль с клинками наголо заняли позицию наизготовку, прикрывая его со спины. Гонзаго тоже выхватил шпагу. Соратники последовали его примеру. Их число в несколько раз превосходило этих троих. Донья Круц, растерявшись, бросилась между двумя враждующими сторонами. Но лишенный шпаги Пейроль сграбастал ее в охапку и, держа впереди, как живой щит, забился вместе с ней в темный угол.

– Этот человек не должен уйти! – стиснув зубы и побелев от злобы, выкрикнул Гонзаго.

Навай, Носе, Шуази, Жирон и другие дворяне бросились в атаку. Лагардер даже не отбежал за стол. Кокардас и Паспуаль перестроились, выйдя на его защиту с флангов.

– Ну, держись, дорогуша, – подбадривал напарника Кокардас. – Ведь уже полгода, как мы не участвовали в настоящем бою, крапленый туз! Держись, держись, дружок, серп тебе в жатву!

– Я здесь! – воскликнул Лагардер, отбивая первый вражеский выпад.

Через несколько мгновений люди Гонзаго отступили, оставив на поле сражения двоих убитых. Жирон и Альбрет растянулись на полу в кровавой луже.

Лагардер и его два храбрых защитника, невредимые и неподвижные, как изваяния, ожидали второй атаки.

– Господин Гонзаго, – сказал Лагардер. – Вы хотели устроить пародию на свадьбу. Но посодействовали настоящему браку. Все произошло по закону, и в контракте есть ваше имя.

– Вперед! На него! Вперед! – заорал, не помня себя от ярости, принц и на этот раз сам пошел во главе своего войска. Часы пробили пять. Снаружи раздался сильный шум. Во входные двери что есть мочи заколотили, и чей-то властный голос прокричал:

– Именем короля, откройте!

Гостиная со следами пиршества представляла плачевную картину. На столе тарелки, приборы, недопитые бутылки, осколки стекла, подтеки вина, пятна крови.

В глубине у дверей в смежную гостиную, где недавно находилась корзина со свадебными подарками, и где теперь укрывался едва не потерявший от страха рассудок мсьё Гриво Старший, в молчании застыла группа, состоявшая из Авроры, Лагардера и двоих мастеров клинка. В центре залы Гонзаго и его сообщники, чье наступление было прервано окриком: «Именем короля!», испуганно смотрели на входную дверь. По всем углам жались ни живые, ни мертвые от ужаса женщины. Между двумя группами на полу в темно красной луже два трупа.

Люди, постучавшие в предрассветный час в увеселительную обитель принца Гонзаго, конечно, понимали, что сразу им не откроют. Это были те самые гвардейцы и полицейские, которых мы недавно видели во дворе особняка президента Ламуаньона и немного позднее на кладбище Сен-Маглуар. У них был точно разработанный план действий. После трех предупредительных окриков со словами «Именем короля!» сопровождаемых грохотом кулаков и сапог по дверям, они попросту сорвали дверь с петель, после чего по дому разнесся топот солдатских сапог. Гонзаго похолодел до мозга костей. Неужто, регент распорядился его арестовать?

– Господа, – обратился он к своим, вкладывая шпагу в ножны, – людям короля сопротивления не оказывают, – и тише прибавил. – А там посмотрим.

В дверях гостиной появился капитан гвардейцев Бодон де Буагийе. Он еще раз произнес:

– Именем короля, господа! – затем холодно поклонился Гонзаго и, отступив к стене, пропустил в залу гвардейцев и полицейских.

– Что это значит сударь? – спросил Гонзаго.

Буагийе посмотрел на распростертые на полу тела убитых, затем перевел взгляд на Лагардера и его двоих соратников. Те по-прежнему держали клинки наголо.

– Так-так, – пробормотал он. – Значит, правду мне говорили, что он храбрый боец, – и затем, повернувшись к принцу, сообщил: – В эту ночь мне поручено действовать по указаниям принцессы, вашей супруги сударь.

– Неужели она… – побагровев от возмущения, начал принц, но не закончил, так как на пороге появилась сама принцесса. Она по-прежнему была в трауре.

Увидев обстановку: следы оргии и последующей битвы, более, чем пикантные картины на стенах и наконец, балетных красоток, принцесса опустила вуаль.

– Я пришла не к вам, сударь, – бросила она мужу и, повернувшись к Лагардеру, произнесла:

– Двадцать четыре часа истекли, сударь вас ждет суд. Извольте сдать оружие.

– И это моя мать? – пробормотала Аврора, закрывая руками лицо.

– Господа, – продолжала принцесса, обращаясь к гвардейцам. – Исполняйте полученный приказ.

Лагардер бросил шпагу Пейроля к ногам Бодона де Буагийе. Гонзаго и его люди не двигались. Когда Бодон де Буагийе показал Лагардеру на дверь, тот, держа Аврору за руку, приблизился к госпоже принцессе.

– Сударыня, – сказал он, – только что я едва не отдал жизнь, защищая вашу дочь.

– Мою дочь! – дрогнувшим голосом переспросила принцесса.

– Он лжет! – выкрикнул Гонзаго.

Не обратив на замечание принца внимания, Лагардер неторопливо продолжал:

– Я просил двадцать четыре часа для того, чтобы вернуть вам дочь. Срок истек. Перед вами мадемуазель де Невер.

Похолодевшие от волнения руки матери и дочери коснулись друг друга. Содрогнувшись от внезапных рыданий, Аврора кинулась к принцессе в объятия. Лагардер, проглотив подступивший к горлу комок, произнес:

– Берегите и любите ее, сударыня, – у нее теперь, кроме вас, никого нет.

Аврора вырвалась из материнских объятий и подбежала к Лагардеру, но тот мягко ее отстранил.

– Прощайте, Аврора, – сказал он. – Как видно, завтра наше венчание не состоится. Храните документ, сделавший вас моей супругой перед людьми, в то время, как перед Богом вы ею стали еще вчера, и пусть госпожа принцесса простит вам мезальянс с человеком, которого скоро приговорят к смерти.

Он в последний раз поцеловал руку девушки, глубоко поклонился принцессе и, направившись к дверям, сказал:

– Ведите меня на суд.

Часть III. Свидетельство мертвого

Глава 1. Спальня регента

Было восемь утра. Маркиз де Коссе, герцог де Бриссак, поэт Лафар и три дамы, среди которых старый консьерж при Дворе Радости Ле Бреан узнал дочь регента герцогиню Берийскую, покинули Пале-Рояль через дверь, о которой мы уже не раз упоминали.

Дольше других в покоях его высочества задержался аббат Дюбуа, и теперь регент в присутствии будущего кардинала готовился отойти ко сну.

В Пале-Рояле, как и в малом особняке принца Гонзаго, состоялся банкет, затянувшийся до утра, – дело обычное. Однако, ужин в Пале-Рояле в отличие от того, что состоялся у принца, закончился весело.

В наши дни писатели, среди которых попадаются весьма талантливые и серьезные мастера пера, под разными предлогами пытаются обелить этого небезызвестного священнослужителя. По их мнению, он был хорош во-первых потому, что Папа назначил его кардиналом, – (сразу же оговоримся, что Папа не всегда назначает кардиналов по своей воле), – и во вторых потому, что его другом был его преосвященство досточтимый мсьё Массийон, собственной персоной, – образец благочестия, поддерживаемого талантом оратора, не имевшим равных.

Последнюю причину можно считать более обоснованной, если опираться на постулат: «Скажи, кто твой друг, и я узнаю, кто ты». Однако в истории известно много исключений из сего правила, ибо есть немало примеров, когда подле людей доброжелательных приживались отъявленные прохвосты. Впрочем, если аббат Дюбуа действительно был святым, то Господь, наверное, уготовал ему уютное местечко в раю, потому, что трудно найти другого человека, на голову которого современники низвергли бы столько злословия.

Герцог Орлеанский пил с гостями всю ночь, и сейчас наступил тот момент, когда он буквально засыпал стоя, голова его склонялась, веки слипались. Лакей камердинер готовил постель, регент клевал носом, а находившийся под хмельком, – (по крайней мере, с виду, ибо поручиться в таком деле нельзя), – Дюбуа что-то монотонно бубнил в похвалу английским нравам. Филипп Орлеанский при всей своей любви к Англии сейчас Дюбуа не слушал и лишь устало поторапливал лакея, возившегося с белоснежными простынями и наволочками.

– Уймись, друг мой Дюбуа, – вяло простонал регент. – У меня от твоих речей уже звенит в ушах. Иди ка лучше спать.

– Сию минуту, – отозвался аббат, – уже иду ваше высочество. Да, кстати, чтобы не забыть, известна ли вам, какая огромная разница между Миссисипи и Гангом? Между утлыми французскими эскадрами и могучим английским флотом? Между вашими задрипанными развалюхами в Луизиане и роскошными дворцами, принадлежащими британской короне в Северной Бенгалии? Вестиндское предприятие обыкновенный блеф, – а вот англичане завладели поистине землей обетованной родиной «Тысячи и одной ночи» краем несметных сокровищ и изысканных благовоний, где морское дно изобилует жемчугом, а горы на две трети состоят из чистых алмазов.

– Дюбуа, отправляйся спать! Ты пьян, почтеннейший мой наставник.

– А ваше королевское высочество трезвы, как стеклышко. Не так ли? – с улыбкой возразил аббат. – Всего два слова на прощание. Изучайте Англию, налаживайте с ней контакты.

– Господи, Твоя воля! – сорвался на крик герцог. – Ты уже с лихвой исполнил все, что от тебя требует Лорд Стэрз, который с завидным постоянством опаздывает с выплатой тебе пенсиона из своего фонда на содержание агентов за границей. Иди спать, аббат.

Дюбуа взял шляпу и, незлобиво ворча, направился к выходу. Он уже хотел покинуть спальню, как дверь открылась, и лакей секретарь доложил о начальнике полиции мсьё де Машо.

– Днем! – болезненно покривившись, произнес регент. – Эти господа играют с моим здоровьем. Они хотят меня доконать.

– У господина Машо срочные сообщения, – пояснил секретарь.

– Я их знаю наизусть, – перебил регент. – Он расскажет о том, что Челламаре организовал новый заговор, что король Филипп Испанский вот-вот двинется через Пиренеи на Париж, что Альберони хочет сделаться Римским Папой, а герцогиня Мэнская – вместо меня регентшей. В полдень. Пусть приходит в полдень, а еще лучше в час. Нынче я не могу его принять. Я себя скверно чувствую!

Лакей удалился, а Дюбуа вернулся в спальню.

– Если бы у вас в союзниках была Англия, ваше высочество, – возвратился он к прерванной теме, – вы могли бы с легким сердцем посмеиваться над всеми этими мелкими неприятностями.

– Пресвятая сила! Да уберешься ты, или нет, в конце концов, прохвост? – едва не со слезами возопил регент. Ничуть не обидевшись, Дюбуа с пониманием кивнул и опять направился к выходу. Прежде, чем он шагнул на порог, дверь снова отворилась, и лакей объявил:

– Господин государственный секретарь Лё Бланк!

– Пошел в задницу! – оборвал лакея его королевское высочество, ставя босую ногу на низкий табурет, чтобы забраться в кровать.

Лакей исчез, но, прикрыв дверь, оставил небольшую щель, в которую сообщил:

– Господин государственный секретарь имеет к его высочеству экстренные сообщения исключительной важности.

– Все они являются с сообщениями исключительной важности, – проворчал регент Франции, устраиваясь головой, облаченной в чепчик на подушке одетой в малинские кружева. – Из мухи делают слона. Эти герцоги Мэнские, Альберони, Челламаре страшны не больше, чем вчерашний дождь. А начальник полиции и госсекретарь вместо того, чтобы одним махом их обезвредить, носятся с ними, как с хрустальной вазой, представляя их, чуть ли не национальной угрозой, – видно хотят продемонстрировать служебное рвение, а по существу лишь надоедают, дальше некуда. В час дня я приму господина Лё Бланка и господина де Машо… А еще лучше, в два. Раньше, наверное, не проснусь!

Дверь, наконец, захлопнулась. Филипп Орлеанский закрыл глаза.

– Аббат еще здесь? – тихо спросил он у дежурившего в спальне камердинера.

– Ухожу, ухожу! – поспешно отозвался Дюбуа.

– Нет, подожди. Вернись ка! В твоем присутствии я скорее усну. Скажи на милость, святой отец, разве не странно, что я в течение суток не могу выкроить минуты, чтобы отдохнуть от нескончаемых забот, – ни единой минуты. Эти сановники чистые кровопийцы. Они являются, когда я укладываюсь в кровать. Я подыхаю от усталости, ты же видишь, аббат, а им хоть бы хны!

– Может быть королевскому высочеству угодно, чтобы я ему немного почитал на сон грядущий? – предложил Дюбуа.

– Нет, мой друг, не надо. Извини, но я передумал. Ты все-таки лучше ступай. Иди и попроси за меня перед этими господами прощения. Скажи, что я всю ночь работал, и, как всегда после долгого письма при свете лампы, меня одолела мигрень. – Глубоко вздохнув, он прибавил: – Чувствую, что от этих всенощных бдений я загнусь во цвете лет… Господи, ведь скоро проснется юный король и конечно же потребует меня к себе. Его воспитатель мсьё де Флёри будет, глядя на мои опухшие глаза, покачивать головой и с осуждением оттопыривать свои испещренные морщинами, как у старой виконтессы, губы. Ох, до чего ж нелегкое дело управлять Францией.

Голова регента погрузилась в мягкую подушку, и через минуту в спальне послышалось ровное дыхание. Его высочество уснул.

Аббат Дюбуа обменялся взглядом с камердинером, и оба беззвучно рассмеялись. Когда регент пребывал в добром расположении духа, он частенько называл его преосвященство прохвостом, в характере которого действительно было что-то от лакейского плутовства.

Дюбуа вышел из спальни. Мсьё де Машо и министр Лё Бланк еще находились в передней.

– В три часа пополудни, не раньше, – сказал аббат, – его королевское высочество вас примет, но, если хотите знать мое мнение, то не раньше четырех. После затянувшегося ужина его королевское высочество несколько подустал.

Появление аббата прервало разговор между господином де Машо и государственным секретарем.

– Этот наглый прохвост, – сказал начальник полиции, дождавшись, пока Дюбуа уйдет, – даже не пытается себя утруждать молчанием. При первой возможности он рад разглагольствовать о слабостях его высочества.

– Главная его слабость, однако, не в любви к застолью, – ответил Лё Бланк, – а в том, что он в своем наивном благодушии не всегда верно судит о людях, порой попустительствуя явным негодяям. Кстати, вы в курсе, что там случилось сегодня ночью в увеселительном доме принца Гонзаго?

– Пока знаю лишь то, что мне доложили мои четыре пристава из Шатле. Перед рассветом они получили приказ штурмом взять особняк. Там они обнаружили два трупа: младшего Жирона и финансиста Альбрета, – оба получили смертельное ранение шпагой в живот. Арестованы трое: бывший гвардейский кавалерист Лагардер и еще двое головорезов, – их имена мало что значат. Группу захвата возглавила лично супруга хозяина логова принца Гонзаго. Среди находившихся в доме женщин были две девушки редкой красоты… дальше я замолкаю, так как здесь мне пока ничего не понятно: кто они, как там оказались, – словом тайна за семью печатями, загадка сфинкса.

– Одна из них законная наследница Неверов, – заметил государственный секретарь.

Мсьё де Машо пожал плечами:

– Известно лишь, что одну прочит на эту роль мсьё де Гонзаго, вторую – Лагардер.

– Регент уже знает о ночном происшествии? – спросил Лё Бланк.

– Вы же слышали, как аббат сказал, что регент всю ночь пьянствовал с гостями.

– Боюсь, когда он узнает, то Гонзаго, не смотря на его отменную изворотливость, придется несладко.

Начальник полиции, пожав плечами, рассудительно заметил:

– Что-нибудь одно из двух: либо мсьё Гонзаго сохранит доверие, либо его потеряет. Третьего, как говорится, не дано.

– Его высочество, если потребуется, может быть суровым, – сказал Лё Бланк. – Помните, как он безжалостно обошелся с графом Горном?

– Там были иные обстоятельства, – финансовые преступления государственного масштаба. Горн отчасти стал жертвой показательного приговора. Его нужно было покарать в назидание другим.

– Однако, в данном случае тоже затронуты немаловажные интересы, – вдова Невера…

– Разумеется, вы правы, но Гонзаго друг регента; как-никак уже больше четверти века.

– Сегодня вечером должны созвать «Пылающую палату»?

– Да. Будет слушаться дело Лагардера. Истец мадам принцесса де Гонзаго.

– Вы полагаете, что его королевское высочество намерен покрывать принца?

– Я уверен только в том, – произнес мсьё де Машо, – что не буду делать никаких выводов и уж тем более комментировать это дело вслух пока не узнаю, какова в отношении Гонзаго позиция регента. Вот и все.

После этих слов открылась входная дверь, и в передней появился принц Гонзаго. Он пришел один без свиты. Три вельможи обменялись приветствиями.

– Как там его высочество, уже проснулся? – осведомился Гонзаго.

– Только что нам было отказано в приеме, – в один голос ответили Лё Бланк и де Машо.

Гонзаго разочарованно присвистнул.

– Вот как? Жаль. Стало быть, его дверь закрыта для всех.

– Эй, Бреон! – позвал начальник полиции.

В комнате появился лакей.

– Ступай, доложи его королевскому высочеству, что к нему пришел его высочество принц Гонзаго, – велел он лакею.

Услышав слова начальника полиции, Гонзаго удивился и, взглянув на Машо не без опаски, (внезапная встревоженность принца не ускользнула от внимания обеих сановников), – поинтересовался:

– Аврора что, в отношении меня есть какие-то особые указания?

Начальник полиции и государственный секретарь с грустной улыбкой учтиво поклонились принцу, после чего Машо пояснил:

– Все просто, принц. Закрытые для министров двери спальни его высочества вовсе не означают, что регент не желает принять своего друга, в обществе которого всегда находит утешение и отдохновение.

В дверях появился вернувшийся из спальни Бреон и громко объявил:

– Его королевское высочество примет мсьё де Гонзаго.

Все трое удивились. Но причины удивления были различны. Несколько растерянно, словно прося у двоих пришедших раньше вельмож прощения, Гонзаго развел руками и отправился вслед за Бреаном.

– Королевское высочество опять верен себе, – проворчал Лё Бланк, – сначала друзья, потом дела.

– Как знать, – с умудренной улыбкой заметил Машо, – чем вызвана эта привилегия сегодня! Ведь нельзя не замечать, что авторитету Гонзаго…

– Грозит крушение! – желая упростить задачу своего собеседника, опасавшегося произнести вслух нелицеприятную формулировку, сказал начальник полиции. Конечно, он полагал, что государственный секретарь с ним согласится, но тот предпочел поднять брови, весьма натурально изобразив удивление. – Во всяком случае, – поспешил смягчить свою мысль Машо, – сейчас он, скажем так, не в зените своего положения.

– Право же, друг мой, я не вполне все понимаю, – зацепился за возможность что-нибудь узнать подробнее мсьё Лё Бланк. – Может быть, объясните все напрямик. Я плохо ориентируюсь в недомолвках.

– Вчера, – ответил Машо, – регент и Гонзаго были близкими друзьями, и тем не менее принцу пришлось около часа дожидаться в приемной его высочества.

– Из этого вы заключили…

– Упаси меня, Боже, что-либо заключать. Единственно, бросается в глаза, что за все время регентства «Пылающая палата» занималась делами, связанными с финансовыми махинациями. Карающий меч правосудия соизмерял свои удары с цифровыми выкладками на грифельной доске. И вдруг, на тебе, – в ее пламя бросают человека, далекого от коммерции, какого то шевалье де Лагардера. И это лишь первый шаг, смею заметить, дружище. Погодите, то ли еще будет! На сем позвольте откланяться. Увидимся в три часа. Имею честь!

Пока Гонзаго шел по коридору, соединявшему переднюю со спальней регента, у него на размышления оставалось 2–3 секунды не больше. И ему их хватило. Встреча с господами де Машо и Лё Бланком существенно изменила линию его стратегии. Да, – они ничего определенного ему не сообщили, по их поведению принц понял, что его звезда скоро померкнет. Словом, входя в спальню, принц готовился к худшему.

Герцог, лежа на постели, протянул ему руку. Гонзаго, вместо того, чтобы поднести к губам, как это делали большинство придворных, крепко ее пожал, после чего, не дожидаясь приглашения, опустился на стул у изголовья. Голова регента по прежнему утопала в подушке, его веки были полуприкрыты, но принц видел, что регент внимательно за ним наблюдает.

– Что ж, дорогой мой Филипп, – голосом, исполненным неподдельного участия, произнес его высочество регент. – Видишь, как неожиданно все выясняется, – недаром сказано в Писании: «Нет ничего тайного, что в свой час не станет явным».

При этих словах Гонзаго похолодел, однако невероятным волевым усилием сумел не показать вида и лишь вопросительно расширил глаза.

– Зачем же ты столько лет скрывал правду от меня, своего близкого друга? Ведь все эти годы ты страдал, страдал, как мученик, а я о твоих бедах ни сном, ни духом! Как же так? По меньшей мере, выходит, у тебя нет ко мне доверия?

– Дело не в недостатке доверия, ваше королевское высочество, – пробормотал Гонзаго, желая скрыть предательскую дрожь голоса, отчего его тихая речь, приобретала тембр искренней взволнованности. Он, наконец, понял, что регент его винит не в том, в чем быть разоблаченным он панически страшился, – не в недостатке доверия, а в недостатке моей храбрости.

– Понимаю, – согласился регент. – Нелегко выставлять напоказ старые семейные болячки. К сожалению, не обошлась без них и принцесса. Верно?

– Ваше высочество ведает, – перебил регента Гонзаго, – что есть злотворная сила клеветы.

Регент приподнялся на локтях и посмотрел в лицо своему старому другу. По его испещренному преждевременными морщинками челу пробежала тень.

– Я много раз испытал на собственной шкуре ее отравленные стрелы, – с укором проговорил он. – Наветы чернили мою добропорядочность, мою честь, мою мораль в отношении к близким, – словом все, что для человека дорого. Но я не понимаю, зачем ты сейчас причиняешь мне боль, напоминая о том, о чем другие стараются молчать.

– Ваше высочество, – ответил Гонзаго, виновато склонив голову. – Покорнейше прошу вас простить мою бестактность. Страдающий человек – всегда эгоист. Говоря, я сейчас думал не о вашем высочестве, а, увы, лишь о себе.

– Я прощу тебя, Филипп; прощу при условии, что ты чистосердечно поведаешь мне обо всех твоих несчастьях.

Гонзаго задумчиво покачал головой и ответил так тихо, что регент его с трудом услышал:

– Мы привыкли, я говорю о себе и вас, ваше высочество, вести беседы о любви в легкомысленно игривом тоне. Разумеется, я не вправе сетовать, потому, что виновен не меньше вашего. Однако, есть чувства…

– Ну, будет, будет тебе, Филипп! – перебил регент. – Я знаю, что ты любишь жену, поистине прекрасное благородное создание, и, что греха таить, за бутылкой вина мы с тобой порой посмеивались над этим, – такова уж человеческая натура – над всем глумиться. Мы иногда позволяем себе смеяться даже над Богом…

– И напрасно, ваше высочество, – в свою очередь перебил Гонзаго, – Бог не оставляет наших насмешек безнаказными.

– Ты полагаешь? Ладно, говори, зачем пришел. У тебя есть что-то мне рассказать?

– И немало, ваше высочество. Этой ночью в моем малом особняке, что у Сен-Маглуар, убито два человека.

Филипп Орлеанский рывком принял сидячее положение.

– Ручаюсь, один из них шевалье де Лагардер. Не так ли? – от волнения перейдя на шепот, промолвил он. – Если твоих рук дело, Филипп, то напрасно, ох, как напрасно. Этим убийством ты усиливаешь против себя подозрения.

Желание спать у регента пропало. Нахмурившись, он взирал на Гонзаго. Тот распрямился, вскинув подбородок. Каждая черта его красивого лица выражала неприступную гордость, которую не способны умалить никакие наветы.

– Подозрения? – удивленно взметнув брови, переспросил он и затем, прибавил: – Значит, у вашего высочества имеются против меня подозрения?

После некоторого молчания регент ответил:

– Увы, подозрения есть. Они, правда, ощутимо поблекли оттого, что ты явился сам и смотришь мне открыто в глаза, как честный человек. Впрочем, у тебя есть возможность их полностью рассеять. Говори же, я слушаю.

– Может быть, ваше высочество соблаговолит уточнить, в чем именно меня подозревают?

– Подозрений, в общем, немало, – есть касающиеся прошлого, есть и новые.

– В таком случае прошу по порядку. Если не возражаете, начнем с прошлого.

– Вдова Невера была богата, ты в то время был беден. Невер был, нашим братом…

– По вашему, я не должен был жениться на его вдове? – перебил Гонзаго.

Регент задумчиво опустил подбородок на торчавшие под одеялом колени и ничего не ответил.

– Ваше высочество, – произнес Гонзаго, потупив взор, – сегодня я уже упоминал о том, что, беседуя о возвышенных чувствах, мы часто брали недопустимо легкомысленный тон. Памятуя об этом, я сейчас затрудняюсь говорить с вами о сердечных делах.

– Однако, придется. Итак, говори. Говори, – я слушаю.

– Хорошо. В таком случае прежде всего, если в моей жизни и было что то, достойное истинного уважения, то это как раз мой брак со вдовой Невера. Наш незабвенный Невер умер на моих руках. Вам уже это известно из моих слов. Вы также знаете, что в те далекие дни я частенько бывал в замке Келюсов, стараясь образумить старого маркиза, который люто ненавидел нашего бедного Филиппа, похитившего его дочь. Пылающая палата, о которой я еще скажу, уже выслушала меня сегодня утром как свидетеля.

– Вот как? И какое же постановление вынесла Пылающая палата? Значит, Лагардера ты не убил?

– Если его высочество позволит мне продолжать…

– Конечно, конечно, продолжай. Но говори лишь правду. Все, как есть. Ничего, кроме истины, меня не интересует.

Гонзаго холодно поклонился.

– Принимая в расчет, – сказал он, – что отныне я должен говорить с вашим высочеством не как с другом, а как с беспристрастным суровым судьей, довожу до вашего сведения, что прошлой ночью в моем доме Лагардера не убивали. Совсем напротив, именно он, Лагардер, лишил жизни двоих: финансиста Альбрета и младшего Жирона.

– Вот как? – воскликнул регент. – Послушай, но как же этот Лагардер попал в твой дом?

– Боюсь, что на этот вопрос вам точнее ответит моя супруга, госпожа принцесса.

– Но, но, – ты все-таки знай меру, – не забывай, что она у нас слывет святой.

– Я не верю, в новоявленных святых женского пола, которых угодно почитать вашему высочеству, особенно в тех из них, кто ненавидит своего законного мужа.

Можно было засчитать очко в пользу Гонзаго, ибо регент в ответ на последнюю фразу не рассердился, а рассмеялся.

– Ну ладно, ладно тебе. Не хорохорься, Филипп, – сказал герцог Орлеанский. – Возможно, я сейчас немного перегибаю палку, но ты должен понять и меня. То, что происходит с тобой, это скандал, притом скандал значительный. Ты знатный синьор. Когда скандалы происходят на столь большой высоте, то они потрясают всю державу, и даже колеблют трон. Однако, продолжим. Ты заявил, что твой брак с Авророй де Келюс был благодеянием. Докажи.

– А разве не благое деяние, – прекрасно разыгрывая глубокую убежденность, произнес Гонзаго, – исполнить последнюю волю умирающего?

С открытым ртом регент взирал на Гонзаго. Повисла долгая пауза.

– Ты, конечно, не осмелился бы солгать в таком деле, – пробормотал, наконец Филипп Орлеанский. – Солгать мне. Я тебе верю.

– Ваше высочество, – опять заговорил Гонзаго. – К сожалению, вы обходитесь со мной так, что данная наша встреча будет последней. Люди из моей фамилии не приучены к тому, чтобы с ними разговаривали, таким образом, даже если это делают принцы крови. А потому, как только мне удастся опровергнуть выдвинутые против меня обвинения, я буду вынужден навсегда расстаться с другом моей юности, в трудную годину решившим от меня отчураться.

– Филипп, – взволнованно прошептал регент, – докажите свою невиновность, и вы тогда увидите, люблю я вас или нет.

– Итак, значит я обвиняемый? – уточнил Гонзаго, и, поскольку герцог Орлеанский молча, то со спокойным достоинством, которое в нужный момент умел великолепно изображать, продолжал. – В таком случае, ваше королевское высочество, задавайте вопросы. Я буду отвечать.

Собравшись с мыслями регент сказал:

– Вы присутствовали при кровавой драме в траншеях у замка Келюсов?

– Да, монсиньор, присутствовал, – ответил Гонзаго, – и, рискуя жизнью, с оружием в руках защищал вашего и моего друга. Это был мой долг.

– Так, так, долг. И на ваших руках он испустил свой последний вздох?

– Я также слышал его последние слова.

– О чем же он говорил в последнюю минуту? Я желаю знать.

– Я и не пытаюсь этого скрывать от вас, ваше высочество. Наш несчастный друг мне сказал, (я повторю слово в слово): «Женись на моей жене и стань отцом моей дочери».

Голос Гонзаго не дрожал, когда он произносил эту кощунственную ложь. Регент был погружен в глубокую задумчивость. На его лице была заметна усталость, но не осталось даже намека на опьянение.

– Исполнить последнюю волю умирающего, – святая обязанность каждого честного христианина, – сказал регент. – Но почему вы двадцать лет умалчивали о своем благородном поступке?

– Потому, что люблю жену, – без колебаний ответил принц. – Я уже об этом говорил вашему высочеству.

– Почему же любовь лишила вас языка?

Гонзаго опустил взгляд и покраснел.

– Потому, что мне пришлось бы обвинить отца моей любимой, – пробормотал он.

– Ах, вот значит как? Выходит, все-таки, что убийцей был маркиз де Келюс?

Гонзаго склонил голову и тяжело вздохнул. Филипп Орлеанский не спускал с него глаз.

– Если убийца старый маркиз, то в чем же вы обвиняете Лагардера?

– В том, в чем у нас в Италии обвиняют виртуоза холодного оружия, который за деньги продает свое искусство, если заказчик потребует кого-то убить.

– Значит, маркиз де Келюс подкупил Лагардера, взяв его на службу как наемного убийцу?

– Именно так ваше высочество. Но его роль вассала длилась не больше одного дня. Совершив убийство, Лагардер начал действовать самостоятельно, – и это продолжается уже восемнадцать лет. По своей инициативе он выкрал ребенка и документы о его рождении.

– Так ли вы говорили, на сей предмет вчера на фамильном совете? – прервал его регент.

– Ваше высочество, – печально улыбнувшись, отвечал Гонзаго, – я благодарю небеса за то, что вам было угодно учинить мне этот допрос. Я полагал себя выше всего этого, но, как сейчас стало ясно, заблуждался. Ибо нельзя одолеть врага, пока тот не объявится. Опровергнуть можно лишь открыто выдвинутое обвинение. Вы меня понудили зажечь огонь истины, дабы осветить потемки лжи. Без ваших усилий я этого никогда бы не сделал, ибо берег доброе имя отца моей любимой. Но на вопросы вашего высочества я не имею права не отвечать (стало быть, моя совесть чиста), – и сейчас я открою перед вами лучшую сторону моей жизни, исполненную благородства, христианского смирения и преданности. В течение двадцати лет, ваше высочество, я терпеливо и самоотреченно воздавал добром за зло, работал дни и ночи напролет, порой подвергая опасности свою жизнь, и в результате титанических усилий сколотил грандиозное состояние, я подавлял в себе честолюбие, лишал себя радостей беспечной юности, я словно отдавал частичку моей крови…

Регент сделал нетерпеливый жест, нельзя ли мол, покороче, и Гонзаго продолжал:

– Вы, вечно, считаете меня хвастуном. Не так ли? В таком случае выслушайте мой рассказ, ваше высочество, ведь вы были моим другом, моим братом, точно также, как были другом и братом де Невера. Слушайте внимательно и постарайтесь рассудить, я хотел бы чтобы вы послужили непредвзятым арбитром в споре…, нет, не между госпожой принцессой и мной, Боже упаси! (Против нее я никогда не выдвину никаких исков); и даже не между мной и этим авантюристом Лагардером; – я еще пока себя достаточно уважаю, чтобы не позволить меня с ним сравнивать. Я прошу вас быть судьей в споре между мной и вами, ваше высочество, – между двумя Филиппами, оставшимися в живых, между вами, герцогом Орлеанским регентом Франции, – вельможей, наделенным почти королевской властью, властью, достаточной, чтобы отомстить за отца и обеспечить интересы ребенка; – и мной, Филиппом де Гонзаго, скромным дворянином, который для достижения этой священной цели не имеет ничего, кроме справедливого сердца и острого клинка. Я приглашаю вас в судьи и, когда закончу мой рассказ, спрошу у вас Филиппа Орлеанского, кому из нас двоих сейчас благоволит и улыбается душа нашего незабвенного Филиппа де Невера, вам, или мне, Филиппу де Гонзаго.

Глава 2. Допрос

Удар был рассчитан точно и попал в цель. Не выдержав прямого взгляда собеседника, регент опустил глаза.

– Вы имеете дерзость утверждать, будто я пренебрегаю памятью Невера? – едва слышно промолвил он.

– Отнюдь, ваше высочество, – ответил Гонзаго, – просто, вынужденный защищаться, я осмелился сравнить мое поведение с вашим. Сейчас мы с вами наедине, так что, если кому то из нас придется покраснеть, никто посторонний этого не увидит.

Филипп Орлеанский наконец преодолел свое замешательство. Вспыхнув взглядом, он негромко, но отчетливо проговорил:

– Мы знакомы с вами давно, принц. Но вы берете на себя слишком много. Поостерегитесь!

– Вы намерены мне мстить, – недоуменно поднял брови Гонзаго, – за те действия, что я, побуждаемый любовью к нашему другу и брату, предпринял после его смерти?

– Месть не моя стихия, принц. Но справедливость должна быть восстановлена. Если на вашей совести нет вины, вам нечего опасаться. Итак, говорите, – я слушаю.

Гонзаго рассчитывал, что его собеседник разгневается больше. Холодновато сдержанный тон, которым регент произнес последние слова, создавал для принца некоторую помеху, усмиряя запал, с которым тот намеревался произнести речь в свое оправдание.

– Своему другу, – начал он, – Филиппу Орлеанскому, который еще недавно меня любил и к которому я в свою очередь был беззаветно предан, я поведал свою историю в других словах, но при нынешних отношениях между вашим королевским высочеством и мной вынужден быть краток и точен, а потому буду говорить языком чистых фактов. Во первых обращаю внимание на то, что этот Лагардер не просто головорез самого отъявленного образца; так сказать, гроза над грозой, разбойник над разбойником; – при всем при том он умен, хитер, настойчив, терпелив и последователен, – способен годами вынашивать идею и ради ее осуществления преодолевать любые препятствия. Не думаю, что с самого начала он был обуян желанием жениться на наследнице Неверов. Когда он покидал Францию, девочке было лишь два года, – ему пришлось бы слишком долго ждать. А потому, зная, что Неверы и Келюсы очень богаты, он действовал в надежде получить огромный выкуп. Чем продиктована моя уверенность? Да тем, что, начиная с памятной ночи, когда был убит Невер, я преследовал его по пятам и знаю каждый его шаг. Итак, поначалу при помощи ребенка он надеялся приобрести состояние. Однако в результате моих усилий ему пришлось изменить стратегию. Постоянно чувствуя у себя на хвосте моих людей, он понял, что любая противозаконная сделка невозможна. Преследуя Лагардера, я пересек границу и настиг его в наваррском городке Венаск. Не смотря на то, что нас было много, а он один с ребенком, ему удалось ускользнуть и под чужим именем уйти вглубь Испании. Не буду вас утомлять пересказом всех наших с ним столкновений. Таковых было немало. Его сила, ловкость и граничащая с безумством храбрость, поистине уникальны. Кроме раны, которую он мне нанес в траншее у замка де Келюсов, когда я защищал от него нашего несчастного друга, – Гонзаго снял перчатку и показал шрам, оставленный шпагой Лагардера, – кроме этой раны, – продолжал он, – на моем теле много рубцов от его клинка. Поистине в искусстве владения шпагой ему нет в мире равных. В моем подчинении была задействована целая армия, так как я намеревался его взять живым. Это было необходимо, чтобы он засвидетельствовал личность моей юной и дорогой подопечной. Мое войско состояло из лучших клинков Европы: капитана Лоррена, Жоёля де Жюгана, Штаупитца, Пинто, Эль Матадора, Сальданя и Фаенца. Ныне они мертвы.

Регент поежился.

– Все мертвы, – повторил Гонзаго, – их убил Лагардер.

– Известно ли вам, – сказал Филипп Орлеанский, – что по его словам Невер, перед тем как умереть просил именно его, Лагардера, воспитать дочь и отомстить за свою смерть?

– Известно. Я уже говорил вашему высочеству, что Лагардер – наглый лжец. Полагаю, что герцог Орлеанский, учитывая различия в наших репутациях и уровнях сословной принадлежности, сумеет хладнокровно решить, кто из нас врет: он или я.

– Именно так я и поступлю, – задумчиво произнес регент. – Продолжайте.

– Шли годы, и ни разу, заметьте, ваше высочество, ни разу, Лагардер не отправил вдове Невера никакого известия. Чтобы за ним следить я отправил в Мадрид Фаенца, очень смышленого человека, и он по истечении некоторого времени привез мне прелюбопытнейшие сведения. Лагардер, живший в Мадриде под именем дона Луиса, обменял свою пленницу на девочку – ровесницу, которую ему уступили, потребовав денежной доплаты леонские цыгане, – (в Испании их называют гитанами). Сначала я не мог понять, зачем это ему понадобилось, но по зрелому размышлению догадался, что Лагардер тем предпринял своеобразные меры предосторожности. Постоянно ощущая за своей спиной моих людей, он понимал, что девочку могут похитить, и потому решил себя обезопасить, произведя подмену. С той поры он занялся воспитанием гитаны, тогда как действительная наследница Невера, увезенная табором, начала вести палаточную жизнь цыганки. Получив эти известия, я долго не знал, как поступить, и наконец, решил снарядить экспедицию в Мадрид. Как вы помните, это был мой первый вояж в Испанскую столицу. В ущелье горы Баладрон я набрел на нужный мне табор, где и нашел полное подтверждение сведений, добытых Фаенцей, мир его праху. В таборе я увидел девочку, – черты ее сходства с Невером не вызывали сомнения. Мы с моими людьми приняли все меры, чтобы ребенка похитить и доставить во Францию. Тайком от таборитов мы ей все рассказали, и она была в восторге, что скоро встретиться с матерью. В назначенный для похищения день я со своими людьми ужинал в палатке вожака. Таким образом, мы надеялись усыпить бдительность бродячих узурпаторов. Но не тут то было. Среди них оказалась старая ворожея, – кажется, ее звали Мабель. Она подслушала наш разговор с ребенком, – (конечно, она, – больше поблизости никого не было. Карга вовсю храпела, и мы, решив, что спит, не обратили на нее внимания). Словом, после щедрого ужина, (не смотря на свою дикость, гитаны отличаются отменным гостеприимством), я и мои люди, почувствовав непреодолимую сонливость, крепко уснули, а, когда почти через сутки проснулись, то обнаружили, что от табора остался только темный обуглившийся кружок, где недавно пылал костер. Цыгане исчезли вместе с Авророй де Невер.

Хитрость легенды Гонзаго состояла в том, что он заведомую ложь обрамлял элементами правды, касающимися дат, места действия, называл верные имена. Таким образом, если бы стали допрашивать Лагардера и Аврору, то их ответы частенько бы совпадали со словами Гонзаго, а в чем-то им противоречили. Но это никого не должно было удивить, – ведь по словам принца Лагардер являлся наглым лжецом. Сохраняя бесстрастное выражение, регент внимательно слушал.

– Увы, ваше высочество, шанс был упущен, – с сожалением вздохнув, продолжал Гонзаго. – Если бы не это, если бы тогда в ущелье Баладрона мы преуспели, то скольких слез, пролитых в прошлом, скольких несчастий в настоящем, – (не рискну говорить о будущем, ибо оно известно только Всевышнему), – удалось бы избежать!

Я добрался до Мадрида и там не нашел никаких следов леонского табора. Лагардер куда то уехал, на время своего отсутствия, отдав занявшую место мадемуазель де Невер гитану на воспитание в Преображенский девичий монастырь. Вижу вашему высочеству не угодно обнаруживать впечатления, которое на вас производит мой рассказ. Возможно вам не по душе некоторая легкость изложения, к которой, если мне не изменяет память, вы всегда благоволили. Попытаюсь говорить еще короче, хотя и не удержусь от замечания, что ваше недоверие, а, еще точнее, предубеждение, ни к чему не приведет. Ибо истина сильнее. С того момента, когда вы решили меня допросить, результат предрешен. Я располагаю таким обилием фактов, что против них не устоит никакое предубеждение. Однако, прежде, чем перейти к их представлению, я должен сделать одну немаловажную оговорку. Лагардер совершил подмену девочек исключительно для того, чтобы сбить с толку моих людей. Я об этом уже говорил. Разумеется, со временем он намеревался произвести обратную замену с тем, чтобы осуществить свои дерзкие планы. Но произошло непредвиденное. Взяв из монастыря гитану, он увидел, как та выросла и похорошела и…, в общем говоря, без околичностей, без памяти в нее влюбился. С того момента настоящая мадемуазель де Невер была обречена. Теперь уже речь шла не о получении выкупа. Горизонт притязаний авантюриста необозримо расширился. Дерзкий ловкач решил посадить на герцогский трон свою любовницу и, на ней жениться, получить фамильное состояние Неверов.

Регент пошевелился под одеялом. На его лице появилась заинтересованность. Достоверность преподносимого факта зависит от характера слушателя. Филипп Орлеанский вряд ли верил в бескорыстную героико романтическую преданность Гонзаго памяти погибшего друга, – (слишком уж хорошо знал регент принца), – но вот тонкий расчет афериста Лагардера мгновенно привлек внимание регента. Общество, в котором регент вращался, да и он сам, не симпатизировали трагическим коллизиям, плутовская комедия с ловко закрученной интригой была ему куда милее. Зная слабость верховного сановника к водевильному жанру, Гонзаго ловко орудовал, сочинив небылицу с подменой детей. Причем принц старался говорить об этом как бы вскользь, – не в том, мол, суть; – и регент прекрасно заглотал наживку. Гонзаго заметил по глазам, что романтической истории с цыганкой вместо мадемуазель де Невер регент поверил. Однако принц был слишком опытным бойцом, чтобы попытаться тут же, не сходя с места, воспользоваться своим завоеванием.

За время, проведенное в спальне его высочества, Гонзаго пришел к убеждению, что регенту подробно минута за минутой известен каждый шаг, сделанный им, принцем де Гонзаго, за последние двое суток; – и в связи с этим осознанием незаметно перестраивал внутреннюю, (так сказать, психологическую), линию обороны.

Ходили слухи, что у Филиппа Орлеанского есть своя тайная полиция, неподчиненная мсьё де Машо, и потому Гонзаго имел основания предполагать, что даже среди его, Гонзаго, соратников, среди членов его черного легиона есть «жучки – доносчики». Это сохранившееся до наших дней выражение вошло в моду как раз во времена регентства. Понятно, что хорошо воспитанные люди стараются его не употреблять.

Входя в спальню регента, Гонзаго был готов к худшему. В сложных ситуациях он из предосторожности всегда так поступал, и теперь вел свою игру в расчете на то, что перед регентом раскрыты все его карты.

– Ваше высочество, – продолжал он, – поверьте, я не придаю слишком большого значения тому, о чем только что рассказал. Подобный трюк органично вытекает из характера Лагардера, этого умного, храброго, дерзкого авантюриста. Еще до его появления в Париже я знал о его намерениях.

Однако после его возвращения он уже успел совершить столько новых «подвигов», подтверждающих верность моих о нем суждений, что старые, как бы, отошли в тень. Госпожа принцесса, которая не часто балует меня, своей поддержкой, на сей раз, охотно подтвердит мои слова. Но вернемся к фактам. Лагардер покинул Мадрид на два года. Возвратясь, он не узнал свою гитану, которую перед отъездом отдал на воспитание в монастырь, так она выросла и похорошела. Увидев ее красоту, Лагардер и замыслил свой кощунственный план. Прежде всего, он изменил условия ее жизни. У мнимой Авроры де Невер появились слуги: пожилая дуэнья и юный паж ее внук, – словом, шевалье, как видим, не пренебрег светскими приличиями. Самое же удивительное заключалось в том, что настоящая мадемуазель де Невер, по истечении нескольких лет почувствовавшая свою несовместимость с таборным бытом, – (рано или поздно голос крови должен был сказаться), убежала от цыган и оказалась в Мадриде, где стала зарабатывать на жизнь, танцуя перед публикой на площадях. Две девушки каким-то образом познакомились и подружились. По видимому, это обстоятельство не входило в планы Лагардера. Во всяком случае, он долго не позволял живущей под присмотром дуэньи гитане – «Авроре» принимать в своем доме Аврору – «гитану», а когда, наконец, подчиняясь просьбе своей подопечной, уступил, то делал это редко и с большой неохотой, так как поведение танцовщицы с Плаца Санта было слишком легкомысленным для дружбы с «настоящей» аристократкой.

Гонзаго горько улыбнулся.

– Позавчера, – продолжал он, – на семейном совете госпожа принцесса во всеуслышание заявила: «…если дочь Невера вернется ко мне хоть с малейшим пятном на своей чести, если она хоть на минуту позабыла о фамильной гордости, я опущу вуаль и скажу: „Невер умер весь!“» Так она сказала слово в слово. Увы, ваше высочество, бедная девочка, услышав от меня впервые о своей родословной, не поверила, а подумала, что я ее разыгрываю. Однако, вы со мной согласитесь, а если нет, то любой юрист укажет на вашу ошибку, что мать не должна из-за предубеждений, продиктованных чрезмерной щепетильностью, посягать на законные, обратите внимание, ваше высочество, именно на законные имущественные права родной дочери. Разве Аврора де Невер виновата, что появилась на свет в какой-то заброшенной избушке дровосека? Всю ответственность несет мать. Да, она может сожалеть о прошлом, сокрушаться. Но это нисколько не должно отражаться на судьбе теперь уже взрослой дочери! У мертвого Невера остался в живых один представитель! Нет не один, – я оговорился, – два, два, ваше высочество! Но что с вами? Вы изменились в лице, вас выдает ваше доброе сердце! Умоляю, скажите, чей злотворный язык понудил вас в один день забыть тридцать лет проверенной не одним испытанием дружбы?

– Мсьё принц! – перебил герцог собеседника, стараясь говорить строго; – но голос его дрожал от волнения, вызванного сомнениями, – могу лишь повторить уже сказанное, докажите свою невиновность и вы увидите, друг я вам, или нет.

– Но в чем меня обвиняют? – воскликнул Гонзаго, изобразив горячий душевный порыв. – В чем? В преступлении двадцатилетней давности, или в чем то, что произошло вчера? Неужели Филипп Орлеанский хотя бы на час, хотя бы на минуту, хотя бы на одну секунду, я хочу это знать, хочу знать, мог поверить…, неужели ваше высочество могли поверить, что эта шпага…

– Если бы я поверил… – пробормотал, нахмурясь, герцог Орлеанский, – его щеки зарделись.

Гонзаго схватил его за руку и что есть сил, прижал к своей груди.

– Благодарю! – проговорил он дрогнувшим голосом. К его глазам подступили слезы. – Вы слышите, Филипп? Благодарю вас за то, что нашли мужество не присоединить свой голос к голосу клеветников, обвиняющих меня в злодеяниях!

Он резко распрямился и подернул плечами, словно внезапно раскаялся в излишней чувствительности.

– Простите, ваше высочество, – заставив себя улыбнуться, произнес он, – я не должен в вашем присутствии давать волю эмоциям. Мне известно, какие обвинения против меня выдвигаются, – по крайней мере, догадываюсь. Необходимость вести непрерывную войну против этого Лагардера возможно и спровоцировала меня на некоторые действия, идущие вразрез с законом. Сюда, конечно, в первую очередь можно отнести факт присутствия в моем доме развлечений мадемуазель де Невер… Однако, не будем забегать вперед. То, что мне осталось поведать вашему высочеству, не отнимет много времени. Ваше высочество, конечно, помнит, какое удивление у вас вызвала моя просьба направить меня послом в Мадрид. До того случая мне как-то удавалось оставаться в стороне от общественной деятельности. Я тогда объяснил вам причину моего желания, и ваше изумление успокоилось. Мне требовалось появиться в Испании должностным лицом, имевшим право распоряжаться мадридской полицией.

Через несколько дней по прибытии в испанскую столицу я обнаружил жалкую лачугу, где прозябала юная девушка, воплотившая в себе надежду на продолжение великого рода. Лагардер ее покинул, и наследница фамилии Неверов зарабатывала на жизнь, танцуя на улице под баскский бубен. Авантюрист со своей любовницей куда-то исчезли. Я взял покинутую под опеку, поселил ее в своей резиденции, нанял для ее воспитания учителей и гувернеров, а через полгода привез сюда. Таким образом, мадемуазель де Невер оказалась в Париже.

– Та, которая по вашим словам является мадемуазель де Невер, – уточнил регент.

– Именно так, ваше высочество, та, которая, по моему убеждению, ею является.

– Но одного вашего убеждения недостаточно.

– Позвольте с вами не согласиться, ведь вы сами дали для этого основания. Мои действия были хорошо продуманы. Не опасаясь повториться, скажу, – перед вами результат моих долголетних трудов. Чего все это время я добивался? Чтобы все трое: две девушки и аферист оказались в Париже. Вот они здесь, пожалуйста.

– Однако, они оказались здесь не благодаря вам.

– Опять осмелюсь возразить, ваше высочество, – именно, благодаря мне и никак иначе. Когда ваше высочество получили первое письмо от Лагардера?

– Я ведь вам не говорил… – с неприязнью поежившись, начал герцог Орлеанский.

– Если вашему высочеству не угодно отвечать, я отвечу сам. Первое письмо Лагардера, то, в котором он от вас требовал охранное свидетельство, то письмо, что было отправлено из Брюсселя, пришло в Париж в последних числах августа; – к тому времени уже около месяца мадемуазель де Невер находилась в моем особняке у Сен-Маглуар… Не обращайтесь со мной более сурово, чем с любым другим обвиняемым. Ведь им по крайней мере дозволяют привести доводы в свою защиту. Восемнадцать лет Лагардер скрывался. Вам не приходило на ум, почему он решил вдруг объявиться во Франции именно в это время? Если нет, то я отвечу. Конечно же он так поступил, когда узнал, что настоящая дочь Невера прибыла со мной в Париж. Без сомнения он рассуждал таким образом: «Если я позволю Гонзаго ввести в Лотарингский дворец наследницу покойного герцога, то плакали мои надежды. Что мне делать с этой юной красоткой, за которой вчера стояли миллионы, и которая завтра будет обыкновенной цыганкой, еще более нищей, чем я?»

– Но данный аргумент можно истолковать и наоборот, – возразил регент.

– Вы хотите сказать, – живо откликнулся Гонзаго, так, словно ожидал этого возражения, – будто Лагардер, увидев, что я собираюсь представить ко двору ложную наследницу, поспешил привезти настоящую?

Регент утвердительно кивнул.

– Что ж, ваше высочество, даже, если предположить, что я заблуждаюсь в отношении того, кто есть настоящая мадемуазель де Невер, а кто – подставная, даже, если предположить это, хотя я совершенно уверен в истинности моего утверждения; – так вот, даже в этом предполагаемом случае причиной для возвращения Лагардера в Париж все равно послужил я. Ведь и в этом гипотетическом варианте Лагардер должен был меня преследовать, чтобы помешать «самозванке» сделаться наследницей герцога. Если я в Париже, то и он должен быть здесь; здесь, где, он в любом случае не ускользнет от справедливого суда. Суд во всем разберется.

– Вам было известно, что Лагардер в Париже, – спросил герцог Орлеанский, – когда вы ходатайствовали передо мной о созыве фамильного совета?

– Разумеется, ваше высочество, – без тени неуверенности ответил Гонзаго.

– Почему же вы не поставили о том в известность меня?

– Перед Богом, – ответил Гонзаго, – перед своей совестью; – так сказать, с точки зрения высшей философской морали, я невиновен. Перед законом же, а стало быть, и перед вами, ваше высочество, как перед высшим носителем его интересов у меня такой уверенности нет. При желании какой-нибудь не в меру усердный юрист буквоед наверняка найдет пункт или положение, ловко загнет крючок с тем, чтобы меня засудить насмерть. Сознавая это, я наверное должен был воззвать к вам о помощи, но я так не поступил и не поступлю, – и отнюдь не из гордыни, а лишь потому, что не считаю уместным докучать главе государства, исполняющему обязанности монарха жалобами на каждого ничтожного злопыхателя, даже, если от него зависит мое благополучие или, более того, сама жизнь. Я давно стремился покончить с набившим оскомину бессмысленным, а главное, не имеющим под собой почвы антагонизмом между госпожой принцессой и мной, я пытался сломить ее ко мне враждебность предупредительностью и добротой. Я хотел, чтобы наша война прекратилась еще до того, как о ней узнает свет, я надеялся решить все проблемы самостоятельно. Шутка ли, – проделать такой труд: восемнадцать лет искать, найти, доставить и наконец, вернуть счастливой матери ее дитя! Да, я пожадничал, – не захотел ни с кем, даже с вами, разделить свой триумф. Теперь-то я понимаю, что в этом была моя ошибка. Здесь перед вами я виноват, ваше высочество. По поведению принцессы на фамильном совете мне сразу стало понятно, что ее уже предупредили. Лагардер не стал дожидаться моих действий. Словом, и тут он нанес удар первым. Я не стыжусь в этом признаться, потому как хитрость никогда не была сильной стороной моей натуры. Лагардер вел игру более искусно, чем я, и выиграл. Сейчас нет нужды вдаваться в подробности того, как этот человек, изменив до неузнаваемости свою наружность, затесался в нашу компанию. Может быть, именно невероятная дерзость его тюка и обеспечила ему успех. Впрочем, в оправдание моего легковерия могу заметить, – Гонзаго презрительно ухмыльнулся, – что от прежней профессии этот тип унаследовал исключительные способности, которыми не наделен ни один другой человек.

– Не имею понятия о его прежней профессии, – заметил регент.

– Перед тем, как сделаться наемным убийцей он был толи гимнастом, толи акробатом, словом выступал на улицах и площадях лицедеем скоморохом. Вы наверное помните, как много лет назад здесь перед вашими окнами на Фонтанном дворе зарабатывал на пропитание чудо ребенок, способный сгибать суставы в любую сторону, сокращать и удлинять конечности, завязывать свое туловище в причудливые узлы. Кстати, коронным его номером было превращение в горбуна. Он производил на публику неизгладимое впечатление. Зрители просто не верили собственным глазам.

– Лагардер…, – задумчиво промолвил регент. – Кажется, что-то припоминаю… очень давно, еще при жизни старшего брата Людовика XIV. Мы, бывало, с матерью часами глазели через эти окна на его представления… «Человек без костей», «гутаперчивый мальчик»… Конечно же, припоминаю.

– Жаль, что вы это не вспомнили двумя днями раньше, ваше высочество! С вашего позволения продолжаю. Когда у меня возникли подозрения, что Лагардер возвратился в Париж, я вернулся к своему плану, с которым на время расстался, а именно, захватить обоих очковтирателей: немолодого мужчину и юную девушку вместе с документами, похищенными в замке де Келюсов. Несмотря на свою ловкость, Лагардер или горбун не сумел мне помешать осуществить мой замысел, по крайней мере, на две трети. Девушка и документы схвачены. Лишь ему одному удалось скрыться.

– И где же девушка сейчас?

– В моем доме на Кенкампуа. В покоях госпожи де Гонзаго, бедной обманутой матери.

– А документы? Предупреждаю, принц, они представляют для вас опасность.

– Это по какой же причине, позвольте полюбопытствовать? – надменно взметнув брови и не моргнув глазом, осведомился Гонзаго. – Никогда бы не подумал, что зная человека больше четверти века, зная его как друга и брата, вы, ваше высочество, сможете быть о нем столь дурного мнения. Неужели вы решили, что я опущусь до фальсификации документов? Конверт запечатан тремя гербовыми печатями они сохранены в неприкосновенности, – подлог исключен. Пакет с документами хранится у меня в кабинете в несгораемом шкафу. По первому требованию я его вручу вашему высочеству под расписку.

– Сегодня вечером мы их у вас потребуем.

– Пожалуйста, ваше высочество, как сочтете нужным: вечером – значит вечером. Я готов их вам передать хоть через полчаса, если вы соблаговолите немедленно вместе со мной поехать ко мне.

– Нужды нет. Документы понадобятся не раньше вечера.

– В таком случае позвольте продолжать. После того, как девушку и бумаги захватили мои люди, Лагардер потерпел поражение. По крайней мере, так я полагал. Но, увы, праздновать победу было рано. Его хитроумный финт под личиной горбуна спутал всю игру. Получилось так, что я сам открыл врагу двери моего дома. Вы же знаете мою слабость ко всему причудливому, удивительному, возможно даже, где-то, сверхъестественному; – отчасти подобные пристрастия не обошли и вас, ваше высочество, не так ли? Так вот, этот горбун снял у меня собачью конуру за фантастически непомерную цену. Поначалу он мне показался каким-то сказочным потусторонним существом. Коротко говоря, он меня надул по всем статьям, чего уж теперь отнекиваться. Лагардер настоящий король среди мошенников. Едва попав в овчарню, волк обнажил клыки. А я, глупец, до последнего момента не ощущал опасности! Мои друзья тоже ничего не подозревали, и лишь верный слуга Пейроль, несколько раз, предостерегавший меня против горбуна, (увы, в ответ я над ним только подтрунивал и называл трусом), – в конце концов, на свой страх и риск тайно предупредил принцессу.

– Вы можете доказать, что именно Пейроль это сделал? – будто ловя принца на слове, гневно осведомился регент.

– Без затруднений, ваше высочество, – спокойно ответил Гонзаго. – Спросите у Пейроля, или, если угодно, у госпожи принцессы.

Принц блефовал. Если бы регент не поленился сейчас пригласить принцессу и задать ей вопрос, то ложь была бы вскрыта. Но, будучи отменным психологом, он понимал, что Филиппу Орлеанскому теперь не до того.

– Итак, Пейроль предупредил принцессу, – продолжал Гонзаго. – Она сообщила обо всем Ламуаньону, и тот в ее распоряжение выделил взвод гвардейцев. Но, увы, они пришли слишком поздно для моих товарищей Альбрета и Жирона. Лютый зверь успел их загрызть. – Гонзаго утер платком сухие глаза.

– И что же, до того, как в вашем доме появились гвардейцы, Лагардер вел бой один против всех?

– Их было четверо, ваше высочество, вместе с ренегатом маркизом де Шаверни, моим кузеном.

– Шаверни? – изумился регент.

Разыграв умудренную иронию, Гонзаго развел руками и пояснил:

– Во время моей дипломатической миссии в Мадриде он познакомился там с любовницей Лагардера. кстати, чтобы не забыть, сообщаю вашему высочеству, что сегодня ранним утром по моему настоятельному ходатайству перед мсьё д'Аржансоном я получил ордер на арест маркиза де Шаверни. В настоящий момент маркиз в тюрьме.

– Аврора двое других?

– Тоже арестованы. Это просто двое уже немолодых мастеров клинка, которые в компании Лагардера и раньше подвизались в совместных дебошах и разных бесчинствах.

После некоторого молчания регент сказал:

– Вам остается объяснить, что происходило в вашем доме развлечений до того момента, как началась битва с Лагардером. Состоялся ли там обычный ужин в присутствии милых дам, или это было что-то иное? Чего вы просили или требовали от своих друзей, для двоих из которых этот ночной банкет оказался последним?

Изобразив недоумение, Гонзаго долго в молчании взирал на регента, и наконец, многозначительно улыбнувшись, произнес:

– Выходит, то, что мне говорили, правда, ваше высочество?

– Не имею представления, о чем вам говорили.

– О «жучках», способных, побывав в каком-нибудь доме, в мгновение ока, неизвестно каким образом и когда, нажужжать в уши вашего высочества разных небылиц, которые не стоят выеденного яйца, но которые, если на них обратить внимание, отвлекают мудрого монарха от важных дел, или желанного отдыха, а также необоснованно пятнают чью-то репутацию, в данном случае мою.

– Давайте оставим в покое монаршую мудрость и на время забудем о вашей безупречной репутации, принц. Говорите, – я слушаю.

– Если это приказ, то я подчиняюсь, ваше высочество. В то время, когда вчера вечером я находился у вас, банкет в моем доме вышел из разумных пределов. Подвыпившие молодые дворяне и коммерсанты высадили дверь в моих апартаментах, где находились две девушки, которых я наутро намеревался обеих представить мадам принцессе де Гонзаго. Нет нужды пояснять, кто был инициатором этого безобразия. Словом, он начал, и его поддержали. Потом между Шаверни и лже горбуном состоялся поединок, кто больше выпьет вина. Победитель в награду должен был получить руку юной гитаны, той что претендует на имя мадемуазель де Невер. Возвратясь из Пале-Рояля, я застал Шаверни в пьяном беспамятстве спавшего на полу, в то время как победитель горбун, он же Лагардер, он же Эзоп II, он же Иона, он же Вакх, он же синьор дон Луис де Синселадор, он же Рике Чубчик обнимал свою любовницу. Был составлен суррогат брачного контракта, который все подписали и даже кто то подделал мою подпись. Не очень, правда, искусно, потому как разница почерка бросается в глаза, но факт есть факт.

– Позвольте, но вы недавно заявили, что Шаверни был на стороне Лагардера. Как же он… – начал было регент.

– Именно так, выше высочество, – с полуслова понял вопрос Гонзаго, – разумеется, не с оружием в руках. Просто по его милости я лишился двух надежных клинков, один из которых, к тому же потом обратился против нас. Дело было так. Увидев до какого состояния напился Шаверни, я попросил Пейроля и Носе отнести его домой. Пейроль при этом оставил свой тяжелый боевой клинок, прислонив его к часам, и негодяй, сбросив личину горбуна, как раз в отсутствие хозяина им и воспользовался.

Регент неотрывно смотрел на Гонзаго, пытаясь взглядом проникнуть в самую глубину его души. Тот выдержал отчаянную баталию. Входя в спальню герцога Орлеанского, принц знал, что его друг и покровитель встретит его с определенной строгостью, но он не мог предположить, что разговор получится столь затяжной и мучительный. Все его изящно скомпонованные выдумки, все нагромождение правдоподобного вранья являлось на три четверти импровизацией. При этом Гонзаго ухитрялся не только выставить себя бескорыстным рыцарем истины, но заодно предупредить показания троих свидетелей: Шаверни, Кокардаса и Паспуаля, которые могли выступить на суде против него.

Регент искренне любил этого человека со всей нежностью, на которую способна мужская дружба с юных лет. Как ни странно, это обстоятельство теперь осложняло положение Гонзаго. Герцог слишком хорошо знал принца, знал, насколько он умен, хитер и ловок. Если бы Филипп Орлеанский допрашивал не Гонзаго, а кого-то другого, то наверняка уже давно бы тому, другому, поверил. Но с принцем все обстояло сложнее. Герцог не кривил душой говоря: «Докажите, Филипп вашу невиновность, и вы увидите, друг я вам, или нет. Горе врагам оправдавшегося Гонзаго!» Но при этом регент очень хотел, чтобы Гонзаго оказался, именно оказался, а не показался невиновным. Филипп Орлеанский хотел иметь чистую совесть перед памятью Филиппа де Невера, которого когда-то любил не меньше, чем принца де Гонзаго. Сейчас Филиппу Орлеанскому надлежало восстановить долго попираемую справедливость: – найти, – (если тот окажется жив), – покарать убийцу де Невера, и вернуть имя и права наследства его настоящей дочери.

– Филипп, – произнес он после некоторого колебания, – Господь свидетель тому, как мне хотелось бы сохранить друга. Тем не менее, прошу вас ответить еще на один вопрос. Он будет последним. Что это за странная история об итальянском графе Аннибале Каноцца?

Внезапно Гонзаго побледнел. Лицо его сделалось каменным. Немного помолчав, он наконец сухо ответил:

– Ваше королевское высочество, мой кузен Каноцца умер от сердечного приступа в то время, когда мы с вами вдвоем путешествовали по Италии. Вы вместе со мной присутствовали на похоронах в его фамильном склепе во Флоренции. Я чистосердечно ответил на все ваши вопросы, однако прошу вас не заходить слишком далеко. В конце концов всему есть предел. В чем бы меня не подозревали, в чем бы не обвиняли, я не опущусь до того. Чтобы комментировать россказни «жучков», нажужжавших в ваши уши разные небылицы об отравленных фруктах и цветах, в бутоны которых налита смертельная acqua toffana. Сегодня утром мой Пейроль сказал: «Ваша светлость, враги задумали вас погубить, они говорили с его высочеством регентом так, чтобы все дремучие грехи старой Италии пали на вас!»

Ваше высочество, если вам угодно, чтобы для своего оправдания я давал объяснения по поводу обвинений такого рода, то лучше признайте меня виновным. Необоснованность этой низменной клеветы настолько очевидна, вся эта несусветная чушь вызывает во мне такое отвращение, что я не стану говорить даже, если этого потребуете вы, даже если меня подвергнут пытке. А потому в заключение могу лишь доложить. Перед вами налицо следующие факты: во-первых – Лагардер отдан в руки правосудия вашего королевского высочества, во вторых – обе девушки находятся в покоях госпожи принцессы, и наконец, в третьих – у меня в сейфе в запечатанном конверте хранятся документы, – листки, вырванные из регистрационной книги приходской церкви де Келюсов. Вы – глава государства. Имея в распоряжении все перечисленное, совсем нетрудно установить истину, и потому не без оправданной гордости могу заявить: «Это я озарил светом истины непроглядные потемки лжи!»

– Истина обязательно восторжествует! – сказал регент. – Я сам буду председательствовать на сегодняшнем фамильном совете.

Словно не в силах сдержать радости, Гонзаго просиял улыбкой. Порывисто пожав ладонь герцога двумя руками, он воскликнул:

– Именно для того, чтобы попросить вас об этом я сюда и шел. От себя лично, а также от имени человека, которому я посвятил большую часть моей жизни, безмерно благодарю, ваше высочество! А теперь позвольте вам принести мои извинения за то, что, подчиняясь излишней чувствительности, (что ни говори, я все-таки итальянец), возможно, говорил с вашим высочеством слишком дерзко. Еще раз прошу в этом меня простить. Как бы то ни было, вскоре прозвучит приговор, и я подвергнусь суровой каре. Сегодня вечером на семейном совете Филипп Орлеанский и Филипп де Гонзаго наверное увидятся в последний раз…

Внезапным порывом регент крепко прижал принца к своей груди. Право, до чего же все таки крепка старая дружа!

– Забудем этот разговор, Филипп, – сказал он. – Простите меня, но я исполнял долг. Надеюсь, того, что регент Франции просит у вас прощения с глазу на глаз, вам достаточно; вы не станете требовать, чтобы глава государства принц крови унизился до покаяния, принесенного вам в присутствии свидетелей?

Уклоняясь от прямого ответа, Гонзаго задумчиво произнес:

– Есть раны, которые долго не заживают, ваше высочество.

Голос Гонзаго дрожал, на его глазах выступили слезы. Внезапно распрямившись, он взглянул на стенные часы. Беседа двух Филиппов уже длилась три часа.

– Ваше высочество, – произнес он спокойным тоном, – боюсь, что сегодня утром вам спать уже не придется. В передней полно сановников. Они с нетерпением дожидаются окончания нашей с вами беседы. Их мучит любопытство, каким образом я покину ваши покои, как всегда обласканным, или вы велите надеть на меня наручники и препроводить в Бастилию. Мне тоже это небезынтересно, и потому я прошу оказать мне одну из следующих милостей: либо отправить в тюрьму, где до следствия и суда я буду огражден от людской злобы, либо публично выразить ваше ко мне благоволение, – в нем я сейчас как никогда нуждаюсь, ибо в результате наветов моя репутация подорвана.

Филипп Орлеанский позвонил в колокольчик и приказал вбежавшему слуге:

– Пригласите сюда всех, кто дожидается в передней.

Когда придворные собрались, герцог Орлеанский обнял Гонзаго и, поцеловав в лоб, сказал:

– До свидания, мой друг Филипп, до вечера!

Придворные выстроились в две шеренги, образовав коридор. Когда по нему проходил покидавший спальню регента принц, они поклонились ему до земли.

Глава 3. Три этажа Новой башни в Шатле

Учреждение особой судебной инстанции, получившей название «Пылающая палата» восходит к эпохе короля Франсуа II. Изначально ее назначение состояло в борьбе с ересью. Она обладала чрезвычайными полномочиями. Выносимые ею приговоры были окончательными, обжалованию не подлежали и приводились в исполнение не позднее, чем через сутки с момента оглашения. В конце 70-х XVII века во время правления Людовика XIV процессы, наделенные статусом «Пылающей палаты» проводились в здании парламента. В них преимущественно слушались дела по поводу умышленных отравлений со смертельным исходом.

Во времена регентства название оставалось прежним, но содержание изменилось. Теперь под «Пылающую палату» было отведено несколько просторных зал в здании городского парламента. Здесь по понедельникам и четвергам одновременно слушались несколько дел. Основным предметом разбирательств стали финансовые махинации. Во время общедоступных слушаний залы ломились от посетителей не столько из-за того, что публика переживала за судьбу обвиняемых, сколько потому, что судебная палата была единственным местом, где при проведении открытых ревизий денежных сумм и драгоценностей осужденных можно было получить точные сведения о биржевых и валютных курсах. Несколько позднее, уже после краха системы мистера Лоу, Пылающие палаты городского парламента стали также называть ревизионными палатами. Однако, наряду с теми, что находились в парламенте или в Консьержери, – (их деятельность контролировал государственный секретарь Лё Бланк), существовала еще одна «Пылающая палата» в Большом Шатле на правом берегу Сены.

Первое заседание здесь состоялось в 1716 г. Затем после осуждения Лонгфора Пылающая палата в Шатле прославилась еще несколькими шумными процессами, наиболее памятными из которых были по делу казначея Сольнуа де Сансера, обвиненного в подделке гербовой печати. В 1717 в состав суда входило 5 присяжных и один председатель. Присяжными являлись господа: Бертело де Лабомель, Ардуэн, Аклен де Мэзон, Монтоспель де Грейняк и Гюссон Бордессон – аудитор. Председательствовал маркиз де Сегре. Пылающая палата в Шатле собиралась по королевскому указу на следующий день в точно указанный час. Его члены не имели права отлучаться из Парижа.

По указу его королевского высочества герцога Орлеанского заседание Пылающей палаты было назначено на четыре часа предыдущей ночи. Имя подсудимого и состав его преступления судьям предстояло узнать из постановления об аресте.

В половине пятого утра перед членами трибунала в Шатле предстал шевалье Анри де Лагардер. Постановление об аресте мотивировалось двумя совершенными им преступлениями: похищением ребенка и убийством. Были выслушаны два свидетеля: господа принц и принцесса де Гонзаго. Их показания настолько друг другу противоречили, что палата, обычно выносившая вердикты с полуслова, на сей раз решила отложить заседание на время, пока будут выслушаны показания других свидетелей. В качестве таковых были приглашены господа Пейроль, Кокардас и Паспуаль.

Господин Гонзаго побеседовал с каждым из пяти присяжных и с председателем. Требование королевского адвоката пригласить похищенную девушку в суд исполнено не было, так как господин Гонзаго пояснил суду, что дочь Невера находится под влиянием обвиняемого, что в связи с делами по похищению детей герцогов или пэров считалось обстоятельством, отягчающим вину.

Все было готово к тому, чтобы Лагардера препроводить в Бастилию, в ту ее часть, где совершались ночные казни.

Но из-за возникшей отсрочки было решено временно поместить его в ближайшую тюрьму, что находилась по соседству с залой суда с тем, чтобы он был у судей под рукой.

Его темница находилась на четвертом этаже Новой башни, называющейся так потому, что мсьё де Жокур завершил ее перестройку в последние годы правления короля Людовика XIV. Башня находилась в северо западной части крепости. Ее узкие бойницы выходили на набережную Сены. Она занимала приблизительно половину площади, что некогда принадлежала Маньской башне, развалившейся в 1670 году, от руин которой крепостной двор в описываемую эпоху все еще не был очищен. Здесь, как правило, ненадолго заточали преступников перед отправкой в Бастилию. Возведенное из легкого красного кирпича строение контрастировало с угрюмыми серыми донжонами по соседству. На уровне третьего этажа к башне примыкал подъемный мост, соединявший ее со старыми постройками. Он представлял террасу, проходившую вдоль окон судебной канцелярии. Камеры или, точнее карцеры одиночки содержались вполне опрятно, как большинство городских построек того времени. Полы были выстланы нетолстыми шлифованными известняковыми плитами. Заключенные обычно находились здесь недолго, и потому эти изоляторы мало походили на тюремные темницы. Единственным, что определяло помещение как тюрьму, были металлические двери с тяжелыми замками.

Перед тем как закрыть за Лагардером дверь тюремщик сказал, что его помещают в изолятор без права передачи писем и любых иных контактов с окружающим миром. Лагардер предложил тюремщику двадцать – тридцать пистолей, (все, что оставалось у него в карманах), за то, чтобы тот ему принес перо, чернила и листок бумаги. Тюремщик деньги взял, однако взамен ничего не принес, – правда, пообещал деньги отдать в канцелярию.

Оставшись в запертой темнице один, Лагардер задумался. Сейчас он стал бессильным, лишенным связи с миром узником, в то время, как его враг пребывал на свободе, имел власть, богатство, пользовался благосклонностью главы государства.

Ночное заседание трибунала, начавшись вскоре после того, как гвардейцы его арестовали в малом особняке Гонзаго, продолжалось почти два часа, и когда его после суда привели в темницу, солнце уже взошло. Когда-то давно еще до того как поступить на службу в легкую кавалерию, Лагардеру раз или два уже приходилось здесь сидеть, и он приблизительно представлял себе устройство этого каземата в кирпичной башне. Камера одиночка, куда его поместили, находилась на четвертом этаже. Непосредственно под ней на третьем должен был располагаться такой же карцер, а еще этажом ниже, – еще один.

Он окинул взглядом свое более чем убогое имущество. Посреди комнаты имелся обрубок деревянной колоды, – поставленный на попа, он служил одновременно столом и стулом. На нем был наполненный водой кувшин, прикрытый краюхой черствого хлеба. У стены возле единственного узкого оконца лежала охапка соломы. Потолок был настолько высок, что при желании строители могли бы из одного помещения сделать два, разделив его горизонтальным перекрытием. Правда, при этом нижняя темница осталась бы совершенно лишенной дневного света, так как окно располагалось ближе к потолку. Высокий человек, вытянув вверх руки и привстав на носки, мог достать до подоконника. Он был достаточно широк, потому что мощность несущих стен превосходила два фута.

Что-то соображая, узник вытащил из штанов чистый белый платок и, переставив кувшин на пол, аккуратно расстелил его на колоде, затем принялся лихорадочно шарить по всем карманам в поисках какой-нибудь булавки или брошки. Ничего не попадалось, – жабо, манжеты и прочие украшения вместе с пристежками у него были отобраны в судебной канцелярии.

На какое-то мгновение шевалье растерянно замер, почесывая затылок. Внезапно его взгляд, упав на собственные сапоги, просиял.

– Шпоры!

Они забыли отобрать у него шпоры. Отстегнув одну, он снял с ремешка пряжку и ее шпеньком проколол себе левую руку повыше ладони. Таким образом, он получил чернила. Бумагой служил белый платок, а пером – соломинка. Письмо при помощи таких приспособлений продвигалось медленно, буквы различались с трудом, но все-таки это было письмо. Накрапав несколько слов, Лагардер как будто остался собой доволен; затем он подошел к окну, забросил пряжку на подоконник, затем, зацепившись руками, подтянулся и на него взобрался. Действуя все тем же шпеньком от пряжки, он расковырял замазку и вынул из одной фрамуги стекло. Поставив его сбоку у стенки проема, он выставил голову во двор, чтобы осмотреть местность. Так и было, как он представлял: точно под его окном футах в 15 ниже находилось такое же окно, а еще ниже – еще одно.

Спрыгнув с подоконника, шевалье принялся осторожно, чтобы не шуметь, шпорой ковырять пол. Он не знал, кто заключен в нижней темнице, но сейчас другого способа попытать удачи у него не оставалось. Нужно было рисковать.

Лагардер не знал. Но мы знаем. Непосредственно под карцером шевалье в такой же темнице безмятежным сном спал маркиз де Шаверни, а в каземате, расположенном еще этажом ниже, растянувшись на куче соломы, два старых боевых товарища Кокардас и Паспуаль предавались философским раздумьям относительно превратностей судьбы и ненадежности человеческого счастья. Посудите сами: вчера роскошный ужин с деликатесными яствами и винами, а нынче черствый хлеб и вода. Кокардас время от времени облизывал губы, словно это помогало ему воскресить в памяти вкусовую палитру вчерашней трапезы; а брата Паспуаля, едва тот закрывал глаза, окутывали сладостные грезы: он видел вздернутый носик мадемуазель де Нивель, дочери Миссисипи, горящие озорным огнем очи доньи Круц, шелковистые кудри мадемуазель де Флери и дразнящую улыбку Сидализы. Если бы брат Паспуаль знал, как описывает рай пророк Магомет, то он, наверное, отступился бы от веры своих предков, с тем, чтобы принять мусульманство. К такому решению его неизбежно подтолкнула бы страстность его натуры. Впрочем, у него были и другие достоинства, на которых сейчас останавливаться уже нет времени, так как наше повествование приближается к завершению.

Шаверни тоже грезил, но видения его были другого рода. Лежа ничком на соломе, он вздрагивал менял позу, стонал. Его одежда была измята, волосы спутаны, глаза закрыты. Время от времени он разговаривал в голос.

– Ну, давай, давай, горбун, еще по кружке! Давай же! Ах ты жулик! Ты меня обманул. Ты две кружки подряд вылил себе за воротник. Думаешь, я не вижу? Пресвятая сила! Что это с Ориолем? Почему у него две головы? Такие толстые! Нет, почему же две? Три, четыре… семь. У Ориоля семь голов, как у Лернойской гидры. Жаль, нет на него нового Геракла! Горбун, ты куда? Ты решил сбежать? Не выйдет, приятель. Пусть нам прикатят две бочки вина: по одной на брата, и тогда посмотрим, чья возьмет! Господи, Твоя воля! Уберите с моей груди эту женщину! Она очень тяжелая, она мне мешает дышать! Это моя будущая жена? Я должен на ней жениться? – Его рот недовольно искривился. – Нет, нет. Не хочу! Не надо! Спрячьте меня. Унесите. Я люблю другую, другую! Я люблю донью Круц! Донью Круц и никого больше. Можете взять свои пятьдесят тысяч экю, кузен. Я желаю жениться на донье Круц.

Одолеваемый видениями, он метался, блаженно улыбался, идиотски хихикал и не обратил внимания на внезапно возникший легкий шум с потолка. Чтобы маркиза разбудить нужно было, по меньшей мере, произвести пушечный залп. Между тем шум над головой усиливался. Перекрытие было нешироким, и вскоре с потолка начала осыпаться штукатурка. Шаверни сквозь сон это ощущал. Два или три раза он шлепал себя по лицу, словно пытался убить назойливого насекомого.

– Вот проклятые комары! – пробормотал он.

На его щеку шлепнулась белая бляшка покрупнее.

– Ах ты, гадкий горбун! Ты уже распоясался до того, что стреляешь в меня хлебными катышками! Я могу с тобой пить, но фамильярности не потерплю!

Над головой маркиза в потолке образовалось черное сквозное отверстие, и оттуда ему на лоб плашмя свалился блин штукатурки.

– Ты что, совсем рехнулся, негодяй? Мы же не мальчишки, чтобы бросаться камнями! Эй, Навай, хватай горбуна за ноги. Давай его выкупаем в луже!

Дыра в потолке расширялась и сверху, будто с небес послышался голос.

– Кто бы вы ни были, – произнес он, – отзовитесь! Ответьте товарищу по несчастью! Вы как и я в изоляторе. Вам, как и мне, запрещены свидания?

Шаверни еще спал, но его сон был уже не столь глубок. Упади еще с полдюжины кусков штукатурки ему на лицо, он бы проснулся. Но все-таки пока что он спал, и доносившийся сверху голос, проникал в его грезы.

– Черт возьми, – воскликнул он, обращаясь непонятно к кому, – донья Круц, не та девушка, которую можно любить мимоходом. Она не соучастница всей этой гнусной комедии. Мой кузен Гонзаго – прохвост. Он запудрил ей мозги, убедив в том, что ввел ее в общество благородных дам.

И тожественно прибавил:

– В ее добродетельности я убежден. Она станет лучшей маркизой в мире!

– Эй, там внизу! – раздался сквозь дыру в потолке голос Лагардера. – Вы что, не слышите?

Пошевелив губами, словно пытаясь что-то распробовать, Шаверни перевернулся на другой бок и снова захрапел.

– Но там же кто-то есть! – произнес голос сверху. – На полу какое-то движение.

В отверстие просунулась рука и выпустила маленький сверток, который упал на левую щеку маркиза. Тот, наконец, проснулся и, держась обеими руками за щеку гневно заорал:

– Ах ты, ничтожество! Пощечину! Мне!

Но призрак, который увидел Шаверни, внезапно исчез. Протирая глаза и озираясь, маркиз недоуменно пробормотал:

– Наверное, я еще не проснулся. Мне все это снится.

– Вы поймали мой пакет? – раздался голос с потолка.

– Так. Час от часу не легче! – пробормотал маркиз. – Значит все таки горбун здесь, где-то прячется и затеял со мной какие-то козни. Однако где это я, черт возьми! Что это за комната?

Он посмотрел на потолок и, увидев в нем отверстие, прокричал, что есть мочи:

– Я вижу твою дыру, мерзопакостный горбун! Ну, погоди, схлопочешь у меня! Сейчас же прекрати свои дурацкие шутки и скажи, чтобы мне открыли!

– Не кричите так громко, маркиз! У меня с ушами все в порядке. Но вас могут услышать стражники в коридоре. Мсьё Шаверни, не смотря на то, что вы провели свою жизнь в дурной компании, вам удалось сохранить благородство. Я неоднократно имел возможность в том убедиться и потому этой ночью помешал вас убить!

Маленький маркиз удивленно расширил глаза.

– Это голос не горбуна, – подумал он. – О каком убийстве идет речь? И почему он говорит со мной таким покровительственным тоном?

– Я шевалье де Лагардер, – будто отвечая на его мысли, прозвучал в этот момент голос.

– Лагардер? – изумился маркиз. – Да уж, у этого рыцаря действительно нелегкая судьба, – продолжал он размышлять.

– Вы знаете, где находитесь? – спросил Лагардер.

Шаверни отрицательно покачал головой.

– В тюрьме Большого Шатле на третьем этаже Новой башни.

Шаверни поглядел на узкое окошко, расположенное где-то у потолка; его руки безвольно опустились.

– По видимому вас взяли сегодня утром из вашего дома, согласно ордера на арест.

– Но кто…? Впрочем, здесь как раз все понятно. Наверняка это дело рук моего сиятельного кузена. Он мстит мне за то, что я ему в лицо сказал о кое каких его гнусностях… Да… Интересно, в чем же меня обвиняют?

– Не знаю. Но Гонзаго уж что-нибудь изобретет. Помнится, он вам давал некоторую денежную сумму?

– Давал 50 000 экю голубыми акциями в виде приданного.

– Аврора где они сейчас?

Шаверни опустил руку во внутренний карман сюртука и вытащил увесистый бумажник. Акции оказались на месте.

– Они здесь.

– Сколько там?

Шаверни пересчитал.

– 50 000 экю точь в точь.

– Но вы ведь несколько тысяч отдали донье Круц, чтобы та одарила балетных барышень?

– Верно. Было. Я уже позабыл.

– А в бумажнике опять пятьдесят тысяч. Я в этой каталажке не впервые. Когда сюда кого-нибудь помещают, то все драгоценности, какие оказались у узника при себе: бриллианты, золото и деньги, если их больше ста пистолей изымаются и хранятся до особых распоряжений в тюремной канцелярии. А у вас не только не отобрали, но еще добавили до круглой цифры. Не странно ли?

– Вы хотите сказать…

– Когда Гонзаго вручал вам возле собачьей будки ценные бумаги, он ставил на каждой дарственную расписку. Посмотрите, расписка есть?

Шаверни обследовал акции.

– Нет, – сказал он. – Никакой расписки нет.

– Так я и думал, – заключил Лагардер. – В вашем бумажнике другие акции. Наверное, Гонзаго намерен вас обвинить в краже ценных бумаг.

От негодования Шаверни побледнел. Несколько раз, пройдясь взад вперед, он вытащил бумажник и прицелился, желая запустить им в окно.

– Этого делать не нужно, – сказал Лагардер. – Скорее всего, бумажник останется на подоконнике; а если, даже, пробив стекло, упадет во двор, тюремщики все равно доставят его обратно. Это лишь послужит лишним свидетельством против вас.

– Что же делать? – в ужасе прошептал маркиз. – Я его убью!

– Пока вы здесь, вряд ли это вам удастся. Кстати, вы помните вакхическую дуэль с горбуном?

Шаверни утвердительно кивнул.

– Горбуном был я.

– Вы? Шевалье де Лагардер? Как это? – изумился Шаверни.

– Если будем живы, то потом как-нибудь покажу. Когда вы, захмелев, потеряли сознание, Гонзаго приказал вас убрать, – я сам слышал, как он шепотом приказал утопить вас в реке. Вы ему мешали. Но те, кому он это поручил, оказались моими людьми, и я им дал другое задание.

– Почему же в таком случае он не разделался со мной сегодня сутра, когда его люди выносили меня из дома, чтобы доставить сюда?

– Во-первых: это наверняка исполняли уже не его люди, а полиция, во вторых: теперь он не мог решиться на такое преступление, так как я уже находился в тюрьме, а стало быть, ему нельзя было списать и этот грех на меня, и наконец, в третьих: задуманный им трюк с ценными бумагами, которые вы у него якобы похитили, тоже никуда не годится. Ведь в этом случае обнаружится его замысел с брачным контрактом. По зрелом размышлении он наверняка от него откажется. Словом, Гонзаго нервничает, чувствует, как у него под ногами горит земля, и потому действует непоследовательно.

– Благодарю вас! – после некоторого молчания промолвил Шаверни. – Все это настолько невероятно, что, скорее всего и есть чистой правдой.

– Я сбросил вам в камеру записку, – продолжал Лагардер. – Там на носовом платке нацарапано несколько слов кровью. Вы не сможете передать это послание госпоже принцессе де Гонзаго?

Шаверни отрицательно помотал головой, одновременно поднимая платок, чтобы понять, как такая легкая тряпка могла нанести такую мощную оплеуху. Увидев в нем кусок штукатурки, маркиз тихо проворчал:

– Ничего себе спаситель: уберег от того чтобы утопили, а потом сам каменюгой едва не проломил череп! Однако, до чего же крепок был мой сон: взяли дома, приволокли сюда, и я ни разу не проснулся.

Маркиз отряхнул платок от мусора и, аккуратно сложив, положил в карман.

– Так вы беретесь мне помочь? – повторил вопрос Лагардер.

Шаверни утвердительно кивнул.

– По всей вероятности, сегодня вечером меня казнят, – а потому нужно спешить, если поблизости у вас нет никого, кому вы могли бы доверить, сделайте то же, что сделал я: проковыряйте в полу дыру и попытайте удачи у того, кто заключен этажом ниже.

– Каким инструментом вы действовали? – спросил Шаверни.

Лагардер сбросил к ногам маркиза испачканную мелом и строительным мусором шпору. Тот ее поднял и тут же приступил к делу, и по мере того, как из его головы выветривался хмель, во все большее негодование приходил он от того зла, которое намеревался ему причинить Гонзаго.

– Если мы с тобой сегодня не посчитаемся, говенное сиятельство, – рычал он, – то уж не по моей вине!

Он работал с таким усердием, что, расковырял дыру в двадцать раз большую, чем требовалось, чтобы сбросить платок.

– Вы слишком шумите, маркиз, – сверху заметил Лагардер. – Остерегайтесь, чтобы вас не услышали в коридоре.

Шаверни крушил камни, штукатурку, дранку; исцарапал в кровь руки.

– Пресвятая сила! – воскликнул находившийся в камере этажом ниже Кокардас. – Что там еще за танцы такие наверху?

– Должно быть, кого-то душат удавкой, и бедняга сопротивляется, – ответил брат Паспуаль, которого сегодня с утра одолевали лишь мрачные мысли.

– Да уж, – согласился Кокардас, – тут хочешь, не хочешь, затанцуешь. Но мне думается, что там какой-нибудь буйный помешанный, которого сюда забросили перед отправкой в Бисетр.

В это мгновение над головами гасконца и нормандца раздался глухой удар, потом послышался треск и на пол обрушился кусок потолка. Из-под упавших между друзьями обломков взметнулось густое облако пыли.

– Будем уповать на милость Господню, – со смирением произнес Паспуаль. – Ведь у нас нет оружия. Видно сейчас нам придется невесело.

– Не мели вздор! – ответил гасконец. – Они войдут в дверь. Вот те на! Это еще что за явление?

– Эй там внизу! – крикнул маленький маркиз, просунув голову целиком в отверстие на потолке. Кокардас и Паспуаль одновременно посмотрели вверх.

– О! Да вас там двое! – с радостью заметил Шаверни.

– Как видите, господин маркиз, – ответил Кокардас. – Но что значит это разрушение, разрази меня гром?

– Подстелите под дыру соломы. Я прыгну.

– Ни ни ни. Извините, но нам здесь и вдвоем не шибко просторно.

– Кокардас тому же тюремщикам, когда они сюда заглянут, ваше перемещение, вряд ли придется по душе. А заодно и нам достанется, – прибавил Паспуаль.

Шаверни тем временем, знай себе расширял дыру.

– Эх, крапленый туз, – проворчал Кокардас. – Вот угораздило меня попасть в такую тюрьму!

– Да уж. Называется Новая башня, а на самом деле лишь труха и гнилье! – высокомерно поморщившись, согласился Паспуаль.

– Солому! Солому! – нетерпеливо выкрикивал Шаверни. Мастера клинка не шевелились, и тогда маркиз, понизив голос до шепота, произнес одно слово: – Лагардер!

Вскочив, будто ошпаренные, гасконец и нормандец подтащили под отверстие солому.

– Что, он там вместе с вами? – спросил Кокардас.

– Или просто вам что-нибудь о нем известно? – прибавил Паспуаль.

Вместо ответа Шаверни просунул ноги в дыру. Маркиз был не толст, но его бедра все-таки застряли в отверстии с неровными шершавыми краями. Таким образом, он наполовину оказался в верхней темнице, наполовину – в нижней. Чтобы выбраться из-западни он пыжился, дергался, помогая себе крутыми выражениями, почерпнутыми в Испании. Кокардас, глядя на то, как он остервенело дрыгает ногами, принялся смеяться. Более предусмотрительный Паспуаль подошел к двери и прислушался. Туловище Шаверни хоть и медленно, но опускалось.

– Солнце мое! – окликнул Кокардас Паспуаля. – Давай скорее сюда. Видишь, парень вот-вот свалится. А здесь достаточно высоко, чтобы поломать ребра.

Брат Паспуаль прикинул на глаз расстояние от пола до потолка и рассудительно заключил:

– Да, высота вполне подходящая, чтобы при падении он нам с тобой что-нибудь сломал или отбил, если мы конечно унизимся до того, чтобы служить ему матрасами.

– Экий, ты осторожный, братишка, – Кокардас укоризненно поглядел на Паспуаля. – Он же тщедушный.

– Тщедушный или нет, а если загремит с пятнадцати футов…

– Крапленый туз! Золотце мое, ведь он же действует от имени Маленького Парижанина. Неужто, тебе уши заложило? Давай живо ко мне.

Больше Паспуаля уговаривать не потребовалось. Оставив дверь, нормандец подбежал к Кокардасу и они над ворохом соломы, сцепив руки мостиком, приготовились к встрече. Через мгновение с потолка послышался треск, фехтмейстеры закрыли глаза и тут же несильно стукнулись друг о друга лбами. Этому поспособствовал рухнувший на их натянутые гамаком руки маленький маркиз. Все трое, осыпанные известкой, штукатуркой щепками от дранки и целым облаком бурой пыли повалились на пол. Первым пришел в чувство Шаверни и, стремительно вскочив, со смехом принялся отряхиваться, напоминая выбравшегося из воды пса.

– Аврора вы оказывается ребята, что надо! – похвалил он гасконца и нормандца. – При первой встрече вы мне показались сущими висельниками. Ну, ну. Не сердитесь. Это я любя. Давайте лучше взломаем дверь. Втроем наверняка ее одолеем. Сделаем ей «Раз-два-гоп!» Свяжем тюремщиков, отнимем ключи и бежим; – бежим, пока не поздно!

– Паспуаль! – сказал гасконец.

– Да, Кокардас! – ответил нормандец.

– Ты находишь, что я похожу на висельника?

– А я, – косо поглядывая на грохнувшегося с потолка маркиза, промолвил Паспуаль, – впервые в жизни слышу подобную бестактность!

– Эх, крапленый туз! – махнул рукой Кокардас. – Парень ответит нам позднее, когда мы отсюда выберемся. А пока что мне его предложение по душе. Выломаем эту проклятую дверь, серп ей в жатву. Ну-ка навались!

И они вдвоем с Шаверни кинулись к двери. Но Паспуаль их остановил.

– Т-с-с! – сказал он. – Слышите, сюда идут?

И действительно в коридоре послышались шаги. В мгновение ока друзья по несчастью перетащили куски штукатурки и прочий мусор в угол комнаты и прикрыли его соломой, тем самым переложив ее туда, где она находилась вначале. В замок снаружи погрузился и заскрежетал ключ.

– Куда бы мне спрятаться, – шепотом произнес Шаверни.

Несмотря на передрягу, он улыбался. Одна за другой загрохотали тяжелые задвижки. Кокардас поспешно сбросил кафтан. Так же поступил и Паспуаль. Шаверни нырнул под солому и сверху прикрылся кафтанами. Оставшиеся в рубашках фехтмейстеры стали друг против друга в позицию наизготовку, будто упражняясь в фехтовании, но без клинков.

– Вот тебе, моя радость! – воскликнул Кокардас. – Раз-два – алле гоп!

– Молодец, гасконец, попал, – похвалил старшего друга Паспуаль. – Эх, если бы нам вернули шпаги, как весело бы мы коротали здесь время!

Массивная дверь повернулась на петлях. Двое тюремщиков: ключник и стражник, посторонились, впуская в темницу третьего, облаченного в роскошный придворный костюм.

– Далеко не уходите, – обратился посетитель к тюремщикам и неплотно прикрыл дверь. Этим одетым с иголочки визитером оказался мсьё Пейроль, собственной персоной. Гасконец и нормандец узнали его с полувзгляда, но, не подавая виду, продолжали свои упражнения. Поутру, покинув дом развлечений принца, достославный мсьё де Пейроль еще раз пересчитал свои сокровища. При виде золота и серебра, множества голубых и белых акций, аккуратно уложенных в нескольких шкатулках, в душе фактотума опять шевельнулась мысль: «Аврора не уехать ли из Парижа немедленно в глушь в деревню купить поместье и спокойно коротать старость на лоне природы?» Словно чей-то всеведущий голос предупреждал: «Беги, Пейроль! Беги подобру поздорову!» Но фактотум этому голосу не внял. Увы, ошибочные умозаключения типа: «Ну что случится, если я задержусь еще на сутки?» часто губят людей подверженных страсти накопления. Они забывают, что сутки состоят из 1440 минут, каждая из которых делится на шестьдесят мелких частиц, и в течение любой из них можно нежданно-негаданно испустить дух.

– Добрый день, храбрецы! – произнес Пейроль и еще раз посмотрел, удостоверяясь, что дверь закрыта не до конца.

– Прощай и не кашляй, золотце мое, серп тебе в жатву! – ответил Кокардас, нанося страшный удар своему другу Паспуалю. – Есть, дорогуша моя! Ну, каково? Эх, будь у нас клинки, мы были бы самыми счастливыми людьми!

– Получи! – улучив момент, нормандец ткнул указательным пальцем в живот гасконца.

– Ну и как вам здесь живется? – криво усмехнувшись, полюбопытствовал фактотум.

– Неплохо! Вовсе неплохо! – ответил Кокардас. – Что новенького в Париже?

– Ничего, достойного внимания, мои достойные друзья. Итак, насколько я заметил, вам хотелось бы вернуть свое оружие. Не так ли?

– Что поделаешь, привычка, – разведя руками, благодушно ответил Кокардас. – Когда со мной нет моей Петронильи, я чувствую себя инвалидом.

– Аврора что, если вам возвратят клинки и в придачу выпустят на свободу?

– Пресвятая сила! Это бы нам совсем не помешало. А ты как считаешь, брат Паспуаль?

– А что за это от нас потребуется? – немедленно перевел разговор в деловое русло тот.

– О о, совсем немного, старые мои друзья, совсем немного. Просто от души поблагодарить одного человека, которого вы всегда считали своим врагом, но который всегда испытывал к вам благосклонность.

– И кто же сей загадочный господин, серп ему в жатву?

– Это я, я, друзья мои! Подумать только, ведь мы уже знакомы больше двадцати лет!

– На святого Михаила будет ровно двадцать три года. Именно в этот день двадцать три года назад недалеко от Лувра я отстегал вас по спине плоской стороной клинка. Экзекуцию заказал, если мне не изменяет память, мсьё Молеврье.

– Паспуаль! – сурово прикрикнул на напарника Кокардас. – Кокардас чему ты сейчас ударился в неуместные воспоминания. Я всегда подозревал, что господин хороший де Пейроль втайне нам с тобой благоволит. Давай ка извинись, дорогуша. Да поживее!

Паспуаль послушно оставил свой пост посреди комнаты и приблизился к фактотуму, на ходу снимая круглую шапочку. Внимательный глаз Пейроля увидел в этот момент на полу белое пятно, оставленное штукатуркой, после чего фактотум естественно посмотрел наверх. Заметив в потолке дыру, он побледнел, цвет его лица в доли секунды стал похожим на серую тюремную штукатурку. Но Пейроль не позвал на помощь, так как предусмотрительный брат Паспуаль с улыбкой на устах уже стоял у дверей. Инстинктивным движением Пейроль попятился в угол, желая тем обезопасить себя с тыла, и едва не наступил на скрывавшегося под соломой маркиза. Соотношение сил было таково: он стоял лицом к лицу против двоих крепких мужчин. Но в то же время дверь была не заперта, в коридоре находилась стража, да и сам Пейроль был вооружен шпагой, (час назад капитан Буагийе вернул ему клинок, отобранный у Лагардера), тогда как Кокардас и Паспуаль оставались безоружны. Когда фактотум остановился у кучи соломы, из-под полы кафтана Паспуаля выглянула улыбающаяся физиономия Шаверни.

Глава 4. Старые знакомые

Читателю необходимо пояснить, зачем мсьё де Пейроль пришел к заключенным в темницу Кокардасу и Паспуалю, ибо сей изворотливый господин пока что о цели своего визита помалкивал.

Вскоре двоим мастерам клинка надлежало предстать перед членами «Пылающей палаты» в Шатле в качестве свидетелей. Однако то, что они могли рассказать суду, никак не устраивало принца де Гонзаго, и потому Пейролю было поручено сделать им предложение настолько соблазнительное, чтобы они не смогли устоять: а именно по тысяче пистолей каждому в звонкой монете незамедлительно авансом при этом от них даже не требовалось в чем либо обвинять Лагардера, просто на суде они должны были заявить, что в ночь убийства их не было поблизости замка де Келюсов. Гонзаго рассчитывал на успех сделки, так как по его мнению в интересах Кокардаса и Паспуаля было как раз не признаваться, что они там присутствовали.

Однако мсьё де Пейроль не успел блеснуть дипломатическим талантом, и вот почему. Как уже упоминалось, насмешливая физиономия Шаверни вынырнула из-под кафтана Паспуаля в тот момент, когда Пейроль, стоя спиной к вороху соломы, следил за действиями двоих молодцов. Маленький маркиз им подмигнул, и по его знаку те стали осторожно приближаться к фактотуму.

– Крапленый туз! – возмутился Кокардас, указывая пальцем на дыру в потолке. – Форменное варварство помещать благородных господ в тюрьму со столь ветхой крышей!

– Увы, мой друг, – с философским смирением заметил Паспуаль. – Чем дольше живешь, тем меньше замечаешь уважения к общепринятым приличиям!

– Э-э-э, друзья мои, – забеспокоился Пейроль при виде как к нему один справа, другой слева приближаются гасконец и нормандец. – Давайте без идиотства. Если вы меня заставите обнажить шпагу…

– Что за слова, господин хороший? Просто фи! – с укоризной выдохнул Паспуаль. – Обнажить шпагу против нас…

– Безоружных людей! – поддержал друга Кокардас. – Это не сделает вам чести, клянусь небесами.

Они несколько попридержали шаг, но все-таки продолжали надвигаться. Пейроль мог позвать тюремщиков, но это положило бы конец всяким надеждам на переговоры, а потому он для острастки лишь положил ладонь на эфес своего громоздкого, как оглобля, клинка и, чтобы выиграть время для принятия решения, попытался отвлечь строптивых негоциантов незначащим разговором:

– Насколько понимаю, друзья мои, вы решили попытаться, взбираясь один другому на плечи, бежать из тюрьмы через эту дыру. Однако не вышло. Не так ли? Не двигаться! – внезапно взвизгнул он. – Еще шаг, и я достану шпагу.

На сей раз фактотум не шутил. Но обнажить клинок ему не удалось. На эфесе уже лежала другая ладонь. Эта побелевшая от мела и штукатурки испещренная свежими царапинами рука принадлежала маркизу де Шаверни. Ему удалось незаметно выбраться из под кафтанов и стать сзади мсьё де Пейроля. В ту же секунду крепко удерживаемая маркизом шпага стремительно вылетела из ножен, скользнув по пальцам фактотума. Маркиз цепко ухватил его за воротник и приставил острие шпаги к его кадыку, от волнения заходившему вверх вниз, как поршень насоса.

– Только пикни, и ты мертв! – тихо предупредил маркиз.

На губах Пейроля выступила пена, но он не проронил ни звука. Кокардас и Паспуаль сняли свои галстуки и быстро связали управляющего по рукам и ногам. Сорвав с себя изодранный гофрированный манжет, маркиз его скомкал и, соорудив кляп, заткнул Пейролю рот.

– Что дальше? – спросил Кокардас у маленького маркиза.

– Аврора теперь, – ответил тот, – станьте у двери: ты справа, а этот симпатичный парень слева. Когда в камеру войдут тюремщики, хватайте их сзади за горло.

– Но кто знает, когда они сюда войдут? – развел руками Кокардас.

– Вы только станьте наизготовку, как я сказал. Явятся сию минуту, можете не сомневаться. Их позовет мсьё де Пейроль.

Храбрецы прижались к стене справа и слева от двери. Шаверни, не отводя шпагу от горла фактотума, велел ему звать на помощь. Пейроль заорал и тут же в камеру ринулись двое тюремщиков. Паспуаль накинулся на того, что нес ключи, а Кокардас на другого. Оба немного похрипели, но через минуту, полузадушенные, обмякли. Шаверни закрыл дверь и, обыскав стражников, извлек из кармана ключника немалый моток бечевки. Быстро перерезав ребром шпаги веревку на четыре куска, соратники связали тюремщиков по рукам и ногам и уложили на солому. Заметив, что те начинают приходить в себя, маленький маркиз развязал свой галстук, снял вторую манжету, сделал из них два кляпа, после чего лишил пленников способности громко звать на помощь.

– Крапленый туз! – с неподдельным восхищением заметил Кокардас. – Вот уж никогда бы не подумал, что маркиз может оказаться таким расторопным!

Паспуаль, хоть и чуть сдержаннее, но тоже сказал несколько одобрительных слов в адрес Шаверни. Однако, нужно было спешить.

– За дело, господа! – сказал маркиз. – Пока еще мы не на воле. Гасконец, сними с ключника форму и надень на себя, а ты, нормандец, проделай то же со вторым.

Кокардас и Паспуаль переглянулись.

– Черт побери, – пробормотал первый, почесывая ухо. – Я, признаться, немного теряюсь. Пристало ли дворянину…

– Скажите на милость, какая завидная сословная гордость! А как же я? Надеюсь мой аристократизм не вызывает у вас сомнений? Тем не менее, ради дела я готов пойти на компромисс и облачиться в одеяния самого отъявленного негодяя, который мне только известен! – воскликнул Шаверни, снимая с Пейроля его роскошный кафтан, белоснежное жабо и манжеты.

– Мой благородный друг, – робко заметил Паспуаль, – вчера нам уже приходилось переодеваться в лакейские ливр…

– Замолчи, нормандец. Не терзай мою душу столь прискорбными воспоминаниями. К тому же тогда у нас была извинительная причина. Мы исполняли волю Маленького Парижанина.

– А сейчас мы разве действуем не в его интересах? – с беспощадной логикой возразил Паспуаль.

Кокардас, тяжело вздохнув, принялся раздевать ключника. То же проделал со вторым тюремщиком и брат Паспуаль. Вскоре туалет наших бравых молодцов был завершен. Наверное, со времен Юлия Цезаря, который, если верить легенде, впервые воздвиг здесь крепость, никогда еще в Большом Шатле не появлялось столь элегантных тюремщиков. Особенно хорош был Шаверни в кафтане Пейроля. Если бы не его избитые в кровь испачканные мелом руки, он был бы просто неотразим.

– Итак, дети мои, – сказал он, входя в роль фактотума. – Здесь нам больше делать нечего. Сейчас проводите меня до выхода на улицу. Вы – тюремщики, а я просто богатый праздношатающийся зевака.

– Неужели я похож на тюремщика? – едва не с испугом промолвил Паспуаль.

– Еще как похож! – утешил его маленький маркиз.

– А я, – простонал Кокардас Младший, даже не пытаясь скрывать стыда. – Неужто хотя бы в самом отдаленном сходстве могу напоминать тюремного ключника?

– Похож, как две капли воды! – уверенно заключил Шаверни. – А сейчас в путь! Нужно поскорее доставить послание.

Они втроем вышли из камеры, закрыли дверь, повернули ключ на два оборота, после чего задвинули все три засова. Мсьё де Пейроль и два тюремщика со связанными руками и ногами, с кляпами во рту, остались в темнице. История умалчивает о переживаниях, испытываемых ими в эти унизительные минуты.

Тем временем трое переодетых узников шагали вдоль первого коридора. В нем было безлюдно, и они его прошли без препятствий.

– Кокардас, дружище, – прошептал Шаверни. – Можешь чуть опустить голову? А ток как бы нас не выдали твои огромные усы!

– Пресвятая сила! – отозвался гасконец. – Вы можете меня искромсать столовым ножом на фарш для пирога, но все равно мой бравый вид не исчезнет.

– Наша доблесть умрет только вместе с нами! – прибавил брат Паспуаль.

Шаверни натянул гасконцу его шерстяную шапочку на самые уши и показал, как нужно держать ключи. В тюремном дворе и во всех крытых помещениях, через которые беглецам довелось проходить, было много людей. В Большом Шатле наблюдалось изрядное оживление. Председатель Пылающей палаты господин маркиз де Сегре перед новым заседанием суда давал для своих компаньонов присяжных завтрак, и потому повсюду сновали повара и их помощники с подносами, уставленными закрытыми, ворчавшими с огня сковородами, кастрюлями и тарелками. Все яства, а также опущенные в мельхиоровые ведра со льдом бутылки шампанского доставлялись из кабачка «Щедрое вымя», построенного у самых ворот перед входом на территорию Шатле два года назад знаменитым парижским поваром мсьё Лё Прё. Шаверни, нахлобучив пониже фиолетовую шляпу Пейроля, шел первым.

– Друг мой, – небрежно заметил он привратнику внутреннего двора. – В Новой башне в девятой камере какие то крики. Похоже, там дерутся.

– Ах, нелегкая их забодай! – пробормотал привратник. – Эй, Лебле! Монсо! Где вы там? Конечно, этих лоботрясов, как всегда нет, не месте. Придется идти самому.

И привратник направился к башне на ходу ворча:

– Превратили казенный дом черт знает во что! Вместо преступников горькие пьяницы. Не тюрьма, а больница для забулдыг!

В большой зале главного караульного помещения Шаверни держался так, будто он праздный зевака, из любопытства решивший ознакомиться с достопримечательностями Большого Шатле; – с интересом оглядывался по сторонам, то и дело подносил к глазам лорнет, задавал идиотские вопросы. Ему показали походную кровать, на которой последний раз в жизни в течение десяти минут отдыхал мсьё Торн перед тем, как его повесили. Маркиз де Шаверни, который на самом деле был любознательным молодым человеком, поймал себя на том, что слушает рассказы тюремщиков с неподдельным интересом. Итак, почти все посты уже были пройдены; – оставалось только пересечь небольшой дворик, за воротами которого была свобода. Как на грех на пороге этих самых ворот Кокардас Младший столкнулся, едва не сбив того с ног, с мальчишкой поваренком, несшим из «Щедрого вымени» како-то большое закрытое блюдо. И тут же многие из персонала обратили внимание на неожиданное зычное восклицание:

– Ах, крапленый туз! Серп тебе в жатву!

Брат Паспуаль похолодел до мозга костей.

– Друг мой! – с умудренной «грустинкой» отнесся к Кокардасу Шаверни. – Не гневайся понапрасну. Мальчик не виноват. Твои азартно земледельческие прибаутки здесь неуместны!

Кокардас виновато потупился, а наблюдавшие сценку тюремщики засмеялись, про себя отметив хорошее воспитание «экскурсанта».

– Не знаю этого верзилу ключника, – пробурчал главный привратник. – Эти гасконцы, как саранча, нет от них спасу, – везде пролезут!

В этот момент ворота опять открылись, чтобы пропустить самого шеф повара мсьё Лё Прё, лично приготовившего и доставившего главное блюдо завтрака большого фазана, искусно зажаренного так, чтобы нежную ароматную мякоть покрывала золотистая хрустящая корка.

Кокардас и Паспуаль, больше не в силах с собой совладать, кинулись в открытые ворота, заставив вздрогнуть кулинарную знаменитость, и, сверкая пятками, пустились наутек. Маленький маркиз на мгновение опешил, но тут же нашел единственно верную линию поведения.

– Держи их! Держи! – надрываясь, завопил он и бросился за ними вдогонку. Но не тут-то было. Те уже успели добежать до перекрестка и, свернув в улицу Фонарей, скрылись за углом.

У ворот стояла карета, та на которой в Большой Шатле прибыл мсьё Пейроль. Шаверни узнал ее по гербу принца де Гонзаго и по кучерской ливрее. Маркиз сиганул на подножку не переставая кричать.

– Держи их! Черт побери! Держи. Они же скроются! Просто так никто не бегает. Наверняка это преступники! Держи! Лови!

Поднялась суматоха. На маркиза больше никто не обращал внимания. Он, не спеша, сел в карету и высунувшись в окно противоположной дверцы, спокойно сказал кучеру:

– К особняку Гонзаго, оболтус. Скачи во всю прыть!

Лошади побежали рысью. Когда карета свернула на Сен Дени, Шаверни снял шляпу и отер со лба обильный пот. Его исцарапанные руки ныли, голова зудела от набившейся в шевелюру соломы, но он смеялся так, что ошалело несшийся экипаж сотрясался не столько на ухабах, сколько от его хохота. Еще бы! Благодетель Пейроль даровал маркизу не только свободу, но к тому же снабдил каретой, чтобы он смог в кратчайший срок исполнить поручение Лагардера!

Это была все та же комната со строгой и печальной обстановкой, где мы впервые застали госпожу принцессу де Гонзаго утром накануне собрания фамильного совета. По прежнему во всем ощущался траур: обтянутый темным крепом алтарь. Белое распятие с постоянно горящими перед ним свечами, – каждый день здесь у алтаря возносились заупокойные молитвы по герцогу де Неверу. И в то же время что-то изменилось. Как будто сквозь всю эту торжественную унылую атмосферу стал робко пробиваться первый росток радости. Так бывает, когда на грустном лице открываются глаза, в которых затеплилась какая-то несмелая, но все таки счастливая надежда.

Прежде всего, у алтаря стояли цветы, хотя до майских дней, когда отмечался день рождения несчастного герцога, было еще очень далеко. Слегка приоткрытые оконные занавески впускали в комнату редкие осенние солнечные лучи, в левом углу оконного проема висела клетка, где резвилась птичка, – та самая, что мы видели в комнате на первом этаже в домике мэтра Луи на улице Певчих, где недавно проживала златокудрая красавица, чья таинственная уединенность заставляла страдать, приходивших от любопытства в исступление мадам Балаоль, мадам Дюран, мадам Гишар и других кумушек из близлежащих к Пале-Роялю кварталов. Несмотря на ранний утренний час, в покоях госпожи принцессы находилось несколько человек.

На кушетке у стены спала красивая девушка. Изящные черты ее лица оставались в тени, но солнечные лучи, переливаясь, играли на волнами разметавшихся по подушке каштановых с золотистым отливом волосах.

Рядом с кушеткой с полными слез глазами и со сцепленными руками стояла старшая горничная принцессы добросердечная Мадлен Жиро. Только что Мадлен Жиро призналась принцессе, что таинственная записка между строк на страницах молитвенника дело горбуна. Это он, встретив ее, Мадлен Жиро, в саду, попросил принести ему тайком на несколько минут часослов. С помощью книги он хотел сообщить госпоже важные сведения. Получив молитвенник, горбун скрылся с ним в собачьей будке; через 2–3 минуты оттуда вылез, посмотрел по сторонам, не следят ли за ним, после чего вернул часослов, велев его положить на свое место в молельне. За эту услугу горбун заплатил Мадлен Жиро пятнадцать золотых пистолей.

– Понимаю, я виновата перед вами, добрая госпожа! – сказала Мадлен принцессе. – Но клянусь, что особым женским чутьем угадала: этот человек – вам друг, – потому и согласилась. Теперь моя совесть чиста, так как все вам рассказала без утайки. Если вам будет угодно отказать мне от места…

Принцесса, не дав Мадлен Жиро договорить, порывисто прижала ее к себе, поцеловала в лоб и сказала:

– Благодарю вас, мудрая женщина! Это я перед вами виновата, – после чего лицо камеристки просияло. Теперь мадам Жиро была счастлива так, будто ей вернули ее собственного ребенка.

Принцесса сидела в противоположном конце комнаты. Около нее находились еще две женщины и мальчик подросток. На столе рядом с открытой шкатулкой были разбросаны исписанные листки. Шкатулка и рукопись принадлежали Авроре; – строчки, написанные в отчаянной надежде, что однажды попадут к незнакомой, но горячо любимой матери, наконец нашли адресата. Принцесса уже их прочла, что было ясно по ее раскрасневшимися от слез глазам.

Одна из находившихся в комнате женщин держалась чуть поодаль. Это была донья Круц. На ее обычно озорном личике сейчас отражалось волнение, глубокое и неподдельное.

Несколько минут назад покои принцессы покинул придворный лекарь де Свань. Он приходил к младшей Авроре. По возвращении принцесса обнаружила у дочери жар и немедленно послала за доктором. Тот измерил ей пульс, пощупал лоб, заглянул в зрачки, осмотрел язык, прослушал дыхание и наконец, сообщил, что у юной барышни легкие чистые, симптомов простуды или отравления нет, но пульс учащен, а также на лицо изрядный жар. По видимому это лихорадка на почве сильных переживаний; что лучшее средство в таких случаях продолжительный освежающий сон. Де Свань дал больной проглотить столовую ложку какой-то микстуры, оставил пузырек на столике, велел принимать три раза в день по одной ложке, после чего прежде, чем удалиться, с благодарностью принял от принцессы вознаграждение за визит в 20 золотых пистолей. Сейчас Аврора глубоко спала.

Понять каким образом дневник Авроры и птичка в клетке перекочевали с улицы Певчих в покои принцессы нетрудно. Вторая из двух находившихся возле принцессы женщин была почтенная Франсуаза Беришон, а мальчик подросток откликался на имя Жан Мари. Это они принесли попугайчика и дневник.

Впрочем, куда как сложнее объяснить, как старуха и ее внук сами попали к принцессе.

После того, как Кокардас и Паспуаль, рассыпаясь в извинениях, их освободили, они всю ночь прогуливались в окрестностях Пале-Рояля в намерении встретить Аврору и мэтра Луи. Мадам Гишар, мадам Дюран, мадам Балаоль и еще несколько женщин с улицы Певчих составили им компанию. Поначалу было весело. Кумушки друг друга перебивая, рассказывали занимательные истории из жизни знатных вельмож, о регенте, его окружении, о мистере Лоу и будто невзначай задавали разные вопросы, начиная с того, кем приходятся друг другу мэтр Луи и девушка и кончая тем, каким образом им удалось получать приглашение на бал. В ответ Франсуаза лишь разводила руками и говорила: «Не знаю». Бежали минуты, складывались в часы, – старуху стала одолевать тревога, к тому же она устала. Поначалу радостный Жан Мари мало-помалу тоже приуныл. Разочарованные соседки одна за другой начали расходиться по домам. Наиболее стойкой, а может быть просто больше других любопытной, оказалась мадам Балаоль, та, чьи сиропы из анжелики так нравились Жану Мари.

Внезапно из ворот двора радости вышла девушка в розовом домино и черной маске. Ее сопровождали двое молодцов.

– Слава тебе, Господи! Наконец-то! – промолвила Франсуаза. Она и внук без труда узнала всех троих.

– А где же мэтр Луи? – спросил Жан Мари.

– Не знаю, малыш, должно быть сейчас выйдет из тех же ворот. Вот видишь, – они снова открываются.

Ворота действительно открылись, но выпустили на ночную улицу вовсе не мэтра Луи, а семь крепких мужчин в серых плащах, в масках и с обнаженными шпагами. Они устремились за девушкой и телохранителями.

– Держись, брат, – крикнул рослый тому, что пониже, и обнажил клинок. – Сейчас придется круто!

Девушка, испуганно вскрикнув, побежала. Невысокий тоже вытащил шпагу, и оба молодца стали наизготовку.

– Эй вы, охламоны! – крикнул, тощий долговязый преследователь, шедший впереди. – За кого собираетесь сражаться? Лагардер убит! Десять минут назад его прикончили в саду Пале-Рояля. А тело уже выбросили в реку.

При этих словах девушка пошатнулась и без сил опустилась на землю, а ее двое телохранителей врассыпную бросились наутек. Одетые в плащи и маски мужчины подняли с земли девушку и усадили в портшез.

– В особняк у Сен-Маглуар! – скомандовал тощий, и процессия быстро скрылась из виду. Серые плащи, несшие портшез, прошли совсем рядом с мадам Балаоль, с испуганным Жаном Мари и с рыдающей Франсуазой. На этих троих никто не обратил внимания.

– Господи! Мэтр Луи! Добрый наш господин. Тебя нет! – причитала Франсуаза. – Куда же мы теперь? Куда?

– Успокойтесь, дорогая, утешала старуху мадам Балаоль. Почему вы так разволновались? Ведь они сказали, убит не мэтр Луи, а какой-то Лагардер.

Но старуха плакала навзрыд:

– В этом городе у нас больше нет дома, добрая госпожа! – сокрушалась она. – Нужно ехать в деревню. Сейчас ночь, а у меня нет сил. Господи, какое горе!

У Жана Мари глаза тоже были на мокром месте.

– Вот что, моя милая, – сказала мадам Балаоль. – Пойдемте ка вместе с внуком ко мне. Утро вечера мудренее. Пойдем, малыш, я угощу тебя свежим сиропом.

Франсуаза с Жаном Мари безвольно поплелись вслед за доброй мадам Балаоль. Вдруг старуха остановилась:

– Мы не можем к вам идти, добрая госпожа. В доме мэтра Луи осталось живое существо попугай. Он погибнет.

– Возьмите и попугая, – предложила Балаоль.

– Я мигом, – сказал Жан Мари.

– Не забудь шкатулку с письмами госпожи!

– Конечно, бабушка, неужели я бы не догадался? – отозвался внук, и через пять минут все трое с немудреной поклажей были уже в доме госпожи Балаоль. Ее обитель чем-то напоминала жилище мэтра Луи. Такой же двухэтажный дом, тоже два входа. А вот чулан здесь был побольше.

Матильда Балаоль уже два года, как овдовела. У нее была взрослая дочь, которая жила со своей семьей в другом квартале. В доме же на улице Певчих кроме госпожи Балаоль обитала еще одна женщина средних лет, выполнявшая роль прислуги. Жизель приготовила две постели в просторном чулане. Мадам Балаоль угостила Франсуазу и Жана Мари сиропом, куда подмешала немного красавки, после чего мальчик и пожилая женщина, позабыв о своих бедах, крепко уснули. Мадам Балаоль со служанкой уложили их на кровати.

Но вот хозяйке не спалось. Жан Мари не ошибся, когда сказал о ней как о добросердечной женщине. Однако любопытство, точнее желание раньше других узнать, что нового произошло в огромном городе, было ее главной страстью.

– Тот, в плаще, сказал: «в особняк у Сен-Маглуар…» Сен-Маглуар – это где кладбище, – размышляла она, – что там поблизости есть кроме церкви…? Домик – игрушка принца де Гонзаго…

Поворочавшись, Балаоль, наконец уснула.

Все проснулись уже после полудня. Напоив гостей молоком, мадам Балаоль заявила, что непременно узнает, куда отнесли портшез с девушкой, и, попросив Франсуазу помочь Жизель на кухне, отправилась на разведку.

Прежде всего, она побывала во дворе большого особняка принца де Гонзаго, наблюдала, как там велись торги акциями, видела какого-то горбуна, на спине которого оформлялись сделки. Он показался ей похожим на того, что приходил на улицу Певчих. Но поручиться в этом госпожа Балаоль не могла.

Уже под вечер неуемная кондитерша вышла к малому особняку Гонзаго. Вдова Балаоль была набожна и первым делом зашла в церковь. Помолившись, она уже хотела выйти на улицу, но внезапно увидела, как мимо проехали две кареты и еще один большой экипаж. Она задержалась в дверях и стала наблюдать. Кареты остановились в двух десятках шагов. Из них высыпала ватага молодых людей и барышень и направилась к домику. К своему удивлению среди прибывших госпожа Балаоль увидела и горбуна. Теперь она его узнала. Это был тот самый, что приходил к мэтру Луи.

Осторожно выйдя из укрытия, вдова обогнула церковь и заглянула через полуоткрытую калитку за садовую ограду. У входа в дом она увидела портшез, в котором люди в серых плащах унесли молодую девушку. Сомнения отпали.

Госпожа Балаоль отправилась домой, где и сообщила об увиденном Франсуазе. Та сердечно поблагодарила ее за гостеприимство и, забрав Жана Мари и пожитки, к большому огорчению хозяйки немедленно направилась к Сен-Маглуар.

Там, прячась от посторонних глаз, то за садовой оградой, то за церковью, бабушка и внук провели всю ночь в наблюдении за домом. После трех пополуночи за кладбищенскую ограду прошла группа вооруженных гвардейцев, которой командовала женщина. В темноте Франсуаза не могла ее разглядеть, но слышала, как старший среди солдат обращался к ней словами: «ваше высочество». Когда часы на башне пробили пять утра, гвардейцы окружили дом и принялись в одночасье стучать в две входные двери, выкрикивая: «Именем короля!» Потом они сорвали дверь с петель и вошли. С замирающим сердцем пожилая женщина и внук, державший в одной руке клетку, в другой шкатулку, ожидали дальнейших событий. На сей раз ждать пришлось не долго. Вскоре на пороге со связанными руками под конвоем гвардейцев появился мэтр Луи. Жан Мари едва удержался от радостного крика. Но предусмотрительная Франсуаза закрыла ему рот. Вслед за мэтром Луи тоже в наручниках вышли те двое, что приходили в дом на улице Певчих. Троих арестованных усадили в стоявшую на углу полицейскую карету. На ступеньках и на заднем мостке расположилось по два конвоира.

– Гони в Шатле! – скомандовал старший, – и экипаж покатил.

Через несколько минут из дома вышли три женщины: две девушки и стройная госпожа постарше в темном платье с лицом укрытым вуалью. Первой девушкой к неописуемой радости Франсуазы и внука оказалась Аврора. Она была очень слаба, – ее пошатывало, и две другие дамы ее поддерживали. Во второй девушке старуха узнала красотку, навещавшую Аврору вечером накануне празднества. Сейчас она была без маски и Франсуаза увидела, что эта красавица – та самая гитана, которая когда-то танцевала на Плаца Санта в Мадриде.

– Где портшезы? – нетерпеливо осведомилась госпожа под вуалью у командира гвардейцев.

– Сию минуту, ваше высочество, госпожа Гонзаго! – ответил тот. – Эй, Гийом! Клод! Живо!

Солдаты кинулись в кусты и вынесли оттуда два портшеза. В один сели Аврора и гитана, в другой – дама с вуалью.

– Куда прикажете, госпожа Гонзаго? – осведомился старший гвардеец.

– В мои покои на Кемкампуа, – ответила принцесса.

Сердце Франсуазы бешено заколотилось. Увлекая за руку внука, она стремительно подошла к носилкам принцессы и опустилась на колени.

– Милостивая госпожа! – запинаясь от волнения, произнесла она. – Меня зовут Франсуаза Беришон. Я уже несколько лет нахожусь в услужении у мадемуазель Авроры. А этого мальчика зовут Жан Мари.

Принцесса подняла вуаль, пристально взглянула на пожилую даму, улыбнулась и сказала:

– Ни слова больше. Сейчас пойдете вместе с мальчиком ко мне. Встаньте с колен и садитесь регент ядом со мной в портшез, – здесь места достаточно. Мальчик пусть идет пешком. Нам недалеко.

Так Франсуаза и Жан Мари Беришоны оказались в покоях принцессы.

Госпожа Франсуаза говорила, обращаясь к ней:

– Этот ребенок мне не сын. Это мой внук, сын моего бедного сыночка. Должна вам сразу сказать, добрая госпожа принцесса, что мой сын был совсем другим парнем. Шутка ли? 5 футов, 10 дюймов росту! Храбрый солдат и умер как настоящий герой.

– Вы были в прислугах у Неверов, милая женщина? – поинтересовалась принцесса.

– Все Беришоны, – с гордостью ответила Франсуаза. – Из поколения в поколение с незапамятных времен! Мой муж был конюшим у герцога Амори, отца герцога Филиппа. Отец моего мужа, его звали Гийом Жан Никола Беришон…

– Так это ваш сын, Франсуаза, – прервала принцесса, – доставил мне то письмо в замок де Келюсов?

– Конечно, благородная госпожа, именно он. И Господь свидетель тому, что всю оставшуюся жизнь он потом вспоминал об этом случае. Однажды он встретил в Энском лесу, – (он часто мне об этом говорил), – мадам Марту, вашу бывшую дуэнью, ту, что приняла на себя заботы о младенце. Мадам Марта узнала моего сына потому, что уже видела его в замке молодого герцога, когда носила ему ваши записки. Марта сказал моему сыну: «В замке Келюсов есть человек, который все знает, так что госпожа Аврора должна быть начеку», – она опасалась, как бы старому маркизу, вашему отцу, добрая госпожа не донесли, что вы замужем, и что у вас родилась девочка. Как-то раз, когда мой мальчик нес вам послание от Филиппа, его схватили солдаты, но потом, благодарение богу, отпустили. Тогда в траншеях у замка де Келюсов мой сын впервые повстречал шевалье де Лагардера, о котором часто мне рассказывал. Он говорил: «Шевалье красив, как Архангел Михаил в Тарбской церкви!»

– Да, – задумчиво промолвила принцесса, – он действительно красив.

– А какой отважный! – с воодушевлением прибавила Франсуаза. – Как лев!

– Настоящий лев! – вырвалось у до того молчавшего Жана Мари.

Госпожа Франсуаза окинула внука испепеляющим взглядом, и Жан Мари замолчал.

– Мой бедный сыночек, – продолжала Франсуаза, – рассказал мне обо всем: как Невер и Лагардер, пересылая друг другу записки, сговорились встретиться в траншеях, чтобы биться друг против друга на дуэли, и о том, как вместо дуэли они за несколько минут сдружились и вдвоем приняли бой против двух десятков вооруженных до зубов наемных головорезов.

Аврора де Келюс знаком попросила Франсуазу замолчать. Упоминание о той страшной ночи неизменно приносили ей страдания. Она повернула полные слез глаза к алтарю!

– Филипп! – прошептала она. – Единственный мой, любимый! Все это случилось вчера. Годы прошли как часы. Рана в моем сердце кровоточит и сегодня. От нее нет лекарства. Нет спасения.

При виде столь величавой скорби в глазах доньи Круц зажегся восторг. В ее жилах текла горячая кровь. Сильные чувства всегда внушали ей благоговение.

Госпожа Франсуаза с материнской укоризной покачала головой:

– Что поделаешь? Время есть время. Все мы смертны. Нельзя так убиваться, о том, что безвозвратно ушло.

Беришон, теребя в руках шапочку, с гордостью заметил:

– Бабушка говорит, как настоящий проповедник!

– Когда несколько лет назад, – продолжала Франсуаза, – шевалье де Лагардер ненадолго приехал во Францию, чтобы меня пригласить пойти к нему в услужение, я не колеблясь, согласилась. Почему? Да потому, что мой сынок рассказал мне все, все, до мельчайших подробностей, что происходило в ту ночь у замка. Ведь мой мальчик тоже был там. Умирая, герцог звал Лагардера по имени и говорил ему: «брат мой!»

Принцесса порывисто прижала руки к груди.

– И еще он говорил, – продолжала Франсуаза, – «будь отцом моей дочери и отомсти за меня». Мой сын никогда не лгал, благородная госпожа. Да и какая ему была бы в том корысть, если бы он вдруг надумал солгать? Словом, я вместе с Жаном Мари отправилась к Лагардеру в Мадрид. Шевалье полагал, что девочка уже стала слишком взрослой, чтобы по-прежнему оставаться с ним в доме вдвоем.

– Он так же хотел, чтобы у барышни был паж! – ввернул Жан Мари.

Франсуаза улыбнулась и, будто беспомощно, развела руками.

– Ребенок немного болтлив, – сказала она. – Что тут поделаешь? Уж простите его великодушно, славная госпожа! Словом, приехали мы с внуком в Мадрид, испанскую столицу. Господи, Твоя воля! Как я плакала, когда увидела бедную девочку! Живой портрет нашего незабвенного молодого синьора! Один к одному. Однако шевалье запретил мне говорить с девушкой на эту тему.

– И как же все это время… что вы находились в доме Лагардера…, как он… – принцесса подыскивала слова.

– Господи, Боже мой! – поняв вопрос, с пылом воскликнула Франсуаза. Ее лицо побагровело, и даже темный пушок на верхней губе от волнения задрожал. – Добрая благородная госпожа! Ни-ни-ни! Ничего такого ни сном, ни духом! Даже в намеке не было. Я и сама могла бы так подумать. Опасения матери мне близки, у меня ведь тоже был ребенок. Но за последние 6 лет я привязалась и полюбила шевалье, как родного. Он стал мне больше, чем родной. Просто не пойму, как к вам, мудрой и благородной госпоже, могли закрасться столь несправедливые подозрения! Ох, Господи, что же это я. От волнения я допустила бестактность. Нельзя забывать, с кем говоришь. Еще раз прошу, простите! Но тот, о ком идет речь, поистине святой. Ваша дочь рядом с ним всегда была как за каменной стеной, будто под защитой родной матери.

– Вы поступаете правильно, защищая того, кто нуждается в защите, – сухо промолвила принцесса. – Но я хотела бы от вас услышать подробности. Что же, моя дочь жила в уединении, ни с кем не встречалась ни с кем не дружила?

– Одна! Всегда одна! Одиночество в юные годы это такая мука, ваша светлость! И все же, если позволите заметить.

– Ну, ну, говорите, – встрепенулась Аврора де Келюс.

Франсуаза покосилась на донью Круц, по прежнему неподвижно стоявшую чуть в стороне:

– Я полагаю, что девица, которая поет и танцует на Плаца Санта, – неподходящая компания для наследницы герцога.

Принцесса повернулась к донье Круц и заметила у той в глазах слезы.

– А больше вам не в чем упрекнуть вашего господина? – спросила она.

– Упрекнуть! – всплеснула руками Франсуаза. – Да разве же это упрек? Кокардас тому же девушка приходила совсем не часто, и я за ними обеими следила.

– Ну что ж, пока достаточно, моя милая! – сказала принцесса. – Благодарю вас. Можете идти. Мадлен вас проводит. Отныне вы с внуком будете жить в моем доме.

– На колени! – прикрикнула Франсуаза на Жана Мари и подтолкнула его вперед. Принцесса жестом остановила этот грубоватый порыв благодарности, после чего Мадлен Жиро увела бабушку и внука в отведенную им комнату.

Донья Круц тоже направилась к двери.

– Куда же вы, Флора? – обратилась к ней принцесса.

Та продолжала идти, будто не слышит. Принцесса окликнула ее еще раз.

– Разве не так вас называла моя дочь? Подойдите ко мне, Флора. Я хочу вас обнять.

Заметив, что девушка растерялась, принцесса встала с кресла и заключила гитану в объятия. Донья Круц заметила, как увлажнилось от слез лицо принцессы.

– Она вас любит, – бормотала счастливая мать. – Это написано на этих страничках, которые отныне всегда будут лежать на столике у моей кровати. Вы, милая гитана, – ее единственная подруга. Вы – более счастливы, чем я: вы видели и помните ее ребенком. Скажите, она была красивой девочкой? Ведь, правда, Флора?

И не давая ей ответить, горячо продолжала.

– Я буду любить все, что любит она. Я люблю тебя, Флора. Ты теперь моя вторая дочь. Поцелуй же меня! А ты? Ты сможешь меня полюбить? Если бы ты знала, как я счастлива, и как мне хочется, чтобы все кругом были счастливы! Даже этого человека, ты понимаешь, Флора, этого человека, который отнял у меня сердце дочери, даже его, если она того хочет, я готова полюбить!

Глава 5. Сердце матери

Донья Круц улыбалась сквозь слезы. Принцесса крепко прижала ее к груди и расцеловала.

– Ты можешь понять, милая Флора, что я не смею ее целовать, как тебя. Не обижайся, но поцелуи, которыми я осыпаю твой лоб и щеки, предназначены Авроре.

Внезапно она немного от нее отстранилась, чтобы лучше разглядеть лицо.

– Значит, ты танцевала на людных площадях, девочка? – задумчиво промолвила принцесса. – У тебя нет никого родных? Если бы моей дочери пришлось заниматься тем же, неужели от этого я стала бы любить ее меньше? Господи милосердный! До чего же глупым бывает человеческий ум! Недавно я сказала: «если дочь Невера хотя бы на минуту позабыла о фамильной гордости…» нет, дальше не могу даже повторить. Боюсь искушать судьбу. Вдруг Господь поймает меня на слове. От одной мысли о том у меня в жилах стынет кровь.

Она ее потянула за собой к алтарю и опустилась на колени.

– Невер! Невер! – взывала она. – Твоя дочь опять со мной! Наша дочь! Поведай Всевышнему о моем счастье, о безмерной ему благодарности моей души!

Аврору де Келюс было не узнать. От радости ее щеки горели. Она опять была молода и красива. Ее взор пылал, стройный упругий стан трепетал, голос исполнился несказанной нежности. На какое-то мгновение она от нахлынувшего блаженства утратила связь с миром. Затем, будто очнувшись, произнесла:

– Ты христианка, Флора? Ах да, конечно, христианка, – она об этом написала. Видишь, как милостив наш Господь Спаситель? Дай мне твои руки, девочка. Приложи их к моей груди. Чувствуешь, как радостно бьется материнское сердце?

– Господи! – заливаясь слезами, прошептала гитана. – Ах, если бы у меня была мать, такая, как вы!

Принцесса опять прижала ее к себе.

– Она тебе рассказывала обо мне? – спросила она. – О чем вы с ней говорили? В то время, когда вы познакомились, она была еще ребенком. Понимаешь ли, дорогая Флора, – не дожидаясь ответа, продолжала принцесса. От волнения она не могла молчать ни минуты, – мне кажется, что Аврора меня страшится! Флорочка, милая, поговори с ней! Умоляю тебя. Если это будет продолжаться, я не вынесу, – просто умру.

– Сударыня, – ответила донья Круц, – неужели из того, что написано на этих листках, не ясно, как безмерно она вас любит?

– О, да, да! Конечно! – согласилась принцесса. – Как найти слова, чтобы выразить мои чувства, когда я читала ее дневник! У нее веселое жизнерадостное сердце, как у ее отца. Однако даже я, я прожившая в печали без малого двадцать лет, когда то тоже была озорной и веселой. Веселой, не смотря на то, что дом, в котором я родилась, где прошли мои детство и юность, был сущей тюрьмой; я любила петь, смеяться, танцевать, подыгрывая себе испанскими кастаньетами, и была такой вплоть до того страшного дня, когда вся моя радость ушла вместе с моим мужем, моим единственным возлюбленным в могилу.

Резко вскинув руки, принцесса прижала ладони к своим пылающим щекам.

– Глядя на меня, тебе, наверное, кажется, что бедная женщина тронулась умом. Верно?

Донья Круц с беспокойством посмотрела на принцессу.

– Не пугайся, девочка. Ничего. Просто я еще не привыкла быть счастливой и кажусь сумасшедшей. Это пройдет. И вот что я тебе скажу, Флора. Ты, наверное, удивишься, но я твердо знаю, моя дочь точь в точь такая, как я. В тот день и час, когда она поняла, что полюбила, ее веселье исчезло. На последних страницах дневника я заметила подтеки от слез.

Она взяла гитану за руку и возвратилась на прежнее место. На ходу она несколько раз оглядывалась на кушетку, где спала Аврора, и было заметно, что какое-то неясное беспокойство отстраняет ее от дочери.

– Она меня любит, я в это верю. Конечно, любит, – продолжала принцесса. – Но первая улыбка, та, что ей запомнилась над детской кроваткой, была не моей; а принадлежала ему. Кто ей давал первые уроки? Тоже он. От кого она узнала имя Бога? Опять же от него! О, Флора, дорогая, заклинаю тебя, во имя всего святого никогда ей не говори, сколько в моей душе накопилось боли, и какой гнев, какую ревность я испытываю к этому человеку!

– Сейчас ваши слова идут не от сердца, сударыня! – тихо возразила донья Круц.

Принцесса до боли стиснула ей руку и горячо воскликнула:

– Нет от сердца! От самого сердца! Они вдвоем гуляли на лугах в Памплоне. Чтобы с ней играть он сам становился ребенком. Разве это занятие для мужчины, даже, если то родной отец? Это должна делать мать! Возвращаясь с работы, он приносил ей игрушки и лакомства. Смогла бы я сама, окажись я в чужой стране в бедности, позаботиться о моей девочке лучше, чем это делал он? О, он прекрасно знал, что этим отнимет у меня материнство, присваивает себе одному благородную нежность детской души!

– О сударыня! – снова попыталась возразить гитана.

– Что такое? Ты хочешь его защищать? – перебила принцесса, вздрогнув, будто от озноба. – Выходит, и ты на его стороне? Конечно, я вижу, что это так, – произнесла она, горько усмехнувшись. – Значит не только для моей дочери, но и для тебя он дороже, чем я!

Донья Круц страдальчески прижала руки к груди. В глазах принцессы дрожали слезы.

– О, этот человек! Этот человек! – всхлипывая, восклицала она. – Я одинокая женщина, вдова. В моей жизни не осталось ничего, кроме надежды на дочернюю любовь моей девочки!

Донья Круц стояла в молчании, пораженная несправедливостью столь эгоистичной материнской любви.

Принцесса опустилась в кресло и принялась перебирать листки, словно намеревалась их вновь перечитывать.

– Сколько раз, – воскликнула она, – сколько раз он ей спасал жизнь? Три? Семь? Одиннадцать?… Жизнь, которую ей дала я, я…

Принцесса пыталась найти в записках нужное место. Но почему-то ей это не удавалось. Ее запал мало-помалу утихал. Наконец, отложив листки, она устало откинулась на спинку и, будто смирясь, прошептала:

– Наверное, так и должно быть. Выходит, ему она обязана большим, нежели мне.

– Но ведь вы ей мать, сударыня, – осторожно возразила донья Круц.

Принцесса подняла на нее исполненный страдания взгляд.

– Зачем ты это говоришь? – вздохнула она. – Хочешь меня утешить? Конечно, каждый человек обязан любить мать. Ибо сказано: «Почитай отца и мать». Это долг каждого христианина. Однако, если моя дочь будет меня любить, лишь исполняя долг, я умру от горя.

– Но, сударыня, перечитайте ее рукопись. Сколько неподдельной горячей нежности, сколько идущей от сердца почтительности во всех строках, где она говорит о вас!

– Ах, милая Флора, доброе мое сердечко! Ты же видишь, я несколько раз уже порываюсь сделать то, о чем ты говоришь, и все не могу. Не решаюсь. Попросту боюсь. На этих листках, которые я целовала, есть суровые, и даже жестокие слова. В них звучит угроза. Там, где она подозревает, будто мать может стать между нею и ее другом, ее слова делаются безжалостными и острыми, как кинжал. Мы же с тобой вместе их читали. С какой убежденностью она осуждает матерей, обуянных гордыней!

По телу принцессы, будто от порыва осеннего ветра, пробежала дрожь.

– Но, ведь, вы не из их числа, сударыня. Не так ли? – заметила донья Круц, поглядев принцессе в глаза, и той показалось, что во взгляде гитаны промелькнул лукавый огонек.

– Во всяком случае, была, – тяжело вздохнула Аврора де Келюс и закрыла ладонями лицо. В другом конце комнаты на кушетке зашевелилась Аврора младшая и что-то сквозь сон пробормотала. Принцесса вздрогнула, поднялась из кресла и тихонько на цыпочках подошла к спящей дочери. При этом она за собой поманила донью Круц, так как нуждалась в ее поддержке.

В душевном непокое принцессы в ее страхах, приступах самобичевания, вспышках ревности, слово во всем, что определяет сознание долго страдавшей матери, было что-то на удивление наивное, нелепое, почти детское, и вместе с тем глубоко трагическое.

Она опустилась перед диваном на колени. Донья Круц остановилась у спящей в ногах. Принцесса долго всматривалась в черты дочери. Аврора де Невер была бледна. Во сне ее пышные длинные волосы разметались и, свесившись через край кушетки, лежали на ковре. Принцесса взяла их в ладонь и, прижавшись щекой, блаженно закрыла глаза. Казалось, еще немного, и она замурлычет, как кошка Жаклин, что жила в комнате камеристки Мадлен Жиро.

– Анри! – пробормотала Аврора во сне. – Анри, дорогой!

Принцесса побледнела так, что донья Круц бросилась ее поддержать, опасаясь, что та упадет без чувств. Но Аврора де Келюс ее отстранила. Горько улыбнувшись, она почти простонала:

– Не нужно. Скоро я привыкну. Ах, если бы она во сне хоть раз вспомнила обо мне!

Принцесса стала прислушиваться, но Аврора младшая замолчала. Губы спящей были приоткрыты, дыхание возбужденное.

– Ничего; терпения у меня хватит, – промолвила бедная мать. – Может быть в следующий раз она произнесет и мое имя.

Донья Круц тоже опустилась на колени. Госпожа Гонзаго ей улыбнулась.

– А знаешь? – сказала она. – Когда я тебя впервые увидела, Флора, то очень удивилась, почему мое сердце не взыграло от радости и не устремило меня к тебе с распахнутыми объятиями. Ты, ведь, очень хороша собой. В тебе есть та особая благородная испанская красота, которую я предполагала встретить у моей взрослой дочери. Но вот посмотри на это лицо, посмотри внимательно. – Она осторожно отвела прядь, прикрывающую лицо Авроры. – Видишь? – указала она на виски девушки. – Этого у тебя нет. Вот эти едва заметные ямочки. Это от Невера. Когда сегодня утром этот человек сказал: «Вот ваша дочь!», я ни секунды не сомневалась. Мне даже почудилось, будто этими словами с небес низошел голос Невера, будто сам Невер произнес: «Вот твоя дочь!» – Она с жадностью всматривалась в каждую черточку Авроры. – Когда Невер спал, – продолжала она, – у него точно так же дрожали ресницы, и по бокам губ были такие же складочки. И улыбается она так же как он. Невер был совсем молод. Кое-кто считал, что его красота немного женственна. Но что меня сразило совершенно, это сходство их глаз. Тот же цвет, тот же огонь. Такие же нервные непрерывно меняющиеся то широкие, то узкие зрачки. Это глаза Невера! Какие еще могут быть доказательства? Мне они больше не нужны. Я поверила не Лагардеру, а голосу моего сердца.

Госпожа Гонзаго говорила тихо, но при слове «Лагардер» Аврора, как будто пошевелилась.

– Кажется, сейчас проснется! – прошептала донья Круц.

Принцесса испуганно встрепенулась. Почувствовав, что дочь вот вот раскроет глаза, она отпрянула от кушетки.

– Только не сразу! – прошептала она донье Круц. – Не говори ей сразу, что я здесь. Ее нужно приготовить.

Аврора младшая закинула руки за голову, потянулась, как это бывает перед пробуждением, и наконец, открыла глаза. Увидев незнакомую обстановку, она удивленно приподнялась на локтях:

– Господи? Где это я? Ах, Флора. Ты здесь. Значит, я уже не сплю. – Аврора потерла себе виски. – Но что это за комната? Прошлой ночью мы спали не здесь. Неужели я на самом деле видела мою матушку? Или это мне приснилось?

– Не приснилось. Ты ее действительно видела, – ответила донья Круц.

Принцесса, удалившаяся почти до алтаря, задрожала, и у нее выступили слезы радости. Первые слова, произнесенные дочерью после пробуждения, были о ней, а не о Лагардере. Она повернулась к распятию и от всей души вознесла молитву благодарности.

– Но почему я себя чувствую, будто побитая? Все тело болит, жжет в груди. В Мадриде в монастыре после тяжелой лихорадки я ощущала точно такую же слабость. В голове пустота, на сердце словно повесили гирю. Когда о чем-то хочу подумать, то перед глазами какие-то огненные колеса. Ох, как гудит голова!

– У тебя был жар, – ответила донья Круц. – Кокардас тебе приходил доктор. Ты помнишь?

– Нет.

– Он сказал, что ты перенесла душевное потрясение.

Донья Круц покосилась на принцессу, желая дать ей понять, что пора подойти. Но та от внезапной робости топталась на месте, до боли сцепив руки.

– Не знаю, как объяснить, – пробормотала Аврора, – будто тяжелое железо давит мои мысли, – я ничего не могу додумать до конца. Начинаю и тут же забываю. Какой-то туман, туман, – густой, как кисель. Хочу сквозь него пробиться и не могу, не могу… кисель.

– Может, ты хочешь попить киселя? – спросила донья Круц, опять поглядев на принцессу.

– Нет, не хочу… ни пить, ни есть. Хочу воздуха, свежего ветра… и еще… нет, не знаю.

Голова Авроры обессилено опустилась на подушку.

– А что же матушка? Где она? Она на меня сердится?

Когда девушка это произнесла, казалось, сознание вот-вот к ней вернется. Но этого не произошло, и затеплившаяся было в ее очах искорка, опять погасла.

Донья Круц хотела ответить, но принцесса издалека показала знаком «молчи, мол», быстрым легким шагом, как подходят молодые матери к колыбели младенца, приблизилась к изголовью кушетки, обеими руками приподняла дочери голову и прильнула губами к ее лбу в долгом поцелуе. Аврора заулыбалась, но рассудок в полной мере к ней еще не вернулся. Аврора ощущала радость, но это была спокойная холодновато отрешенная радость, сходная с той, что испытывают дети в счастливых сновидениях. Аврора младшая машинально возвратила Авроре старшей поцелуй, так, будто в течение долгих лет она привыкла это делать каждое утро.

– Мама! – сказала Аврора. – Ты мне снилась. В моем сне ты всю ночь плакала… Ах, Флора… и Флора здесь… Почему Флора? Она тоже нашла свою мать? А-а-а. Я поняла. Значит, мы с Флорой сестры близнецы… сколько всего случилось за одну ночь…!

Это была борьба сознания с болезненным беспамятством. Девушка силилась разорвать туманную завесу, окутавшую ее рассудок. Но и на сей раз ей не удалось. Утомившись от напряжения, она сдалась.

– Мама, я хочу тебя видеть. Подойди. Возьми меня на колени.

Принцесса, одновременно смеясь и плача, присела на кушетку, обняла Аврору, словно маленькую и принялась напевать какую-то услышанную в собственном детстве от Иннес мавританскую колыбельную. Флора, глядя на это удивительное зрелище улыбалась, но по ее щекам катились слезы.

– Матушка, – промолвила Аврора. – Мне так хочется сказать тебе, что-то важное, но не могу вспомнить, что именно. Мысли роятся где-то совсем рядом возле моей головы, но я никак не могу овладеть ни одной. Мне, почему-то кажется, что именно ты мне препятствуешь это сделать. Так странно. Такое чувство, будто в мое сердце проник кто-то другой и мешает мне быть самой собой. Наверное, я переменилась оттого, что, наконец, тебя нашла.

– Ты со мной, моя девочка, – отозвалась принцесса. В ее голосе звучала скорее мольба, чем стремление утешать. – Не думай ни о чем другом. Не терзай свое сердце и свой ум. Прижмись ко мне покрепче. Отныне нет на свете ничего, кроме тебя и меня. Правда?

– Сударыня! Сударыня! – наклонившись к самому уху принцессы, взволнованным шепотом предостерегала донья Круц. – Чем глубже вы ее погрузите в новые сладкие грезы, тем горше будет разочарование, когда ее рассудок проясниться!

Но та лишь раздраженно отмахнулась. Сейчас она испытывала такое блаженство, что просто не желала и не могла заботиться о том, что будет потом: через год, день, или через две минуты.

– Матушка, – промолвила Аврора младшая. – Если ты начнешь со мной говорить, то завеса спадет с моих глаз. Я это чувствую. Господи, если бы ты могла понять, как я мучаюсь!

– Ты мучаешься, тебе больно! Дитя мое дорогое! – воскликнула госпожа Гонзаго, горячо прижимая дочь к груди.

– О, да. Это невыносимая мука. И весь ужас в том, что я не понимаю, не знаю…

В глазах девушки стояли слезы, ее тонкие белые пальцы лихорадочно терли виски.

– О-о, матушка! Я неправильно вас слушаю. Нужно стать перед вами на колени… Как удивительно. Только что мне почудилось, будто я всю жизнь провела возле вас.

И она посмотрела на принцессу, широко раскрыв свои огромные глаза. Принцесса улыбнулась одними губами, но в ее взгляде задрожала тревога.

– Что с вами, что с вами, матушка? Почему вы вдруг обеспокоились? Вы рады, что меня нашли?

– Рада ли я, дитя мое единственное?

– Вы меня нашли. У меня не было матери…

– Господь нас соединил и больше не попустит, чтобы мы расстались.

– Господь… – задумчиво повторила Аврора де Невер. – Господь! Я хочу Ему помолиться, но не могу, – забыла молитву.

– Хочешь, я тебе помогу ее вспомнить?

Принцесса была рада чем-то отвлечь внимание дочери.

– Хочу! Но есть еще что-то… другое…

– Отче наш, сущий на небесах! – начала госпожа Гонзаго, вложив ладони дочери в свои.

– Отче наш, сущий на небесах! – повторила Аврора, словно ребенок.

– Да святится имя Твое, – продолжала мать.

Аврора на сей раз вместо того, чтобы повторить, встрепенулась, и, напрягая память, снова потерла свои влажные виски. Ее головная боль прошла, и на лбу выступила испарина. Болезнь, наконец ее покинула, оставив лишь слабость.

– Есть что-то другое, – ведь так? Флора, прошу тебя, напомни.

– Сестричка, …я… я… – беспомощно залепетала гитана.

– Ты ведь знаешь, ты все помнишь! Молчишь? Даже ты, моя единственная подруга, не хочешь придти мне на выручку. Ну что же, тогда я – сама. Туман уже рассеялся. Только маленькое облачко осталось… – и в упор, посмотрев на мать, произнесла: – Разве этой молитве меня обучили вы, матушка?

Голова принцессы поникла, из ее груди вырвался стон.

– Нет, не вы, – рассудок девушки сделал последнее усилие, и внезапно из ее уст вырвался душераздирающий крик:

– Анри! Анри! – воскликнула она так громко, что попугайчик испуганно заметался по клетке.

– Где мой Анри?

Аврора де Невер порывисто поднялась с колен. Флора попыталась схватить ее за руки, но та с не женской силой ее оттолкнула и, устремив на принцессу сверкающий взор, спросила:

– Отвечайте, что с Анри? Где он?

В голосе мадемуазель де Невер послышалась угроза.

– Я думала лишь о тебе, доченька, – пролепетала госпожа де Гонзаго.

Аврора резко повернулась к донье Круц.

– Его убили? – воскликнула она, яростно сверкая очами.

Донья Круц не отвечала. Аврора повернулась к матери. Та опустилась на колени и молитвенно пробормотала:

– Ты разрываешь мне сердце. Сжалься!

– Я спрашиваю, его убили? – повторила Аврора.

– Только он. Все он и он! – страдальчески заламывая руки, простонала принцесса. – В душе ребенка не осталось места для любви к родной матери!

Аврора де Невер опустила взгляд.

– Мне не хотят отвечать, – подумала она вслух. – Значит это правда.

Принцесса протянула к дочери ладони, но в этот миг силы ее оставили, и она, обмякнув, опустилась на ковер. Аврора схватила мать за руки. Лицо девушки раскраснелось, в глазах застыла скорбь.

– Клянусь спасением моей души, я верю вам, сударыня, – произнесла она, – верю, что ничего недоброго вы ему не сделали. Иначе и быть не могло, если вы любите меня так же, как я люблю вас. Но если нет, если я ошиблась, если вы что-нибудь сделали против него…

– Аврора! Аврора! – воскликнула донья Круц и зажала подруге ладонью рот. Но та, порывисто ее отстранив продолжала:

– Я говорю то, что должна сказать. Я никому не угрожаю. Мы знакомы с вами, матушка, всего несколько часов, и очень хорошо, что с самого начала говорим начистоту. Вы принцесса, я обыкновенная бедная девушка и именно это дает мне право держаться перед вами с независимым достоинством. Если бы вы были незнатной бедной покинутой женщиной, я стояла бы перед вами на коленях.

Она поцеловала принцессу в обе руки. Та глядела на Аврору с восторгом. Как прекрасна была сейчас ее дочь!

– У меня нет на свете никого, кроме тебя, девочка. Если бы не ты, я действительно была бы несчастной и покинутой. Суди меня, но с милосердием, которого заслуживает всякая страдающая душа. Ты меня коришь за то, что я не спешила рассеять туман, окутывавший твой рассудок. Это так. Но в бреду ты меня так любила! Так любила! Я боялась того мига, когда твой ум проясниться.

Взгляд Авроры де Невер скользнул в сторону двери.

– Что это значит? – спохватилась принцесса. – Ты уже меня покидаешь?

– Так надо, матушка, – ответила девушка. – Совесть мне подсказывает, что Анри меня зовет. Ему нужна моя помощь.

– «Анри, Анри»! По прежнему только Анри, – в отчаянии возроптала принцесса. – Для него все, а для матери – ничего!

Аврора обратила к госпоже Гонзаго пылающий взор.

– Если бы было наоборот, сударыня, – с мягким вразумлением произнесла она. – Если бы в смертельной опасности находились вы, а он был подле меня, я с ним говорила бы только о вас.

– Это правда? – не помня себя от радости, воскликнула принцесса. – Ты меня любишь так же сильно, как его?

Аврора позволила матери заключить себя в объятия и с ласковым недоумением посетовала:

– Неужели вы этого не поняли раньше, матушка?

Принцесса принялась осыпать дочь поцелуями.

– Послушай, – заговорила она скороговоркой, будто боялась, что не успеет сказать, что-то важного. – Я знаю, что значит любовь! Мой благородный, любимый супруг, – я уверенна, он меня слышит, – должно быть сейчас улыбается с небес счастливой улыбкой. Я тебя люблю даже больше, чем любила Невера. Потому что в чувстве к тебе смешались две любви: любовь женщины (в тебе есть частица Невера), – и любовь матери; – ты моя единственная надежда, мое спасение. А потому ради того, чтобы ты любила меня, я готова полюбить твоего Анри. Ведь если я его не полюблю, ты перестанешь любить меня. Я это поняла из твоего дневника. Словом, я открываю ему объятия. Отныне я буду, как мать, любить Лагардера!

Внезапно принцесса встрепенулась. Ее взгляд упал на донью Круц. Гитана вышла через дверь, у которой стояла кушетка, в соседнюю комнату.

– Значит, вы открываете ему объятия, матушка? – переспросила Аврора.

Принцесса молчала, но сердце ее лихорадочно колотилось. Аврора вырвалась из ее объятий.

– Я уже поняла, что вы не умеете лгать! – воскликнула она. – Раз вы молчите, значит не уверены в том, что он жив.

Принцесса тяжело опустилась в кресло и прежде, чем собралась с духом ответить, на пороге соседней комнаты появилась донья Круц. На ней был плащ и шляпа с вуалью.

– Ты мне доверяешь, сестрица? – обратилась она к Авроре младшей. – Ты отважно, но после болезни еще очень слаба. Я сделаю вместо тебя все, что хочешь сделать ты, – и повернувшись к госпоже Гонзаго, добавила.

– прошу вас, прикажите запрягать, ваше высочество.

– Куда же ты, сестрица? – озабоченно спросила Аврора.

– Госпожа принцесса скажет, – с решимостью ответила гитана, – куда я должна поехать, чтобы его спасти!

Глава 6. Приговоренный к смерти

Донья Круц ждала у дверей. Мать и дочь стояли друг к другу лицом. Принцесса велела запрягать.

– Аврора, сказала она. – Вот уж не думала, что твоя подруга станет мне давать советы. Впрочем, она заботится о тебе, и потому я на нее не сержусь. Однако, почему эта девушка решила, что я хочу продлить сон твоего разума с тем, чтобы помешать тебе действовать?

Донья Круц невольно к ним приблизилась.

– Вчера, – продолжала принцесса, – я была для этого человека врагом, потому что он отнял у меня дочь, и потому что я полагала, будто Невер погиб от его руки.

При этих словах Аврора де Невер встрепенулась и напряглась, но ее взгляд оставался устремленным в пол. Она так побледнела, что мать сделала к ней шаг, чтобы ее поддержать.

Аврора сказала:

– Продолжайте, сударыня, я слушаю. По вашему лицу и голосу можно догадаться, что вы уже распознали клевету.

– Я прочитала твой дневник, девочка, – ответила принцесса. – Это убедительная оправдательная речь. Человек, в течение двадцати лет, оберегавший в чистоте и добродетели девушку, жившую под его крышей, не может быть злодеем. Человек, возвративший мне дочь такою, какою я не могла ее вообразить даже в самых радужных материнских мечтах, должен иметь незапятнанную совесть.

– Благодарю вас за него, матушка. А других доказательств у вас нет?

– Есть еще свидетельства одной достойной женщины и ее внука. Анри де Лагардер…

– Мой законный муж, матушка.

– Твой муж, девочка, – сказала принцесса, понизив голос. – Не воевал против Невера, а защищал его.

Аврора кинулась на шею матери и, отбросив свою недавнюю настороженность, покрыла ее лицо поцелуями.

– Твоя нежность адресована ему! – с грустной улыбкой промолвила госпожа Гонзаго.

– Нет, тебе! – воскликнула Аврора, поднося к губам материнские руки. – Тебе, которую после стольких лет разлуки я наконец опять обрела, дорогая мама, тебе, которую я люблю, тебе, которую и он будет любить и почитать! Ты что-то уже успела сделать в его защиту?

– Сегодня утром, пока ты спала, я отправила регенту письмо, из которого явствует, что Лагардер не виновен, – ответила принцесса.

– О, благодарю! Благодарю тебя! – воскликнула Аврора. – Но почему же Лагардера до сих пор не освободили? Иначе он был бы здесь.

Принцесса кивком подозвала Флору.

– Я прощаю твою бестактность, девочка, – сказала она, целуя гитану в лоб. – Карета готова. Поезжай в Пале-Рояль и привези ответ на вопрос моей дочери. Давай, милая, поскорее возвращайся. Мы будем тебя ждать.

Донья Круц стремглав выбежала из комнаты.

– Ну что, доченька, – спросила принцесса у Авроры, подводя ее к дивану, – как по твоему, удалось мне усмирить в себе гордыню светской дамы, ту, которую ты в своих записках осудила еще до того, как со мной встретилась? Достаточно ли я сговорчива и послушна, выполняя волю мадемуазель де Невер?

– Вы так добры, матушка, – начала Аврора.

Они присели.

Госпожа Гонзаго перебила:

– Я тебя люблю, и этим все сказано, – заключила она. – Еще недавно я тревожилась и боялась за тебя. Но теперь мои страхи исчезли. Я, наконец, поняла, как нужно действовать.

– И как же? – с улыбкой поинтересовалась девушка. Принцесса немного помолчала и потом ответила:

– Просто я должна его полюбить, и тогда ты будешь любить меня.

Аврора порывисто обняла мать.

Донья Круц пересекла гостиную покоев госпожи де Гонзаго и вышла в переднюю. Здесь до ее слуха донесся шум голосов. За закрытой входной дверью разыгрался какой-то скандал: на лестничной площадке шел громкий спор. Мужской голос, показавшийся донье Круц знакомым, кричал, адресуясь к лакеям и горничным принцессы. Те, собравшись кучей, создали неприступный бастион перед дверьми, ведущими в святилище их госпожи.

– Нельзя! Вы пьяны! – кричали лакеи – мужчины, а камеристки, срываясь на пронзительный визг, прибавляли:

– У вас на сапогах штукатурка, а в волосах солома. Разве можно в таком виде являться к ее светлости?

– Ах, вы лопухи безмозглые! – горячился непрошеный визитер. – Штукатурка, солома… Вам невдомек, откуда я пришел. Если бы вы это знали, то не стали бы обращать внимания на такие пустяки!

– Из какого-нибудь захудалого кабачка! – басили лакеи.

– Или сбежали из полицейского участка, – вторили горничные.

Донья Круц остановилась и стала прислушиваться.

– Вот хамское отродье! – возмущался голос. – Ступайте, доложите хозяйке, что приехал ее кузен маркиз де Шаверни и просит его немедленно принять по неотложному делу!

– Шаверни! – в изумлении повторила донья Круц. На какое-то время крик на площадке прекратился. Слуги совещались. Они, наконец, не смотря на странный вид посетителя, узнали в нем маркиза де Шаверни. Каждому из находившихся в доме было известно, что маркиз де Шаверни – кузен Гонзаго.

По видимому ожидание показалось маркизу слишком долгим. С площадки послышалась какая-то возня, затем дверь с хлопком распахнулась, и на пороге появилась спина маленького маркиза, облаченная в нарядный фрак мсьё де Пейроля.

– Победа! – воскликнул Шаверни, запирая дверь перед носом своих преследователей, и задвинул засов. – Эти наглецы едва меня не вывели из себя, черт бы их побрал!

Он повернулся и увидел донью Круц. Прежде, чем та успела отступить, он схватил ее за руки и, улыбаясь, стал покрывать их поцелуями. Такие идеи посещали маркиза внезапно без предупреждения и подготовки, – он никогда и ничему не удивлялся.

– Милый ангел, – сказал он, пока девушка смущенная и радостная высвобождала руки, – вы мне снились всю ночь. Обстоятельства сложились так, что сегодня утром у меня нет времени сделать вам предложение по всей форме с цветами и излияниями чувств, а потому я лишь припадаю к вашим стопам и прошу согласиться стать моей женой!

Он опустился перед ней на колени посреди прихожей. Такого оборота гитана, конечно, не ожидала, и тем не менее была смущена не больше, чем Шаверни.

– Я тоже очень спешу, – произнесла она, пытаясь держаться серьезной. – Позвольте мне пройти, прошу вас!

Шаверни поднялся с колен и заключил донью Круц в объятия, подобно тому, как на театральных подмостках поступал слуга проныра Фронтен с горничной Лизеттой в старой французской комедии.

– Вы будете самой очаровательной маркизой на свете, могу поклясться! – воскликнул он. – И не думайте, что я действую легкомысленно. Я все утро размышлял, взвешивая каждую деталь.

– Похвально, сударь, но как насчет моего согласия? – полюбопытствовала донья Круц.

– Думал и об этом. Если вы не согласитесь, то я вас просто выкраду и увезу. Так что вопрос решен. Однако, сейчас я пришел с важными новостями. Как пройти к госпоже Гонзаго?

– Госпожа Гонзаго сейчас вдвоем с дочерью, – она никого не принимает.

– С дочерью! – воскликнул Шаверни, – с мадемуазель де Невер, с моей вчерашней невестой. Пресвятая сила! Но я люблю вас, милое дитя, и только на вас желаю жениться. А теперь постарайтесь понять, мой нежный ангел. Именно потому, что мадемуазель де Невер сейчас у матери мне тем более нужно туда попасть.

– Невозможно! – развела руками гитана.

– Для настоящего рыцаря нет ничего невозможного! – торжественно объявил Шаверни. Затем он опять заключил донью Круц в объятия, «сорвал», (как тогда было принято выражаться), с полдюжины поцелуев и отставил ее в сторону.

– Я не знаю дороги, – продолжал он, – но мне ее укажет мятежный дух приключений. Вы читали романы Кальпренеда? Человек, принесший послание, написанное кровью на батистовом платке, пройдет везде. Не так ли?

– Послание написанное кровью! – встревожено повторила донья Круц.

Шаверни уже шел по гостиной. Гитана растерянно бежала вслед за ним, но не могла ему помешать открыть дверь молельни и ворваться к принцессе.

Здесь манеры Шаверни изменились. Этот шалопай хорошо знал, где и как себя следует держать.

– Сударыня, благородная кузина! – произнес он с порога, отвесив глубокий поклон. – До настоящего момента я не имел чести быть вам представленным, и потому вы меня не знаете. Я – маркиз де Шаверни, кузен де Невера по линии моей матери, в девичестве мадемуазель де Шанель.

Услышав имя Шаверни, Аврора в испуге прижалась к матери. Донья Круц за спиной маркиза, виновато потупив взор, замерла в ожидании упреков.

– Что вам здесь потребовалось, сударь? – не скрывая недовольства, произнесла принцесса и поднялась с кушетки.

– Я принес письмо, адресованное мадемуазель де Невер, – сообщил маркиз, преклонив перед девушкой колено.

– От кого? – спросила принцесса, нахмурившись, но Аврора младшая уже догадалась.

– Письмо от шевалье Анри де Лагардера, – ответил Шаверни, вынимая из-за пазухи платок, на котором Анри нацарапал кровью несколько слов. Аврора хотела встать, но ее ноги подкосились, и она без сил снова опустилась на кушетку.

– Неужели…, – начала принцесса, глядя на испачканный кровью лоскут.

Шаверни посмотрел на Аврору, которую в этот момент поддерживала донья Круц.

– Послание выглядит зловеще, – сказал маркиз. – Но не пугайтесь. Просто, когда он писал, у него не было ни бумаги, ни чернил.

– Он жив! – радостным стоном вырвалось у Авроры, и тут же, возведя взгляд к небесам, девушка прошептала благодарную молитву. Затем она взяла окровавленный платок и поцеловала его. Принцесса отвернулась. Этот жест был последним проявлением ее ревности. Аврора пыталась прочесть написанное, но слезы туманили ее взор, и к тому же буквы на ткани сами по себе были неразборчивыми. Госпожа Гонзаго, донья Круц и Шаверни попытались Авроре помочь, но, увы, и им размытые каракули показались китайской грамотой.

– Сейчас я прочитаю сама! – сказала Аврора.

Она утерла этим же платком слезы, подошла к окну и действительно прочитала: «Принцессе Гонзаго. Сделайте так, чтобы перед смертью я еще раз увидел Аврору».

На какое-то время Аврора оцепенела. Затем придя в материнских объятиях в чувство, обратилась к Шаверни:

– Где он?

– В тюрьме Шатле.

– Он приговорен?

– Этого я не знаю. Мне лишь известно, что он в одиночке.

Аврора вырвалась из материнских объятий.

– Я еду в тюрьму Шатле, – сказала она.

– Вы рядом с родной матерью, – промолвила принцесса с упреком, – и отныне она будет вашим проводником и верным помощником. А потому вам следовало бы сказать: «Матушка, отвезите меня в Шатле!»

– Как? – пролепетала Аврора. – Неужели вы согласны…

– Муж моей дочери – мой сын, – ответила принцесса. – Если он погибнет, я буду его оплакивать. Если его еще можно спасти, я это сделаю!

И принцесса первой направилась к выходу.

В обширной канцелярии Шатле завтраки были обильными и продолжительными. Господин маркиз де Сегре вполне оправдывал свою репутацию изысканного гурмана, исполнительного чиновника и блистательного аристократа.

Все его помощники, судебные заседатели, начиная со старшего Бертело де Лабомеля и кончая младшим Гюссоном Бордессоном, имевшим лишь совещательный голос, были жизнерадостны, упитаны, обладали отменным аппетитом и значительно увереннее действовали за обеденным столом, нежели за столом судебных заседаний.

Справедливости ради заметим, что вторая сессия «Пылающей палаты» по делу Лагардера отняла значительно меньше времени, чем последовавший за ней завтрак. Произошло это потому, что двое из троих свидетелей, которых предполагалось выслушать, а именно некие Кокардас и Паспуаль, сбежали из камеры, прибегнув к дерзкому трюку с переодеванием в форму тюремщиков. Таким образом, перед судьями предстал единственный свидетель мсьё де Пейроль. Его показания, несшие явно обвинительный характер, были столь убедительно и четко сформулированы, что вся процедура была упрощена и сокращена до минимума.

В эту эпоху в Шатле все было временным. В отличие от парламентского дворца судьи, проводившие сессии в Большом Шатле, не имели никаких удобств. У маркиза де Сегре гардеробной служил небольшой обтянутый черным кабинет, отделенный от залы заседаний тонкой перегородкой. В этой комнатушке переодевались и приводили себя в порядок все судьи, включая самого мсьё де Сегре. Это было очень неудобно.

Через застекленную дверь из большой залы канцелярии можно было попасть на мост, соединявший главное строение замка с кирпичной или Новой башней, где недавно содержались Шаверни и двое мастеров шпаги. Для того, чтобы попасть в башню, или, наоборот, покинуть крепость, заключенным приходилось проходить через канцелярию.

– Который час, господин Лабомель? – спросил у своего первого помощника маркиз де Сегре. Он не носил карманных часов, полагая, что они некрасиво оттопыривают жилет.

– Два часа, господин председатель, – ответил старейший советник.

– Черт бы побрал, эти повторные заседания. Опять я опаздываю к баронессе. Гюссон не в службу, а в дружбу спуститесь, посмотрите, на месте ли мой портшез!

Гюссон Бордессон быстро покинул гардеробную и, перескакивая через несколько ступенек, побежал вниз. Так и нужно. Если хочешь сделать карьеру, рвение следует проявлять во всем.

– А вы знаете, – говорил тем временем Перрен Аклен де Мэзон дё Вьёвиль он Форе, – этот свидетель мсьё де Пейроль выступил очень толково. Если бы не он, то мучиться нам часов до трех.

– Это управляющий принца де Гонзаго, – ответил Лабомель. – Мсьё принц хорошо выбирает своих людей.

– А что это я такое слышал, – поинтересовался маркиз председатель, – будто мсьё де Гонзаго впал в немилость?

– Ничего подобного, – ответил Перрен Аклен. – Мсьё де Гонзаго, единственный из придворных, был допущен в спальню регента в час пробуждения. А это, смею заметить, исключительная милость.

– Охламон! Оболтус! Вахлак! Висельник! – вдруг закричал председатель Сегре. Такими эпитетами он обычно обращался к своему камердинеру, который в отместку его помаленьку обкрадывал.

– Давай, шаромыжник, причеши меня как следует! Имей в виду, я сейчас еду к баронессе; так что гляди, чтоб комар носа не подточил.

Едва камердинер приступил к своим обязанностям, как в гардеробную вошел привратник и доложил:

– Там пришли к господину председателю.

– Меня уже нет, нет! Ушел, уехал, унесли на носилках, провалился в тартарары. Пусть катятся ко всем чертям! – заорал председатель.

– Это две дамы, – сообщил привратник.

– Опять какие-нибудь просительницы. Гони их прочь… Как одеты?

– Обе в темных платьях и под вуалью.

– Ну конечно, – так одеваются те, кто проиграл процесс. На чем прибыли?

– В карете с фамильными гербами принца де Гонзаго.

– Ах, нелегкая их возьми! – выругался господин Сегре. – Этот Гонзаго не очень уверенно выглядел при даче свидетельских показаний; но если его высочество регент… Подождите минутку. Гюссон Бордессон.

– Он вышел посмотреть, на месте ли портшез господина председателя.

– Никогда его нет на месте, когда нужен, – проворчал маркиз, по видимому этим выражая своему младшему помощнику признательность. – Ничего стоящего из этого сморчка не выйдет, – и затем погромче: Вы уже переоделись господин Лабомель? Окажите любезность, займите ненадолго дам. Я сейчас к ним выйду.

Баржело де Лабомель, который еще был в рубашке, поспешно надел широкий черного велюра фрак, взбил парик и отправился выполнять служебное поручение.

Маркиз де Сегре отводил душу, распекая камердинера:

– Заруби себе на носу, если баронесса заметит в моей прическе хоть малейший изъян, будешь уволен! Подай перчатки! Карета с гербами Гонзаго. Любопытно, кто же такие эти барышни? Давай сюда шляпу и трость! Опять на жабо какая-то складка, ох, гляди у меня, допрыгаешься, – колесуют тебя средь бела дня при всем народе. А пока приготовь букет для баронессы. Ну что ты все топчешься, увалень бестолковый? Ступай вперед.

Маркиз осмотрелся перед зеркалом, выдерживая паузу. Нужно было хотя бы ненадолго заставить посетительниц ждать. Наконец, выступая павлином, как истинный хозяин, изобразив на физиономии фальшивое радушие, он вышел в залу канцелярии. Усилия маркиза остались напрасными. Дамы, дожидавшиеся его в присутствии немого, как рыба, и прямого как кол мсьё де Лабомеля, не обратили внимания на его безукоризненный туалет. С посетительницами мсьё де Сегре не был знаком. Единственно он мог заключить, что они не принадлежали к оперным красоткам, которым обычно благоволил мсьё де Гонзаго.

– С кем имею честь, милые дамы? – изящно щелкнув каблуками и прикладывая кисть к эфесу шпаги, как исконный аристократ, осведомился маркиз. Лабомель, облегченно вздохнув, вернулся в гардеробную.

– Господин председатель, – произнесла более высокая посетительница, – я вдова Филиппа Лотарингского герцога де Невера.

– Вот как? – оживился Сегре, – но насколько помнится, вдова де Невера состоит в браке с принцем де Гонзаго.

– Я и есть принцесса де Гонзаго, – пояснила с какой-то неприязнью к своему теперешнему титулу дама.

Несколько раз грациозно поклонившись, председатель вышел в переднюю и, возвысив голос до визга, проорал:

– Подать немедленно кресла в канцелярию, дармоеды! Всех разгоню к чертовой бабушке!

От его вопля засуетились и забегали привратники, письмоводители, посыльные и прочая мелкая судебная сошка, ютившаяся в соседних комнатушках. Через минуту в канцелярии с грохотом появилось около десяти кресел.

– В этом нет нужды, господин председатель, – сказала принцесса, продолжая стоять. – Мы с дочерью пришли…

– Ах, Боже мой, какой цветок! Я и не знал, что у господина принца де Гонзаго…

– Это мадемуазель де Невер! – перебила принцесса.

Председатель, в очередной раз изобразив радушную улыбку, поклонился.

– Мы пришли, – сказала принцесса, – чтобы сообщить суду сведения…

– Позвольте вам заметить, – перебил маркиз. – Я уже обо всем догадался. Наша профессия удивительно оттачивает умственные способности и обостряет чувства. Для большинства людей это кажется удивительным и даже сверхъестественным. Вы произнесли слово, а я уже знаю всю фразу. Вы сказали фразу, а я безошибочно перескажу вам все, что вы приготовились рассказать. Вы пожаловали с новыми доказательствами виновности этого несчастного. Не так ли?

– Сударь! – в один голос воскликнули мать и дочь.

– Не трудитесь! Не трудитесь! Уверяю вас, сударыни, в этом уже нет никакой нужды, – проговорил мсьё де Сегре, оправляя жабо, – дело сделано. Этот мерзавец, больше никого не убьет.

– А вы ничего не получили от его королевского высочества мсье регента? – глухим голосом спросила принцесса.

Аврора, чувствуя, что ее покидают силы, прижалась к матери.

– Абсолютно ничего, сударыня принцесса, – ответил маркиз. – Да в этом и не было нужды. Мы все провели наилучшим образом. Дело сделано. Полчаса назад прозвучал приговор.

– Значит от регента вы ничего не получили? – с холодеющим сердцем повторила вопрос принцесса. Она ощущала, как дрожит от волнения Аврора.

– А что же вам еще угодно, – воскликнул господин де Сегре, – чтобы его заживо колесовали на Гревской площади? Его королевское высочество не сторонник жестоких экзекуций, за исключением тех случаев, когда речь идет о показательных наказаниях для банковских махинаторов.

– Значит, он приготовлен к смерти? – прошептала Аврора.

– А как же иначе, мадемуазель? Или вы предпочли бы, чтобы убийцу вашего отца посадили на хлеб и воду?

Ноги у Авроры де Невер подкосились, и она опустилась в кресло.

– Что это с милым сокровищем? – недоуменно произнес маркиз, обращаясь к принцессе. – Понимаю, юные девушки не любят слушать о подобных вещах. Но что поделаешь, из песни, как говорится, слова не выкинешь. А сейчас покорнейше прошу извинить. Меня ждет госпожа баронесса; – вынужден с вами расстаться. Был весьма польщен возможностью лично сообщить вам кое-какие детали. Не сочтите за труд передать господину принцу де Гонзаго, что процесс окончен. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Сегодня же вечером в Бастилии… За сим, позвольте расцеловать вам ручки. От всего сердца, от всего сердца. Всегда рад покорнейше служить господину де Гонзаго. Пришлите мои уверения!

Он поклонился, развернулся на каблуках и направился к выходу, вихляя бедрами. Тогда это считалось хорошим тоном. Спускаясь по лестнице, он думал:

– Ну, вот и еще сделан один шаг на пути к креслу верховного судьи королевства. Принцесса де Гонзаго теперь мой надежный союзник.

Принцесса осталась неподвижной посреди залы, устремив взгляд на дверь, через которую только что удалился председатель суда Сегре. Что касается Авроры, то она оцепенела в своем кресле, будто ее сразила молния, и невидящим взором смотрела куда-то сквозь стену. Мать и дочь потеряли способность говорить и слушать. Они словно превратились в изваяния.

Вдруг Аврора младшая порывисто протянула руку в указующем движении все к той же двери. Через нее можно было выйти к залу судебных заседаний, а так же, (если спуститься по лестнице), попасть к служебному выходу из тюрьмы. Заключенные же, если их переводили в другую тюрьму, или, (порой случалось и такое), отпускали на волю, должны были, как уже упоминалось, пройти через большую секретарскую, служившую одновременно местом свиданий, и затем, проследовав до конца моста, покинуть территорию тюрьмы через главные ворота.

– Он! – произнесла Аврора тихим задавленным голосом, будто говорила не живая девушка, а какое-то привидение. – Идет, – я узнаю его шаги.

Принцесса прислушалась, но ничего не услышала. Она посмотрела на дочь, и та повторила.

– Идет, идет, я чувствую. О, как бы я хотела умереть прежде, чем он!

Прошло несколько секунд, и дверь широко отворилась. В просторный проем свободно вошли трое: два конвоира и шедший между ними заключенный. Это был шевалье Анри де Лагардер, простоволосый и со связанным впереди руками. Чуть отставая, заключал процессию доминиканский монах. Он нес крест. По щекам принцессы катились слезы. Глаза Авроры младшей были сухи, – она оставалась неподвижной.

Увидев женщин, Лагардер остановился на пороге, грустно улыбнулся и слегка склонил голову в знак приветствия.

– Позвольте одно слово, сударь! – обратился он к сопровождающему приставу.

– У нас порядки здесь строгие, – ответил полицейский.

– Я принцесса де Гонзаго, сударь! – воскликнула несчастная мать, устремляясь к приставу, – кузина его королевского высочества регента. Не отказывайте нам!

Пристав поглядел на нее с удивлением, затем повернулся к напарнику и сказал:

– Нельзя отказывать в последнем желании приговоренному к смерти. Говорите, но недолго.

Он поклонился принцессе и вместе с другим конвоиром и монахом удалился в соседнюю комнату. Лагардер медленно двинулся к Авроре.

Глава 7. Последнее свидание

Дверь осталась открытой. В соседнем помещении были слышны шаги часовых, но в комнате, где теперь находились Лагардер и две женщины, посторонних не осталось. Последнее свидание проходило без свидетелей. Аврора поднялась с кресла и, успев сделать навстречу Лагардеру лишь один шаг, припала губами к его связанным рукам. Немного наклонясь, он молча поцеловал ее в бледный, как мрамор, лоб. Увидев на лице стоявшей чуть поодаль принцессы слезы, наконец, расплакалась и Аврора младшая.

– Анри, Анри! – запинаясь, промолвила она. – Разве так мы должны были встретиться!

Лагардер смотрел на нее, стараясь вложить в свой взгляд всю нежность, любовь и привязанность, которыми преисполнилось его сердце к этой девушке за долгие годы.

– Я никогда не видел вас такой прекрасной, Аврора! – прошептал он. – Никогда еще вас голос не проникал в мою душу так глубоко. Благодарю, что пришли. Мое заточение было недолгим, и не на минуту я не забывал о вас. Благодарю вас, благодарю, мой нежный ангел! А вас, сударыня, – сказал он обернувшись к принцессе, – особо благодарю за ваше великодушие, если бы не оно, вы могли бы мне отказать в этой последней радости.

– Отказать вам! – горячо воскликнула Аврора.

Узник перевел взгляд с дочери на мать. Та стояла, опустив голову, – и он все понял.

– Нехорошо, – сказал он. – Так быть не должно, Аврора. Это мой первый в жизни вам упрек. Вы приказали, заставили, и ваша мать подчинилась. Ничего не отвечайте Аврора, – прервал он, заметив как та, что-то хочет возразить. – Время идет, и моя последняя проповедь будет недолгой. Любите же и чтите свою мать. Повинуйтесь ей. Кроме нее у вас теперь не будет никого на свете. Сегодня вашу оплошность можно простить, потому что вы потрясены происходящим со мной, но завтра…

– Завтра, Анри, – решительно прервала его девушка. – Если вы умрете, то умру и я!

Лагардер отшатнулся, и на его лице появилось выражение суровости.

– У меня было единственное утешение, – сказал он, – даже радость, – покидая этот мир, я надеялся в нем сохранить плод своих трудов; и там на небесах Невер с благодарностью пожал бы мне руку, потому, что на земле благодаря моим усилиям остались бы счастливыми его дочь и жена.

– Счастливыми? – воскликнула Аврора. – Счастливыми без вас? – И она болезненно рассмеялась.

– Но, увы, я ошибся, – продолжал Лагардер, – оказывается, этого утешения у меня нет, вы его, меня лишили. Значит, двадцать лет я старался лишь для того, чтобы в последний час все потерять! Что ж, в таком случае мне остается вам лишь сказать; «прощайте барышня де Невер!» наше свидание длится уже достаточно долго.

Принцесса осторожно к ним приблизилась и вслед за дочерью поцеловала узнику связанные руки.

– И вы, – пролепетала она. – Вы же меня защищаете!

Она обняла дочь, придерживая, т. к. та могла в любое мгновение лишиться чувств.

– О, не мучайте ее несправедливыми упреками, – промолвила принцесса. – Девочка не виновата. Это все я, моя ревность, моя гордыня.

– Матушка, прошу вас, не надо. Вы мне разрываете сердце.

Мать и дочь обессилено опустились вдвоем на широкое кресло. Лагардер остался стоять.

– Ваша мать ошибается, Аврора, – сказал он. – Вы сейчас не правы, сударыня. Потому, что причина вашей гордыни и вашей ревности кроется в любви. Вы – вдова де Невера; – кто на какой-то миг забылся, это лишь я. Есть только один виноватый, – других нет. И этот единственный я. Понимаете, Аврора, мое преступление длилось всего несколько мгновений. Оно было порождено безумной мечтой, надеждой на райское блаженство, но все равно это было преступление достаточно тяжкое, чтобы свести на нет мою вам бескорыстную преданность, насчитывающую двадцатилетний срок. Всего лишь на одно мгновение, на одно мгновение я счел себя вправе отнять у матери дочь!

Принцесса опустила глаза, Аврора прижалась к ее груди.

– Господь меня наказал! Он всегда справедлив. Я должен умереть.

– Но неужели же ничего нельзя сделать? – воскликнула принцесса, заметив, как побледнела дочь.

– Умереть, – продолжал Лагардер, – как раз тогда, когда моя нелегкая запутанная жизнь должна была расцвести, как осенний цветок. Я совершил проступок и понесу суровое наказание. Господь особенно строго наказует тех, кто, поначалу совершив добрые дела, затем их оскверняет грехом. Сидя в темнице, я думал вот о чем. По какому праву я осмелился не доверять вам, сударыня? – он посмотрел на принцессу. – Я должен был сразу, сразу же незамедлительно без всяких разговоров на скамейке с выторговыванием условий привести к вам вашу дочь, радостную и смеющуюся. Пусть бы вы ее целовали, сколько вам хотелось. А потом Аврора вам сказала бы: «Этот человек меня любит, и я люблю его!» А я упал бы перед вами на колени и смиренно попросил бы вашего родительского благословения, на наш союз, – вот так.

Он опустился перед принцессой на колени. То же сделала Аврора де Невер.

– Ведь вы благословили бы нас, правда, сударыня? – заключил Лагардер.

Принцесса ответила не сразу. Она была согласна со всем, что только что произнес шевалье, но от волнения попросту растерялась.

– Конечно, вы это сделали бы, матушка, – тихо промолвила Аврора, – точно так же, как сделаете это теперь, в эту роковую годину.

Молодые преклонили головы. Принцесса, возведя к небесам заплаканные глаза, воскликнула:

– Господи Всемогущий! Сотвори чудо!

Затем, приблизив их головы так, что они друг друга касались, она поцеловала каждого в лоб и умиротворенно произнесла:

– Дети мои!

Аврора поднялась и бросилась к матери в объятия.

– Теперь мы уже обручены дважды, Аврора, промолвил Лагардер. – Благодарю вас, сударыня, благодарю, матушка. Кто бы мог подумать, что в таком месте, как здесь, можно плакать от радости! А сейчас, – произнес он изменившимся тоном, – нам нужно расстаться, Аврора.

Девушка побледнела и едва не лишилась чувств.

– Не насовсем, – спохватившись, пояснил Лагардер и постарался улыбнуться. – По крайней мере, один раз мы еще увидимся. Я просто хочу переговорить с глазу на глаз с вашей матушкой.

Аврора прижала руки Анри к своему сердцу, после чего отошла к окну и опустилась на низкий подоконник.

– Сударыня, – обратился заключенный к принцессе де Гонзаго, подождав пока Аврора удалится. – В любой момент сюда могут войти, – а мне вам нужно многое сказать. Я вижу, что вы со мной искренни, вы меня простили, но согласитесь ли исполнить последнюю просьбу осужденного на смерть?

– Будете вы жить или умрете, сударь, – ответила принцесса, – но ради вашего спасения я готова отдать все, – решительно все, чем владею, – до последней капли крови. Клянусь вам честью, что нет ничего, в чем бы я вам отказала. – Она ненадолго замолчала, собираясь с мыслями, потом прибавила. – Я стараюсь себе представить, существует ли в мире хоть что-нибудь, в чем в эту минуту я осмелилась бы вам отказать, и понимаю, что такого на свете нет.

– Выслушайте меня, и да возблагодарит вас Господь любовью вашей единственной дочери! Я знаю, что приговорен к смерти, хотя приговор был оглашен лишь после того, когда меня удалили из-зала суда. Вердикты Пылающей палаты обжалованию не подлежат и не пересматриваются. Впрочем, насколько известно, однажды это правило было нарушено. Еще при покойном короле Граф де Боссю, осужденный за отравление курфюрста фон Гесса, избежал смертельной участи, так как итальянец Гримальди, осужденный за несколько других тяжких преступлений, – (ему было нечего терять), – в последний час решил облегчить свою душу. Он написал госпоже Ментенон письмо, в котором признался, что немец был отравлен не графом де Боссю, а им самим, автором упомянутого послания Джузеппе Гримальди. Однако в нашем случае на саморазоблачение истинного преступника надеяться не приходится. Да собственно и не об этом я хотел сейчас с вами говорить.

– Но если есть хоть маленькая надежда… – начала госпожа Гонзаго.

– Надежды нет, – убежденно промолвил Анри. – Сейчас три часа дня. В семь стемнеет. Как только наступят сумерки, сюда прибудет специальный эскорт и доставит меня в Бастилию. Около восьми вечера я уже буду во дворе, где совершаются казни.

– Поняла! – воскликнула принцесса. – Поняла. Сейчас я немедленно соберу группу из верных крепких бойцов, и по пути вашего следования…

Лагардер грустно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Нет, сударыня, вы не поняли. Сейчас объясню. На пути между Шатле, где мы находимся сейчас, и последним пунктом моего назначения Бастилией будет сделана остановка на кладбище Сен-Маглуар.

– На кладбище Сен-Маглуар! – дрожащим голосом повторила принцесса.

– Именно там, сударыня, – горько усмехнувшись, пояснил Лагардер, – ибо убийца должен перед могилой своей жертвы совершить ритуал публичного покаяния. Не так ли?

– И это будете делать вы, Анри! – в ужасе воскликнула госпожа де Гонзаго. – Вы не жалевший своей жизни, чтобы защитить Невера! Вы, наша судьба и наш спаситель!

– Не говорите так громко сударыня! Перед могилой де Невера будет стоять плаха с топором. Там палач мне отрубит правую кисть.

Принцесса закрыла ладонями лицо. В другом конце комнаты Аврора младшая, опустившись на колени у окна, горячо молилась.

– Несправедливо, не так ли, сударыня? И сколь бы незначащим ни было в свете мое имя, как тяжко расставаться с жизнью, оставляя о себе дурную позорную память!

– Но чем вызвана эта бессмысленная жестокость?

– Председатель Сегре сказал: – ответил Лагардер, – «Нельзя попустительствовать тому, чтобы герцога или пэра убивали, как первого встречного. Убийца должен быть примерно наказан для острастки других».

– Но ведь преступник не вы! Регент не допустит.

– Пока приговор не был оглашен, регент мог все, а сейчас, если только нестоящий убийца не сознается… однако, же речь не о том. Я вот о чем хотел вас просить, сударыня; это моя последняя просьба. В ваших силах сделать так, чтобы моя смерть вместо позора прозвучала бы благодарственной песнью мученика. Вы можете оправдать меня в глазах общества. Хотите ли вы это?

– Хочу ли я? И вы еще спрашиваете! Что я должна предпринять?

Лагардер заговорил еще тише. Не смотря на твердый ответ принцессы, его голос дрожал:

– Церковная паперть от могилы де Невера совсем близко. Если мадемуазель Аврора в подвенечном платье будет дожидаться на пороге храма, если там же будет находиться священник в праздничном облачении, если вместе с ним будете и вы, сударыня, если сопровождающие меня конвоиры согласятся, (возможно, для этого их вам придется подкупить), – предоставить мне несколько минут, чтобы успеть преклонить колени перед алтарем…

Принцесса, услышав эти слова, задрожала от волнения.

– Но вижу, вас это испугало? – Лагардер устремил на госпожу Гонзаго печально вопросительный взор.

– Говорите, говорите же, не теряйте времени, – с решимостью промолвила принцесса.

– И если священник, – продолжал Лагардер, – с согласия госпожи принцессы де Гонзаго перед ликом Всевышнего благословит и скрепит брачный союз между шевалье Анри де Лагардером и мадемуазель де Невер…

– Клянусь спасением души моей! – воскликнула Аврора де Келюс. От готовности пойти на подвиг она словно сделалась выше. – Все произойдет именно так, как вы сейчас сказали!

Глаза Лагардера просияли. Он пытался губами поймать ее руку, чтобы к ней прикоснуться в благодарном поцелуе. Но принцесса вместо того, чтобы протянуть ему руку, порывисто обняла Лагардера, крепко прижав его всего к своему сердцу. Аврора младшая это видела. И не только она. Как раз в этот миг на пороге появились конвоиры. Но госпожа Гонзаго, не обращая на них внимания, пылко продолжала:

– И после этого кто посмеет заявить, будто вдова де Невера, двадцать лет не снимавшая по нему траур, собственноручно благословила союз родной дочери с убийцей своего мужа и ее отца. Великолепное решение, сын мой! На сей раз я угадала!

– Да, угадали, – пробормотал он. – О, теперь мне еще больше жаль расставаться с жизнью. До этого момента мне казалось, что теряю лишь одно бесценное сокровище…

– Никто не посмеет! – продолжала принцесса. – Священник будет на месте, в том я уверена, я приведу моего исповедника. Конвоиры дадут нам время. Я заплачу им, сколько они пожелают, даже если для этого придется продать все мои драгоценности и заложить обручальное кольцо, которое надел на мой палец де Невер. И после венчания мы все: священник, мать и молодая жена, пойдем вслед за осужденным по парижским улицам. Я могу твердо сказать…

– Не продолжайте, сударыня, умоляю во имя Господа! Мы уже не одни, – пробормотал Лагардер.

К ним приблизился пристав, державший длинный жезл.

– Сударь, – сказал он, обращаясь к осужденному. – Я уже нарушаю отведенные мне полномочия. Прошу вас следовать за мной.

Аврора младшая подбежала, чтобы в последний раз поцеловать любимого. Припав к его уху, принцесса быстро прошептала:

– Можете надеяться. Я все сделаю в точности, как вы велели. Но неужели нельзя предпринять что-нибудь еще?

Лагардер уже сделал шаг в сторону конвоиров. Внезапно он остановился и, стремительно развернувшись, произнес тихой скороговоркой.

– Есть еще одна возможность, но она настолько незначительна, что ее даже трудно назвать попыткой. Словом, шанс совершенно ничтожный. Сегодня фамильный совет соберется в восемь вечера. В это время я буду находиться совсем близко. Если бы каким-то образом вдруг удалось меня вызвать и представить перед его королевским высочеством и членами трибунала…

Принцесса в знак понимания крепко пожала ему руку. Аврора де Невер провожала полным отчаяния взглядом своего возлюбленного, по сторонам которого опять расположились конвоиры, и сзади занял позицию мрачный персонаж, представлявший доминиканский орден. Через несколько секунд процессия скрылась в дверях, выводивших к Новой башне. Принцесса взяла дочь за руку и тоже направилась к выходу.

– Пойдем дитя, еще не все потеряно. Господь не попустит, чтобы свершилась такая кощунственная несправедливость!

Аврора, ни жива ни мертва, не слышала ее слов. Усевшись с дочерью в карету, принцесса крикнула кучеру:

– В Пале-Рояль галопом!

В этот же момент, стоявший у крепостной стены другой экипаж тоже тронулся с места. Нервный мужской голос крикнул кучеру через дверцу:

– Если не прибудешь на Фонтанный двор раньше кареты госпожи принцессы, будешь уволен!

В этой другой карете в найденном наспех платье в дурном настроении на мягких сидениях вытянулся долговязый господин де Пейроль.

Он тоже недавно покинул канцелярию Шатле, где битый час размахивал кулаками после драки, возмущаясь, что ему пришлось большую часть дня провести на соломе в тюремной камере. На углу улицы Трауар его карета обогнала экипаж принцессы и первой прибыла к Фонтанному двору. Мсьё де Пейроль выпрыгнул на тротуар и тихо, так что даже привратник Лё Бреан его не заметил, прошел в вестибюль дворца.

Когда госпожа Гонзаго обратилась к секретарю с просьбой об аудиенции у его королевского высочества регента, ей было отказано сухо и категорично. Она решила подождать в передней, пока его высочество не появится сам. Но бежали минуты, а регент все не выходил. День начинал клониться к вечеру. Следовало позаботиться о том, чтобы исполнить данное Лагардеру обещание в отношении венчания.

Глава 8. Соратники

Принц Гонзаго находился один в своем рабочем кабинете, где несколько дней назад мы его видели беседующим с доньей Круц. Его обнаженная шпага лежала на заваленном бумагами столе. Он самостоятельно без помощи камердинеров пристегивал к торсу легкую кольчугу, которую можно было носить под сорочкой. Поверх всего он намеревался надеть парадный камзол из темного велюра без всяких украшений. На подлокотнике кресла висела его орденская лента.

В тот момент, когда все усилия принца были сосредоточены на этой нелегкой задаче, на его лице явственно обозначился груз лет, который ему обычно удавалось искусно скрывать. Пучки черных волос, которые заботливый парикмахер еще не успел зачесать на виски, лежали в беспорядке, обнаруживая по обеим сторонам лба обширные залысины и сетку морщин у глаз. Его высокая фигура выглядела обрюзгшей, как у старика, а руки, орудуя крючками кольчуги, дрожали.

«Итак, Лагардер приговорен, – думал принц, – регент позволил… Неужели он с похмелья настолько размяк, что на все махнул рукой. А может быть мне все-таки действительно удалось его убедить?

Однако, я похудел в плечах, – кольчуга вверху сделалась великовата, а в талии жмет, – значит растолстел в животе. Неужели это старость? Нет, все таки странный он тип, – Гонзаго вернулся к прерванной теме, – какой-то шутовской король: взбалмошный, ленивый, нерешительный. Если он резко не изменит свой образ жизни, то скорее всего я, хотя и старше его, останусь на земле последним из трех Филиппов. Нужно признать, со мной он поступил опрометчиво, ох как опрометчиво! Если уж поставил ногу на голову врага, то нельзя отпускать, нельзя, – особенно если этот враг – Филипп Мантуанский. Враг… – повторил он в раздумье. – Рано или поздно любая даже самая преданная дружба приводит к вражде. Дамон и Пифий должны умереть в молодости, иначе, войдя в лета, они обязательно найдут повод вцепиться зубами друг другу в кадык.

Наконец, справившись с кольчугой, Гонзаго надел сорочку, жилет, орденскую ленту и камзол; затем причесался и надел парик.

Или взять это ничтожество Пейроля, – продолжал размышлять принц, брезгливо подернув плечами. – У него только и на уме, чтобы улизнуть куда-нибудь в Мадрид или Милан. Эх, черт подери, поприжать бы его где-нибудь к стенке да как следует повытряхнуть его мошну! Но пока время терпит. Пиявиц типа Пейроля нужно всегда держать при себе про запас. Так сказать, заначка на черный день».

В дверь со стороны библиотеки троекратно постучали.

– Входи, – сказал Гонзаго. – Я тебя жду уже около часа.

На пороге появился успевший переодеться Пейроль.

– Не тратьте время на упреки, ваше высочество, – сразу же воскликнул фактотум. – Случилось очередное Ч.П. Я сейчас из тюрьмы Шатле. По счастью эти двое негодяев, что завладели ключами от камеры, отлично исполнили, что от них требовалось без всяких усилий с моей стороны. Они сбежали; на суд не явились, – так что свидетельские показания в Пылающей палате давал я один. Дело сделано. Самое большое через час голова сего дьявольского отродья слетит с плеч. Этой ночью мы сможем спать спокойно.

Поскольку Гонзаго ничего не понял, то Пейролю пришлось подробно рассказать обо всем, что произошло в Новой башне, и о том, как двое фехтмейстеров сбежали из Шатле в компании с Шаверни. Услышав имя маркиза, принц нахмурился. Но сейчас заниматься кузеном у него времени не было. Пейроль также рассказал о том, что видел в тюремной канцелярии госпожу принцессу де Гонзаго и Аврору.

– Мне удалось всего несколькими секундами раньше их появиться в Пале-Рояле, – прибавил он. – Но этого оказалось достаточно. Ваше высочество мне должны 5 250 ливров по сегодняшнему курсу за две акции, что я сунул в руку мсьё де Нанти; попросив его отказать дамам в аудиенции у регента, что он и сделал.

– Хорошо, – похвалили управляющего Гонзаго. – Ну а остальное?

– И остальное выполнено, как вы велели. Почтовые лошади будут поданы к восьми. На пути до Байоны ждут две смены перекладных.

– Что ж, и это хорошо, – опять одобрительно произнес Гонзаго, вынимая из кармана какую-то бумагу с печатью.

– А это что? – поинтересовался фактотум.

– Мое удостоверение тайного посланника его королевского высочества за подписью Вуайе д'Аржансона.

– Он сам это подписал? – удивленно пробормотал Пейроль.

– Сейчас все меня считают в фаворе, как никогда прежде, – усмехнулся Гонзаго. – Право же, я немало для этого постарался, и, клянусь небесами, они ничуть не ошибаются. Мне надлежит быть сильным, дружище Пейроль, очень сильным для того, чтобы регент оставил меня в покое. Если голова Лагардера покатится с плеч, я поднимусь на такую высоту, от одной мысли о которой у вас всех закружится голова. Регент будет чувствовать передо мной вину за сегодняшние подозрения, и не будет знать, чем мне возместить моральный ущерб. А я, воспользовавшись случаем, возьму его за жабры, и, когда надо мной уже не будет нависать этот Дамоклов меч, или шпага Лагардера, если регенту вдруг взбредет на ум отнестись ко мне недоброжелательно, найду силы и средства в моих бумажниках и сейфах, чтобы пустить по ветру все его банки с голубыми «внучками», и желтыми «бабушками»!

Пейроль согласно кивнул, ибо в том и состояла его роль правой руки хозяина.

– Я слышал, – спросил он, – будто его королевское высочество намерен лично председательствовать сегодня на фамильном совете?

– Да. Сегодня утром я его к этому склонил, – нагло солгал Гонзаго.

Ему удавалось обводить вокруг пальца даже тех, кто знал его не один год.

– А как же донья Круц, вы можете на нее рассчитывать?

– Более, чем когда либо. Она мне пообещала появиться на совете.

Пейроль с нескрываемой иронией поглядел принцу в лицо. Гонзаго криво ухмыльнулся:

– Если вдруг, – пробормотал он, – донья Круц почему-либо исчезнет, что поделаешь? Ведь у меня, к сожалению, есть враги, которым это было бы на руку. Не так ли? Так вот, даже в этом случае ничего не изменится. Она ведь была, и члены трибунала на прошлом заседании ее видели.

– Значит… – начал фактотум.

– Сегодня вечером, друг мой Пейроль, мы увидим много интересного. Даже если бы мадам принцессе удалось повидаться с его королевским высочеством, ничего бы не изменилось. Я это понял после моего утреннего свидания с регентом. По моему, он все знает.

Глаза Пейроля округлились.

– Да, да, именно так. Все знает и тем не менее не решается поднять на меня руку, памятуя о моих высоких титулах и богатстве, которое подстать его собственному. Ты же видишь сам. Меня обвинили в убийстве.

Фактотум побледнел.

– Не впрямую, разумеется, но все таки обвинили, – и тем не менее, я на свободе. Сегодня целый день я действую, непокладая рук, ни разу не присев, чтобы перевести дух. Регент, возможно сам того не ведая, сделал из меня великана. Однако, время поджимает. Нужно торопиться. Если бы ты знал, как я хочу поскорее покончить с этой волынкой!

– Значит, – пытаясь говорить как можно деликатнее, произнес Пейроль, – ваше высочество уверены в успехе?

В ответ принц лишь снисходительно улыбнулся.

– В таком случае, что означает этот сбор по тревоге? Только что в гостиной я застал всех ваших соратников, одетых по-походному?

– Я их вызвал. Они явились по моему приказу, – ответил Гонзаго.

– Значит, вы готовитесь к сражению?

– У нас в Италии, – небрежно пояснил принц, – даже самые прославленные полководцы никогда не пренебрегают надежным тылом. Подброшенная монетка может упасть, ведь, и не на счастливую сторону. Эти господа – мой арьергард… И давно ждут?

– Не знаю. Они видели, когда я к вам входил, и никто со мной не заговорил.

– Как они держаться?

– Как побитые собаки, или проштрафившиеся школяры.

– Пришли все?

– Все, кроме Шаверни.

– Вот что, друг Пейроль, пока ты там прохлаждался в тюрьме, здесь кое-что произошло. Если бы мне захотелось, то сейчас вам всем, сколько вас там есть, пришлось бы пережить весьма неприятную четверть часа.

– Если монсиньор соизволит мне объяснить, – начал фактотум, дрожа от страха.

– Я не намерен говорить одно и то же дважды, – ответил Гонзаго, – объясню сразу всем.

– Тогда позвольте мне их пригласить! – оживился Пейроль.

Гонзаго взглянул на него исподлобья.

– Карамба! Ты никак надумал улизнуть, дружочек? Не выйдет, – пробормотал он и позвонил в колокольчик.

– Пригласите сюда ожидающих в гостиной господ, – приказал он явившемуся лакею и затем, повернувшись к подавленному Пейролю, прибавил: – Помниться, однажды в порыве особого рвения ты, мой друг, сказал: «Ваше высочество, если понадобится, то мы последуем за вами хоть в пекло». Не так ли? Так вот, могу тебя обрадовать. Мы уже туда несемся. Предлагаю и этот путь проделать как можно веселее, ибо уныние, как известно, один из тягчайших грехов.

Соратники вошли все разом. Что их поразило с первого взгляда, это кислая мина фактотума и более обычного надменное выражение на лице принца. За тот час, что им пришлось провести, дожидаясь в гостиной, они успели переговорить о многом. Прежде всего самым пристальным образом было исследовано нынешнее положение Гонзаго. Некоторые явились с твердым намерением с ним союз расторгнуть. Прошедшая ночь оставила в большинстве умов тягостное впечатление. Однако по доходившим новостям из Пале-Рояля явствовало, что принц, как никогда прежде, пребывал под протекцией королевского высочества регента, – значит, момент чтобы от него отвернуться еще не наступил.

Ходили, правда и другие толки, будто в золотом доме принца на улице Кенкампуа скрываются переодетые в платье прислуги тайные агенты, работающие только на регента, и также о том, что в течение всего увеселительного мероприятия прошлой ночи, закончившегося кровавой драмой, стены «кондитерского» домика были весьма прозрачны. Как бы то ни было, результат оставался недвусмысленным: Пылающая палата приговорила шевалье де Лагардера к смерти. Каждый из соратников кое-что слышал о старых делах Гонзаго и понимал, что указанный вердикт чрезвычайного трибунала крайне важен для их покровителя. Получалось, что принц очень могуществен.

Шуази принес странную новость. Этим утром в своем доме был арестован маркиз де Шаверни. Несколько гвардейцев в сопровождении полицейского пристава вынесли его спящего, уложили на сидениях в карете и увезли в тюрьму. Указанные действия производились в соответствии с ордером на арест. Однако о Шаверни говорили немного. Каждый сейчас думал о себе. К тому же соратники не очень доверяли друг другу. В нескольких словах общее настроение можно было назвать так: усталость, подавленность, отвращение.

Пейроль сказал верно, – все были одеты по походному: сапоги со шпорами, в ножнах боевые клинки, дорожные плащи. Именно так одеться приказал им сегодня Гонзаго, что вносило в общую атмосферу весьма тревожную ноту.

– Кузен, – произнес первым вошедший в кабинет Навай. – Мы еще раз явились по вашему требованию и готовы вам служить.

Гонзаго, покровительственно улыбнувшись, слегка кивнул говорившему в знак приветствия. Остальные, сняв шляпы, поклонились, как всегда, почтительно. Гонзаго, не предложив им сесть, обвел всех пристальным взглядом.

– Добро, – бросил он, почти не шевеля губами. – Вижу, что пришли все.

– Нет, не все, – уточнил Носе. – Нет Альбрета, Жирона и Шаверни.

Наступила тишина, – все ждали, что скажет хозяин.

– Господа Жирон и Альбрет исполнили свой долг, – наконец произнес он довольно сухо.

– Черт побери! – не выдержал Навай. – Не слишком ли коротка поминальная речь? Не забывайте, что мы не ваши подданные, а его величества короля!

– Что касается мсьё Шаверни, – продолжал Гонзаго, будто не заметив вспышки Навайя, – вино превращает его в дотошного зануду, и потому я решил его снять со своего довольствия.

– Может быть, ваша светлость соблаговолит пояснить, что значит «снять с довольствия»? – не унимался Навай. – Я слышал, что маркиза арестовали и отвезли в предварительную камеру в Шатле, а оттуда отправят в Бастилию.

– Бастилия велика, – мрачно процедил Гонзаго. – Там хватит места не только для Шаверни.

Ориоль сейчас готов был бы расстаться со своим недавно приобретенным дворянством, с половиной всех акций, которыми владел, и в придачу ко всему даже со своей любовью к мадемуазель де Нивель, лишь бы пробудиться от этого ужасного кошмара. Господин Пейроль стоял у камина, неподвижный, мрачный, молчаливый. Навай посмотрел на друзей по несчастью, ища у них поддержки.

– Господа, – внезапно сменив тон, сказал Гонзаго. – Я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать участь Шаверни, или чью либо еще. Я призвал вас для дела. Но прежде хорошо поразмыслите, доверяете вы мне по прежнему, или нет.

Он опять обвел всех суровым взглядом, и от его глаз соратники опустили головы.

– Кузен, – тихо промолвил Навай. – Каждое ваше слово звучит угрозой.

– Нет, Кузен, – ответил Гонзаго. – Мои слова просты. Угрожаю не я, – угрожает судьба.

– Что же все-таки происходит? – раздалось сразу несколько голосов.

– Ничего особенного. Просто моя игра подходит к концу, и мне необходимы на столе все карты.

Слушавшие невольно приблизились, но Гонзаго остановил их властным жестом, прислонился спиной к камину и, скрестив на груди руки, принял позу оратора.

– Семейный совет соберется сегодня вечером, – сказал он, – и председательствовать на нем будет его королевское высочество.

– Мы это знаем, монсиньор, – сказал Таранн, – и потому очень удивлены, что вы нам приказали так одеться. Разве в походно боевом одеянии пристало являться на подобной ассамблее.

– Вы правы, – согласился Гонзаго. – Но на совете вы мне не понадобитесь.

У всех одновременно вырвался изумленный возглас. Дворяне начали переглядываться, а Навай сказал:

– Значит, опять придется пустить в дело шпагу?

– Возможно, – ответил Гонзаго.

– Монсиньор, – решительно произнес Навай, – я говорю только за себя…

– Не говорите даже за себя, кузен! – перебил Гонзаго. – Вы ступили на скользкую дорожку. Предупреждаю, мне даже не придется вас толкать, чтобы вы свалились. Будет достаточно просто перестать вас поддерживать. Если вам угодно что-то сказать, Навай, то вначале подождите, пока я вам обрисую наше положение в целом.

– Хорошо, я подожду, пока ваша светлость выскажется до конца, – ответил молодой дворянин, – но в свою очередь тоже предупреждаю, – с прошедшего вчера мы все много передумали.

Несколько мгновений Гонзаго глядел на него с грустью, затем, словно очнувшись, продолжил:

– Итак, на совете вы мне не понадобитесь, господа, – повторил он. – Вы понадобитесь для другого. Для предстоящего вам дела парадные костюмы и рапиры не годятся. Был вынесен смертный приговор. Но вам известна испанская пословица: «от чаши до рта, от топора до шеи…» Палач ждет жертвы.

– Лагардера, – уточнил Носе.

– Или меня, – невозмутимо возразил Гонзаго.

– Вас, ваша светлость?

– Вас? – послышалось со всех сторон.

Пейроль испуганно вытянулся.

– Не стоит впадать в панику, господа, – продолжал принц с еще более надменной улыбкой. – По счастью, выбирать будет не палач. Но когда речь идет о таком дьявольском противнике как Лагардер, сумевшем найти могучих союзников даже в тюрьме, нельзя ни на минуту терять бдительность. Мы сможем вздохнуть свободно не раньше, чем его труп покроют шесть футов земли. Пока он жив, пусть хоть со связанными руками, но, сохраняя способность мыслить и говорить, нам всем нужно быть начеку: держать руку на эфесе клинка, ногу в стремени, и, как говорится, беречь головы!

– Беречь головы! – повторил Носе, напрягшись, как струна.

– Пресвятая сила! – воскликнул Навай. – Это уж слишком, ваша светлость, – при чем здесь наши головы? Возможно, когда речь идет лично о вас…

– Господи, Твоя воля! – пролепетал Ориоль. – Игра совсем испортилась. Я больше так не могу, не могу…

Он медленно направился к выходу. Дверь кабинета была открыта, и сквозь проем было видно, как в вестибюле перед большой залой расхаживают гвардейцы, одетые по полной форме и во всеоружии. Ориоль невольно попятился назад, а Таранн закрыл дверь.

– Не пугайтесь, господа, – промолвил Гонзаго. – Гвардейцы явились не по ваши души. Пока это личная охрана или, если угодно, почетный караул его высочества регента. Он должен появиться с минуты на минуту. Для того, чтобы выйти отсюда на улицу, вам не обязательно проходить через вестибюль. Итак, я сказал, нам всем нужно беречь головы. Насколько я понял, вас это испугало и даже оскорбило. Не так ли?

– Монсиньор, – опять подал голос Навай, – вы злоупотребляете нашей преданностью. Предупреждаю, мы не те люди, которыми можно командовать языком угроз. Пока речь шла о том, чтобы следовать путем, достойным дворянина, мы оставались вам верны. Но теперь я понимаю, что вы намерены нам предложить такую работенку, с которой скорее управится Готье Жанри со своими головорезами. Прощайте, ваша светлость!

– Прощайте, ваша светлость! – повторили за ним остальные и медленно направились к выходу.

Гонзаго горько усмехнулся.

– И ты туда же, мой славный Пейроль? – промолвил он, заметив, как фактотум попытался смешаться с остальными. – Эх, как же все-таки я вас всех верно раскусил с самого начала, господа хорошие. Хорошо, верные мои друзья, как недавно говорил мсьё де Навай. В таком случае позвольте на прощание задать вам еще один вопрос. Куда вы сейчас направляетесь? Вижу, настала пора вас осведомить, что, выйдя из моего дома, в каком бы направлении вы не пошли, все равно попадете в одно и то же место, – название ему Бастилия.

Уже успевший коснуться дверной ручки Навай, остановился и развернулся, положив руку на эфес. Гонзаго смеялся. Скрестив на груди руки, он единственный держался невозмутимо среди компании испуганных людей.

– Неужели вы надеялись, – продолжал он, окидывая всех и каждого презрительным взглядом, – вашим внезапным неповиновением застать меня врасплох? Неужели полагали, что я, старый шахматист, не смогу просчитать на несколько ходов вперед такую пустяковую ситуацию и заранее не предприму контрмеры? Разве вам еще не говорили, что сегодня с восьми утра до полудня я беседовал с глазу на глаз с регентом? Неужто, не докладывали, с какими почестями я покинул спальню его королевского высочества? Разве вам не ясно, что ветер, даже ураган, высочайших милостей сейчас дует в мою сторону? Он настолько силен, что может свалить с ног и меня. Но вас, мои любезные соратники, эта буря сметет раньше, уж можете не сомневаться. И если сегодняшнему дню суждено стать последним днем моего могущества, то мне самого себя не в чем будет упрекнуть, – ибо я использовал его наилучшим образом. Имена всех вас составлены в список и список этот находится на столе начальника полиции господина де Машо. Стоит мне сказать слово, и каждый из вас станет влиятельным сановником, стоит сказать другое, – и вы все сделаетесь личностями вне закона.

– Опять угрозы, – промолвил Навай. – И все-таки мы рискнем поступить по-своему.

Однако последние слова были произнесены настолько нерешительно, что никто его не поддержал.

– «Мы последуем за вами, ваша светлость, последуем за вами!», – продолжал Гонзаго, цитируя фразы соратников, произнесенные несколько дней назад. – «Пойдем послушно, без оглядки, ни о чем не спрашивая, будем вашим священным батальоном, роковой гвардией!» Кто, как не вы, господа хорошие, недавно выпевал песню, слова которой знает назубок любой предатель? И что же теперь, мои верные приспешники, уже надумали бежать? Укрыться в кустах? Не выйдет, друзья мои, клянусь небесами! Я еще не настолько разучился владеть шпагой, чтобы не суметь ею пронзить любого трусливого беглеца! Помолчите, Навай! – прервал себя принц, заметив, что тот опять собрался что то возразить. – Я больше не намерен терпеть ваши бунтарские эскапады. Вы пошли за мной по доброй воле, – отдали себя целиком. Я вас принял под свое покровительство: опекал и протежировал. А теперь вы орете: «Ах, ах, – это слишком!» Я, де, злоупотребляю вашей преданностью, выбираю слишком каменистые и ухабистые дороги, по которым не пристало ступать вашим аристократическим ножкам. И у вас хватает нахальства отсылать меня к Готье Жанри, у вас, Навай, живущего за мой счет, у вас, Таранн, с головой погруженного в мои благодеяния и даже у вас, Ориоль, который, если бы не я, по сей день оставался вылитым шутом гороховым! Вам вздумалось позабыть, что вы все мои подопечные, мои создания, мои работы, наконец; – потому, что вы себя мне продали со всеми потрохами, а я вас купил!

Гонзаго теперь казался выше на голову любого из присутствовавших. Его глаза метали молнии.

– Вы говорите, – теперь, мол, не ваше дело? Захотелось умыть руки? – продолжал он, сменив гневный тон на проникновенно разъяснительный. – Разочарую вас, добродетельные друзья мои, – ибо именно сейчас вам предстоит самое большое, самое значительное дело; и для вас оно возможно даже важнее, чем для меня, ибо на карту поставлены благополучие и сама жизнь любого из вас. Так-то, милостивые господа. Я угостил вас сладким пирогом. Вы с жадностью на него кинулись. Увы, пирог оказался отравленным. Тем хуже для вас. Горечи у вас во рту будет нисколько не меньше, чем у меня. Именно в этой беспощадной логике и состоит единственно правильная мораль, или я ничего не понимаю в жизни! Не так ли, барон фон Батц, строгий философ? Вы вцепились в меня. Зачем? Чтобы взобраться на ту же высоту, где нахожусь я? Ну что же, – действуйте! Путь открыт. Вперед! Напролом! Шагайте, ползите, карабкайтесь, лишь бы голова не закружилась. Смелее, вперед, до самой плахи!

По спинам слушавших пробежал холодок. Взгляды были устремлены на страшное лицо Гонзаго. Ноги Ориоля дрожали. Помимо воли он пробормотал последние слова:

– До самой плахи…

Гонзаго окинул его презрительным взглядом.

– По тебе, ничтожество, уже давно плачет веревка, – брезгливо бросил он через губу и, обращаясь к остальным, с сарказмом прибавил:

– А вас, господа хорошие, поскольку вы все не в одном поколении аристократы, хочу напоследок предупредить…

Не закончив, Гонзаго сделал паузу, еще раз пристально поглядел на лица соратников и затем, словно больше не в силах сдержать справедливого возмущения, продолжал:

– Ведь ты, Носе, дворянин, сын храброго воина, биржевой спекулятор, и ты дворянин, Шуази, и ты, Монтобер, и ты, Навай, и ты, сударь фон Батц!

– Das dich der Donner erchlage! – пробурчал тот.

– Что ты там бормочешь, швабский увалень? Милостивые господа, вы только взгляните на себя без обиняков, – посмотрите друг на друга непредвзято и вы подобно римским авгурам не сможете сдержать иронической улыбки, – покраснеете до самого темени. Ну, какие вы к черту дворяне? Нет. Вы хваткие, ловкие финансисты, владеющие пером и цифрами, куда лучше, чем шпагой и шпорами! Сегодня вечером… – он понизил голос, – сегодня вечером будет недостаточно темно, чтобы было незаметно, как вы бледны. Посмотрите друг на друга, – от волнения и нерешительности вас просто трясет. Оно и понятно. Ведь вам пока неведомо, чем закончится данная эпопея, – победой, или поражением. В случае моего триумфа вы все на Олимпе, тогда как мое поражение вас сокрушит, сравняет с землей.

Теперь принц сам подошел к двери, выводившей в вестибюль, где прогуливались гвардейцы его королевского высочества.

– А сейчас буду краток, – холодно произнес он, берясь за дверную ручку. – Ваше раскаяние искупит все, – к тому же на многих лицах я замечаю проблески здравого смысла. Опять же предоставляю вам право свободного выбора. Насильно никого удерживать не собираюсь. Хотите, я открою эту дверь, и вы выйдете, тем самым избрав путь мучеников. Ну что, господа, открыть, или не надо?

Все хранили молчание.

– Что нужно делать, ваша светлость? – первый подал голос Монтобер.

Гонзаго еще раз измерил всех взглядом.

– А что же молчите вы, кузен Навай? – поинтересовался он.

– Как будет угодно вашей светлости, – глухо пробубнил Навай, потупя взор и очень побледнев.

Гонзаго одобрительно коснулся ладонью его плеча и с мягкой укоризной, словно отец, журящий детей за совершенную шалость, обратился ко всем.

– Удивительно, до каких пределов может иногда доходить наша глупость! Быть у самого входа в гавань и утонуть лишь из-за того, что в последнюю минуту от страха начать грести не в ту сторону! Послушайте меня внимательно и намотайте себе на ус: Каким бы ни был исход сегодняшней битвы, я уже обеспечил вашу дальнейшую судьбу. Завтра вы будете первыми людьми в Париже или, нагруженные золотом по самую макушку, отправитесь в Испанию. Король Филипп Испанский нас ждет, и кто знает, не начал ли уже Альберони переход через Пиренеи, как это в свое время сделал Людовик XIV, – (но, разумеется, в противоположном направлении)!

В эту минуту, когда я с вами говорю, – взглянув на часы, повел он речь о другом, – Лагардера выводят из тюрьмы Шатле, чтобы препроводить в Бастилию, где должно состоятся последнее действие этой драмы. Но по пути в Бастилию будет сделана остановка. Пылающая палата помимо смертной казни приговорила его еще к публичному покаянию, которое должно быть исполнено перед могилой Невера. Против нас выступает союз, в который входят две женщины и священник. Третья женщина, донья Круц, пребывает в нерешительности. По крайней мере, так мне представляется: с одной стороны ей хочется стать знатной дамой, а с другой она не желает вредить своей подруге. Ну, это жалкое орудие в чужих руках мы сумеем подчинить себе. Две упомянутых женщины это – госпожа принцесса де Гонзаго и та девица, что выдает себя за ее дочь. А сейчас прошу особого внимания. Эта барышня нам понадобится, и потому я придумал план ее захвата. В двух словах он таков: Мать, дочь и священник ждут Лагардера в церкви Сен-Маглуар. Дочь наденет подвенечное платье. Из чего я догадался, как наверное сумел бы на моем месте любой из вас, что они намерены разыграть некий спектакль, чтобы разжалобить сердце регента. Венчание за несколько минут до смерти. После венчания молодая жена, девственница, ни разу не вкусившая брачного ложа и уже без пяти минут вдова, – бросается в ноги его королевского высочества с мольбой о помиловании. Наша задача, точнее ее первая часть, – ни в коем случае не допустить, чтобы так произошло.

– Тут нет ничего трудного, – оживился Монтобер. – Достаточно им помешать разыграть спектакль.

– Надеюсь, – вам это удастся. Вы будете стоять на страже у церковных дверей, закрывая туда доступ. Теперь представим себе, что наше дело примет нежелательный оборот, и нам придется спасаться бегством. Это маловероятно, но все же если так случится, то у меня хватит золота на всех, и к тому же у меня есть официальная бумага, имея которую, мы не встретим препятствий.

Он развернул документ и показал подпись Вуайе д'Аржансона.

– Но и этого недостаточно, – продолжал он. – Мы увезем с собой живой выкуп в виде заложницы.

– Аврору де Невер? – в один голос воскликнули соратники.

– Между вами и нею будет всего лишь одна церковная дверь.

– Но за дверью, если удача повернется к нам спиной, – заметил Монтобер, – будет стоять с обнаженной шпагой Лагардер, это несомненно!

– Против Лагардера выступлю я сам! – с мрачной торжественностью заявил Гонзаго и решительно хлопнул ладонью по своему клинку. – Настала пора пустить в ход и это средство, – прибавил он. – Мое оружие ничем не хуже его, господа. На нем кровь Невера.

Пейроль отвернулся. По этому признанию он понял, что хозяин сжигает за собой мосты. Со стороны вестибюля послышался шум, и привратники громко прокричали:

– Его королевское высочество регент!

– Его королевское высочество регент!

Гонзаго открыл дверь, выводившую в библиотеку, и, быстро пожимая соратникам по очереди руки, говорил:

– Господа, сейчас для нас самое важное – это хладнокровие. Прежде всего – никакой паники. Через каких-то полчаса все будет кончено. Если события пойдут должным курсом, то вам останется лишь загородить вход в церковь. В случае необходимости можете тоже разыграть небольшой спектакль. Если другие средства не помогут, орите, что есть мочи: «Позор! Кощунство! Святотатство!» Такие лозунги безотказно действуют на толпу. А она полагаю, набежит так, что яблоку не упасть. И последнее. С кладбища, где вы меня должны дожидаться, хорошо видны окна большой залы, где будет проходить фамильный совет. Неотрывно следите за этими окнами. Если вдруг увидите сквозь стекло, что огонь свечи трижды поднимется и опуститься, штурмуйте церковную дверь, убирайте охрану, если таковая окажется, и хватайте заложницу. Через минуту после этого условного сигнала я уже буду среди вас. Все понятно?

– Понятно, – отозвались дворяне.

– Тогда, в добрый час! Ступайте за Пейролем. Он укажет вам путь на кладбище.

Соратники молча вышли.

Оставшись один, Гонзаго отер рукавом лоб и тихо произнес:

– Человек или дьявол этот Лагардер, но сегодня он свое получит!

За закрытой церковной дверью госпожа принцесса де Гонзаго придерживала свою дочь, одетую в белое подвенечное платье. На голове девушки были фата и венок из флёр д'оранжа. Рядом находился священник в полном облачении. Донья Круц, стоя на коленях, молилась.

В тени у стены в напряженном ожидании застыли трое вооруженных мужчин.

Часы на башне Сен-Маглуар пробили восемь, и, словно эхом, издалека послышался погребальный звон колокола на Сен Шапель. Он оповестил, что приговоренного повели в Бастилию.

Сердце принцессы разрывалось от боли. Она видела, как побледнела Аврора, сделавшись похожей на мраморное изваяние.

На лице девушки появилось подобие улыбки.

– Вам пора, матушка! – едва слышно произнесла она.

Принцесса поцеловала ее в лоб.

– Да, дитя, нам сейчас нужно расстаться. Я это знаю, – сказала она. – Но пока я держу твою руку в своей, мне кажется, что ты в безопасности.

– Сударыня, – промолвила донья Круц. – Мы все, кто здесь останется, будем беречь Аврору, как зеницу ока. Маркиз де Шаверни готов за нее умереть!

– Ах, крапленый туз! – пробурчал самый рослый из вооруженных мужчин. – Эта бесстыдница, даже не упомянула о нас с тобой, дружок мой!

Принцесса прежде, чем направиться к выходу, подошла к группе из троих мужчин, состоявшей из Шаверни, Кокардаса и Паспуаля.

– Пресвятая сила! – заговорил гасконец, не дав ей ничего сказать. – Перед вами тщедушный аристократишка, – Кокардас кивнул на Шаверни. – Но это только с виду. На самом деле он – настоящий храбрец и будет сражаться, как лев, – ведь на него сейчас смотрит его пассия, – усач покосился на донью Круц. – Ну а уж что касается нас двоих: хитрющего удальца брата Паспуаля и лично меня, – то мы будем стоять насмерть за нашего Маленького Парижанина шевалье де Лагардера. Это ясно, как Божий день! Так что с легким сердцем ступайте по своим делам, сударыня!

Глава 9. Свидетельство мертвого

Большая зала дворца Гонзаго была залита светом. Во дворе слышался цокот копыт лошадей Савойских гусаров, в коридорах, вестибюле, в подсобных помещениях и гостиных было много одетых по парадному французских гвардейцев. На вахте у дверей собственной персоной стоял маркиз де Бонниве.

Было ясно, что регент придает предстоящей фамильной церемонии небывалую торжественность и значимость.

На подмостках точно так же, как несколько дней назад в два ряда были установлены кресла, которые заняли те же государственные чиновники: юристы, вельможи, секретари и помощники, что и в прошлый раз. Единственное отличие состояло в том, что за креслом мсьё де Ламуаньона на особом возвышении находился позолоченный стул с подлокотниками, напоминавший трон, на котором восседал его королевское высочество регент. Его окружали Лё Бланк, Вуайе д'Аржансон и губернатор Бретани граф Тулузский.

Ведущие тяжбу стороны поменялись местами. Когда госпожа де Гонзаго вошла в залу, ее усадили возле кардинала де Бисси, сегодня занимавшего место справа от президиума, тогда как господин де Гонзаго сидел за столом, освещенным двумя трехпатронными подсвечниками, на том самом месте, где на прошлом заседании находилась принцесса. Таким образом, теперь Гонзаго спиной почти касался портьеры, скрывающей потайную дверь, (ту через которую в прошлый раз в залу незаметно проник горбун), – а лицом был обращен к окну, из которого открывался широкий вид на кладбище Сен-Маглуар. Потайная дверь, о существовании которой устроители ассамблеи не знали, не охранялась.

Нет нужды упоминать, что от пошлых деревянных клетушек – бирж не осталось и следа. Они были сломаны, вынесены во двор и сожжены; полы вымыты, просушены, где требовалось, залакированы и закрашены. Для этого накануне за щедрое вознаграждение пригласили мастеров краснодревщиков, – им пришлось трудиться весь день и последующую ночь.

Принц де Гонзаго появился раньше своей супруги. Он с достоинством поклонился председательствующему и членам трибунала. Присутствовавшие заметили, что его королевское высочество ответил ему приветливым жестом.

Когда в дверях появилась принцесса, к ней по указу регента навстречу устремился граф Тулузский – сын Людовика XIV, вслед за чем, Филипп Орлеанский поднялся с трона и, сделав два три шага к принцессе, поцеловал ее в обе руки.

– Ваше королевское высочество, – тихо промолвила ему принцесса, – не соизволили меня сегодня принять.

Заметив удивленный взгляд регента, она придержала шаг. Гонзаго следил за ними краем глаза, делая вид, что целиком поглощен лежавшими перед ним на столе бумагами, среди которых был и тот хорошо известный читатель пакет с тремя висячими печатями.

– Вашему королевскому высочеству, – продолжала принцесса, – также неугодно было принять во внимание мое письмо.

– Какое письмо? – изумленным шепотом осведомился регент.

Взгляд госпожи де Гонзаго невольно обратился к супругу.

– Значит, письмо было перехвачено, – заключила она.

– Сударыня, – спохватившись, поспешно заговорил регент. – Ведь пока ничего не изменилось. Все находится в том же состоянии, что и прежде. Действуйте решительно, ничего не опасаясь. Поступайте, как вам подсказывает совесть. С этой минуты между вами и мной уже никто не сможет вмешаться. – И затем, слегка повысив голос, чтобы его услышали и прочие, собравшиеся в зале, прибавил: – Сегодня для вас, сударыня, настал торжественный день. Мы решили лично председательствовать на фамильном совете не только потому, что мсьё принц де Гонзаго – наш кузен, а также потому, что, наконец пробил час для справедливого возмездия, – и сегодня убийца де Невера умрет.

– Ах, ваше высочество! – со стоном вырвалось у принцессы. – Если бы вы прочитали мое письмо…

Регент подвел принцессу к ее креслу.

– Все, о чем вы попросите, – скороговоркой прошептал он, – я исполню. – И снова повысив голос: – Прошу вас, господа, рассаживайтесь по местам, – пора начинать!

Филипп Орлеанский возвратился на председательское кресло. Президент де Ламуаньон шепнул ему несколько слов.

– Конечно, конечно, – ответил ему в голос регент. – Будем строго придерживаться формы и буквы закона, и, даст Бог, в конце нынешнего заседания у нас появится возможность приветствовать истинную наследницу де Невера.

Произнеся это, его высочество устроился на троне и надел свою форменную шляпу с золотой кокардой в виде короны.

– Господа, поскольку на прошлом совете председательствовал мсьё де Ламуаньон, то я во избежание недоразумений поручаю ему вести процедурную часть и на нынешнем заседании, – объявил он.

Президент де Ламуаньон поблагодарил его королевское высочество, после чего первому представил слово мсьё де Гонзаго.

В зале наступила тишина; и вдруг внимание аудитории привлекло одно удивительное совпадение, – едва Гонзаго раскрыл рот, чтобы говорить, ветер, дувший в этот час с юга, донес первый удар погребального звона колокола Сен-Шапель. Его мерный унылый тон, казалось, раздается где-то совсем близко, – будто в вестибюле дворца, где собрался совет. При его звуке на улицах начал собираться народ, и вскоре к заунывно бубнящему колокольному пульсу прибавились крики возбужденной толпы. Из ее гущи неслись радостные возгласы. Толпе, как известно, всегда нравились подобные мероприятия. Немного переждав, Гонзаго начал говорить:

– Ваше высочество! Господа! Я всегда был перед вами на виду. Против человека, несклонного вести свою жизнь в секрете, легко строить козни. Увы, я слишком долго этого не замечал, так как по своей природе начисто лишен коварства, не способен хитрить, интриговать и, естественно, забываю о том, что на это способны другие. Недавно вы видели, с каким рвением я стремился отстаивать истину. Сегодня мой пыл несколько охладел. Честно говоря, я попросту устал от обвинений в мой адрес, накапливающихся где-то в тени, устал от постоянных слепых необоснованных подозрений, всей этой низкой клеветнической возни.

На прошлом заседании я представил совету ту, которая, по моему глубокому убеждению является, (о чем с прежней уверенностью повторяю сейчас и готов повторять впредь), действительной наследницей де Неверов. К сожалению, ныне я ее здесь не вижу. Полагаю, однако, в том нет большой беды. Его королевскому высочеству известно, что с сегодняшнего утра я сложил с себя обязанности ее опекуна, – а потому, явится она на совет, или нет, для меня большого значения не имеет. Моей единственной заботой теперь остается показать общественности, подтвердив мои заявления неопровержимыми доказательствами, что правда на моей стороне. Мои доказательства – здесь.

Он взял со стола конверт с тремя печатями и, обведя его по кругу перед собравшимися, опять положил на место.

– В этом конверте, – продолжал он, – имеется документ с собственноручной подписью госпожи принцессы – листок, вырванный из регистрационной книги приходской церкви де Келюсов. Он хранится здесь за тремя печатями. По первому требованию высокого трибунала я готов пакет вскрыть. Однако полагаю, сделать это нужно лишь после того, когда госпожа принцесса представит собранию свои доказательства.

Произнеся эту короткую речь, Гонзаго спокойно с чувством исполненного долга опустился в кресло. Присутствовавшие принялись шепотом переговариваться. Сегодня рядом с Гонзаго не было его пламенных сторонников. Да и какая в том была нужда? Принц ни о чем не просил, ничего не требовал, кроме того, чтобы общество сняло с него несправедливые подозрения, и ради этого он приготовил документальные свидетельства своей правоты.

– Хорошо, – сказал регент. – Теперь послушаем, что скажет госпожа принцесса. Прошу вас, сударыня, говорите!

– Если госпоже будет угодно доверить свои аргументы мне, – предложил кардинал де Бисси, – то я с готовностью…

Аврора де Келюс встала.

– Ваше высочество, – произнесла она. – Прошлой ночью мне была возвращена дочь. Посмотрите на меня. Видите на моих глазах слезы радости, которой я не испытывала почти двадцать лет? Сердце матери не лжет! Какие еще вам нужны доказательства?

– Однако, доказательства, о которых вы, сударыня, говорите, – начал президент Ламуаньон, – не могут…

– Нет, могут, сударь, – поспешила возразить принцесса. – Они могут быть приняты трибуналом в расчет, равно, как и те новые доказательства, которые я представлю высокому собранию немедленно после того, как его королевское высочество соблаговолит исполнить просьбу вдовы де Невера, ту, о которой она смиренно просила в своем письме.

– Но вдова де Невера, – ответил регент, – до настоящего момента не обращалась ко мне с какой либо просьбой.

Принцесса снова посмотрела на Гонзаго, и в ее взгляде было заметно, как недавно возникшее подозрение сменилось уверенностью.

– Да, – произнесла она. – Однако, великое дело дружба! Не так ли, господа? В течение двух дней все, кому только не лень, мне твердят: «Ни в чем не вините мужа! Ни в чем не вините мужа!», – из чего смело можно заключить, что дружба со столь могущественным человеком, как его королевское высочество регент, сделали принца неуязвимым.

Заметив, как Филипп Орлеанский поморщился, словно от зубной боли, Аврора де Келюс поспешила пояснить:

– Сейчас я никого и ни в чем не упрекаю, – а просто довожу до сведения вашего королевского высочества, что сегодня с утра отправила на ваше имя письмо и, что, судя по вашей неосведомленности, чья-то рука, (чья именно, утверждать не берусь,) – это письмо перехватила.

На лице Гонзаго появилась грустная исполненная самоиронии улыбка. Дескать, «что поделаешь, – последние дни мне приходится выслушивать и не такое!»

– И о чем же вы у нас просите, сударыня? – осведомился регент.

– Я просила вас, ваше высочество, выступить в защиту вашей другой дружбы! Повторяю, – я никого не обвиняю, а лишь смиренно прошу. Я вам написала, что по моему теперешнему убеждению одного лишь публичного покаяния убийцы перед могилой де Невера недостаточно.

По лицу Гонзаго пробежала судорога. Она возникла настолько неожиданно, что он не успел ее скрыть, и многие это заметили.

– Я объясняла вашему королевскому высочеству, – продолжала принцесса, – что в данном случае, было бы желательно заставить преступника принести еще одно публичное покаяние, более глубокое и достаточное; я умоляла вас распорядиться, чтобы убийцу привели сюда в этот дом, и чтобы, стоя на коленях в присутствии всего фамильного совета и вашего королевского высочества, он выслушал свой смертельный приговор.

Желая скрыть выражение глаз, Гонзаго полуопустил веки, словно боролся с дремотой. Только что принцесса солгала. Он это хорошо знал, – письмо Авроры де Келюс, отправленное регенту, было перехвачено им, Гонзаго, и сейчас находилось в его кармане. В нем было совершенно иное. В нескольких строках принцесса заверяла регента в том, что шевалье де Лагардер ни в чем не виновен, в том ручалась собственной честью, – вот и все. Зачем же сейчас принцессе понадобилась ложь? Какая хитрость скрывалась за этим вымыслом? Наверное, впервые за всю жизнь Гонзаго почувствовал, как в его жилах стынет от ужаса кровь перед неведомой грозной опасностью. Как будто, под его креслом кто-то умело замаскировал мину, готовую взорваться в любой миг. Он растерялся. Он не знал, что предпринять, чтобы спастись, как этот взрыв предотвратить. Где-то совсем близко разверзлась пропасть, но где именно, он заметить не мог. Почувствовать на себе взгляды присутствовавших в зале, он невероятным усилием сохранил спокойствие и чуть приоткрыл глаза, будто очнувшись от непродолжительной дремы.

– Но это не принято! – донеслись до слуха Гонзаго слова президента Ламуаньона. Принц едва не кинулся к тому с объятиями.

– Но каковы мотивы у госпожи принцессы…, – начал маршал де Вильруа.

– Я обращаюсь к его королевскому высочеству, – прервала его госпожа де Гонзаго. – Правосудию понадобилось двадцать лет, чтобы отыскать убийцу герцога де Невера, и правосудие в чем-то задолжало перед пострадавшим за то, что так долго было не в состоянии совершить возмездие. Моя дочь мадемуазель де Невер не войдет в этот дом до той поры, пока в его стенах не совершиться этот акт очищения, а я не смогу радоваться жизни, пока наши предки, взирающие с этих старых фамильных портретов, не увидят убийцу, униженного, поверженного, наказанного.

Воцарилась тишина. Президент де Ламуаньон протестующе покачал головой. Но пребывавший в глубокой задумчивости регент, пока молчал.

– Зачем ей понадобилось присутствие этого человека? – мучительно вопрошал себя Гонзаго.

По его вискам струился холодный пот. Сейчас он уже жалел, что рядом не было его соратников.

– А каково на этот счет мнение господина де Гонзаго? – внезапно поинтересовался герцог Орлеанский.

Прежде чем ответить тот изобразил на устах безразличную усмешку.

– Если бы оно у меня было! – наконец произнес он. – Да и почему у меня должно быть какое-то особое мнение по поводу столь странной прихоти моей супруги. Наверное, все-таки не следует уважаемому трибуналу идти на поводу у дамских капризов. Однако, повторяю, за исключением того, что ее желание может привести к задержке экзекуции, я не усматриваю в том ничего ни за, ни против.

Слегка покачав плечами, принц опять грустно улыбнулся.

– Задержки не будет, – промолвила принцесса, прислушиваясь к доносившемуся с улицы шуму.

– Вам известно, где сейчас осужденный? – спросил герцог Орлеанский у Авроры де Келюс.

– Ваше высочество…, – запротестовал президент де Ламуаньон.

– Иногда немного нарушив форму, мсьё, – сухо прервал его регент, – мы можем улучшить суть дела.

Вместо ответа принцесса рукой указала на окно. За ним нарастал шум толпы.

– Приговоренный недалеко! – тихо заметил Вуайе д'Аржансон.

Регент подозвал маркиза де Бонниве и прошептал ему несколько слов. Тот поклонился и стремительно удалился из-залы. Принцесса возвратилась на свое место. Гонзаго окинул собрание спокойным, как ему казалось, взглядом. Но губы его дрожали, а в глазах затаился страх. Через несколько минут в вестибюле послышался звон оружия. Все присутствовавшие невольно привстали, так велико было их любопытство, внушаемое этим отважным авантюристом, необычайная история которого за несколько последних дней успела сделаться притчей во языцех. Кому-то уже удалось его повидать на празднестве в Пале-Рояле, кто-то видел, как его высочество регент отобрал у него шпагу, лишив тем звания дворянина, но многим сейчас предстояло его увидеть впервые.

Когда дверь отворилась, и перед собранием в окружении конвоиров предстал со связанными руками белокурый шевалье, прекрасный как святой мученик с полотен мастеров пизанской школы, по рядам пронесся удивленный «гур гур». Однако регент теперь смотрел не на осужденного, а на Гонзаго. Тот не шевелился. Лагардера подвели почти к самым подмосткам. Вслед за приговоренным, держа свисток, шел секретарь Пылающей палаты. По традиции ему надлежало огласить часть приговора перед могилой, где преступнику должны были отсечь руку, и другую часть, – перед казнью в Бастилии.

– Читайте! – приказал регент.

Секретарь развернул свиток. Вкратце там было следующее:

– «Заслушав обвиняемого, свидетелей и королевского адвоката, учитывая доказательства и принимая во внимание процессуальный порядок, суд по особо важным делам, именуемый „Пылающая палата“, признал сьера Анри де Лагардера, именующего себя титулом шевалье, виновным в убийстве благородного и могущественного принца Филиппа Лотарингского Эльбёфа герцога де Невера и приговорил упомянутого Лагардера: 1) к публичному покаянию с последующим усекновением правой кисти, коему надлежит быть произведенным палачом при посредстве меча у подножия памятника на могиле упомянутого принца и синьора Филиппа герцога де Невера на кладбище у церкви Сен-Маглуар и 2) к отсечению головы упомянутого сьера Лагардера во дворе Бастилии, для чего следует пригласить другого палача, специалиста по обращению с топором… и т. д. и т. п.».

Огласив приговор, секретарь отступил и стал позади конвоиров.

– Вы удовлетворены, сударыня? – спросил регент у принцессы.

Та внезапно поднялась из кресла настолько порывисто, что Гонзаго, помимо воли тоже вскочил с места, приняв позу человека, готовящегося отразить удар.

– Пробил час! – воскликнула она прерывистым от необычайного волнения голосом. Лицо ее раскраснелось, глаза сверкали, по щекам катились слезы. – Говорите, Лагардер! Говори, сын мой!

Неистовое возбуждение принцессы заразило остальных. Казалось, что присутствовавшие в одночасье получили удар электрического тока. Регент тоже вскочил со своего трона. К его лицу прилила кровь. Все приготовились услышать нечто совершенно неслыханное.

– Ты, будто, побледнел и дрожишь, Филипп? – обратился регент к Гонзаго.

– Ничуть! – процедил тот, с подчеркнутой развязностью развалясь в кресле. – Ни сейчас, ни когда-либо вообще!

Переведя взор на Лагардера, регент сказал:

– Говорите, сударь!

– Ваше высочество! – проговорил осужденный звучным и вместе с тем спокойным тоном. – Вынесенный мне приговор обжалованию не подлежит. Даже у вас, высшего государственного сановника, нет власти меня помиловать, а потому о помиловании я и не прошу. Однако в ваших силах сделать так, чтобы стала известна правда, и именно этого я добиваюсь.

Удивительно было наблюдать, как на головах убеленных сединами вельмож задрожали остатки естественного «оперения». В ту минуту даже хладнокровный и рассудительный де Ламуаньон при виде разительного контраста между лицами Лагардера и Гонзаго был настолько ошеломлен, что невольно произнес вслух то, о чем вдруг подумал:

– Для приостановки действия приговора Пылающей палаты необходимо признание настоящего преступника.

– Сейчас оно у вас появиться! – с какой-то не вяжущейся с его положением веселостью уверенно произнес Лагардер.

– Однако, поторопитесь, друг мой, – предупредил регент. – Я не располагаю временем.

– У меня его еще меньше, ваше высочество, – с улыбкой ответил Лагардер и, опять обретя серьезность, продолжил: – Все, о чем мной было обещано, я выполнил. Я поклялся своей честью, во-первых: в течение суток вернуть госпоже де Гонзаго ее ребенка, которого когда-то она на мою беду мне доверила. Сегодня в пять утра мать после долгой разлуки обняла свою дочь.

– Да будешь тысячу раз ты благословлен за это, родной мой! – прошептала Аврора де Келюс.

– Кроме того во вторых: я пообещал по истечении этих же суток предстать перед вашим высочеством. Передав дочь матери, я немедленно сдался властям.

– Верно, – тихо проговорил регент. – Мне это хорошо известно, потому, что, начиная с того момента, я пытался с вас не спускать глаз. Я потерял вас из вида, когда вы превратились в горбуна. Странно, но мой агент с улицы Певчих еще два дня назад убеждала меня, что шевалье де Лагардер и горбун Эзоп – одно лицо, а я ей не поверил…

Осознав, что от волнения сказал лишнее, регент на мгновение запнулся, а затем, наклонившись к Ламуаньону, быстро прошептал:

– Пусть завтра же с утра Матильду Балаоль с улицы Певчих переселят в Пале-Рояль в пустующие покои почившей фрейлины Рашель. Лично проконтролируйте ее переезд. Отныне она будет исполнять должность фрейлины ее высочества принцессы Палатинской.

– Но у нее нет титула, – попытался возразить Ламуаньон.

– У нее титулов не меньше, чем у нас с вами, начать хотя бы с того, что она – кузина принцессы Палатинской, моей матери. Но об этом в другой раз. Сейчас не время.

И снова в голос, обращаясь к Лагардеру, прибавил:

– Однако мои люди присматривали не только за вами.

Гонзаго, скрежеща зубами, подумал о регенте.

– Ах ты, пьянчуга беспробудный, как же я тебя недооценил. Значит ты тоже в заговоре!

– Наконец в третьих, – продолжал Лагардер, – я перед всеми поклялся доказать свою невиновность, сорвав маску с подлинного убийцы. Сейчас я готов в присутствии фамильного совета исполнить и эту последнюю часть моего обещания!

Гонзаго судорожно стискивал конверт с тремя сургучными печатями, украденный в доме на улице Певчих. Сейчас он держал его впереди словно щит.

– Ваше высочество, – с возмущением произнес он, – я полагаю, что эта непотребная комедия затянулась слишком долго.

– А я полагаю, – немедленно отозвался регент, – что вас еще никто ни в чем не обвинял.

– Обвинение, исходящее из уст какого-то полоумного, – пытаясь изобразить презрение, проговорил Гонзаго.

– Этот полоумный скоро умрет, – сурово возразил регент. – Слова приговоренного к смерти – священны. Они не могут быть оставлены без внимания.

– Если вам до сих пор не ясно, чего стоят его слова, то я умолкаю, – с горечью воскликнул итальянец. – Однако прошу вас также не оставлять без внимания тот печальный факт, что все мы, – знатные, благородные синьоры, принцы крови и короли, можем оказаться на шатких тронах, и ощутимый повод тому, увы, подаете вы, ваше высочество, прибегнув к столь неблаговидному и даже опасному времяпровождению! Как же можно допускать, чтобы какой-то жалкий…

Лагардер неторопливо повернулся к говорившему.

– Какой-то несчастный аристократишко – самозванец, – продолжал Гонзаго, – выступал против меня, суверенного принца во многих поколениях, выступал без живых свидетелей и вещественных доказательств?

Лагардер приблизился на шаг к Гонзаго и невозмутимо произнес:

– У меня есть свидетели и доказательства.

– Где же они? – обведя залу с показной иронией, полюбопытствовал принц.

– Не там ищите, – спокойно продолжал осужденный. – У меня двое свидетелей. Первый из них здесь. Это вы сами!

Гонзаго попытался еще раз сыронизировать игрой лица, но вместо саркастической улыбки у него получился какой-то шакалий оскал.

– А второй, – неумолимо приближаясь к принцу и опутывая его, словно сетями, суровым взором, вел дальше шевалье, – увы, уже в могиле.

– Покойники свидетельских показаний не дают, – отозвался Гонзаго; – на сей раз ему все-таки удалось с издевкой ухмыльнуться.

– Заблуждаетесь, сударь. Если на то есть Господня воля, – то дают.

После этого в зале наступила напряженная давящая тишина, от которой у присутствовавших сжималось сердце, и стыла в жилах кровь. Рты у всех были приоткрыты, каждый боялся пропустить хотя бы звук из речи осужденного, такова была магия его слов. Когда Лагардер, собираясь с мыслями, замолкал, то слышно было, как аудитория дышит.

– Сейчас, – продолжал Лагардер, – все здесь присутствующие поймут, как может говорить мертвый. Относительно же доказательств скажу, что они в ваших собственных руках, господин Гонзаго. Моя невиновность укрыта в этом самом конверте с тремя печатями, в который вы вцепились, словно утопающий за соломинку. Для того, чтобы овладеть этим пакетом, вы взломали дверь и разнесли в щепки мой сундук в доме на улице Певчих. Вы полагали, что содержимое этого конверта поможет вам укрепить в сознании света вашу ложь. Но вы ошиблись. В этом письме находится для вас не спасение, а, напротив, – ваша погибель. Ко всему вы теперь уже бессильны что-либо предпринять, скрыть или уничтожить пакет, потому что отныне этот пакет принадлежит не вам, а правосудию. Так то, сиятельный принц, крушитель чужих сундуков и похититель документов!

– Ваше высочество! – с дрожащим подбородком и налитыми кровью глазами, то и дело срываясь с баритона на какой-то поросячий визг, воззвал Гонзаго к регенту. – Велите этому безумцу замолчать!

– Защищайтесь, принц! – набирающим силу тоном, вел дальше Лагардер. – Защищайтесь по существу выдвигаемых мной обвинений и не надейтесь мне заткнуть рот! На сей раз не выйдет. Вас будут внимательно слушать потому, что кому-то из нас двоих предстоит скоро умереть, а слова идущего на плаху – священны, о чем недавно сказал его высочество!

Высоко вскинув голову, Лагардер сверлил взглядом своего противника. Тот, зачем-то опять схватил запечатанный пакет, который перед тем положил на стол.

– Свидетельство в конверте! – продолжал Лагардер. – Час настал, – срывайте печати! Срывайте же! Почему вы медлите? Почему дрожите? Ведь в пакете всего лишь один листок из регистрационной книги, содержащий свидетельство о рождении мадемуазель де Невер!

– Сорвите печати и вскройте конверт! – приказал регент принцу Гонзаго.

Но тот стоял, словно прошитый столбняком, руки его странно подергивались, от чего конверт, будто живой, выплясывал какую-то болезненную жигу, но не открывался. Бонниве и еще двое гвардейцев толи невзначай, толи нарочно, подошли на два шага к Гонзаго. Лагардер, тоже приблизившись к принцу и сверкнув стальным взглядом, сказал:

– Господин принц, вы конечно догадались, что помимо свидетельства о рождении девочки на этом листке есть кое-что еще. Не так ли?

Все, кто находились в зале, подались вперед и превратились в слух.

– Я вам скажу, что. На оборотной стороне листка есть несколько строк, записанных кровью. Вот так, сударь из могил порой говорят мертвые.

Гонзаго задрожал от головы до пят. По углам его губ выступила пена. Регент наклонился так, что едва не лежал на сидевшем чуть ниже впереди Вильруа. Голос Лагардера в тишине чем-то напоминал недавно звучавший колокол Сен Шапель. (Нужно заметить, что едва узника по приказу регента привели в «Золотой дом», колокольный звон прекратился).

– Всевышнему было угодно, чтобы это кровавое дело оставалось покрытым тайной в течение почти двадцати лет. Господь не пожелал, чтобы голос мстителя оказался гласом, вопиющим в пустыне. И вот теперь по истечении столького времени Господь, наконец, собрал в этой зале первых сановников королевства во главе с его высочеством регентом. Что ж, час настал. Когда де Невер умирал, я был рядом. До того момента мы с ним вдвоем долго вели бой против двух десятков наемников, и мы уже начали их одолевать. Увлекшись атакой, я отошел на несколько шагов, а, когда вернулся, то застал герцога де Невера истекающим кровью. Кто-то нанес ему удар в спину, так, что клинок прошел туловище насквозь, выйдя из живота. Однако, несколько минут Филипп де Невер еще жил. Он мне велел сорвать с конверта, находившегося у меня, одну печать и ее сохранить, что я и сделал. Содержимое конверта, лишенного одной печати, я извлек достаточно легко, и тогда де Невер, смочив указательный палец в собственной крови, написал на листке имя убийцы и, собрав последние силы, прошептал: «Отомсти за меня брат!» Уже позднее, когда я жил в Памплоне, мне пришлось прибегнуть к помощи одного алхимика, который какими-то смесями, размягчил сургуч и водрузил печать на свой шнурок… Однако сейчас речь о другом. Суть в том, что на листке в этом конверте есть имя убийцы, записанное кровью жертвы!

Зубы Гонзаго выбивали дробь, он пятился к краю стола и оцепеневшими, ставшими похожими на неуклюжие крючки пальцами невольно комкал конверт, который начал ему жечь руки. Подойдя к подсвечнику, он как сомнамбула, его поднял с горящими свечами и стал то поднимать то, опускать. Это был условный сигнал соратникам о начале штурма церкви Сен-Маглуар.

– Вы только посмотрите, – шепнул кардинал де Бисси Мортемару. – Кажется, бедняга совсем рехнулся.

По части умопомешательств кардинал де Бисси, следует отдать ему должное, слыл непревзойденным диагностиком. Остальные молчали, затаив дыхание.

– Имя здесь! – продолжал Лагардер, поднимая над головой свои связанные руки и указывая ими на конверт. – Подлинное имя, выведенное кровавыми буквами. Вскройте конверт, и мертвый заговорит!

Гонзаго, весь в испарине, блуждая обезумевшими глазами, переводил взгляд с Лагардера на членов трибунала и опять на Лагардера. Между президиумом и Гонзаго находился Бонниве с двумя гвардейцами. Теперь казалось, они защищают сановников от потерявшего рассудок принца. Словно невзначай повернувшись спиной к горящим свечам, Гонзаго сложенными сзади руками поднес конверт к пламени, – тот легко вспыхнул. Лагардер все видел, но, будто не замечая, продолжал:

– Читайте же, читайте, и вы узнаете, кому принадлежит имя убийцы, – мне, или вам!

– Он жжет конверт! – воскликнул вдруг Вильруа, первым услышавший хруст горящей бумаги. Регент рывком подался вперед. Лагардер, указывая на тлевшие на полу клочки, провозгласил:

– Вот оно, свидетельство мертвого!

– Что там было написано? – воскликнул, не помня себя от волнения, регент. – Говори, не медли! Тебе поверят. Ибо этот человек, – он брезгливо покосился на своего бывшего друга, – себя выдал с головой.

– Ничего! – ответил Лагардер и, заметив всеобщее оцепенение, громко пояснил. – Решительно ничего, кроме свидетельства о рождении мадемуазель де Невер. Мне пришлось пойти на хитрость, и ваша хромая совесть, господин Гонзаго, попалась в капкан. Вы сожгли документ, потому, что поверили в вымышленное доказательство, а поступили так потому, что знаете свою вину. Вашего имени на листке не было, но вы своими теперешними действиями написали его сами. Это и есть голос мертвого. Мертвый заговорил!

– Мертвый заговорил! – повторили многие эхом.

– Пытаясь уничтожить изобличающую улику, убийца себя выдал, – констатировал мсьё де Вильруа.

– Это и есть признание настоящего убийцы, – вырвалось у президента де Ламуаньона, – при наличии которого можно отменить приговор Пылающей палаты.

Погруженный из-за сильного волнения в какую-то прострацию регент вдруг очнулся и, не помня себя от негодования, что было сил крикнул:

– Негодяй! Убийца! Оборотень! Эй, стража, взять его!

Однако прежде, чем он успел прокричать эту тираду, Гонзаго обнажил шпагу и, как разъяренный вепрь, кинулся на Лагардера. Тот инстинктивно попятился, выставив вперед связанные руки. Брызгая слюной, Гонзаго прорычал:

– Тебе не вкусить радости победы надо мной! – затем, сотрясаясь от злобы, пырнул клинком шевалье в грудь, после чего стремглав бросился назад на помост, по пути отбивая удары начавших его атаковать гвардейцев. Лагардер застонал и пошатнулся. Принцесса его поддержала.

Продолжая отбивать атаку гвардейцев, Гонзаго пятился к портьере. Кольцо атаковавших сжималось. Но в тот момент, когда его уже казалось, совсем прижали к стене, он вдруг угрем скользнул за портьеру. Когда же гвардейцы ее отдернули, то за ней не оказалось никого, и лишь за потайной дверью, сливавшейся со стеной заподлицо, звякнул засов.

Первым в погоню кинулся Лагардер. Он знал о существовании потайной еще с прошлого заседания фамильного совета. Руки шевалье были свободны. Коварная эскапада Гонзаго с обнаженной шпагой против рыцаря со связанными руками закончилась для последнего наилучшим образом. Острие, попав в толстые веревки, по ним проскользнуло и в конце концов их разрезало, при этом лишь слегка оцарапав Лагардеру кисть.

Дверь, однако, не поддавалась. Она была закрыта на тяжелый засов с противоположной стороны.

В ту минуту, когда регент отдавал приказ преследовать Гонзаго, в другом конце залы раздался отчаянный женский крик:

– Скорее! Скорее! На помощь! Умоляю, скорее! – вслед затем, через узкий проход между креслами пробежала растрепанная в изодранном платье со свежей ссадиной на подбородке донья Круц и бросилась в ноги к принцессе.

– Моя дочь! – воскликнула принцесса. – С ней беда?

– Мужчины… вооруженные мужчины, – задыхаясь, тараторила гитана, – там на кладбище! Они ломятся в церковь. Хотят похитить Аврору!

В зале начался невообразимый шум. Но один голос, покрыл все, будто боевая фанфара, – это был голос Лагардера:

– Шпагу! Во, имя Господа шпагу!

Регент отстегнул свою и вложил ему в руку.

– Благодарю, ваше высочество! – сказал Лагардер. – А сейчас откройте окно и скажите вашим гвардейцам, чтобы не пытались меня задержать. Я должен настигнуть убийцу, и горе тому, кто станет на моем пути!

Шевалье поцеловал шпагу, отсалютовал ею над головой и исчез с быстротой молнии.

Глава 10. Публичное покаяние

Ночные казни за стенами Бастилии не обязательно проходили в тайне. С другой стороны было бы неверным утверждать, будто власти непременно стремились их превратить в общедоступный спектакль.

Экзекуции, за исключением тех, что производились по личному указу короля без суда и следствия, велись по заведенной форме. Двор Бастилии наравне с Гревской площадью был узаконенным местом приведения в исполнение смертных приговоров с той лишь разницей, что на Гревской площади обычно имели место казни с пытками и колесованием, тогда как в Бастилии палач рубил головы.

С давних времен многие парижане Бастилию ненавидели. Причин тому несколько, но можно выделить две главные. Во-первых: одни опасались сделаться ее жертвами, и во вторых: другие, – (а таких было большинство), – возмущались и негодовали из-за того, что высокие стены крепости мешают им взирать на эшафот.

В описываемый вечер Бастилии предстояло укрыть от любопытных глаз предсмертные муки убийцы де Невера, приговоренного Пылающей палатой в Шатле к смертной казни через отсечение головы.

Но для зевак потеряно было далеко не все. Публичное покаяние злодея у могилы жертвы с последующим отсечением руки тоже, ведь, чего-то стоят.

Погребальный звон Сен Шапель оповестил нижние кварталы о начале акции. В те времена новости распространялись несколько иначе, чем теперь, что, однако не делает наших предков менее падкими на сплетни и зрелища, чем нынешние парижане.

В несколько мгновений окрестности Шатле были заполнены толпой. К тому моменту, когда процессия проходила сквозь арку Коссон, выводившую к началу улицы Сен Дени, за ней уже следовал шлейф из, самое малое, десяти тысяч любопытных. Шевалье Анри де Лагардер никому известен не был. Обычно в подобных случаях в толпе всегда находится хотя бы один человек, которому известно имя осужденного. Но на сей раз не оказалось и такого. Одним словом, полное неведение. Однако неведение еще никогда не мешало говорить, скорее напротив, это дает простор воображению, порождающему разного рода домыслы. Если человека никто не знает, то его можно назвать, как угодно, привесить ему любой ярлык. Ошибка в данном случае не страшна. Ведь никто тебя в ней не уличит, а потому вскоре на голову стройного красавца, по виду военного, окруженного четырьмя гвардейцами из Шатле, шедшего со связанными руками рядом с доминиканским исповедником, молва обрушила все мыслимые и немыслимые преступления: уголовные и политические.

Монах доминиканец с изможденным лицом и горящим взором время от времени воздымал бронзовый крест с распятием и потрясал им, как мечом, будто стремился указать преступнику дорогу на небеса при условии, что тот покается. Спереди и сзади на поджарых жеребцах мерно трусили двое вооруженных всадников. В толпе непрерывно раздавались голоса:

– Это шпион Альберони, – он прибыл из Испании. Альберони ему отсчитал сорок тысяч пистолей, за то, что он составит заговор против Франции.

– Как он внимательно слушает монаха…

– Вы только поглядите, госпожа Дюдуа, до чего красивы его шелковистые волосы. Вот бы парик вышел не славу!

– Мне кое что известно, – просвещал невежд какой-то оратор доброхот в другой группке. – Мадам герцогиня Мэнская заключила с ним договор, предложив должность своего личного секретаря в имении Со, после чего поручила ему весьма пикантное задание отнюдь не секретарского свойства.

Перейдя на тихий доверительный тон, рассказчик продолжал:

– В ночь, когда в Пале-Рояле проходило празднество с балетом, он должен был похитить юного короля.

– А потом?

– Отвезти в Бретань. Его королевское высочество регента планировалось арестовать и посадить в Бастилию, а столицей королевства объявить Нант.

И еще в одной группе:

– Он прятался за деревьями на Фонтанном дворе, поджидая мистера Лоу, когда тот будет садиться в карету, чтобы кинуться на него с ножом.

– Господи, какой ужас! Если бы ему это удалось, Париж, наверное, вскоре бы умер от нищеты!

Когда процессия оказалась на углу улицы Ферронри, шум в толпе возрос. Теперь в нем заметно преобладали женские голоса. Улица Ферронри была продолжением улицы Сент-Оноре, и потому мадам Дюран, мадам Гишар, мадам Муанре, мадам Морен, мадам Бертран и другим кумушкам, достаточно было пройти всего несколько сотен шагов, чтобы оказаться на месте события. Разумеется, с первого же взгляда все они узнали в приговоренном таинственного резчика по металлу и кости, хозяина почетной Франсуазы и ее внука Жана Мари Беришонов.

– Так-то, вот! – промолвила мадам Дюран с такой торжественностью, будто она сама вынесла своему недавнему соседу смертный приговор. – Разве я не говорила, что этот тип плохо кончит?

– Вы правы, – согласилась мадам Гишар. – Нам следовало сразу же на него донести, поскольку мы не знали, что у него там, в доме происходит.

– Нет, вы только посмотрите, как гордо он шествует, словно не преступник, а король, – подала голос мадам Бертран.

– А что же молчите вы, госпожа Балаоль? – обратилась мадам Муанре к соседке. Но та, поглощенная какими-то раздумьями, как будто не слышала вопроса. Если бы кумушки сейчас как следует, присмотрелись к госпоже Балаоль, то наверняка заметили бы на ее лице удивление. Что-то в происходившем представлялось ей странным, неестественным и нелогичным. Однако, кумушкам теперь было не до внезапной причуды своей товарки, и они, не стесняясь в выражениях, принялись чесать языками, на счет мэтра Луи, его странного семейства и подозрительного компаньона – горбуна. В конце концов, общее мнение свелось к следующему:

– Так ему и надо!

Толпе не удавалось далеко забежать вперед, потому, что никто не знал, по каким именно переулкам и улицам будет двигаться процессия, – а эскорт на вопросы не отвечал, чем вызывал в толпе дополнительный интерес, смешанный с раздражением. Кое-кто предполагал, что процессия у крытого рынка повернет к часовне Невинных младенцев, возле которой находился позорный столб. Но, миновав рынок, кортеж продолжал движение по улице Сен Дени и лишь спустя два квартала повернул в короткую улочку Сен-Маглуар. Те из наблюдателей, кто, угадав маршрут, оказались немного впереди, увидели, как у ворот кладбища гвардейцы держат горящие факелы, что дало пищу для новых прогнозов. Но вскоре эти прогнозы развеялись, как дым.

Внезапно наперерез процессии вышел сам Бонниве с пятью королевскими гвардейцами, отдал какое-то распоряжение возглавлявшему шествие переднему верховому, принял приговоренного под свою охрану и увел сквозь ворота за ограду на территорию «Золотого дома» де Неверов, куда для посторонних вход был закрыт. Толпа возмущалась, протестовала, улюлюкала. Раздосадованные кумушки, прошедшие пешком немалый путь, недоумевали, что бы это значило, не зная как быть дальше: расходиться по домам, или ждать, неизвестно чего. Лишь госпожа Балаоль улыбалась. Внезапное появление Бонниве, изменившего маршрут процессии, ее не только не удивило, а, напротив, разрешило какие то сомнения.

– Не печальтесь, сударыни! – обратилась она к кумушкам. – Спектакль не окончен. Если наберемся терпения, то увидим еще немало интересного. Вот только роли поменялись. Больше пока я вам ничего не скажу. Единственно, о чем могу заверить, это то, что вы поспешили осудить мэтра Луи. Скоро его оправдают!

– Как?

– А как же публичное покаяние?

– А Бастилия?

– Подождем, увидим, – снова улыбнувшись, ответила Матильда Балаоль.

Церковь Сен-Маглуар, в прошлом часовня монастыря того же наименования, из которого монахи когда-то были изгнаны в Сен Жак дю О Па; затем преобразованная в дом покаяний; получила статус приходской за полтора века до описываемых событий. В 1630 году она была перестроена, и Месьё, старший брат короля Людовика XIII, заложил в реконструкции первый камень. Это была небольшая церквушка посреди самого большого парижского кладбища того времени. Неподалеку с восточной стороны на территории больницы тоже имелась общедоступная часовня, по причине чего узкая извилистая улочка, соединявшая улицу Сен-Маглуар и улицу Медведей, получила название улицы Двух церквей.

Кладбище окружала стена, в которой имелось трое ворот: главные, – с улицы Сен-Маглуар; вторые, – со стороны тупика без названия, бравшего начало от улицы Сен-Маглуар за церковью, на которую выходили окна домика развлечений Гонзаго. Кроме того в стене имелась еще одна небольшая калитка, через которую ежегодно выходила процессия, выносившая мощи Святого Гервасия.

Эта церковь, бедная, малопосещаемая, – (ее можно было видеть еще в начале XIX века,) – имела главный вход с улицы Сен Дени, на том месте, где теперь расположен дом за № 116. Две боковые двери нефа открывались на кладбище. Ко времени описываемых событий на кладбище Сен-Маглуар уже не хоронили. Город мертвых переместился куда-то за пределы Парижа. Лишь несколько самых знатных фамилий сохраняли здесь свои места для погребений, и к ним относились де Неверы, чей склеп находился на участке их ленного владения.

Мы уже говорили, что этот склеп располагался на некотором расстоянии от церкви. Вокруг него росли большие деревья, и проще всего к нему добраться можно было с улицы Сен-Маглуар.

С момента, когда осужденного увели во двор большого особняка Гонзаго, прошло около двадцати минут. Ночь стояла темная, безлунная и беззвездная. С кладбища одновременно были видны освещенные окна большой залы дворца Неверов и зарешеченные окна церкви, за которыми тоже мерцал огонек. Порывы ветра доносили шум голосов с улицы.

Справа от склепа была довольно обширная площадка, усаженная погребальными деревьями, которые разрослись и превратились в небольшую рощу, обещая в недалеком будущем стать девственным лесом.

Здесь-то и дожидались приспешники Гонзаго. В тупике, куда можно было проникнуть с улицы Двух медведей, не привязи у двух столбов с не горевшими фонарями стояли несколько оседланных лошадей. Навай, стиснув ладонями голову, лежал на траве и глядел в темную пустоту ночного неба. Носе и Шуази сидели, подпирая спинами один кипарис. Ориоль, сидя на камне, время от времени тяжело вздыхал.

Пейроль, Монтобер и Таранн вполголоса переговаривались. Эти трое отнюдь не были преданы своему предводителю больше, нежели остальные, скорее наоборот, их легче можно было склонить к компромиссу.

Вряд ли мы удивим читателя, если сообщим, что сподвижники Гонзаго теперь вполне серьезно обдумывали возможность дезертирства. Все до единого в душе ужу расторгли свой союз с опостылевшим хозяином, но в то же время боялись мести с его стороны. Они отдавали себе отчет, что против них принц будет безжалостен; ко всему все еще верили в его неуязвимости и потому его действия в последние часы считали обычной комедией.

Им казалось, что Гонзаго придумывает опасность, чтобы их подстегнуть, до предела напрячь нервы и таким образом каждого проверить. Естественно, если бы им стало известно, что Гонзаго проиграл, они, ни секунды не дожидаясь, разбежались бы кто куда.

Барон фон Батц, нервно прохаживавшийся вдоль стены, дошел почти до самого особняка и затем вернулся с удивительной вестью, что процессия остановлена, приговоренного куда-то увели и что на улице полно народу. Что все это могло бы означать? Может публичное покаяние – тоже очередное измышление хозяина? Время шло. Часы на Сен-Маглуар уже пробили без пятнадцати девять.

А ведь ровно в девять во дворе Бастилии должна была состоятся казнь над Лагардером. Пейроль, Монтобер и Таранн не спускали глаз с освещенных окон большой залы дворца, где немного обособленно виднелась высокая фигура принца.

В двух десятках шагов от сторонников Гонзаго за северной дверью церкви Сен-Маглуар находилась другая группа. У алтаря в молчаливом ожидании стоял священник, личный исповедник госпожи принцессы. Аврора де Невер, уже долгое время не поднимавшаяся с колен, напоминала скульптурную фигуру ангела с надгробья, выполненную мастером флорентийской школы. Кокардас и Паспуаль неподвижно застыли начеку у дверей с обнаженными шпагами. Шаверни и донья Круц о чем-то перешептывались.

Раз или два Кокардасу и Паспуалю показалось, что они слышат со стороны кладбища подозрительный шум. Оба мастера клинка обладали отличным зрением и все же, сколько они не припадали глазами к зарешеченному узкому окошку, ничего не могли разглядеть в такой темноте.

Склеп де Неверов закрывал им видимость местности, где затаилась засада. Под сводом надгробья виднелась лишь тусклая лампада, которую покачивал слабый ветер.

Внезапно двое наблюдателей вздрогнули, а Шаверни и донья Круц затаили дыхание.

– Пресвятая Мария, матерь Божья! – произнесла Аврора. – Смилуйся над нами!

Все стали напряженно прислушиваться, – за склепом послышался непонятный шум.

Это засада в рощице пришла в движение.

Пейроль, не спускавший глаз с освещенных окон большой залы, напряженно прошептал:

– Внимание! Смотрите!

И все увидели, как пламя свечи за окном дворца три раза поднялось и опустилось.

Это был условный сигнал, по которому им было приказано взламывать церковную дверь. Сомнений не оставалось, и все же соратники в эту минуту испытывали нерешительность. Они никак не могли поверить, что с их хозяином случилась катастрофа. Тем не менее, именно это, прежде всего, следовало из условного знака. Когда же до их сознания, наконец, дошло, что все так и есть, они начали раздумывать, а следует ли при новых обстоятельствах продолжать подчиняться.

Однако по некотором размышлении они взяли в расчет то, что Гонзаго постоянно с ними играл, неустанно придумывая новые интриги, чтобы потуже затянуть узел на их шеях; – кто знает, может быть и теперешний сигнал свечи – не что иное, как очередное проявление его дьявольских козней, возможно, он опять вздумал их проверить. Словом, в конце концов, роковая гвардия и на этот раз решила подчиниться.

– Как бы то ни было, – сказал Навай, принимая решение. – Это всего лишь похищение.

– А наши кони стоят наготове в двух шагах, – прибавил Носе.

– Из-за какого-то взлома церковной двери и небольшой стычки еще никто не становился преступником, – рассудил Шуази.

– Вперед! – воскликнул Таранн. – Нужно управиться до возвращения принца, или, на худой конец, пусть он нас застанет за работой.

У Монтобера и Таранна были приготовлены большие железные ломы. Первый к двери бросился Навай, замыкал штурм Ориоль. При первых же усилиях, приложенных к рычагам, дверь плавно открылась. Но за ней оказалась куда более серьезная преграда: три обнаженных клинка.

В этот момент со стороны дворца послышался шум: чьи-то бегущие шаги, испуганные крики толпы, расступавшейся перед каким-то стремительно приближавшимся к церкви живым снарядом. Боя на пороге не состоялось. Был нанесен всего лишь один удар. Навай ранил в плечо неосторожно высунувшегося Шаверни. Маркиз упал на колени, прижимая раненую руку к туловищу. Узнав Шаверни, Навай в испуге отступил и со злостью отбросил прочь свою шпагу.

– Ах, крапленый туз! – воскликнул явно не ожидавший такого оборота Кокардас. – Ну ка покажитесь, где вы там со своими ржавыми шпильками? Серп вам в жатву!

Но услышать ответ гасконцу не пришлось. В следующий миг по церковному подворью прошелестели быстрые шаги. Казалось, что здесь пронесся ураган, в мгновение ока сдувший всех и вся, кто находился на паперти.

В темноте раздался предсмертный стон Пейроля. Прозвучав коротко, он резко оборвался, будто фактотуму последний раз в его бесславной жизни вставили кляп. Зловещим эхо Пейролю захрипел Монтобер, захрипел и тоже замолчал.

Таранн, не успев даже пикнуть, мешком скатился со ступенек и, распластав руки крестом, остался лежать в нелепой позе, – ноги на ступеньках, голова на траве. Этот опустошительный рейд совершил один лишь человек, с непокрытой головой и с обнаженной шпагой.

На секунду он остановился и в наступившей тишине прокричал:

– Все, кто больше не желают оставаться союзниками Гонзаго, – убийцы де Невера, – могут уйти!

Никто ничего не ответил, только за деревьями едва заметно мелькнули тени, – мелькнули и исчезли. Через несколько секунд с улицы Двух церквей послышался цокот подков по булыжной мостовой.

Поднявшись на церковный порог, Лагардер, (это был он), – увидел лежавшего на полу маркиза де Шаверни.

– Убит? – воскликнул он.

– Не совсем, с вашего позволения, – пытаясь улыбнуться, отозвался маркиз. – Силы небесные! Никогда прежде мне не приходилось видеть, как разит молния… Подумать только, что сталось бы со мной, если бы тогда в Мадриде… Вы не человек, а сущий демон!

Лагардер ему отсалютовал, после чего пожал руки гасконцу и нормандцу. Спустя мгновение Аврора де Невер была у него в объятиях.

– Скорее к алтарю! – воскликнул шевалье. – Зажгите все свечи. Двадцать лет я ждал этого часа!

– В таком случае, может быть, подождем еще несколько минут, пока возвратиться мать невесты, – учтиво и вместе с тем вразумительно возразил священник. – Она должна придти с минуты на минуту. Едва начался штурм церкви, донья Круц через потайной выход побежала во дворец просить о помощи. К тому же насколько я понял, теперь нет нужды чересчур спешить, ведь отныне вам никто и ничто не угрожает, сын мой. Приговор отменен, не так ли? Зачем же второпях свершать столь счастливое таинство, как венчание?

– В этом вы, пожалуй правы, святой отец. А вот насчет того, что никто не угрожает, – нет. Главный злодей еще на свободе. Оставайтесь пока здесь, мой ангел, – поцеловав Аврору, произнес шевалье; – а вы не спускайте с нее глаз, – сказал он Кокардасу и Паспуалю. – Я найду его, найду, во что бы то ни стало, – и, перекрестившись, возвел взгляд к небесам. – Ты слышишь, Невер, брат мой, пробил час! Клянусь, что сегодня ты будешь отомщен!

Произнеся эти слова, Лагардер выбежал из церкви.

Едва Гонзаго скрылся из дворца через потайную дверь, перед ним возникло неожиданное препятствие – толпа. Лагардер протаранил толпу, словно пушечное ядро, а Гонзаго этого сделать не удалось, он повернул обратно и побежал окольными путями через Кенкампуа, и потому шевалье, покинувший залу заседаний позднее принца, к церкви добрался первым. Гонзаго же, сделав изрядный крюк, появился на кладбище через малую калитку.

Стояла такая темнота, что он с трудом находил дорогу к склепу, двигаясь едва не на ощупь. Оказавшись на месте, где его должны были в засаде дожидаться соратники, он нечаянно бросил взгляд на освещенные окна большой залы, которую недавно покинул. Сейчас в ней не было видно ни души, лишь отливающие позолотой пустые кресла.

– Пусто, – подумал Гонзаго. – Бросились за мной. Надеются поймать… Не выйдет. Не успеют. Лошади должны быть где-то здесь наготове.

Переведя взгляд с ярких окон на темные кусты, он из-за резкого ухудшения освещенности почти потерял способность, что-либо различить. Ему казалось, что он видит фигуры своих людей, тогда, как на самом деле перед ним были стволы деревьев и ветви кустарников.

– Эй, Пейроль! – слегка повысив голос, окликнул он. – Ну что, все в порядке? Взяли барышню?

Никто не ответил. Рукоятью шпаги Гонзаго потыкал в то, что он принял за фактотума. Ручка тупо уткнулась в подгнивший ствол мертвого кипариса.

– Никого? – с изумлением произнес он. – Неужели сбежали без меня?

Ему вдруг показалось, что он услышал, чей-то глухой голос, повторивший: «Никого», но он в том не был уверен. Под его ногами беспрестанно шуршали сухие листья.

Где-то вдалеке со стороны большого особняка, а затем уже ближе послышался шум приближающихся шагов и оживленные восклицания. С языка Гонзаго сорвалось ругательство.

– Карамба вам в корму! Ладно, еще посмотрим, чья возьмет!

Он бросился к церкви. Но на его дороге выросла высокая человеческая фигура. На сей раз это был не обман зрения, – не мертвый кипарис. В руке у стоявшего в темноте человека была шпага.

– Где они? Где все остальные, черт побери? Где Пейроль? – с раздражением спросил принц, полагая, что перед ним кто-то из соратников. Шпага неизвестного указала на подножье церковной стены, и тихий голос ответил:

– Пейроль здесь.

Гонзаго наклонился и, нащупав мокрое от крови тело, издал испуганный крик.

– Монтобер там, – продолжал неизвестный, указав на заросли кипариса.

– Тоже мертв? – срывающимся голосом, будто его душил кашель, произнес Гонзаго.

– Тоже! – кивнул собеседник и, ткнув носком еще какой-то труп, лежавший на лестнице между ним и Гонзаго, заключил:

– А это Таранн. Он тоже убит.

Шум приближающейся толпы возрастал, надвигаясь со всех сторон. Вскоре между стволами деревьев засверкали горящие факелы.

– Неужели Лагардер меня опередил? – процедил Гонзаго, скрежеща зубами. Внезапно приняв решение пуститься наутек, он стремительно отступил на два шага, но тут за его спиной появились два горящих факела, и их лучи осветили лицо стоявшего перед ним Лагардера. Он обернулся и увидел Кокардаса и Паспуаля. Появившись из бокового притвора и бесшумно зайдя принцу за спину, каждый из них держал по пылавшему открытым огнем светильнику. Из-за церкви появилось еще множество огней. Через несколько секунд на площадке перед папертью стало светло как днем. Гонзаго увидел регента, спешившего в окружении высших государственных чиновников, недавно занимавших главные места на фамильном совете.

– Выставить караул вдоль ограды кладбища, чтобы мышь не проскользнула! – издали послышался его приказ.

– Провалиться мне на месте! – криво усмехнулся Гонзаго. – Похоже, нам собираются организовать круг для поединка, как во времена рыцарских турниров. Впервые в жизни Филипп Орлеанский вспомнил, что он сын воина. Что ж, подождем пока подойдут судьи.

– Подождем, – согласился Лагардер.

Улучив момент, когда шевалье слегка отвлекся на прибывавшую публику, Гонзаго неожиданно сделал резкий выпад, устремив шпагу Лагардеру в грудь. Но уловка принца не удалась. Шпага в руках искусного мастера, – словно живое существо. Без видимого усилия клинок Лагардера легко парировал удар врага и сразу же нанес ответный. Острие шпаги шевалье, попав Гонзаго чуть выше живота, издало металлический звон и со скрежетом отломилось. Не зря сегодня принц потел, пристегивая кольчугу.

Не отступив ни на шаг, Лагардер в последний миг ловко увернулся от следующего удара Гонзаго, и тот, не сдержав инерции, пролетел мимо, – таким образом, противники поменялись местами. Во время перемены положений Лагардер успел схватить шпагу Кокардаса, которую тот ему протянул эфесом вперед.

Лагардер стоял теперь спиной к своим учителям фехтования. Гонзаго, оказавшийся чуть ли не у входа в склеп, повернулся затылком к подбегавшему в окружении свиты герцогу Орлеанскому. Гонзаго отлично владел клинком, к тому же защищать ему приходилось только лицо. Но Лагардер вел с ним бой, словно играя. Шевалье понадобилось сделать лишь два выпада, и шпага Гонзаго, выбитая у того из рук, упала на землю и, недолго пружинисто потанцевав, замерла. Принц нагнулся, чтобы ее поднять, но шевалье на нее наступил.

– О, шевалье! – отдуваясь, произнес подошедший, наконец, регент.

– Ваше высочество, – ответил Лагардер. – Наши предки называли это судом Божьим. Сегодня мы утратили веру. Но атеизм не может убить Бога, равно, как человеческая слепота не способна погасить солнце.

Регент о чем-то вполголоса совещался со своими приближенными.

– Будет нехорошо, ваше высочество, если мы прибегнем к казни на эшафоте, – шептал президент де Ламуаньон, – этот чертов герцог Мантуанский числится среди первых вельмож французского королевства.

Услышав этот разговор Анри сказал.

– Сегодня должен быть приведен в исполнение приговор, вынесенный Пылающей палатой убийце Филиппа Лотарингского де Невера. Вот его могила. Пусть же совершиться публичное покаяние. Только вместо меча палача будет действовать шпага.

Лагардер поднял валявшуюся шпагу Гонзаго.

– Что вы делаете? – изумился регент.

– Ваше высочество, – ответил Лагардер. – Этой шпагой был убит де Невер. Пусть же этот самый клинок покарает убийцу!

С этими словами шевалье бросил к ногам Гонзаго шпагу Кокардаса, которую тот тут же поднял.

– Крапленый туз! – пробасил гасконец. – Ну, теперь-то, уж ему несдобровать!

Члены фамильного совета расположились вокруг противников широким кольцом. Зрителей было много. По левую руку от регента тесно жались друг к другу обе Авроры; мать и дочь. Рядом с ними стояла донья Круц. Кроме государственных сановников, военных и полицейских чинов, были служащие и должностные лица всех рангов, а также некоторые зеваки, успевшие проникнуть с улицы еще до того, как было выставлено оцепление. Конечно же, среди них находились кумушки с улицы Певчих во главе с Матильдой Балаоль, а также вездесущие пожилые аристократы: барон де Юноде и барон де Барбаншуа.

Здесь были первая камеристка принцессы Мадам Жиро, а так же ее новая повариха Франсуаза Беришон с внуком Жаном Мари. Впереди храбро выделялся первый придворный лекарь мсьё де Свань со своим неразлучным саквояжем, полным пиявок. Он уже успел перевязать плечо Шаверни и теперь ожидал исхода предстоящего поединка.

Когда оба противника стали наизготовку, Филипп Орлеанский, вероятно не очень отдавая себе отчет в том, что делает, принял из рук брата Паспуаля пылающий факел и высоко поднял его над головой. И это – регент, фактический глава государства!

– Не забывай, что у него кольчуга! – пробормотал за спиной Лагардера Паспуаль. Но в его предупреждении уже нужды не было. Лагардер в мгновение ока преобразился. Расправив свой могучий торс, он откинул со лба волосы и предстал перед зрителями во всей красе.

Маневрируя короткими точными движениями, он медленно и неотвратимо заставлял Гонзаго отступать до самого входа в склеп.

Едва лишь тот коснулся каблуком мраморного порога, клинок шевалье без видимого движения руки, будто сам собой, взлетел вверх, описав острием полукруг, как это делают фехтовальщики, отбивая атаку по первой позиции.

– Удар Невера! – выпалили в унисон гасконец и нормандец.

Содрогнувшись странной волной, фигура Гонзаго медленно осела на плиты. В следующий миг, поджав под себя руку, судорожно вцепившуюся в эфес шпаги Кокардаса, принц упал на спину. В его лбу зияла кровавая дыра.

Принцесса и донья Круц подхватили под руки Аврору де Невер, готовую в любой миг потерять сознание.

Доктор де Свань наклонился над тем, что несколько секунд назад было принцем де Гонзаго и, произведя надлежащий диагностический ритуал, не без удовольствия объявил:

– Пациент мертв!

Регент в окружении свиты поднялся на паперть.

Лагардер, на ступеньках, находился между двумя группами: теми, кто взошел на возвышение и теми, кто оставался на земле.

– Ваше высочество! – промолвила принцесса. – Перед вами дочь де Невера, моя дочь, которая с завтрашнего дня, если на то будет ваше согласие, станет госпожой де Лагардер.

Регент взял руку Авроры младшей, поцеловал ее и вложил в ладонь Анри.

– Благодарю вас за все, – тихо произнес он, обращаясь к нему и с печалью глядя на памятник другу своей юности. Наконец, справившись с волнением, Филипп Орлеанский громко, чтобы слышали все, заключил:

– Граф де Лагардер! Только король, когда он станет взрослым, сможет вам даровать титул герцога де Невера!

– Вы только подумайте, барон де Юноде, – тихонько толкнув за локоть своего соседа, прошептал барон де Барбаншуа. – Вчера – неизвестно кто, сегодня граф, а завтра уже герцог! Каково? Куда мы идем? Куда идем?

Конец

Примечания

Бильбоке– очень популярная во Франции игра в шарики, читай Ж.Ж. Руссо «Исповедь» (прим. переводчика).

Caro mio (итал.) – дорогой друг.

Пифий(по другой транскрипции Финтий) и Дамон– друзья – философы, жившие в Сиракузах в 4-ом веке до Р.Х. Правивший Сиракузами тиран Дионисий приговорил Пифия к смертной казни. Тому удалось уговорить Дионисия дать ему отсрочку, пока он не уладит предсмертные дела. Дионисий потребовал, чтобы в залог был оставлен друг Пифия Дамон, которого намеревался казнить, если Пифий не вернется в срок. Дамона уже подвели к обрыву, с которого его должны были сбросить. Но в эту минуту, задыхаясь от долгого пути, прибежал Пифий. Тиран Дионисий, растроганный такой верной дружбой, помиловал обоих. – (Большая Британская Энциклопедия, 1961 год издания, статья – «Дамон»).

Fronde(фр.), (букв. – Праща) – общественное движение против абсолютизма во Франции. С 1650 не утихающую общественную оппозицию возглавляли придворные аристократы, («фронда принцев»), хотевшие лишь оказать давление ни правительство, чтобы получить выгодные должности, пенсии и т. д. Отсюда выражение «фрондировать» – т. е. находиться в несерьезной неопасной оппозиции (прим. переводчика).

Вергилий, (в другой орфографии Виргилий) – 70–19 гг. до Р.Х. – Римский поэт. Автор «Буколик» (пастушеских песен), рисует идиллический мир пастухов, отдающихся поэзии и любовным переживаниям на лоне сельской природы в, своего рода, раю на земле, названном им Аркадией (прим. переводчика).

Медуза – Горгона– персонаж древнегреческой мифологии. Существо с лицом женщины и змеями вместо волос, от взгляда которого все превращалось в камень (прим. переводчика).

Амикошонство(от ами – друг; кошон – свинья (фр.), букв. Друг – свинья) – слово употребляется в русском языке. Означает хамское панибратство, неделикатность и т. п. (прим. переводчика).

Фашины– пучки связанных прутьев, применяемые в качестве укреплений как в военно – стратегических целях, так и в гидро – мелиоративных.

Вобан– известный французский инженер – фортификатор XVII столетия (прим. переводчика).

Легитимные дети– побочные дети Людовика XIV. Согласно постановлению парламента от 24-го сентября 1714 года должны были пользоваться равными правами с принцами крови, то есть теми, кто имел бурбонскую родословную. В своем завещании Людовик XIV перечислил их всех поименно повелев включить в так называемый регентский совет, которому надлежало управлять государством, пока правнук короля Людовик XV не станет взрослым.

Луций Юлий Брут– полулегендарный персонаж древнего Рима, которому приписывалась роль создателя Римской республики, основанной в 509 г. до н. э. Сын сестры последнего римского царя Тарквиния Надменного, одно время притворялся слабоумным. Отсюда нарицательное brut во многих европейских языках означает дурак. Сопровождал двоих сыновей Тарквиния Тита и Аруна в паломничестве к Дельфийскому Оракулу, которому они задали вопрос, кто после смерти Тарквиния будет царем. Оракул ответил: «Тот, кто первым поцелует мать», после чего Тит и Арун решили определить право первого поцелуя по жребию. Брут же истолковал пророчество Оракула по другому. Вернувшись в Рим, он первым делом припал губами к родной земле. В дальнейшем имя Брута связывается с легендой о Лукреции, изнасилованной сыном Тарквиния Секстом. Брут присутствовал, когда женщина рассказывала об этом случае своему мужу. Узнав эту историю, Брут сбросил маску слабоумного. Сделал описанное событие достоянием гласности, поднял народ на восстание, низверг монархию и, сделался первым консулом Римской Республики.

Челламаре дель Гвидичи(Неаполь 1657 – Севилья 1733) – По происхождению итальянец. Образование получил при испанском дворе; получив испанское гражданство, занимал важные дипломатические посты. С 1715 г. испанский посол в Париже. Наряду с официальными функциями, по указу государственного министра Испании кардинала Альберони создавал заговор, куда увлек принцев крови (Бурбонов), целью которого было отстранение от власти регента Франции герцога Орлеанского и ее передача Испанскому королю Филиппу V. Герцог Орлеанский, узнав о заговоре, предпринял тонкий политический ход: якобы для оживления внешних сношений он издал указ, о сокращении срока пребывания на посту дипломатических лиц, после чего Челламаре в разгар заговорщеской активности, вынужден был покинуть Францию, как дипломат, чей срок полномочий истек.

Лоу, Джон(1671–1729) – финансист, родом из Шотландии. Сын богатого ювелира. В юности переехал из Эдинбурга в Лондон, но после дуэли вынужден был бежать в Амстердам. В течение 20 лет путешествовал по разным странам Европы. С 1716 г. обосновался в Париже, где от регента Филиппа Орлеанского получил разрешение открыть частный банк, (по образцу Английского Банка). По началу дела пошли успешно, и в 1717 г. Лоу учредил свою знаменитую «Западную Компанию», более известную под названием «Компания Миссисипи», которой было предоставлено специальное право вести коммерческие сделки с американской Луизианой. Он также скупил акции «Восточно Индийской финансовой Компании». Между тем частный банк Лоу, получив статус государственного, выпустил в обращение бумажные ассигнации. Контролировал этот процесс Лоу тем самым фактически выполняя функции министра финансов. Ценность акций, которыми распоряжалась его компания возрастала не по дням, а по часам. В 1719 г. Дж. Лоу был одним из богатейших людей во всей Европе. Но уже в двадцатом году после сказочного взлета последовал не менее фантастический, вызванный чрезмерными спекуляциями крах; банк, банкир, вкладчики и держатели акций разорились, а Лоу вынужден был бежать из страны. Умер в Венеции в 1729 г. (Большая американская Энциклопедия). (прим. переводчика).

Мидас– мифологический фригийский царь, однажды наделенный богами способностью превращать в золото все, к чему не прикоснется. Поняв, что этот дар обрекает его на голодную смерть, умолил богов его его лишить.

Дон Сезар де Базан– герой романа В. Гюго «Рюи – Блаз» впавший в бедность аристократ, – задира, дуэлянт, бабник, любитель вина, при этом, однако добросердечный, великодушный и благородный человек.

Робер Макар и Бертран– персонажи популярной в 30-е годы XIX века пьесы Антье «Кабаре Андре». Представители низов общества воры и грабители. Робер Макар – драчун, скандалист, бахвал. Бертран – скромный, незаметный хитрец, подтверждающий справедливость изречения: «В тихом омуте черти водятся» (прим. переводчика).

Бушон– игра, состоящая в сбивании столбика плоских круглых фишек, устанавливаемого поверх пробки.

Фут– 30 см. Старинная мера длины, первоначально принята в Англии, где она наряду с метрической системой сохранилась и по сей день. Во многих странах существовала как основная единица измерения до конца XVIII века. С введением в 1799 г. Парижской Академией наук метрической системы быстро утратил популярность (прим. переводчика).

Откупщик– представитель частной компании, уполномоченный взимать с предприятий и отдельных лиц налоги, часть из которых, (обычно 30 % – 40 %) шла в государственную казну, (то есть «на откуп»). Институт налоговзыскательских операций по принципу откупа был очень популярен в Европе 16–18 веков. Откупщики в союзе с ростовщиками нередко наживали огромные состояния. К концу XIX века в развитых странах деятельность откупщиков сошла на нет (прим. переводчика).

Согласно дошедшей из глубины времен молве древнегреческий сочинитель басен Эзоп был горбат.

Финансист шпаги– фразеологический неологизм Поля Феваля. В монархической Франции существовали: 1) «дворянство шпаги», т. е. родовое, (то же, что в России – столбовое). 2) «дворянство мантии», – приобретаемое за заслуги или за деньги. Его получали в основном представители судейского сословия. Автор здесь иронизирует т. к. Таранн занимался финансовыми махинациями.

Королю Франции Людовику XV в 1717 году было 7 лет.

Аврора– древнеримское наименование утренней зари. У греков – Эос. В поэзии Гомера богиня зари воспевается как «златокудрая» и «розовоперстая», (в некоторых переводах – «пурпурноперстая»). Так в «Илиаде» читаем: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос» (перевод П. Гнедича), (прим. переводчика).

Людовик Святой(Сен Луи) 1215–1270 гг. Французский король – с 1226 по 1270 гг. Благочестивый монарх, согласно преданиям ставивший справедливость выше сословных различий.

Госпожа Монтеспан– фаворитка (неофициальная жена) короля Людовика XIV, от которой у него был сын. Описываемый эпизод, вероятно имел место на рубеже 70–80 гг. XVII века.

Сант – Круа– французский эквивалент испанского Санта – Круц – Святой Крест.

«И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве кита три дня и три ночи».

Книга пророка Ионы, глава 2, стих 1.

Портшез– носилки с креслом и кабинкой.

Автор приводит разные имена одного и того же божества.

Квадрюпль– монета достоинством в 4 пистоли.

Сид– главный персонаж героической трагедии Пьера Корнеля (1606–1684 г.г.) «О моем Сиде», написанной на сюжет испанского драматурга 16 в. Гильенаде Кастро.

Сент Эрмандада– в описываемую эпоху полиция инквизиции.

Египетская сандалия– в 18 в. в Испании бытовало убеждение, что гитаны (цыгане), по происхождению были выходцами из Египта.

de los paso Rapadores(исп.) – ущелье грабителей.

Офен– старинное название венгерской столицы Буды.

Сарбакан– трубка для метания стрел.

Аргус– мифический стражник – великан, имевший сотню глаз.

Pobre dicha, dicha dulce (исп.) – бедное счастье, счастье сладкое.

Рике Чубчик– заглавный персонаж одноименной сказки Шарля Перро.

Ришелье.Арман Жан дю Плесси (1585–1642) – герцог, французский государственный деятель. С 1622 г. – кардинал; с 1624 первый министр Людовика XIII. Вел решительную борьбу против феодально сепаратистских группировок. Политика Ришелье была направлена на укрепление абсолютизма. Положил конец движению гугенотов. При Ришелье был создан военный флот, проведена реорганизация армии. Прославился также как меценат искусств и создатель французской академии (1636).

Пале-Кардиналь– кардинальский дворец (фр.) Пале-Рояль – королевский дворец (фр.).(прим. переводчика).

Пьер Корнель– см. примечания к книге I «Маленький Парижанин» части III «воспоминания Авроры».

Тарквиний Надменный– см. примечания к книге I «Маленький Парижанин» части I «Луронская долина».

Месье– таким титулом назывался младший брат короля.

Генриета Анна– (1644–1673) – дочь английского короля Чарльза (Карла) I, первая жена Месье.

Герцог Луи Филипп Жозеф– внук регента, отец Луи Филиппа короля Франции (1830–1848 г.г.). Несмотря на то что во время I французской революции отказался от титула и голосовал в конвенте за казнь Луи XVI, во время якобинского переворота был гильотирован.

Одна момента,достоинством в два луидора. На золотых монетах изображался профиль Людовика (Луи) XIV. Ор – золото (фр.) – буквально Луи из золота.

Поэт в своих описанияхзаходил намного дальше (прим. Поля Феваля).

Одно экюравно трем ливрам.

Полишинель(фр.) – в Италии Пульчинелла, – в России Петрушка – персонаж ярмарочного кукольного театра, близкий к Ивану дурачку.

Скапен– слуга – плут, то и дело оставляющий в дураках своих господ (комедия Ж.Б.Мольера «Плутни Скапена»).

Жеронт– персонаж этой же пьесы. Наивный старик.

Горн Арвид, граф(1664–1742 г.г.) видный шведский политический деятель. С 1705 г. – сенатор, с 1710 г. – канцлер. Используя хитроумные дипломатические маневры, оказывал заметное влияние на Англию и Францию. Однако, не ясно, о каком «фиаско» идет речь, так как серьезное политическое поражение возглавляемая им партия Чепчиков потерпела лишь в 1735 г., уступив партии Шляп (прим. переводчика).

Колосс Родосский.Статуя бога Гелиоса. Была воздвигнута в 281–280 г.г. до Р.Х. в порту Родос под руководством архитектора Шаре Линдосского в ознаменование победы над войсками Деметриоса Полиорсета. Имела в высоту 32 м. Одно из семи чудес света. Была разрушена землетрясением в 223 г. до Р.Х. (Большая французская энциклопедия Ларусс) (прим. переводчика).

Лишь на немного– неправильный итальянский.

Армида– персонаж «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо. Прельстила красотой одного из рыцарей крестоносцев Ренальдо и, околдовав, удерживала в своем саду. Сад Армиды (в перен. знач.) – место изысканных наслаждений. В XVII–XVIII веках тема многих полотен живописи.

Фоли Миромениль– причудливая Миромениль (фр.)

Буше, Франсуа(1703–1770 г.г.) – выдающийся французский художник, признанный искусствоведами как основатель в европейской живописи силья рококо. (Прим. перев.)

Вакх или Бахус– (мифологич.) древнеримский эквивалент греческого Дионисия, бога плодородия. Изображался козлоногим лесным божеством, окруженным сладострастными нимфами или вакханками. Предавался нескончаемым хмельным оргиям и блуду.

Пинта– 0,565 литра.

Такой пословицы нет. Есть: «Краткость – сестра таланта».(Прим. пер.)

Альгуасил– такое название носили испанские полицейские.

Шатле– Большой Шатле, парижская тюрьма крепость на территории которой находится городской суд, и приемник для предварительного заключения. Расположен на правом берегу Сены. И Малый Шатле – аналогичное сооружение на левом берегу реки у Малого Моста.

Масийон Жан Батист(1663–1742). Католический проповедник. Кардинал, пользовавшийся во Франции XVIII века большой популярностью. Его публичные выступления считались образцом красноречия, а десять знаменитых проповедей под заголовком «Малый Пост», произнесенных перед юным королем Людовиком XV, непревзойденным шедевром. К почитателям его ораторского искусства принадлежал Вольтер.

Малин(Мехельн) – город в Голландии.

Пылающая палата– судебная палата, выносившая приговоры по особо тяжким преступлениям, затрагивающим государственные интересы. Возникла в XVI веке. По одной версии свое название получила благодаря тому, что в ней разбирались дела, связанные с поджогами. По другой – оттого, что помещение, где проходили заседания было драпировано черными тканями и постоянно, (ночью и днем) освещалось горящими факелами. Наиболее нашумевшие процессы здесь проводились в 1679–1680 г.г. под общим названием «Отравления ядами». Вердикты пылающей палаты считались окончательными и обжалованию не подлежали.

acqua toffana– жидкий яд на основе мышьяка. Аква – вода (итал.) Тоффана – имя собственное известной в средние века отравительницы. Чит. Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» (глава – «Великий бал у сатаны»).

Франсуа II(1543–1560). Сын Анри II и Екатерины Медичи. Французский король с 1959 по 1960 г.г.

Консьержери– так называлась часть дворца правосудия где с давних времен (1370 г.) находилась резиденция консьержа, (метрдотеля королевского дворца, соединенного со дворцом правосудия в единый комплекс). С 1392 г. Консьержери был превращен в тюрьму, снабженную камерой пыток, после чего обитель монархов была перенесена в другое место. В более поздние времена в Консьержери содержались в заключении Мария Антуанетта, Шарлотта Кордэ, Робеспьер, Дантон и др.

Бисетр– известный дом для престарелых и умалишенных расположенный в одноименной деревне неподалеку от Парижа. Был построен еще в 1285 г. Жаном Понтузом. Бисетр – искаженное английское Уинчестер (Winchester); – Уинсестр (Wincestre); и наконец, Бисетр (Bicetre). При Луи XIII там были госпиталь для раненных. Услуги этого заведения всегда оставались бесплатными. В XX веке имелись службы: 1 хирургическая и 2 педиатрические (Энциклопедия Ларусс 1961 г.).

Das dich der Donner erchlage! – Разрази тебя гром! (нем.)

Авгуры– в древнем Риме прорицатели, предсказывавшие будущее по полету птиц, форме их крыла и даже по аппетиту домашних цыплят. «Авгуры не способны взглянуть друг другу в глаза и при этом не рассмеяться» – заметил Катон, а Цицерон затем его процитировал в своем «Священном трактате», – часть II, глава XXIV. В наши дни это изречение иногда употребляется, когда речь идет о каких то действиях или политическом спектакле, направленном на одурманивание масс.

(Шуляковский В.А)

Content

Поль Феваль
Горбун

Том I. Маленький парижанин

Часть I. Мастера шпаги

Глава 1. Луронская долина

Глава 2. Кокардас и Паспуаль

Глава 3. Три Филиппа

Глава 4. Маленький Парижанин

Глава 5. Удар Невера

Глава 6. Низкое окно

Глава 7. Двое против двадцати

Глава 8. Бой

Часть II. Дворец Невера

Глава 1. Золотой дом

Глава 2. Два призрака

Глава 3. Торги

Глава 4. Щедрость Гонзаго

Глава 5. Почему не пришли Фаёнца и Сальдань

Глава 6. Донья Круц

Глава 7. Принц Гонзаго

Глава 8. Вдова Невера

Глава 9. Семейный совет

Глава 10. Я здесь!

Глава 11. Горбун получает приглашение на бал

Часть III. Воспоминания Авроры

Глава 1. Дом с двумя входами

Глава 2. Воспоминания детства

Глава 3. Гитана

Глава 4. Флора – чародейка

Глава 5. Аврора обращает внимание на маленького маркиза

Глава 6. Накрывая стол

Глава 7. Мэтр Луи

Глава 8. Подруги

Глава 9. Три желания

Глава 10. Два домино

Том II. Лагардер

Часть I. Пале-Рояль. (Куда мы идем?)

Глава 1. В шатре

Глава 2. Разговор наедине

Глава 3. Игра в ландскнехт

Глава 4. Воспоминания о трех Филиппах

Глава 5. Розовые домино

Глава 6. Дочь Миссисипи

Глава 7. Аллея

Глава 8. И еще один тет-а-тет

Глава 9. Конец праздника

Глава 10. Западня

Часть II. Брачный контракт

Глава 1. И опять золотой дом

Глава 2. Биржевой бум во времена регентства

Глава 3. Капризы горбуна

Глава 4. Гасконец и нормандец

Глава 5. Приглашение

Глава 6. Гостиная и будуар

Глава 7. Пустующий стул

Глава 8. Персик и букет

Глава 9. Девятый удар

Глава 10. Победа горбуна

Глава 11. Букет по-итальянски

Глава 12. Приворот

Глава 13. Подписание контракта

Часть III. Свидетельство мертвого

Глава 1. Спальня регента

Глава 2. Допрос

Глава 3. Три этажа Новой башни в Шатле

Глава 4. Старые знакомые

Глава 5. Сердце матери

Глава 6. Приговоренный к смерти

Глава 7. Последнее свидание

Глава 8. Соратники

Глава 9. Свидетельство мертвого

Глава 10. Публичное покаяние

Примечания