Салман Рушди

Два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей

Salman Rushdie

TWO YEARS, EIGHT MONTHS AND TWENTY EIGHT NIGHTS

© Salman Rushdie, 2015

All Rights Reserved

© Л. Сумм, перевод на русский язык, 2017

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Кэролайн

El sueño de la razón produce monstruos

Сон разума рождает чудовищ

(Франсиско Гойя, Los Caprichos, № 43. Полностью надпись на гравюре в Прадо гласит: «Фантазия, оставленная разумом, порождает немыслимых чудовищ, а в соединении с ним становится матерью искусств и источником их чудес».)

Невозможно «верить» в волшебные сказки. В них нет богословия, корпуса догм, ритуалов, институтов, обязательных форм поведения. Они говорят нам об изменчивости и неожиданности мира.

Джордж Сиртеш

Вместо того, чтобы работать над книгой, которую мне следовало написать, над романом, которого от меня ждали, я вызвал из небытия ту книгу, что сам хотел бы прочесть – словно повесть неведомого автора, из иной эпохи и страны, обнаруженную на чердаке.

Итало Кальвино

И Шахразаду захватило утро, и она прекратила дозволенные речи.

«Тысяча и одна ночь»[1]

Дети Ибн Рушда

Очень мало известно (хотя многое было написано) о подлинной природе джиннов, существ, которые состоят из бездымного пламени. Добра их натура или зла, ближе к бесам или к благим духам – все это вызывает яростные споры. Но вот в чем в целом удалось достичь согласия: джинны своевольны, капризны и развратны; они перемещаются на огромной скорости, умеют менять размеры и формы тела и исполняют многие желания смертных людей, если сами того пожелают или будут к этому принуждены; их чувство времени принципиально отличается от такового у детей Земли. Их не следует путать с ангелами, хотя некоторые старинные истории ошибочно утверждают, будто величайшим из джиннов был сам Дьявол, падший ангел Люцифер, сын утренней зари. Долгое время спорили и о местах обитания джиннов. В некоторых старинных историях клеветнически утверждалось, будто джинны живут среди нас, здесь, на Земле, в так называемом «нижнем мире», в разрушенных зданиях и прочих нездоровых и мрачных местах – на помойках и кладбищах, в уличных туалетах, сточных канавах, навозных кучах. В этих уничижительных россказнях людям советуют мыться как следует после каждого контакта с джиннами – они, дескать, вонючи и разносят заразу. Однако самые достойные исследователи давно установили то, что ныне мы считаем истиной: джинны живут в собственном мире, отделенном от нашего плотной завесой, и этот высший мир, Перистан, он же Волшебная страна, весьма пространен, хотя и скрыт от нас.

Упоминать очевидное – что джинны по своей природе отличаются от людей – кажется излишним, однако у нас есть общие с нашими фантастическими двойниками свойства. Например, в вопросах веры: среди джиннов найдутся приверженцы любой известной на земле религиозной системы, и есть джинны вовсе неверующие, которым всякое представление о богах и ангелах столь же чуждо, как сами джинны чужды людям. И хотя многие джинны аморальны, по крайней мере некоторые из этих могущественных существ сознают разницу между добром и злом, между правой рукой и левой.

Некоторые джинны умеют летать, а другие ползают подобно змеям или носятся в образе огромных псов, рыча и обнажая клыки. В море, а порой и в воздухе, они принимают облик драконов. Некоторые из низших джиннов, оказавшись на Земле, не могут долго поддерживать принятую форму. Эти аморфные существа порой заползают в человека через ухо, нос или глаз и на какое-то время вселяются в него, а наскучив этим телом, сбрасывают его – люди, подвергшиеся такой операции, к сожалению, не имеют шансов выжить.

Джинны женского пола – джиннии, джинири – еще более таинственны и тонки, их еще труднее постичь, ибо это женщины-тени, состоящие из дыма без огня. Существуют свирепые джиннии и джиннии любви, но вполне вероятно, что обе эти разновидности джинний на самом деле одна: свирепый дух укрощается любовью или существо любящее из-за дурного обращения впадает в ярость, непостижимую для смертных мужчин.

Итак, вот история джиннии, великой принцессы джиннов, прославленной как Принцесса Молний, ибо она повелевала грозой; история о том, как много столетий назад, по нашему счету – в XII веке, она полюбила смертного мужчину, рассказ о ее многочисленных потомках и о том, как после долгого отсутствия она вернулась на Землю и вновь полюбила лишь на миг, а затем началась война. Это история о множестве других джиннов, мужского пола и женского, летающих и ползающих, добрых, злых и безразличных в вопросах морали, и о поре кризиса, когда распалась связь времен, о той эпохе, что мы называем временем небывалостей, длившейся два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей, то есть ровно тысячу одну ночь. Да, с тех пор мы прожили еще тысячу лет, но та эпоха навеки преобразила человечество. К добру или к худу – судить нашему будущему.

В 1195 году великий философ Ибн Рушд, бывший кади, то есть судья, Севильи, до последнего времени занимавший должность личного врача халифа Абу Юсуфа Якуба в своем родном городе Кордове, был официально лишен и доверия, и милости правителя за либеральные идеи, неприемлемые для набиравших силу берберских фанатиков, которые словно чума расползались по арабской Испании. Философа сослали в маленькую Люцену поблизости от его родного города, в деревню, где жили евреи, которые не могли больше называть себя евреями, поскольку при предыдущей династии, правившей в Андалусии, при Альморавидах, их заставили принять ислам. Ибн Рушд, философ, который не был больше философом, ибо все его писания были запрещены и книги сожжены, сразу же почувствовал себя как дома среди евреев, не смевших называть себя евреями. Он побывал в фаворитах у калифа из новой династии Альмохадов, но фавориты могут выйти из моды, и вот Абу Юсуф Якуб позволил фанатикам изгнать великого комментатора Аристотеля из столицы.

Философ, не смевший говорить о своей философии, обитал на узкой немощеной улице, в маленьком доме с узкими окнами, и отсутствие света его угнетало. В Люцене он открыл медицинскую практику, и слава бывшего врача самого халифа привлекла пациентов; кроме того, он пустил в ход свои сбережения и начал помаленьку торговать лошадьми, а также вложил средства в изготовление крупных глиняных сосудов, тинах, в которых евреи, переставшие быть евреями, хранили и продавали оливковое масло и вино. Однажды, вскоре после того, как началось его изгнание, девушка примерно шестнадцати лет появилась на пороге его дома: она кротко улыбалась, не стучала в дверь, не мешала ходу его мыслей, стояла неподвижно и терпеливо ждала, когда он соизволит заметить ее присутствие и пригласит войти. Она сказала, что недавно осиротела и средств к существованию не имеет, но не хотела бы работать в борделе, а звать ее Дунья – на слух не еврейское имя, однако еврейское, дескать, вслух называть запрещено, а написать его она не умела, поскольку не знала грамоты. Дуньей, сказала она, ее назвал проезжий человек, который пояснил, что это слово по-гречески означает «мир», и ей эта идея понравилась. Ибн Рушд, переводчик Аристотеля, не стал препираться с ней: он знал, что это слово означает «мир» на многих языках и педантизм тут неуместен.

– Почему ты назвалась «миром»? – спросил он, и она ответила, глядя ему прямо в глаза:

– Потому что целый мир произойдет от меня и те, кто родятся от меня, распространятся по всей земле.

Как человек сугубо рациональный, он не заподозрил в ней сверхъестественное существо, джиннию, то есть представительницу племени джиннов, великую принцессу этого племени, пустившуюся в земное путешествие, ибо она была очарована смертными людьми – всеми и в особенности мужчинами выдающегося ума. Он принял ее в свой домик на правах экономки и любовницы, и в ночной глуши она шепнула ему свое «истинное» – на самом деле подложное – еврейское имя, и оно осталось их тайной. Дунья, принцесса джиннов, оказалась неслыханно плодовита, как и предвещало пророчество. За последующие два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней и ночей она трижды была беременна и каждый раз рожала множество близнецов, по меньшей мере семь зараз, а однажды одиннадцать, если не девятнадцать – в этом вопросе сообщения уклончивы и противоречивы. Все дети унаследовали самую заметную черту своей матери: уши без мочек.

Будь Ибн Рушд посвящен в оккультные знания, он бы догадался, что его дети рождены не от женщины, однако он был слишком занят собой, чтобы это сообразить. (Иногда мы думаем, как повезло и ему, и всей истории человечества, что Дунья влюбилась в блистательный ум этого человека, ведь его эгоистичный характер едва ли мог внушить любовь.) Философ, которому было запрещено философствовать, опасался, не унаследуют ли дети от него те горестные дары, что были его наградой и проклятием, не окажутся ли они «слишком тонкокожими, дальнозоркими и свободными на язык, – вздыхал он, – то есть не будут ли чувствовать все слишком остро, видеть слишком ясно, высказываться чересчур откровенно. Это сделает их уязвимыми в мире, который возомнил себя неуязвимым, они будут осознавать его изменчивость, когда мир станет утверждать, будто он неизменен, предвосхищать грядущее раньше других, видеть, как будущее, этот варварский захватчик, проламывает ворота настоящего, пока все еще цепляются за пустоту прошлого. Если нашим детям посчастливится, они унаследуют только твои уши, но поскольку они, бесспорно, также и мои, должно быть, они будут слишком быстро соображать и слишком рано улавливать – в том числе и то, что запретно для мысли и слуха».

«Расскажи мне историю», – частенько просила Дунья в постели на первых порах их совместной жизни. Философ вскоре выяснил: вопреки своему юному облику девица весьма требовательна и пристрастна, и в постели, и не только в постели. Он был крупным мужчиной, а она – словно птичка или жук-палочник, но часто он чувствовал, что она сильнее. Она стала отрадой его преклонных лет, но взамен требовала от возлюбленного таких проявлений энергии, которые давались ему с трудом. В его-то возрасте порой единственным желанием, оказавшись в постели, было поспать, однако Дунья воспринимала попытки вздремнуть как личную обиду. «Если всю ночь бодрствовать, занимаясь любовью, – говорила она, – отдохнешь лучше, чем если храпеть часами напролет, словно вол. Это всем известно». В его-то возрасте не всегда удавалось быстро достичь состояния, необходимого для сексуального акта, особенно из ночи в ночь, но опять же Дунья воспринимала его проблемы с эрекцией как доказательство нелюбви. «Когда женщина кажется привлекательной, никаких затруднений не бывает, – твердила она. – Сколько угодно ночей подряд». В итоге, обнаружив, что ее физический пыл можно утолить рассказом, старый философ получил некоторое послабление. «Расскажи мне историю», – просила она, сворачиваясь у него подмышкой так, чтобы его ладонь накрывала ей голову, и он думал: отлично, на сегодня я свободен, и принимался мало-помалу открывать ей историю своего разума. Он пускал в ход слова, шокировавшие многих современников: «разум», «логика», «наука», ибо это были три столпа его мысли, те самые идеи, за которые его книги в итоге и были сожжены. Дунья пугалась этих слов, но страх действовал возбуждающе, и она прижималась крепче, умоляя: «Держи мою голову, покуда наполняешь ее своими выдумками».

В нем зияла глубокая, тяжкая рана, ибо он потерпел поражение, проиграл главную в своей жизни битву мертвому персу, Газали из Туса, противнику, который был уже восемьдесят пять лет как мертв. Сотней лет раньше Газали написал книгу «Непоследовательность философов», в которой разгромил греческих мыслителей, Аристотеля, неоплатоников и их поклонников, великих предтеч Ибн Рушда – Ибн Сину и Аль-Фараби. В какой-то момент Газали настиг кризис веры, но, оправившись, он превратился в величайший бич философов за всю мировую историю. Философия, насмехался он, не способна доказать существование Бога или хотя бы доказать, что не может быть двух богов. Философия верит в цепь причин и следствий, умаляя тем самым власть Бога, который с легкостью может вмешаться и изменить следствия, лишить причину всякой силы, если того пожелает.

– Что произойдет, – вопрошал Ибн Рушд Дунью, когда ночь окутывала их молчанием и они могли говорить о запретном, – что произойдет, если поднести к комку шерсти горящий прут?

– Разумеется, шерсть загорится, – отвечала она.

– А почему она загорится?

– Потому что так устроено, – отвечала она. – Огонь лижет шерсть, и шерсть приобщается к огню – так устроен мир.

– Закон природы, – говорил он. – Причины и следствия.

И она кивала головой из-под его ласковой руки.

– Он оспорил это, – говорил Ибн Рушд, и она понимала: «он» – это Газали, тот, кто взял верх. – Он заявил, что шерсть загорается по воле Бога. Потому что во Вселенной, созданной Богом, единственный закон – Его воля.

– Значит, если бы Бог захотел, чтобы шерсть погасила пламя, чтобы огонь стал частицей шерсти, Он мог бы сделать так?

– Да, – говорил Ибн Рушд. – У Газали в книге написано, что Бог мог бы сделать так.

Она призадумалась на миг.

– Это глупо, – решила наконец.

Даже в темноте она почувствовала его сдержанную улыбку, улыбку разочарования и боли, перекосившую бородатое лицо.

– Он бы назвал это истинной верой, – сообщил Ибн Рушд, – и сказал, что спорить с этим… непоследовательно.

– Значит, случиться может все что угодно, если Бог сочтет это правильным, – сказала она. – Например, стопы человека оторвутся от земли, и он будет расхаживать по воздуху.

– Чудо, – пояснил Ибн Рушд, – происходит, когда Бог всего лишь меняет правила, которые Он сам и устанавливает, а мы не можем этого понять, потому что Бог неумопостигаем, то есть – за пределами нашего познания.

Она снова примолкла.

– Допустим, я допущу, – заговорила она после паузы, – что Бог может не существовать. Допустим, ты убедишь меня допустить, что «разум», «логика» и «наука» обладают магией, благодаря которой необходимость в Боге отпадает. Можно ли хотя бы допустить, что подобное допустимо?

Она почувствовала, как он напрягся всем телом. Теперь он напуган ее словами, отметила она, и странным образом ей это было приятно.

– Нет! – слишком резко оборвал он. – Это было бы крайне глупое допущение.

Он написал собственную книгу, «Непоследовательность непоследовательности», в которой через сто лет и тысячу миль пытался поспорить с Газали, но несмотря на бойкий заголовок, эта книга так и не сумела подорвать влияние покойного перса, и в итоге сам Ибн Рушд был опозорен, его книги сожгли, и огонь пожрал их страницы, потому что в тот момент Богу благоугодно было разрешить это огню. В своих трудах он всегда старался примирить слова «разум» и «логика» со словами «Бог», «вера» и «Коран», но не преуспел, хотя весьма тонко использовал аргумент милосердия, демонстрируя цитатами из Корана, что Бог должен существовать, поскольку Он предоставил человечеству сад радостей земных, и разве нам не посылается из облаков дождь, вода, текущая в изобилии, чтобы растить зерно и травы и сады, густые от дерев? Он сам был увлеченный садовод-любитель, и аргумент милосердия, казалось ему, подтверждает разом и существование Бога, и Его благость и доброту, но сторонники жестокого Бога побили его. И теперь он возлежал, как он думал, с обращенной еврейкой, спасенной от борделя, которая, казалось, умела проникать в его сны, где он сражался с Газали на языке непримиримых, на языке сердечной откровенности, во сне он шел до конца – посмей он произнести подобные слова наяву, его бы предали в руки палача.

А Дунья наполнялась детьми и опрастывалась в маленьком доме, где оставалось все меньше места для той «лжи», за которую Ибн Рушд был отправлен в ссылку, минуты близости между ним и Дуньей становились реже, и не хватало денег. «Настоящий мужчина принимает последствия своих действий, – твердила она – тем более, если верит в причины и следствия». Но он никогда не был силен по части зарабатывания денег. Торговля лошадьми – занятие опасное, тут всегда полно головорезов, и доходы философа были ничтожны. На рынке тинах множество конкурентов, а значит, низкие цены. «Бери больше с пациентов! – раздраженно советовала она. – Обрати в деньги свою прежнюю репутацию, пусть и подмоченную. Больше ведь у тебя ничего нет. А быть производящим детей чудищем – этого недостаточно. Делаешь детей, дети рождаются, детей нужно кормить. Вот тебе „логика“, – уж она-то знала, какие слова обратить против него. – А поступать иначе, – с торжеством заключала она, – и есть „непоследовательность“».

(Джинны обожают все блестящее: золото, драгоценные камни и так далее, накапливают огромные сокровища в подземных пещерах. Почему же принцесса джиннов не воскликнула «Откройся» у двери такой пещеры и не решила одним махом все финансовые проблемы? Потому что она избрала человеческую жизнь, решила жить в союзе с мужчиной, как «человеческая» жена человека, и этот выбор сковывал ее. Открыть возлюбленному истинную свою природу с таким запозданием означало признать, что в основе их отношений – своего рода предательство или ложь. И потому она хранила молчание, боясь, что он может ее отвергнуть. В конце концов он все равно ее оставил, по собственным вполне человеческим соображениям.)

А еще была персидская книга Hazar Afsaneh, то есть «Тысяча историй», которую перевели на арабский. В арабском переводе историй оказалось меньше тысячи, но зато действие растянулось на тысячу ночей, вернее, поскольку круглые числа считались уродливыми, на тысячу и еще одну ночь. Самой книги Ибн Рушд не видел, но кое-какие истории из нее слышал при дворе. История о рыбаке и джинне понравилась ему не столько волшебными деталями (джинн из лампы, чудесные говорящие рыбы, заколдованный принц, наполовину человек, наполовину мраморная статуя), сколько технической изощренностью, тем, как истории вкладывались в другие истории и хранили внутри себя третьи, так что рассказ превращается в подлинное зеркало жизни, размышлял Ибн Рушд, где любая твоя история содержит в себе истории других людей и сама входит в более длинные и значимые нарративы, в историю семьи, или страны, или веры. И еще прекраснее, чем эти истории внутри историй, оказалась история самой рассказчицы, принцессы Шахразад, Шахерезады, которая рассказывала сказки своему кровожадному мужу, чтобы не быть наутро казненной. Истории, которые рассказываются, чтобы отвратить смерть, чтобы цивилизовать варвара. А в ногах супружеской постели сидела сестра Шахерезады, идеальная слушательница, и просила рассказать еще историю, и еще одну, и еще. По имени этой сестры Ибн Рушд нарек орды младенцев, изошедшие из чрева возлюбленной Дуньи, ибо сестру звали Дуньязад, «а мой дом, где не хватает света, наполняет до самой крыши и принуждает меня требовать несоразмерной платы с пациентов, с больных и страждущих Люцены, Дунья-зат, то есть племя Дуньи, раса дунийцев, народ Дуньи, что в переводе означает „народ мира“».

Дунью эти слова глубоко задели.

– Хочешь сказать, – заговорила она, – что поскольку мы не состоим в браке, наши дети не получат отцовское имя?

Он улыбнулся, как всегда, печально и криво:

– Лучше им зваться Дуньязат, – ответил он, – это имя содержит в себе мир и не было осуждено миром. Если станут Рушди, от века будут мечены клеймом на челе.

С тех пор она стала рассуждать о себе как о сестре Шахерезады, которая все время просила еще историй, вот только ее Шахерезадой оказался мужчина, возлюбленный, а не родич, и за некоторые из его историй их обоих казнили бы, если б слова просочились наружу из темноты спальни. Так что он – Шахерезада навыворот, говорила ему Дунья, полная противоположность рассказчицы из «Тысячи и одной ночи»: та историями спасалась, а он подвергает свою жизнь опасности. Но когда халиф Абу Юсуф Якуб выиграл войну, одержав величайшую победу над христианским королем Кастилии Альфонсо VIII у Аларкоса, на реке Гвадиана, в которой его войска перебили 150 тысяч кастильских солдат, почти половину христианской армии, халиф принял титул Аль-Мансур, Победоносный, и с уверенностью героя-завоевателя положил конец могуществу фанатичных берберов и вернул ко двору Ибн Рушда.

Клеймо позора было стерто с чела старого философа, ссылка закончилась, он был реабилитирован, освобожден от позора и с почестями возвращен на прежнюю должность придворного врача в Кордове – через два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней и ночей после начала ссылки, то есть на тысяча первый день. Дунья была, разумеется, снова беременна, и он, разумеется, не женился на ней, не дал, разумеется, детям свое имя и, разумеется, не взял ее с собой ко двору Альмохадов, так что она выпала из этой истории, которую философ, уезжая, забрал с собой, прихватив заодно свои халаты, булькающие реторты, манускрипты, иные в переплете, иные свитками – все это были рукописи чужих книг, поскольку его собственная была сожжена, хотя сохранилось множество копий, как он говорил Дунье, в других городах, в библиотеках друзей и там, где он заранее спрятал их на случай, если его постигнет черный день, ибо мудрый человек готовится к злосчастью, а вот благая фортуна, если человек, как подобает, скромен, застигает врасплох. Он уехал, не доев завтрак и не попрощавшись, и Дунья не угрожала ему, не раскрыла истинную свою сущность и скрытую силу, не сказала: «Я знаю, о чем ты болтаешь вслух во сне, когда допускаешь то, что, по твоим же словам, нельзя допускать, когда не пытаешься более примирить непримиримое и высказываешь страшную, роковую истину». Она позволила, чтобы история ушла и покинула ее, не пыталась удержать, как дети позволяют грандиозному шествию пройти мимо, удерживая его только в памяти, превращая в нечто незабываемое, навеки свое – так и она продолжала любить философа, хотя он с такой небрежностью ее покинул. Ты был всем для меня, хотела бы она ему сказать, ты был моим солнцем и луной, и кто же теперь положит руку мне на голову, кто будет целовать в губы, кто будет отцом нашим детям. Но он был великим человеком, и залы бессмертных ожидали его, а вопящая ребятня – всего лишь балласт, сброшенный на ходу с палубы.

Однажды, шептала она отсутствующему, однажды, когда ты давно уже будешь мертв, наступит миг и ты захочешь признать свое потомство, и тогда я, твоя жена-джинния, исполню твое желание, хоть ты и разбил мне сердце.

Считается, что она еще какое-то время оставалась среди людей, возможно, вопреки всему надеясь на его возвращение, а он посылал ей деньги и, быть может, изредка навещал; она отказалась от торговли лошадьми, но продолжала вкладывать деньги в тинахи, однако солнце и луна этой истории зашли над ее домом, и ее история превратилась сплошь в тайны и тени, так что, может быть, люди правду говорят – дескать, после смерти Ибн Рушда его призрак вернулся и зачал с ней новых детей. Говорили также, что Ибн Рушд подарил ей лампу, внутри которой находился джинн, и джинн-то и стал отцом тех детей, что родились уже после его отъезда – вот видите, как легко молва переворачивает все с ног на голову! А еще говорили недоброе: мол, одинокая женщина впускала в дом любого, кто готов был платить за крышу над головой, и от каждого съемщика снова рожала, так что Дуньязат, потомки Дуньи, уже не были незаконными Рушди (по крайней мере, часть их или даже значительная часть или даже бо́льшая), и в глазах большинства жизнь Дуньи превратилась в пунктир, заикающиеся расплывшиеся до бессмысленных очертаний буквы, из которых не извлечь, ни сколько она еще прожила, ни как, ни где, ни с кем, ни когда и как умерла – если умерла.

Никто не заметил – да и внимания не обратил – как в один прекрасный день она повернулась боком, проскользнула сквозь щель между мирами и вернулась в Перистан, в другую реальность, в мир снов, откуда джинны порой выходят тревожить человечество или ему благодетельствовать. На взгляд жителей Люцены она попросту растворилась, возможно – в дыме без пламени. После того как Дунья покинула наш мир, число путешественников со стороны джиннов к нам сократилось, потом они долгое время не появлялись вовсе, и щели между мирами зарастали ничего не говорящими воображению сорняками условностей и колючками скучного материализма, пока не сомкнулись полностью, и тогда наши предки были предоставлены самим себе – творите, что сможете, без преимуществ и проклятия волшебства.

Потомство же Дуньи процветало. Это мы вполне можем утверждать. Спустя без малого триста лет, когда евреи были изгнаны из Испании – даже те евреи, которые не смели называть себя евреями, – потомки потомков Дуньи взошли на корабли в Кадисе и Палос-де-Могер, или пешком перешли Пиренеи, или полетели на коврах-самолетах и в гигантских урнах, как родичи джиннов, они пересекали материки и переплывали семь морей, поднимались на высокие горы и спускались в глубокие долины и находили приют и убежище всюду, куда бы ни пришли, и они быстро позабыли друг друга, а может быть, помнили, пока могли, а потом забыли, или никогда не забывали и сделались семьей, которая уже не была единой семьей, племенем, которое нельзя было назвать племенем, они принимали всякую религию и не принимали никакой, многие из них, спустя столетия после обращения, не ведая о своем сверхъестественном происхождении, забыв историю о насильственном крещении евреев, сделались ревностными католиками, а другие – презрительными атеистами; это была семья без дома, но обретавшая дом повсюду, деревня, не обозначенная на карте, но переносившаяся с места на место, как растения без корней, мох, лишайник или ползучие орхидеи, которые цепляются за других, поскольку не могут устоять сами.

История недобра к тем, от кого она отворачивается, но бывает столь же недобра и к тем, кто ее творит. Ибн Рушд умер (традиционно, от старости, по крайней мере насколько нам известно) по пути в Марракеш всего через год после реабилитации; ему не довелось узреть, как его слава растет и распространяется за пределами знакомого мира в страны неверных, где его комментарии к Аристотелю стали прологом к великой популярности этого могущественного праотца философов, легли в основу безбожной мудрости неверных – их секулярной философии: saecularis означает то, что возникает раз в сто лет (saeculum), в одну из мировых эпох, или же этот эпитет указывал, что идея годится на многие века[2], и сама эта философия была точным слепком и эхом тех идей, какие Ибн Рушд отваживался высказать лишь во сне. Быть может, сам Ибн Рушд, человек набожный, не порадовался бы месту, которое отвела ему история, ибо для верующего в самом деле странная судьба – вдохновить учения, обходящиеся без веры, и тем более странная судьба для философии – восторжествовать за пределами того мира, где жил философ, и быть уничтоженной в границах его мира, поскольку в том мире, какой был известен Ибн Рушду, умножились и унаследовали царство идейные потомки его покойного противника Газали, а собственные незаконные отпрыски, позабыв запретное имя отца, распространились по иным странам. Большое число уцелевших добралось до великого Северо-Американского континента, а многие другие обосновались на великом Юго-Азиатском субконтиненте в силу феномена «агрегации», то есть таинственной нелогичности случайного распределения; из этих многие распространялись далее на запад и юг обеих Америк, на север и запад из бриллианта у подножья Азии, и так попали во все страны мира, ибо Дуньязат отличались не только ушами без мочек, но и беспокойными ногами. А Ибн Рушд был мертв, однако мы увидим, как он и его противник продолжили свой спор в могиле, ибо нет пределов спорам великих мыслителей, спор сам по себе – орудие совершенствования мысли, острейший из инструментов, рожденный из любви к знанию, то есть философии.

Мистер Джеронимо

Восемьсот с лишним лет спустя, в трех с половиной тысячах миль от Люцены, и теперь уже более тысячи лет назад на город наших предков обрушилась буря, подобная бомбардировке. Их детство ушло под воду и было утрачено, набережные воспоминаний, где они когда-то лакомились сладостями и пиццей, променады желаний, где они прятались от летнего солнца и впервые целовались в губы. Крыши срывались с домов и летели под ночным небом, точно вспугнутые летучие мыши, а чердаки, где хранится прошлое, были обнажены всем стихиям, и казалось: все, чем люди были до тех пор, пожрано предательским небом. В затопленных подвалах утонули их тайны, ничего больше не припомнить. Энергия покинула их: настала тьма.

Перед тем как отключилась электроэнергия, по телевизору показали кадры, снятые с небес: огромная белая спираль, кружась, опускалась, словно вторгшийся инопланетный корабль. Затем река хлынула в здание электростанции, деревья упали на электрокабель и на ангары, где хранились запасные генераторы, и разразился апокалипсис. Порвались канаты, привязывавшие наших предков к реальности, и когда стихии принялись завывать им в уши, нетрудно было поверить, что щели между мирами раскрылись вновь, печати сорваны и небеса полны хохочущих колдунов, сатанинских всадников, галопом скачущих на тучах.

Три дня и три ночи никто не разговаривал, внятен был только язык бури, а наши предки не умели говорить на этом жутком наречии. Наконец буря закончилась, и, словно дети, отказывающиеся верить, что их детство прошло, наши предки потребовали, чтобы все стало как прежде. Но свет хоть и вернулся, он стал другим. Белый свет, какого они прежде не видывали, жесткий, словно лампа в лицо на допросе, без теней, без жалости, от него не укрыться. Берегитесь, словно бы возвещал этот свет, я иду судить и испепелять.

Потом начались небывалости. На два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей.

Вот что дошло до нас, тысячу лет спустя, история, пропитанная или даже переполненная легендой. Вот как мы представляем себе это теперь, как ненадежное воспоминание или сон о далеком прошлом. Если это неправда или не совсем правда, если в хроники проникли вымышленные сюжеты, теперь уже ничего не поделаешь. Такова история наших предков в том виде, в каком мы предпочитаем ее рассказывать, и, значит, такова наша собственная история.

В среду после великой бури мистер Джеронимо впервые заметил, что его стопы не соприкасаются с землей. Он проснулся за час до рассвета, как обычно, полупомня странный сон, в котором женские губы прижимались к его груди, беззвучно бормотали. Нос у него был заложен, во рту пересохло, потому что ночью он дышал ртом, шея застыла из-за привычки подкладывать слишком много подушек, срочно требовалось почесать экзему на правой ноге. В целом – знакомые утренние неприятности, нет повода для нытья. И стопы как раз чувствовали себя превосходно. Большую часть жизни мистера Джеронимо донимали стопы, но сегодня они проявили снисходительность. Время от времени плоскостопие причиняло сильную боль, хотя он педантично выполнял упражнения, поджимая пальцы на ногах, перед тем, как лечь спать, и первым делом по пробуждении, и стельки носил, и по лестницам вверх-вниз ходил на цыпочках. Еще приходилось бороться с подагрой, а лекарства вызывали понос. Боль уходила и возвращалась, и он встречал ее стоически, утешаясь смолоду мыслью: зато с плоскостопием в армию не берут. Время солдатчины для мистера Джеронимо давно миновало, но мысль оставалась утешительной. А подагра и вовсе – болезнь королей.

В последнее время у него на пятках образовались толстые потрескавшиеся мозоли, требовавшие внимания, однако он захлопотался и до ортопеда пока не дошел. Ноги были ему нужны, он целый день на ногах проводил. Сейчас ноги получили пару дней отдыха, в такую бурю садом не займешься, так что, подумал он, возможно, стопы решили отблагодарить его поутру, воздержавшись от жалоб. Он сбросил ноги с постели и встал. И тут что-то пошло не так. Он был на ощупь знаком с текстурой полированных деревянных половиц своей спальни, но в то утро, в среду, почему-то не ощутил их под ногами. Под ногами была непривычная мягкость, нестрашная пустота. Может быть, стопы сделались нечувствительны из-за наросших мозолей? Человек такого склада, немолодой человек, которому предстоит день трудной физической работы, подобными пустяками не заморачивается. Человек такого склада – большой, крепкий, сильный – отмахивается от пустяков и вперед, к делам нового дня.

Электричества по-прежнему не дали, воды совсем ничего, но к завтрашнему дню обещали и то, и другое. Мистер Джеронимо был чистоплотен, ему непременно требовалось почистить тщательно зубы, принять душ. Остатками воды из ванны он слил за собой унитаз (воду он набрал в запас сразу, как только началась буря). Надев рабочий комбинезон и бутсы, он пешком, мимо застрявшего лифта, отважно отправился вниз, на разоренную улицу. В шестьдесят с гаком, говорил он себе, достигнув возраста, когда большинство мужчин норовят улечься и ноги кверху, он остается все таким же крепким, активным. Жизнь, которую он выбрал в молодости, весьма этому поспособствовала. Он ушел прочь от отцовской церкви чудесных исцелений, от вопящих женщин, что соскакивают с инвалидных колясок, подхваченные Христовым чудом, и от архитектурной практики дяди, которая позволила бы ему провести бесконечные годы невидимкой, сидя за столом и рисуя не получившие признания мечты этого благодушного джентльмена, поэтажные планы разочарований, фрустраций, несбывшегося. Мистер Джеронимо отрекся и от Иисуса, и от чертежного стола и работал под открытым небом.

В зеленом грузовике-пикапе с надписью на бортах – Мистер Джеронимо Садовник плюс номер телефона и адрес сайта, желтые буквы с алыми тенями – он вдруг не почувствовал под собой сиденья: потрескавшаяся зеленая кожа, обычно уютно покалывавшая правую половинку задницы, сегодня своего дела не делала. Что-то с ним творилось неладное. Убывание чувств? Это настораживало. В его возрасте, учитывая избранное им поприще, приходилось следить за малейшими изменами тела, разбираться с ними, чтобы предотвратить поджидающие в засаде измены похуже. Надо обратиться к врачу, но попозже: сейчас, после бури, все врачи, все больницы загружены более тяжелыми случаями. Педали газа и тормоза словно отделяла от его ботинок мягкая прокладка, приходилось давить сильнее обычного. Видимо, буря подействовала на души и машин, а не только людей. Повсюду под разбитыми окнами вкривь и вкось валялись брошенные, отчаявшиеся автомобили, меланхолический автобус лежал на боку. Но главные магистрали расчистили, и мост Джорджа Вашингтона уже был открыт для проезда. Еще продолжались перебои с бензином, но у Джеронимо имелся запас, он прикинул, что продержаться сумеет. Такой он был человек – запасался топливом, противогазами, фонарями, аптечками, консервами, водой в легких упаковках; человек, всегда готовый к любым неожиданностям; человек, знающий, что ткань социума в любой момент способна разорваться и рассыпаться и тогда понадобится суперклей, чтобы удержать воедино лоскутья; человек, который считал, что людям не свойственно строить надежно и прочно. Он всегда ожидал худшего. К тому же был суеверен, то и дело скрещивал пальцы, чтобы отвести беду, знал, к примеру, что в Америке в деревьях селятся злые духи, и потому нужно стучать по дереву, чтобы их прогнать, а британские древесные духи (британские сельские пейзажи его восхищали), напротив, благожелательны, и потому люди там прикасаются к дереву, чтобы обеспечить себе заступничество. Такие вещи знать необходимо. Излишняя осторожность не повредит. Даже если уйдешь прочь от Бога, ссориться с Фортуной не захочешь.

Он приспособился к новым потребностям грузовика и поехал по восточной стороне острова, затем через только что открывшийся мост Дж. В. Конечно же радио у него было настроено на старомодный шансон. Вчерашний день прошел, вчерашний день миновал, пело старичье. Точный намек, подумал он. Вчерашний день миновал, а завтра не наступит никогда, остается лишь сегодня. Река вернулась в обычное русло, но по берегам мистер Джеронимо всюду видел следы разрушения и черную грязь, затонувшее прошлое города проступало из-под черной грязи: трубы ушедших на дно речных пароходов перископами выглядывали из-под черной грязи, призрачные олдсмобили, недосчитывающиеся зубов, вросли в корку грязи на берегу, и тайны пострашнее, скелет легендарного Кипси – речного монстра и черепа убитых когда-то ирландцев – портовых грузчиков плавали в черной грязи, а из радиоприемника тоже доносились странные вести: из черной грязи выпучились валы индейского форта, и отсыревшие меха голландских купцов и тот самый ларец с побрякушками ценой в шестьдесят гульденов, за которые некий Петер Минуит купил холмистый остров у индейцев ленапе, выбросило волной возле парка Инвуд-Хилл, на северной оконечности Манхэттена, словно буря заявляла нашим предкам: к черту вас, я забираю остров себе.

Он пробирался по замусоренным бурей дорогам к Ла-Инкоэренца, поместью Блиссов. За городом буря еще круче разгулялась, молнии, подобные громадным кривым столбам, соединяли Ла-Инкоэренцу с небесами, и порядок – предупреждал же Генри Джеймс, что это всего лишь наша фантазия о Вселенной – распался под властью хаоса, который и есть закон природы. Над воротами имения опасно покачивался оборванный электрический кабель, на кончике его – смерть. Всякий раз, когда провод задевал ворота, по металлической решетке пробегали с треском голубые искры. Старый дом устоял, но река прорвала берега, поднялась гигантской миногой – сплошь грязь да зубы – и одним глотком всосала в себя поместье. Теперь она отступила, но оставила сплошные разрушения. Глядя на это безобразие, мистер Джеронимо почувствовал, что присутствует при гибели своей мечты, стоит на месте преступления, где густая черная грязь и окаменевшее дерьмо прошлых дней убили его мечту. Может быть, он даже заплакал. И там, на еще недавно аккуратных склонах-лужайках, которые теперь скрыла черная грязь раздувшегося Гудзона, когда со слезами на глазах он обозревал останки лучшей своей ландшафтной работы, отнявшей более десяти лет: каменных спиралей, подобия тех, что строили кельты в каменном веке, ботанического сада, посрамившего флоридский оригинал – Затопленный сад, солнечных часов, точный аналог тех, что находились на Гринвичском меридиане, лесов рододендронов, Критского лабиринта со здоровенным каменным Минотавром в самом центре, тайных уголков, скрытых среди кустарника – все теперь утрачено, разрушено черной грязью истории, корни деревьев торчат из черной грязи, словно руки утопленников – там и тогда мистер Джеронимо понял, что с ногами у него вовсе неладно: он вышел из грузовика и шагал по грязи, но ботинки не застревали в ней и не чавкали. Он сделал два-три изумленных шага по этой черноте, оглянулся и увидел, что не оставляет следов.

– Проклятие! – вскричал он в ужасе.

В какой же мир забросила его буря? Мистер Джеронимо не считал себя человеком, которого легко напугать, но отсутствие следов основательно выбило его из колеи. Он сильно притопнул – левой ногой, правой, снова левой. Подпрыгнул, стараясь приземлиться как можно увесистее – грязь не шелохнулась. Он что, напился? Нет, хотя порой он перебарщивал, что естественно для одинокого старика, и почему бы и нет, однако на этот раз спиртное тут ни при чем. Или он еще спит и ему лишь снится, будто Ла-Инкоэренца скрылась под морем грязи? Допустимо, однако это не казалось сном. Может, со дна реки поднялась грязь иного мира, наподобие речного монстра, грязь, неведомая ученым, и глубоководные тайны придают ей способность сопротивляться весу мужчины в прыжке? Или – самое правдоподобное, но и самое тревожное объяснение – произошла перемена в нем самом? Необъяснимое, коснувшееся лично его ослабление гравитации? Иисусе, беззвучно прошептал он, и тут же представилось, как отец хмурится, услышав упоминание святого имени всуе, как обрушивается на него, малыша, нависая над ним с расстояния разве что в полметра, но так, словно гремит воскресной проповедью с кафедры, как всегда суля своей пастве огонь и серу. Иисусе! Нужно поскорее показать ноги врачу.

Мистер Джеронимо был человеком весьма приземленным и практичным: ему и в голову не пришло, что началась эпоха иррационального и то отклонение гравитации, жертвой которого он стал, – лишь одно из множества проявлений этого времени. Дальнейшие несообразности в его собственной истории выходили за пределы понимания Джеронимо. Так, например, ему в голову не приходило, что немного времени спустя он сделается возлюбленным принцессы джиннов. И вообще изменения глобальной реальности не слишком его беспокоили, из своей беды он не делал общих выводов, он не предчувствовал ни скорого возвращения в океан морских чудищ, способных одним глотком поглощать корабли, ни появления мужчин столь сильных, что они будут поднимать взрослых слонов, ни полета в небесах волшебников, несущихся по воздуху на суперскорости, оседлав магические урны с пропеллером. Он не предполагал, что мог подпасть под чары могущественного враждебного джинна.

Тем не менее, от природы наделенный методическим умом, а сейчас весьма озабоченный своим новым состоянием, Джеронимо сунул руку в карман изношенного рабочего жилета и нащупал сложенный лист бумаги – счет за электричество. Электричество пока что отключили, но счета с требованием немедленной уплаты приходили исправно. Таков обычный порядок вещей. Он развернул счет и расстелил его на грязи, встал на бумагу, потоптался и попрыгал, попытался также шаркать подметками. Никаких следов. Он наклонился и потянул за уголок – бумага выскользнула из-под его ног. Чистая, без отпечатков подошв. Он попробовал вдругорядь и вытащил счет за коммунальные услуги чистым из-под правой ноги и из-под левой. Зазор между ним и поверхностью земли был очень мал, но существовал несомненно. Отныне мистер Джеронимо висел над планетой, отделенный от нее как минимум толщиной бумажного листка. Он выпрямился, держа в руках листок. Вокруг лежали древесные гиганты, мертвые, утонувшие в грязи. Госпожа Философ – его нанимательница, наследница кормовой компании Александра Блисс Фаринья – следила за ним сквозь французские окна первого этажа, слезы струились по ее прекрасному юному лицу, и что-то еще истекало из ее глаз, чего он не мог распознать. Возможно, то был страх или шок. А может быть, желание.

Жизнь мистера Джеронимо до того момента представляла собой странствие, ставшее довольно обычным в лишенном корней мире наших предков, где люди часто отрывались от родных мест и религий, сообществ, стран, языков и от еще более важных вещей, таких как честь, этика, здравый смысл и правда, – где они, можно сказать, откалывались от подлинных своих жизненных историй и до конца своих дней пытались обрести или выдумать новые, синтетические сюжеты. Он, незаконный отпрыск пламенного католического пастыря, родившийся в Бандре, город Бомбей, получил имя Рафаэль Иеронимус Манесес. Это было за шестьдесят с лишним лет до тех событий, которые мы описываем ныне, и этими именами его нарек на другом континенте и в другую эпоху человек, который казался ему потом столь же чуждым, как марсианин или динозавр, и все же был ему настолько близок, насколько близка родная кровь. Отец Джерри – святой и кровный – преподобный отец, брат Иеремия Д’Низа, сам себя именовал «Человеком-горой» и «Чудо-китом». У него были уши без мочек, зато, словно в порядке компенсации, он обладал глоткой Стентора, глашатая греческой армии под Троей – его голос силой равнялся голосам пятидесяти мужей. Отец Иеремия был главным сватом своей округи и благожелательным ее тираном – консерватор в лучшем смысле слова, как все говорили. «Либо Цезарь, либо никто» – таков был его личный лозунг, как у Чезаре Борджиа, а поскольку отец Иеремия уж никак не был «никто», выходило, что он – Цезарь, и в самом деле, авторитет его был столь велик, что никто и не пискнул, когда он втайне (то есть у всех на глазах) сосватал пару и себе: суроволикую стенографистку, тощую Магду Манесес, казавшуюся хрупкой веточкой рядом с разросшимся баньяном – отцом Иеремией. Благочестивый брат и преподобный отец слегка нарушил целибат и сделался отцом здоровенького мальчика, в котором нельзя было не признать – по характерной форме ушей – его сына. «У всех Д’Низа, как и у Габсбургов, нет мочек, – говаривал отец Джерри. – Жаль, что не тех выбрали императорами». (Грубые уличные мальчишки Бандры понятия не имели о Габсбургах. Они твердили, будто отсутствие мочек – знак, что Рафаэлю верить нельзя, это признак безумия, примета того, кто именуется ученым и волнующим термином психопат. Но это, разумеется, было всего лишь невежественное суеверие. Он ходил в кино, как и все прочие, и видел своими глазами: психопаты, эти маньяки-убийцы, маньяки-ученые, безумные падишахи-Моголы, имели вполне обычные уши.)

Сын отца Джерри не мог, разумеется, носить фамилию отца, нужно ведь соблюдать приличия, так что он получил фамилию матери. Имена же добрый пастырь ему подобрал «Рафаэль» – в честь святого покровителя испанской Кордовы – и Иеронимус в честь Евсевия Софрония Иеронима Стридонского. «Раффи-Роннимус-пастырский-соннимус» распевали грубые мальчишки, игравшие во французский крикет на улицах Бандры, названных именами католических святых: улица святого Льва, святого Алексея, святых Иосифа, Андрея, Иоанна, Рока, Себастьяна, Мартина – пока он не вырос таким большим и сильным, что его перестали дразнить, но для отца он всегда был «юный Рафаэль Иеронимус Манесес», торжественно и полностью. Он жил со своей матерью Магдой в восточной части Бандры, а по воскресеньям ему разрешалось являться к отцу в более тонную западную часть, петь в хоре в его церкви и слушать проповедь отца Джерри (который явно не ощущал своего лицемерия) о неизбежном последствии греха – грозном и горьком проклятии.

По правде говоря, с годами память мистера Джеронимо ослабела, и многие подробности его детства были утрачены. Образ отца уцелел фрагментами, и он помнил, как пел в церкви. Мистер Джеронимо в детстве учил чуточку латынь, пел на Рождество песенку, приглашавшую верных в Вифлеем на древнем языке римлян, произнося «в» как «ув» по приказу отца: Wenite, wenite in Bethlehem. Natum widete regem angelorum. Но сгубила его Вульгата, творение его тезки, святого Иеронима, Бытие, глава первая, стих третий: Dixitque Deus: fiat lux. Et facta est lux. На язык бомбейской «Увульгаты» это переводилось так: «Сказал Бог: машинку из Италии, мыло, которым моют талию. И сделался „Люкс“. Папа, папа, зачем Богу понадобился крошка „Фиат“ и кусок мыла и почему Он получил только мыло? Почему Он не смог сотворить еще и автомобиль? И почему не получше автомобиль, папа? Попросил бы себе Иисус „Крайслер“, а?» Иеремия Д’Низа предсказуемо обрушил на него очередную иеремиаду, напомнив громоподобно о его происхождении не-на-супружеском-ложе. Не называй меня папой, зови отцом, как все, и он удрал от карающей руки пастыря, смеясь и распевая: машинка из Италии, мыло, которым моют талию.

Вот все его детство в одной картинке. Он всегда знал, что церковь не для него, но петь ему нравилось. По воскресеньям все местные Сандры сходились в церковь, ему нравились их зачесанные кверху волосы и порывистые движения. Ангел-вестник нам поет, учил он перед Рождеством, брать пилюли «Бичем» в рот. Чтобы в рай нам угодить, надо восемь проглотить, если хочешь прыгнуть в ад, проглоти все сто подряд. Сандрам это нравилось, они разрешали ему тайком целовать их в губы за перегородкой, отделявшей место певчих. Отец, апокалиптически гремевший с кафедры, почти никогда не поднимал на него руку, чаще просто позволял сыну изрыгать из уст кощунственную пену, пока тот не угомонится: бастарды, понимал он, имеют свои причины возмущаться и пусть уж выплескивают свой гнев, как умеют. После смерти Магды – она пала жертвой полиомиелита в те древние дни, когда еще не всем стала доступна вакцина Солка – он отправил Иеронимуса в столицу мира, учиться ремеслу у дяди Чарльза, архитектора, но и это не пошло впрок. Позднее, когда молодой человек закрыл студию на Гринвич-авеню и занялся садоводством, отец написал ему: «Ты никогда ничего не достигнешь, поскольку не можешь ни к чему прилепиться». И вот мистер Джеронимо, отлепившись от земли посреди садов Ла-Инкоэренца, вспомнил отцовское предостережение. Похоже, старик знал, о чем говорил.

В устах американцев «Иеронимус» быстро превратился в «Джеронимо», и ему, надо признаться, нравился намек на индейского вождя. Он и сам вырос крупным, в отца, с большими умелыми руками, с широкой шеей и ястребиным профилем, так что с его индийской (не вест-, а ост-индийской) смуглотой и т. д. американцам, естественно, мерещился в его облике Дикий Запад, и они обращались с ним почтительно, как с одним из последних представителей народа, истребленного белым человеком, и он принимал их почтительность, не уточняя, что он не из Вест-, а из Ост-Индии, и потому знаком с принципиально иной историей империалистического угнетения – впрочем, все равно. У дяди Чарльза Дуниццы (он изменил написание фамилии, подстраиваясь, как он говорил, под любовь американцев ко всему итальянскому) уши тоже были без мочек, и ростом он удался, как и все в этой семье. Он был седовласый, с кустистыми белыми бровями, пухлые губы обычно растягивались в кроткой улыбке неодобрения, и он не допускал обсуждения политики в своей скромной архитектурной студии. Он повел двадцатидвухлетнего Джеронимо выпить в баре, где хозяева, родом из Генуи, собирали трансвеститов и проституток мужского пола, а также трансгендеров, и разговаривать он хотел только о сексе, о любви между мужчинами, чем напугал и очаровал бомбейского племянника – тому никогда не доводилось обсуждать подобные вопросы, и до тех пор они оставались ему неведомы. Для отца Джерри, консерватора с правым уклоном, гомосексуализм был за пределами допустимого, как бы и не существовал, но юный Джеронимо очутился в замшелом особняке гомосексуального дядюшки на Сент-Марке, в доме, полном протеже дядюшки Чарльза – с полдюжины кубинских беженцев-геев, которых Чарльз Дуницца снисходительно, легкомысленно махнув рукой, обозначал всех скопом «Раулями». Раули обнаруживались в ванной в любое время дня, выщипывали себе брови или томно сбривали волосы с груди и ног, прежде чем отправиться на поиски любви. Джеронимо Манесес понятия не имел, как общаться с ними, но не беда: они тоже не видели интереса в разговоре с ним. Он испускал мощные гетеросексуальные феромоны, а Раули отвечали легкими гримасками равнодушия, подразумевавшими: можешь сосуществовать с нами в одном доме, раз уж приходится, но на самом деле ты для нас не существуешь вовсе.

Глядя им вслед, когда они, пританцовывая, отправлялись в ночь, Джеронимо Манесес понял, что завидует их беззаботности, легкости, с какой они сбросили с себя Гавану, словно змея – старую кожу, и осваивают новый город, имея в запасе лишь десять исковерканных английских слов, ныряют в городское многоязыкое море и сразу чувствуют себя как дома или, на худой конец, добавляют свою легкую, колкую, сердитую, обиженную бесприютность ко всем прочим квадратным колышкам, щемящимся в круглые отверстия, и с помощью неразборчивого секса в банях обретают принадлежность к месту. Он бы тоже хотел быть таким. Он чувствовал то же, что Раули: оказавшись здесь, в разбитой, грязной, неистощимой, опасной, неотразимой метрополии, он никогда не вернется домой. Подобно многим неверующим, Джеронимо Манесес искал свой рай, но Манхэттен в ту пору был мало похож на Эдем. После случившихся в то лето бунтов дядя Чарльз перестал ходить в мафиозный бар. Год спустя он пройдет в марше гей-прайда, но скованно: он не был любителем публичных протестов. Прочитав «Кандида», он согласился с часто порицаемым героем Вольтера: Il faut cultiver son jardin[3]. «Сиди дома, ходи на работу, занимайся своим делом, – наставлял он племянника, – а вся эта солидарность плюс активизм… ну, не знаю». Он был осмотрителен от природы и состоял в ассоциации геев-предпринимателей, к которой, как Чарльз Дуницца с гордостью вспоминал и годы спустя, обратился с речью Эд Кох, когда вошел в городской совет: то была первая публичная организация геев, перед которой Кох выступал, и члены этой организации были слишком хорошо воспитаны, чтобы задать будущему мэру вопрос о его ориентации (хотя слухи ходили). Чарльз регулярно участвовал в собраниях этой ассоциации в Виллидже (в пиджаках и при галстуках), на свой лад он был таким же консерватором, как и оставшийся на родине брат, отец Джерри. Однако, получив приглашение на марш, он надел воскресный костюм и присоединился к этому неистовому карнавалу, один из немногих официально одетых мужчин среди пестрого буйства самоутверждения. И Джеронимо, хотя и гетеро, пошел с ним: они быстро подружились, и было бы неправильно отпустить дядю Чарльза в бой одного. Потом прошли годы, архитектурная практика сникла, студия на Гринвич-авеню была увешана мечтами: зданиями, которые Чарльз Дуницца так и не построил и не построит никогда. На исходе 1990-х его друг, знаменитый застройщик Бенто В. Эльфенбайн, купил сто акров лучшей земли в деревне на южном отроге Лонг-Айленда – на языке индейцев пеко это место называлось «Большой земляной орех», но его ошибочно перевели как «картошка» – Бенто хотел, чтобы сто «архи-архитекторов» построили на каждом акре по авторскому дому. Один из акров он обещал Чарльзу: «Конечно же, Чарльз! Неужто я забуду своего друга!» – восклицал Бенто, но проект не трогался с места из-за сложных финансовых проблем, и улыбка на лице дяди Чарльза помаленьку сникала, становилась все печальнее. Бенто – денди с залихватской прической, болтаются темные волосы, и с галстуками у него были весьма пестрые отношения, почти до нелепости гламурный, шокирующе очаровательный отпрыск большой голливудской династии. Блестящий интеллектуал, цитировавший «Теорию праздного класса» Веблена с горькой иронией, слегка приправленной фирменной, непобедимой голливудской улыбочкой в духе Джоя Брауна – сплошь крупные ярко-белые зубы, наследство от матери, красовавшейся на экране рядом с Чаплином. «Праздный класс, то есть землевладельцы, от которых зависит мой бизнес, – пояснял он Джеронимо Манесесу, – это охотники, а не собиратели, они разбогатели на аморальных путях эксплуатации, а не шли достойным путем прилежания. А я, прокладывая собственный путь, должен обходиться с богачами как со славными ребятами, светскими львами, создателями национального богатства и стражами свободы, и почему бы и нет, ведь я и сам такой же эксплуататор, и я тоже хочу изображать из себя добродетель».

Бенто с гордостью носил имя (одну из версий имени) философа Спинозы. «Если перевести мое имя, – говаривал он, – выйдет Барух Слоновая кость, Барух Айвори. Останься я в кинобизнесе, это было бы, пожалуй, кстати, ну да ладно: в Новом Амстердаме я горжусь тем, что назван в честь Бенедито де Эспеносы, португальского еврея из Амстердама старого. От него я унаследовал славный рационализм, понимание, что разум и тело едино и что Декарт напрасно пытался их разделить. Души нет. Нет призрака в машине. Что происходит с разумом, то приключается и с телом. Состояние тела – оно же и настроение ума. Запомните это. Спиноза утверждал, что у Бога тоже есть тело, что разум и тело Бога едины, как у нас. За такие бунтарские мысли его изгнали из еврейской общины. Произнесли против него в Амстердаме анафему, херем. Католики не отстали, включили бессмертную „Этику“ в Список запрещенных книг. Но это вовсе не означает, что он заблуждался. Он, в свою очередь, черпал вдохновение у андалусийского араба Аверроэса, которому тоже нелегко пришлось, и это опять-таки не означает, что Аверроэс заблуждался. По моему мнению, кстати сказать, теория Спинозы о единстве разума и тела вполне применима к государствам: тело политики и те, кто у руля – неразделимы. Помните фильм Вуди Аллена, где менеджеры из мозга посылали сперматозоидов в белом на дело, когда тело собиралось перепихнуться? Вот так оно и устроено».

Бенто жил в особняке на Парк-авеню (Южной) и обедал по большей части в отделанном дубовыми панелями ресторане там же, на первом этаже. Сюда он приглашал порой Джеронимо Манесеса поговорить о жизни как она есть.

– Человек вроде тебя, – рассуждал он, – выдранный с корнями из одной страны и еще не пустивший корни в другой, представляет собой то, что мой любимец Торстейн В. называл чужаком с беспокойными ногами. Он нарушает интеллектуальный покой, но какой ценой? Сам становится интеллектуальным странником, блуждающим по ничейной земле в поисках пристанища, дальше по той же дороге, где-то за горизонтом. Тебе это знакомо? Или же ты – думаю, именно так обстоит дело – ищешь местечко поближе к дому? Не по ту сторону радуги, а подле, будем говорить начистоту, моей красотки дочери? Не она ли – Элла – нужна тебе, чтобы не дрейфовать дальше? Твоим якорем – вот чем ты хотел бы ее сделать, чтобы ноги вновь отяжелели и никуда больше не стремились? Совсем дитя, двадцать один в прошлом марте сравнялся. Ты старше ее почти на четырнадцать лет. Я не говорю, что это плохо, я знаю, как этот мир устроен. К тому же моя принцесса обычно получает все, чего захочет, так что предоставим решать ей, да?

Джеронимо Манесес кивнул – что еще ему оставалось.

– Итак, genug[4], – сказал Эльфенбайн с киношной улыбкой. – Попробуй камбалу!

В ту зиму дядя Чарльз внезапно заявил, что хочет съездить обратно в Индию, и взял с собой Джеронимо. После стольких лет разлуки родной город потряс их. Словно инопланетный город, Мумбаи спустился из космоса и расположился поверх Бомбея, который они помнили. Но что-то от Бандры уцелело, ее дух, как и ее здания, и отец Джерри тоже, все еще крепкий в свои восемьдесят лет, все еще в окружении обожавших его прихожанок, хотя, видимо, уже мало на что способный: старый священник за прошедшие годы помрачнел, исхудал, голос его ослаб. Во всех отношениях он сделался меньше себя прежнего.

– Мне повезло, Рафаэль, жить в мои времена, а не в эти, – заговорил он за китайским обедом. – В мои времена никто не смел сказать, что я не настоящий бомбеец или не настоящий пукка[5] индиец. А теперь говорят!

Джеронимо Манесес, услышав после столь долгого перерыва свое подлинное, полученное при рождении имя, ощутил укол некоего чувства и опознал это чувство как отчуждение: некая часть его перестала ему принадлежать, а еще он понял, что отец Джерри, пихавший себе в рот чоу-мейн с курицей так, словно это была последняя в его жизни трапеза, чувствует себя подобно ему отчужденным, таким же безымянным. В этом новом Мумбаи, после целой жизни служения, он вдруг сделался неаутентичным: возвышающаяся идеология экстремистской хиндутвы отлучила его от полноправного членства в своей же стране, от родного города, от себя самого.

– Я расскажу историю нашей семьи, которую я никогда не рассказывал тебе прежде, – сказал отец Джерри. – Не рассказывал, потому что думал в ослеплении своем, что ты не вполне принадлежишь к семье, – и за это прошу у тебя прощения.

Чтобы отец Джерри попросил прощения – это как удар молнии, еще один знак, что место, куда возвратился Джеронимо Манесес, уже не то, откуда много лет назад уехал юный Рафаэль Манесес, зато утаенная семейная история показалась американскому уху Джеронимо Манесеса изрядно путаной и нелепой: древние предания о предках в Испании XII века, о насильственном обращении, об изгнаниях, родственных браках, блужданиях, незаконных детях, джиннах, о мифической родоначальнице Дунье, инкубаторе по производству детей, которая то ли приходилась сестрой Шахерезаде, то ли была «джинном без бутылки, которую следует открыть, и без лампы, которую надо потереть», и о философе-патриархе Аверроэсе (отец Джерри произнес имя Ибн Рушда на западный манер и, сам того не зная, вызвал в памяти Джеронимо лицо Бенто Эльфенбайна, поминающего Спинозу).

– Мне аверроизм не по душе, еретическая школа философии, порожденная ученым приапом из Кордовы, – ворчал отец Джерри, с остатками былого задора пристукивая по столу кулаком. – Даже в средние века его приравнивали к атеизму. Но если история Дуньи, обильной потомством вероятной джиннии с темными волосами, истинна, если кордовец действительно сеял свои семена в этом саду, то мы – его ублюдочные отпрыски и наша фамилия Д’Низа – вероятно, искаженное веками «Дуньязат», и проклятие, которое он наложил на нас, составляет нашу судьбу и беду: мы ступаем не в ногу с Господом, то ли опережаем свое время, то ли отстаем, кто разберет, мы флюгера, указывающие, куда ветер дует, канарейки в шахте, которые дохнут, указывая людям, что воздух сделался ядовит, мы громоотводы, и в нас первых ударяет молния. Мы – народ избранный, Бог разбивает нас своей дланью в пример всем, всякий раз, когда пожелает что-то человечеству указать.

В таком-то возрасте я слышу наконец, что не постыдно быть незаконным сыном моего отца, ибо все мы – рожденное вне брака племя бастардов, сказал себе Джеронимо Манесес и задумался, не приносит ли старик в такой форме свои извинения. Принять подобные россказни всерьез он не мог, да и не очень-то ими заинтересовался.

– Если эта история правдива, – сказал он, поддерживая разговор из вежливости, не желая обнаружить отсутствие интереса к старинному вздору, – то в нас намешано всего понемногу, так? Иудео-мусульманские христиане. Лоскутное одеяло.

Морщины еще глубже избороздили лоб отца Джерри.

– Быть всем понемногу – суть Бомбея, – пробормотал он. – Но теперь это не в моде. Узкие умы вместо широких юбок. Правит большинство, а меньшинство – поберегись! Мы сделались чужаками в родных местах, и когда начнутся неприятности – а они скоро начнутся, – чужаки, известное дело, огребут первыми.

– Кстати говоря, – вмешался дядя Чарльз, – на самом деле семейную сказку тебе никогда не рассказывали потому, что он не желает признавать в себе еврейскую кровь – или кровь джиннов, потому что джиннов в природе нет, верно же, а если они существуют, то происходят от дьявола, правильно я понимаю? Я же тебе никогда этого не рассказывал, потому что сто лет назад все забыл. Мне и моей сексуальной ориентации хватает, чтобы ощущать себя всюду чужаком.

Отец Джерри гневно глянул на брата.

– Я всегда был уверен, – яростно заговорил он, – что тебя следовало в детстве бить покрепче и выколотить из тебя педика.

Чарльз Дуницца ткнул в сторону разгневанного священника вилкой, с которой все еще свисали макароны:

– Раньше я себя уговаривал, что это он так шутит, – признался он Джеронимо. – Но теперь мне себя уже не уговорить.

Обед закончился в глухом, мрачном молчании.

Народ избранный, мысленно повторил Джеронимо. Это я уже слышал.

Прогуливаясь по любимым с детства улицам, Джеронимо Манесес видел: что-то безнадежно здесь повреждено. И когда несколько дней спустя он покидал Мумбаи, то знал, что больше не вернется. Он проехал с дядей Чарльзом по стране, осматривал постройки. Они наведались в дом, который Ле Корбюзье возвел в Гуджарате для родоначальницы текстильной династии. Дом был прохладен и полон воздуха, с солнцезащитными козырьками, спасавшими от палящей жары. Но Джеронимо увидел не дом, а сад: сад словно цеплялся лапами, змеился вовнутрь, сметал преграды между внешним пространством и интерьером. Верхнюю часть дома захватили цветы и трава, пол превратился в лужайку. Джеронимо ушел оттуда, сознавая, что больше не хочет быть архитектором. Дядя Чарльз поехал на юг, в Гоа, а Джеронимо Манесес добрался до Киото и сел у ног великого садовода Рионосуке Симура, который объяснил ему, что сад есть внешнее выражение внутренней истины, место, где наши детские мечты сталкиваются с архетипами культуры, к которой мы принадлежим, порождая красоту. Пусть земля принадлежит владельцу, сад всегда принадлежит садовнику. Такова сила садоводческого искусства. Il faut cultiver son jardin из уст Симуры звучало уже не столь квиетистски, но тот, кого нарекли Иеронимом, знал также по картинам великого своего тезки, что сад может превратиться в метафору инфернального. В итоге и ужасающие «земные радости» Босха, и Симуров мурчащий мистицизм помогли ему сформулировать собственные мысли, и он стал воспринимать сад и свою работу в нем как брак рая и ада, словно у Блейка.

После этой поездки в Индию дядя Чарльз объявил, что отправляется со своими сбережениями в Гоа, выходит на пенсию. Он купил там простенький домик и выставил на продажу кирпичный особняк на Сент-Марке (Раули, гости семидесятых, давно рассеялись). Вырученные от продажи деньги должны были обеспечить его старость. Что касается архитекторской практики, «она твоя, если хочешь», предложил он Джеронимо, и тот, кажется, впервые в жизни смог точно сказать, чего он хочет. Он устроился в студии на Гринвич-авеню и, с небольшой денежной помощью Бенто Эльфенбайна, преобразил ее в офис садово-ландшафтной компании «Джеронимо Садовник», а драгоценная дочь Бенто Элла добавила к этому названию «мистер», и в нем появилась певучесть, к тому же окончательно укрепилась новая американская идентичность – отныне для всех он сделался «мистер Джеронимо».

Юная Элла Эльфенбайн – вот, разумеется, главный объект его желаний, и – непостижимо, но она тоже хотела его, полусиротка Элла, не сохранившая даже воспоминаний о Ракель Эльфенбайн, которая умерла от рака, когда дочке было всего два года, однако Элла, по словам отца, была точным слепком с матери, ее новым воплощением. Таинственная и неугасимая любовь Эллы к мистеру Джеронимо, которого, как ей нравилось напоминать, она сама, по крайней мере отчасти, создала, побудила Бенто вложить средства в мужчину, за которого дочь собралась замуж. Элла – красавица с оливковой кожей, подбородок самую малость великоват, уши, вот удивительно, в точности как у него, практически без мочек, и верхние резцы длинноваты, но на это мистер Джеронимо не жаловался, он понимал, как ему повезло. Если б он верил в существование души, он бы сказал, что у Эллы прекрасная душа, и он знал по ее рассказам – она не могла удержаться, – сколько мужчин ежедневно западают на нее. Но ее верность мужу была столь же неизменной, сколь непостижимой. К тому же он никогда не встречал такого жизнерадостного человека – она терпеть не могла книг с плохим концом, каждый день встречала с улыбкой и верила, что самые тяжелые обстоятельства можно обратить во благо. Ей нравилась теория, будто позитивное мышление исцеляет болезни, а от гнева можно занедужить. Однажды утром, лениво перебирая воскресные каналы, она услышала телепроповедника: «Бог благотворит верным, он даст вам все, чего пожелаете, стоит лишь искренне этого пожелать», и до мистера Джеронимо донесся ее тихий, шепотом, комментарий: «Это правда». Она верила в Бога так же сильно, как ненавидела фаршированную рыбу, не признавала, что люди произошли от обезьян, и была уверена – твердила ему об этом, – что рай существует и когда-нибудь она попадет туда, а также существует ад, куда он, похоже, нацелился, но она непременно его спасет, так что его тоже ждет счастливый конец. Он постановил, что будет считать все это не странным, а милым, и они жили счастливо. Шли годы. Детей не было. Элла оказалась бесплодной. Может быть, и поэтому ей так нравилось, что он стал садовником: по крайней мере, хоть такие семена он мог посадить и видеть, как они приносят плоды.

Он рассказывал ей с присущим ему черным юмором про одиноких мужчин в дальних странах, которые пытаются оплодотворить землю, роют в земле дыры и заполняют их собственным семенем в надежде, что вырастут человеко-растения, полулюди, полудеревья, но тут она его останавливала, такие истории ей не нравились. «Расскажи мне что-нибудь приятное! – требовала она. – Это плохая история!» Он опускал голову в притворном смятении, и она прощала его – уж она-то не притворялась, прощала от души, как все, что она говорила и делала.

Прошло еще несколько лет. Несчастья, предсказанные отцом Джерри, обрушились на Бомбей, который сделался Мумбаи, и весь декабрь и январь напролет продолжались беспорядки, в результате которых погибло девятьсот человек, по большей части индусы и мусульмане, однако, по официальным данным, было среди них и сорок пять «неизвестных», а также пятеро «других». Чарльз Дуницца приехал из Гоа в Мумбаи, чтобы наведаться в Каматипура, в квартал красных фонарей, он искал Манджулу, предпочитаемого им хижру, «секс-работника» (таков был новый морально безоценочный термин), но вместо сексуального обслуживания обрел смерть. Толпа, возмущенная уничтожением мечети могольского императора Бабара в Айодхе, пронеслась по улицам, и, видимо, первыми жертвами раздора между индусами и мусульманами пали христианин из категории «другие» и его трансгендерная шлюха, тоже «другой», но в другом роде. Всем наплевать. Отец Джерри в тот момент находился на чужой территории, в мечети Минара округа Пидония, пытаясь в качестве «третьей стороны», не индуса и не мусульманина, пустить в ход свой многолетний авторитет и охладить страсти верующих, однако ему велели убираться прочь, и, видимо, кто-то пошел за ним следом, кто-то, у кого на уме было убийство – отец Джерри так и не вернулся в Бандру. Затем прокатились еще две волны убийств, превратившие Чарльза и отца Джерри в малозначимые цифры статистики. Город, некогда гордившийся тем, что не знает межобщинных раздоров, не мог более этим похвалиться. Бомбей исчез, умер вместе с преподобным отцом и благочестивым братом Иеремией Д’Низа. Остался лишь новый, уродский Мумбаи.

– Ты – все, что у меня есть, – сказал Джеронимо Манесес Элле, получив известие о судьбе отца и дяди.

Вскоре умер и Бенто Эльфенбайн, пораженный молнией с ясного ночного неба, когда вышел покурить сигару в своем любимом стоакровом имении Большой Земляной Орех после веселого ужина с добрыми друзьями – тут-то и выяснилось, что финансовые авантюры привели его к краху, он влез во многие небезупречные затеи, не то чтобы схема Понци, но приписки и мошенничество и дым в глаза, какие-то аферы с хозтоварами и канцтоварами и жульническая афера в духе Макса Белостока с кинопродукцией, доставлявшая ему особое удовольствие. «Кто бы подумал, – писал он в дневнике, ставшем главной уликой, – что „Весна для Гитлера“ сработает в реальной жизни?» Среди его операций значилась как минимум одна гигантская финансовая пирамида на Среднем Западе, и в целом его дела оказались настолько запутаны, что сразу после смерти Эльфенбайна костяшки домино посыпались, обрушились унижениями конфискаций и банкротств. Пропали и сто акров Большого Земляного Ореха, ни один из вымечтанных Бенто домов так и не был построен. Проживи он дольше, не избежать бы Эльфенбайну тюрьмы, только теперь понял мистер Джеронимо. Власти уже сели ему на хвост, обнаружив и уклонение от налогов, и десятки других нарушений – круг смыкался. Гром с ясного неба обеспечил ему достойный исход, столь же яркий, как вся его жизнь. «Теперь, – сказала Элла, унаследовав то, что она называла сущими пустяками, – ты тоже – все, что у меня есть». И он, обнимая ее, ощутил суеверную дрожь: припомнил, как отец Джерри на том «официальном» китайском ланче рассуждал о проклятом Богом потомстве Ибн Рушда, представителям которого уготовано служить громоотводами или назидательными примерами. Возможно ли, тревожился он, чтобы семьи, соединившиеся с его родом посредством брака, тоже подпали под проклятие? Прекрати, велел он себе. Ты же не веришь ни в средневековые проклятия, ни в Бога.

Ей было тогда тридцать, ему – сорок четыре. Она сделала его счастливым человеком. Мистер Джеронимо, счастливый садовник, его жизнь выветривались, как горная порода, и дни его лежали обнаженные, как раскрытые тайны, его лопата, совок, секатор и перчатки говорили на языке живых вещей столь же красноречиво, как перо любого писателя – по весне расцвечивая розовыми цветами землю, зимой борясь со льдом. Вероятно, труженикам свойственно приравнивать себя к объектам своего труда, примерно так, как хозяева собак с годами становятся похожи на своих псов, и тихое пристрастие мистера Джеронимо было не так уж своеобычно – по правде говоря, втайне он представлял себя растением, даже одним из тех человеко-древ, которые рождаются от соития мужчины с землей, и, соответственно, из садовника сам превращался в объект садоводческого ухода. Он сажал себя в почву времени и, безбожник, дивился, кто же обихаживает его. Воображением он преображался неизменно в одно из бескорневых растений, вроде мха или какого-нибудь еще эпифита, которому необходимо опираться на других, не живут они сами по себе. Итак, в собственной фантазии мистер Джеронимо был каким-то лишайником, а лепился он к садовнице своей души (души, которой у него не было) – к Элле Манесес, любящей и возлюбленной жене.

Порой, занимаясь любовью, она говорила ему, что он пахнет дымом. Порой она говорила, что в порыве страсти очертания его тела смягчаются, размываются, так что ее тело вплавляется в его. Он отвечал ей: он каждый день сжигает в саду мусор. Он говорил ей: у нее чересчур живое воображение. Ни он, ни она не догадывались об истине.

А потом, через семь лет после смерти Бенто, молния ударила вновь.

Тысяча один акр Ла-Инкоэренцы были наречены человеком, приверженным числам и не видевшим ясного смысла в этом мире, мистером Сэнфордом Блиссом, королем животных кормов, производителем знаменитых «Блисс Чоус» для свиней, кошек, собак, лошадей, рогатого скота и обезьян. О Сэнфорде Блиссе говорили: в его мозгу не найти ни одной поэтической строки, но любая сумма в долларах, с какой ему довелось иметь дело, аккуратно сложена в какую-нибудь извилину и в любой момент может быть извлечена. Он верил в наличные и в огромном сейфе в своей библиотеке, за портретом во флорентийском стиле, изображавшим его в виде тосканского гранда, всегда держал прямо-таки абсурдные запасы денег – намного более миллиона долларов в пачках купюр различного достоинства, ибо, говорил он, никогда не знаешь. Верил он и в магию чисел, например, что круглых чисел следует избегать, никто не ставит на мешке с кормом цену ровно десять долларов, он продается за 9 долларов 99 центов, и на чай нужно давать не сто долларов, а сто один доллар.

Еще в студенческую пору Сэнфорд провел лето во Флоренции, у Актонов дель ла Пьетра, и за их обеденным столом, в обществе художников и мыслителей, кому числа казались бессмысленными или по меньшей мере заурядными, недостойными их внимания, натолкнулся на поразительно неамериканскую идею: реальность не есть данность, не есть абсолют, она создается людьми, и ценности тоже меняются в зависимости от того, кто производит оценку. Мир непоследовательностей, где истина не существует, есть лишь враждующие между собой версии, которые пытаются взять верх над соперниками, а то и вовсе их истребить, ужаснул его: это совершенно не годится для бизнеса, нужно что-то делать. Он назвал имение Ла-Инкоэренца, что означает на итальянском «непоследовательность», дабы само название ежедневно напоминало ему урок, усвоенный в Италии, и значительную часть своего состояния Сэнфорд потратил на продвижение политиков, которые – по большей части в силу искренних или притворных религиозных убеждений – выступали в защиту вечных и точных понятий и утверждали, что монополии на товары, информацию и идеи не только благотворны, но даже необходимы для сохранения американских свобод. Вопреки его усилиям дисгармоничность мира, то, что приверженный числам Сэнфорд Блисс называл шкалой непоследовательности, неумолимо росла. «Если принять за ноль точку здравомыслия, в которой дважды два всегда четыре, а единица – тот вовсе обезумевший мир, где дважды два станет всем, чем вздумается, – говорил он Александре, возлюбленной дочери, рожденной ему в старости последней, совсем молодой женой-сибирячкой, после того как он давно уже отказался от мечты о наследнике, – тогда, Сэнди, скажу тебе с прискорбием: мы сейчас где-то на ноле целых девятьсот семидесяти трех тысячных».

Когда ее родители внезапно погибли, упав с неба в Ист-ривер, нелепостью своей смерти окончательно доказав дочери, что Вселенная не только непоследовательна и абсурдна, но и бездушна, бессердечна, юная сирота унаследовала все и, не обладая ни деловой хваткой, ни азартом предпринимателя, тут же договорилась о продаже «Блисс Чоус» сельскохозяйственному кооперативу Миннесоты «Озерное озеро», став, таким образом, в девятнадцать лет самой молодой миллиардершей Америки. Она окончила Гарвард, проявив необычайную одаренность в языках – к выпуску свободно говорила на французском, немецком, итальянском, испанском, голландском, португальском, бразильском диалекте португальского, шведском, финском, венгерском, на кантонском и мандаринском диалектах китайского, на русском, пушту, фарси, арабском и тагалоге, она схватывает языки вмиг, изумлялись все, словно подбирает яркие камушки на пляже, и мужчину она тоже успела себе подобрать, как обычно, аргентинского игрока в поло с пустыми карманами, здоровенного бычару родом с эстансии, Мануэля Фаринью, подобрала и так же быстро отбросила, вышла за него и вскоре развелась. Она сохранила его фамилию, сделалась вегетарианкой, а его отослала прочь. После развода она укрылась в уединении Ла-Инкоэренцы. Здесь началось ее упорное исследование пессимизма, вдохновленное Шопенгауэром и Ницше, и, убедившись в абсурдности человеческого существования и несовместимости счастья и свободы, Александра в первом расцвете юности уже избрала навеки сумрачное одиночество, затворилась в абстракции, облачилась в облегающие тело белые кружева. Элла Эльфенбайн Манесес именовала ее – более чем полупрезрительно – «Госпожа Философ», и это имя закрепилось, по крайней мере в голове мистера Джеронимо.

Имелась в Госпоже Философе и струйка мазохистского стоицизма: в плохую погоду она часто выходила в сад, пренебрегая ветром и дождем или, скорее, принимая их в качестве истинной приметы возрастающей враждебности земли к ее обитателям. Усевшись под старым раскидистым дубом, она читала отсыревающие страницы Унамуно или Камю. Богатые – странные люди, они изыскивают возможности стать несчастными, когда обычные причины несчастья устранены. Впрочем, Госпожу Философа несчастье не обошло стороной, ее родители разбились на частном вертолете. Элитарный способ умереть, но в миг смерти все мы остаемся без гроша. Об этом она никогда не заговаривала, и великодушие требовало истолковывать ее поведение – своевольное, отчужденное, умозрительное – как особую форму скорби.

Гудзон в конце своего пути становится лиманом, «утопленной рекой»: пресная вода оказывается под соленым приливом с моря. «Даже чертова река лишена здравого смысла, – твердил Сэнфорд Блисс своей дочери, – глянь, как часто она течет не в ту сторону, черт ее побери!» Индейцы называли ее Шатемук, «река, текущая в обе стороны». Ла-Инкоэренца на берегу лимана также противилась порядку, и на помощь был призван мистер Джеронимо. Репутация садовника и ландшафтного художника давно окрепла, и его порекомендовал Александре Блисс Фаринья управляющий, эдакий британский добродушный дядюшка по имени Оливер Олдкасл, с бородой Карла Маркса, голосом-фаготом, пьющий, воспитанный в католичестве пошиба отца Джерри, из-за чего он возлюбил Библию и возненавидел Церковь. Олдкасл ввел мистера Джерри в имение, словно Господь – Адама в Эдем, и возложил на него обязанность возвратить этому месту садоводческую последовательность и сообразность. Когда мистер Джеронимо начал работать на Госпожу Философа, изгородь в дальнем конце сада щетинилась шипами, словно вокруг замка Спящей красавицы. Упорные кроты прорывали подземные галереи и выскакивали отовсюду, губя газоны. Лисы наведывались в курятник. Наткнись мистер Джеронимо здесь на змея, обвившего ветвь древа познания, он бы не слишком удивился. Госпожа Философ лишь деликатно пожимала плечами. Ей было едва за двадцать, но она уже усвоила безжалостную бюрократичность вдов: «Чтобы призвать к порядку сельскую местность, – церемонно выговаривала вдовствующая владетельница Ла-Инкоэренцы, – нужно убивать, убивать и убивать, крушить и крушить. Лишь после многих лет истребления удается достичь устойчивой красоты. В этом смысл цивилизации. Но у вас добрые глаза. Боюсь, из вас не выйдет киллер, какой мне требуется. Впрочем, любой другой окажется, скорее всего, ничуть не лучше».

Поскольку она считала, что слабость человеческого рода в целом только растет и некомпетентность умножается, она решила удовольствоваться мистером Джеронимо и со вздохом смирилась с изъянами своей земли. Погрузившись в размышления, она предоставила мистеру Джеронимо сражаться с шипами и укрощать кротов. Его поражения никто не порицал, его успех не приносил ему награды. Какая-то хворь накинулась на дубы во всем округе, чуть не сгубила любимые деревья Александры. Мистер Джеронимо последовал примеру ученых с дальнего, западного побережья страны: те покрывали или опрыскивали деревья промышленным фунгицидом и так воспрепятствовали распространению паразита Phytophthora ramorum. Когда мистер Джеронимо доложил своей нанимательнице, что деревья спасены, она пожала плечами и отвернулась, словно хотела сказать: рано или поздно их погубит что-то еще.

Элла Манесес и Госпожа Философ, обе молодые, умные и красивые, могли бы подружиться, но нет – их развел «негативизм» Александры, как Элла это называла: в ответ на все уговоры вечно-оптимистичной Эллы она возражала, что «невозможно в данный исторический момент питать какие-либо надежды на будущее человечества». Элла порой ездила вместе с мистером Джеронимо в Ла-Инкоэренцу и гуляла там, пока он работал, или поднималась на единственный в поместье зеленый холм полюбоваться текущей не в ту сторону рекой и там, на этом холме, через семь лет после смерти отца, ее тоже сразила молния с ясного неба. Она погибла на месте, и среди множества подробностей ее смерти, казавшихся мистеру Джеронимо нестерпимыми, значилась и эта: в тот день из двух красавиц на угодьях Ла-Инкоэренцы молния обрекла на смерть оптимистку, а пессимистку оставила в живых.

Явление, обычно именуемое «громом с ясного неба», выглядит так: из тыловой части грозовой тучи вылетает молния, преодолевает расстояние до сорока километров от того места, над которым разразилась гроза, а там обрушивается на землю и поражает высокое здание, одиноко стоящее на вершине дерево или женщину, которая стоит на холме и смотрит, как течет мимо нее река. Гроза, нанесшая удар, слишком далеко, ее не видно. Видно только женщину на вершине – как она падает медленно-медленно, словно перышко, против воли подчинившееся закону гравитации.

Джеронимо представлял ее темные глаза, в правом плавали мушки, мешая ей ясно видеть. Он воскрешал в памяти ее разговорчивость, вспоминал ее рассуждения – она по всякому вопросу имела свое мнение – и дивился, как же он обходился потом без ее суждений. Он думал о том, как она не любила фотографироваться, и перебирал все виды пищи, от которых она отказывалась: мясо, рыба, яйца, молочное, помидоры, лук, чеснок, глютен, почти весь список. И снова он ломал себе голову: не преследуют ли молнии его род, не навлекла ли на себя Элла проклятие, вступив с ним в брак, а если так, не он ли теперь на роковой очереди. В течение недели после ее гибели он изучал молнии, как никогда прежде, и, узнав, что девять десятых людей после удара молнии порой страдали разными таинственными недугами, но оставались в живых, уверился, что молния в самом деле метила в Бенто и его дочь. Им молнии не оставили малейшего шанса. Может быть, именно потому, что он давно убедил себя: удар молнии, если когда-нибудь нацелится в него, живым не оставит – теперь, даже попав в великую бурю, даже обнаружив таинственный недуг, разлучивший его стопы с почвой земли, мистер Джеронимо далеко не сразу сделал напрашивавшийся вроде бы вывод: «Может быть, во время бури меня поразила молния, и я остался в живых, но память стерло, и я забыл про молнию – и, может быть, во мне теперь сидит огромный электрический заряд, и он-то и приподнимает меня над землей».

Нет, он об этом не подумал, пока, существенно позднее, эту мысль не высказала Александра Фаринья.

Он попросил у Госпожи Философа разрешения похоронить жену на том зеленом холме над лиманом, который она так любила, и Александра сказала: да, конечно. Тогда он выкопал жене могилу, уложил ее и на миг поддался гневу. А потом гнев иссяк, и Джеронимо, закинув лопату на плечо, отправился домой – один. К тому дню, когда его жена погибла, он успел проработать в Ла-Инкоэренце два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней. Тысячу и один день. От проклятых чисел нигде не укроешься.

Миновало еще десять лет. Мистер Джеронимо копал, сажал, поливал, обрезал. Он давал жизнь, и он спасал жизнь. В его глазах каждый бутон был ею, каждый куст и каждое дерево. Его труд удерживал ее в живых, и ни для кого больше не оставалось места. Но постепенно она меркла. Его кусты и деревья возвращались в растительное царство, перестав быть ее аватарами. Словно бы она вновь покинула его, и после этой повторной разлуки не осталось ничего, кроме пустоты, которая, он твердо знал, никогда не заполнится. Десять лет он прожил словно в тумане. Госпожа Философ погрузилась в теории о близости того часа, когда сбудется худший из возможных сценариев (в ожидании она подкреплялась мраморной говядиной и пастой с трюфелями), голова ее была полна математических формул, которые служили научным основанием для пессимизма, и сама она превратилась почти в абстракцию для Джеронимо, в главный источник дохода и не более того. Ему все еще трудно было не упрекать ее мысленно за то, что в живых осталась именно она, и эта милость, в которой было отказано его жене, так и не побудила уцелевшую женщину радоваться своей красоте и с благодарностью принимать жизнь. Он уткнулся взглядом в землю и в то, что на ней росло, не в силах поднять глаза на человека, кому эта земля принадлежала. Десять лет с тех пор, как умерла его жена, он держался на расстоянии от Госпожи Философа и копил гнев.

Со временем он бы уже не сумел точно ответить на вопрос, как выглядит Александра Блисс Фаринья. Волосы темные, как у его покойной жены. Высокого роста, как его покойная жена. Не любит сидеть на солнце. И Элла не любила. Говорили, она гуляет в поместье по ночам, потому что всю жизнь страдает бессонницей. Другие служащие в поместье, управляющий Олдкасл и остальные, говорили о хронических проблемах со здоровьем, которые, вероятно, и вызвали или по меньшей мере усугубили ее глубокую меланхолию. «Так молода и так часто болеет», – сокрушался Олдкасл. «Чахотка», – намекал он: этим старомодным словом он именовал туберкулез.

Мистер Джеронимо не вникал, от чего она чахнет. Его дело – клубни картофеля, мясистые корневища далий, а бугорки в ее легких – забота домашних. Он же – на воле. Вскармливает из клубней и корней растения, которые приютят дух его покойной жены. Госпожа Философ превратилась в призрак, хотя вроде бы не Элла, а она осталась в живых.

Александра ничего не публиковала под собственным именем и на английском языке. Излюбленный ее псевдоним был «Эль Критикон» по названию аллегорического романа Бальтазара Грасиана – этот написанный в XVII веке текст оказал сильное влияние на ее кумира Шопенгауэра, величайшего мыслителя среди пессимистов. Роман доказывал невозможность для человека достигнуть счастья. В жестоко осмеянном испаноязычном эссе «Худший из возможных миров» Эль Критикон выдвигала теорию (опять-таки подвергшуюся издевкам за сентиментальность), что разрыв между человечеством и планетой его обитания приближается к критической точке, экологическому кризису, переходящему в кризис экзистенциальный. Академическая братия похлопала ее по плечу, похвалила владение кастильским наречием и отмахнулась от дилетантских выводов. Но после эпохи небывалостей ее сочтут пророчицей.

(Мистер Джеронимо полагал, что пристрастие Александры Фаринья к псевдонимам и иностранным языкам свидетельствует о неуверенности в себе. Он ведь тоже страдал своего рода онтологической неопределенностью. По ночам, одинокий, он разглядывал лицо в зеркале в надежде увидеть мальчика из церковного хора, «Раффи-Роннимуса-пастырского-соннимуса», воображал те пути, по которым не пошел, жизнь, которую не прожил, иную развилку на извилистом жизненном пути. Но воображение отказывало. Порой он наполнялся особого рода гневом – яростью человека без корней, без племени. Но по большей части он уже не рассуждал в терминах «племени».) Праздность ее дней, изящество ее фарфора, элегантность кружевных платьев с высоким воротом, обширность имения и небрежный уход за ним, пристрастие к marrons glacés[6] и рахат-лукуму, аристократические кожаные переплеты в библиотеке, изысканный цветочный узор дневников, в которых она вела записи и воинским строем шла на самое робкое допущение радости, все это могло подсказать ей, почему ее не воспринимают всерьез вне стен Ла-Инкоэренцы. Но ей было вполне довольно этого маленького мира. Мнение посторонних нимало ее не беспокоило. Разуму не дано восторжествовать над ярым, неукротимым неразумием, знала она. Тепловая смерть Вселенной представлялась неизбежной. Ее стакан был наполовину пуст. Все распадалось. Единственный достойный ответ на поражение оптимизма – укрыться за высокими стенами, воздвигнуть стены и в самой себе и так ждать неизбежной гибели. Вымышленный Вольтером оптимист доктор Панглосс был, в конце-то концов, глупцом, а его вполне реальный наставник, Готфрид Вильгельм Лейбниц, прежде всего потерпел поражение в качестве алхимика (в Нюрнберге ему не удалось превратить низший металл в золото), а затем и в качестве плагиатора (см. убийственные обвинения, предъявленные Лейбницу сторонниками сэра Исаака Ньютона – дескать, он, Г. В. Лейбниц, изобретатель анализа бесконечно малых, ухитрился заглянуть в работу Ньютона на сей предмет и похитил идеи англичанина). «Если в лучшем из всех миров воруют чужие мысли, – писала она, – то, пожалуй, будет лучше последовать в итоге совету Кандида и удалиться возделывать свой сад». Она-то свой сад не возделывала. Садовника наняла.

Немало времени прошло с тех пор, как мистер Джеронимо в последний раз помышлял о сексе, но недавно, признаться, эта мысль стала вновь приходить ему на ум. В его возрасте подобные размышления клонятся в сторону теоретическую, практические же соображения поиска реального партнера и соединения с ним сделались, согласно необоримому закону tempus fugit[7], уделом прошлого. Он изобрел гипотезу множества полов, то есть на самом деле каждое человеческое существо представляет собой особый гендер (наверное, понадобились бы новые личные местоимения, поточнее, чем «он» и «она», и уж конечно, совершенно неприемлемо «оно»). Среди бесконечного разнообразия полов для каждого находятся очень немногие, с кем можно сойтись, кто пожелал бы с ним сойтись, причем с некоторыми из них совместимость возникает ненадолго или же на разумно ограниченный период времени, пока не начнется процесс отторжения, как это бывает при пересадке сердца или печени. При исключительном везении удается встретить тот пол, с которым ты совместим на всю жизнь, словно вы оба одного пола – собственно, согласно его новому определению, так оно, по-видимому, и выходило. Однажды в жизни он встретил идеальный для него гендер, и вероятность повторной удачи была уничтожающе мала – впрочем, он и не искал, он и не собирался. Но здесь и сейчас, после бури, стоя в море грязи, заполненной окаменевшим дерьмом прошлого, или, точности ради, каким-то образом зависая над этим дерьмом лишь на малую долю дюйма, настолько, чтобы без усилий протащить лист бумаги под своими ботинками, сейчас, когда он оплакивал гибель сотворенного его воображением и был полон страха и сомнения из-за того, что рядом с ним закон всемирного притяжения как-то ослаб, в этот совершенно неподходящий момент его работодательница, Госпожа Философ, наследница кормовой компании, Александра Блисс Фаринья, поманила его из-за створчатого окна.

Приблизившись к створчатому окну, мистер Джеронимо заметил за левым плечом Александры управляющего имением Оливера Олдкасла. Будь он ястребом, подумал мистер Джеронимо, он бы вспорхнул ей на плечо и атаковал любых врагов своей госпожи, вырывал бы им сердца из груди. Госпожа и слуга стояли рядом, озирая развалины Ла-Инкоэренцы, Оливер Олдкасл – точно Маркс, созерцающий гибель коммунизма, Александра – как всегда загадочно-сдержанная, хотя на щеках у нее еще не просохли слезы.

– Я не вправе жаловаться, – сказала она, обращаясь не к мистеру Джеронимо и не к управляющему, а саму себя упрекая, словно строгая гувернантка. – Люди лишились домов, им нечего есть и негде спать. Я всего лишь осталась без сада.

Мистер Джеронимо, садовник, понял, что ему указали его место. Но Александра глянула вниз, на его ботинки.

– Это чудо, – сказала она. – Смотрите, Олдкасл, настоящее чудо: мистер Джеронимо покинул твердую почву и поднялся – можно сказать, в умозрительные сферы.

Мистер Джеронимо хотел бы возразить, что левитация не является ни его заслугой, ни его добровольным выбором, сказать, что счастлив был бы вновь ступить обеими ногами на землю и хорошенько измазать башмаки в грязи. Но у Александры загорелись глаза.

– В вас молния ударила? – спросила она. – Да, конечно же. Во время бури в вас попала молния, вы остались живы, но память напрочь стерло, и вы не помните про молнию. А теперь в вас сидит немыслимо огромный электрический заряд, вот почему вы оторвались от земли.

Это рассуждение заткнуло мистеру Джеронимо рот. Он вник в предложенную ему гипотезу. Да, вероятно. Хотя при отсутствии каких-либо доказательств гипотеза гипотезой и останется. Он никак не мог подобрать ответ, но от него и не требовалось ответа.

– А вот и еще одно чудо, – продолжала Александра, тон ее изменился, стал из повелительного задушевным. – Большую часть жизни я отвергала саму возможность любви, а сейчас поняла, что она ждала меня прямо здесь, дома, возле створчатого окна, топающая ногами, но не могущая соприкоснуться с этой скверной грязью.

С тем она повернулась и растворилась в тенях в глубине дома.

Он страшился ловушки. Такого рода условленные встречи давно уже не значились в его расписании – да и никогда не значились, правду сказать. Управляющий Олдкасл дернул головой, веля следовать за хозяйкой дома. Так мистер Джеронимо понял, что получил приказ, и двинулся внутрь, не ведая, куда подевалась хозяйка – однако одежда, предмет за предметом сбрасываемая ею, указывала путь, и он довольно легко добрался до цели.

Ночь с Александрой Фаринья началась странно. Та же сила, которая препятствовала его стопам соприкоснуться с землей, действовала и в постели, и когда женщина ложилась снизу, Джеронимо зависал над ней, на расстоянии всего лишь в долю дюйма, но этот зазор явно им обоим мешал. Он подсунул руки ей под ягодицы и попытался подтянуть Александру к себе, но так обоим тоже было неудобно. Однако они вскоре нашли решение: когда он помещался под ней, все шло отменно, пусть его спина и не соприкасалась вплотную с простыней. Его состояние, по-видимому, действовало на нее возбуждающе, и это в свою очередь завело его, но едва они закончили акт любви, она, похоже, утратила интерес и быстро заснула, предоставив ему таращиться в темноте на потолок. Когда же он выбрался из постели, чтобы одеться и уйти, оказалось, что расстояние между подошвами и полом заметно увеличилось. За ночь, проведенную с хозяйкой Ла-Инкоэренцы, он почти на целый дюйм оторвался от пола.

Он вышел из ее спальни и столкнулся с Олдкаслом, у того в глазах – жажда убийства.

– Не воображай, будто стал первым, – заявил управляющий мистеру Джеронимо, – не воображай, будто в своем возрасте – посмешище! – ты сделался единственной любовью, которую она отыскала прямо у себя под окном. Жалкий старый гриб! Паразит мерзкий! Плесень, нарост, тупой шип, дурное семя. Ступай прочь и не возвращайся.

Мистер Джеронимо сразу же понял, что Оливер Олдкасл обезумел от безответной любви.

– Моя жена похоронена там, на холме, – твердо возразил он. – Я буду приходить на ее могилу, когда сочту нужным. Тебе придется меня убить, чтобы этому воспрепятствовать, – и как бы раньше я тебя не убил.

– Твой брак закончился прошлой ночью, в спальне миледи, – парировал Оливер Олдкасл, – а кто кого убьет, это мы, черт меня возьми, еще посмотрим.

Были пожары, и здания, знакомые нашим предкам с детства, стояли теперь обуглившиеся, глядя в безжалостный свет запавшими почерневшими глазницами, точно зомби из телесериала. Когда наши предки вышли из убежищ и ринулись на осиротевшие улицы, им показалось, что буря случилась по их вине. Проповедники с телеэкранов называли это Божьей карой за распущенность, но дело было не в том: они и правда чувствовали, по крайней мере некоторые из них, что сотворили нечто, вырвавшееся из-под их власти и теперь, на свободе, свирепствовавшее уже не первый день. Когда земля, вода и воздух поутихли, все равно люди боялись, как бы стихии не разбушевались вновь. Но пока что они возились с ремонтом, кормили голодных, выхаживали старых и оплакивали павшие деревья – им некогда было думать о будущем. Мудрые голоса успокаивали наших предков, советовали не превращать капризы погоды в метафору: это не предостережение и не проклятие. Погода – всего лишь погода. Такой успокоительной информации они и ждали. Они с благодарностью ее приняли. И теперь большинство смотрело не туда, куда следовало, и не заметило, как начались небывалости, перевернувшие все вверх тормашками.

Непоследовательность философов

На сто первый день после великой бури Ибн Рушд, давно позабытый в семейной усыпальнице Кордовы, каким-то образом вступил в общение со своим столь же мертвым оппонентом Газали, который лежал в скромной могиле на краю города Туса, в провинции Хорасан; поначалу они общались с отменной любезностью, потом уже не столь сердечно. Мы понимаем, что это утверждение, которое едва ли возможно подтвердить доказательством, будет воспринято скептически. Тела обоих философов давно истлели, так что выражения «лежал» и «позабытый» сами по себе неточны, а уж мысль, будто какие-то разумные сущности пребывают в месте погребения тел, со всей очевидностью абсурдна. Но когда мы обсуждаем события той странной эпохи, двух лет, восьми месяцев и двадцати восьми ночей, событиям которой посвящен наш отчет, приходится признать, что в ту пору мир сделался абсурдным и законы, издавна считавшиеся фундаментальными принципами реальности, перестали работать, и наши предки остались в растерянности, в полном неведении, какими же будут новые законы. В контексте той поры небывалостей и следует понимать диалог двух покойных философов.

Ибн Рушд во тьме гробницы заслышал знакомый женский шепот, прямо в ухо: Говори. С нежной ностальгией, приправленной горечью вины, он узнал Дунью, тощую как палка мать его незаконного потомства. Крошечной она была, и вдруг он сообразил, что она никогда при нем не ела. Она вечно страдала от головной боли, все потому, говорил он ей, что мало пьет воды. Она любила красное вино, хотя сразу же пьянела, после второго бокала превращалась совсем в другую женщину – хихикала, размахивала руками, болтала без остановки, перебивая сотрапезника, и непременно хотела сплясать. Она залезала на кухонный стол и, поскольку он отказывался танцевать с ней, обиженно исполняла одиночные па, в которых в равных долях сочетались вызов и радость освобождения. По ночам она цеплялась за него, словно утопая. Она любила его безоглядно, а он ее бросил, вышел из их общего дома и не обернулся. Теперь, в сырой тьме крошащейся каменной гробницы, она вернулась – преследовать его в могиле.

Я мертв? без слов спросил он явившийся призрак. Слов не требовалось. Да и губ, чтобы слепить слова, не было. Да, ответила она, мертв уже много столетий. Я разбудила тебя, чтобы посмотреть, сожалеешь ли ты. Я разбудила тебя, чтобы посмотреть, сможешь ли ты после тысячелетнего почти отдыха победить своего врага. Я разбудила тебя, чтобы посмотреть, готов ли ты дать свое имя детям своих детей. Здесь, в могиле, я могу сказать тебе правду: я – твоя Дунья, но я также – джинния, принцесса джиннов. Щели между мирами открываются вновь, и я смогла вернуться, чтобы повидать тебя.

Теперь он наконец постиг ее нечеловеческую природу и понял, почему порой ему казалось, будто ее тело слегка размывается по краям, словно нарисовано мягким углем – или дымом. Он-то решил, что видит нечетко, потому что глаза стали плохи, и больше об этом не думал, но раз она пришла и шепчет ему в могиле – раз она имеет власть пробудить его в смерти – значит, она действительно принадлежит к миру духов, миру дыма и магии. Не еврейка, не смевшая назвать себя еврейкой, но джинн женского пола, джинния, которая не смела признаться в своем неземном происхождении. В таком случае, пусть он ее предал, но она-то его обманула. Он не сердится на это, отметил он, но эта информация не показалась ему особенно важной. Для человеческого гнева давно миновал срок. Но она вправе гневаться. А гнев джиннии страшен для человека.

Чего ты хочешь? спросил он. Это неверный вопрос, возразила она. Следует спросить: чего хочешь ты? Ты не в силах исполнить мои желания, но я, может быть, если захочу, смогу исполнить твои. Так это устроено. Впрочем, это мы обсудим позже. Прямо сейчас твой враг очнулся. Его джинн отыскал его, как я отыскала тебя. Джинн Газали? Кто он? спросил он.

Могущественнейший из джиннов, ответила она. Глупец, лишенный воображения, и в мудрости его никто никогда не подозревал, но свирепой силы – в преизбытке. Не хочу даже произносить его имя. А твой Газали, как мне кажется, человек узкой души и не склонный прощать. Пуританин, враг удовольствий, желающий обратить любую радость в прах.

Даже в могиле от этих слов его пробрал холод. Ибн Рушд почувствовал, как что-то зашевелилось во тьме, в параллельном мире, очень далеко, совсем близко.

– Газали, – пробормотал он беззвучно, – неужели это ты?

– Мало того, что ты пытался разрушить мой труд при жизни, – откликнулся тот, другой. – Теперь ты, значит, возомнил, что сладишь со мной после смерти?

Ибн Рушд стянул воедино ошметки своего бытия.

– Время и расстояние более не разделяют нас, – приветствовал он своего оппонента, – и мы можем обсудить все вопросы как подобает, соблюдая любезность по отношению к человеку и беспощадность – к мысли.

– Я убедился, – ответил Газали (судя по прононсу, рот его был забит червями и грязью), – что стоит применить некоторую долю беспощадности к человеку, и его мысль сразу же совпадет с моей.

– В любом случае, – напомнил Ибн Рушд, – мы оба уже по ту сторону физического воздействия или злодействия, что бы ты ни предпочитал.

– Это верно, – сказал Газали, – хотя, добавлю, прискорбно. Хорошо же, приступай.

– Рассмотрим человечество как единого человека, – предложил Ибн Рушд. – Дитя ничего не смыслит и, не имея знаний, цепляется за веру. Битву между верой и разумом можно считать затянувшимся отрочеством, а торжество разума станет совершеннолетием человечества. Из этого не следует, что Бога нет, но Он, как гордый своим потомством родитель, ждет того дня, когда Его отпрыск сможет стоять на собственных ногах, искать свой собственный путь в мир, освободится от всякой зависимости.

– До тех пор, пока ты строишь аргументацию от Бога, – ответил Газали, – до тех пор, пока не оставишь жалкие попытки примирить сакральное с рациональным, тебе меня не одолеть. Признал бы сразу, что ты – неверующий, и с того бы мы и начали. Посмотри, каково твое потомство – безбожная грязь Запада и Востока! Твои слова созвучны лишь умам кяфиров, приверженцы истины тебя позабыли. Приверженцы истины знают: детские погремушки человечества – как раз логика и наука. Вера – наш дар от Бога, а разум – подростковый бунт против нее. Повзрослев, мы всецело обращаемся к вере, для которой предназначены от рождения.

– Ты увидишь, как со временем, – заговорил Ибн Рушд, – сама религия в итоге и вынудит людей отвернуться от Бога. Набожные – худшие Его адвокаты. Пусть это займет тысячу один год, но в конце концов религия истает, и только тогда мы заживем в Божьей истине.

– Ладно, – сказал Газали, – хорошо. Наконец-то, отец множества ублюдков, ты заговорил, как подобает кощуннику вроде тебя.

И он обратился к вопросам эсхатологии, к его любимой ныне, как он сообщил, теме, и долго распространялся о конце времен, с восторгом, удивившим и насторожившим Ибн Рушда. Наконец младший вопреки требованиям этикета перебил старшего.

– Похоже, превратившись в прах, хотя и странным образом разумный, ты только и мечтаешь увидеть, как все творение отправится в могилу следом.

– И о том мечтает каждый верующий, – ответил Газали, – ибо то, что живущие именуют жизнью, жалкая безделка по сравнению с жизнью грядущей.

Газали считает, что мир движется к своему концу, сказал Ибн Рушд Дунье во тьме. Он считает, что Бог вознамерился уничтожить свое творение – неторопливо, загадочно, без объяснений. Запутает человека так, что тот сам истребит себя. Газали взирает на эту перспективу бестрепетно, и не только потому, что сам уже мертв: для него земная жизнь – лишь преддверие или коридор. Вечность – вот его реальный мир. Я спросил, почему же в таком случае вечная жизнь еще не началась для тебя или же это и есть она, сознание, длящееся в безразличной пустоте, по большей части сплошная скука. Он ответил: пути Господни неисповедимы, и если Ему угодно, чтобы я терпеливо ждал, да будет по воле Его. Сам Газали не имеет больше собственной воли, он желает лишь служить Богу. Мне кажется, он – идиот. Слишком резко? Да, он великий человек, но притом идиот. А ты? – негромко спросила она. Сохранились ли у тебя желания, появились ли новые, каких не было прежде? Он припомнил, как она опускала голову ему на плечо и он ладонью обхватывал ее затылок. Пора голов и ладоней, плеч и совместной постели для них миновала. Жизнь вне тела, сказал он, не стоит того, чтобы жить.

Если мой враг прав, сказал он ей, то его Бог – злобный Бог, для которого жизнь живого существа не имеет цены, и я бы хотел, чтобы дети моих детей знали это и знали о моей враждебности такому Богу, последовали за мной и противостояли такому Богу и разрушили Его план. Так значит, теперь ты признаешь свое потомство, шепнула она. Я признаю его, сказал он, и прошу у тебя прощения за то, что не сделал этого раньше. Дуньязат – мой род, и я его прародитель. И твое желание, мягко настаивала она, чтобы они узнали о тебе, такова твоя воля? И о том, как я любил тебя, сказал он. Вооружившись этим знанием, они еще смогут спасти мир.

Спи, сказала она, целуя воздух там, где некогда покоилась его щека. Мне пора. Обычно я не слежу за тем, как проходит время, но сейчас и впрямь времени мало.

Существование джиннов всегда ставило в тупик философов, рассуждающих об этике. Если делами людей управляют благие или вредоносные духи, если добро и зло находятся не внутри человека, а вне, откуда же взять определение человека этического? Вопрос, как поступать правильно, как нет, сделался до невозможности запутанным. Некоторых философов это устраивало, по их мнению, это в точности отражало моральное смятение эпохи и кроме того – счастливый побочный эффект – обеспечивало специалистов по этике неисчерпаемой работой.

Так или иначе, говорят, в старые дни, до разделения Двух миров, у каждого имелся собственный джинн или джинния, шептавшие на ухо, склонявшие к добрым или злым делам. Как джинны выбирали человека для симбиоза, почему настолько интересовались нами – остается загадкой. Может быть, им просто нечем было особо заняться. Джинны по большей части индивидуалисты, даже анархисты, прислушиваются только к собственным побуждениям, плевать хотели на социум и групповую деятельность. Но есть и другие истории: о войнах между враждебными армиями джиннов, о смертоносных конфликтах, до основания сотрясших мир джиннов – если это правда, возможно, оттого-то и сократилась численность этих созданий, и они надолго покинули наши прекрасные места обитания. Немало существует сказаний о джиннах-колдунах, о Великих Ифритах, несшихся по небу на гигантских летающих сосудах, наносивших страшные, смертельные даже удары меньшим духам – хотя порой говорят и противное, дескать, джинны бессмертны. Но это неверно, хоть и правда, что убить джинна трудно, только джинн или джинния могут убить подобного себе. Об этом речь пойдет дальше. А пока можно сказать вот что: джинны, вмешивавшиеся в дела людей, веселились до упаду, сталкивая одного человека с другим, того обогащая, этого превращая в осла, завладевая людьми и сводя их с ума, действуя изнутри головы, они помогали истинной любви или возводили на ее пути препятствия, но всегда избегали близкого общения с людьми, если только не оказывались пленниками волшебной лампы, да и тогда терпели это общение, очевидно, против своей воли.

Дунья была исключением среди джинний. Она явилась на землю и влюбилась здесь так сильно, что не могла оставить возлюбленного покоиться с миром даже восемь с половиной веков спустя. Чтобы влюбиться, нужно обладать сердцем и тем, что мы называем душой и, несомненно, требуется еще целый ряд черт и свойств, которые мы, люди, именуем характером. Но джинны – по крайней мере большинство – как и подобает существам из пламени и дыма, бессердечны, бездушны и выше человеческого характера (или ниже). Это сущности – добрые, злые, нежные, проказливые, тиранические, сдержанные, могущественные, капризные, коварные, великие. Дунья, возлюбленная Ибн Рушда, видимо, так долго прожила среди людей под маской, что впитала идею характера и проявляла некоторые его признаки. Можно сказать, она заразилась характером от людского рода, как дети заражаются ветрянкой или корью. И тогда она полюбила саму любовь, полюбила свою способность любить, полюбила самоотверженность любви, жертвенность, эротику, радость. Она научилась любить возлюбленного в себе и себя в нем, но более того: она полюбила весь человеческий род за его способность любить, а потом и за другие чувства, полюбила мужчин и женщин, знающих страх и ярость, унижение и торжество. Если б это было возможно, она бы, пожалуй, предпочла стать человеком, но ее природа была такова, какова она была, и Дунья не могла от нее отречься. После того как Ибн Рушд покинул ее и – да, поверг ее в печаль, она чахла и скорбела и сама испугалась такого очеловечивания. А однажды, незадолго до того, как щели между мирами сомкнулись, она исчезла. Но и сотни лет во дворце в мире джиннов, и бесконечный разврат, который в Волшебный стране составляет повседневную норму, не исцелили ее, и вот, когда щели раскрылись вновь, она вернулась и восстановила утраченные связи. Возлюбленный из могилы просил ее воссоединить их рассеянный род и помочь ему отразить надвигавшийся на мир катаклизм. Да, она сделает это, пообещала Дунья, и умчалась выполнять поручение.

К несчастью, она была не единственной обитательницей мира джиннов, кому вздумалось спуститься к людям – и далеко не у всех были на уме добрые дела.

Небывалости

Герой Натараджа движется-кружится – naach – по улице, подобный танцующему богу Шиве, повелителю танца, который одним прыжком порождает мир бытия. Натараджа прекрасный-юный презирает старичье, смеется над всеми этими хромымиплоскостопыми массивными-полными – bhari – телами. Но девушки на него и не глянут. Не ведают о его суперсиле, Творцом и Разрушителем Вселенной пренебрегают. Но это окей, тип-топ, theek thaak. Он переодет. Он явился в облике бухгалтера. Бухгалтер Джинедра, идущий за бакалейным товаром в лавочку Субзи Манди на Джексон-Хайтс, Ку-ииинз. Джинендра Капур, он же Кларк Кент – темнокожий Супермен. Погодите, вот он сорвет с себя одежды, йаар. Тут-то поглядят-уставятся – dekho – на него во все глаза, тут-то они его заметят. А до тех пор – лишь намек на тайную мощь, лишь перепляс по Тридцать Седьмой авеню, словно тот царь из Деш, из старой страны, шахиншах, или махараджа, или кто там. Натараджа танцует под песнь бюльбюля. Таков он и точка. Диль-ка-Шехзада, Владыка Сердец, валет червовый.

Не было никакого Героя Натараджи, лишь вымышленный двойник юного Джимми Капура, мечтавшего рисовать комиксы. Суперсила Натараджи заключалась в танце. Когда он срывал с себя одежды, две руки его умножались дважды и у него появлялось четыре лица, спереди, сзади, по бокам, и третий глаз посреди переднего лба, и когда он начинал танцевать бхангру или демонстрировать отработанные в диско движения – он же, в конце-то концов, жил в Квинсе, – то каждым взмахом формировал реальность, творя или уничтожая. Он мог вырастить посреди улицы дерево или преподнести себе «мерседес» с откидным верхом или накормить голодных, но мог и сносить дома и разносить в мелкие куски скверных парней. Загадка для Джимми: почему Натараджа не причислен к божественному пантеону вместе с Песочным Человеком, Стражами, Темным Рыцарем, Танкисткой, Карателем, Невидимками, Судьей Дреддом и прочими героями «Марвел», «Ди-Си» и «Титана». Увы, Натараджа никак не взмывал к высотам славы, и порой, в плохие минуты, юному художнику начинало казаться, что он в компании своего кузена навеки прикован к бухгалтерскому креслу на Рузвельт-авеню. Он выкладывал эпизоды из жизни Героя Натараджи в интернете, но крупная рыба не клевала. А потом, жаркой ночью – через сто одну ночь после бури, хотя он-то не подсчитывал – когда в окно ему светила красная луна, он вдруг проснулся в испуге. Кто-то в его комнате. Кто-то… огромный. Когда глаза привыкли к темноте, Джимми увидел, что дальняя от кровати стена исчезла целиком, вместо нее – вихрь черного дыма, а посреди вихря – что-то, похожее на черный туннель, уходящий в неведомую бездну. Разглядеть туннель отчетливо не удавалось, потому что путь преграждало гигантское многоголовое, многорукое и многоногое существо, пытавшееся втиснуть свои многочисленные конечности в тесную спальню Джимми – похоже, оно собиралось снести уцелевшие стены и громко возмущалось. Судя по облику этого существа, оно – это – не было даже создано из плоти и крови. Оно казалось нарисованным, иллюстрацией, и Джимми Капур, содрогнувшись, узнал собственный стиль, в духе Фрэнка Миллера (так ему хотелось думать), вселенная чуть послабее, чем у Стэна Ли (это он признавал), определенно постлихтенштейнианская манера (это в компании снобов, в том числе в обществе самого себя).

– Ты ожил? – спросил он.

Ни шутка, ни глубокая мысль не шли на ум. Голос Героя Натараджи, когда он – оно – заговорил, прозвучал знакомо, он где-то слышал уже этот голос, рычащий, многоглоточный, разносящийся, как в эхо-камере голос божественного авторитета, беспощадности и гнева, точный негатив собственного голоса Джимми, бедолаги, терзаемого страхами, неуверенностью в себе, неопределенностью. Единственный правильный ответ на такой голос – трепет. Джимми Капур дал правильный ответ.

Мать твааю нет места в этой зале надо сделать себя маленьше, chhota с нахрен муравья или я сорву крышу с твоего жалкого дома-ghar. Так, лучше. Вишь меня? Слышь меня? Раз-два-три-четыре руки, четыре-три-два-одно лицо, третий глаз зырит прямо в твою обмочившуюся душонку. Нет, нет, прошенья просим, уважение надо выказать, ты же мой творец, а, точно так? ХА ХА ХА ХА ХА. Великий Натараджа создан воображением бухгалтера из Квииинса, словно он не танцевал с Начала Времен. С тех самых пор, точности для, когда я самолично вытанцевал Время и Пространство. ХА ХА ХА ХА ХА. Ты думал, что ты меня вызвал? Ты думал, ты волшебник? ХА ХА ХА ХА ХА. Или все еще думаешь, это сон? Нет, баба́, хренушки! Ты только что проснулся. И я тоже. Вернулся после восьми или девяти веков отсутствия. Много-много снов.

Джимми Капур трясся в ужасе.

– Ка-а-ак ты по-попал сюда? – заикался он. – В-в-в мою к-к-комнату?

– Филлим «Охотники за привидениями» видал? – вопросом на вопрос ответил Герой Натараджа. – Вот точно так оно.

Ну да, сообразил Джимми. Один из его самых любимых фильмов, и голос Натараджи похож на голос шумерского бога-разрушителя, Гозера Гозериана, когда тот говорит изнутри Сигурни Уивер. Гозер с индийским акцентом.

Портал разверзся. Граница между тем, что воображатели навоображали и что воображаемые желали, стала дырявой, как Мексика – США, и мы все, кто прежде был заперт в Фантомной Зоне, можем теперь быстро пройти через кротовые норы и хлопнуться сюда, точно генерал Зод с его суперсилой. Так много хочет прийти. Скоро мы завладеем. Сто один процент. Забудь об этом.

Натараджа замерцал, затуманился. Это его не обрадовало. Портаал еще не фунициклирует эффективно. Окей. Бай-бай пока. Но будь уверен, я возвращусь. С тем он пропал, а Джимми Капур, оставшись в одиночестве, широко раскрытыми глазами следил за тем, как черные облака спиралью втягиваются внутрь темного туннеля, пока все не исчезло. Восстановилась его спальня, фотографии Дона Ван Влита, он же Капитан Бычье Сердце, Скотта Пилигрима, Лу Рида, распавшейся бруклинской хип-хоп-группы «Дас Расист» и фаустианского героя комикса Спауна так и оставались прикнопленными к пробковой плите, будто и не спутешествовали в пятое измерение и обратно, и только Ребекка Ромейн, красотка с большого постера в роли синекожего метаморфа Рейвен Даркхолм (Мистик), выглядела несколько сбитой с толку, словно хотела спросить: кто это самовольно поменял мой облик, бывают же наглецы, я тут одна решаю, когда и во что мне превратиться.

– Теперь sabkuch меняется, Мистик, – сообщил Джимми синему существу на постере. – То есть – меняется все. Похоже, весь мир меняет обличье. Вот это да!

Джимми Капур первым обнаружил кротовую нору и после этого, как он верно догадался, весь мир начал менять обличье. Но в тот остаток дней старого мира, мира, каким он был – мы теперь это знаем – до небывалостей, люди не готовы были признать подлинность новых явлений. Матушка Джимми отмахнулась от его россказней о ночи преображения. Миссис Капур страдала волчанкой и с постели вставала только покормить экзотических птиц – пав, туканов, уток. Их она упрямо растила в расчете на продажу и прибыль на бетонном пустыре позади дома, на площадке, где что-то давным-давно разрушили, а нового не построили. Четырнадцать лет она занималась этим, и никто ей не препятствовал, но птиц воровали, а иные птахи зимой замерзали насмерть. Уток редкой породы сперли, и кто-то скушал их на обед. Эму рухнул в ознобе и конец ему. Миссис Капур принимала все без жалоб – как свидетельство общей жестокости мира и собственной несчастной кармы. Держа в руках только что снесенное страусихой яйцо, она хорошенько отчитала сына, который вечно смешивал реальность и сновидения.

– Необычные вещи – всегда неправда, – заявила она, а тукан, сидя на ее плече, гладил клювом ей шею. – Летающие тарелки всегда оказываются подделкой, ну или светом от обычных огней, так вот. Являлись бы сюда люди из других миров, так с чего бы им показываться только дурным хиппи в пустыне? Почему бы не приземлиться в Джей-Эф-Кей, как всем нормальным? Бог, у которого столько рук, ног и всего, явился к тебе в комнату прежде, чем к президенту в Овальный кабинет? С ума не сходи.

К тому времени, как она закончила свою речь, Джимми усомнился в точности собственной памяти. Может, и правда ему приснился кошмар. Может, он окончательно свихнулся, башкой поехал. Утром ведь никаких следов от Героя Натараджи не осталось, так? Мебель с места не стронута, чашка из-под кофе никуда не закатилась. Фотографии целы, не порваны. Стена спальни прочна и солидна. Как всегда, недужная матушка была права.

Отец Джимми упорхнул пару лет тому назад с пташкой-секретаршей, а Джимми пока что не заработал себе на отдельное жилье. И девушки у него не было. Хворая мать мечтала, как он женится на тощей-тощей девушке с большим носом, носом в книжке, на университетской девочке, прекрасные манеры снаружи, подлое поведение внутри, знаем мы таких девиц, нет уж, спасибо, думал он, лучше останусь один, пока не нападу на золотую жилу, а тогда берегитесь, телочки-мажорки. Высокие и красивые девушки обитали в Нью-Йорке, а красивые, но невысокие – в Лос-Анджелесе, и Джимми вполне устраивала жизнь на побережье больших сисек, когда-нибудь и на его долю достанется такая с большими сиськами, но пока что никакой не было. Нет своей девушки и нет. Черт с ними. Ладно. Пока что он сидел в офисе и, как всегда, пререкался с кузеном Нормалом, главой бухгалтерской фирмы.

Какая мерзость: кузен Нирмал так жаждал нормальности, что даже имя изменил и звался теперь Нормал. А еще мерзче: Нирмал-Нормал так плохо владел своим нормальным эмрикааанским, что думал, будто «имя» – это «ник». Джимми толковал ему, «ник» – прозвище в Сети. Подпись под граффити на грузовом поезде. Нормал и ухом не вел. Смотри, вот Гаутама Чопра, сын слааавного Дипака, говорил Нормал, он сменял свой ник на «Готэм», всем сердцем хотел быть ньюйоркцем. И баскетболисты тоже: мистер Джонсон решил стать Мэджиком, верно? А мистер Рон, или Артист, или как его – нечего меня поправлять – хорошо, мистер Артииист решил зваться «Миру мир». А еще те актрисы, знаменитые в прошлые времена. Димпл и Симпл, если такие ники годятся, о чем ты говоришь? Я-то, я просто хочу быть Нормал, и что здесь не так? Нормал по имени, нормальный по сути. Готэм Чопра. Симпл Кападия. Мэджик Джонсон. Нормал Капур. Одно на одно. Ты бы воткнулся в цифры и не брал себе в голову мечты, вот оно как. Твоя добрая матушка рассказала мне твой сон. Шива Натараджа у тебя в спальне, как нарисовал Джинендра К. Давай-давай так и дальше, почему нет? Давай-давай и дойдешь до беды. Хочешь жить? Жениться? Не журиться? Сфокусируйся на цифрах. О матери позаботься. Хватит мечтать. Проснись – вот реальность. Так живет Нормал. И ты лучше живи, как он.

На улице после работы он попал в Хэллоуин. Дети, оркестры и все прочее, парад-маскарад. Он на хэллоуинских вечеринках не блистал, никогда не получалось всей душой предаться этой радости – разодеться повелителем зомби, и отчасти он признавался самому себе, что брюзгой был из-за отсутствия пары, эта его брюзгливость была и последствием, и причиной такового отсутствия. Ныне, когда все его мысли были заняты вчерашним полуночным явлением, он совершенно забыл про Хэллоуин. Джимми брел по улицам среди мертвецов, проституток с просто-титьками, готовясь встретиться с недугами своей матери, с ее попрекающими речами, ковыляющей походкой, какой она обходила птичьи кормушки. Я сам сделаю, мама, уговаривал он, но она слабо покачивала головой: нет, сынок, на что я гожусь, кроме как поддерживать жизнь в моих птицах и ждать смерти, обычные ее слова, чуточку более макабрические ныне, учитывая контекст, когда мертвые поднимаются из могил и танцуют свой данс макабр, в ночь скелетов, с лицами, закрытыми по-монашески капюшонами, с косой Смерти в руке – в другой руке бутылка водки, и они пьют сквозь прорезь маски, разверстой челюстью черепа. Он прошел мимо женщины с потрясающим гримом на лице – сверху вниз нарисована молния, а на уровне рта она «расстегнута», и выглядывает кровавое мясо без кожи, всю дорогу, на подбородке и шее. Ты прям из кожи вон вылезла, дорогуша, подумал он, очень старалась, но вряд ли кто захочет тебя сегодня поцеловать. Его, правда, тоже никто не хотел целовать, но он спешил на встречу с супергероем-тире-богом. Сегодня, твердил он себе, и с ужасом, и с торжеством. Сегодня ночью увидим, кто замечтался, а кто видит то, что есть.

И точно, в полночь лица Капитана Бычье Сердце, Ребекки-Мистик и прочих поглотила воронка черной тучи, которая, медленно вращаясь, раскрыла и обнажила туннель в какое-то бесконечно странное пространство. Какие-то соображения – хотя Джимми предполагал, что сверхъестественные создания не подчиняются рациональным соображениям, логика относится к числу тех вещей, которыми они пренебрегают, над которыми смеются, которые жаждут ниспровергнуть – так или иначе какие-то соображения побудили Героя Натараджу в этот раз воздержаться от визита в Квинс. И опять-таки некие соображения – хотя позднее сам Джимми признается, что менее всего в принятом решении было логики – побудили юнца, мечтавшего сочинять комиксы, медленно двинуться в сторону туманной спирали и пугливо, словно проверяя температуру воды в ванне, сунуть пальцы в черную дыру в самой ее сердцевине.

Теперь, когда мы знаем историю Войны миров, того основного события, к которому небывалости служили прологом, сверхъестественного катаклизма, погубившего многих наших предков, остается лишь дивиться отваге юного Джинендры Капура перед лицом неведомого – устрашающей тайны. Свалиться в кроличью нору – случайность, но сквозь зеркало Алиса прошла по своей доброй воле, и потому это более храбрый поступок. Так обстояло дело и с Джимми К. Первое появление кротовьей норы или вторжение в его спальню гигантского ифрита, темного джинна, принявшего облик Героя Натараджи, произошло не по его желанию. Но во вторую ночь он сам сделал выбор. Такие люди, как Джимми, понадобились в скоро начавшейся войне.

Когда Джимми Капур сунул руку в тоннель, как он рассказывал затем матери и кузену Нормалу, множество событий произошло с ошеломляющей быстротой. Первым делом его засосало в то пространство, где уже не действовали законы Вселенной, и, оказавшись в другом месте, он полностью утратил представление о прежнем своем месте – в том месте, где он очутился, сама идея места утратила значение и сменилась скоростью. Вселенная чистой и стремительной скорости не нуждалась в точке отсчета – ни большого взрыва, ни мифа о творении. Здесь действовала одна лишь сила, так называемая гравитация, под воздействием которой ускорение воспринималось как вес. Если бы тут существовало время, за миллисекунду Джимми сплющило бы в ничто, но в этом времени без времени ему хватило времени сообразить, что он проник в систему сообщения с миром, скрытым за покровом реальности, в подкорковую, подземную транспортную сеть, располагающуюся непосредственно под кожей известного ему мира, и тут существа вроде темного джинна и мало ли кто или что еще носились на сверхсветовых скоростях по не ведающей законов стране, которую и страной-то назвать было невозможно. Ему достало времени, чтобы выстроить гипотезу: по какой-то алогичной логике эта подземная железная дорога Волшебной страны была надолго отделена от «твердой земли», но сейчас вновь прорывается в измерение реальности, чтобы творить среди людей чудеса или хаос.

А может быть, для таких размышлений времени все же не было, и они сформировались у него в уме уже после того, как он был спасен, потому что в том туннеле завивавшегося спиралью черного дыма он почувствовал, как что-то рванулось навстречу ему – кто-то или что-то, чего он не видел, не слышал, тем более не мог назвать, – и его понесло задом наперед обратно в спальню, пижаму сорвало, так что он вынужден был голыми руками прикрывать свою наготу от представшей перед ним женщины, красивой молодой женщины, одетой в небрежную униформу своих юных ровесниц – обтягивающие черные джинсы, черная майка, высокие зашнурованные ботинки, а сама тощая – тощее, чем девушка, которую его мать намечтала ему в жены, но с куда более симпатичным носом, с такой девушкой он бы, конечно, хотел встречаться, пусть даже она вовсе не была сисястой, он понял вдруг, что пышные формы его не так уж волнуют, но при всей ее тощей (спичка, да и только) красоте, он видел, что она никак не его поля ягода, забудь и думать об этом, Джимми, не ставь себя в дурацкое положение, спокойнее держись, хладнокровнее. Эта самая девушка спасла его из вращающейся воронки, она, очевидно, принадлежала иному миру, фея или пери из Перистана, и она заговорила с ним. То, что творилось с Джимми – от всего этого голова чуть не треснула. Вау, дааа. Нет слов. Просто… вааау.

Семейной жизни у джиннов практически нет (зато есть секс. Они все время занимаются сексом). У джиннов и джинний появляются дети, но цепочки поколений тянутся так долго, что узы между ними зачастую распадаются. Отцы-джинны и дочери-джиннии редко бывают (как мы убедимся далее) в хороших отношениях. Любовь в мире джиннов – большая редкость (зато бесперебойный секс!). Джинны, как нам известно, способны на низшие эмоции – гнев, обиду, мстительность, собственнические чувства, похоть (в особенности похоть) и даже могут питать своего рода привязанность, но высшие и благородные чувства – самоотверженность, преданность и тому подобное – им не даются. В этом, как и во многом другом, Дунья оказалась исключением.

С течением лет джинны почти не меняются. Их существование сводится в чистом виде к бытию без становления. По этой причине жизнь в мире джиннов бывает весьма скучной (помимо секса). Существование как таковое – пассивное, неизменное, вневременное, вечное и скучное (если бы не постоянный секс). Вот почему джиннов всегда привлекал человеческий мир: наше бытие – это действие, человеческая реальность – изменения, люди постоянно растут и убывают, в чем-то нуждаются, куда-то стремятся, чему-то завидуют, приобретают и теряют, любят и ненавидят, словом, они интересны, и когда джиннам удавалось проходить сквозь зазоры между мирами и вмешиваться во всю эту человеческую деятельность, когда они могли спутывать и распутывать человеческую паутину и ускорять или замедлять бесконечные метаморфозы человеческой жизни, человеческих отношений и сообществ, они парадоксальным образом чувствовали себя в большей степени настоящими, самими собой, чем в статичном мире Волшебной страны. Именно люди предоставляли джиннам возможность самовыражения – создавать неисчерпаемые богатства для счастливых рыбаков, опутывать героев волшебными сетями, сбивать историю с пути или подталкивать ее в нужном направлении, становиться на ту или иную сторону в битве – например, между Пандавами и Кауравами или между греками и троянцами – порхать купидонами или сделать так, чтобы влюбленный никогда не достиг возлюбленной, пусть она состарится в одиночестве и печали и так и умрет у окна, тщетно его высматривая.

Мы пришли к выводу, что за долгое время, пока джинны лишены были возможности вмешиваться в человеческие дела, в них – к той минуте, когда были сорваны печати, разделявшие миры – накопилась изрядная ярость. Вся остававшаяся без выхода творящая и разрушительная энергия, все доброе и злое озорство ураганом обрушилось на нас. Между приверженцами белой и черной магии, между светлыми джиннами и темными за годы перистанской ссылки возросла вражда, и люди оказались пешками в их сражениях друг с другом. С возвращением джиннов законы земной жизни изменились, сделались непостоянными там, где требовалась стабильность, назойливыми, где лучше бы оставить неприкосновенной частную жизнь, жестокими до крайности, избирательными до несправедливости, непостижимыми в силу таинственного их происхождения, аморальными, ибо такова природа темных джиннов, мутными, без обязательств прозрачности, без ответственности перед каким-либо земным государством или обществом. Джинны, будучи джиннами, и в мыслях не держали разъяснять простым смертным, каковы будут новые правила.

Что касается секса, действительно, джинны порой имели сношения с людьми, принимая при этом любой облик, чтобы приглянуться партнеру, даже меняя иной раз пол и нисколько не заботясь о пристойности. Однако чрезвычайно редки случаи, когда у джиннии рождались от мужчины дети: это ведь все равно как ветер был бы оплодотворен волосами, которые он ерошит, и породил новые волосы. Это все равно как сюжет совокупился бы с читателем и породил еще одного читателя. Джиннии по большей части бесплодны и вовсе не интересуются такими человеческими делами, как материнство и семейные обязанности. Из этого мы ясно видим, насколько Дунья, прародительница Дуньязат, была – или стала – непохожа на огромное большинство своей родни: она не только производила детей тем способом, каким впоследствии Генри Форд научился производить автомобили, а Жорж Сименон – писать книги, то есть индустриальным или же конвейерным, она еще и продолжала заботиться обо всех своих отпрысках, ее любовь к Ибн Рушду естественным образом, матерински, была перенесена на их потомство. Пожалуй, из всех джинний только она стала настоящей матерью, и, выполняя поручение, возложенное на нее великим философом, она также сделалась покровительницей всех, кто в жестоком горниле столетий уцелел из ее рассеянного по земле рода, она горько тосковала по своим правнукам в века разделения Двух миров и теперь желала собрать их всех под крыло.

Понял ли ты, почему остался в живых? – спросила она Джимми Капура, который, краснея, пытался обернуть свои чресла простыней.

– Да, – ответил он, и глаза его вспыхнули радостным удивлением. – Потому что ты спасла меня.

Да, так, согласилась она, слегка наклонив голову. Но ты бы погиб до того, как я подоспела, Великая Урна размолотила бы тебя в мелкую крошку, если б не иная причина.

Она видела его страх, растерянность, непонимание того, что с ним происходит, и ничем не могла помочь – напротив, сейчас она еще более усложнит его жизнь. Я скажу тебе многое, во что будет трудно поверить, предупредила она. В отличие почти от любого другого человека ты вошел в Урну, соединяющую миры, и выжил, а значит, о существовании другого мира ты уже знаешь. Я из того мира, джинния, принцесса племени светлых джиннов. А также – твоя пра-пра-пра-пра-пра-пра-прабабушка (скорее всего, двух-трех «пра» я недосчиталась). Неважно. В XII веке я любила твоего пра-пра-и-так-далее-деда, твоего знаменитого предка философа Ибн Рушда, и ты, Джинендра Капур, неспособный проследить свою родословную далее, чем на три поколения, – плод этой великой любви, быть может, величайшей, какая была между людьми и джиннами. Это значит, что ты, как и все потомки Ибн Рушда, будь то мусульмане, христиане или евреи, также отчасти джинн. Это наследие джиннов, куда более могущественное, чем природа человека, в тебе очень сильно – вот почему ты пережил другое, там: потому что ты и сам – Другой.

– Вау! – взвыл он, отшатнувшись. – Мало мне быть темнокожим в Америке – так я еще и наполовину гоблин, вот черт!

Как же он молод, подумала она, и намного сильнее, чем сам сознает. Многие люди при виде того, что ему довелось увидеть в последние две ночи, лишились бы рассудка, а он, хотя страшно испуган, но держится. Есть в человеческом роде устойчивость, и в ней заключался главный наш шанс уцелеть, глядя в глаза невообразимому, непостижимому, небывалому. Со всем этим юный Джинендра постоянно сталкивался в своем искусстве благодаря несколько вторичному (и оттого не принесшему успеха) супергерою – индийскому божеству, перенесенному в Квинс. Монстры выходили из бездны, рушилась родная деревня, матерей насиловали на глазах детей, второе солнце палило с неба, отменив ночь, а он голосом своего Героя Натараджи отвечал издевкой на ужас: это все, на что вы способны, это самый сильный ваш удар? Знаете ли, засранцы, с этим мы справимся, мы вас опрокинем. Так, обучившись отваге в мире вымысла, он обрел ее и для реальной жизни. И первым чудищем, с кем пришлось иметь дело, оказался герой его собственного комикса.

Дунья заговорила с храбрым юношей мягко, по-мате-рински. Соберись с духом, ибо твой мир меняется, сказала она. Во времена великих бурь, когда ревет ветер и вздымается прилив истории, нужны крепкие люди, кто приведет корабль в спокойные воды. Я буду с тобой. Открой джинна в себе и окажешься, пожалуй, героем покруче твоего Натараджи. В тебе это есть. Загляни в себя.

Тоннель захлопнулся. Джимми сидел на постели, обеими руками сжимая голову.

– Что делается-то? – бормотал он. – Строят станцию железной дороги между мирами прямо тут, в метре от моей кровати. А где разрешение на стройку, а? У вас там, в гиперпространстве, про полосу отчуждения не слышали? Жаловаться буду. Я буду жаловаться. Прям ща позвоню 311.

Это говорила его паника, и Дунья терпеливо слушала. Пусть выговорится, это поможет ему справиться с ситуацией. Она ждала. Он бросился ничком на кровать, затряслись плечи. Он пытался скрыть от нее свои слезы, и она притворилась, будто ничего не замечает. Она пришла к нему сказать, что он не один, хотела познакомить его с родичами. Тихонько поместила эту информацию ему в мозг. Джинн в нем принял эти сведения, понял, узнал. Ты почувствуешь, где они, сказала она. Вы сможете помочь друг другу, когда начнется это время.

Он сел, снова сжимая голову.

– Пожалуйста, не надо мне сейчас никаких контактов, – взмолился он. – Что мне нужно, так это викодин.

Она ждала. Скоро он вновь обратится к ней. Он поднял глаза и попытался выдавить улыбку.

– Чересчур, – сказал он. – Это, что бы оно ни было… и чем бы ты ни была… и кто, как ты говоришь, я сам. Мне нужно время.

У тебя нет времени, сказала она ему. Не знаю, почему портал открылся в твоей комнате, зато я знаю, что явился тебе прошлой ночью вовсе не твой Герой Натараджа. Кто-то принял этот облик, чтобы напугать тебя или просто для забавы. Тот, с кем тебе лучше бы никогда больше не встречаться. Уходи отсюда. Забери мать в безопасное место. Она все равно не поймет, что происходит. Она не увидит спираль черного дыма, потому что она не из Дуньязат. Это у тебя по отцовской линии.

– Этот гад, – пробурчал Джимми. – Он-то и правда испарился вроде джинна. Только никаких желаний наших исполнять не стал. Раз – и растворился дымом вместе со своей пташкой-секретаршей.

– Увези мать отсюда, – повторила Дунья. – Здесь оставаться опасно – обоим вам.

– Вааау! – протянул Джимми Капур. – Худший. Хэллоуин. В жизни.

Появление в кабинете недавно избранного мэра Розы Фаст младенца женского пола, завернутого в индийский флаг и превесело гукающего в переносной колыбели прямо на столе, суеверные и сентиментальные горожане сочли в общем и целом благим знаком, особенно когда стало известно, что малышке приблизительно четыре месяца, то есть она, видимо, родилась в пору Великой бури и выжила в ней. «Малютка Буря», называли ее СМИ, и это имя закрепилось. Малютка Буря, олененок, похожий на Бэмби, отважно шагала через ураган на длинных шатких ногах, мгновенно и ненадолго став героиней своего поспешного и беспамятного времени. Недолго ждать, предвещали многие наши предки, присматриваясь к явно южноазиатскому личику, скоро она подрастет и победит в общенациональном чемпионате по орфографии. Это личико поместили на обложке «Индии за рубежом», Индо-американская ассоциация искусств заказала видным нью-йоркским художникам «воображаемые портреты» Малютки Бури в будущем, когда она станет взрослой, и выставила эту коллекцию на аукцион, чтобы собрать средства ей на воспитание. Но загадочное появление младенца злило тех, кто и без того был возмущен приходом к власти второй подряд прогрессивной женщины-мэра. Прежде, во времена крутых парней, ничего такого не было, восклицали ностальгики. Соглашались с ними прочие наши предки или нет, одно верно: ее появление на столе мэра Фаст в пору режима максимальной безопасности – и правда маленькое, но чудо.

Откуда взялась Малютка Буря, как попала в мэрию? Целая батарея камер, постоянно обозревавших помещение, запечатлели женщину в лиловой балаклаве, которая поздно вечером прошла сквозь все контрольные пункты: в руках у нее была детская переноска, и никто и не глянул в ее сторону, словно она сделалась невидимой если не для камер, то по крайней мере для окружающих, а также и для дежурных охранников, которые как раз и должны были следить за мониторами. Женщина преспокойно вошла в кабинет мэра, оставила там ребенка и ушла. О том, что это за женщина, предки много спорили. Она каким-то образом сумела обойти систему или у нее имелся плащ-невидимка? А если плащ, почему же он не укрыл ее также и от камер? Нормальные, солидные люди всерьез вели за столом разговоры о суперсилах. Но зачем бы супервумен подкинула своего ребенка? И если это ее ребенок, обладает ли Малютка Буря тоже какими-то волшебными свойствами? А вдруг она… об этом надо говорить, нельзя в пору войны с терроризмом отворачиваться от тревожных мыслей… а вдруг она опасна? Когда одна газета опубликовала статью под заголовком «КРОШКА БУРЯ – БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ?», наши предки осознали, что многие среди них давно позабыли законы реализма и освоились в глянцевых и гламурных пространствах фантастики. Потом-то выяснилось: малютка Буря и впрямь явилась из области невероятного. Но поначалу всех больше волновало ее устройство в семью.

Роза Фаст была родом из преуспевающей украинско-еврейской семьи на Брайтон-бич, носила чопорные костюмы от Ральфа Лорена, «потому что мы с его родней соседи, – говаривала она, – однако не по Шипсхед-бей»: подразумевалось, что Ральф Лифшиц из Бронкса имел предков в Белоруссии, по соседству с «ее» Украиной. Звезда Розы взошла, когда закатилась звезда Флоры Хилл, так что между старым мэром и новым особой любви не наблюдалось. Правление Хилл отравляли обвинения в финансовых махинациях, слухи о деньгах, перенаправленных на тайные счета, двое ее ближайших коллег предстали перед судом, но грязь не затекла за порог ее кабинета – хотя вонь, надо сказать, проникала и туда. Успешная кампания Розы Фаст, основанная главным образом на обещании провести в мэрии чистку, не снискала ей приязни ее предшественницы, а заявление Флоры, уже после отставки, что, мол, ее преемница – «скрытый атеист», обозлило Розу, которая и в самом деле давно и далеко отошла от веры предков, но полагала, что не обязана откровенничать и ее безбожие – ее личное дело. Разведенная и на тот момент не состоявшая в отношениях, пятидесятитрехлетняя бездетная Роза признавалась, что судьба Малютки Бури тронула ее сердце и она сочла своим долгом обеспечить ребенку благополучное существование так, чтобы желтая пресса до нее не дотянулась. Процедуру усыновления максимально ускорили и передали девочку новым родителям: пусть начнет жизнь заново, сменив имя. Точнее, так планировалось, однако несколько недель спустя приемные родители обратились к продюсерам реалити-шоу с заявкой на сериал «Буря в реале» – предполагалось сопровождать малышку вплоть до совершеннолетия. Услышав об этом, Роза Фаст обрушилась на агентство усыновления: как можно было доверить невинную крошку порнографам-эксгибиционистам, которые и посрать прилюдно не откажутся, если телевидение за это заплатит.

– Заберите ее у этих «бравос», – кричала она.

«Бравос» на сленге именовали фанатов реалити-шоу; термин остался в ходу, хотя телесеть «Браво» уже прекратила работу: всевозможные фейки, выдававшиеся за актуальные факты, наводнили кабельное телевидение в таком преизбытке, что первоначальный производитель этих программ сделался лишним. Все усвоили, что всегда имеет смысл пожертвовать укромностью даже ради призрака славы, а старинная идея, будто истинно свободен и независим лишь частный человек, растворилась в статическом треске эфира. Итак, Малютку Бурю собирались отбравурить, и мэр Фаст была в ярости, но вышло так, что на следующий же день приемный отец будущей телезвезды вернул младенца в агентство по усыновлению. Заберите ее, сказал он, она заразная, и буквально выбежал из кабинета, однако все успели разглядеть на его лице болячку, гноящуюся, отваливающуюся плоть, словно часть щеки отмерла и разлагалась. Малютку Бурю отправили в больницу на дообследование, но все анализы снова оказались в норме. Зато на следующий день одна из нянечек, ухаживавших за младенцем, тоже начала гнить, на обеих руках появились зловонные пятна гангрены, и, когда ее везли на каталке в реанимацию, она с истерическими рыданиями призналась, что воровала рецептурные средства и передавала их пушеру в Бушвике ради небольшого дополнительного заработка.

Первой в этом разобралась Роза Фаст, она же и перенесла небывалость в ту сферу, о которой можно говорить, то есть в сферу новостей. «Это чудесное дитя распознает коррупцию, – заявила она ближайшим помощникам. – Как только она соприкоснется с гнилым человеком, признаки морального разложения проступают на его теле». Помощники предупреждали, что такие речи, более уместные в архаической Европе с ее диббуками и големами, едва ли приличны в устах современного политика, но Роза Фаст не отступалась. «Мы обещали провести в мэрии чистку, – напомнила она, – и случай вручил нам живую метлу, чтобы подмести тут начисто». Она была из тех атеистов, кто способен уверовать в чудо, не признавая за ним божественного происхождения, так что на следующий же день найденыша, остававшегося на попечении социальных служб, вновь принесли в кабинет мэра.

Малютка Буря возвращалась в мэрию в роли человека – минного мини-тральщика или вынюхивающей наркотики овчарки. Мэр заключила ее в крепкие бруклинско-украинские объятия и шепнула: «За дело, Дитя Истины». Все, что произошло после этого, сделалось легендой: они обходили кабинет за кабинетом, один отдел мэрии за другим, и на лицах гнилых коррумпированных людишек, тех, кто мухлевал с командировочными, брал откаты по господрядам, не отказывался от «ролексов», перелета на частном самолете, пакета от «Эрме» с пачкой банкнот внутри, у всех, кто втайне злоупотреблял своей чиновничьей властью, гниль проступала на лице, и преступники спешили сознаться прежде, чем чудесное дитя доберется до них, или же опрометью бежали из мэрии, а по пятам за ними уже гнался Закон.

На самой Фаст не появилось ни пятнышка, и это кое-что доказывало. Ее предшественница выступила на телеканале, высмеяла эти «танцы с бубнами», на что Роза ответила кратким заявлением, пригласив Флору Хилл в гости, «познакомиться ближе с этой милой лапочкой». Почему-то мисс Хилл приглашение не приняла. Когда Малютку Бурю внесли в зал городского совета, там тоже началась паника и многие опрометью кинулись к выходу. Остались те, на кого чары младенца не действовали, то есть – честные люди. «Теперь мы знаем наконец, кто тут кто», – подытожила мэр Фаст.

Нашим предкам повезло иметь в тот страшный час такого руководителя, как Роза Фаст. «Любое общество, которое не имеет единого представления о себе, не знает, как в нем идут дела, в чем, собственно, дело, находится в опасности. Совершенно очевидно, что сейчас на наших глазах происходят – объективно и неопровержимо – события нового порядка, события такого рода, которые мы еще недавно сочли бы невероятными и фантастическими. Нам нужно понять, что это значит, и встретить грядущие перемены лицом к лицу, разумно и отважно». Она обещала принимать на номер 311 любые сообщения о странных феноменах. «Соберем все факты, – сказала она, – и двинемся дальше». Что же касается Малютки Бури, мэр решила сама ее удочерить. «Она будет мне и отрадой, и гордостью, а сверх того – секретным оружием, – заявила она. – Даже не пытайтесь подставить меня, а то моя крошка напустит на вас средневековую хворь».

Быть приемной матерью чудесного дитяти не так-то просто, призналась она согражданам на утреннем телешоу: «Стоит мне в ее присутствии допустить самую маленькую невинную ложь, и – вот оно! Все лицо так и чешется, кошмар!»

Через двести один день после Великой бури британский композитор Хьюго Кастербридж опубликовал в «Нью-Йорк Таймс» статью, возвестившую о формировании группы интеллектуалов, чья задача – разобраться в катастрофических изменениях на глобальном уровне и найти способ им противостоять. Эта группа, над которой в следующие после публикации дни все вдоволь наиздевались – да кто они, малоизвестные, хоть и телегеничные биологи, безумные профессора-климатологи, авторы, пишущие в духе магического реализма, какие-то идиоты-актеры и богословы-отступники, – тем не менее придумала и распространила термин «небывалости», который, сколько над ним ни смеялись, быстро прижился. Кастербридж давно уже сделался довольно-таки противоречивой фигурой – он пламенно осуждал внешнюю политику США, льнул к неким латиноамериканским диктаторам и агрессивно восставал против любых форм религии. Ходил и слушок, так и неподтвержденный, насчет того, как завершился первый брак композитора – слушок столь же упорный и зловредный, как пресловутая история о песчанке, прилипшая к знаменитому голливудскому актеру в восьмидесятые. Юный, еще только пробивавший себе путь виолончелист (в ту пору Кастербридж крепко подсел на опасные наркотики) быстро охмурил красавицу, тоже музыкантшу, которой прочили звездную карьеру. Вскоре она приглянулась некоему промышленному магнату, тот ухлестывал за ней, нисколько не смущаясь ее замужним статусом, и – вот о чем шептал слушок – как-то раз явился к Кастербриджу, в его крошечную квартиру в квартале Кеннинтон-Овал, и спросил в упор: «Сколько тебе дать, чтобы ты испарился?» Кастербридж, то ли обкурившись опиумом, то ли чем похуже, брякнул: «Миллион фунтов», – и отключился. Пробудившись, он обнаружил, что жена исчезла, не оставив записки, а на банковском счете у него прибавился миллион фунтов.

Жена после этого отказалась с ним объясняться, по-быстрому развелась и вышла за своего магната. Кастербридж с тех пор к наркотикам не притрагивался и достиг славы, а в брак больше никогда не вступал. «Он продал жену, точно виолончель Страдивари, и живет припеваючи на эти денежки», – шептались у него за спиной. Кастербридж обладал крепким ударом и взрывался быстро, так что в лицо ему это никто не повторял.

Небывалости множатся, писал он в этой статье, хотя наш мир и прежде был странным местом и подчас трудно понять, попадает ли явление в категорию прежних, нормальных странностей или же это новая, экстраординарная их разновидность. Суперураганы разорили Малайзию и Фиджи; сейчас, когда я пишу эти слова, по Австралии и Калифорнии распространяются пожары. Возможно, эти экстремальные погоды – новая норма, повод для очередного спора между теоретиками климатических изменений и их оппонентами. Или же это свидетельство чего-то пострашнее. Наша группа занимает позицию, которую я назвал «постатеистической». Мы полагаем, что бог создан людьми и существует лишь благодаря принципу «Если верите, хлопайте в ладоши»[8]. Если бы нашлось достаточно разумных людей, которые отказались бы хлопать, этот бог Динь-Динь умер бы. Но, к моему прискорбию, миллиарды все еще готовы отстаивать свою веру в богофей, и в результате бог существует. Хуже того, сейчас он окончательно рехнулся.

В тот день, когда Адам и Ева изобрели бога, продолжалось рассуждение, они сразу же утратили власть над ним. С этого началась тайная история мира. Мужчина и женщина изобрели бога, который выскользнул у них из рук и сделался могущественнее своих создателей, а к тому же и злее. Словно суперкомпьютер из «Терминатора»: что Скайнет – «Небесная сеть», что небесный бог – итог один. Адам и Ева перепугались, потому что было ясно: теперь до конца времен этот бог будет преследовать их, чтобы наказать за страшное преступление, за то, что они его создали. Они возникли одновременно с садом – Ева и Адам, оба совершенно взрослые и нагие, и это и был Большой Взрыв, Большой Трах-Тарарах, Большой Трах, и они понятия не имели, как оказались там, пока змей не привел их к древу познания добра и зла, и когда они отведали плод, оба одновременно выдумали бога-творца, того, кто отделяет добро от зла, бога-садовника, который создал сад – потому что иначе как объяснить, откуда взялся сад – и воткнул их в этот сад, словно растеньица без корней.

И опаньки! Явился бог и он был в ярости. «Как вам взбрело в голову придумать меня? – загрохотал он. – Кто вас вообще просил?» И он вышвырнул их из сада в – куда бы вы думали – прямиком в Ирак. «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным», – сказала Адаму Ева, и хорошо бы весь род человеческий усвоил эту мысль.

Имя «Кастербридж» он придумал себе сам. Великий композитор происходил из семьи иммигрантов, испанских евреев, и был поразительно красивым мужчиной со звучным, богатым голосом и царственной осанкой. Самая необычная примета этого племени тоже не обошла его стороной: отсутствовали мочки. С таким человеком шутки плохи, но в дружбе он был столь же неистов, как и в ненависти, и был способен на глубочайшую верность и привязанность. Улыбка его несла в себе угрозу, хищная ласка-оскал: того гляди, голову откусит. Его любезность повергала в дрожь. Самым трогательным в нем были упорство ротвейлера и шкура, толстая, как у носорога. Вцепившись зубами в идею, он шел до конца, и никто не сумел бы вырвать ее у него из пасти – смейтесь над постатеизмом сколько хотите, его это не остановит. На ночном канале американского телевидения его спросили, уверен ли он в самом деле, что Высшее Существо – фикция и что это вымышленное божество ныне надумало, по неизвестным причинам, преследовать род человеческий.

– Вот именно, – убежденно ответил Кастербридж. – Так и есть, торжество деструктивного иррационализма проявляется в этом иррационально-деструктивном божестве.

Ведущий присвистнул сквозь знаменитую щелочку между центральными верхними резцами.

– Фью-ю! А я-то думал, англичане образованнее нас.

– Представьте, – продолжал Хьюго Кастербридж, – как однажды бог нашлет бурю, такую бурю, что сотрясутся основания земли, и мы уже ничего не сможем принимать как заведомую данность – ни правительство, ни цивилизацию, ни законы, потому что если природа способна переписывать собственные законы, нарушать границы, менять свою природу, то и наши конструкции, столь жалкие в сравнении с природными, обречены. Вот великое испытание, которое нас ждет: наш мир, его идеи, его культуру, знания, законы атакует иллюзия, которую мы коллективно породили, сверхъестественный монстр, которого мы сами и спустили с цепи. Будут насланы казни, подобные египетским, но на этот раз не прозвучит «Отпусти мой народ». Этот бог – не освободитель, а крушитель. Он не пишет для нас заповеди. Ему все это приелось. Надоели мы ему, как во времена Ноя. Хочет показать на нашем примере, что почем. Покончить с нами.

– И мы вернемся снова, – сказал ведущий, – после рекламной паузы.

Местами уже началась охота на козлов отпущения. Нужно же было свалить на кого-то вину. Разобраться, пойдут ли дела на лад или станет еще хуже. Глядишь, удастся выявить определенных людей, деструктивных личностей, которые каким-то образом ухитрились дестабилизировать весь мир. Может быть, это вроде генетической мутации: из-за нее у кого-то появились паранормальные способности, эти люди и вызывают сверхъестественные явления, подвергая угрозе все нормальное человечество. Заметьте: Малютку Бурю подкинули, завернув в индийский флаг. Стоит присмотреться к южноазиатской общине, может, там и найдутся ответы. Может быть, этот недуг – на тот момент небывалость относили к социальным недугам – занесли в Америку мигранты, все эти индийцы, пакистанцы, бангладешцы, ведь так и губительная эпидемия СПИДа началась где-то в Центральной Африке, а к началу восьмидесятых накрыла Штаты. Поднялся всеобщий ропот, американцы южноазиатского происхождения всерьез тревожились за свою безопасность. Многие таксисты обклеивали машину стикерами: «Я не из тех», или «Нормальность – американский путь», или даже: «Небывалостям – не бывать». Уже появились первые, пока редкие, сообщения о физических нападениях. Но тут обнаружились новые козлы отпущения, лазерный луч публичного внимания скользнул прочь от темнокожего люда. Членов этой новой группы не так просто было уличить: то были пережившие удар молнии.

Во время Великой бури молнии умножились и количеством, и силой. Это были какие-то необычные молнии, не электрические, но эсхатологические. Вычислительные машины сообщили нашим предкам, что на квадратную милю пришлось в среднем четыре тысячи ударов, и тут предки сообразили, какой подверглись опасности – какой опасности подвергались до сих пор. Обычно в городе за год приходится меньше четырех ударов молнии на квадратную милю, и практически всегда разряд поглощается громоотводами и радиомачтами небоскребов. Четыре тысячи с лишним молний на квадратную милю – это без малого девяносто пять тысяч на одном только Манхэттене. Оценить долгосрочные последствия подобной атаки не представлялось возможным. В руинах на улицах подобрали приблизительно три тысячи трупов. Никто понятия не имел, сколько уцелевших бродило среди людей и как высоковольтный удар изменил их. Внешне-то они не изменились, выглядели в точности как все остальные, но уже не были такими, как все остальные – во всяком случае, все остальные этого опасались. Может быть, они сделались врагами для всех остальных. Может быть, если их обозлить, они попросту вытянут руки и выпустят поглощенные ими молнии, десятками тысяч ампер поразят нас (то есть наших предков), зажарят в чипсы. Такие казались способными убить невинных детей наших предков или президента. Почему они все еще живы?

Паника надвигалась. Но никто не присматривался к мужчинам и женщинам со странной формой ушей. Всех волновали недобитые молниями.

Слух о том, что Сет Олдвилл, глава хедж-фонда, набоб или «активный акционер», как он сам себя называл, связался с известной распутницей, охотницей на богатых мужчин Терезой Сака-Квартос, огорчил и даже шокировал его многочисленных друзей. Такой парень, как Олдвилл, здоровенный любитель клубов, человек, всегда знавший, чего ему надо, сколько мир ему задолжал и как Вселенная должна подстроиться под тот вид, который он пожелает ей навязать, имел заведомое преимущество перед прочими, и хотя на одних президентских выборах за другими упорно отвергали консервативного кандидата, которого он бы предпочел (вот уж чего он никак понять не мог, это противоречило его представлению о любимой стране), Сет все так же агрессивно добивался своего и в политике, и в экономике. Спросить ребят из «Тайм Уорнер», «Клорокс», «Йаху» или «Делл» о его методах, и много чего можно было услышать в ответ, по большей части непечатного. Что же до политики, он, как и покойный друг и наставник, великий, хотя малость мошенничавший Бенто Эльфенбайн, списывал всю последовательность «неправильных» президентских выборов на глупость электората, «индейки голосуют за Рождество», и пока что продвигал будущих кандидатов, там поддерживая будущего мэра, тут губернатора или подающего надежды конгрессмена, придерживая до времени резервный полк, готовясь к грядущим битвам. Себя он позиционировал как еврея-атеиста и сетовал, ему бы, мол, петь в опере или сделаться великим серфером, вот была бы жизнь – в пятьдесят с лишним он все еще отправлялся каждое лето на поиски высокой волны, а угостив гостей обедом в городском особняке, угощал их и арией – у него, как у Джойса, был неплохой тенор. «E lucevan le stelle», – заливался он, или же: «Ecco ridente in cielo», и все соглашались, что и в музыке он никогда не сбивается со счета.

Но Тереза Сака! С ней уже много лет никто не связывался с тех пор, как она заловила Элиана Квартоса, легендарного президента «Эдвенчер Капитал». Это произошло в его закатные годы, когда старик хотел одного: оставить компанию своим ставленникам и поразвлечься малость сверх отпущенного. Тереза добилась и кольца на палец, и ребенка родила – чудеса ин-витро – и мужа схоронила. Итак, старик Элиан помер, и она, само собой, заработала денежки, но заодно и дурную репутацию. Финансовый титан Дэниэль «Мак» Арони приударил было за ней – «просто чтоб разобраться, из-за чего весь этот шум», – но удрал через две недели и всем жаловался, что столь свирепая и злоязычная баба ему прежде не попадалась. «Она бранила меня такими словами, каких я не слыхивал, а у меня, вообще-то, и собственный список ругательств немалый, – делился он направо и налево. – Она так и норовит сожрать твое сердце, сырым, прямо на ходу, а я, я что, я был воспитан как мужчина, я женщинам в таком духе не отвечаю, как бы ни напрашивались, но эта баба – стоит ей открыть рот, и ты забываешь про ее тело и про секс с ней, да, и то, и другое круто, спорить не стану, вот только дурной характер все перевешивает, хочется выпихнуть ее из машины посреди хайвея и гнать домой, кушать котлетки с женой».

У Сета Олдвилла, вообще-то, дома тоже была самая что ни на есть прекрасная жена, Синди Сакс, которой все восхищались за красоту и вкус, благотворительные труды и великую доброту души. Она могла бы стать балериной, талант у нее был, но, выйдя замуж за Сета, все свое честолюбие она обратила на него. «Вот Истер Уильямс, – приводила она подругам пример, – отказалась от голливудской карьеры ради любимого, ради мужчины, которому она была нужна дома». Большая ошибка, пошучивал Сет, бросить карьеру ради меня, но в последнее время в ее ответной улыбке не замечалось особого веселья. Они поженились рано, быстро обзавелись кучей детей и оставались, надо сказать, ближайшими друзьями. Но Олдвилл был человеком определенного типа и круга, для него любовница – что-то само собой разумеющееся. Тереза Сака, наверное, показалась ему идеальным вариантом: обзаведясь своими деньгами, она не должна была зариться на его, она долгое время вынуждена была соблюдать осторожность, так что понимала, как опасно болтать лишнее, и она была одинока, а значит, капелька внимания от такого заметного мужчины порадует ее и побудит тоже сделать ему приятное. Но Олдвиллу пришлось на своей шкуре убедиться в том, о чем уже порассказал его приятель Арони: Тереза, черноволосая флоридская фурия, полыхала гневом на всех мужчин – причины этого гнева остались невыясненными, – и ее виртуозный поток ругательств мог любого довести до изнеможения. К тому же, сообщил он ей в прощальном разговоре, уж слишком она была ко всему пристрастна: ужинать соглашалась только в пяти определенных ресторанах, одежду носила исключительно черную, друзей Сета не признавала, современное искусство, современные танцы, фильмы с субтитрами, современная литература и любые разновидности философии внушали ей отвращение, зато она обожала средней руки американский неоклассицизм, выставляемый в музее Метрополитен; Диснейленд она любила, но когда Сет пригласил ее в Мексику, на романтический выходной в «Лас Аламандас», она заявила: «Это не для меня. Да и Мексика – опасное место, все равно что в Ирак на выходные отправиться». Вот такое без капли самоиронии несла дочь испанских иммигрантов, которая провела детство в одном квартале от трейлерного парка в Авентуре, штат Флорида.

Через полтора месяца Сет распрощался с ней на лужайке перед своим домом на Мидоу-лейн, в Саутгемптоне (Синди не любила море и даже летом безвылазно сидела в городе). Какой-то человек косил лужайку на садовом тракторе, человек в ветровке с нашивкой «Мистер Джеронимо», но ссорящаяся парочка его не замечала.

– Думаешь, плакать стану? У меня получше есть, – восклицала Тереза. – Я и слезинки из-за тебя не пролью. Знал бы ты, кто меня звал на свидание хоть сейчас, ты бы помер.

Сет Олдвилл затрясся от с трудом сдерживаемого смеха.

– Кому-то снова четырнадцать лет, – фыркнул он, но она не слушала, полыхая обидой.

– На следующей неделе у меня липосакция, – сказала она. – Доктор говорит, я идеальная пациентка, ему особо ничего и делать не придется, а после этого у меня будет просто охренительное тело. Я собиралась сделать это для тебя, стать совершенной, но мой новый дружок сказал, он не может ждать.

Олдвилл двинулся прочь.

– Я пошлю тебе фотографии! – крикнула она вслед. – Ты просто помрешь.

На том дело не кончилось. В следующие недели Тереза, полыхая местью, многократно звонила жене Сета, и хотя Синди сразу же вешала трубку, на голосовую почту поступали сообщения столь откровенно эротические и столь подробные, что Олдвиллы оказались на грани развода. Суперадвокаты уже точили перья перед битвой, ожидалось, что речь пойдет о суммах тех же масштабов, что при разводе Вильденштейнов. Зрители занимали места. При таком поединке всем охота поглазеть. Сет Олдвилл в те дни был сам на себя не похож. Не из-за денег – из-за того, что обидел жену, от которой ничего, кроме добра, не видел. Он не хотел воевать, но теперь войну объявила она. Всю жизнь она закрывала глаза, говорила она подругам, но теперь надела очки и видит все очень ясно, и с нее, по чести, довольно этого дерьма от альфа-самца, каким вообразил себя ее супруг. «Сдери с него шкуру!» – подхватил хор подружек.

В выходные накануне урагана Сет отправился в свой пляжный домик один и задремал в шезлонге на лужайке. Пока он спал, кто-то подкрался и нарисовал ему на лбу красное перекрестье мишени. Указал Сету на это садовник, мистер Джеронимо, когда Сет проснулся. В зеркале это выглядело похоже на укус клеща – разносчика болезни Лайма, но то был не укус, а неприкрытая угроза. Охрана была смущена: да, мисс Тереза попросила ее пропустить, и они разрешили ей пройти. Убедительная женщина. Да, это было испытание, и они с ним не справились. Больше никогда.

А потом налетел ураган, валились деревья, молния за молнией, электричество отключили, все сразу. «Каждому из нас в те дни собственных проблем хватало, – скажет Дэниэль Арони на заупокойной службе в Обществе этнической культуры, – и никто не догадывался, что она способна осуществить свои угрозы на деле, тем более в разгар бури, когда весь город думал только о том, как выжить. Право же, этого никто не мог ожидать. Мне стыдно, что я, его друг, не разглядел угрозы, не предостерег и ему не посоветовал остерегаться». Когда заупокойные речи закончились и все хлынули на Сентрал-парк-Уэст, на уме у каждого был один и тот же образ: промокшая до костей женщина на пороге особняка, первого охранника смело сразу, второй бросается к ней и улетает вверх тормашками, женщина врывается в дом, бежит на второй этаж, к кабинету, вереща: «Где ты, засранец?!», он выходит ей навстречу, жертвуя собой, чтобы спасти жену и детей, и она убивает его прямо там, он падает на покрытые красным ковром ступени, словно подрубленный дуб. Она опустилась на колени рядом с ним – всего на одно мгновение – промокшая, как уже сказано, насквозь, зарыдала, не сдерживаясь, а потом вскочила и выбежала вон – никто не остановил ее, никто не осмелился.

Но вот главный вопрос, на который в ту пору, во время заупокойной службы, никто не знал ответа: какова природа этого оружия? Ни в одном из трех трупов не осталось пулевых ран. Все тела к тому моменту, когда приехала полиция и скорая помощь, сильно воняли горелой плотью, обуглилась и одежда на них. Показания Синди Олдвилл едва ли можно было принимать в расчет, и многие склонны были отмахнуться от них – простительное заблуждение женщины в состоянии крайнего ужаса, – но она была единственной очевидицей, и не слишком разборчивая часть СМИ ухватилась за то, что, по ее словам, ее очи видели, и раздула это до заголовков пятисантиметровым кеглем: из кончиков пальцев Терезы Сака вылетали молнии, белая высоковольтная дуга истекала из ее тела, творя смертоносную работу. Один таблоид поименовал Терезу «Мадам Магнето». Другой предпочел отсылку к «Звездным войнам»: «Императрица наносит ответный удар». Дошло до того, что лишь научная фантастика хоть как-то помогала людям разобраться с тем, что прежняя реальность неоцифрованного мира попросту не вмещала в себя.

И тут же обрушились новые «молнии» о молниях: на остановке шестого трамвая Пелем-бей-парк восьмилетняя девочка упала на рельсы и сталь расплавилась под ней, точно мороженое, а девочку подняли невредимой. В депозитное отделение банка поблизости от Уолл-стрит проникли грабители, неведомым оружием «прожгли» дверь в хранилище и дверцы сейфов и скрылись с суммой во «много миллионов долларов», как без дальнейших уточнений заявил представитель филиала. Мэр Роза Фаст, вынуждаемая политической ситуацией действовать, созвала вместе с комиссаром полиции пресс-конференцию и мрачно заявила, что все, кто выжил после удара молнией, «представляют особый интерес», каковое заявление, к ее стыду и прискорбию (ясно проступавшему на лице мэра), означало, по сути, измену принципам прогрессивного либерализма. Вполне предсказуемо это заявление осудили различные группы, отстаивавшие гражданские свободы, политические конкуренты Розы и многие журналисты. Но старая либерально-консервативная оппозиция лишилась всякого значения, когда реальность утратила рациональность или, по меньшей мере, диалектику и сделалась причудливой, непоследовательной, абсурдной. Если бы мальчишка, потерев лампу, вызвал джинна и заставил его выполнять приказы, в том новом мире, куда переселились наши предки, это было бы вполне правдоподобное событие. Но их чувства притупились от давней привычки к повседневности, и им было нелегко даже признать, что они вступили в век чудес, а уж тем более сообразить, как существовать в этом времени.

Им столькому еще предстояло научиться. Например, не называть джиннов «джинни», не представлять себе при этом слове дурацкую пантомиму или Барбару Иден в розовой гаремной пижамке, блондинку «Джинни», влюбленную в Ларри Хэнгмена (астронавта), который сделался ее «хозяином». Очень неразумно было думать, что такие мощные и изворотливые существа признают над собой хозяев. И никакие это не «джинни» – могущественная сила, начавшая вторжение на Землю, звалась «джиннами».

Дунья и сама знала любовь к смертному человеку (а вот «хозяином» он ей никогда не был), и от этой любви родилось множество детей, меченных отсутствием мочек. Дунья выискивала повсюду своих клейменых потомков. Тереза Сака, Джинендра Капур, Малютка Буря, Хьюго Кастербридж и еще многие и многие. Все, что она могла для них сделать, – пробудить в них природу джинна и направить ее к свету. Не все они были хорошими людьми. Во многих человеческие слабости взяли верх над силой джинна, вот в чем беда. Щели в стене между мирами разошлись, и козни темных джиннов распространялись по всей земле. Они обратили мир в хаос, ибо такова их натура. Без малейшего сострадания они учиняли в мире и проказы, и беды посерьезнее, потому что как большинство людей не верит в джиннов, так и для джиннов люди почитай что и не существуют, им плевать на человеческие страдания, как ребенку – на боль игрушки, которую он с размаху швыряет в стену.

Джинны действовали повсюду, но в те начальные дни, пока джинны полностью не раскрыли себя, многие наши предки не замечали их скрытого участия – в аварии на ядерном реакторе, в групповом изнасиловании молодой женщины, в лавине. В румынской деревне женщина стала откладывать яйца. Во французском городе жители превращались в носорогов. Старики-ирландцы переселялись в контейнеры на помойку. Бельгиец глянул в зеркало и увидел, что там отражается его затылок. Русский чиновник лишился носа, а потом встретил собственный нос, самостоятельно разгуливающий по Санкт-Петербургу. Узкое облачко пересекло полную луну, и некая дама в Испании, глядя на это, почувствовала острую боль: бритва разрезала пополам глазное яблоко, и стеклистая жидкость, студень, наполняющий пространство между сетчаткой и роговицей, вытекла наружу. Из дыры в мужской ладони выползли муравьи. Как с таким справиться? Проще убедить себя, что это Случай, извечно скрытый принцип Вселенной, соединился с аллегорией, символизмом, сюрреализмом и хаосом и правит делами людей, чем смириться с истиной, то есть с растущим вмешательством джиннов в повседневную жизнь мира.

Когда повеса, ресторатор и прожигатель жизни Джакомо Доницетти в тринадцать лет впервые покидал родную Венецию, отправляясь в свои странствия, его мать, чернокожая еврейка из Кочина, которая вышла за его отца, итальянского католика, в ашраме Шри Ауробиндо в Пондичерри (оба они были тогда юны и духовно богаты, а церемонию провела самолично Матушка, Мирра Альфасса, в девяносто три года!), вручила ему прощальный подарок, прямоугольник шагреневой кожи, сложенной в конверт и перевязанной алой лентой. «Здесь твой город, – сказала она ему, – никогда не разворачивай: твой дом всегда будет с тобой, внутри, целый и невредимый, где бы ты ни блуждал». И он носил Венецию с собой по всему миру, пока его не настигла весть о смерти матери. В ту ночь он достал сложенный кусок кожи из того места, где тот хранился, и развязал алую ленточку – она распалась у него в руках. Он развернул шагреневую кожу и ничего не увидел внутри, потому что любовь не имеет видимой формы. В тот момент любовь, бесформенная и невидимая, выпорхнула и улетела прочь, и больше он не мог ее обрести. И сама идея дома, ощущение, что он всюду дома, куда бы ни приехал – эта иллюзия тоже испарилась. С тех пор он жил с виду как и прочие мужчины, но не мог ни влюбиться, ни осесть на одном месте, и в конечном счете стал воспринимать свои утраты как преимущества, потому что сумел покорить многих женщин во многих странах.

Он специализировался на замужних и несчастливых в браке. Почти каждая замужняя женщина, попадавшаяся на его пути, была так или иначе несчастлива в браке, хотя большинство и не собиралось разводиться. А Джакомо был твердо намерен вовеки избегать матримониальных сетей. Итак, у них было нечто общее, у синьора Доницетти и Malmaritate, как он мысленно обозначал их на итальянском, у этой не знающей границ нации брачных неудачниц. Дамы были ему благодарны за внимание, и он неизменно отвечал им благодарностью. «Благодарность – ключ к успеху у женщин», – писал он в тайном дневнике. Он вел счет своих побед в книжечке, подозрительно смахивающей на бухгалтерский журнал, и если этим записям можно доверять, в список входили многие тысячи. И вдруг, в один день, счастье изменило ему.

После усердных занятий любовью Доницетти частенько отправлялся с утра в турецкую баню с хорошей репутацией, в хаммам, чтобы его там хорошенько прогрели, пропарили и отскребли. И, должно быть, в одном из таких заведений в Нолите джинн нашептал ему.

Темные джинны – шептуны. Став невидимыми, они прижимают губы к груди человека и тихо бормочут прямо ему в сердце, чтобы завладеть волей своей жертвы. Иногда они захватывают человека целиком, так, что его личность растворяется, и джинн целиком входит в тело жертвы. Но даже когда одержимость не заходит столь далеко, добрый человек, наслушавшись шепота, оказывается способен на злые дела, а дурной человек – на еще худшие. Светлые джинны тоже шепчут, направляя человечество к благородству и щедрости, смирению, доброте и милости, но их шепот не столь действенен, и это, вероятно, означает, что человечеству легче впасть в темноту, или же возможна другая версия: темные джинны, в особенности малое число Великих Ифритов, наиболее могущественны. Это предмет для философических споров, в наших силах только поведать о том, что произошло, когда джинны после долгого отсутствия возвратились в нижний из Двух миров – в наш мир – и напали на него, вернее, развязали войну внутри него. Так называемая Война миров, обрушившая на землю хаос, была битвой не только между миром джиннов и нашим, но, сверх того, еще и гражданской войной между джиннами, которую они вели на нашей территории, а не на своей. Человечество стало полем боя между светлыми и темными силами, а также, благодаря анархической натуре джиннов, сражением между светом и светом, тьмой и тьмой.

Наши предки научились в те два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей постоянно остерегаться джиннов. В особенности они тревожились о безопасности детей, они оставляли им на ночь свет и запирали окна детских, пусть даже мальчики и девочки жаловались на жару и духоту, – среди джиннов были похитители детей, и никто не знал, что сталось с украденными малышами. Кстати: входя в помещение, лучше ступать с правой ноги, бормоча себе под нос «прошу прощения». И самое главное: не рекомендовалось купаться после наступления темноты, потому что джинны любят влагу и сумрак. Хаммам, где свет приглушен, а влажность высока, был довольно опасным местом. Все это наши предки усвоили постепенно в те годы, но когда Джакомо Доницетти входил в приличные турецкие бани на улице Элизабет, он не ведал этой опасности. Лукавый джинн, видимо, поджидал его там, ибо из хаммама Джакомо вышел другим человеком.

Вкратце: женщины больше не влюблялись в него, как бы он ни ухаживал и как бы ни выражал им благодарность, а ему достаточно было взглянуть на женщину, чтобы тут же безнадежно, беспомощно, по уши, до ужаса влюбиться. Куда бы он ни пошел – на работу, или поразвлечься, или просто по улице пройтись, он одевался с привычным изяществом, в шитый на заказ костюм за три тысячи долларов, рубашку от Шарве и галстук от Эрме, но ни одна женщина не теряла голову при виде этой красоты, а у него от каждой прохожей ударяло в голову, ноги подгибались, и его одолевало неимоверное желание поднести ей большой букет розовых роз. Он рыдал посреди улицы, а мимо проносились двухсоткилограммовые педикюрши и сорокакилограммовые анорексички, не обращая внимания на его призывы, словно он разносчик или пьянь подзаборная, а не один из самых желанных холостяков на как минимум четырех континентах. Партнеры просили Джакомо отстраниться от деловых переговоров, потому что он смущал девушек в гардеробе, официанток и хостесс в любом ночном заведении, куда бы ни явился. За несколько дней его жизнь превратилась в кошмар. Он обратился к врачам – пусть признают его сексуальным маньяком, если это необходимо, хотя и лечиться было страшно, – но уже в приемной вынужден был пасть на колени и просить невзрачную американку корейского происхождения, регистрировавшую пациентов, оказать ему честь и стать его женой. Она предъявила обручальное кольцо и ткнула пальцем в стоявшие перед ней на столе фотографии детей – он расплакался, и его попросили уйти.

Все внушало страх: и случайные встречи на улице, и эротический гул закрытых пространств. В городе оказалось так много женщин, достойных любви, что он не на шутку опасался схватить инфаркт. Любое помещение таило в себе опасность, ведь почти нигде не собираются люди одного пола. Особенно унизительны были поездки в лифте, он оказывался заперт в ловушке с дамами, которые обливали его легким, а то и не таким уж легким презрением. Он укрывался в мужских клубах, где мог предаться судорожному сну в кожаном кресле, и всерьез подумывал уйти в монастырь, однако алкоголь и наркотики сулили более доступный и не столь тягостный выход, так что Джакомо стремглав ринулся в саморазрушение.

Однажды ночью, когда он, пошатываясь, брел к своему «феррари», он вдруг осознал с той подлинной ясностью, какая дается пьяному, что у него нет друзей, никто его не любит, все, на чем строилась его жизнь, – мишура, дешевле медного колчедана, в котором дурак видит золото, и что ему ни в коем случае не следует садиться за руль. Он вспомнил и о том, как одна из подружек – в те времена, когда он во всех смыслах рулил – возила его посмотреть единственный болливудский фильм в его жизни, там мужчина и женщина собирались спрыгнуть с Бруклинского моста, увидели друг друга, одобрили увиденное, отказались от самоубийства и отправились в Лас-Вегас. Подумал: может, ему тоже поехать на мост, приготовиться к прыжку и уповать на то, что в последний момент его спасет прекрасная кинозвезда и полюбит навеки так же сильно, как он будет любить ее. Но тут же он сообразил, что благодаря тайным последствиям той небывалости, в которую угодил, он будет и впредь влюбляться в каждую женщину, которая пройдет мимо, хоть по мосту, хоть в Вегасе или где они в итоге окажутся, и кинобогиня, конечно же, вскоре его бросит, еще более разнесчастного, чем сейчас.

Он перестал быть мужчиной. Он был животным в силках чудовища-Любви, la belle dame sans merci[9] собственной персоной, она размножалась и вселялась в тела всех земных женщин без разбору, прекрасных и не очень, так что ему следовало укрыться дома, запереть дверь и утешаться мыслью, что он страдает каким-то излечимым недугом, что болезнь со временем пройдет и он сможет вернуться к нормальной жизни, хотя на тот момент слово «нормальный» утратило всякий смысл. Домой, домой, торопил он себя, в пентхаус на Нижнем Манхэттене, он гнал машину, «феррари» добавлял к его безбашенности собственную, и в какой-то момент, на каком-то перекрестке в не столь светской части острова ему встретился грузовик с надписью на борту «Мистер Джеронимо, садовник», с номером телефона и адресом сайта – желтые буквы с алыми тенями, – а нарушал, конечно, «феррари», прорываясь на красный свет, и началось судорожное кручение колес и скрежет тормозов, и все обошлось, никто не погиб, у «феррари» было крепко помято колесо, а садовый инвентарь рассыпался из фургона по дороге, но оба водителя отделались царапинами и сразу же вылезли из машин посмотреть, насколько плохи дела, и тут-то Джакомо Доницетти, дрожащий, шатающийся, окончательно уверился, что лишился рассудка, и хлопнулся в обморок прямо там, посреди улицы: приближавшийся к нему красивый немолодой мужчина шествовал по воздуху, в нескольких дюймах над асфальтом.

Прошло более года с тех пор, как мистер Джеронимо утратил контакт с землей. За это время зазор между подошвами его ног и твердыми горизонтальными поверхностями увеличился и теперь составлял три с половиной, а то и полных четыре дюйма. Свое «состояние», как он предпочитал это называть, он, вопреки все более тревожным симптомам, отказывался признавать окончательным. Джеронимо воспринимал свое «состояние» как болезнь, действие какого-то прежде неведомого вируса – антигравитационной инфекции. Зараза пройдет, говорил он себе. С ним случилось нечто необъяснимое, но постепенно последствия сойдут на нет. Вновь утвердится нормальность. Ничто не может надолго нарушить законы природы, даже болезнь, пока неизвестная Центру эпидемического контроля. Рано или поздно он приземлится. Этими рассуждениями он себя успокаивал изо дня в день, и тем больнее поразили его очевидные признаки ухудшения «состояния» – лишь собрав в кулак еще остававшуюся у него силу воли, Джеронимо заглушил в себе панику. Но часто, без малейшего предуведомления, его мысли вдруг пускались в судорожный перепляс, хоть он и гордился своим стоицизмом. С ним происходило невозможное, но происходило же – а значит, это возможно. Менялся смысл самих слов возможное, невозможное. Сумеет ли наука объяснить сей феномен? Или религия? Он не мог смириться с мыслью, что объяснения может и не быть, как и лекарства. Нырнул в научно-популярную литературу. Гравитоны – элементарные частицы, не имеющие массы, каким-то образом передают притяжение между объектами. А если гравитоны могут быть созданы или уничтожены – можно ли этим объяснить ослабление или усиление гравитации? Такие новости предлагала ему квантовая физика. Однако постскриптум: доказательств реального существования гравитонов нет. Вот спасибо-то квантовой физике, подумал он. Здорово помогла, ничего не скажешь.

Мистер Джеронимо, как и многие другие пожилые люди, вел довольно уединенную жизнь. У него не было детей и внуков, некому волноваться по поводу его состояния – это отчасти его утешало, как утешала и мысль, что он благоразумно не вступал во второй брак и тем самым не причинил какой-то женщине лишних огорчений и тревог. За долгие годы вдовства его сдержанность отпугнула и без того немногочисленных друзей, они отдалились настолько, что превратились просто в знакомых. После смерти жены он продал дом и перебрался в дешевую съемную квартирку в Кипс-бее, последнем укромном районе Манхэттена, чья анонимность как нельзя лучше ему подходила. На какое-то время у него сложились приятельские отношения с парикмахером на Второй авеню, к которому он ходил стричься, но под старость Джеронимо стал сам подрезать себе волосы, или, как он выражался, сделался садовником собственной головы.

Корейцы в магазинчике на углу были профессионально приветливы, хотя теперь, когда на смену родителям пришло младшее поколение, он порой наталкивался на пустой взгляд, выдававший невежество молодости, вместо легких улыбок и легких кивков, которыми старцы в очках привечали старинного клиента. Многочисленные медицинские заведения Первой авеню заразили окрестности этой чумой – врачами. Джеронимо относился к медицинской профессии презрительно. Он и у терапевта давно не бывал, даже перестали приходить смс-сообщения от ассистентки врача: Вы должны посещать нас не реже одного раза в год, если вы намерены оставаться в списке пациентов доктора… На что ему врачи? Разве таблетка снимет его «состояние»? Нет, разумеется. Американская страховая медицина неизменно подводила тех, кто сильнее всего в ней нуждался. Он не желал более иметь с ней дело. Ты здоров до тех пор, пока не лишишься здоровья, а когда лишишься, тебе конец, и лучше не подпускать врачей близко, чтобы они до поры не ускорили твой конец.

В тех редких случаях, когда у него звонил телефон, это всегда было только по садовым делам, а чем дольше продолжалось «состояние», тем труднее становилось работать. Джеронимо спровадил клиентов другим садовникам и проживал сбережения. За долгие годы благодаря привычке к экономному образу жизни у него скопилась немалая сумма, да и от продажи дома кое-что оставалось, но, с другой стороны, на садоводческом бизнесе еще никто не разбогател. Имелось, правда, наследство Эллы, то, что она именовала «сущими пустяками», но она-то выросла в роскоши. На самом деле это были вполне приличные деньги, которые перешли после смерти жены к Джеронимо, а тот никогда к ним не притрагивался. Таким образом, время у него в запасе было, и все же в какой-то момент, и этот момент неуклонно приближался, когда деньги иссякнут, он превратится в игрушку судьбы – судьбы, шлюхи безжалостной. Что да, то да, насчет денег он переживал, но опять же был рад и тому, что его беды никого другого не тревожат.

Уже не получалось скрывать «состояние» от соседей, от прохожих, от продавцов и покупателей, когда приходилось наведываться в магазин, – он накопил изрядно хлопьев и суповых концентратов и жил в основном за счет кладовой, сведя вылазки за провизией к минимуму. Для пополнения запасов он заказывал товары в интернете, проголодавшись, там же покупал готовую еду с доставкой и все реже показывался на улице, лишь от случая к случаю, и то под покровом ночи. Но все меры предосторожности не могли скрыть его состояние от соседей. К счастью, он поселился среди людей с низким порогом скуки, они славились брюзгливым и безразличным («все-видел-все-знаю») отношением к самым эксцентричным выходкам сограждан. Когда пронесся слух, что Джеронимо ходит по воздуху, соседи по большей части отреагировали с таким же равнодушием и после недолгого обсуждения приняли это за какой-то фокус. А раз он упорно изо дня в день демонстрировал один и тот же фокус, его сочли надоедой, как акробата, никогда не слезающего с ходуль, как эксгибициониста, который давно уже всем все показал. Или, если у него в самом деле что-то случилось, если что-то у него не так, в этом он, вероятно, сам и виноват. Может быть, сунулся туда, куда лучше не соваться. Или он так надоел мирозданию, что оно решило от него избавиться. Так или иначе, вывод один: наскучил он со своими номерами, старичье.

Итак, первое время никто не обращал лишнего внимания на Джеронимо, и на том спасибо, вовсе не хотелось объясняться с посторонними людьми. Он сидел дома и вел подсчеты. Три с половиной дюйма за год – значит, за три года, если он столько проживет, он отделится на земли менее чем на фут. Если этот темп сохранится, утешал он себя, еще можно разработать стратегию выживания, чтобы как-то существовать – не слишком удобно и совсем не так, как обычные люди, но все же сносно. Требовалось решить всякие практические проблемы, в том числе очень его стеснявшие. Принять ванну – об этом не стоит и мечтать. К счастью, в ванной у него имелась душевая кабинка. Еще сложнее обстояло дело с отправлением естественных надобностей. Когда он пытался присесть на унитаз, задница упорно зависала над сиденьем, сохраняя точно такую же дистанцию, которая отделяла его стопы от земли в позиции стоя. Расстояние росло, и сходить по-большому становилось все труднее. С этим следовало разобраться.

Поездки превратились в проблему, и эта проблема будет только усугубляться. От перелетов он заведомо отказался: офицер из Управления транспортной безопасности, конечно, увидит в нем угрозу. В аэропорте никому и ничему не положено отрываться от земли, за исключением самолетов. Если пассажир попытается взлететь, еще не поднявшись на борт, это наверняка сочтут неуместным и постараются пресечь. Но и другие виды общественного транспорта едва ли могли ему подойти. В метро левитацию примут за попытку незаконно перескочить турникет. Он не был в полной безопасности за рулем, авария это ясно показала. Оставалось только ходить пешком, но даже по ночам он оказывался на виду, он подставлялся, пусть люди и делали вид, будто им все равно. Вероятно, спокойнее будет оставаться у себя в квартире и носу отсюда не казать. Вынужденное бездействие, пока это состояние не пройдет, а тогда он сможет вернуться к нормальной жизни или к тому, что от нее останется. Но пока это и представить себе было нелегко. Он ведь привык работать весь день на свежем воздухе, любил тяжелый физический труд многие часы напролет, в дождь и под палящим солнцем, в жару и холод, добавлять капельку рукотворной красоты к природной прелести. Если ему теперь работать нельзя, нужно как-то поддерживать форму. Гулять. Ну да. Гулять по ночам.

Жилье мистера Джеронимо располагалось на двух нижних этажах «Багдада», узкого многоквартирного дома в столь же узком квартале, самом, по всей видимости, немодном квартале самого немодного района Манхэттена, узкая гостиная находилась на уровне узкого проулка, а узкая спальня и вовсе в узком подвале. Во время Великой бури «Багдад» оказался в зоне, подлежавшей эвакуации, но высокая вода чуть-чуть не дошла до окон подвала. Узкая улочка словно по своей узости и ускользнула от общей судьбы: соседние, более широкие, распахнувшие объятия всем стихиям, сильно пострадали. Возможно, из этого нужно извлечь урок, размышлял мистер Джеронимо, возможно, узость выстоит там, где широта падет. Но подобная мораль не казалась ему привлекательной, и он не стал ее усваивать. Распахнутость, инклюзивность, все-сразу-вость, ширина, и широта, и глубина, словом – всего побольше, вот что соразмерно высокому, длинноногому и широкоплечему человеку вроде него. И если мир задумал сберечь узкое и уничтожить экспансивное, полюбил тонкие поджатые губы пуще широкого пухлогубого рта, умерщвляемую плоть больше щедрых выпуклостей, жесткое, а не свободное, всхлип, а не рев, то он предпочтет затонуть вместе с «Титаником».

Его узкий дом устоял в бурю, но обитателя не защитил. По неведомой причине Великая буря – если вообще причина в ней – подействовала на Джеронимо так, как ни на кого другого, отделив его от родной для всего человеческого рода почвы. Трудно в такой ситуации не воскликнуть: «За что именно меня?», но Джеронимо уже привыкал к нелегкой истине: иные вещи пусть даже имеют причину, все же не дают ответа на вопрос «почему». Даже если удастся установить, как это произошло, то есть ответить на вопрос «как», «почему» останется загадкой. Аномалии природы, болезни, например, не отвечают на вопрос о цели и побуждении. И все-таки вопрос «как» тоже его беспокоил. Он старался удержать на своем лице выражение отваги – ему приходилось теперь неудобно сутулиться, чтобы разглядеть это лицо во время бритья, – но страх с каждым днем сгущался.

Квартира в «Багдаде» была своего рода кельей – не только тесная, но и обставлена по минимуму. Джеронимо всегда был скромен в потребностях, а после смерти жены и вовсе не нуждался ни в чем, кроме того, что было навеки отнято: в ее присутствии. Он избавился от лишнего имущества, стряхнул с себя бремя, оставил лишь самое необходимое и дальше жил налегке. Ему не приходило в голову, что склонность избавляться от физических признаков прошлого, отпускать себя как-то связана с нынешним «состоянием». Теперь, оторвавшись от почвы, он цеплялся за ошметки воспоминаний, словно они совокупным весом могли возвратить его на землю. Он вспоминал, как они с Эллой устраивались, укрыв ноги одеялом, миска с попкорном в микроволновке, и смотрели по телевизору кино, эпический фильм о китайском мальчике-императоре, который вырос в Пекине, в Запретном городе, и считал себя богом, но после множества превратностей стал обычным человеком, садовником, и трудился под стенами того самого дворца, где прежде обитал на правах божества. Бывший бог, он же садовник, говорил, что в этой жизни обрел счастье, и, вероятно, так оно и было. Возможно, думал мистер Джеронимо, со мной совершается обратный процесс. Может быть, я постепенно возношусь и становлюсь богом. А этот город, как и все города, скоро станет для меня запретным.

В детстве ему часто снился полет. В этом сне он, лежа в своей кровати, в знакомой детской, тихонько начинал подниматься к потолку, одеяло соскальзывало и падало, и он парил в пижаме, благоразумно уклоняясь от медленно вращающихся лопастей потолочного вентилятора. Он мог даже перевернуть комнату, усесться на потолке и хихикать, глядя сверху на мебель на опрокинутом полу и гадая, почему она не падает вниз, то есть к потолку, превратившемуся теперь в пол. Внутри детской он летал без затруднения, но широкие и высокие окна в его комнате оставались по ночам открыты, чтобы впустить ветерок, и если он легкомысленно вылетал на волю, тут же обнаруживалось, что дом стоит на вершине горы (вообще-то нет, при дневном свете нет), а сам он начинал терять высоту, медленно, не так, чтобы сразу напугаться, но неуклонно, и понимал, что если не вернется в комнату, в какой-то момент его детская станет недосягаемой, он будет так же медленно опускаться к подножью горы, а там, как говорила мама, «странности и страшности». Он всякий раз успевал проникнуть обратно сквозь окно своей спальни, хотя иногда – едва-едва. Может быть, теперь для укрепления связи с почвой нужно оставаться в своей комнате, а каждая вылазка в город увеличивает разрыв еще на миллиметр.

Он стал чаще смотреть телевизор. В новостях – чудесное дитя. Он заметил: уши у девочки с такой же особенностью, как у него. И они оба оказались в мире магии, оторвавшись от старого, привычного, укорененного континуума. Чем-то это чудесное дитя его утешало. Самим своим существованием – значит, не он один отклонился от того, что, как он теперь понимал, уже и перестало быть нормой.

В столкновении с «феррари» он не был виноват, но водить грузовик стало неудобно, сложно, привычные рефлексы подводили. Хорошо, что обошлось без тяжелых травм. Второй водитель, плейбой по имени Джакомо Доницетти, придя в себя после обморока, заорал на него, словно одержимый: «Что ты там делаешь, в воздухе? Думаешь, ты нам не ровня? Оторвался? Земля для тебя недостаточно хороша, вздумал забраться выше всех? Кто ты такой, гребаный радикал, на хрен? Только глянь, что твой поганый грузовик сделал с моей машинкой. Ненавижу таких уродов. Элитист гребаный». С этими словами синьор Доницетти снова лишился чувств, но тут подоспела «скорая» и его увезла.

Шок по-всякому на людей действует, это мистер Джеронимо понимал, но видел он также, как в глазах некоторых людей, заметивших его состояние, разгорается подозрительность. Наверное, ночью он их даже больше пугал. Нужно, наверное, сцепить зубы и выйти средь бела дня. Но тогда еще больше людей увидит его состояние и возмутится. Да, привычное безразличие горожан пока что служило ему защитой, но не убережет от обвинения в снобизме, и чем выше он будет подниматься, тем больший вызовет антагонизм. В глазах прохожих он уже читал – или ему казалось, будто он это читает – подозрение, что он превозносится над обычными людьми, что левитация – упрек приземленным, и его ненормальное состояние означает лишь, что он смотрит на нормальных сверху вниз. Почему вы думаете, будто я считаю свое состояние преимуществом, готов был возопить он. Ведь оно сгубило мою жизнь, а теперь, того и гляди, преждевременно загонит меня в могилу.

Вниз, вниз. Может ли кто-нибудь дать ему такую команду? Какая-нибудь отрасль науки помочь? Если не квантовая теория, то что? Он читал о «гравитационных ботинках», в которых можно висеть под потолком. А можно их так приспособить, чтобы они приклеили его к земле? Хоть что-то можно сделать, или он вышел за пределы и медицины, и науки? Попал в плен ирреальности, и вскоре она его пожрет? Есть ли хоть какой-то ракурс, в котором его ситуация приобретает смысл – в обычном смысле слова «смысл»? И был ли он в самом деле болен, заразен, мог ли передать свое состояние другим людям?

Сколько ему еще осталось?

Левитация не вовсе неизвестный феномен. Небольшие существа, например лягушки, поднимались в воздух при лабораторных опытах с электромагнитами на суперпроводниках, которые производили что-то, в чем мистер Джеронимо не разбирался, диамагнетическое отталкивание содержащейся в теле воды. Люди ведь тоже состоят главным образом из воды, не в этом ли ключ к разгадке того, что с ним творилось? Но в таком случае, где те гигантские электромагниты, великаны-суперпроводники, которые производят такое действие? Или сама Земля превратилась в гигантский электромагнит и суперпроводник? А если так, почему из всех живых существ это подействовало только на него? Или он по каким-то биохимическим или сверхъестественным причинам особенно чувствителен к изменениям на планете – тогда, значит, вскоре все окажутся с ним в одной лодке? Он – морская свинка, на нем опробуют процесс, который в итоге приведет к тому, что Земля сбросит с себя человечество?

Вот, прямо на экране его компьютера нечто непонятное: эффект Казимира приводит к левитации сверхмалых объектов. Он попытался вникнуть в субатомную природу этой силы и увидел, как на глубоких слоях сути и материи английский язык распадается под немыслимым давлением фундаментальных сил природы, сменяясь языком самой природы: изоспиновый дублет, теорема Нётер, ротация и трансформация, нижние и верхние кварки, принцип исключения Паули, индекс доменной границы, плотность распределения, когомология де Рама, колючее пространство, несвязное объединение, спектральная асимметрия, принцип Чеширского кота, все за пределами его понимания. Может быть, Льюис Кэрролл, создатель Чеширского кота, разбирался в этом принципе у самых корней бытия, может быть, какая-то казимировщина вмешалась в личные обстоятельства его жизни, а может быть, и нет. С точки зрения космоса (если бы он мог встать на эту точку зрения) он, должно быть, сверхмалый объект, на котором сказывается подобная Сила.

Он чувствовал, как вслед за телом и разум отрывается от твердой почвы. Нужно положить этому конец. Сосредоточиться на простых вещах. В особенности вот на какой простой вещи: он зависает в нескольких дюймах над любой поверхностью, над землей, полом в своей квартире, над кроватью, над сиденьем грузовика, над сиденьем унитаза. Один раз – только один – он попробовал встать на руки и убедился, что при таком фокусе с ладонями сразу же происходит то, что обычно происходило с его ступнями. Он рухнул на спину, тяжело, аж не вздохнуть, распластался, обессилев, в дюйме над ковриком. Тонкая прослойка воздуха слегка смягчила падение, и с того случая он стал двигаться осторожнее. Он был тяжело болен, так и следовало к себе относиться. Теперь он вполне чувствовал свой возраст, а впереди – лишь худшее. «Состояние» сказывалось не только на здоровье, ослабляя мускулы, старя физически, оно и характер разъедало, заменяя чем-то новым. Он уже не был самим собой, не был он ни Раффи-Роннимус-пастырский-соннимус, ни племянник дядюшки Чарльза, ни зять Бенто Эльфенбайна, печалующийся вдовец возлюбленной Эллы. Не был он больше «мистером Джеронимо» из ландшафтной компании «Мистер Джеронимо, садовник», не был даже последней своей ипостасью, любовником Госпожи Философа и врагом ее управляющего Олдкасла. Собственная история выскользнула из-под ног, и не только в чужих, даже в своих глазах он стал всего лишь человеком, порхающим в трех с половиной дюймах над землей. Уже три с половиной дюйма, и расстояние растет.

Он платил аренду в срок, но опасался, что Сестра все же найдет повод изгнать его из апартаментов. Сестра Си-Си Альби, комендант «Багдада» (она предпочитала именоваться «Хозяйкой»), была, по собственному мнению, женщиной широких взглядов, однако последние известия сильно ее расстраивали. Например, эта Малютка Буря, дитя истины – она ее в оторопь повергала, как и прочие детки из фильмов ужасов, Кэрри Уайт, Дамиен Торн, все это дьяволово семя. А то, что началось после появления Малютки, и вовсе безумие. Женщина, убегавшая от насильника, превратилась в птицу и таким образом спаслась. Видео разместили на одном из новостных сайтов, куда Сестра наведывалась, попало оно и на Ютьюб. Любитель подсматривать, шпионивший за одним из любимых в городе «ангелочков», бразильской богиней нижнего белья Марпессой Зёгебрехт, какой-то магией был превращен в рогатого оленя, и стая свирепых псов-призраков гнала его по авеню А. Дальше – хуже: посреди Таймс-сквер на краткий промежуток времени (свидетели называли от нескольких секунд до нескольких минут) у всех мужчин, кто был в тот момент на площади, вдруг пропала одежда, оставив их нагими, а содержимое карманов – мобильные телефоны, ручки, ключи, кредитные карточки, купюры, кондомы, сексуальная неуверенность, раздутое эго, женские трусики, ножи и револьверы, телефонные номера дам, несчастливых в замужестве, плоские фляжки, маски, одеколон, фотографии сердитых дочерей и угрюмых мальчишек-подростков, жвачка для освежения дыхания, косячки, ложь, губные гармошки, очки, пули и разбитые, позабытые надежды – все посыпалось наземь. Несколько секунд (или минут) спустя одежда вернулась, однако нагота обнаружившихся мужских пожитков, похотей, неблаговидностей спровоцировала бурю противоречивых чувств – и стыд, и гнев, и страх. Женщины ринулись прочь, вопя, а мужчины подбирали с земли свои секреты, которые рассовать-то по карманам они рассовали, но, однажды их обнажив, уже не могли более скрывать.

Сестра вовсе не была монахиней и не имела такого намерения, но ее прозвали Сестрой из-за религиозного темперамента и подмечаемого сходства с актрисой Вупи Голдберг. Никто не называл ее Си-Си с тех пор, как оплакиваемый супруг ушел из ее жизни вместе с грудастой молодкой латиноамериканского происхождения и отправился в ад или в Альбукерке, что, как утверждала Сестра, одно и то же. Похоже, вслед за его погибелью в Нью-Мехико прямиком в ад отправился весь мир, симпатизировавший этому лоху. Сестра Альби сыта была по горло. Она всякого американского безумия насмотрелась. К безумствам с оружием привыкла, хоть стрелять по одноклассникам или нацепить маску Джокера и уложить посетителей торгового центра мордой в пол, хоть прикончить мамочку за завтраком, все разновидности безумств вокруг Второй поправки принимала за норму, это нормальное повседневное безумие, такое бывает всегда и ничего с этим не поделаешь, раз уж веришь в свободу; и безумства с холодным оружием она тоже помнила по своей молодости в Бронксе, и те безумные игры в вышибалочку, когда чернокожие мальчишки поверили, что смешнее ничего нет, чем вырубить жида ударом в лицо. Безумства с наркотиками и безумства политиков она могла понять, безумства баптистской церкви Уэстборо[10] и безумства Трампа, потому что все эти вещи – это и есть Американский путь, а вот новые безумства – что-то совсем другое. В духе 11 сентября – не просто безумие, а нечто чужое и страшное. Дьявол сорвался с цепи, говаривала Сестра – часто и во всеуслышание. Дьяволово это дело. И когда ее постоялец принялся парить в нескольких дюймах над полом в любое время дня и ночи, ей стало ясно, что дьявол вторгся в ее собственный дом, а где Иисус, когда он нужен? «Иисус, – позвала она, стоя посреди небольшого вестибюля „Багдада“. – Спускайся давай, еще разик сойди на землю, у меня тут Божья работа для тебя».

Тут появляется Голубой Жасмин, художница (перформанс, инсталляции, граффити), жившая на верхнем этаже «Багдада». Мистер Джеронимо не был с ней знаком, не потрудился познакомиться, и все же у него вдруг появился союзник, друг, заступившийся за него. Голубой Жасмин какой-то имела на Сестру индейский приворот или так казалось. «Оставь его в покое», – сказала она, и Сестра, скривившись, сделала, как велено. Ее любовь к Жасмин была столь же странной, сколь и сильной, одной из мириадов необъяснимых привязанностей, удерживающих воедино великий город: любовь, застигающая врасплох. Вероятно, привязанность выросла из разговоров, Жасмин любила порассуждать и чуть ли не гипнотизировала Сестру потоком мысли: Багдад, который пишется Baghdad, столица Ирака, это трагедия, говорила она, зато Багдад без h, древний Багдад, это волшебное место, город Аладдина, столица сюжетов, которая обвивается вокруг реального города, как лоза, вползает на улицы реального города и в каждый дом, шепчет что-то нам в уши, в этом городе-паразите сюжеты – плоды, свисающие с каждого дерева, истории невероятные и вероятные, длинные, короткие, тощие и тучные, и никто из жаждущих услышать интересненькое не уйдет обиженным. Изобильные плоды падают с веток и лежат, побитые, на улице, и всякий вправе их подобрать. Я строю этот ковер-самолет-город всюду, где могу, говорила Голубой Жасмин, я ращу его в мощеных дворах в глубине центральных улиц и в граффити на стенках подъездов – моих проектов. Этот «Багдад» – мой, я царица этого города и его подданная, покупатель и лавочник, пьяница и вино. А ты, сказала она сестре Альби, ты смотрительница «Багдада». Домовладелица «Багдада», управляющая Волшебной страной. В самом его средоточии стоишь. От таких разговоров сердце Сестры таяло. Мистер Джеронимо – это будет просто дьявольский сюжет, уверяла ее Голубой Жасмин. Не трогай его, посмотрим, как дело обернется.

Волосы у Голубой Жасмин были вовсе не голубые, скорее оранжевые, и звали ее не Жасмин. Наплевать. Если она решила называть оранжевый голубым, ее право, а Жасмин – боевое прозвище, ага, она жила в городе, словно в зоне военных действий, потому что, хотя родилась на 116-й улице в семье профессора Колумбийского университета (и его супруги), она требовала признать тот факт, что изначально, до того, то бишь до рождения, мать его, она родом из Бейрута. Она сбрила себе брови и вытатуировала новые на том же месте в форме зигзагов-молний. И тело тоже превратила в зону татуировок, все татуировки, кроме бровей, были вербальными, Лав Имэджин Иизи Оккупай, она говорила о себе – неумышленно выдавая тем самым, что от Риверсайд-драйв в ней все же больше, чем от Хамра-стрит, – что она не только интрасексуальна, но также интратекстуальна, живет промеж слов, как и промеж гендеров. Голубой Жасмин ворвалась в мир искусства с инсталляцией, посвященной Гуантанамо, инсталляцией, потрясающей хотя бы искусством убеждать, которое понадобилось, чтобы осуществить этот замысел: Жасмин каким-то образом уговорила администрацию неприступной тюрьмы установить в камере стул и перед ним видеокамеру, подключив ее к манекену в галерее Челси, так что когда заключенный Гуантанамо садился на этот стул и рассказывал свою повесть, его лицо проецировалось на лицо манекена в Челси, и это выглядело так, словно художница освободила их всех, вернула им голос, и – ага, тема – свобода, свобода, засранцы, она ненавидела терроризм точно так же, как любой из вас, но злоупотребление правосудием ненавидела ничуть не меньше и – к вашему сведению, чтоб вы знали, на случай, если вообразили, будто она религиозный фанатик-террорист, затихарившийся в ожидании, – так вот, ни в каких богов она не верила, к тому же пацифист и веган, так что идите на хрен.

Она была своего рода знаменитостью в этом районе, мировая известность в пределах двадцати кварталов, говорила она, на слэм-сессиях сюжетов, которые организовали люди из «Дня саранчей» – это название они позаимствовали не у Натаниэля Уэста (в его романе саранча была в единственном числе), а из песни Дилана, у которого «пели саранчи» во множественном числе: «пели саранчи, и они пели для меня». Эти сюжетные сессии были праздником, который всегда с тобой – перемещающимся по городу, – и хотя называлась программа «День», сессии, разумеется, происходили по ночам, и Голубой Жасмин солировала у микрофона, рассказывая любимые истории о Багдаде-без-h.

Однажды в старом Багдаде, начинала Голубой Жасмин, знатный человек задолжал купцу деньги, большую сумму, а потом вдруг этот аристократ взял и умер, и купец подумал: плохо дело, теперь мне не заплатят. Но какой-то бог наделил его даром переселения души – в той части света богов много, а не один – и купец надумал переселить свою душу в тело умершего, чтобы тот поднялся со смертного одра и уплатил долг. Купец спрятал свое тело в безопасном, как он думал, месте, и его дух забрался под кожу покойника, но когда он повел тело мертвеца в банк, путь лежал через рыбный рынок, и тут большая мертвая треска, выложенная на прилавок, заметила его и давай хохотать. Когда люди услышали, как скользкая мертвая рыба смеется, они поняли: тут какое-то скользкое дело, мертвец расхаживает, и набросились на него, решив, что он одержим демоном. Тело мертвого аристократа быстро сделалось негодным для души, и душе купца пришлось выскочить из него и поскорее возвращаться в собственную покинутую оболочку. Но тем временем другие люди нашли оставленное купцом тело и, приняв его за тело мертвого человека, сожгли его по обычаю тех мест. Итак, купец остался без тела и не получил деньги, которые давал в рост, и его дух, вероятно, до сих пор блуждает по рынку. Или же он вселился в мертвую рыбу и уплыл прочь в океан в потоке повествования. Мораль же такова: не испытывай, на хрен, судьбу.

И еще:

Был в Старом Багдаде очень-очень высокий дом, дом – словно вертикальный бульвар, ведущий наверх, в стеклянную обсерваторию, откуда владелец, очень-очень богатый человек, смотрел на крошечные кишащие человечками муравейники города, распластавшегося далеко внизу. Это был самый высокий дом в городе, он стоял на высочайшем холме и сложен был не из кирпича, стали или камня, но из чистейшей гордыни. Полы – плитки из ярко отполированной гордыни, которая никогда не теряла блеска, стены – великолепнейшего высокомерия, канделябры сияли кристальной надменностью. Огромные позолоченные зеркала стояли повсюду, отражая владельца не в серебре или ртути, но в том материале, который более всего льстил ему: в самолюбии. И так этот владелец упивался своим домом, что заразил этим чувством всех, имевших привилегию посещать его, и никто и словом не оспорил саму затею выстроить столь высокий дом в таком приземистом городе.

Но после того как богатый человек вместе с семьей переехал в небоскреб, их всех преследовали несчастья. То ногу кто сломает, то драгоценную вазу разобьют, и всегда хоть один из членов семьи был болен. Спать никому не спалось. Дела богача нисколько не пострадали, поскольку он не занимался бизнесом дома, но жена богача, видя, что ее близких постигло проклятие или сглаз, вызвала специалиста по духовным сущностям домов, и когда она услышала, что дом навсегда обречен на злосчастье (вероятно, заклятье наложил джинн, друживший с муравьиным народом), по ее настоянию и сам богач, и его семья, и тысяча один слуга и сто шестьдесят автомобилей выехали из высокого дома и перебрались в одно из множества принадлежавших им жилищ пониже, в обычный дом, построенный из заурядных материалов, и они жили дальше счастливо, хотя раненая гордость – тяжелейшая из всех видов ран, оправляться от удара по заносчивости и самоуверенности приходится намного дольше, чем от простого перелома ноги.

Когда богатая семья выехала из высокого дома, в его стенах поселились городские муравьи, и гусеницы, и змеи, и вся дикая жизнь города вторглась в опустевшее пространство, вьюны обвили ножки кроватей, колючая трава пробилась сквозь бесценный шелк бухарских ковров. Муравьи были повсюду, они завладели этим домом, и постепенно материалы, из которых был сложен дом, разрушались передвижением, жеванием, самим присутствием муравьев, миллиарда муравьев, больше миллиарда, и заносчивость канделябров треснула и разбилась под их совокупным весом, осколки заносчивости упали на пол, чья гордыня тоже запачкалась и померкла, и ткань гордыни, из которой шили напольные и настенные ковры, расползлась по миллиардам крошечных ног, шагавших и шагавших, хватавших и хватавших и попросту присутствовавших, существовавших, губивших самую суть гордыни высокого здания, поскольку оно уже не могло отрицать их существования, оно осыпалось от факта их бытия, от миллиардов маленьких ног, от муравьиности. Высокомерие стен поддалось, отвалилось, словно дешевый пластик, обнажилась хлипкость каркаса; зеркала самолюбия тоже треснули от края до края, и все обратилось в руины, преславное здание сделалось кротовой норой, инсектарием, муравейником. И, разумеется, в итоге оно рухнуло, рассыпалось в прах, и ветер унес этот прах, но муравьи остались там, и ящерицы, и москиты, и змеи, и богачи тоже остались живы, все живы, все те же, что прежде, а про дом вскоре забыли, даже тот человек, кто его построил, словно и не было никогда этого здания, и ничто не менялось, ничто не изменилось, никто не могло измениться и не изменится вовек.

Ее отец-профессор, такой красивый, такой умный, чуточку тщеславный, умер, но она каждый день старалась воплотить в жизнь его идеи. Мы все пленники историй, говорила она, в точности, как он (волнистые волосы, озорная улыбка, прекрасный ум), каждый – пленник своего солипсического нарратива, каждая семья – пленница семейной истории, любая община заперта в своей сказке о себе, всякий народ – жертва собственной версии истории, и в некоторых частях мира нарративы сталкиваются и вступают в войну, две несовместимые истории или даже больше сражаются за место, можно сказать, на одной странице. Она была родом из такого места, отцовского места, откуда он был изгнан навеки, то есть изгнано было его тело, его дух – никогда. И может быть, теперь любое место становилось тем местом, может быть, Ливан повсюду и нигде, так что мы все – изгнанники, пусть волосы у нас и не так волнисты, улыбки не так озорны и ум не столь прекрасен, но даже само имя «Ливан» уже не было необходимо, сойдет любое имя любого места или всех мест, возможно, потому-то она и чувствовала себя безымянной, неименуемой, ливанонимной. Неименуемое имя для шоу одной женщины, которое она вела, из которого (как она надеялась) могла вырасти книга, и (вот на что она очень-очень надеялась) может быть, фильм, и (если все пойдет очень, очень хорошо) мюзикл (хотя в таком случае придется придумать роли и еще для нескольких человек). Я вот что думаю: все истории – вымысел, говорила она, даже те, которые настаивают на своей фактичности, вроде того, кто где первый и чей бог круче других, – все это фантазии, обманки, и фантазии реалиста, и фантастические фантазии одинаково сочинены, а главное, что нужно понять насчет сочиненных историй – что все они одинаковая неправда, и «Мадам Бовари», и спорящие между собой ливанонимные истории – вымысел точно такой же, как летающие ковры и джинны, цитировала она слова отца, никто не умел выразить эту мысль лучше, чем он, а она была его дочерью, так что его слова теперь принадлежали ей, в этом наша трагедия, повторяла она его слова, нас убивают наши истории, но если бы у нас не было этих историй, это, вероятно, тоже б нас прикончило.

Народ уньяза, обитающий на горном хребте Лам, который почти целиком опоясывает Багдад, рассказывала Голубой Жасмин в «Саранчах», верил, что спустя считаные часы после рождения в ухо ребенку входит паразит-рассказчик и побуждает ребенка, по мере того как он растет, требовать всякого вредного: сказок, воздушных замков, химер, иллюзий, лжи. Потребность представлять несуществующее так, словно оно существует, была опасна для народа, чье выживание сводилось к постоянной битве и требовало постоянной, незамутненной сосредоточенности на реальном. Но извести паразита-рассказчика не удавалось. Он идеально приспосабливался к организму хозяина, к контурам человеческой природы и к генетическому коду человека, натягивался второй кожей поверх человеческой кожи, второй природой входил в людскую природу. Казалось невозможным уничтожить его, не убив при этом хозяина. Тех, кто особенно заметно пострадал от паразита и одержимо производил и распространял то-чего-нет, порой казнили, и это было мудрой мерой предосторожности, но паразит по-прежнему терзал все племя.

Уньяза был маленький горный народ на грани исчезновения. Они жили в суровой местности, каменистая горная почва не давала урожая, вокруг в изобилии жестокие враги, к тому же они страдали от изнурительных недугов – кости рассыпались в труху, а мозг иссушала лихорадка. Никаких богов они не почитали, хотя паразиты-рассказчики заражали их снами о божествах дождя, дарующих воду, о мясных божествах, дарующих скот, и о богах войны, которые насылают на врагов уньяза понос, чтобы тех легче было убить. Эта иллюзия, будто все людские заслуги – найти источник воды, вырастить скот, отравить пищу врагов – не их рук дело, а дар невидимых сверхъестественных сущностей, оказалась последней каплей. Вождь уньяза распорядился заливать младенцам уши грязью, дабы не проник в них паразит-рассказчик.

После этого фантазийная болезнь стала исчезать, а юные уньяза, взрослея, с грустью убеждались, что мир вполне и чересчур реален. По мере того как новое поколение осознавало, что «покой», «уют», «доброта» и «счастье» всего лишь слова, не имеющие смысла в мире как он есть, среди них распространялся дух глубокого уныния. Всмотревшись в унылую бездну реальности, они поняли, что в их жизни нет места и для таких вредоносных слабостей, как чувства, любовь, верность, товарищество и доверие. И началось последнее безумство этого племени: считается, что после жестоких ссор и яростных споров молодые уньяза, охваченные мятежным пессимизмом, который пришел на смену фантазийной заразе, перебили старших, а потом резали друг друга, пока племя вовсе не истребилось.

За отсутствием достаточных полевых данных невозможно с уверенностью сказать, существовал ли в действительности фантазийный паразит или это само по себе фантазия, паразитарное изобретение, закрепившееся в умах уньяза: вещь, которой на самом деле не было, но которая, благодаря своей вкрадчивой убедительности, породила те же последствия, какие мог бы вызвать такой вымышленный паразит, существуй он на самом деле. В таком случае уньяза, ненавидевшие парадоксы наравне с вымыслами, были уничтожены собственной верой в то, что коллективно созданная иллюзия – истина.

С какой стати она вздумала заботиться о таинственном мистере Джеронимо, спросила Жасмин как-то ночью свое отражение, об этом молчаливом старике, он ведь даже не пытался быть с ней приветливым, не в том ли дело, что он высок и красив и держится прямо, как ее отец, и как раз в том возрасте, какого достиг бы сейчас отец, будь он жив? Да, вероятно, признала она, опять все дело в папочке, и, наверное, рассердилась бы на себя за подобный перенос ностальгии, если бы в тот момент ее размышления не были резко нарушены явлением позади нее – зеркало ясно отразило всю картину – красивой, худой, юной на вид женщины, с ног до головы в черном, которая сидела, скрестив ноги, на летающем ковре, а ковер, как и живший этажом ниже садовник, завис примерно в четырех дюймах над полом.

Хотя нормальная жизнь города уже была нарушена, большинство людей все еще к этому не привыкло, и их поражало вторжение фантастики в повседневность – даже таких людей, как Голубой Жасмин, которая только что призывала сестру Альби проявить толерантность по отношению к левитации, уже не первый месяц происходившей в цокольном этаже. Жасмин испустила вопль, больше похожий на собачий вой, и обернулась лицом к Дунье, которая, надо сказать, почти так же сильно изумилась при виде оранжевоволосой женщины.

– Начать с того, – недовольно пробурчала она, – что я ожидала встретить здесь мужчину, к которому у меня важное дело, мистера Рафаэля Манесеса, он же Джеронимо, а вы явно не он. А во-вторых, уши у вас самые обычные.

Голубой Жасмин разинула рот, но ни звука.

– Джеронимо Манесес! – все так же сварливо повторила женщина на ковре-самолете. У нее выдался нелегкий день. – Где он живет?

Жасмин пальцем ткнула в пол:

– Первый, – еле выговорила она. Женщина на летающем ковре поморщилась с отвращением:

– Вот за что терпеть не могу ковры, – сообщила она. – Система навигации у них ни к черту.

– Мама, нам нужно уехать, как можно скорее сменить квартиру, лучше прямо сегодня.

– Почему, сын мой? Потому что у тебя в спальне чудище? Нормал, скажи ему, чтобы он вел себя нормально.

– Как, и ты стала звать его «Нормал»?

– Почему бы и нет, Джинендра, мы в Америке, у всех имена изменились. Ты тоже теперь Джимми, так что не задавайся.

– Ладно, все равно. Нирмал, скажи Ма, нам надо уехать отсюда, здесь оставаться опасно.

– Зови меня Нормал. Я серьезно.

– Тогда буду звать тебя «Серьезно».

– Джинендра, перестань задирать кузена, который дал тебе хорошую работу, хорошие деньги. Прояви уважение!

– Ма! Нам нужно уехать отсюда, пока не поздно.

– И бросить моих птиц? Как же птицы?

– Забудь про птиц, Ма. Он вернется во славе и силе, и если застанет нас здесь, нам конец.

– Я проверил твою комнату. Твоя ма попросила меня проверить, и я проверил. Все как всегда. Все нормально. Никаких дыр в стенах, признаки не написали «бу» на стене, все прима, все тип-топ.

– Мама! Ну, пожалуйста.

– Мальчик мой, куда же мы денемся? Некуда нам ехать. Твоя мамочка нездорова. Мы не можем бежать сами не зная куда.

– Попросись к Нирмалу.

– Что? Ко мне вздумал переехать? И как надолго? На ночь? На десять лет? А с этим домом что?

– Этот дом – опасная зона.

– Довольно. Бла-бла-бакваас. Останемся только тут. Вопрос закрыт.

И так из месяца в месяц, пока он не уверил себя, что мама права: то, чего он боялся, никогда не произойдет, кротовая нора, и Дунья, и Натараджа – все галлюцинации того рода, который в древние времена вызывали психотропные напитки, алкоголь или плесневелый хлеб, и ему нужна помощь психиатра, может быть, какие-то лекарства, может быть, он сходит с ума. Пока наконец не наступила та ночь, зимой, в снегопад, в неестественно сильный и долгий снегопад, никогда на памяти людей не выпадало столько снега, в нем уже видели проклятие или высший приговор, потому что в последнее время всякая погода так и воспринималась, когда в Калифорнии затянулись дожди, там все строили ковчеги, когда на Джорджию обрушился град, водители бросали машины посреди дороги и убегали, словно за ними гналось гигантское ледовое чудовище, а в Квинсе, где все родом (и снами) из жарких стран, где снег все еще воспринимался как фантазия, сколько бы лет люди там ни прожили, сколько бы раз и в каком бы количестве он ни выпадал, снег был инореальностью, был черной магией под видом белой, и вот, в ту ночь черная магия сделалась реальностью, в ту ночь, когда чудовище действительно явилось, шел сильный снег, и тем труднее было бежать.

В ту ночь ему пришлось бежать, он бежал домой из офиса Нормала, бежал так быстро – поскальзываясь, падая, вскакивая, чтобы снова бежать, – как только мог, Нормал пыхтел, задыхался, хватался за бока где-то позади, потому что там было пепелище, там пожар и пепелище вместо дома, пламя там, где были стены, птицы изжарились либо улетели, а на жестком стуле на противоположном от дома тротуаре – перья испепеленных птиц кружили над ее головой – лицом к пожару, пожиравшему ее былую жизнь (от жара снег таял, и ее стул стоял в небольшой лужице), сидела его мать, закопченная, засыпанная золой, но живая, в окружении немногих своих пожитков: торшер возле стула, тут же веер из павлиньих перьев и три фотографии в рамках, которые облизывал тающий снег, его мать, застывшая без движения, без слова, красное пламя у нее за спиной, бездымное, что это за огонь без дыма, спросил он себя, подбегая к ней, и услышал, как пожарные переговариваются: бедная старуха, разверните стул так, чтобы ей не смотреть на это, бедная старая леди, замерзла совсем, подвиньте ее ближе к огню.

На этот раз спорить о причинах несчастья не пришлось, все видели огромного джинна, который вышел из шаровой молнии, родился из бездымного пламени, как все джинны мужского пола, зубастый рябой черт в длинной боевой рубахе цвета алого пламени с золотой отделкой, с длиннющей черной бородой, обмотанной вокруг талии, точно пояс, слева к этой волосяной портупее подвешен меч в зеленых с позолотой ножнах. Зумурруд Шах не утруждался более принимать образ Героя Натараджи и морочить голову малышу Джимми, он явился во всей своей страшной славе: Зумурруд Великий, могущественнейший среди Великих Ифритов, верхом на летающей урне, вторгся в мир людей вместе с тремя ближайшими своими подвижниками, положив конец эпохе разрозненных небывалостей и начав то, что мы именуем Войной.

Зумурруд Великий и три его спутника

Великий Ифрит Зумурруд-шах, носивший золотую корону, сорванную с головы некоего князя, которого он некогда случайно или не совсем случайно этой головы лишил, сделался в определенный момент истории личным джинном философа Газали; устрашающее имя этой сущности опасалась произносить вслух даже Дунья. Но неправильно было бы называть Газали хозяином джинна. Слова «хозяин» и «слуга» неуместны, когда речь идет о связи человека с джинном, ибо любая услуга, какую джинн окажет человеку, это скорее милость, чем доказательство подчинения, великодушный жест или, в случае, если джинн был освобожден из ловушки, из лампы например, проявление благодарности. Рассказывается, что Газали действительно освободил Зумурруд-шаха из подобной ловушки, из бутылки, в которой безвестный колдун заточил его. Давно, давным-давно, бродя по улицам родного Туса, Газали заприметил непрозрачную бутылку, валявшуюся в куче мусора, который, как это ни прискорбно, уродовал старый город оранжево-розовых минаретов и таинственных стен, и сразу же постиг, как постигает философ, получивший соответствующую подготовку, присутствие внутри плененного духа. С притворной небрежностью (но виноватый взгляд неумелого вора выдавал его) он подобрал бутылку и, прижавшись губами к ярко-синему стеклу, зашептал – пожалуй, чересчур громко – оккультный стих, коим всегда начинается разговор с пленным джинном:

Джинн великий взаперти,

Если хочешь ты уйти,

За свободу выкуп дай,

Мне скорее отвечай.

Миниатюрный джинн отвечал изнутри стекла голосочком мультяшной мыши. Многих людей этот жалобный пи-пи-писк обманул, и они проглотили отравленное блюдо, которое неизменно предлагает плененный джинн. Но Газали был из более твердого теста.

Вот что ответил ему джинн:

Не торгуйся. Отпусти.

Вольным я хочу уйти.

Выкуп я назначу сам —

Будешь рад тому, что дам.

Но Газали знал правильный ответ на эти ребяческие уловки:

Знаю хитрый джиннов род,

Так легко джинн не уйдет.

Прежде клятва, лишь затем

Отпущу тебя совсем.

Зумурруд-шах, видя, что выбора у него нет, перешел к традиционной формуле трех желаний. Газали ответил, скрепив договор словами, несколько отличавшимися от этой обычной формулы:

В час любой и в век любой

Под совсем иной луной

Стоит молвить: раз-два-три,

Три желания – твои.

Вырвавшись на волю, вернув мгновенно свой огромный объем, джинн с изумлением обнаружил два свойства Газали, выделявшие философа среди всех смертных. Во-первых, Газали не трепетал перед ним. Трепетать перед джинном, как юный Джимми Капур убедится спустя столетия, не только предписано – это, как правило, физиологическая реакция на Зумурруда в его темной славе. Но «этот смертный», с удивлением отметил Великий Ифрит, «не ведал трепета». Это во-первых. А во-вторых, он не поспешил высказать три желания! Вот уж неслыханное дело. Бесконечное богатство, увеличение детородного органа и неограниченная власть… любого джинна любой мужчина в первую очередь просит об этом. Желания смертных мужей поразительно однообразны. Но чтобы ни одного желания? Из трех желаний — ни одного? Прямо-таки неприлично.

– Ничто? – взревел Зумурруд-шах. – Ты просишь ничто? Этого у меня нет.

– Кажется, ты приписываешь «ничто» свойства: «ничто» потому и невозможно дать, что это не объект, но ты объективизируешь саму необъектность, придавая ей форму объекта. Это, полагаю, мы бы могли обсудить. Видишь ли, джинн, личных потребностей у меня немного. Мне ни к чему неисчерпаемое богатство, увеличенный половой орган или безграничная власть. Когда-нибудь мне может понадобиться более значительная услуга. Тогда я тебя извещу. А пока, джинн, ты свободен и можешь идти куда хочешь.

– Когда же наступит этот момент? – уточнил Зумурруд-шах. – Я ведь занят буду, сам понимаешь. Просидев столько времени в бутылке, я должен теперь всякими делами заняться.

– Время придет, когда придет время, – ответствовал Газали в присущей ему (и доводящей до исступления) манере и снова уткнулся в книгу.

– Ненавижу философов, – сказал ему Зумурруд-шах. – И художников, и все человечество.

Он закружился яростным вихрем и был таков.

Время шло, проходили годы, проходили десятилетия, Газали скончался, а с ним, как полагал джинн, скончался их договор. Щели между мирами были закрыты и запечатаны, и Зумурруд в Перистане, он же Волшебная страна, забыл надолго мир людей и странного человека, отказавшегося от желаний. Миновали столетия, началось новое тысячелетие, печати, разделявшие миры, начали ломаться, и вдруг – бум! Снова Зумурруд оказался в мире этих слабых существ, и внезапно в его голове послышался голос, требовавший явиться, голос умершего человека, голос праха, меньшего, чем прах, голос из пустоты, где был когда-то прах мертвеца, пустоты, каким-то образом ожившей, каким-то образом обладавшей разумом и чувством того, кто давно умер, и эта пустота велела джинну явиться и выслушать первое великое желание. И он повиновался, выбора у него не было, договор вынуждал; джинн хотел было возразить, что контракт не может действовать посмертно, однако вспомнил необычные выражения, выбранные Газали: «В час любой и в век любой, под совсем иной луной, стоит молвить раз-два-три», и понял, что, поскольку сам он не включил оговорку на случай смерти клиента (в будущем он непременно учтет этот момент, если когда-нибудь еще придется расплачиваться желаниями!), обязательство по-прежнему окутывало его, точно саван, и приходилось делать то, что угодно голосу в пустоте.

Зумурруд вспомнил и разом призвал свою неукрощенную ярость, гнев Великого Ифрита, полвечности просидевшего в синей бутылке, и из ярости родилось желание отмстить всей расе, к которой принадлежал тот, кто его заточил: избавиться от ничтожных обязательств перед покойником и всецело посвятить себя мести. Он поклялся.

О ярости Зумурруда: в XVI веке группа талантливых индийских художников при дворе Великого Могола, Акбара Великого, унизила его и оскорбила – за четыреста и сорок (плюс-минус) лет до описываемых событий он был изображен несколько раз на иллюстрациях к «Хамзанаме», истории героя Хамзы. Там Зумурруд – там, на картине! – представлен вместе с приятелями, Раимом Кровопийцей и Сверкающим Рубином, замышляющими очередное злодейство. Шепот – шепот – шорох – шипение. Оранжево-белый навес над ними, а позади – гора из раздувшихся валунов, словно каменное облако. Люди с длинными выпяченными ягодицами преклоняют колени и шепчут клятву – или проклятия, потому что Зумурруд-шах во всей красоте вполне может напугать доброго человека так, что тот чертыхнется. Это чудище, кошмар, великан, в десять раз больше любого злодея, в двадцать раз злее. Светлая кожа, длинная черная борода, ухмылка от уха до уха. Полный рот людоедских зубов, кусака вроде Сатурна Гойи. И тем не менее эта картина показалась ему оскорбительной. Почему? Потому что он изображен смертным. Великаном, но не джинном. Плоть и кровь вместо бездымного огня. Для Великого Ифрита – обида страшная.

(И, как покажут дальнейшие события, этот Великий Ифрит не был любителем человеческой плоти.)

На картинах, созданных блистательными художниками при драгоценном дворе Акбара, внушающий ужас Зумурруд-шах изображен многократно, однако почти ни разу – торжествующим. На большинстве картин он предстает побежденным противником Хамзы, полумифического героя. Вот он вместе с войском бежит от армии Хамзы, уносится на знаменитой летающей урне, а вон бесславно проваливается в яму, вырытую садовниками для воров, грабящих фруктовые рощи, и сердитые земледельцы задают ему трепку. Стремясь прославить Воителя Хамзу и в вымышленном образе прославить реального героя-императора, который заказал эту живопись, художники Зумурруда не щадили. Вышел он у них большой – но болван. Даже магия летающих урн не его: их прислал Зумурруду, чтобы спасти от поражения в битве против Хамзы, его друг волшебник Забардаст. Забардаст, чье имя означает «Превосходный», был, как и Зумурруд-шах, одним из могущественнейших членов племени темных джиннов – колдуном с особыми талантами в сфере левитации (и укрощения змей). Если бы придворные художники Моголов раскрыли подлинную природу джиннов, Хамзе не удалось бы так легко выйти победителем.

Это одна из причин. Даже если бы могольские художники не исказили его образ, Зумурруд-шах все равно оставался бы врагом человеческого рода, потому что презирал людской характер. Сложность человеческой души он воспринимал как личное оскорбление – сводящую с ума непоследовательность, противоречия, которые люди не пытались ни стереть, ни примирить, смесь идеализма и алчности, величия и ничтожества, правды и лжи. Их нельзя принимать всерьез, как не принимают всерьез тараканов. Лучшее, на что они годны, – служить игрушками, а он был гневным богом – ближе всего к их представлению о буйных богах – и мог бы перебить их всех забавы ради. Словом, если бы философ Газали не натравил его на ничего не подозревающий мир, он бы и сам напал. Его склонности сполна соответствовали полученным указаниям. А указания покойного философа были недвусмысленными:

– Сей страх! – потребовал Газали. – Только страх обратит грешного человека к Богу. Страх принадлежит Богу в том смысле, что человек, жалкое создание, должен чувствовать страх перед безграничной властью и грозной природой Бога. Можно сказать, страх – эхо Бога и, заслышав его отголосок, люди падают на колени и молят о милости. В некоторых краях уже боятся Бога – оставь эти регионы без внимания. Ступай туда, где гордыня вздулась, где человек вообразил себя богоподобным, разори его запасы и боеприпасы, храмы технологий, знаний и богатств. Отправляйся и в те сентиментальные страны, где твердят, что Бог – это любовь. Иди, покажи им правду.

– Мне нет надобности соглашаться с тобой насчет Бога, – ответил Зумурруд, – насчет его природы и даже насчет того, существует ли он. Это меня не интересует и не заинтересует впредь. В Волшебной стране мы не рассуждаем о религии, наша жизнь совершенно чужда земной жизни и, я бы сказал, далеко ее превосходит. Вижу, ты и в смерти остался придирчивым ханжой, так что избавлю тебя от подробностей, хоть они и весьма сочны. В любом случае философия может заинтересовать разве что педантов, а теология – зануднейшая сестра философии. Оставляю все эти снотворные темы тебе, тешься в пыльной могиле. Но что касается твоего желания, я не просто принимаю его как приказ – я с радостью повинуюсь. С той оговоркой, что, поскольку ты требуешь от меня множества действий, а не одного, таким образом я целиком расплачусь по всем трем желаниям.

– Согласен, – отвечала пустота, что была Газали.

И если бы мертвые могли хихикать от удовольствия, то мертвый философ захлебнулся бы злорадным хохотом. Джинн это почувствовал (джинны порой весьма чутки).

– Чему ты радуешься? – спросил он. – Повергнуть ничего не подозревающий мир в хаос – разве это веселая шутка?

Газали в тот момент размышлял об Ибн Рушде.

– Мой оппонент, – сообщил он Зумурруд-шаху, – бедный глупец, убежденный, что со временем люди отвернутся от веры к разуму, вопреки всем неточностям рационального мышления. Я же, что очевидно, придерживаюсь иного мнения. Я много раз одерживал над ним верх, но спор продолжается. А в борьбе умов замечательное преимущество – обладать секретным оружием, придерживать в рукаве туза, старший из козырей хранить до удобного момента. В данном случае, могущественный Зумурруд, моя главная карта – ты. И я предвкушаю скорое смятение этого глупца, а далее – неизбежное поражение.

– Философы – те же дети, – заметил джинн. – А я малолеток не люблю.

И он с презрением удалился. Однако наступит время, когда он добровольно вернется к Газали, послушать, что скажет прах философа. Наступит время, когда он перестанет презирать религию и Бога.

Примечание касательно Забардаста. Он тоже однажды поддался на уловки смертной колдуньи, что показалось ему более унизительным, чем попасть в плен к волшебнику мужского пола. Те, кто изучает подобные вопросы, полагают, что это могла быть та самая ведьма, которая упоминается в Артуровом цикле, коварная Фея Моргана, которая возлежала на ложе инцеста с родным братом, а также захватила Мерлина и заточила его в хрустальной пещере. Такую историю мы слыхали от некоторых рассказчиков, а сами не можем сказать, насколько она соответствует истине. К тому же не сообщается, каким образом он освободился. Известно, однако, что Забардаст взрастил в своем сердце ненависть к человечеству, ничуть не уступавшую ярости Зумурруда, но гнев Зумурруда был пламенем, а ненависть Забардаста холодна, как полярный лед.

В те дни, дни небывалостей и последовавшей за ними Войны миров, президентом США был необычайно интеллигентный человек, красноречивый, вдумчивый, умеренный в слове и деле, хороший танцор (хотя в этом он уступал жене), медленный на гнев и скорый на улыбку, верующий, но также считавший себя разумным и последовательным человеком, красивый (разве что уши несколько оттопырены), двигавшийся легко, словно реинкарнация Синатры (от пения при этом он воздерживался), дальтоник. Он был практичен, прагматичен, обеими ногами стоял на земле. Соответственно, ни малейшей возможности адекватно реагировать на вызов, который бросил миру Зумурруд Великий – на вызов ирреальный, непредсказуемый, монструозный. И, как уже сказано, Зумурруд явился не один, а с немалыми силами – тут и Забардаст Колдун, и Сверкающий Рубин, Властитель Душ, и Раим Кровопийца с остро заточенным языком.

Раим сыграл выдающуюся роль в первых налетах на Землю. Ночной метаморф, в обычном своем дневном состоянии он выглядел маленьким, не стоящим внимания, темнокожим и толстозадым джинном, но если удавалось пробудить его от привычного (вызванного араком) ступора, под покровом темноты он превращался в невероятных размеров клыкастых тварей – наземных, морских и воздушных, женского пола и мужского, и все они жаждали человеческой или звериной крови. Возможно, этот Джекилл и Хайд среди джиннов, первый из подобных духов, упомянутых в исторических хрониках, вызывавший отчаянный страх всюду, где он появлялся, единолично вдохновил все вампирские истории на свете, и японскую легенду о Гаки, кровожадном трупе, который мог прикидываться живыми мужчинами и женщинами и разными животными, и легенду о филиппинском Асванге с длинным языком-трубочкой, он часто принимал женское обличье и предпочитал высасывать кровь из детей; в Ирландии Деарг-Ду, в Германии Альп, в Польше Упырь с языком в шипах, подлое создание, принимающее ванну из крови, и, конечно же, трансильванский вампир Влад Дракула, то есть «дракон», о нем большинство читателей и кинозрителей уже имеют некоторое (по большей части неточное) представление. В начале Войны миров Раим отправился в океан и бессолнечным днем поднялся из Зимней Гавани и проглотил стейтайлендский паром. Волна ужаса прокатилась по городу и за его пределы, и президент выступил по телевидению, стараясь успокоить свой народ. В тот вечер даже этот самый внятный из высших должностных лиц был мертвенно-бледен и растерян, привычные его штампы: мы не успокоимся, пока не; ответственные за это будут; горе тому, кто причинит ущерб Соединенным Штатам; будьте уверены, сограждане американцы, это преступление будет сурово отомщено — звучали бессильно и жалко. У президента не имелось оружия для отражения такой атаки. Он сделался повелителем пустых слов – как все они, как прежние президенты, уже очень, очень давно. Но от него мы ожидали большего.

А Сверкающий Рубин, второй из трех могущественных помощников Зумурруда, был, по его собственному мнению, величайшим из джиннов-шептунов (хотя надо сказать, что Колдун Забардаст, по его собственному мнению, далеко превосходил Сверкающего Рубина: трудно преувеличить самомнение и взаимную ревность великих джиннов). Сила Сверкающего Рубина заключалась в умении сначала смутить человека, нашептав ему в сердце, а потом овладеть его телом, подчинить волю и принудить к ужасным, унизительным или саморазоблачительным – или все три в одном – поступкам. Сначала, когда Дэниэль Арони, супербосс самой могущественной в мире негосударственной финансовой организации, повел себя как безумец, никто не догадывался о присутствии внутри него Сверкающего Рубина, никто не понимал, что Арони буквально одержим. Лишь когда Рубин оставил тело «Мака» Арони после четырех дней пребывания в нем и жалкий осколок человека распростерся, будто сломанная марионетка, на покрытом дорогим ковром полу огромного холла на вершине корпоративной штаб-квартиры, тут-то наши предки все поняли. Джинн, длинный и тощий – худой настолько, что исчезал с глаз, когда поворачивался боком, – прыгал и скакал вокруг павшего титана мировых финансов.

– Всех денег мира вам не хватит, – кричал джинн. – Все золото в ваших мешках, людишки, не спасет вас из моих когтей.

Трейдеры на всех шести просторных этажах самой могущественной в мире негосударственной финансовой организации проливали обильные слезы и тряслись от страха, видя, как образ их валяющегося в обмороке руководителя мерцает, словно предвестие рока, на сотнях гигантских плоских мониторах с высоким разрешением. Призванный Зумурруд-шахом выполнять волю покойного философа Сверкающий Рубин отлично справлялся с порученным делом.

С тех пор как его друг Сет Олдвилл пал от рук (так и не пойманной) Терезы Сака-Квартос, Дэниэль «Мак» Арони вошел в область тьмы. Жизнь сурова и наносит человеку множество ударов: сильный человек выдержит хук в челюсть и двинется дальше. Он воображал себя сильным мужчиной, мужчиной о двух кулаках, который вкладывает в удар весь свой вес, и в стеклянной башне работало семь с половиной тысяч человек, которым он нужен был именно таким – создатель, крушитель, защитник мира, где жили его подчиненные. Он создал этот мир, и мир существовал внутри этого образа. В этом заключалась его работа. На пути, конечно, встречались ухабы: неверность женщин, вышедших на охоту, всеядность мужчин во власти, чьи сексуальные подвиги то и дело разоблачались в печати, шумные скандалы из-за незаконных сделок, совершенных ближайшими партнерами, рак, автомобильные аварии на полной скорости, смерть на горном склоне (лыжник отклонился от трассы), инфаркты, самоубийства, атаки конкурентов и амбициозных подчиненных, дошедшие до крайности манипуляции чиновников в поисках собственной выгоды – на все это он лишь плечами пожимал. Часть профессии. Если кто-то обречен пасть, он падет. Да и падение порой бывает лишь уловкой. Ким Новак в «Головокружении» падала дважды, и лишь второй раз по-настоящему. Всякое бывает. Неприятности случаются то и дело.

Он знал, что настоящее положение дел существенно отличается от представлений большинства людей. Мир куда более дикое, зверское, ненормальное место, чем кажется обычным гражданам. Обычные граждане живут в неведении, зашорив глаза от истины. Мир без покрова напугал бы их, уничтожил бы моральные основы, начались бы нервные срывы, кто обратился бы к вере, кто к бутылке. Мир не просто такой, каков он есть, но такой, каким он сам его сделал. Он жил в этом образе мира и справлялся с ним, знал его рычаги и шестеренки, пружины и ключи, кнопки, на которые следует давить и которые не надо трогать. Реальный мир, который он сотворил и контролировал. Путь ухабистый, но ничего страшного. Он был крепкий наездник, а рядом и в подчинении – еще семь с половиной тысяч неслабых всадников. Многие, наверное, большинство этих крепких наездников из его компании любили жить на широкую ногу, пили текилу «Каса Драгонес», ухаживали за девицами высочайшего класса, нуждались в показухе. Сам он жил иначе, поддерживал форму и у дзюдоистов вызывал не меньшую опаску, чем в совете директоров; он мог сделать больше жимов лежа, чем парни вдвое его моложе, те парни, которым пока не досталось окон – они работали во внутренних помещениях башни, в своего рода привилегированном машбюро, юноши в брюхе принадлежавшего ему кита. Молодость перестала быть привилегией одних только молодых. «Мак» Арони играл в гольф и теннис, как подобает пожилым, но затем сделал финт – превратился в «парня с пляжа», классного серфера, отправился на поиски мастера Йоды большой волны, освоил пути этих гуру, «за гранью возможного». Ему не требовалось бить себя в грудь, словно Тарзан у Вайсмюллера, – он и так мог справиться с чем угодно. Величайшая из обезьян. Обезьяний король.

Но то, что случилось с Сетом Олдвиллом, ни в какую схему не укладывалось. Случайность вышла из отведенных ей границ. Чтоб женские пальцы испускали молнии – это не укладывалось в правила его вселенной, и если кто-то вздумал переписать картину мироустройства, придется поговорить с этим типом, придется ему внушить, что никто, кроме него лично, не вправе шутить с законами возможного. То была первая прогневавшая его обида, а по мере того, как небывалости множились, «Мак» Арони уходил в громокипящее молчание, втягивал шею в воротник, пока бычья голова не села прямо на плечи – как у жабы. В башне с видом на реку люди глядели на Статую Свободы и на пустую гавань, откуда все лодки улепетнули, когда морской монстр заглотал паром вместе с пассажирами, люди прислушивались к неестественному молчанию воды и слышали в нем отголосок столь же непривычной немоты Арони. Что-то бурлило, прорываясь на поверхность, а потом Арони заговорил, и вся скверна вышла наружу, и это оказалось хуже, чем могли представить себе семь с половиной тысяч.

Вот что Дэниэль «Мак» Арони сказал и сделал под властью темного джинна. В первый день одержимости он проинформировал «Уолл стрит джорнэл», что со всей своей корпорацией участвует в глобальном заговоре, в котором состоят также Международный валютный фонд, Казначейство США и Федеральный резерв. На второй день, когда СМИ разбушевались вовсю, он выступил на канале «Блумберг» с подробностями первого этапа заговора: стратегия подразумевала «разрушение внутренней экономики США путем накопления деривативного долга, в шестнадцать раз превышающего мировой ВВП. Этого мы, могу сказать, уже добились, – с гордостью заявил он, – что очевидно: в Америке сейчас больше граждан на пособии, 101 миллион, чем занятых полный день – 97 миллионов». На третий день, когда со всех сторон сыпались требования немедленной добровольной отставки или увольнения по профнепригодности, он явился на более-менее либеральный сетевой канал MSNBC поговорить о том, «как расставить шахматные фигуры, чтобы стопроцентно гарантировать Третью мировую войну». В студии послышались громкие вздохи, когда он добавил: «Мы уже почти готовы. США и Израиль мы подвели к войне против Китая и России по двум причинам, очевидной и актуальной: во-первых, по очевидной причине – это Иран и Сирия – и во-вторых, по актуальной причине, ради укрепления нефтедоллара». На четвертый день он обратился к собственным сотрудникам – небритый, растрепанный, словно после нескольких бессонных ночей, глаза его странно блуждали из стороны в сторону, он просил о поддержке, он шептал исступленно, сжимая в руке микрофон: «Скоро мы устроим провокацию под чужим флагом, в результате должность президента будет упразднена, будет введено военное положение, уничтожена любая оппозиция, противящаяся апокалипсису. На исходе игры мы получим мировую диктатуру с единой экономической системой. Мы же все желаем такого исхода, верно? Я вас спрашиваю: верно я говорю?»

Он напугал всех. Сотрудники разбредались прочь, перед глазами – ядерный гриб, они оплакивали свои мечты о членстве в загородных клубах и об удачном браке. Они уже видели смерть детей, разрушение домов и, прежде чем все это случится, падение своей могущественной институции, уже накрытой тенью близящегося урагана, а с ней и уничтожение своих богатств. Но прежде, чем им удалось уйти от этого страшного зрелища, от распадающегося на куски Дэниэля Арони, они увидели, как темный джинн Сверкающий Рубин выходит из его обмякшего тела – идеолог пал, а джинн закукарекал, торжествуя. При виде сверхъестественного существа одни замерли на месте, а другие с воплями бросились к лестнице. Сверкающий Рубин захохотал им в лицо, и у кого-то из трейдеров начались судороги (отмечено два случая инфаркта со смертельным исходом), а для всех уцелевших это стало знаком (в точности, как смерть Сета Олдвилла послужила знаком для его друга «Мака» Арони): все, ради чего они трудились, только что пришло к концу, и теперь они будут жить по чужим, неописуемым и ужасным правилам. Говорил ли Арони те дьявольские речи, которые вложил ему в уста завладевший им бес, или в том-то и заключалась дьявольская сила джинна, что он вынудил великого человека выболтать подлинные безумные тайны? Если так, то конец света и вправду был близок. Во всяком случае, в этом их постарался убедить Сверкающий Рубин. «Бах-бах-тарарах! – радостно прокричал он, поворачиваясь боком и исчезая. – Скоро обратитесь в пра-прах!»

Долгое время Колдун Забардаст выглядел как заправский колдун: длинная борода, высокая шляпа, посох. Тот волшебник, у которого учился Микки Маус, Гэндальф Серый и Забардаст казались птенцами одного гнезда, однако Забардаст весьма заботился о внешнем виде и теперь, когда печати были сорваны и вновь раскрылись щели между мирами, теперь, когда на Джексон-Хайтс день и ночь стоял открытым портал, соединяющийся кротовьей норой с Перистаном, он изучил фильмы и журналы и решил осовременить свой образ. Более всего ему приглянулся резковатый Джет Ли, полюбивший тысячелетнюю Белую змею. На миг ему захотелось походить на Джета Ли, и он призадумался, не произвести ли радикальное обновление внешности, не надеть ли белую рясу буддийского монаха, четки на шею, а голову выбрить под стать герою восточных боевиков. Но в итоге он отказался от этой затеи. Надо соответствовать своему возрасту, сказал себе. С какой стати прикидываться звездой кунг-фу? Ему подобает выглядеть как богу.

Левитация – антигравитация – была коньком Забардаста. Он создал те знаменитые летающие урны, которые многим джиннам служили частными самолетами, а также снабжал жаждущих полета ведьм заколдованными метлами, магическими тапочками и даже самовозносящимися шляпами и в благодарность за такие услуги получил немало золота и драгоценностей. Хорошо известная и убедительно задокументированная страсть джиннов к редким металлам и камням связана, по мнению крупнейших исследователей, с бесконечными неистовыми оргиями Перистана, ибо джиннии питают склонность ко всему, что блестит и переливается. Лежа на богато изукрашенных златых кроватях, сибаритствующие распутницы украшали драгоценными камнями свои волосы, щиколотки, шеи и талии, не нуждаясь более ни в какой одежде, и с неистощимым сластолюбием утоляли желания партнеров-джиннов. Забардаст, один из богатейших, был также и одним из самых сексуально активных джиннов. Летучая магия обеспечивала его подчас избыточные потребности.

В первой фазе Войны миров Забардаст сеял панику полтергейтскими забавами – то модульные диваны принимались летать по изящным и хрупким дизайнерским шоу-румам, то желтые такси пролетали над автобусами, вместо того чтобы крутиться у них под колесами, срывались с места крышки люков и проносились на уровне человеческого роста над тротуарами, превратившись в гигантские вращающиеся диски, того гляди срежут безбожную голову – мишенью назначались именно безбожники, но, жаловался Зумурруду Забардаст, страна-то вовсе оказалась не безбожная. Даже чересчур богобоязненная, по правде говоря. Атеистов почти не найти, здесь поклонялись самым разным богам, воздавали им почести на все лады и в каждом закоулке. «Все равно, – возразил Зумурруд. – Они родились в этой невежественной стране или решили сюда переселиться – причина достаточная».

Между левитационными забавами волшебник Забардаст просто для своего удовольствия выпускал на неподготовленную публику большое число ядовитых змей и любовался эффектом. Змеи тоже были джиннами, но джиннами низшего уровня, что-то вроде слуг или даже домашних животных. Любовь Забардаста к этим змеям была вполне искренней, но не слишком глубокой – джинн и не был способен на глубокие чувства. Джиннов глубокие чувства, как правило, нисколько не привлекают. В этом, как и во многом другом, Дунья была исключением.

Одна из Забардастовых змей обвилась вокруг здания «Крайслера» – сверху донизу, словно спиральная горка. Некий офисный работник, рассеянный или обдолбанный (и точно в очках), выпрыгнул с шестьдесят седьмого этажа, выбрав среднее окно из трех, принадлежащих возрожденному «Клауд-клубу». По кругу, по кругу скользил он по телу змеи, вплоть до самого змеиного затылка, а оттуда рухнул на асфальт в полной телесной сохранности, даже очки не пострадали (разве что пострадало достоинство). Он прямиком ринулся на вокзал и выскочил из этой истории. Падение зафиксировали камеры по меньшей мере семи смартфонов, но идентифицировать беглеца не удалось. Сохраним же его приватность: все, что нужно, мы от него имеем, цифровой образ, многократно увеличенный, который день изо дня в тысяча первый и более раз, как только мы пожелаем, совершает великий винтообразный спуск.

Двадцатифутовый змеиный язык метался из стороны в сторону, хлестал по ногам разбегавшихся пешеходов, вызывая падения и травмы. Еще один огромный червь, изузоренный ромбами – желтый, черный, зеленый, словно оживший влаг Ямайки, – в то же время появился на Юнион-сквер, танцевал на хвосте, обратил в бегство шахматистов и скейтбордистов, дилеров и митингующих, парнишек в новых кедах, мам с детишками, поспешавших в шоколадную лавочку. Три старикана медленно удирали из центра на сегвеях, мимо второй и третьей штаб-квартиры «Фабрики» Уорхола, причитая дребезжащими голосами: что бы Энди сделал из танцующего змея – серебряного шелкографического «Двойного уробороса», быть может, или же фильм на двенадцать часов. Зима выдалась суровой, и по краям площади еще сохранялись сугробы, но когда змея начала свой танец, про погоду все разом забыли, бежали. В ту зиму горожанам много пришлось побегать, но от какого бы ужаса они ни спасались, на другом конце их ждало другое бедствие, из огня да в полымя. Неприкосновенный запас почти иссяк. Наборы для выживания, их еще называли ВИД-бэгами и ДВН-бэгами – аббревиатуры от Вылезай из Доджа и Домой Возврата Нет – сделались в ту пору предметом острого спроса. Спорили, конечно, о том, что должно входить в этот набор. Понадобится ли, к примеру, ружье – отстреливаться от идиотов, которые вовремя не обзавелись оружием? Все выезды из города были забиты гудящими автомобилями, автомобили забиты родителями, детьми и ВИД-бэгами – скорее прочь, в горы. На разделительные полосы никто не обращал внимания, что приводило к авариям и пробки становились только длиннее. Царила паника.

Что же касается самого Зумурруда Великого, он, по правде говоря, чувствовал, что славные товарищи перетягивают одеяло на себя. Он сил не жалел, явился во всей красе на площади Линкольн-сквер и заревел: «Вы – мои рабы», но даже в ту пору общей паники нашлись невинные души, вообразившие, будто он заманивает на новую оперу в «Метрополитен». Однажды ночью он взлетел на башню Торгового центра и, балансируя на одной ноге на самом шпиле, завел пронзительную мелодию, от которой лопались барабанные перепонки, но хотя сердца многих ньюйоркцев полнились ужасом, там внизу, у печального прямоугольного водопада оставались еще сбитые с толку горожане, которые приняли его возвышенное присутствие за рекламный трюк выполненного в дурном вкусе ремейка знаменитого старого фильма про гориллу. Он пробил дыру в старинном фасаде почтамта, но подобные разрушения зрители каждое лето видели в кинотеатрах, и из-за частого показа эффект утратил свою силу. То же самое и с экстремальными перепадами погоды, снегопадами, заморозками и прочим: род людской оказался на удивление невосприимчив к знакам надвигающегося рока. Для того, кто желал быть воплощением этого надвигающегося рока, подобное положение дел было, право, разочарованием, тем более что джинны, которых он привел с собой на вспомогательных ролях, ухитрились, неблагодарные, выступать в главных. Достаточно, чтобы великий Зумурруд призадумался, а не теряет ли он былую хватку.

Если у темных джиннов имеется изъян… Но нет! Следует не столь расплывчато, более точно выразиться: среди множества недостатков темных джиннов имеется и… некая непоследовательность поведения. Они живут одной минутой, не строят великих планов, то и дело отвлекаются. Не ждите от джинна стратегии, не найдется среди джиннов Клаузевицев или Сунь-цзы. Чингисхан, покорявший все, на что падал его взгляд, строил свою стратегию на перемещении огромных полчищ лошадей – его всадники, метко стрелявшие из лука, наводили ужас, его солдаты питались лошадиным молоком, кровью и мясом, даже от сдохшей лошади им был прок. Но джинны не умеют мыслить такими понятиями, непривычны к совместным действиям, они – закоренелые индивидуалисты. Зумурруд-шах, наслаждавшийся хаосом, как любой джинн, вскоре, будем говорить откровенно, разочаровался. Сколько автомобилей можно превратить в ощетинившиеся вдоль Вестсайдского шоссе дикобразов, сколько особняков уничтожить взмахом руки, прежде чем мысли вновь обратятся к более изысканным наслаждениям бесконечного и неутомимого секса, ожидающего в избытке в Волшебной стране? Стоит ли игра свеч, если нет достойного соперника?

Человечество никогда не было врагом, достойным затяжной битвы, ворчал наедине с собой Зумурруд-шах. Приятно позабавиться немного с этими крошками – уж до того они самонадеянны, так важничают, так не хотят признать свое ничтожество перед лицом Вселенной, – да попереворачивать их драгоценные тележки с яблоками, но спустя какое-то время занятие это сделалось малопривлекательным, пусть он и обещал исполнить тройное желание покойного философа. Открыть проход, соединяющий оба мира, – вот главный подвиг Зумурруда, и, чтобы подчеркнуть его значимость, он воссел на огромном экране посреди Таймс-сквер, явив себя вождем могущественной армии, которая вот-вот подчинит себе все человечество. Вы все мои рабы, – надрывался он, – забудьте историю, сегодня начинается новая эра. Но подлинный знаток джиннов заметил бы, что, хотя проход из Перистана в Квинс был, о ужас, открыт, никакая армия не собиралась через него вторгаться: джинны знай себе занимались сексом в родной стране.

Нужно вкратце упомянуть о крайней лености великих джиннов. Вот почему столь многие из этих чрезвычайно могущественных духов то и дело оказывались пленниками бутылочек, ламп и прочего. Причина в той истоме, которая неизменно охватывает джинна после всякого большого или малого дела. Во сне они проводят гораздо больше часов, чем бодрствуя, и спят так крепко, что их можно схватить и засунуть в любой волшебный сосуд, даже не разбудив. Так, свершив великое злодеяние, проглотив и переварив паром, Раим Кровопийца прямо в обличии огромного морского змея рухнул на дно гавани и проспал несколько недель сряду, а Сверкающий Рубин, после того как завладел титаном-финансистом Дэниэлем Арони и манипулировал им сколько-то дней, вышел из строя на пару месяцев. Забардаст и Зумурруд оказались покрепче, но спустя какое-то время их тоже стало клонить в сон. Когда джинну хочется спать, он становится раздражителен, и в таком состоянии Зумурруд и Забардаст, сидя на облаках над Манхэттеном, поцапались, выясняя, кто что успел сделать, кто тут главный герой, а кто так, на подхвате, кто отныне кому подчиняется и кто почти что исполнил обещание, которое Зумурруд Великий дал много столетий назад философу Газали. Зумурруд похвалялся тем, что напустил на город жесточайшую зиму, а Забардаст смеялся, издеваясь: «Если уж ты плохую погоду своим заслугам приписываешь, – сказал он, – значит, нечем тебе доказать свое превосходство. Я никогда не ссылаюсь ни на что, кроме явных причин и следствий. А ты, пожалуй, завтра и закат назовешь своих рук делом, мол, ухитрился погрузить мир во тьму».

Повторим еще раз: состязание даже между самыми могущественными джиннами обычно бывает мелочным и ребячливым и приводит к ребячливым же раздорам. Как и все ребяческое, раздоры их длятся недолго, но ссорятся джинны с ожесточением. И эти схватки джиннов могут превратиться в завораживающее зрелище для человеческих глаз. Они швыряют друг в друга вещами, то есть не предметами, как мы их понимаем, а тем, что порождают их заклятия. Глядя с земли в небеса, человеческие существа принимают эти не-вещи за кометы, метеоры, падающие звезды. Чем могущественнее джинны, тем раскаленнее и грознее такие «метеоры». Забардаст и Зумурруд силой превосходили всех темных джиннов, так что их магические огни были опасны даже для них самих. А для нашей истории главный сюжет – о том, как джинн убьет джинна.

В разгар ссоры там, в пушистых облаках над городом, Забардаст ткнул старого друга в самое уязвимое место: в его избыточное самолюбие, прямиком в гордыню Зумурруда. «Стоило мне только захотеть, – воскликнул Забардаст, – и я сделался бы гигантом побольше тебя, но для меня размер не имеет значения. Захоти я, я бы стал метаморфом изворотливее Раима Кровопийцы, но предпочитаю сохранять собственный облик. И нашептываю я искуснее, чем Сверкающий Рубин, и мой шепот действует дольше и сильнее». Зумурруд, никогда не выделявшийся среди джиннов красноречием, взревел в гневе и метнул шаровую молнию, а Забардаст превратил ее в безвредный снежок и кинул в своего соперника, словно мальчишка в зимнем парке. «Более того, – прокричал Забардаст, – можешь не пыжиться так, твердя, что создал проход между мирами: как только после долгого разделения миров были сломаны первые печати и приоткрылась щель, я уже вернулся на Землю, задолго до того, как ты надумал. Тогда я посеял семя, которое скоро принесет плод и нанесет человечеству рану более глубокую, чем все удары, какие ты можешь измыслить. Ты ненавидишь род человеческий за то, что он отличается от нас, а я ненавижу его за то, что он владеет Землей, прекрасной израненной Землей. Я далеко превзошел жалкую фанатичную месть твоего мертвого философа. Есть на свете садовник, который произрастит целый сад ужасов. То, начало чему я положил шепотом, превратится в рев и сметет человечество с этой планеты. Перистан покажется нам тогда плоским и скучным, и вся благословенная Земля, очистившись от людей, станет владением джиннов. Вот что я сделаю. Я – Великий и Ужасный. Я – Забардаст!»

– Иррациональное само себя уничтожает, – так Ибн Рушд молвил Газали, прах – праху, – ибо в нем отсутствует разум и смысл. Разум дремлет порой, но иррациональное лежит в коме. В конце концов иррациональное сделается вечным пленником снов, а свет останется за разумом.

– Люди стараются создать тот мир, который они видят во сне, – возразил Газали.

Настало затишье, Забардаст, Сверкающий Рубин и Раим Кровопийца вернулись в Волшебную страну. Портал в Квинсе закрылся, виднелся только разрушенный дом. Наши предки решились поверить, что худшее позади. Стрелки часов снова двигались вперед. Весна веселела. Повсюду, в каком бы направлении мужчины ни пошли, они оказывались под сенью девушек в цвету и ликовали. В те дни мы жили без памяти, особенно молодые, молодых многое отвлекало. Они радостно позволяли себя отвлекать.

Зумурруд Великий не возвратился в Перистан. Он сидел на могиле в ногах Газали и задавал вопросы. Прежде он бунтовал против философии и религии, но теперь решил послушать. Возможно, его утомили болтовня и мелочная злоба джиннов, хаос ради хаоса показался в итоге пустым делом, и ему понадобилось знамя, под которым он мог бы сражаться. Или же он вырос, не физически, но внутренне, и, выросши, почувствовал, что может уважать лишь ту причину для битв, которая больше него: поскольку он был великаном, то и причина должна оказаться поистине великой, а среди всякого товара на этом рынке один лишь Газали выложил подходящий размерчик для богатырей. С такого расстояния во времени мы не сумеем в точности разгадать, что было на уме у джинна. Мы знаем одно: этот товар он в итоге купил.

Остерегайтесь мужа (и джинна) деятельного, когда он надумает наконец усовершенствоваться с помощью мысли. Эта небольшая доза мысли крайне опасна.

Дунья полюбила вновь

Когда Дунья впервые увидела Джеронимо Манесеса, он парил, лежа на боку, в своей спальне, почти в полной темноте, с маской для сна на лице, в той глубокой, вызванной изнеможением дремоте, которая заменяла ему в ту пору сон; единственная лампа, оставшаяся включенной на тумбочке, подсвечивала его снизу, бросая жуткие, словно из фильма ужасов, тени на длинное худое лицо. По обе стороны его тела свисало одеяло, отчего Джеронимо походил на ассистента фокусника – сначала ловкач в цилиндре запустит его левитировать, потом распилит пополам. Где я видела прежде это лицо, подумала Дунья, и сразу же ответила себе, хотя это воспоминание уходило в прошлое более чем на восемь веков. То было лицо ее единственной земной любви, пусть и без тюрбана вокруг головы и седая борода не такая ухоженная, грубее и запущеннее, чем ей помнилось, не борода мужчины, который решил обзавестись этим украшением, а неухоженная поросль на лице того, кто попросту перестал бриться. Восемь веков назад, восемь с лишним, она видела это лицо, но словно бы вчера, словно бы он и не покидал ее, не обратился в прах – прах, с которым она говорила, одушевленный прах, но, тем не менее, прах бестелесный, мертвый. Словно бы он все это время ждал ее здесь, в темноте, восемь веков и долее, ждал, пока она отыщет его и воскресит старинную любовь.

Причина его левитации была принцессе джиннов понятна: это, несомненно, дело рук Забардаста, джинна-колдуна. Забардаст проскочил в первую же приоткрывшуюся щель и наложил проклятие на Джеронимо Манесеса, но почему? Вот в чем загадка. Бесцельная злая проделка или же Забардаст каким-то образом догадался о существовании Дуньязат и понимал, что при должном руководстве это племя способно воспрепятствовать воцарению темных джиннов, противостоять, оказать сопротивление? Дунья в случайности не верила. Джинны верят в целесообразность Вселенной, где даже случайность чему-то служит. Дунья решила выяснить мотивы Забардаста, и вскоре она проникнет в них, узнает план Забардаста наслать на человечество двойной недуг взлета и падения и таким образом истребить его с лица земли. Но пока что она восхитилась тем, насколько устойчив к наложенному проклятию оказался Джеронимо Манесес. Обычный человек давно бы улетел в стратосферу и задохнулся в разреженном воздухе, замерз насмерть, его бы атаковали хищные птицы, возмущенные вторжением наземного создания на их высоты. Но вот он, Джеронимо, хотя прошло уже немало времени, он все еще парит совсем близко к поверхности земли, все еще может находиться в помещении и отправлять телесные надобности, не оставляя после себя унизительное месиво. Достойный восхищения человек, подумала она. Крепкий орешек. Но более всего ее привлекало его лицо. Не думала она, что ей доведется увидеть это лицо вновь.

Лаская ее, Ибн Рушд часто восхвалял красоту ее тела, так подолгу, что она с возмущением замечала: «Значит, мои мысли ты не считаешь достойными хвалы». Он отвечал, что разум и тело едины, разум – форма человеческого тела, отвечающая за все телесные проявления, в том числе и за мысль. Хвалить тело значило хвалить тот разум, который правит им. Так утверждал Аристотель, и с этим Ибн Рушд был согласен, а потом, кощунственно шептал он ей на ухо, ему трудно было поверить в то, что сознание может пережить тело, ибо разум принадлежит телу и без него лишается смысла. С Аристотелем она спорить не хотела и ничего не возражала на это. Правда, Платон считал иначе, добавлял Ибн Рушд. Платон думал, разум заперт в теле, словно птица, и лишь когда вырвется из клетки, воспарит и будет свободен.

Ей хотелось сказать: я состою из дыма. Мой разум – дым, и мысли тоже дым, я вся – дым и ничего кроме дыма. Это тело – наряд, в который я облачилась, и колдовством я заставила его действовать так, как действует человеческий организм, он получился настолько биологически совершенным, что даже зачинает детей и рожает по трое, четверо и пятеро. Но я не принадлежу этому телу и могла бы, стоит только пожелать, вселиться в другую женщину, в антилопу или москита. Аристотель заблуждался: я прожила многие столетия и меняла тело по желанию, как наряд, который приелся. Разум и тело не едины, хотелось бы ей сказать, но она знала, что философ огорчится, если она станет с ним спорить, и потому молчала.

Теперь в Джеронимо Манесесе она увидела словно бы возродившегося Ибн Рушда и хотела ему шепнуть: «Вот видишь, ты тоже вошел в новое тело. Ты прошел сквозь время, сквозь темный коридор, по которому, как иные говорят, душа путешествует в промежутке между жизнями, стряхивая по пути прежнее сознание, избавляясь от своего „я“, пока не останется чистая сущность, чистый свет бытия, готовый войти в другое живое тело, никто ведь не может отрицать, что ты снова здесь, другой, но все тот же. Верно, ты вошел в этот мир с завязанными глазами, паря в воздухе, в точности как сейчас. Ты даже не знал тогда, что обладаешь телом, но знал, что ты – это ты. Твоя личность, твой разум оказались в тебе, едва ты пришел в сознание. Тело и разум разделены».

Но, заспорила она сама с собой, может быть, это и не так. Может быть, у людей это иначе, они не меняют обличья, и если спящий схож с тем, кто давно умер, это можно объяснить всего лишь причудами биологии. Может быть, у настоящих людей разум, душа, сознание струятся в теле, словно кровь, наполняя каждую клетку их физического организма, и в таком случае Аристотель прав, у человека разум и тело едины и не могут быть разлучены, его личность связана с телом и погибает вместе с ним. С восторгом воображала она себе такой союз. Как же счастливы человеческие существа, если у них так обстоит дело, хотела она сказать Джеронимо, который и был, и не был Ибн Рушдом, смертны и счастливы! Когда сердца их бьются в экстазе, дрожит и душа, когда частит пульс, волнуется и дух, когда глаза увлажняются слезами счастья, ликует и разум. Соприкасаясь пальцами, они соприкасаются и душами, когда они соединяют тела, на краткий миг соединяются и сознания. Разум наполняет тело чувственностью, позволяет телу пережить экстаз, обонять любовь в сладостном аромате возлюбленного – не только тела, но и души вступают в любовный акт. А под конец душа, столь же смертная, как тело, усваивает главный и величайший урок жизни: физическую смерть.

Джинния приняла человеческий облик, но облик не был джиннией, он не мог сам по себе обонять, ощущать вкус или чувствовать что-то еще, и ее тело не было пригодно для любви, потому что не было симбиотическим партнером и обладателем сознания. Когда философ интимно прикасался к ней, это можно было бы сравнить с ласками сквозь плотное зимнее пальто, многие слои одежды, никаких ощущений на самом деле, кроме отдаленного шороха, как если бы чужая рука гладила пальто. Но она так сильно любила своего философа, что умела его убедить, будто тело ее возбуждено и достигает экстаза. Она хотела, чтобы он верил в доставленное ей удовольствие. На самом деле она могла доставить мужчине физическое удовольствие, но не могла его получить, могла лишь вообразить, каково должно быть это удовольствие, могла наблюдать, учиться и тешить возлюбленного внешними признаками оргазма, стараясь при этом обмануть и себя, не только его: да, да, она тоже счастлива, и это превращало ее в актрису, подделку, дуру, обманывающую саму себя. И все же она любила этого человека, любила его ум и облачилась в тело, чтобы добиться ответной любви, она родила ему детей и пронесла память об этой любви через восемь с лишним столетий, а теперь, к своему изумлению и радости, увидела: вот он, возродился, обрел новую плоть и новые кости, и пусть этот левитирующий Джеронимо немолод, что с того? Ибн Рушд тоже был «стариком». Люди, эти быстро сгорающие свечи, понятия не имеют, что такое старость. Она была старше обоих мужчин, настолько старше, что они бы ужаснулись, если б она старела, как люди. Она и динозавров застала. Она была намного старше человечества.

Джинны редко признаются друг другу, насколько их увлекают люди, как интересен этот род тем, кто к нему не принадлежит. Во времена до появления человека, в эпоху одноклеточных организмов, рыб, земноводных, первых ходящих по земле существ, первых летающих тварей, первых, кто пресмыкался, а потом в века более крупных животных, джинны редко отваживались покидать Волшебную страну. Земля – ее джунгли, пустыни, горы, вся эта дикая природа нисколько их не привлекала. Перистан – лучшее доказательство того, насколько джинны одержимы схемами и повторами, на какие способна лишь цивилизация: они развели регулярные сады, с изящными террасами, с каскадами воды и аккуратными каналами. Цветы росли на клумбах, деревья были рассажены симметрично, образуя приятные для глаз аллеи и купы, местами создавая беззаботную тень, а местами – гармоничное изобилие. В Волшебной стране были павильоны из красного камня, многокупольные, с шелковыми стенами, а внутри устланные коврами будуары, валики, на которые удобно откинуться, а под рукой – самовары с вином. Здесь джинны отдыхали – хотя они и состоят из огня и дыма, собственной бесформенности они предпочитали четкие очертания. В том числе и поэтому они охотно принимали человеческий образ, и одно это говорит о том – о да! – насколько они были в долгу перед бедным смертным человечеством, которое обеспечило им такое лекало и тем самым способствовало внесению порядка, физического, садоводческого и архитектурного, в этот по сути своей хаотический мир. Лишь в акте любви – а это было главным занятием в Волшебной стране – джинны мужского и женского пола выходили из тел и смешивались как две сущности, дым, обвивающий пламя, пламя, вздувающееся дымом, затяжное, неистовое совокупление. А в остальное время они предпочитали использовать свои «тела», раковины, сдерживавшие их дикую свободу. «Тела» структурировали их, как регулярные сады структурировали дикую природу. «Тела» – это хорошо, дружно решили джинны.

Принцесса Дунья, или, строго говоря, принцесса, которая для визитов в мир людей принимала имя «Дунья», то есть «Мир», зашла дальше большинства своих соплеменников. Она так сильно увлеклась людьми, что сумела в самой себе обнаружить человеческие переживания. Эта джинния смогла влюбиться, более того, она уже влюбилась однажды и готова была полюбить вновь – того же самого человека, перевоплотившегося в иной эпохе. Более того, если бы он догадался спросить, она бы призналась, что любит его разум, а не тело. Он сам мог послужить доказательством того, что разум и тело – две разные вещи, а не одна: поразительный ум в, не будем лукавить, вполне заурядной оболочке. Никто не мог бы искренне полюбить Ибн Рушда за его тело, в котором, откровенно говоря, ощущалась дряблость, а к моменту ее встречи с ним, уже и прочие признаки присущего возрасту упадка. Дунья не без удовлетворения отметила, что тело этого спящего мужчины, Джеронимо Манесеса, реинкарнации ее любимого, оказалось существенно усовершенствованной версией оригинала. Это было крепкое, сильное тело, хотя тоже «старое». Лицо Ибн Рушда, помещенное в более удачные декорации. Да, она решила полюбить его, и, возможно, на этот раз ей удастся подобрать какую-то магию для себя и что-то почувствовать. Может быть, на этот раз она сможет не только давать, но и получать. А вдруг его разум туп? Что если это не тот ум, в который она влюбилась в первый раз? Готова ли она удовлетвориться только лицом и телом? Может быть, да, сказала она себе. У каждого свои недостатки, реинкарнация – процедура неточная. Может быть, она согласится не на все сразу. Выглядит он что надо. Этим можно было бы довольствоваться.

О чем она вовсе не подумала: Джеронимо Манесес принадлежал к племени Дуньязат, то есть был ее потомком, ее пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнуком, плюс-минус два-три «пра». Формально секс с мистером Джеронимо был бы инцестом, но джинны не признают табу на близкородственные связи. Деторождение столь редкий случай в мире джиннов, что не казалось необходимым запрещать интимные отношения с потомками: потомства-то практически ни у кого не было. А вот у Дуньи потомки были, и во множестве. Однако в вопросе инцеста она следовала примеру верблюдов: верблюд охотно займется сексом с матерью, дочерью, братом, сестрой, отцом, дядей – с любым, кто подвернется. Верблюды не соблюдают приличий и нисколько не заботятся об условностях – ими движет исключительно желание. Таких же убеждений придерживалась, заодно со всем своим народом, и Дунья: чего она захотела, то должна была получить. И, к своему изумлению, она обнаружила то, чего хотела, прямо тут, в узком доме, в узком цокольном этаже, где спящий человек парил в нескольких дюймах над кроватью.

Она любовалась спящим смертным человеком, который не выбирал свое тело: он принадлежал своему телу, и тело принадлежало ему. Смотрела и не торопилась его будить. После неуклюжего вторжения в квартиру этажом выше, перепугавшего тамошнюю обитательницу Голубой Жасмин, Дунья сделалась невидимой и на этот раз предпочла хорошенько присмотреться, прежде чем дать рассмотреть себя. Она медленно приблизилась к возлежавшему на воздухе – он спал беспокойно, на грани пробуждения, что-то во сне бормоча. Осторожнее. Пусть пока не просыпается, ей нужно вслушаться в его сердце.

Кое-что уже было сказано о таланте джиннов шептать, овладевать человеческой волей, нашептывая соблазнительные слова прямо в сердце своей жертве. Дунья была чрезвычайно умелой шептуньей, однако сверх того обладала и более редким талантом: умением слушать, приблизиться к спящему, очень осторожно приложить ухо к его груди и, разгадав тайный язык, которым человек говорит с самим собой, угадать тайные желания сердца. Слушая Джеронимо, она прежде всего восприняла самые очевидные его желания: о, если б мне опуститься обратно на землю, снова почувствовать почву под ногами, под ним грустные, неисполнимые желания старости – о, если б снова стать молодым, вернуть силу молодости и веру, что жизнь будет длиться еще долго, желания человека, вырванного из родных мест – о, если бы вернуться на далекую родину, которую я так давно покинул, которая меня забыла, где я сам теперь буду чужаком, хотя именно там начиналась моя жизнь, верни мне чувство принадлежности, дай пройти по тем улицам, зная, что они – мои, зная, что моя история – часть их истории, пусть даже это не так, пусть большую часть моей жизни этого не было, пусть это будет так, дай мне увидеть, как там играют во французский крикет, услышать музыку, несущуюся с эстрады, еще раз в жизни услышать рифмованные уличные дразнилки. Она продолжала слушать и наконец под всем этим расслышала самую глубокую ноту в музыке его сердца – и тогда джинния поняла, что нужно делать.

Мистер Джеронимо проснулся на рассвете с той привычной ежедневной болью в мышцах, которую уже принимал как новую норму, последствие бессознательной борьбы тела с гравитацией. Гравитация никуда не делась, у него не получалось проникнуться таким самомнением, чтобы возомнить, будто притяжение каким-то образом убывает рядом с ним. Гравитация есть гравитация. Но его тело оказалось во власти неведомой, чуть более мощной силы, направленной против земного притяжения, эта сила тянула его вверх, подтаскивала помаленьку, изнуряла. Он считал себя крепышом, человеком, которого закалили работа, скорбь и годы, такого человека нелегко смутить, но в эти дни, по пробуждении после беспокойного полусна, первые его мысли были: изношен, истаскан, осталось немного. Если он умрет прежде, чем прекратится это состояние, удастся ли его похоронить, или же труп не улежит в могиле, эта сила вытолкнет его из земли, медленно приподнявшись, он прорвет почву и будет висеть над местом последнего упокоения, пока не разложится? А если кремировать – маленькое облачко пепла будет ли упорно держаться в воздухе, плавно возносясь, словно рой праздных насекомых, пока в какой-то миг его не рассеют ветры или же оно не затеряется среди туч? Таковы были его утренние заботы. Но в то особое утро сонное оцепенение мгновенно рассеялось: что-то было неладно. Комната была погружена в темноту. Он вроде бы не выключал перед сном настольную лампу возле кровати. Прежде он предпочитал спать без света, но в эти странные времена привык оставлять подсветку: одеяло то и дело спадало во сне, и приходилось нашаривать его в нескольких дюймах под собой, очень неудобно делать это в потемках. Итак, обычно свет горел, но в то утро он проснулся в сумраке, а когда глаза привыкли к полумраку, понял, что он здесь не один. Женщина медленно материализовалась в комнате – его разум выговорил это немыслимое слово, материализовалась в темноте у него на глазах, женщина, узнаваемая даже в глухой тени, где она проступила: его покойная жена.

Элла Эльфенбайн не прекращала являться мужу во сне с тех пор, как молния отняла ее у него в поместье Блиссов Ла-Инкоэренца – являлась все такой же оптимисткой, все такой же красивой и юной. Ныне, в пору его страха и уныния, она, опередившая его на пути в великую непоследовательность, вернулась ободрить и утешить супруга. В бодрствующем состоянии он никогда не сомневался, что после жизни нет ничего. Если б на него надавили, он мог бы сказать, что на самом деле жизнь – это становление, выход из великого океана пустоты, откуда мы ненадолго появляемся при рождении и куда все обречены вернуться. Однако спящее «я» Манесеса не желало иметь ничего общего с такой педантической окончательностью. Его сон был тревожен и беспокоен, и все же Элла возвращалась, в любящей телесной близости, обволакивая его своим телом, окутывая теплотой, ее нос утыкался ему в шею, он обхватывал рукой ее голову, опускал ладонь на ее волосы. Она говорила слишком много, как всегда, болтушка неугомонная, дразнил он ее в доброе прежнее время, Радио Элла, и случалось, смеясь, но все-таки чуточку раздраженно, он просил ее постараться помолчать хотя бы шестьдесят секунд кряду, и она ни разу не смогла продержаться, ни единого. Она объясняла ему, как правильно питаться, просила не налегать чересчур на спиртное, тревожилась о том, что, живя теперь взаперти, он не получает необходимого и привычного упражнения, обсуждала новейшую безвредную для кожи косметику (во сне он не спрашивал, как она ухитряется поспевать за такими вещами), высказывалась на политические темы и, разумеется, всегда имела свое мнение по поводу ландшафтного дизайна – говорила без умолку, ни о чем, обо всем сразу, опять ни о чем, не закрывая рта.

Он воспринимал ее монологи, как любители музыки воспринимают любимые песни: эти речи превратились в своего рода музыкальный аккомпанемент его жизни. Теперь его дни окутывала тишина, зато ночи, по крайней мере иногда, все еще набухали ее речами. Но теперь он проснулся, и над ним склонялась женщина, и это была еще одна немыслимая вещь наряду с тем немыслимым, что уже вторглось в его жизнь, пожалуй, даже более немыслимое – ее тело он узнал бы всегда, пусть и в темноте. Начинается безумие, успел подумать он, должно быть, жизнь подошла к концу, и в хаосе последних мгновений ему дарован напоследок этот образ.

Элла? – спросил он.

Да, – донесся ответ. – И да, и нет.

Он включил свет и выпрыгнул – если не из кожи, то из кровати. Из позиции лежа навзничь в четырех дюймах над матрасом. Одеяло отлетело в сторону. Увидев перед собой мутировавшую Дунью, точную копию Эллы Эльфенбайн Манесес, он затрепетал от глубочайшего страха и от предчувствия небывалой радости.

Они смотрели друг на друга и наглядеться не могли. Оба видели перед собой реинкарнацию, оба влюблялись в подставное лицо и сами были не оригиналами, но копиями, отзвуком той или того, кто был навеки утрачен другим. С самого начала каждый сознавал, что другой – подделка, и подавлял в себе это знание, хотя бы на какое-то время старался его подавить. Мы живем в эпоху пост-пост и привыкли видеть в себе не первопричину, а последствие.

– Моя жена умерла, – сказал мистер Джеронимо, – а поскольку призраков не существует, меня либо преследуют галлюцинации – либо это жестокий розыгрыш.

– Мертвые не ходят среди людей, это правда, – ответила Дунья, – но чудеса все же случаются.

– Сначала левитация, – сказал он, – теперь и до воскрешения дошло?

– Что касается левитации, – кокетливо ответила Дунья, поднимаясь ближе к нему, отчего мистер Джеронимо испустил громкий старомодный вздох изумления, – в эту игру можно играть вдвоем. А насчет воскрешения… нет, это не совсем оно.

Он из последних сил цеплялся за веру в реальность реального, предпочитая считать свое состояние необычным, а не признаком всеобщего хаоса. Волшебное дитя, демонстрируемое по телевидению, поначалу его ободрило, а потом усугубило душевную тревогу, и он постарался изгнать из своих мыслей Малютку Бурю. Перестал слушать новости. Если и были сообщения о новых ирреальных явлениях, он о них знать не желал. Остаться в уединении, быть исключительным случаем – это казалось ему лучше иной альтернативы. Если смириться с тем, что он один был или сделался фриком, отклонением от нормы, то у него оставалась возможность определять весь прочий известный ему мир, город, страну, планету по известным принципам или по убедительным гипотезам постэйнштейновской науки, и это опять-таки позволяло мечтать о собственном возвращении в утраченное и столь желанное состояние. Отклонения случаются и в самых совершенных системах. Глюк можно исправить, перезагрузить программу, почистить.

Но теперь, столкнувшись с восставшей из мертвых Эллой, он лишился последнего клочка надежды, последнего клочка нормальности, как он это понимал, потому что вот она, Элла, и она говорит, что на самом деле она – Дунья, принцесса джиннов, принявшая облик его жены, чтобы ему понравиться, так она говорит, но, может быть, настоящая цель – обмануть его, соблазнить, уничтожить, как сирены губили моряков, или Цирцея губила, или иная вымышленная чаровница. Вот она, Элладунья, Дуньелла, прелестным голосом его прелестной жены рассказывает ему дивные сказки о существовании джиннов, светлых и темных, о феях и ифритах, о Волшебной стране с невероятным сексом, о метаморфах и шептунах и том, как были сломаны печати и разверзлись щели в реальности, о первой кротовой норе, раскрывшейся в Квинсе (теперь их стало больше, они повсюду), о нашествии темных джиннов и о последствиях их появления на Земле. Он был скептиком, атеистом, от таких рассказов у него замутило в брюхе, а мозг словно вспенился. Я теряю разум, сказал он себе. Он уже не знал, что и думать, как думать.

– Волшебный мир реален, – попыталась она его успокоить, слыша его внутреннее смятение. – Но из этого вовсе не следует, что существует и Бог. В этом отношении я такой же скептик, как и ты.

Она все еще оставалась в его комнате, никуда не делась, парила в воздухе рядом с ним, можно дотянуться и потрогать. Он потрогал прежде всего, чтобы удостовериться, сможет ли он ее коснуться: какая-то часть его мозга ожидала, что рука так и пройдет насквозь. Ее черную облегающую майку он вообще-то узнал, черная майка и штаны с накладными карманами, словно у военного фотографа, волосы собраны в высокий хвост, и знакомые худые руки с обнаженными мышцами, с оливковой кожей. Эллу часто спрашивали, не из Ливана ли она родом. Кончиками пальцев он коснулся ее руки, ощутил теплую кожу, такую знакомую кожу Эллы. Она двинулась ему навстречу, и он не смог устоять. Он чувствовал, как слезы текут по лицу. Он держал ее в своих объятиях, и она позволяла. Обеими руками он обхватил ее лицо, но вдруг, невыносимо, все стало не так. Ее подбородок – но неправильно вытянут. Ты не она, сказал он. Кем бы или чем бы ты ни была, но ты не она. Вслушавшись — не в слова, в то, что за словами, – она быстро внесла коррективы. Попробуй снова, предложила она. Да, сказал он, нежно обхватил ладонью ее нижнюю челюсть. Да, так хорошо.

В начале каждой любви влюбленные заключают тайный договор с самим или самой собой: решается не замечать то, что не устраивает в другом, ради того, что в нем радует. Любовь – это весна, она приходит после зимы, исцеляя раны, которые лишенный любви мороз наносит жизни. Когда в душе зарождается тепло, все несовершенства любимой – ничто, меньше, чем ничто, и этот тайный договор с самим собой подписывается без колебаний. Голос сомнений стихает. Позднее, когда любовь потускнеет, этот тайный договор покажется глупостью, но пусть так, это необходимая глупость, проистекающая из веры влюбленного в красоту, то есть в возможность невозможного – истинной любви.

Этот мужчина шестидесяти с лишним лет, оторванный от земли, служившей ему источником пропитания, разлученный ударом молнии с единственной женщиной, которую он любил, и принцесса иного мира, хранившая в своем сердце воспоминание о давней, многовековой утрате – там, далеко, по ту сторону океана, – оба страдали, жили той особой мукой, что рождается из утраченной или погибшей любви. И здесь, в сумрачной подвальной спальне дома под названием «Багдад», они заключили соглашение, каждый сам с собой и оба друг с другом, возобновить две любви, давно уже поглощенные смертью. Она сняла одежду с тела его возлюбленной жены, и он предпочел не замечать, как голос Дуньи отличается от голоса Эллы, как отличаются ее манеры, не видеть, что ей недостает многих общих воспоминаний, которыми укрепляется взаимность в паре. Она была искуснейшей слушательницей и изо всех сил старалась сделаться той женщиной, которую он хотел в ней увидеть, но чтобы все выслушать, требуется немало времени и труда, это во-первых, а во-вторых, принцесса джинний всегда предпочтет, чтобы любили ее саму, и желание быть любимой в образе Дуньи мешало ее попыткам в совершенстве воплотить умершую женщину, и оттого подобие оказалось не столь идеальным, как могло бы. Когда же она глядела на Джеронимо Манесеса, да, ее привлекало сильное, худощавое тело старика, но тот, кого она любила прежде, был Ум и только Ум.

– Разбираешься ли ты в философии? – спросила она наконец.

Он рассказал ей о Госпоже Философе и ее шопенгауэрско-ницшеанском пессимизме. Когда он назвал имя ее усадьбы – Ла-Инкоэренца – Дунья резко втянула в себя воздух, припомнив ту битву книг, что состоялась много веков назад между Газали и Ибн Рушдом, «Непоследовательность философов» против «Непоследовательности непоследовательности». А вот уже и третья непоследовательность. В этом совпадении Дунья углядела руку судьбы – кисмет, она же карма. Имя-предвестие: в именах сокрыта наша участь.

Рассказал ей Джеронимо Манесес и притчу Голубого Жасмина о пессимизме Уньяза.

– В данный момент, в нынешнем моем состоянии, – произнес он, удивляясь, как слетает с его губ одно из присловий Александры Фаринья, – не говоря уж о состоянии планеты в целом, трудно отрешиться от трагического представления о жизни.

Неплохой ответ, подумала Дунья. Ответ мыслящего человека. С этим можно иметь дело.

– Понимаю, – посочувствовала она, – но так было, пока ты не повстречал волшебную принцессу.

Время остановилось. Мистер Джеронимо перенесся в полное напряжения зачарованное место, которое было и его подвальной спальней, и той же спальней, превратившейся в пропитанное дымом любовное логово джиннии, место, где часы не тикают, секундная стрелка не двигается, не меняются цифры на электронном циферблате. Он не сумел бы определить, минуты ли длилось безвременное время этого любовного акта, или недели, или месяцы. С тех пор как он оторвался от земли, мистер Джеронимо вынужден был постепенно отказаться почти от всего, что, как ему казалось, он понимал в природе вещей, а теперь его избавили и от последних остатков тех прежних представлений. Вот после долгой разлуки женское тело, которое и принадлежало, и не принадлежало его жене. Так много лет прошло, что сенсорная память о плоти Эллы ослабла, и хотя ему было стыдно в этом признаться, более свежие воспоминания об Александре Фаринья смешались с тем, что запомнилось ему о совокуплениях с женой. А теперь еще одно ощущение на смену тем, небывалое, которое он договорился с самим собой принимать за ощущение Эллы Эльфенбайн, движущейся под ним, словно мягкая и теплая волна, – он, никогда не веривший в реинкарнацию и прочее мумбо-юмбо, пал беспомощно в объятия волшебной принцессы и погрузился в океан любви, где все могло стать правдой, если так это назовешь, все было истиной, что шептала ему чаровница, и в полном смятении он готов был даже признать, что его жена и была с самого начала принцессой фей, даже при жизни, при первой моей жизни, шептала джинния, а это моя вторая, да, даже при первой жизни Элла Эльфенбайн была замаскированной джиннией, а значит, принцесса фей не подделка, не подражание, это изначально была она, пусть до сих пор он этого не понимал, а если это безумие, то и ладно, такого безумия он сам желал и к нему стремился, потому что каждый хочет любви, любви вечной, любви, которая вернется из-за смертной черты и возродится, любви, которая будет питать и обнимать нас, пока мы живы.

В темной комнате до них не доходили вести о разразившемся в городе хаосе. Город в страхе вопил, но эти двое не слышали, корабли не отваживались выходить в воды гавани, люди страшились выглянуть из дома, пойти на работу, паника отразилась на финансах, акции рушились, сотрясались банки, в супермаркетах опустели полки, а свежие продукты не поставлялись, паралич страха цепко сжал город, и в воздухе пахло катастрофой. Но в темноте узкой спальни в подвале «Багдада» телевизор был выключен, и даже статические разряды бедствия сюда не проникли.

Был только акт любви, и этот акт любви обоим принес неожиданности. «Твое тело пахнет дымом, – сказала она. – И – только посмотри! Когда ты возбуждаешься, твои контуры размываются, почти стираются, по краям виден дым, неужели твои земные возлюбленные никогда тебе об этом не говорили?» Нет, солгал он, припомнив, как Элла в точности это ему говорила, но скрывая свое воспоминания, верно угадав, что Дунье сейчас правда ни к чему. И это ей угодило, как он и рассчитывал. «Значит, ты никогда прежде не занимался любовью с джиннией, – сказала она. – Возбуждение гораздо сильнее». Да, сказал он, так и есть. Но она с возрастающим ликованием думала: это природа джинна пробудилась в нем, самая суть джинна передалась ему, через многие столетия, от нее. Она почуяла серный дым джинна, когда они занимались любовью. А если ей удалось пробудить в нем джинна, то многое еще, многое становится возможным.

– Джеронимо, Джеронимо, – зашептала она в дымное ухо, – да ты, похоже, и сам из джиннов.

Нечто неожиданное случилось в этом любовном акте и с Дуньей: она сумела насладиться им, не в полную меру, как бестелесным сексом Волшебной страны, экстатическим слиянием огня и дыма, но все же ощутила (как и надеялась) заметное – нет, даже сильное! – удовольствие. Значит, не только она очеловечивается, подумала Дунья, но и ее новый возлюбленный больше унаследовал от джиннов, чем она первоначально в нем разглядела. Так их подражательная мимика любви, любовь, родившаяся из воспоминаний о других, пост-любовь, которая приходит на смену, сделалась подлинной и аутентичной, самоценной, актуальным актом, в котором Дунья почти уже не думала о мертвом философе, а покойная жена мистера Джеронимо, чьей копией она позволила себе стать, постепенно вытеснялась в его фантазии этим неведомым волшебным существом, которое непостижимо явилось к нему в час горькой нужды. Быть может, наступит даже такое время, разрешила себе помечтать Дунья, когда она сможет открыться ему в настоящем своем облике, предстать не шестнадцатилетней тощей девчонкой, какой она материализовалась у двери Ибн Рушда, и не двойником утраченной возлюбленной, а в собственном царственном образе, в полной славе. Охваченная этой внезапной надеждой, она рассказала Джеронимо Манесесу то, о чем никогда не говорила Ибн Рушду.

– Вдоль границ Перистана, – говорила она, – тянется по кругу гора Каф, где, как гласит легенда, обитал некогда птичий бог Симург, родственник птицы Рух, с которой повстречался Синдбад. Но это всего лишь занятный рассказ. Мы, джинны и джиннии, мы, кто сами вовсе не легенда, знаем эту птицу, но она не правит нами. Но есть на горе Каф и настоящий правитель, не с клювом, перьями и когтями, а великий император джиннов Шахпал, сын Шахруха, а его дочь, самая могущественная джинния, зовется Аасмаан Пери, что значит – Небесная фея, она же Принцесса Молний. Шахпал – царь Симурга, эта птица сидит у него на плече и охраняет императора.

Между императором и Великими Ифритами особой дружбы нет. Гора Каф – заветное место в Волшебной стране, ифриты очень бы хотели ею завладеть, но молнийная магия, которой распоряжается дочь императора, великая джинния-колдунья, равна мощи Зумурруда и Забардаста и поддерживает сплошную стену из зеленых молний вокруг Кафа, защищая круговую гору от их посягательств. Джинны постоянно высматривают возможность прорваться, провоцируют дэвов, то есть низших духов, которые обитают на склонах Кафа, пытаются натравить их на властителей. Сейчас в бесконечном противостоянии императора и ифрита – по правде говоря, оно длится уже много тысячелетий без перевеса в чью-либо пользу – настало затишье, потому что бури, землетрясения и прочие стихийные явления сорвали давние печати, отделявшие Перистан от мира людей, и теперь ифриты могут творить свои безобразия здесь, что для них привлекательно, как дело новое или, по крайней мере, надолго забытое. Долго им не доводилось озорничать на Земле, и они уверены, что в этом мире нет магии, способной дать им отпор, и, поскольку они гады и есть, им понравилась мысль раздавить слабого. Так что пока они готовятся к завоеванию Земли, у нас с отцом появилась небольшая передышка.

– У вас с отцом? – переспросил мистер Джеронимо. – Ты и есть принцесса Кафа?

– Это я и хочу, чтобы ты понял, – ответила она. – Битва, что разгорается здесь, на Земле – отражение битвы, которая давно уже происходит в Волшебной стране.

Теперь, когда ей удалось достичь удовлетворения, она хотела получать его вновь и вновь. Одно из преимуществ возлюбленного-мужчины «постарше», шепнула она Джеронимо Манесесу, в его умении сдерживаться. С молодыми все заканчивается мгновенно. Он ответил, что рад хоть каким-то преимуществам своего возраста. Она не слушала. Она открывала для себя радости оргазма, а он, растворившись в сладостном смятении, едва еще понимал, с кем из трех женщин, двух земных и одной неземной, занимается любовью, а потому ни одна из трех не заметила, что с ним творится, пока в тот миг, когда он оказался внизу, а она сверху, он вдруг ощутил под головой и спиной что-то неожиданное, почти позабытое.

Подушки. Простыня.

Кровать приняла его вес, скрытые пружины матраса слегка вздохнули под ним, словно еще одна возлюбленная, а потом он почувствовал сверху еще и вес Дуньи – гравитация вновь действовала. Когда он понял, что произошло, он заплакал, хотя вовсе не относился к той породе мужчин, из кого легко выбить слезу. Она слезла с него и крепко его обняла, удерживая, но он не мог оставаться в этой позе, он выбрался из кровати, дрожа, еще сам не веря, скинул ноги с постели и смотрел, как они сближаются с полом. Когда стопы коснулись паркета, он вскрикнул. Потом встал и чуть не упал с непривычки – ноги ослабли, мышцы одрябли без работы. Она стояла рядом, и он оперся рукой на ее плечо. Потом выпрямился и отпустил ее, стоял самостоятельно. Комната и весь мир вернулись в знакомый, давно утраченный вид. Он ощущал вес каждой вещи, своего тела, своих чувств и надежд.

– Видимо, я должен тебе поверить! – изумился он. – Ты – та, за кого себя выдаешь, и Волшебная страна существует в действительности, ты – самая могущественная там волшебница, раз ты сумела снять наложенное на меня проклятие и вернуть меня на землю.

– И что еще удивительнее, – возразила она, – хотя я та, кем называюсь, не только Дунья, праматерь Дуньязат, но и Небесная принцесса с горы Каф, я ничуть не причастна к тому, что здесь сейчас произошло, разве что в акте любви я помогла тебе высвободить ту силу, о присутствии которой ни ты, ни я не догадывались. Это не я вернула тебя на землю – ты сам это сделал. И если в твоем теле обитает дух джинна, способный превозмочь колдовство Забардаста, значит, в этом мире темные джинны тоже столкнутся с достойным сопротивлением, как и в том, и Война миров может, пожалуй, быть выиграна нами, а не завершится, как уверены Зумурруд и его банда, неизбежной победой темных джиннов и установлением их тирании над всеми народами земли.

– Не увлекайся, – предостерег он. – Я садовник. Мое дело – рыхлить, сажать, корчевать. Я не пойду на войну.

– Тебе никуда и не придется идти, дорогой, – сказала она. – Война сама придет к тебе.

Оливер Олдкасл, управляющий имением Ла-Инкоэренца, услышал донесшийся из спальни своей госпожи вопль ужаса и сразу же понял: с ней происходит то, что уже случилось с ним.

– Уж теперь я непременно убью засранца – обрезателя кустов! – заревел он и босиком ринулся на помощь Госпоже Философу. Волосы его разметались и поднялись дыбом, рубашка выскочила из поношенных вельветовых брюк; нелепо вращая на ходу руками, точно ветряная мельница, он больше походил (что отнюдь ему не льстило) на разогнавшегося Блуто или Обеликса, чем на современного львиноголового Маркса. Он проскочил мимо обувной комнаты, откуда слегка, но неистребимо пахло конским навозом, галопом проскакал по старым деревянным полам, которые в былые дни не преминули бы утыкать занозами его босые ноги, под гневными взглядами воображаемых предков на гобеленах едва разминулся с севрскими вазами на шатких алебастровых столиках, несся, нагнув голову, точно бык, не внемля неодобрительному перешептыванию высокомерных книжных полок, ворвался в то крыло дома, что принадлежало Александре приватно. У двери ее спальни собрался, без толку пригладил взъерошенные волосы, поправил бороду, запихнул рубашку в штаны, словно школьник, вызванный к директрисе, и – «Разрешите войти, миледи?» – воскликнул он, пронзительностью своего возгласа выдав страх. Громкий ответный вопль послужил ему достаточным приглашением, и вот уже они стоят лицом к лицу, госпожа и слуга, она в длинной старомодной ночной рубашке, у него одежда в беспорядке, и с одинаковым ужасом медленно обращают взгляды к полу и убеждаются, что ни одна из четырех босых ног – его пара с волосами от щиколотки и выше и пучками на каждом пальце, ее стопы маленькие, изящные – не касается пола. По меньшей мере дюйм пустого воздуха отделяет их от твердой земли.

– Ублюдок нас заразил! – прогрохотал Оливер. – Этот непомерно разросшийся человечишка, старый гриб, сорняк, который явился в ваш дом, неся чудовищную чуму, и передал ее нам.

– Какая инфекция может вызвать такие симптомы? – зарыдала она.

– Дерновая зараза, – выкрикнул Олдкасл, сжимая кулаки. – Дерьмовая, простите за откровенность. Голландскую вязовую болезнь запустили вы в свой садик. Убийцу дубов, фитофтору! Он нас перезаражал к чертям собачьим!

– Телефон у него не отвечает, – сказала она, размахивая перед носом Олдкасла бесполезной трубкой.

– Мне он ответит! – торжественно ответил Оливер Олдкасл. – Или я его кривую задницу так разукрашу! Я его дикарский череп под орех разделаю! О, мне-то он ответит, будьте спокойны.

Разделения всякого рода сделались известны в те непостижимые дни. Отделение человека от земли само по себе достаточно скверно, однако во многих частях света на том дело не кончилось. В мире литературы ощущалось заметное отчуждение писателей от собственных сюжетов. Ученые сообщали об отделении причин от следствий. Не удавалось подготовить новые издания словарей, потому что слова разлучились со значениями. Экономисты отметили ширящуюся пропасть между богатыми и бедными. В судах заметно прибавилось дел о разводах: в браках тоже настала пора разделений. Внезапно обрывались старинные дружбы. Чума разделения стремительно распространялась по земле.

Глобальную панику вызвали оторвавшиеся от земли мно-гочисленные мужчины, женщины и домашние животные – шоколадные лабрадоры, пушистые кролики, хомяки, хорьки и обезьяна по кличке Чужой. Ткань социальной жизни трещала по швам. В музее де Менила (Хьюстон, штат Техас) проницательный куратор Кристоф Пантократор вдруг впервые постиг пророческий смысл шедевра Рене Магритта «Голконда», где мужчины в плащах и котелках висят в воздухе на фоне низких зданий и безоблачного неба. Всегда было принято думать, что эти люди медленно опускаются на землю, словно по моде одетый дождь. Но Пантократор разглядел, что Магритт рисовал вовсе не капли дождя в человечьем обличье. «Это живые воздушные шары! – вскричал он. – Они поднимаются! Поднимаются!» Хранитель допустил идиотский промах – высказал свое открытие публично, и с того момента к зданию музея пришлось отрядить вооруженных охранников, чтобы уберечь великое пророчество антигравитации от разъяренных туземцев. Кое-кто из охранников тоже начал постепенно возноситься, а с ними и кое-кто из демонстрантов, из несостоявшихся вандалов.

– Храмы заполнены перепуганными людьми, взывающими о защите к Всемогущему, – сказал прах Газали праху Ибн Рушда. – Как я и рассчитывал: страх привел людей к Господу.

Ответа не последовало.

– Что случилось? – спросил Газали с насмешкой. – Исчерпались все-таки пустопорожние доводы?

Наконец Ибн Рушд ответил, и в голосе его сквозило мужское страдание:

– Достаточно тяжело узнать, что женщина, родившая тебе детей – существо сверхъестественное, – сказал он, – и ни к чему еще и знать, что теперь она возлегла с другим мужчиной.

Ему это было известно, потому что Дунья сама об этом сказала. С точки зрения джиннии, он должен был воспринять это как комплимент, ведь она запала на его копию, его отголосок, его лицо на теле другого – иными словами, при всей своей любви к людям некоторые человеческие особенности Дунья не понимала напрочь.

Газали рассмеялся, как может рассмеяться лишь прах.

– Ты мертв, глупец! – сказал он. – Восемь веков как мертв или больше. Поздно теперь ревновать.

– Это дурацкое замечание, – огрызнулся из могилы Ибн Рушд, – ясно показывает, что ты-то никогда влюблен не был, из чего следует, что ты и прежде своей смерти не жил.

– Жил лишь с Богом, – ответил Газали. – Он был и пребудет единственным моим возлюбленным, Его мне было – и поныне, и будет всегда – более чем достаточно.

Когда сестра Альби обнаружила, что ее стопы зависли примерно в полутора дюймах от земли, она обозлилась так, как не злилась с тех пор, как ее папаша сбежал с хрипучей певичкой из Луизианы за неделю до того, как должен был, по-обещанному, свозить дочку в новый Дисней-парк во Флориде. В тот раз она прошлась по всей квартире – третий этаж апартаментов Харлем-ривер, – истребляя всякий след уклонившегося от обязательств родителя: разодрала фотографии, растерзала шляпу, оставленную им одежду сожгла на костре возле детской площадки, а мать смотрела молча, всплескивая руками, безмолвно открывая и закрывая рот, но не предпринимала ни малейшей попытки прикрутить ярость своей дочери. С тех пор отца для нее больше не существовало, и все знали, что юную Си-Си Альби злить не надо.

Ее фаворитка среди арендаторов, Голубой Жасмин, тоже вознеслась – сестра Альби застала ее висящей в коридоре, в полных двух дюймах от пола, задыхающейся от рыданий.

– Я всегда за него заступалась, – выла она, – всякий раз, как ты на него нападала, я вставала на его сторону, ведь он черно-бурый лис, седой, вроде моего папочки. А теперь прилетела какая-то на ковре-самолете, и я, похоже, схожу с ума, и теперь еще и это. А я за него заступалась. Откуда мне было знать, что его поганая болячка перекинется на меня?

Две женщины, обе преданные «фигурами отца» и злые до чертиков. Несколько минут спустя сестра Альби открыла универсальным ключом апартамент мистера Джеронимо и вошла туда с заряженным обрезом. Голубой Жасмин пугливо жалась к ней.

– Вон отсюда! – пролаяла сестра Альби. – Либо до полуночи сам уберешься, либо к рассвету тебя вынесут ногами вперед.

– Он стоит на полу! – завизжала Голубой Жасмин. – Сам вылечился, а нас заразил!

Страх меняет устрашившегося, размышлял мистер Джеронимо, глядя в дуло ружья. Страх – это мужчина, бегущий от собственной тени. Женщина в наушниках, и единственный звук, который она воспринимает – собственный вопль ужаса. Страх – нарциссист и солипсист, никого кроме себя не видит. Страх сильнее морали, сильнее разумного суждения, сильнее ответственности, сильнее цивилизации. Страх – обезумевший зверь, который бежит от самого себя и топчет ногами детей. Страх – ханжа и тиран, трус, красный туман, шлюха. Страх – пуля, которая ищет его сердце.

– Я ни в чем не виноват, – сказал он, – но ружье – бесспорный аргумент.

– Ты – разносчик чумы, – ответила сестра Альби. – Первый пациент! Тифозная Мэри! Твой труп надо запечатать в пластик и зарыть на милю вглубь земли, пока ты больше ничьи жизни не сгубил.

Страх крепко ухватил за глотку и Голубой Жасмин тоже.

– Мой отец предал меня – умер и оставил одну-одинешеньку, а ведь знал, как он мне нужен. Ты тоже меня предал, выдернул землю у меня из-под ног. Он мой отец, и я все равно его люблю. А ты – убирайся отсюда и все тут!

Повелительница джиннов меж тем исчезла. Едва заслышав ключ в замке, она развернулась и ускользнула сквозь щель в воздухе. То ли выручит его, то ли нет. Он был наслышан о капризной ненадежности джиннов. Может быть, она просто воспользовалась им для утоления сексуального голода, ибо говорили, что джинны по этой части ненасытны, а теперь, когда она получила желаемое, он ее больше не увидит. Она спустила его на землю, и тем самым он уже получил свою награду, а все прочее, насчет того, что он и сам обладает волшебными способностями, чистый вздор. Наверное, он остался один и вот-вот окажется еще и бездомным в силу неоспоримого аргумента – обреза в руках женщины, разъяренной собственным страхом.

– Я уйду, – пообещал он.

– У тебя ровно час, – уточнила сестра Альби.

А в городе Лондоне, вдали от однокомнатной квартиры мистера Джеронимо, толпа собралась у дома композитора Хьюго Кастербриджа на Уэлл-уок, в в Хэмпстеде. Композитора это удивило, поскольку он в последнее время служил объектом насмешек, и общественный гнев казался неадекватной реакцией на человека с такой славой. Над Кастербриджем издевались с того злополучного выступления на телевидении, когда он грозил миру казнями, которые нашлет-де на человечество Бог – при том, что в Бога он не верил, типичный идиотизм творческого человека, говорили все, лучше сидел бы себе дома, тинькал и тренькал, гремел и звенел, а рот держал на замке. Правда и то, что Кастербриджа подпирала огромная, крепкая и до той поры непробиваемая самоуверенность, однако и его встревожило, с какой быстротой то, что он считал новым филистерством, стерло из общей памяти былое его величие. Люди словно бы и мысли не допускали о наличии метафорических сфер, столь могущественных, что они воздействуют и на мир реальный. Так он и превратился в посмешище – ха-ха-ха, атеист, верящий в высшее воздаяние.

Ну и пусть. Он готов посидеть дома со своей странной шёнбергианской музыкой, ее мало кто понимает, и еще меньше тех, кто ее любит. Подумает об инверсионных комбинаторике гексахорда и презентации многомерных рядов, об инверсии и ракоходе, а прогнивший мир пусть провалится к чертям. Он и так в последнее время стал отшельником. Звонок на двери его дома по Уэлл-уок сломался, и он не имел желания его чинить. Группа постатеистов, в собраниях которой он недолгое время участвовал, растаяла в жаре публичного негодования, но он гнул свою линию – молча, упрямо, сцепив зубы. Он привык к тому, что его считают невнятным. Смейтесь! – мысленно понуждал он своих критиков. Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Но, кажется, в городе появился новый проповедник. Что-то дикое вырвалось на волю, в северной части города, в бедных районах, поджигали муниципальные дома, а в привычно консервативных районах к югу от реки грабили дешевые магазины, и на главной площади собирались мятежные, однако не знавшие, чего требовать, толпы. Из пламени вышел разжигатель в тюрбане, приземистый человечишка с шафрановой бородкой, оттенком как усы Йосемитского Сэма, насквозь пропитанный запахом дыма: он явился ниоткуда, в одночасье, словно проскочил в небесную щель, звался Юсуф Ифрит, и вдруг он уже повсюду, лидер, оратор, участник правительственных совещаний, поговаривали, что скоро он получит рыцарское звание. Распространяется чума, громыхал он, и если не оборониться вовремя, все мы заразимся, она уже проникает в нас, нечистая болезнь въедается в кровь многих наших детей, кто послабее, но мы готовы защищать себя, мы поразим этот недуг у самых корней. У чумы множество корней, говорил Юсуф, ее разносят книги, фильмы, танцы, картины, однако наибольшую опасность он видел в музыке, проклинал музыку, ибо музыка мимо мыслящего разума скользит ниже и пленяет сердце, а из всех музыкоделов более всех он ненавидел самого из них наихудшего, чуму в воплощении какофонии, зло, ставшее звуком. И вот, пожалуйста, к композитору Кастербриджу наведался полицейский.

– Боюсь, сэр, вам придется переехать, пока градус не снизится, мы не можем гарантировать вам безопасность в этом районе, и надо принять во внимание ваших соседей, невинные непричастные граждане могут пострадать в заварушке.

На это он вскинулся:

– Правильно я вас понял? – сказал он. – Давайте все проясним: вы говорите мне, вы мне сейчас сказали, что если я пострадаю в этой вашей гипотетической заварушке, если что-то случится со мной, то я – не невинный гражданин, я к чему-то причастен, в этом суть, на хрен?

– Совершенно необязательно так выражаться, сэр, я такого обращения не потерплю, вам придется посмотреть на ситуацию как она есть, я не стану подвергать своих людей опасности из-за вашей эгоистической бескомпромиссности.

– Убирайтесь, – сказал он. – Это мой дом. Моя крепость. Я буду защищаться пушками и кипящим маслом.

– Это угроза применить насилие, сэр?

– Это фигура речи, черт меня побери.

А потом – загадка. Сбежавшаяся толпа, ненавистнические речи, агрессия под видом самозащиты, угрозы со стороны тех, кто якобы ощущал угрозу, нож, который изображал страх перед холодным оружием, кулак, обвинявший подбородок в нанесении удара, все очень знакомое, шумное и злобное лицемерие века. Даже вынырнувший ниоткуда проповедник не такая уж загадка. Эти несвятые святые растут как из-под земли, размножаются общественным партеногенезом, какие-то зловещие способы вытягивать самих себя за уши, сотворять авторитет из ничтожества. Тут только плечами пожать. Но в ночь тайны появились сообщения о том, что рядом с композитором видели женщину, силуэт обрисовался на фоне окна в гостиной, неизвестная женщина явилась из ниоткуда и исчезла, покинув композитора в одиночестве у ночного окна, распахнутого словно в насмешку над собравшейся толпой, мучительная диссонантная музыка гремела у него за спиной, точно сигнализация, он раскинул руки, будто на кресте, что он такое творит, неужто зовет в свой дом смерть, и почему толпа вдруг затихла, словно гигантский кот, как в пословице, оторвал ей язык, почему толпа застыла на месте, превратилась в восковые фигуры, изображающие самих себя, и откуда набежали тучи, погода в Лондоне была ясной и мягкой, но только не в Хэмпстеде, в Хэмпстеде в ту ночь внезапно обрушились раскаты грома и молнии, трах, бах, толпа не стала дожидаться очередного электрического разряда, молнии рассеяли чары, все ринулись, вопя, спасая жизнь, по Уэлл-уок и в Хэмпстед-Хит, никто, слава богу, не погиб, кроме идиота, который вздумал укрыться от молнии под деревом и поджарился. На следующий день толпа не вернулась, и через день тоже, и еще через день.

– Прямо-таки совпадение, сэр, эта странная гроза, как будто специально сюда целила, как будто вы ее вызвали, вы, часом, метеорологией не занимаетесь, сэр? На чердаке не найдется какое-нибудь меняющее погоду устройство или все-таки? Разрешите – мы только глянем?

– Прошу вас, инспектор.

На обратном пути к мистеру Джеронимо от Хьюго Кастербриджа, летя на восток, не на запад – джинны перемещаются очень быстро и потому не стараются выбирать кратчайший путь, – Дунья видела под собой руины, истерию, хаос. Горы начали крошиться, снега таяли, океаны выходили из берегов, и темные джинны были повсюду: Зумурруд Великий, Сверкающий Рубин, Раим Кровопийца и старый союзник Зумурруда, ныне все более склонный оспаривать его первенство среди джиннов, Колдун Забардаст. Вода в резервуарах превратилась в мочу, тиран с младенческим личиком, прислушавшись к шепоту Забардаста, повелел всем подданным носить такую же нелепую стрижку, как у него. Люди не понимали, как совладать с супранормальным, прорывавшимся в их жизнь, Дунье казалось, что большинство из них просто разваливается на куски или спешит сделать стрижку, рыдая от любви к младенцеликому тирану, или же под заклятием Зумурруда они простирались в пыли перед лжебогами, которые посылали их убивать приверженцев других лжебогов, и так все совершалось: приверженцы Этих богов убивали поклонников Тех богов, любящие Тех богов во имя Них кастрировали, побивали камнями, вешали, рубили в капусту любящих Этих. Человеческий разум жалок и хрупок, думала Дунья. Ненависть, глупость, религия, алчность – четыре всадника нового апокалипсиса. Да, она любила этот надломленный род и хотела спасти его от темных джиннов, которые питали тьму, орошали ее и раскрывали в людях собственную тьму. Полюбив одного человека, она сделала первый шаг к тому, чтобы полюбить всех. Полюбив двоих, оказалась в ловушке, навеки преданная своей любви.

– Куда ты подевалась? – спросил он. – Исчезла как раз когда была мне нужна.

– Пришлось поспешить к другому человеку, кому я тоже нужна. Показать ему, на что он способен.

– К другому мужчине?

– К другому мужчине.

– И ты по-прежнему выглядела как Элла, когда была с ним. Ты заставляешь мою покойную жену трахаться с мужчинами, которых она знать не знала, так, что ли?

– Нет, не так.

– Я снова обеими ногами стою на ногах, то есть вылечила меня каким-то джиннским средством и на том со мной покончила, так, что ли?

– Нет, не так.

– Как ты выглядишь на самом деле? Покажи мне, какая ты на самом деле. Элла умерла. Она мертва. Она была прекрасной оптимисткой и верила в будущую жизнь, но это не то, вместо моей прекрасной жены – зомби, внутри которого ты. Прекрати это. Пожалуйста, прекрати. Меня выгоняют из этого дома. Я с ума схожу.

– Я знаю, куда мы с тобой отправимся.

Человеку опасно проникать в Перистан. Очень немногим за всю историю это удалось. До Войны миров лишь один человек, насколько нам известно, пребывал там достаточно долго и вступил в брак с принцессой, а когда вернулся в мир людей, увидел, что прошло уже восемнадцать лет, хотя ему казалось, миновал куда меньший срок. День в мире джиннов равен месяцу на Земле. И это не единственная опасность. Принцесса джиннов в ее подлинном, неприкрытом обличье – зрелище, которое не всякий человеческий глаз способен воспринять, не всякий ум постигнет, не всякое сердце вынесет. Обычный человек ослепнет, или сойдет с ума, или погибнет, его сердце разорвется от любви. В былые времена, тысячу лет назад, немногие искатели приключений отваживались проникать в мир джиннов, по большей части с помощью тамошних обитателей, благожелательных или злонамеренных. Повторим еще раз: лишь одному человеку удалось вернуться целым и невредимым, Герою Хамза, и то есть подозрение, что отчасти он был джинном. Так что когда джинния Дунья, она же Аасмаан Пери, Повелевающая молниями принцесса горы Каф, предложила мистеру Джеронимо отравиться с ней вместе в королевство ее отца, подозрительные умы могли бы сделать вывод, что она заманивает его в сети судьбы, словно сирены, певшие на скалах неподалеку от Позитано, словно ночное чудище Лилит, что была женой Адама прежде Евы, или безжалостная красавица Джона Китса. Иди со мной, звала она. Я откроюсь тебе, когда ты будешь готов меня увидеть.

И в тот самый момент,

когда жители города стали понимать, каково на самом деле остаться без крыши над головой, потому что, хоть и считали себя раньше специалистами по бесприютности, ведь город, любимый и ненавистный, всегда плоховато обеспечивал своих обитателей укрытием от жизненных бурь и внушил им особого рода любовь-ненависть и гордость своей способностью выживать вопреки всему, вопреки проблемам нехватки средств и проблемам нехватки жилой площади и проблемам кто-кого-съест и так далее;

когда они лицом к лицу столкнулись с фактом: город или некая сила внутри города или же сила, вторгшаяся в город извне, пытается вытеснить их с этой территории навеки, действуя не горизонтально, а вертикально, гоня их вверх, в небеса, в цепенящий холод и убийственное удушье по ту сторону атмосферы;

когда воображение начало примеряться к этой картине: их безжизненные тела плывут за пределами Солнечной системы, так что инопланетные разумные существа, какие уж там имеются, повстречают мертвых людей задолго до того, как встретятся с живыми, и будут гадать, какая опрометчивость или какой ужас погнали этих несчастных в космос даже без защитных скафандров;

когда вопли и плач горожан заглушили шум того транспорта, который еще бороздил шоссе – чума вознесения поразила разом множество кварталов, и те, кто верил в подобные вещи, оглашали ужаснувшие улицы воплем: настала пора, как предсказано в Первом послании Павла Фессалоникийцам, когда живые и мертвые вместе поднимутся на облака и повстречают где-то в воздухе Господа, пришел последний день, кричали они, и, когда люди начали взмывать ввысь над мегаполисом, даже самым закоренелым скептикам трудно было усомниться в этом;

когда все это происходило, Оливер Олдкасл и Госпожа Философ явились в «Багдад», в его глазах жажда убийства, в ее глазах ужас, они добирались до города пешком, ни машины, ни автобуса, ни поезда, примерно такое расстояние, сказал Олдкасл Александре, Фидиппид пробежал до Афин после битвы при Марафоне, после чего грохнулся замертво, и они тоже были изнурены, силы иссякли, но подсознательно, иррационально они были уверены, будто столкновение с Джеронимо Манесесом все решит, главное, напугать его как следует или соблазнить, и тогда он даст обратный ход тому, что привел в движение;

в тот самый момент мощный поток света хлынул наружу и вверх из подвального помещения, где величайшая из принцесс-джинний открылась в своем подлинном облике и славе впервые за все время пребывания на Земле и этим откровением распахнула королевские врата Волшебной страны, и мистер Джеронимо исчез вместе с Принцессой Молний, врата захлопнулись, свет погас, и город был предоставлен своей участи, Си-Си Альби и Голубой Жасмин проплыли, подобно воздушным шарам, по лестнице «Багдада», а управляющий Олдкасл в великой ненависти своей и госпожа Ла-Инкоэренцы, впервые за много лет покинувшая имение, остановились беспомощно на улице, примерно в футе уже от земли и без надежды исправить это положение.

Слишком много света, когда же он поубавился и мистер Джеронимо смог снова что-то разглядеть, он с ужасом понял, что вновь превратился в ребенка, играющего на давно позабытой, но все еще узнаваемой улице во французский крикет с ребятами, опять распевающими «Раффи-Роннимус», внезапно, необъяснимо, а вот подмигивает, глядит на него, точно обычная «Сандра из района Бандра», молоденькая девчонка, он узнал этот радостно-озорной взгляд, глаза принцессы джинний. И его мать, Магда Манесес, и сам отец Джерри следят за его игрой, держатся за руки, чего они никогда не делали при жизни, счастливые, какими почти никогда не были. Теплый вечер, но не слишком жаркий, удлиняющиеся тени мальчишек, играющих в крикет, словно силуэты мужчин, в которых они могли бы вырасти. Сердце наполнилось чувством, которое было похоже на счастье, но из глаз излилось, как скорбь. Неудержимые слезы, тело сотрясла дрожь печали о том, что было и прошло, есть вещи, вызывающие слезы, сказал верный Эней много веков назад словами, которые вложил ему в уста Вергилий, и смертное трогают сердце. Стопы его теперь касались земли, но где находилась эта земля – в Перистане, в Бомбее, в царстве иллюзий? Все равно он висит в воздухе, только на иной лад, или же попал в когти принцессы джинний. Озираясь в этом сне о давней игре на улице, в этой непостижимой голограмме, он сделался заложником всех приключившихся с ним печалей, он желал бы никогда не отрываться от места, где он родился, просил, чтобы его стопы вросли в эту любимую землю, о, если бы он мог счастливо прожить всю жизнь на улицах своего детства и там вырасти и состариться, зная каждый камешек мостовой, историю каждого продавца бетеля, каждого мальчишку, торгующего пиратскими изданиями у светофора, каждый автомобиль, нагло оставленный богатым хозяином на тротуаре, каждую девчонку возле эстрады – видел бы, как она становится бабушкой, и вспоминал, как они целовались тайком ночью на кладбище – о, как он мечтал, чтобы стопы его проросли корнями в каждый дюйм этой утраченной почвы, любимого утраченного дома, чтобы он сумел стать частью чего-то, чтобы он смог стать самим собой и пойти по той дороге, с которой свернул, жить в контексте, не выбрав то пустопорожнее путешествие мигранта, которое стало его судьбой – ах, но тогда бы он не повстречал свою жену, возразил он себе и тем усилил свою скорбь: невыносима мысль, что, прилепившись к этой линии прошлого, он бы никогда не обрел единственной в своей жизни истинной, пусть кратковечной, радости – а может быть, удастся вмечтать ее в свою индийскую жизнь, может быть, она бы полюбила его и здесь, она бы прошла по этой улице, и нашла его здесь, и любила бы его точно так же, хотя он сделался бы тем, кем он так и не стал, может быть, таким она бы его тоже полюбила, Рафаэля Иеронима Манесеса, потерянного мальчика, того мальчика, которого ставший взрослым мужчина где-то оставил.

– Я думала, тебе понравится, – сказала девочка с глазами джиннии, недоумевая. Я слушала твое сердце, я услышала твою печаль о покинутом и решила сделать тебе подарок – с прибытием в Волшебную страну.

– Забери свой подарок! – он давился слезами.

Бомбей исчез, и появился Перистан, вернее, гора Каф, кольцом опоясывающая волшебный мир. Джеронимо находился в беломраморном внутреннем дворе искривленного дугой дворца Принцессы, вокруг и над ним – краснокаменные стены и мраморные купола, мягкие гобелены колышет ветер, завеса из оберегающей дворец сплошной молнии подобна полярному сиянию. Нет, он не хотел оставаться здесь. Скорбь была вытеснена гневом. Несколько сот дней тому назад, напомнил он себе, он вовсе не интересовался ничем паранормальным или мифическим. Химеры и ангелы, рай и ад, метаморфозы, или там преображение, чума на оба дома, так он всегда полагал. Твердая почва под ногами, грязь под ногтями, рачительность о растущем, клубни и корни, семена и стебли, вот его мир. А потом вдруг левитация, прорыв абсурда, небывалости, катаклизмы. Столь же таинственно, как вознесся, он опустился, и единственное его теперь желание было – возобновить жизнь с того места, где она прервалась. И неважно, откуда все это. Он не хотел принадлежать к этому месту, к этому, этому… слова не подберешь – где возможно такое, он хотел воссоздать вокруг себя реальный мир, даже если реальный мир – иллюзия, а истина – континуум иррационального, он все равно хотел получить обратно фикцию реальности. Ходить, трусить рысцой, бегать, подпрыгивать, копать и растить. Быть земной тварью, а не каким-то демоном, владеющим воздушными силами. Вот его единственное желание. А тут Волшебная страна. И перед ним богиня из дыма, уж точно – не покойная жена, поднятая из могилы властью его воспоминаний. Он перестал понимать. И даже слез не хватало.

– Зачем ты перенесла меня сюда? – спросил он. – Неужели нельзя просто оставить меня в покое?

Она растворилась в белом вихре, в средоточии которого сиял свет. Потом снова обрела форму, уже не костлявая Дунья, которую любил Ибн Рушд, но Аасмаан Пери, небесная повелительница, блистательная, на ее челе, сплетаясь, будто лавры победителя, сверкали молнии. Украшенная драгоценностями и златом, окутанная облаками дыма, а за ее спиной, дожидаясь приказа, полумесяцем выстроились служанки. Не спрашивай джиннию о причинах ее поступков, отвечала она, ее черед настал гневаться. Может быть, я перенесла тебя сюда, чтобы обратить в раба, будешь наливать мне вино и умащать пятки, или даже, если мне вздумается, послужишь мне обедом, тебя поджарят и подадут мне на блюде с вялым листком капусты, стоит мне мизинцем шевельнуть, и они тебя изготовят, можешь не воображать, будто они ослушаются. Сначала ты забываешь восхвалить красоту принцессы, а теперь о причинах вздумал спрашивать? Причины – глупые человеческие выдумки. Для нас существуют лишь удовольствия, мы делаем, что захотим.

– Возврати меня в обычную мою жизнь, – попросил он. – Я не мечтатель, воздушные замки не для меня. Мне надо ухаживать за садом, это мое ремесло.

– Я прощаю тебя, потому что ты мой пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнук, можешь еще парочку «пра» добавить, – сказала она. – Но прежде всего не забывай о манерах, особенно если сюда придет мой отец, он не будет столь великодушен. А во-вторых, не глупи. Твоей обычной жизни больше нет.

– Как ты сказала? Я тебе кто?

Ей столь многому предстояло его научить. Он сам не сознавал, как ему повезло. Она была небесной повелительницей, Прекрасной Принцессой, и могла бы выбрать любого в обоих мирах, а предпочла его, потому что его лицо было отголоском лица великого человека, кого она давным-давно любила. Он не понимал, что стоит на горе Каф, словно это самое что ни есть заурядное явление, а ведь большинство смертных лишились бы рассудка, лишь ступив на землю Перистана. Он не знал себя, не чувствовал дух великого джинна в своей крови, унаследованный от нее – ему бы следовало поблагодарить ее за этой дар, а он лишь косился с отвращением.

– Сколько же тебе лет? – спросил он.

– Берегись, – сказала она, – не то я метну молнию и расплавлю твое сердце, оно протечет сквозь кожу в твои одежды и эти дурацкие человеческие башмаки наполнятся дерьмом.

Она щелкнула пальцами, и рядом с ней материализовался отец Джерри, принялся бранить Джеронимо, как всегда бранил. Говорил я тебе, грозился он пальцем. От меня первого ты это услышал, а верить не хотел. Дуньязат, потомство Аверроэса. Выходит, я в самое яблочко угодил. Что теперь на это скажешь?

– Тебя на самом деле нет, – сказал мистер Джеронимо. – Исчезни.

– Я-то ожидал от тебя извинений, ну да ладно, – сказал отец Джерри и растворился в облачке дыма.

– Печати, разделявшие два мира, сломаны, и темные джинны уже вторглись, – сказала она. – Твой мир в опасности, и я пытаюсь защитить его, потому что там повсюду мои дети. Я соберу их вместе, и вместе мы дадим отпор.

– Я не боец, – напомнил он ей. – Не герой. Я садовник.

– Очень жаль, – отвечала она слегка презрительно, – потому что сейчас, так уж вышло, нам нужны герои.

То была первая любовная ссора между ними, и неведомо, как далеко она могла бы зайти, ведь последние следы соединившей их иллюзии были стерты – Дунья уже не казалась аватарой его покойной жены, да и он был неподходящей заменой великому последователю Аристотеля, прародителю ее клана. Она была плотью из дыма, он – готовым к распаду комком глины. Может быть, она бы на том с ним и распрощалась, но в этот миг на гору Каф обрушилось несчастье, и Война миров вступила в новую фазу.

Страшный крик донесся из дальних покоев, за ним другие, все более и более громкие, истошные вопли передавались из уст в уста, и вот показалась фигура главного королевского шпиона, Омара Айяра: он бежал стремглав по изогнутой кривой большого двора к тому месту, где мистер Джеронимо стоял подле принцессы, сообщить ей голосом, в котором прорывался ужас, что ее отец, император джиннов, могущественный Шахпал, сын Шахруха, был отравлен. Он носил корону Симурга и священная птица Кафа, Симург, оберегала его, восседая на столбике кровати, погруженная в загадочную печаль, он правил многие тысячи лет и вот приблизился к границам той страны, куда мало кто из джиннов уходит, страны, где правит повелитель, более могущественный, чем сам Шахпал: правитель этот стоял в ожидании горного императора у врат своего двойственного королевства с двумя гигантскими четырехглазыми псами по бокам. Яма, владыка смерти, страж рая и ада.

Когда царь рухнул, отравленный, словно рухнула сама гора: и в самом деле, говорили, что в идеальном кольце Кафа проступили трещины, деревья раскололись пополам, птицы пали с небес, низшие дэвы на склонах горы ощутили ее дрожь, и даже неверные подданные были потрясены, даже дэвы податливые на приманки темных джиннов, ифритов, которых более всего подозревали в отравлении царя, ведь на устах у каждого трепетал вопрос: как мог быть отравлен владыка джиннов – джинны состоят из бездымного пламени, а как отравить огонь? Существуют магические средства погасить пламя, и их можно подсунуть джинну, антигорючее, созданное ухищрением черных искусств, может погубить джинна, или же есть волшебные заклятия, которые высасывают воздух рядом с джинном, и пламя не может гореть. Все перебирали такие и сякие объяснения, хватаясь за соломинки, потому что любые объяснения казались нелепыми, но разумных взять было неоткуда. Врачей среди джиннов нет, поскольку болезни им неведомы и умирают они исключительно редко. Убить джинна может только джинн, это общеизвестная истина, так что в тот момент, когда царь Шахпал впился ногтями в свое тело и возопил: «Яд!», первым делом все кинулись искать предателя среди своих.

Омар Айяр – «айяр» значит «шпион» – сделал немалую карьеру на царской службе, поднявшись с самых низов. Собой он был красив – пухлогубый, большеглазый, немного женственный. По правде говоря, давным-давно ему приходилось-таки облачаться в женское платье и пристраиваться в гаремы земных принцев, уготавливая своему господину тайный ночной путь к красоткам, когда хозяин гарема отвлечется. Однажды принц страны О. вернулся внезапно, когда Шахпал развлекался с его скучающими женами, для которых любовник-джинн оказался желанной и бодрящей новинкой. Омар, увы, неправильно расслышал приказ своего господина «Долой отсюда» как «Голову долой» и снес царственную голову принца О. За это в Перистане его прозвали Омар Тугоухий, и ему понадобилось по земному счету два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей, чтобы загладить свой промах. С тех пор он поднялся на самый верх, пользуясь величайшим доверием превыше всех прочих и у Шахпала, и у его дочери, Небесной принцессы, она же Дунья, и сделался неофициальным главой разведслужбы Кафа. Но теперь он первым обнаружил падшего монарха, а потому холодные пальцы подозрения уже коснулись его чела. Через двор он бежал столь поспешно, не только торопясь сообщить принцессе печальную весть, но и спасаясь от полчища разъяренных придворных и унося с собой китайскую шкатулку.

Дунья, принцесса Кафа, наследница престола, конечно же, могла унять неверно направленную ярость своих всполошившихся подданных: довольно ей было поднять руку, и они застыли, словно разыгравшиеся дети, заслышавшие шаги строгой бабушки, она махнула рукой, и они разлетелись, точно вороны, она действовала без колебаний, ее доверие к Омару давно уже нетугоухому было безусловным, и что у него там в руке, быть может, объяснение случившейся беды, что он пытается ей сообщить? Ваш отец крепкий, сказал он, он еще не умер, он борется изо всех сил, и, может быть, его волшебство окажется более могущественным, чем наложенные на него злые чары. Это все она хорошо поняла, но вот что сбило ее с толку, вот что ей труднее было осмыслить: в тот момент, когда ужасная весть достигла ее слуха, яд, царь, ваш отец, она не отреагировала с той величественной сдержанностью, какой ее учили, но и не рухнула, рыдая, на руки служанкам, собравшимся у нее за спиной и цокавшим в растерянности языками, нет, она обернулась к Джеронимо Манесесу, неблагодарному садовнику, смертному человеку, в его объятиях нашла утешение. А он, сжимая в объятиях самое прекрасное женское существо, какое ему доводилось видеть, он ощутил влечение к этой волшебной принцессе и почувствовал, как изменяет жене, был опьянен Волшебной страной и в то же время чувствовал себя еще дальше от земли, чем в тот момент, когда его стопы отделились от твердой почвы родного города, в родном мире, экзистенциальное замешательство, словно велено говорить на языке, не зная ни слов его, ни строя, и где правильный поступок, где дурной, он уже не различал, но вот она уткнулась горестно ему в грудь, и это, невозможно отрицать, было ему приятно. За ее спиной таракан прошуршал под шезлонг, порхала бабочка, и ему показалось, что это были воспоминания, он уже видел этого именно таракана, эту же самую бабочку прежде, в другом месте, в своей утраченной стране, и эта способность Перистана читать в его душе и оживлять самые драгоценные воспоминания вполне могла свести его с ума. Отвратись от себя, сказал он мысленно, направь взгляд наружу, а внутренний твой мир пусть о себе позаботится. У нас тут отравленный царь, напуганный шпион, растерянная горюющая принцесса и китайская шкатулка.

– В шкатулке что? – спросил он шпиона.

– Царь выронил ее, когда упал, – ответил Омар. – Думаю, внутри нее яд.

– Какого рода яд? – уточнил мистер Джеронимо.

– Словесный, – сказал Омар. – Царя джиннов отравить возможно лишь самыми пагубными и могущественными словами.

– Открой шкатулку, – велела Дунья.

Внутри шкатулки

Словно слои прямоугольной кожи – множество коробочек, уходящих одна в другую до самого средоточия, закрытого, глядишь и словно валишься в бездну. Внешний слой, шкатулка, заключавшая в себя все шкатулки, выглядела живой, и мистер Джеронимо с легкой дрожью отвращения подумал, а вдруг и она сама, и все, что она в себе содержит, и вправду сделано из живой, может быть, даже человеческой кожи. Он и помыслить не мог дотронуться до мерзкой вещицы, но принцесса преспокойно вертела ее в руках, явно была знакома с такими в самих себя уходящими луковками. Шесть граней шкатулки были изысканно украшены – «татуированы», мелькнуло в мозгу мистера Джеронимо, – изображениями горных пейзажей и нарядных павильонов у журчащих потоков.

В таких шкатулках теперь, когда восстановился контакт между мирами, шпионы посылали императору разнообразные и подробные отчеты о нижнем мире, о человеческих реалиях, которые Шахпал находил чрезвычайно занимательными. За века разделения Шахпал дошел до такого нервного истощения, что порой неохотно поднимался с постели и даже сексуально услужавшие ему джиннии жаловались на его равнодушие к сексу, неслыханное дело в мире джиннов, где единственное, зато неисчерпаемое удовольствие доставляет один только секс. Шахпал вспомнил предание о том, как индуистское божество Индра спасся от небесной скуки, изобретя театр и ставя в нем спектакли на радость своему не слишком загруженному работой пантеону, и недолгое время носился с мыслью привить драматическое искусство в Перистане, однако отказался от этой идеи, потому что всякий, с кем он советовался, смеялся над самой мыслью смотреть, как воображаемые люди совершают воображаемые поступки, причем это даже не заканчивается половым актом, хотя некоторые в фокус-группе соглашались с тем, что воображение и притворство могли бы малость скрасить сводящееся к сексу между огнем и дымом существование. В итоге Шахпал пришел к выводу, что джиннам неинтересен вымысел, им подавай реализм, как ни скучен реализм их собственной жизни. Что поделать, бумага горит в огне. Книг в Волшебной стране не водилось.

В те дни ифриты, темные джинны, отступили от так называемой Демаркационной линии, которая отделяла Каф от их диких владений, и подготовились к нападению на человеческий мир, что весьма огорчало Шахпала, друга Земли, террафила. Стычки на границах Кафа практически прекратились, и хотя с одной стороны это давало местным обитателям благую передышку, в то же время их скучная жизнь совсем оскудела событиями. Шахпал завидовал свободе своей дочери, Принцессы Молний, которая, установив защитные барьеры, позволяла себе надолго отлучаться от Кафа, изучать соблазны другого мира и сражаться там с темными джиннами. Император обязан пребывать на своем троне. Так полагается. Корона – та же темница. Во дворце необязательно ставить на окнах решетки, чтобы удержать главного жильца внутри.

Мы излагаем эту историю в том виде, в каком она дошла до нас после многих пересказов, уста к уху, ухо к устам, историю об отравленной шкатулке и те истории, которые содержались внутри, где был спрятан яд. Вот что такое истории – опыт, передаваемый многими языками, и множество языков мы порой называем единым именем – Гомер, Вальмики, Вьяса, Шахерезада. А себя мы так и называем «мы». «Мы» – существо, которое рассказывает себе истории, чтобы понять, какого оно рода существо. По мере того как истории спускаются к нам по ступеням столетий, они отрываются от времени и места, теряют изначальную конкретность, но приобретают чистоту эссенции, сущности, становятся беспримесно самими собой. И точно так же эти истории представляют собой то, что мы знаем, что мы понимаем и что мы есть – или, вероятно, правильнее было бы сказать, то, чем мы стали или чем можем быть.

Осторожно, словно сапер, обезвреживающий бомбу, Омар Айяр снял со шкатулки верхний слой. Пуф! Луковая кожица дематериализовалась, и сразу же полилась история, высвобождаясь из тончайшего прямоугольного слоя: возникло бормотание, переросло в медоточивый женский голосок, один из множества, запертых в китайской шкатулке, чтобы ими мог воспользоваться на выбор гонец. Этот голос, хрипловатый, низкий, успокоительный, напомнил мистеру Джеронимо Голубой Жасмин и тот «Багдад» (без h), где она жила, дом, из которого он был изгнан. Волна меланхолии омыла его и схлынула. Повесть вонзила в него крючок, прямо в ухо без мочки, завладела вниманием.

Наутро после всеобщих выборов, о великий царь, некий мистер Айрагайра из дальнего города Б. пробудился, как и все прочие, от громкого воя сирен, а затем приехал белый фургон, на котором развевался флаг, и из мегафона разносились приказы. Всех ждут перемены, восклицал мегафон, ведь людские сердца ждали перемен. Всем обрыдли коррупция и дурное управление, а более всего осточертело семейство, так долго цеплявшееся за власть, что оно превратилось для всех в ненавистных родственников, от которых каждый жаждет избавиться. И вот семейство свергнуто, кричал мегафон, и страна сможет наконец расти и крепнуть без отвратительных всеобщих родичей. Как все прочие, сказал мегафон, он, Айрагайра, должен немедленно оставить свою нынешнюю работу – работу, которую он, между прочим, любил (он был редактором книг для юношества, трудился в известном издательстве) – и явиться на один из только что организованных сборных пунктов, где его проинформируют о новом назначении и он вольется в великое новое национальное предприятие, строительство машины будущего.

Он поспешно оделся, спустился и вышел из дома объяснить офицеру с мегафоном, что не обладает ни инженерными знаниями, ни навыками механика, потребными для такой работы, ведь он из людей искусства, а не техники, к тому же он сам хотел бы оставить все как есть, он давно сделал свой выбор, предпочел любимую профессию высоким заработкам. Убежденный холостяк, он получает вполне достаточно по своим нуждам и делает важную работу: пробуждает, занимает и формирует юные умы. Офицер с мегафоном безразлично пожал плечами:

– Мне дела нет, – резко, нелюбезно ответил он. – Делайте, что велит новая нация, если не хотите, чтобы вас сочли антинародным элементом. Для таких элементов в нашей периодической системе клетка не предусмотрена. Как говорят французы – хотя сам я французского не знаю, ибо он чужд нашим традициям и потому учить его бессмысленно, – hors de classification[11]. Грузовики скоро прибудут. Если вы настаиваете на своих отговорках, обращайтесь к ответственному за транспортировку.

Коллеги в издательстве говорили о мистере Айрагайре, и это не всегда звучало как комплимент, что его невинность превосходит цинизм всезнающих детей и потому он не в состоянии постичь горечь разочарованного мира, давным-давно невинность утратившего. Вежливый, растерянный очкарик ждал обещанных грузовиков. Если бы Рене Магритт изобразил Стэна Лорела в светло-коричневых оттенках, вышло бы некоторое сходство с мистером Айрагайрой, который с рассеянной и бестолковой ухмылкой взирал на толпу, близоруко помаргивал, когда охранники стали сгонять всех в кучу, пастухи с оранжевыми метинами на лбах и длинными палками в руках. В назначенное время прибыл конвой грузовиков, изогнувшись на старинной набережной вдоль моря, словно чернильная клякса, упавшая на старинный рисунок, и когда мистер Айрагайра очутился наконец лицом к лицу с офицером, ответственным за транспортировку, с этим дородным густоволосым молодым человеком, явно гордым своими мускулистыми руками и выпуклой грудью, он был уверен, что теперь-то недоразумение быстро разрешится. И он заговорил, но ответственный за транспортировку перебил мистера Айрагайру и спросил его имя. Тот назвался, офицер сверился с кипой бумаг в папке с зажимом.

– Вот оно, – сказал он, предъявляя документ мистеру Айрагайре. – Ваши работодатели вас уволили.

Мистер Айрагайра покачал головой:

– Этого не может быть, – пустился он в логические рассуждения, – во-первых, меня в издательстве ценят, а во-вторых, будь это даже правдой, сначала меня должны предупредить устно, а затем известить письменно и, наконец, вручить уведомление. Так полагается это делать, и процедура не была соблюдена, к тому же, повторяю, у меня есть все основания утверждать, что на работе меня уважают и собирались отнюдь не уволить, но повысить.

Офицер по транспортировке ткнул в подпись внизу бумажного листка:

– Узнаете?

Мистер Айрагайра с ужасом признал, что почерк его начальника ни с чьим не спутаешь и это он.

– Стало быть, все ясно, – подытожил ответственный за транспортировку. – Раз вас уволили, значит, вы сделали что-то очень дурное. Можете сколько угодно изображать, будто вы ни при чем, но вина ясно написана у вас на лице, и эта подпись, подлинность которой вы сами удостоверили, это подтверждает. Полезайте в грузовик.

Напоследок мистер Айрагайра позволил себе лишь один строптивый вздох:

– Никогда бы не поверил, – сказал он, – чтобы подобное случилось здесь, в моем любимом родном городе Б.

– Название города изменилось, – сообщил ему офицер. – Отныне к нему вернулось древнее имя, которое некогда ему дали боги: Избавление.

О великий царь, мистер Айрагайра никогда не слыхал такого названия и понятия не имел, чтобы имя городу в древности дали боги, тем паче, что и города тогда не существовало, это ведь не древняя столица Д. на севере, а одна из новых застроек, современный мегаполис, но протестовать мистер Айрагайра больше не стал и послушно забрался со всеми прочими в грузовик. Его повезли на север, на те новые заводы, где строили машину будущего. В следующие недели и месяцы его смятение лишь возрастало. На новом рабочем месте, среди устрашающего грохота турбин и пронзительного стаккато дрелей, подле молчаливой тайны конвейерной ленты, по которой винты и болты, валы и шестеренки плавно скользили мимо пунктов контроля качества к неведомой цели, он к своему изумлению убедился, что на великое предприятие были привлечены еще менее пригодные, чем он, работники. Малые дети клеили из бумаги и дерева поделки, которые тоже каким-то образом включались в великое целое; повара пекли пирожки и облепливали ими со всех сторон машину, как в деревне коровьим навозом – глинобитные домики. Что же это за машина, гадал мистер Айрагайра, для строительства которой понадобился весь народ в совокупности? Моряки приносили в жертву машине свои корабли, а землепашцы – плуги; по мере того как его переводили с одного места на другое по гигантской строительной площадке, он видел, как прямо внутри машины строятся отели, видел там кинокамеры и ткацкие станки, но в отелях не было постояльцев, в кинокамерах отсутствовала пленка, на станках – нити. Тайна росла вместе с ростом машины, целые города сметались с лица земли, освобождая место для машины, покуда Айрагайре-сахибу не показалось, что машина и государство сделались синонимами, ведь в стране больше не оставалось места ни для чего, кроме этой машины.

В те дни ввели рационирование воды и пищи, в больницах закончились лекарства и в магазинах товары, машина распространилась повсюду и сделалась всем: каждый являлся на то место, какое ему назначили, делал работу, какую велели, все завинчивали гайки, сверлили, клепали, долбили молотками и к ночи возвращались домой, уставшие до немоты. Рождаемость упала, потому что на секс не хватало сил, и радио, телевизор и мегафон прославляли эту ситуацию как всенародное благополучие. Мистер Айрагайра заметил, что начальство на строительстве, управляющие, и надсмотрщики, и охрана, все были свирепы и постоянно злы, особенно на таких людей, как он сам, тех, кто прежде мирно жил своей жизнью и рад был предоставить то же право другим. Такие люди считались теперь одновременно и ничтожными, и опасными, бесполезными и мятежными, им, дескать, требовалась суровая дисциплина, уж можете в это поверить, твердили мегафоны, за дисциплиной дело не станет, наказания будут применяться всюду, где понадобится, а мистер Айрагайра думал: как странно, что те, кто оказался при новой иерархии на самом верху, гораздо злее тех, кто внизу под ними.

Настал день, о великий царь, когда мистер Айрагайра увидел ужасное зрелище. Мужчины и женщины несли строительный материал в металлических поддонах, установив их у себя на голове, и это само по себе нормально, однако что-то случилось с телами этих мужчин и женщин, они выглядели – он не сразу подобрал слово – раздавленными, будто что-то гораздо более тяжелое, чем поддоны со строительными материалами, давило на них, будто вокруг них возрастала гравитация, буквально вминая их в землю. Возможно ли, спросил он соседей по конвейеру, к которому он был в тот день приставлен, мыслимо ли допустить, что их пытали, и все, к кому он обращался, языком отвечали «нет», а глаза в то же время говорили «да», что за мысль, мы живем в свободной стране, говорили уста, а глаза: не будь глупцом, опасно выражать вслух подобные мысли. На следующий день раздавленные исчезли, строительный материал доставляли другие строители, и если их фигуры тоже показались мистеру Айрагайре слегка сдавленными, на этот раз он держал рот на замке и лишь взглядом вопрошал соработников, а те взглядом отвечали ему. Но держать рот на замке, когда отчаянно хочется что-то из себя вытолкнуть, вредно для пищеварения, и тот день по пути домой мистера Айрагайру мутило, его чуть было не вырвало прямо в грузовике, на котором их перевозили, что было бы – воспользуемся одним из слов возникшего тогда новояза – «неблагонадежно».

В ту ночь, должно быть, к мистеру Айрагайре явился джинн или вовсе овладел им, ибо на следующее утро у конвейера он казался иным, чем прежде, и словно бы искры сверкали вокруг ушей. Вместо своего рабочего места он направился прямиком к одному из управляющих строительством, к высшему начальству, какое оказалось поблизости, и громким голосом привлек внимание многих сотоварищей по работе:

– Прошу прощения, сэр, я должен задать важный вопрос о работе машины.

– Никаких вопросов, – ответил начальник. – Делайте, что вам предписано.

– Вот в чем вопрос, – продолжал Айрагайра-сахиб, чей обычно мягкий, смущенный, близорукий голос сменился этим новым, ораторским, чуть ли не мегафонным. – Что производит эта машина будущего?

Теперь уже многие прислушивались. Дружный ропот поднялся в рядах рабочих: Да, что производит-то? Управляющий сощурился, группа охранников стеснилась вокруг мистера Айрагайры.

– Это же очевидно, – сказал начальник. – Машина производит будущее.

– Будущее – не продукт! – прокричал мистер Айрагайра. – Будущее – тайна. Что она производит на самом деле?

Охранники подошли вплотную и могли бы схватить мистера Айрагайру, но собралась и толпа рабочих, так что охранники явно не знали, как теперь поступать, и поглядывали в ожидании указаний на свое начальство.

– Что она производит? – возопил начальник. – Славу! Слава – продукт. Славу, честь и гордость. Слава – наше будущее, но ты сам доказал, что тебе в будущем нет места. Уведите этого террориста. Недопустимо, чтобы его больной ум разнес заразу по всему сектору. Такой человек – источник всех болезней.

Толпа угрюмо наблюдала, как охранники хватают мистера Айрагайру, но в следующий миг поднялся громкий вопль, потому что электрические заряды, потрескивавшие возле ушей бывшего издателя книг для юношества, вдруг потекли по его шее и рукам до кончиков пальцев, а затем из его рук ударили мощные молнии, убив на месте начальника, охранники кинулись врассыпную в поисках убежища, а в машину будущего ударил заряд такой ярости, что изрядный сектор этого колосса-бегемота, содрогнувшись, взорвался.

Шкатулка задрожала в руках принцессы. Прямоугольный слой толщиной с кожицу лука отделился и растворился дымом вслед за первым слоем, и зазвучал новый голос, на этот раз приятный баритон.

– Поскольку мы заговорили о чуме, – произнесла китайская шкатулка, – это напомнило мне другую историю, которую вам, наверное, будет интересно послушать.

Но прежде, чем началась сама история, Дунья, вздрогнув, испустила негромкий крик. Она выронила шкатулку и закрыла обеими руками уши. Вскрикнул и Омар, и его руки также взлетели к ушам. Поймать шкатулку прежде, чем она ударилась об пол, успел мистер Джеронимо – и с тревогой уставился на обоих перистанцев.

– Что это было? – спросила Дунья. Джеронимо Манесес ничего не слышал. – Вроде бы тонкий свист, – пояснила она. – Джинны слышат более высокие частоты, чем собаки – и, видимо, чем могут слышать люди. Но только шум, без слов.

– В свисте может быть скрыто проклятие, – предупредил Омар. – Нужно закрыть эту шкатулку, принцесса. Она способна отравить вас и меня, как вашего отца.

– Нет, – с непривычной угрюмостью возразила она. – Продолжим. Если я не разгадаю проклятие, не смогу найти обратное заклинание, и царь умрет.

Мистер Джеронимо поставил шкатулку на маленький ореховый стол, с шахматной доской из слоновой кости, и рассказ возобновился.

– То была эпоха эпидемий, – заговорил новый голос, мужской, – и в деревне И. мужчину по имени Джон обвинили в том, что он заразил всех молчанием. Тихий Джон, коротышка с мощными бицепсами, держал кузницу в И., самом что ни на есть живописном поселении в краю идиллических зеленых лугов, округлых холмов, рассыпающихся каменных стен, соломенных крыш и любопытных соседей. Когда он женился на местной учительнице, девице куда более образованной и воспитанной, чем он сам, стало известно, что Джон, стоит ему хватить под вечер несколько глотков, орет на свою жену самыми скверными словами, какие только слыхали в этой деревне, приумножая и лексический запас своей жены, и ее скорбь. Так продолжалось много лет. Днем Джон прилежно трудился посреди пламени и дыма, был добрым товарищем и жене, и друзьям, но в темноте пробуждался живший в нем монстр. Наступила ночь, когда его сын Джек – шестнадцатилетний и уже обогнавший ростом отца – решил противостоять Джону и велел ему молчать. Кое-кто в деревне поговаривал, что парень сжал кулак и ударил отца в лицо – после этого Джон несколько дней ходил с опухшей скулой, – но другие списывали опухоль на воспаление десны.

Так или иначе, в двух вопросах все держались единого мнения: во-первых, отец не ударил сына в ответ, но удалился, посрамленный, в свою спальню, а во-вторых, с той минуты ручеек его слов, и так-то скудный и часто прерывавшийся, иссяк напрочь, Джон попросту перестал разговаривать. И чем более увеличивалось расстояние между его языком и словами, какие он прежде произносил, тем спокойнее становился Джон. Исчезла и привычка пить или, по крайней мере, напиваться допьяна. Тихий Джон сделался лучше прежнего Джона, говорили все – кротким и щедрым, достойным и добрым, так что теперь все понимали: причиной его бед был язык, язык отравил Джона, исказил его прекрасную по существу природу, а теперь, завязав со словами, как завязывают с курением или мастурбацией, он стал наконец таков, каким был задуман – хорошим человеком.

Соседи, заметив такую перемену, начали и сами экспериментировать с безмолвием, и правда: чем меньше они говорили, тем бодрее и добрее становились. Среди домишек И. стремительно распространилась новая теория: язык – это болезнь, от которой человеческому роду пришла пора оправиться, речь – источник всяческих раздоров, злодеяний и порчи нравов, отнюдь не колыбель свободы, но рассадник насилия; и вот уже детям запретили распевать на игровой площадке считалочки, а стариков просили отказаться от привычки вспоминать былые времена, рассевшись на привычных скамьях под деревом на главной площади. В прежней идиллии проступили разломы и разделения, виновником которых новопосвященные молчуны объявили новую молодую учительницу Ивонну: та развешивала повсюду объявления, предостерегая, что подлинный недуг таится не в речи, но в молчании. «Вы считаете это делом добровольного выбора, – писала она, – однако вскоре не сможете заговорить, даже когда захотите, в то время как мы, говорящие, можем по своей воле и беседовать, и закрывать рот». Поначалу люди сердились на учительницу, симпатичную болтушку (раздражала в ней разве что привычка склонять влево голову, когда она говорила), и самые воинственные предлагали закрыть школу, но потом они убедились, что учительница права. Им уже не удавалось издать хоть какой-нибудь звук, даже крикнуть, чтобы человек отскочил из-под колес надвигающегося грузовика. Теперь гнев деревни обратился от Ивонны, учительницы, на тихого Джона, ведь это он своим решением навлек на всех соседей болезнь, от которой уже не избавиться. Бессловесно, беззвучно собирались соседи перед кузницей, и лишь страх перед огромной физической силой Джона и раскаленными подковами удерживал их.

Тут Омар Айяр воскликнул:

– Да ведь это в точности похоже на историю композитора Кастербриджа и проповедника Юсуфа Ифрита: оба они видели друг в друге источник заразы, так что, возможно, это и есть новый вид эпидемии – недуг, препятствующий людям разобраться, кто здоров, а кто болен.

Но принцесса джиннов обнаружила свою собственную историю внутри этих историй, она думала о пораженном проклятием отце, об их злополучной семье, более злополучной, чем история кузнеца и его семьи и чем история композитора и проповедника, и мысли сами собой вырвались из ее уст. Он никогда меня не любил, сказала она, я всегда обожала отца и всегда знала, что он хотел не меня, но сына. Я тянулась к философии, если бы я следовала собственным путем, жила бы среди книг, счастливо растворившись в лабиринте мыслей и слов, но ему требовался воин, и ради него я стала воином, Принцессой Молний, щитом, ограждающим Каф от тьмы. Темные джинны не страшат меня. В детстве я играла с ними – с Зумуррудом, и с Забардастом, и со Сверкающим Рубином, и с Раимом, когда он еще не начал пить кровь. В закоулках Волшебной страны мы играли в салки и в семь камней, и ни один из них не мог сравняться со мной, ведь я стремилась стать девочкой-супербоем, как дочь, чей отец желал вместо нее сына. Когда мы садились с ним за стол, в глазах его полыхало разочарование, от которого скисало молоко. Я сказала ему, что изучаю искусство обращения с молниями, и он фыркнул, давая понять, что в его глазах меченосец стоит дороже ведьмы. Я научилась владеть мечом, и тогда он пожаловался, что в старости не имеет рядом опоры, государственного мужа, разбирающегося в хитросплетениях политики Перистана. Я вникла в законы джиннов, и тогда он сказал: «О, если бы у меня был сын и мы бы ездили вместе на охоту!» В конце концов его разочарование сокрушило и мои иллюзии, и больше мы не были близки. И все же, хотя я никогда в этом не признавалась, только ему одному в обоих мирах я стремилась угодить. На время я рассталась с ним и в том мире дала жизнь роду, который стал теперь моей судьбой. После того я вернулась в Каф, и дверь между мирами была запечатана, и у людей прошло много веков, а отец еще более отдалился от меня, неодобрение переросло в недоверие. «Ты уже не знаешь, к какому народу принадлежишь, – говорил он мне, – здесь, в Перистане, тоскуешь по утраченному тобой миру, где остались твои человеческие потомки». О человеческих потомках он упоминал с отвращением, и чем тяжелее бремя его недовольства ложилось на меня, тем пламеннее желала я воссоединиться с моим земным семейством, которому Ибн Рушд дал название «дуньязат».

– Это я, – вскричала принцесса, – столетиями трудилась, создавая машину без цели – или же с целью столь отдаленной, как, например, вечная слава, что попытка достичь ее – самообман. Эта машина – моя жизнь, а цель, которой машине вовек не достичь, эта великая слава – любовь моего отца. Это я, не кузнец, не учительница, не философ, я не сумела понять разницу между болезнью и здоровьем, между чумой и исцелением. В своем несчастье я убедила себя, что отцовское презрение естественно, это нормальное, здоровое состояние, что моя женская природа сама по себе – болезнь. Но вот мы добрались до истины: он недужен, а я здорова. Какой же яд бродит в его теле? Может быть, он сам отравляет себя?

Она уже всхлипывала, и садовник Джеронимо обнял ее, предоставив своей нечеловеческой любовнице то малое человеческое утешение, какое мог, – он и сам пребывал в глубочайшей экзистенциальной растерянности.

Что это значит – что он вознесся в воздух, а потом плавно опустился, вот так, не по собственной воле; что земля отвергла его, а потом столь же таинственно снова приняла; что он оказался здесь, в мире, который не обладал в его глазах смыслом, поскольку человеческие существа строят смысл из знакомого, из доступных им ошметков знания, словно собирают пазл со множеством недостающих деталей. Смысл – те рамки, что человеческие существа накладывают на хаос бытия, придавая ему форму, а он перенесся в мир, который ни одна рамка не смогла бы вместить, и цепляется здесь за сверхъестественное и чуждое создание, недолгое время притворявшееся его утраченной супругой, держится за нее с тем же отчаянием, с каким она сама сейчас прижалась к нему, потому что он внешне схож с давно умершим философом, и оба они надеются: чужак, заместитель сумеет, обнявши, внушить им веру в доброту мира – того ли мира, этого ли, просто мира, где два живых существа могут обняться и произнести магическое заклинание:

– Я люблю тебя, – сказал мистер Джеронимо.

– И я тебя люблю, – ответила Принцесса Молний.

Под горестной памятью об отце, которому невозможно было угодить, о царе с короной Симурга, столь гордого своей властью, что и дочери велел именовать его «Ваше Величество», о царе, не умевшем любить, лежали иные воспоминания – о ее первой любви или, по крайней мере, о юношах, которые влюблялись в нее, когда не были еще темными джиннами, заклятыми врагами ее отца. В ту пору Забардаст с очаровательной сосредоточенностью юного волшебника извлекал самых немыслимых кроликов, химерокроликов и кроликов-грифонов, каких вовсе не водилось в природе, из нелепых клоунских колпаков, их у него имелось в избытке. Забардаст, с его неутомимой болтовней, шуточками, беспечной улыбкой, больше привлекал ее. Зумурруд, полная Забардасту противоположность – мускулистый, не бойкий на язык, запинающийся, вечно злющий оттого, что не мог объясниться, – был красивее, тут не поспоришь: роскошный почти немой гигант, сумрачная невинность, если кому такое нравится.

Оба, само собой, с ума по ней сходили, что в мире джиннов не оборачивается такой проблемой, как на Земле (джиннам смешна даже мысль о моногамии), и все же они соревновались за ее благорасположение: Зумурруд одаривал ее гигантскими драгоценными камнями из сокровищниц великанов (он принадлежал к богатейшей среди джиннов династии строителей дворцов и акведуков, террасных садов и павильонов в садах, без которых Перистан не был бы Перистаном), а Забардаст, специалист по магии, артист тайных искусств, от природы был склонен к клоунаде и умел ее смешить. Толком она не помнила, вероятно, переспала с обоими, но если и так, особого впечатления на нее это не произвело, и принцесса, отвернувшись от не удовлетворявших ее женихов Волшебной страны, обратилась к трагическим мужчинам Земли. Когда она бросила Зумурруда и Забардаста, разорвав треугольник молодой любви, предоставив обоим джиннам строить их жизни, как сумеют, они изменились. Забардаст постепенно становился холоднее, темнел. Наверное, думала она, он был сильнее влюблен и тяжелее переносил утрату. Что-то мстительное появилось вдруг, к ее изумлению, в его повадке, какая-то обида и горечь. Зумурруд же от любви обратился к настоящим мужским делам: чем длиннее отрастала его борода, тем менее привлекали женщины и драгоценности. Теперь он был одержим жаждой власти. Он сделался вождем, а Забардаст его последователем, хотя Забардаст был и оставался более глубоким мыслителем – впрочем, быть более мелким, чем Зумурруд, едва ли возможно. И все они по-прежнему считались друзьями, пока этот союз не распался в пору Войны миров.

Зумурруд, Забардаст, Аасмаан Пери – Принцесса Молний. Долго ли длился их флирт? Джинны не умеют толком измерять время. В мире джиннов время не столько проходит, сколько пребывает. Это люди – рабы часов, время их горестно кратко. Тени облака, мчащиеся прочь, унесенные ветром. Вот почему Забардаст и Зумурруд поначалу поверить не могли, что Дунья взяла себе это имя, а вместе с именем и любовника-человека, к тому же немолодого, философа Ибн Рушда. В последний раз они пришли к ней, оба вместе, пытались образумить. «Если тебя привлекает интеллект, – сказал Забардаст, – могу тебе напомнить, что во всем Перистане ты не сыщешь лучшего знатока магических искусств, чем я». «Разве магия – раздел этики? – отвечала она. – Разве колдовские трюки подвластны разуму?» – «Добро и зло и все, что относится к разуму – человеческие паразиты, точно блохи на собаке, – возразил Забардаст. – Джинны ведут себя, как вздумается, не заморачиваясь банальностями зла и добра. А Вселенная, как всякому джинну известно, иррациональна». Она повернулась к нему спиной, и горечь, давно уже копившаяся в джинне, переполнила его, словно поток. «Твой мужчина, философ твой, твой премудрый глупец, – забранился Зумурруд. – Ты хоть понимаешь, что скоро он умрет, а я буду жить если не вечно, то еще очень большое время». «Ты говоришь так, словно это великое благо, – отвечала она. – А мне год жизни Ибн Рушда дороже твоей вечности».

С тех пор они стали ее врагами, и, поскольку она унизила их, предпочтя человека, подобного мухе – срок жизни его один день, а потом он умирает навеки, – джинны пуще прежнего возненавидели человечество.

А пока она припоминала свою юность, мистер Джеронимо изнутри повести о ее полудетском флирте проник в память о своей единственной истинной любви. Элла Эльфенбайн, его красотка-болтунья, добрая ко всякому пришельцу, гордящаяся своей внешностью, обожающая своего отца Бенто – он значил для нее больше, чем муж, казалось порой мужу. По пять раз в час день напролет она звонила Бенто до самой его смерти и каждый раз, здороваясь и прощаясь, произносила: «Я тебя люблю». Только после его смерти она сказала Джеронимо: «Ты все, что у меня есть», прежде – никогда. Нелепо ревновать дочь к отцу, яркому, лихому, порой нарушающему законы, с улыбкой Джокера, того развеселого злодея, что постоянно находит способы перехитрить Бэтмена. И все же порой я ничего не мог с собой поделать, признался себе мистер Джеронимо, он и сейчас ничего не мог с этим поделать, она даже сумела умереть точно так же, как Бенто, отыскала себе молнию в точности как он.

А что я делаю здесь и сейчас? – спросил он себя. – Обнимаю сверхъестественное существо, волшебную царицу молний, властительницу и воплощение сил, которые сгубили мою любимую, и бормочу ей в ухо слова любви, словно я готов полюбить то, что убило мою жену, шептать ей, здороваясь и прощаясь: «Я тебя люблю» – царице сил, которые уничтожили мою Элли. Так что же это говорит обо мне, кто таков я, если так? Уши у нее, кстати, без мочек, как и у меня. Древнее существо из страны фантазий, которая говорит, что она моя праматерь, соберись, сказал он себе, ты погрузился в иллюзии, ногами ты вернулся на землю, но голова ушла далеко, далеко в небеса. Но сколько он ни пытался мысленно удержать ее, Элла растворялась, ускользала в небытие, а теплое тело в его руках сделалось плотным и реальным, хотя он и знал, что оно состоит из дыма.

Ему нехорошо, сообразил он. Сердце громыхало в груди, голова кружилась от разреженного воздуха горы Каф, нарастала высотная мигрень. Затем мысли обратились к его утраченному ремеслу, которое казалось уже целиком его утраченным «я», к вилле Ла-Инкоэренца, столь прекрасной, пока не обрушилась буря, он вспомнил свои занятия – копать, полоть, сажать, подстригать изгороди, вспомнил битву с сурками, поедавшими рододендроны, торжество над древесными паразитами, строительство лабиринта, камень на камень, крупный пот на лбу, счастливая усталость тянет мышцы, дни славной работы в солнце, и в дождь, и в мороз, зимой и летом, один жаркий день за другим, снегопад за снегопадом, тысяча один акр, лиман, холм, где его жена лежала под колышущейся травой. Ему хотелось вернуться назад, в пору невинности, до того, как удары молний и небывалости разрушили мир. Ностальгия – вот как назывался его недуг.

Он томился по своему дому, затерянному не только в пространстве, но и во времени. Дом тоже постигла небывалость, и он нуждался в выправлении. Голубой Жасмин и сестра Альби, Оливер Олдкасл и Госпожа Философ – все они остались висеть в лестничном проеме в том «Багдаде» (без h), словно замерший кадр мультфильма, нужно было вновь запустить эту пленку. К двум из этой четверки он был привязан, а двое стали ему врагами, но все четверо заслуживали спасения, избавления от небывалостей, и город тоже, и страна, и весь человеческий мир. Потайной край с замками-полумесяцами, охраняемый всполохами молний, эта притча о влюбленных джиннах и умирающих царях, колдовские шкатулки, разматывающие повесть за повестью в ловких руках шпиона – все не по нем. Он обитатель нижнего мира, довольно с него волшебных высот.

И мы, оглядываясь, видим его словно бы на огромном расстоянии, погруженного в свои фантазии, застывшего в неподвижной живой картине из трех фигур: там тоже нелегко сколько-нибудь отчетливо разглядеть его среди укутанных тучами башен и дивных дворцов. Нам тоже хочется поскорее вернуть его на Землю, вместе с новой возлюбленной, пусть она и джинния. История их любви – а это была, пусть и быстротечная, но история любви – внятна лишь нам, обитателям нижнего мира. Там, наверху, это было нечто легковесное, летучее, как сон. Та подлинная история любви, та, у которой есть в наших глазах смысл и вес, явится, облаченная в войну. Ибо наше будущее тоже, в том месте, в том прошлом, постигла небывалость, и мы, родившись намного позже и о том размышляя, понимаем, что не стали бы теми, кто мы есть, не вели бы ту жизнь, какой мы живем, если бы эти двое не вернулись на Землю, чтобы все исправить, то есть исправить настолько, насколько это возможно, если, конечно, мы живем в правильном времени, как мы утверждаем, а не просто в другой разновидности неправильного.

От китайской шкатулки в нарастающем безумном ритме отшелушивался слой за слоем, и каждый раз новый голос принимался рассказывать новую историю, но ни одна история не добиралась до конца, потому что шкатулка набредала в незаконченной истории на очередную вставку, покуда не стало казаться, что к подобным отступлениям и сводится принцип мироздания, что единственный подлинный сюжет – то, как сменяются сюжеты, а как жить в безумии, где ничто не остается самим собой долее пяти минут кряду и ни один рассказ не будет завершен, какой может быть тут смысл – лишь абсурд, бессмыслица и может стать единственным смыслом, за который уцепишься. То это был рассказ о городе, в котором люди перестали верить в деньги, они продолжали верить в Бога и страну, потому что истории о них казались надежными, но кусочки бумаги и пластика, разумеется, не имели никакой цены; и тут же внутри этой истории началась (но тоже не продолжилась) история мистера Икс, который, проснувшись однажды утром, вдруг по неведомой причине заговорил на языке, никому из окружающих невнятном, и язык менял его характер, всю жизнь мистер Икс был человек угрюмый, а теперь, чем непонятнее становилась его речь, тем охотнее он болтал, смеясь и жестикулируя, поэтому люди стали относиться к нему гораздо лучше, чем в пору, когда хорошо понимали его слова; и только история сделалась интересной, как со шкатулки сдуло еще слой, и сюжет поменялся вновь.

И мы, вспоминая, словно бы видим, как пришла в движение застывшая живая картина: яркой вспышкой взметнулись попугаи с балкона замка на краю мощенного мрамором двора, усилился аромат белых лилий в дыхании ветерка, что колышет наряд принцессы, а где-то в отдалении послышалось сладостное томление деревянной флейты. Принцесса вырывается из объятий Джеронимо, тычет пальцем в шкатулку, с которой слетает очередной слой, и валится на пол, обеими руками зажимая уши, и шпион Омар тоже падает, его тело сотрясается в конвульсиях, и только Джеронимо Манесес ничего не слышит, ничего не ощущает, видит только, как бьются в судорогах джинн и джинния, и в этот момент, согласно нашим хроникам, он явил присутствие духа – от чего целиком зависело будущее, его будущее и наше, – схватил китайскую шкатулку, выбежал с ней на тот балкон, с которого открывался вид на склон Кафа, и со всей силы запустил смертоносной игрушкой высоко в пустоту небес.

Секунду спустя Дунья и Омар очнулись и поднялись с пола. Благодарю тебя, сказала Дунья мистеру Джеронимо. Ты спас нам жизнь, и мы у тебя в долгу.

В такие моменты джинны ведут себя в высшей степени церемонно. Таков их обычай. Если кто-то оказал джинну услугу, тот должен отплатить ему ответной. В этих вопросах джинны до педантичности корректны даже с любимыми. Вероятно, Дунья и Омар даже поклонились Джеронимо Манесесу, потому что этого требовал обряд, но на сей счет хроники молчат. Если они так поступили, то Джеронимо, сильный сдержанный тип, был, конечно, смущен таким жестом.

– Я разгадала проклятье, – сказала Дунья. – Поспешим к моему отцу, я постараюсь разрушить чары.

Едва эти слова сорвались с ее уст, как раздался громкий шум.

В последний миг своей жизни владыка горы Каф открыл глаза и в предсмертном безумии потребовал книгу, которая никогда не была написана, а затем принялся зачитывать вслух ее невидимые страницы, словно они открывались у него перед глазами. То был отчет о посмертном споре между философами Газали и Ибн Рушдом, который вспыхнул спустя столетия после их смерти, когда джинн Зумурруд и родная дочь Шахпала, она же Небесная Джинния, Дунья, Принцесса Молний, вздумали их реанимировать. Могущественный великан Зумурруд, пробудивший Газали в могиле, враг Шахпала, был вне пределов досягаемости, но почерпнув в словах, таинственно истекавших из его собственных уст, знание, что его дочь тоже осмелилась шутить с жизнью и смертью, старый монарх в агонии испустил гневный рев такой силы, что гобелены сорвались со стен в его спальне и мраморный пол расселся, трещина извивающейся змеей поползла от кровати к ногам принцессы, возвестив ей о смерти царя. Она помчалась к другому концу этой трещины как могла скорее, оставив Джеронимо Манесеса далеко позади, и к тому времени, как он в свой черед добрался до царской опочивальни, принцесса уже во весь голос выкрикивала спасительное заклинание в ухо отца, но было поздно.

Владыка горы Каф навеки покинул Перистан. Симург взлетел с обычного места, со столбика кровати, и загорелся. Прислужники во дворце смерти – ни одному из них не доводилось прежде видеть смерть джинна, не говоря уж о смерти царя – принялись на разные лады выражать скорбь и, несомненно, раздирали на себе одежды и рвали волосы, однако, при всем тщательном соблюдении верноподданнических завываний и не забывая бить себя в грудь, не упустили поставить новую царицу в известность о том, что сердце владыки напоследок разбило известие о ее проступке. Она подняла мертвеца из гроба, деяние, выходящее далеко за пределы допустимого даже для джиннов, и если, с одной стороны, этим она доказала свою редкостную и грозную мощь, то с другой стороны, совершила тяжкий грех и знание об этом прискорбном грехе стало последней каплей, доконавшей Шахпала. Итак, его смерть отчасти и на ее совести, вот что хотели почтительно донести до сведения новой царицы придворные, разумеется, склоняясь перед ней, опускаясь на колени, прижимаясь лбом к полу и воздавая все почести, какие подобает воздать новой повелительнице, и все же так оно и есть, бормотали они, свидетельством тому трещина в полу, что ни на миг не прерываясь устремилась прямо к стопам виновницы.

Омар Айяр заступался за принцессу, указывая, что она собственной жизнью рисковала, пытаясь вникнуть в ядовитое заклятие китайской шкатулки, и тут же поспешила к смертному одру царя в надежде его спасти, и все, разумеется, согласились, это несомненный подвиг, но при этом отводили взгляд, и напряженные позы доказывали: убедил он их не вполне, ведь царь-то мертв, а значит, в деле спасения принцесса не преуспела, вот и все, тут она опять оказалась неудачницей. И по мере того, как слух о смерти царя разносился от смертного ложа по проспектам и переулкам Кафа и гремел по склонам горного царства, к этой молве присоединялся и шепоток о виновности принцессы, не вызывая, разумеется, ни у кого даже малейшего сомнения в ее праве наследовать трон, но все же пятная принцессу, шепотки подобны грязи, только из звука, и когда у дворцовых стен собрались подданные, любившие покойного почти так же сильно, как любила его дочь, острый слух джиннии различил – поведаем с прискорбием – среди горьких рыданий ее народа не слишком громкое, но все же внятное улюлюканье.

Она оставалась спокойна. Ни слабости, ни слез. Что бы ни думала она о последних минутах отца, это она держала при себе и никому своих чувств не показывала. Обратилась с балкона дворца к народу Кафа. В сложенных горстью ладонях она держала собранный пепел Симурга, и когда сдула пепел в толпу, он снова собрался в тело величественной птицы и с пронзительным воплем вновь обрел жизнь. Теперь, с Симургом на плече и Симурговой короной на голове, наследница внушала собравшимся почтение, и ропот затих. Она принесла народу присягу. Смерть вошла в Перистан, и смерть будет попрана смертью. Новая царица не будет знать покоя, пока не уничтожит убийц отца. Зумурруд-шах и его приспешники, Забардаст, Раим Кровопийца и Сверкающий Рубин, будут истреблены навек из обоих миров. Так завершится Война миров, и снова наверху, как и внизу, воцарится покой.

Такую она принесла присягу. А затем испустила вопль.

Джеронимо Манесеса ее вопль словно молотом ударил в голову, он рухнул без чувств. Немало тысячелетий миновало с тех пор, как в последний раз в том или другом из двух миров слышали вопль Небесной владычицы. Он был столь громок, что наполнил мир джиннов целиком и проник также в нижний мир, где Зумурруд и трое его соратников услышали и поняли: им объявлена война. Смерть вошла в мир джиннов, и прежде, чем война закончится, еще не одному джинну предстоит умереть.

Принцесса возвратилась к ложу отца и долгое время от него не отходила. Она сидела на полу подле него и говорила. Джеронимо Манесес – сознание вернулось к нему, но в ушах неумолчно звенело – присел поблизости на обтянутое парчой кресло и прикрыл глаза, перетерпливая худшую в своей жизни мигрень. Его все еще трясло и мутило, и вскоре он вновь утратил связь с реальностью, провалившись в глубокий сон, полный видений грома и смерти. Пока он спал, дочь умершего царя делилась с отцом всеми своими тайными помыслами, всем тем, что ему было недосуг выслушать при жизни, а теперь ей казалось, будто впервые в жизни она нераздельно владеет его вниманием. Придворные рассеялись, Омар Айяр стоял на страже у дверей покоев смерти, а мистер Джеронимо спал. Дунья говорила и говорила, мешая слова любви, гнева и сожаления, а когда закончила изливать душу, рассказала убитому царю свой план отмщения, и мертвый царь не пытался ее отговорить – не только потому, что был мертв, но и потому, что джинны таковы: они не склонны подставлять другую щеку, обидишь джинна – он постарается сквитаться.

Зумурруд и Забардаст и вся их свита были готовы к этому, они, конечно же, ждали ее ответного удара еще прежде, чем услыхали тот вопль, но подобные соображения нисколько ее не смущали. Они особо ее не боялись, потому что она женского пола, и это она знала и намеревалась проучить их всех, они и не догадывались, с кем связались. Вновь и вновь она клялась отцу, что отомстит за него, пока он не поверил ей полностью, и тогда его тело повело себя так, как ведут себя тела джиннов в тех редких случаях, когда джинны умирают: они теряют свою физическую форму, пламя взметнется вверх и угаснет. Постель опустела, но Дунья все еще видела отпечаток отцовского тела на простыне, где он прежде лежал, и его старые любимые тапочки так и стояли на полу у кровати, замерли в ожидании, словно он в любой момент мог вернуться и снова их надеть.

(В последующие дни Дунья не раз сообщала мистеру Джеронимо о том, как отец является к ней в те периоды прерванного бытия, которые у джиннов соответствуют человеческому сну, и проявляет большой интерес к ней, хочет знать обо всем, чем она занята, его обхождение сделалось теплым, объятия – нежными, словом, ее отношения с отцом заметно улучшились по сравнению с тем, как обстояли дела при его жизни. Он все еще со мной, говорила она Джеронимо, и это гораздо лучше, чем то, что было у нас прежде.)

Поднявшись со своего места, она вновь преобразилась – уже не принцесса, не дочь, но темная королева, ужасная во гневе, золотоглазая, вместо волос над головой вздымались клубы дыма. Джеронимо Манесес пробудился в кресле и понял, что это с самого начала и готовила ему жизнь – эту неустойчивость бытия, ошеломительные приключения, он задремал в одной реальности и проснулся в другой. Иллюзия, будто Элла Эльфенбайн вернулась, и обрадовала его чрезмерно, и сбила с толку, он с легкостью поддался обману, но перелет в Перистан рассеял чары, а теперь явление царицы Кафа в величии ее гнева окончательно уничтожило призрак Эллы. И сердце Дуньи, Небесной владычицы, повелительницы молний тоже переменилось. Она видела в Джеронимо перевоплощение Ибн Рушда, но, по правде говоря, наконец-то она была готова оставить старого философа в покое, признать, что старинная любовь рассыпалась в прах и в новом обличье уже не раздует былое пламя или раздует лишь на миг. Мгновение она цеплялась за эту любовь, но настала пора перейти к серьезному делу, и она уже знала, как к нему приступить.

– С тебя, – обратилась она к Джеронимо Манесесу не как влюбленная к возлюбленному, но как великая праматерь, преклонных лет старуха с волосатой бородавкой на подбородке, могла бы заговорить с младшим в роду, – начнем с тебя.

Словно мальчик в коротких штанишках, он переминался с ноги на ногу перед своей прапрабабкой и отвечал ей виноватым бормотанием. Ничего не поняла, сказала она. Говори как следует.

– Я голоден, – сказал он. – Можно мне сначала поесть?

Начинается отлив

Скажем несколько слов о себе. Когда мы вспоминаем те события, нам нелегко представить себя на месте предков, для которых вторжение в их обычную жизнь неумолимых сил метаморфизма, схождение с небес аватар трансформации означало жестокий разрыв в ткани реального бытия, в то время как для нашего времени подобные явления составляют самую заурядную норму. Разгадав тайну человеческого генома, мы получили неведомый нашим предкам дар хамелеона. Захотелось сменить пол – и мы тут же это делаем, достаточно простой манипуляции генами. Если портится настроение, стоит коснуться вделанного в руку тачпада, чтобы повысить уровень серотонина и восстановить бодрость духа. Не задан раз навсегда и цвет кожи, мы меняем оттенки по ситуации. Например, страстный болельщик может раскраситься в цвета любимой команды, «Альбицелесты» или «Россонеро» – раз, и его тело пошло бело-голубыми полосками или полыхнуло черно-красным. Когда-то давно бразильская художница попросила соотечественников обозначить свой цвет кожи и приготовила тюбики с красками, назвав каждый пигмент так, как предпочитал именовать его хозяин: «Большой черный парень», «Лампочка» и так далее. Но сегодня у нее закончились бы тюбики, а все варианты оттенков она бы так и не сумела исчерпать, и у всех ныне считается общепризнанным и безусловным, что это – наилучший порядок вещей.

Мы рассказываем здесь повесть о прошлом, о временах столь отдаленных, что мы спорим порой, историей это следует называть или же мифом. Некоторые называют это сказкой. Но в одном мы согласны: рассказывая историю прошлого, мы всегда говорим о настоящем. Излагая фантазию, вымысел, мы складываем сказку о том, что есть на самом деле. Будь это не так, предприятие наше было бы тщетным, а мы стараемся по возможности избегать в своей жизни бесцельности.

То есть исследуя и излагая свою историю, мы постоянно задаемся вопросом: как оттуда мы попали сюда.

И еще несколько слов следует сказать о молниях. Исторически нисходящий с неба огонь считался оружием мощных богов мужского пола: Индры, Зевса, Тора. Среди немногих богинь, наделенных этим грозным оружием, была йорубская богиня Ойя, великая колдунья, которая в дурном настроении – а настроение у нее портилось частенько – пускала в ход и ураган, и небесный огонь; ее почитали как богиню перемен, ее призывали в пору великого перехода, стремительной метаморфозы мира из одного состояния в другое. Вдобавок она была речной богиней: река Нигер на языке йоруба зовется Одо-Ойя.

Возможно – и нам кажется вполне вероятным – что миф об Ойе возник благодаря более раннему (на несколько тысячелетий) вмешательству в человеческую историю Небесной джиннии, которую мы в нашем повествовании называем преимущественно позднейшим именем «Дунья». В те древние времена Ойе приписывали супруга, Шанго – Царя Грозы, но потом он исчез из виду. Если у Дуньи был когда-то супруг и он погиб в прежних, несохранившихся в летописях сражениях между джиннами, этим можно объяснить ее привязанность к такому же вдовцу Джеронимо. Но это одна из множества гипотез.

Быть может, имелась у Дуньи и власть над водой, не только над огнем, но к нашему нынешнему повествованию это отношения не имеет, и информацией на этот счет мы не располагаем. Причины же, по которым она так или иначе участвовала практически по всем, что случилось с обитателями Земли за время небывалостей, тирании джиннов и Войны миров, обнаружатся во всей ясности задолго до того, как мы закончим рассказ.

Когда африканские традиции проникли в Новый Свет на невольничьих кораблях, Ойя тоже отправилась в путь. В бразильских обрядах Кандомбле ее именовали «Янса». В синкретической Сантерии Карибских островов ее образ сливался с Черной Мадонной, Девой Канделарской.

Дунья, однако, была отнюдь не девственна, как и любая джинния. Она была праматерью Дуньязат, и, как нам теперь хорошо известно, ее потомки тоже держали в ладонях молнийный дар, только почти ни один из них об этом не догадывался, пока не настали небывалости и подобные чудеса не сделались мыслимыми. В битве с темными джиннами решающим оружием стала молния, и потому те, кого в пору паники и паранойи сочли фриками или ведьмами и обвиняли в том, что позднее назвали небывалостями, на самом деле превратились в стойкую, а позднее легендарную линию передовой обороны, отбивавшей атаки Зумурруда и армии темных джиннов, явившихся колонизовать и даже поработить народы Земли.

Скажем пару слов и о плане Зумурруда. Завоевание – затея новая для джиннов, они не привыкли мыслить империями. Джинны суетливы и назойливы, любят вмешиваться в чужие дела: того возвысить, этого низвергнуть, ограбить пещеру с сокровищами, вставить волшебную палку в колеса богатея. Им нравится создавать беспорядок, хаос, анархию. Менеджерскими талантами они никогда не отличались. Но царство террора невозможно укрепить одним лишь террором. Самые эффективные менеджеры-тираны славятся навыками организаторов. Эффективность вовсе не принадлежала к числу сильных сторон Зумурруда Великого, его талант был – запугивать людей. Зато отлично в пружинах власти разбирался Колдун Забардаст. Впрочем, и он не был совершенством, и тем более далеки от совершенства были его подручные, так что в новом порядке вещей оставалось (к счастью) изрядное количество прорех.

Перед возвращением в нижний мир Дунья распахнула в голове мистера Джеронимо потайные дверцы, ведущие к скрытой внутри него природе джинна. Раз ты сумел излечиться от чумы невесомости и вернуться на землю, когда еще даже не знал, кто ты, сказала она ему, вообрази же, на что ты будешь способен теперь. И она приложила губы к его вискам, сначала к левому, потом к правому, и шепнула: «Откройся!» И сразу же как будто Вселенная сама раскрылась, измерения, о которых он и не помышлял, сделались видимы и доступны, как будто границы возможного раздвинулись и немыслимое стало реальным.

Так чувствует себя ребенок, осваивая язык, когда складывает и произносит первые слова, а там приходят словосочетания и целые фразы. Дар речи, по мере того как он развивается, позволяет не только выражать мысли, но и формулировать их, благодаря этому дару сам акт мышления становится возможным, и так было с тем языком, который Дунья открыла ему и в нем, одарив теми формами выражения, которые он прежде не мог бы извлечь из тумана неведомого, где они пребывали скрытыми от его глаз. Он понял, как легко приобрести власть над природой, как перемещать предметы или менять траекторию их движения, ускорять или останавливать. Быстро сморгнув три раза, он приводил в действие поразительную систему связи джиннов, вся она разворачивалась перед ним, сложная, словно нейронные цепочки в мозгу, и такая же простая в действии, как обыкновенный рупор. Чтобы почти мгновенно переместиться с одного места на другое, ему достаточно было хлопнуть в ладоши, а чтобы появились блюда с едой, оружие, машины, сигареты, хватало сморщить нос. Он стал по-новому понимать время, и его человеческая натура – торопливая, преходящая, чувствующая, как сыплется песок в часах – противоречила новообретенной натуре джинна, который отмахивался от самой идеи времени, а страсть к хронологии считал недугом мелких умов. Он постиг законы трансформации – и внешнего мира, и себя самого. Он ощутил, как растет в нем любовь к сверкающим вещицам, к звездам и драгоценным металлам и камням. Он начал понимать, как привлекательны женские шаровары. И он понял, что достиг границы, за которой начинается реальность джиннов, и ему предстоит в грядущие дни увидеть другие чудеса, для постижения и именования которых ему пока не дано слов.

– Вселенная имеет десять измерений, – рассудительно выговорил он, и Дунья улыбнулась, как мать – шустрому в учении ребенку.

– Можно смотреть на нее и так, – согласилась она.

Для Дуньи, напротив, бытие сужалось. Джинны обладают многоканальным умом, они-то прекрасно справляются с многозадачностью, но теперь ум Дуньи целиком сосредоточился на одной цели: уничтожить тех, кто погубил ее отца. Смерть отца повергла ее в крайности антиномианской ереси, она приписала себе силу оправдывать и миловать, обычно принадлежащую лишь богам, провозгласила, что любые деяния, которые ее племя совершит в войне против темных джиннов, не будут считаться ошибочными или аморальными, ибо она их благословляет. Джеронимо Манесес, которого она назначила своим помощником, вынужден будет, чем дальше, тем больше, исполнять роль предостерегающего духа, сверчка на ее плече, уберегающего от опрометчивых решений, встревоженного той беспрекословной уверенностью, с какой Дунья, побуждаемая несказанной скорбью, даст волю своей огромной мощи.

– Пошли, – приказала она ему. – Собрание вот-вот начнется.

Между учеными продолжаются споры об общей численности мужского (джинны) и женского (джиннии) населения Перистана. По одну сторону – те знаменитости, кто до сих пор продолжает утверждать, что число джиннов и джинний, во-первых, постоянно, а во-вторых, что род этот бесплоден и не способен к размножению, в-третьих же, что и мужские, и женские особи обладают бессмертием и не могут умереть. По другую сторону – те, кто, как и мы, доверяет дошедшим до нас сведениям, что джиннии – как Принцесса Молний – способны не только размножаться, но и рождать большое количество детей, а также способны (пусть и при исключительных обстоятельствах) умертвить джинна. История Войны миров сама по себе наилучшее в этом смысле свидетельство, как читатель очень скоро убедится. Итак, мы не можем признать, будто общее число джинний и джиннов зафиксировано раз навсегда.

Традиционалисты настаивают: дескать, само это число магическое, а именно: тысяча один, то есть тысяча один джинн мужского пола и тысяча и одна джинния. Так должно быть, уверяют они, а значит, так оно и есть. Мы же со своей стороны подтверждаем, что популяция джиннов невелика и числа, называемые традиционалистами, могут оказаться недалеки от истины, однако подчеркиваем, что никоим образом не можем знать в точности число джиннов на любой момент времени, а потому стремление устанавливать какие-то числа на основе некоей теории целесообразности недалеко ушло от суеверия. В любом случае, помимо джиннов в Волшебной стране обитали и, наверное, остались низшие формы жизни, самые многочисленные из которых дэвы, они же призраки. В Войне миров дэвы и призраки и были мобилизованы служить в нижнем мире и маршировали в армии четырех Великих Ифритов.

Что же касается джинний: на историческом собрании джинний, созванном осиротевшей Принцессой Молний в большом зале Кафа, присутствовали почти все женские духи, а потому оно считается самым крупным собранием такого рода. Чудовищная весть о гибели царя горы Каф стремительно разлетелась по Перистану, вызвав почти в каждой груди возмущение и сочувствие, и когда осиротевшая Принцесса Молний кинула клич, лишь очень немногие им пренебрегли.

Когда Дунья обратилась к собранию и призвала к немедленном и полному секс-бойкоту, дабы наказать темных джиннов за убийство Шахпала и побудить их положить конец недостойной политике завоевания нижнего мира, тут-то сочувствия к ее потере оказалось недостаточно, и многие джиннии выразили негодование подобной затеей и даже были шокированы. Подруга ее детства Сайла, Принцесса Равнины, выступила ото всех:

– Дорогая моя, если у нас не будет секса минимум десяток раз в день, можно и в монастырь уйти! – возопила она. – Ты-то всегда была синим чулком, – добавила она, – и, по правде говоря, чересчур с людьми якшалась, стала на них похожа. Я тебя, лапочка, люблю и все такое, но ты-то можешь, наверное, обходиться без секса легче, чем все мы, ты вместо секса книжку почитаешь, но мы, лапонька, почти все мы, другого занятия не имеем.

Послышался строптивый ропот. Вторая принцесса, Лейла, Госпожа Ночи, припомнила старинное поверье, что стоит джиннам и джинниям хотя бы ненадолго перестать совокупляться, и мир джиннов рухнет, все его обитатели погибнут.

– Нет дыма без огня и огня без дыма, – процитировала она старую пословицу джиннов, – так что если они не соединятся, пламя угаснет.

На это кузина Ветала, Принцесса Огня, отвечала перепуганным и пугающим завыванием. Но Дунья не принимала отказа.

– Зумурруд и его банда потеряли голову, нарушили все правила честного поведения, какие приняты не только между джиннами и людьми, но и между джинном и джинном, – напомнила она. – Мой отец мертв. С чего вы взяли, будто ваши королевства, ваши отцы, мужья, сыновья и вы сами в безопасности?

И тогда собравшиеся на совет царицы и принцессы, повелительницы Долины, Воды, Облаков, Садов, Ночи и Пламени перестали жаловаться, как им свербит, и прислушались, и их спутницы тоже.

Однако, насколько нам известно, сексуальный бойкот, объявленный всем женским населением Волшебной страны темным джиннам с целью обуздать Зумурруда Великого и его свору, оказался до странности бессмысленным – странно это было с точки зрения джинний, которые сами же этот бойкот утвердили, которые воздерживались и сдерживались, хоть это давалось им не легче, чем любому наркоману, и ощущали симптомы ломки, раздражительность, дрожь и бессонницу, потому что союз огня и дыма заложен в природу обоих полов джиннов.

– Если это затянется, – шепнула отчаявшаяся Сайла Дунье, – Перистан рухнет нам на голову.

Вспоминая те события, мы рассматриваем их сквозь призму дорого давшегося опыта и понимаем, что практика крайнего насилия, по принципу «все против всех» (зачастую неточно именуемая терроризмом) всегда в особенности привлекала тех мужских особей, кто либо хранил девственность, либо не мог найти себе партнера. Сопутствующие такому одиночеству помрачающие разум фрустрации и ущерб, нанесенный мужскому эго, выплескиваются в актах агрессии. Когда одинокие, лишившиеся надежды юноши вдруг находили себе любящую или разделяющую их желание или хотя бы уступчивую партнершу, интерес к поясу самоубийцы, бомбам и небесным девственницам как рукой снимало, они выбирали жизнь. Отрезанные от любимого времяпрепровождения всех джиннов мужчины обращают свои мысли к другой возможности кончить. Смерть всюду в избытке, и для многих она превращалась в подручную альтернативу оргазму.

Так обстояло дело с людьми. Но темные джинны к самоуничтожению не были готовы. В ответ на секс-бойкот они не уступили желаниям былых партнерш, но лишь пуще предавались исступленным не-сексуальным актам. Раим Кровопийца, озверевший от недостатка плотских удовольствий, ринулся покорять нижний мир с такой размашистой жестокостью, что поначалу напугал даже Зумурруда и Забардаста, но вскоре их глаза тоже заволокло красным туманом, и роду человеческому пришлось изрядно поплатиться за бойкот, объявленный джинниями Великим Ифритам. Война вступила в новую фазу. Для Дуньи и Джеронимо настало время возвращаться на Землю.

Она заставила его принести торжественную клятву, подобие ее собственной.

– Теперь, когда я открыла тебе глаза на истинную твою природу и дала тебе власть над ней, обещай сражаться на моей стороне, пока не будет сделано то, что должно быть сделано, или пока мы не погибнем.

Глаза ее горели. Ее воле нельзя было противиться.

– Да, – сказал он. – Клянусь.

Она поцеловала его в щеку, подбадривая.

– Есть парень, с которым ты должен встретиться, – сообщила она. – Джимми Капур, он же Герой Натараджа. Храбрый мальчик, твой кузен. Кстати о родичах – есть у нас и скверная девчонка.

Пользоваться именем Тереза Сака больше нельзя. Она убила мужчину, и на том кредит ее имени исчерпан. Она разрезала его пополам, словно пластиковую карточку, выбросила в мусор, выплюнула как жвачку. К черту имя. Она в бегах и меняла одно имя за другим, имена с украденных дебетовых карточек и фальшивых удостоверений, купленных у жуликов на углу, имена в замурзанных журналах дешевых гостиниц на одну ночь. К такой жизни она не была приспособлена. В хорошие времена день без спа и без йоги казался пропащим. Но те времена прошли, и теперь приходилось жить своим умом, вот счастье-то охренительное для такой, как она, недоучки. Хорошо хоть все вокруг смешалось, полиция не та, что прежде, и благодаря хаосу она проскакивала в трещины. Пока, во всяком случае, удавалось. Или про нее забыли. Людям сейчас другое важно, а она – вчерашние новости.

Итак, Тереза (Мерседес, Сильвия-Патрисия или кем она в тот вечер была) сидела одинешенька в спортбаре в Пиджен-Фордж, штат Теннесси, отвергая авансы мускулистых мужчин с военным ежиком, закидываясь текилой и наблюдая очередную перестрелку в школе на сверхстандартном плоском экране HDTV. Ох божже, бормотала она нечетким спьяну голосом, настал век убийств, и знаш што, по мне это норм. Настало время бойни, и если ты захочешь сам в этом поучаствовать, бог, как бы тебя ни звали, ты найдешь еще много союзничков кроме меня. Да, ты, бог, с тобой разговариваю. Так ли тебя зовут, сяк ли, в той стране, в этой стране, всегда ты спец убивать, тебе по нраву, чтобы людей убивали за пост в Фейсбуке, за то, что необрезаны, за то, что не того парня трахнули. У меня претензий нет, потому что, знаешь, бог, я тоже убийца. Да-да, я, малышка. Я тоже побывала в переделке.

В те времена, когда подозрение легло на выживших после удара молнии, они порой собирались где-нибудь тайком оплакивать свою судьбу. Бывшая Тереза выискивала такие сборища, желая послушать чужие истории, вдруг кто-то окажется, как она, владыкой молний, а не только жертвой. Фрику приятно знать, что он такой не один. Но здесь в развлекательном центре в дебрях Грейт-Смоки собрание выживших было печальным зрелищем. Скучились в маленькой плохо освещенной комнате позади бара, в переулочке, вдали от основного маршрута, по которому прежде ходили туристы за тем, что любят туристы, за своей туристской едой, и порулить электромобилем, и сфоткаться с картиной Долли Партон, и покопаться в туристском руднике насчет туристского золота. Для тех, кого к смертушке тянет, имелся Музей «Титаника», и там выставлена скрипка, принадлежавшая Уоллесу Хартли, руководителю оркестра на том корабле, и можете насладиться поминальным перечнем имен 133 детишек, утонувших с «Титаником», «самых маленьких героев». Теперь-то все было закрыто, мир изменился, теперь все – сплошной «Титаник», весь мир тонет. Спортбар еще работает, потому как в трудные времена мужчины пьют, и это неотменимо, вот только игры на экране в записи, все знаменитые аббревиатуры ушли на перерыв, МЛБ, НБА, НФЛ – никого не осталось. Их признаки перемещаются по экрану, прерываемые изредка новостной передачей, когда новости все же прорываются, мерцая, на экран, спасибо отважным стрингерам, кто сумел подключиться к спутникам.

Пережившие удар молнии делились на две категории. Первый тип имел что сказать. Вон в того молния угодила четыре раза, но рекорд у этого: семь попаданий. Многие жаловались на дезориентацию, они страдали мигренями и паническими атаками. Они сильно потели, не могли спать, у кого-то одна нога вдруг стала усыхать. Они плакали без причины, они натыкались на двери и на мебель. Они помнили, как при ударе молнии буквально выскочили из ботинок и одежду с них сорвало, остались голыми, ошеломленными. Но ожогов не было, а потому их попрекали, мол, слишком много себе приписывают, слишком долго болтают. Эти люди говорили о громах небесных с почтением. Многие даже считали это религиозным опытом. Они своими глазами видели это, дьяволову работу.

Второй тип – молчаливый. Эти выжившие одиноко сидели по углам, погруженные в свои тайные миры. Молния заслала их куда-то вдаль, и они не могли или не желали поделиться своими тайнами. Когда Тереза, или Мерседес, или кто она теперь была заговаривала с ними, они, испуганно оглянувшись, пересаживались или же отвечали внезапной, бессмысленной агрессией, скаля зубы и сжимая кулаки.

Все это для нее без пользы. Эти люди слабы, сломлены. Она ушла с собрания и накатила текилы, и ближе к дну бутылки голос заговорил с ней прямо внутри головы, она подумала, видно, пора притормозить. Женский голос, спокойный, размеренный, она слышала его очень отчетливо, хотя никто вроде к ней не обращался. Я твоя мать, сказал голос, и прежде, чем она открыла рот возразить: нет, ты не она, моя мать никогда не звонит, даже в мой богом проклятый день рождения, разве что раком заболеет, тогда я, наверное, получу эсэмэску с просьбой покрыть медицинские расходы, но прежде, чем она что-то из этого успела сказать, голос уточнил: нет, не та мать, твоя праматерь, девятью столетиями раньше, плюс-минус, та, которая вложила магию в твое тело, а теперь ты научишься использовать эту магию во благо. Хороша текила, сказала она вслух с восхищением, но эту мамашу в голове было не смутить. Я предстану перед тобой, когда наступит пора, продолжала она, но если это поможет тебе проникнуться доверием, я могу назвать имя и номер на твоей ворованной карточке, сказать, где находится сейф, в котором ты держишь свои жалкие ценности, и какой у него шифр. Если хочешь, я напомню тебе, что ответил твой отец, когда ты сказала, что хочешь учить английский: чем заниматься-то в жизни будешь, сказал он, помощницей юриста станешь или секретаршей, или, может быть, хочешь послушать, как ты увела тот старый красный автомобиль с откидным верхом, когда тебе было семнадцать, и погнала на максимуме к юго-западу из Авентуры во Фламинго, и тебе плевать было, разобьешься или останешься жива. У тебя нет от меня секретов, но, на твое счастье, я люблю тебя как дочь, что бы ты ни натворила, хоть ты и убила того джентльмена, теперь это неважно, потому что идет война и ты мне нужна, ты уже доказала, как хорошо ты делаешь именно то, что мне нужно.

– То есть тебе плевать, что я людей убиваю? – спросила Тереза Сака беззвучно. Что это я делаю, тут же сказала она себе, разговариваю с голосом у меня в голове, голоса слышать стала? Жанна-на-хрен-Д’Арк? Видела я кино. Ее сожгли.

– Нет, – ответил голос в ее голове. – Ты не святая, и я тоже.

– Ты хочешь, чтобы я убивала людей, – повторила она все так же молча, внутри головы, зная, что это уже не опьянение, это сумасшествие.

– Не людей, – сказал голос. – У нас добыча покрупнее.

Когда мистер Джеронимо вновь очутился у входа в «Багдад», он был вооружен новым знанием: доныне он не знал ничего не только о мире, но о самом себе и своей роли в нем. Но теперь он кое-что знал, не все, но для начала неплохо. Ему пришлось начинать с нуля, и он знал, где хочет приступить к делу, попросил Дунью вернуть его сюда, чтобы тут провести первое исцеление. Она оставила его в том месте и отправилась по своим делам, но теперь он имел доступ к коммуникационной системе джиннов и мог в любой момент в точности установить ее местоположение на этой замечательной внутренней системе позиционирования, так что ее физическое отсутствие ничего не меняло. Он позвонил в звонок и стал ждать. Потом припомнил, что у него есть ключ. Ключ по-прежнему подходил к замку, словно ничего не случилось, словно его не выгнали отсюда как носителя устрашающей болезни.

Долго ли он пробыл в Перистане? День, полтора. Но здесь, в нижнем мире, прошло восемнадцать месяцев, а то и больше. Многое может измениться на Земле за полтора года в век ускорения, который начался на рубеже тысячелетий и продолжается по сей день. Все наши истории рассказываются теперь быстрее, мы забыли былые радости медленного повествования, канители и проволочек, трехтомных романов, четырехчасовых фильмов, сериалов в тринадцати эпизодах, удовольствия длительности, растянутости. Делай, что должен, живи своей жизнью, выкладывайся быстро, тик-так. Стоя на пороге «Багдада», он словно видел, как проносятся перед глазами полтора года жизни родного города, слышал вопли ужаса, когда умножились случаи вознесения и вместе с тем их противоположность, придавливающее проклятие, людей в лепешку расплющивало локальное усиление гравитации, в точности история из той китайской шкатулки, подумал мистер Джеронимо, а еще пикировали с небес Великие Ифриты на летающих урнах, предлагали награды, большие ларцы драгоценностей каждому, кто укажет мужчину или женщину с ушами без мочек. Ввели военное положение, неотложные службы справлялись молодцами, пожарные лезли по лестницам на помощь к зависшим в воздухе, полиция с помощью Национальной гвардии поддерживала на улицах хотя бы видимость порядка.

По городу шастали религиозные шайки, высматривали, на кого свалить вину. Иные толпы выбирали своей мишенью мэра, мол, удочеренная ею Малютка Буря, чудесный датчик честности – дьяволово семя. Толпа верных, для которых ненависть оказалась необходимым спутником веры, Харди при Лореле, собралась вокруг резиденции мэра, сошлась с трех направлений, от паромного причала, с Ист-Энд-авеню и с улицы Фрэнка Делано Рузвельта, и, кошмар, сумела-таки взять штурмом историческое здание и поджечь его. Успешная атака на Грейси-мэншн попала в новости даже в те беспорядочные времена, тем более что бойцы передовой линии, столкнувшись с гвардейцами, которые пустили в ход огнестрельное оружие, не падали, даже получив несколько пуль и в тело, и в голову, во всяком случае, так повествует эта история, и хотя средства коммуникаций почти не работали, такая история сумела быстро распространиться. В некоторых ее вариантах добавлялась необычная деталь: нападавшие перевернули несколько машин, в том числе фургон рыботорговца, и когда задние дверцы распахнулись и мертвые рыбины во льду – альбакор, нерка, чавыча, тихоокеанский лосось, горбуша, сайда, пикша, камбала и мерланг – уставились стеклянными глазами на окровавленных демонстрантов, какие-то рыбины, мертвые, вдруг громко расхохотались. Эта история, приключившаяся с фанатиками, в которых проникли джинны-паразиты, напомнила мистеру Джеронимо народную сказку о смеющейся рыбе, которую рассказывала Голубой Жасмин, и он вновь увидел, как многое, считавшееся прежде фантастикой, сделалось нормой дня.

Он не знал о джиннах-паразитах, пока Дунья не нашептала, раскрыв ему глаза на его природу, наследие джиннов. Один из Великих Ифритов, Сверкающий Рубин, был владыкой джиннов-паразитов, он и сам был мастак овладеть на время телом, а потом выйти и оставить былого владельца живым, как он и доказал своей сенсационной проделкой с финансовым титаном Дэниэлем Арони, а все меньшие паразиты служили пехотинцами у генерала Рубина. Но в то время как Сверкающий Рубин мог функционировать и вне чужого тела, его последователи-паразиты были слишком слабы и неуклюжи. На Земле им требовалось вместилище – собака, змея, летучая мышь-вампир, человек – и, покидая этот временный приют, они его разрушали.

Банда Зумурруда ведет войну сразу на многих фронтах, размышлял мистер Джеронимо. Нелегко будет с ними справиться.

Мэр и удочеренная ею Буря выскочили из горящего здания невредимыми. Опять-таки слухи вокруг этого чудесного спасения тяготели преимущественно к сверхъестественному. Согласно этой основной версии (а других, более правдоподобных, до нас не дошло), неведомой матерью Малютки была джинния, которая не пожелала растить наполовину человеческое дитя любви и оставила его на пороге мэрии, но издали внимательно следила за судьбой малышки и, видя, что ее жизнь подвергается опасности, вошла в горящее здание, окружила защитной магией Розу Фаст и маленькую Бурю и вывела их из мэрии. Faute de mieux[12], вот история, которой мы располагаем.

Предательская штука история! Полуправда, невежество, обман, уводящие от цели следы, ошибки и ложь, а где-то под всем этим закопана истина, в которой недолго и разувериться, легко сказать, это, мол, химера, нет никакой истины, все относительно, что для одного безусловная догма, то для другого сказка, но мы все же настаиваем, решительно настаиваем, это слишком важная идея, чтобы отдать ее в руки торговцам относительностью. Истина существует, и магические силы Малютки Бури послужили в те дни наглядным доказательством существования истины. Ради славной памяти Малютки мы отказываемся превращать истину в «одну из». Мы можем не знать ее, но истина где-то рядом. Мы не знаем в точности, как Роза Фаст и Буря выскочили из горящей резиденции, но мы способны признать область своего невежества и покрепче держаться за известное: они, несомненно, спаслись. После этого мэр, прислушавшись к советам службы безопасности, укрылась в тайном убежище и оттуда управляла городом. Это убежище осталось тайным, но героическое правление мэра – явно. Она возглавила битву с хаосом, учиненным Великими Ифритами, она обращалась к гражданам с призывами, заверяя их, что делается все необходимое и вскоре они получат еще большую помощь. Она стала голосом и лицом сопротивления и держала руку, пусть и невидимую, на пульсе города. Это нам известно, а что неизвестно, то этих фактов не отменяет. Таков научный подход. Откровенное признание в ограниченности своих знаний увеличивает общественное доверие к тому, что человек утверждает как факт.

Город превратился в зону военных действий, война проникла и в «Багдад». Граффити, непристойные надписи, дом осквернен и снаружи, и внутри. Окна забиты, стекол во многих рамах недостает. Он вошел в затемненный холл и тут же почувствовал, как к затылку прижался холодный металл, пронзительный, взбудораженный голос грозил ему смертью, у нас тут оккупай, засранец, распахни рубашку, рубашку, говорю, распахни, то есть надо было показать, что он не прячет на себе пояса с взрывчаткой, он не ходячая бомба, которую кто-то направил сюда очистить здание, кто тебя послал, засранец, от кого ты. Забавно, подумал он, он-то двигался в нормальном неспешном ритме, но всех вокруг мог замедлить, мог растянуть голос того человека с ружьем, чтобы тот стал мееедлееенный, мог еще больше все замедлить, стоило только пожелать, вот так, и крутые парни в темном вестибюле замерли статуями, а он дотянулся до ствола, и сдавил его, вот так, и смял, словно пластмассовую игрушку, это было почти смешно. Мог сделать вот так, и все оружие оккупая превратилось бы в морковки и огурцы. А еще вот так, и все они голые. Он позволил им ускориться – или сам сбавил скорость – и с удовлетворением наблюдал очередную метаморфозу, из храбрых разбойников в напуганных детишек, что за – кто это – мотаем отсюда. Они попятились прочь, прикрывая гениталии, и он задал вопрос: Сестра Альби, Голубой Жасмин, что-нибудь о них слышали? И тогда тот, кто прежде прижимал к его голове дуло, воткнул ему кинжал в сердце: Эти летающие ведьмы? Шарики воздушные? Он оторвал руки от интимных органов и широко их раскинул. Капут, друг. Всмятку. Что это значит, спросил мистер Джеронимо, хотя и понимал, что это значит. Как пиньяту разбивают, знаешь, сказал голый. Буум. Дерьмо сплошное.

Эта часть истории задумывалась не так. Он вернулся из Волшебной страны, наделенный суперсилой, и первым делом должен был спасти Жасмин и Сестру. Пустить в ход только что обретенные способности, аккуратно спустить их на землю, выслушать жалобы, принять на себя вину, извиниться, обнять, вернуть им повседневную жизнь, спасти от безумия и отпраздновать избавление, как подобает друзьям. В этот самый момент должен был вернуться здравый смысл, и мистер Джеронимо, вместе с другими, был бы тем, кто этот смысл вернул. Безумие, проникшее в мир, довольно уже торжествовало. Настало время вернуть здравый смысл, и начать он хотел с этого места. А женщины мертвы – умерли от голода или убиты, застрелены забавы ради, безумия ради, может быть, этими же голыми мальчишками, которыми овладело безумие, и тела их после смерти еще долго плавали на лестничной клетке, раздуваясь от посмертных газов, а потом взрыв, и внутренности пролились липким ливнем – все не так, как надо.

Он обыскал дом, совершенно запущенный. На стенах кровь. Возможно, из лопнувших тел Сестры и Жасмин. В одной комнате искрил обнаженный провод, в любой момент мог начаться пожар. Почти все унитазы были засорены, почти все стулья сломаны, в некоторых квартирах валялись на полу содранные с кроватей матрасы. Его квартира была полностью разграблена. Теперь у него ничего не осталось, кроме той одежды, что была на нем. И он не рассчитывал найти снаружи свой грузовик там, где его оставил, и не удивился, не найдя его. Все это уже не имело значения. Он покидал «Багдад» во власти новой силы, могучего гнева, поняв наконец ослепительную ярость Дуньи, у которой убили отца. Война только что стала и для него личной. «Не на жизнь, а на смерть», сложилась формула в его мозгу, и он с некоторым удивлением понял, что так оно и будет.

Госпожи Философа и Оливера Олдкасла нигде было не видать. Может быть, они еще живы. Может быть, сумели вернуться домой. Нужно спешить в Ла-Инкоэренцу. Первым делом туда. И для этого ему не требовался зеленый пикап. Он теперь перемещался другим способом.

Он не сразу постиг, во что теперь превращается его жизнь. Вознесение он хорошо помнил, встретил беду лицом к лицу, научился с ней жить. На землю он опустился не своей волей, так же неожиданно, как взлетел, и случилось это, как он понял, когда внутри него обнаружилась другая тайная личность, о существовании которой он прежде и не подозревал. Но, видимо, было в этом событии и человеческое измерение: когда он спустился, он преодолел то, что часто называл своим грехом, своей ошибкой. В те долгие часы одиночества, зависания, он выстрадал самое страшное за всю жизнь, боль расставания с тем, что прежде составляла жизнь, ностальгию по упущенному пути, по той дороге, что сама его отвергла. Он не отрицал свою тяжкую рану, он обнажал ее перед самим собой и так сделался сильнее своего недуга. Он заслужил возвращение силы тяжести и опустился на землю. Пациент номер один стал источником не только заразы, но и исцеления.

Он словно бы облекся новой кожей или, вернее, стал другим, новым жителем в своем теле, которое сделалось для него иным. О возрасте больше и мыслей не было, огромное поле возможностей открылось перед внутренним зрением, поле белых цветов, каждый полон чудес. Белый асфодель – символ загробной жизни, но никогда еще он не чувствовал себя таким живым. Ему также подумалось, что проклятие вознесения имело что-то общее с нынешним его состоянием: и тогда, и теперь наблюдался местный эффект, нарушающий законы природы. Например, способность двигаться очень быстро, когда мир словно замирал, власть над относительным движением, которую он никогда не мог бы понять, зато пользовался ею с удивительной легкостью. Не требуется знать секреты двигателя внутреннего сгорания, чтобы водить машину, усмехнулся он. Такая прикладная магия в природе джиннов, а он по-прежнему состоял из плоти и крови, и это его несколько замедляло, за Повелительницей Молний никак не угнаться, но она высвободила в его теле секреты огня и дыма, и теперь он развивал приличную скорость.

А потому – краткий миг размытого пространства и измененного времени – и вот он уже снова стоит на разоренных лужайках Ла-Инкоэренцы, и садовник в нем уже видит, что одна маленькая победа, по крайней мере, доступна прямо сейчас. Уж одну-то историю про джинна слышали и в те времена, конечно, все: историю джинна из лампы, который построил Аладдину дворец с прекрасными парками и садами, где тот жил в любви и счастье со своей прекрасной принцессой Бадралбудур, и хотя эта история была, скорее всего, французской фальшивкой, факт в том, что любой мало-мальски стоящий джинн может создать приличный дворец с садами быстрее, чем вы успеете пальцами щелкнуть или хлопнуть в ладоши. Мистер Джеронимо прикрыл глаза, и перед ним появилось поле белых асфоделей. Он наклонился вдохнуть их колдовской аромат, и все имение Ла-Инкоэренца предстало перед ним в миниатюре, совершенное в каждой детали, как было до Великой бури, а сам он словно великан, опустившийся на колени, чтобы вдохнуть в имение новую жизнь, и белые цветы, тоже гигантские по сравнению с крошечным домом и садами, нежно колыхались вокруг.

Когда он открыл глаза, волшебство уже подействовало. Вот она, Ла-Инкоэренца, восстановленная в прежней славе, ни следа грязи и выброшенного рекой мусора, исчезло неуничтожимое дерьмо прошлого, высокие вывороченные с корнями деревья вновь стоят прямо, словно и не цеплялись недавно корнями за воздух, покрытые черной грязью; весь его многолетний труд восстановлен, каменные спирали, Затопленный сад, солнечные часы, лес рододендронов, Критский лабиринт, потайные уголки в кустарнике, а из золотого леса послышался великий вопль счастья, возвестивший Джеронимо, что Госпожа Философ жива и что она впервые стала понимать, что пессимизм не единственный способ оценивать мир, она увидела, что изменения могут происходить к лучшему, а не только к худшему, увидела чудеса. Они жили как птицы, Александра и ее Олдкасл, порхали сначала в пустых комнатах, но когда стали подниматься выше, пришлось им покинуть дом и летать под покровом листвы. Однако они были пташки с деньгами: Александра Фаринья унаследовала обычай отца хранить абсурдный запас наличных в сейфе в нише за флорентийской картиной, и эти деньги помогли ей и управляющему выжить. За наличные можно было купить себе кое-какую безопасность, хотя случались ограбления, многое унесли, возможно, сами же охранники, но, по крайней мере, в те беззаконные месяцы обошлось без физического и сексуального насилия, периметр худо-бедно охранялся и нарушался лишь изредка, да и, в конце концов, их всего лишь грабили, не убивали, не насиловали. За деньги до них добиралась неотложная помощь, им завозили свежие продукты и питье и прочие припасы, в каких они нуждались, Они висели уже на высоте примерно трех с половиной метров и все, чем пользовались, складывали в сложную систему коробок и корзин, подвешенных в лесу на широких ветвях (построено местными рабочими и тоже, разумеется, за наличные). В лесу они могли отправлять свои надобности укромно, не позорясь, и в иные минуты эта жизнь казалась почти приятной. И все же нарастала печаль, и с каждым месяцем Александра Блисс Фаринья все чаще принималась ждать конца, желать его поскорее и, если можно, без боли. Она еще не потратила часть своих денежных запасов на приобретение средств, которые позволили бы осуществить это желание, но думала об этом много. И вдруг вместо смерти явился мистер Джеронимо, утраченный мир был чудесно восстановлен, время повернулось вспять и возродилась надежда – утраченная надежда, против всякой вероятности, обретена вновь, словно драгоценный перстень, засунутый неведомо куда полтора года назад – и вдруг лежит в давно не открывавшемся ящике, – надежда на то, что все может стать, как прежде. Надежда. И с этой невероятной надеждой она крикнула ему: Мы здесь! Наверху! Здесь мы! И умоляюще, страшась отрицательного ответа, который проткнет крошечный шарик оптимизма: Не можете ли вы нас отсюда спустить?

Да, он мог: закрыть глаза и представить, как крошечные фигурки спускаются на восстановленные лужайки исправленного имения – и вот она бежит к нему, обнимает, и Оливер Олдкасл, когда-то грозившийся его убить, теперь стоит перед ним со шляпой в руке, склонив благодарно голову и вовсе не протестует, когда Госпожа Философ покрывает лицо мистера Джеронимо поцелуями. Весьма обязан, мямлит Олдкасл. Черт меня побери, если я понимаю, как вы это сделали, но все же. Весьма обязан.

И все это, все это, воскликнула Александра, стремительно поворачиваясь кругом. Вы чудотворец, Джеронимо Манесес, вот вы кто.

Поддайся он своему внутреннему джинну, он бы занялся любовью с ней сразу же, прямо там, на магически проросшей траве, на глазах у Оливера Олдкасла, и желание пело в нем, но он присягнул на верность делу, он состоял на службе Дуньи, только что коронованной владычицы Гор, и человек в нем настаивал на соблюдении клятвы: прежде чем жизнь, его жизнь, человеческая жизнь, возобновится в прежней полноте, нужно с триумфом водрузить знамя Дуньи на поле боя.

Я должен идти, сказал он, и разочарованная гримаска Александры Блисс Фаринья была точной противоположностью сварливо-радостной ухмылке Оливера Олдкасла.

В дальней стране А. правил некогда добрый король, которого все подданные звали Отцом Нации. Он склонялся к прогрессивным идеям и способствовал переходу страны на современные рельсы, учредил свободные выборы, уравнял женщин в правах и построил университет. Король не был богат и, чтобы свести концы с концами, отдал половину дворца под отель и нередко пил там чай с гостями. Молодежь родной страны и западных государств полюбила его, когда он официально разрешил производство и продажу гашиша с государственным контролем качества, заверенным печатями – золотой, серебряной, бронзовой, в зависимости от чистоты и цены. То были хорошие годы, годы доброго короля, годы, можно сказать, невинности, но, увы, король не отличался крепким здоровьем, спина болела, и он был слаб глазами. Он поехал в Италию к хирургу, но пока он отсутствовал, бывший премьер-министр произвел операцию иного рода: отрезал короля от власти и воцарился сам. В следующие три десятилетия, пока законный король пребывал в изгнании, довольствуясь, по своему характеру, тихими радостями шахмат, гольфа и садоводства, в его былом королевстве воцарился хаос. Премьер-министр продержался недолго, последовал период межплеменных раздоров, и по меньшей мере один из могущественных соседей решил, что захватить страну А. не составит труда.

Итак, началось вражеское вторжение. Ошибка, регулярно совершаемая чужаками: все пытались завоевать страну А., и все удирали оттуда, поджав хвост, если не оставались на поле боя трупами, на радость диким псам, которые не были привередливы и соглашались глодать даже этот отвратительный иностранный продукт. Но после того как вражеское вторжение удалось отразить, на смену ему пришло нечто худшее: невежественная банда убийц, именовавшая себя Учениками, словно одного названия достаточно, чтобы придать им статус взыскующих знания. Они глубоко изучили одно искусство – запрещать и в скором времени запретили картины и скульптуры, музыку, театр, кино, журналистику, гашиш, голосование, выборы, индивидуализм, разногласия, удовольствия, счастье, бильярдные столы, чисто выбритые подбородки (мужчинам), женские лица, женское тело, женское образование, женский спорт и права женщин. Они бы предпочли полностью запретить женщин, но даже они видели, что подобный запрет не вполне осуществим, и потому довольствовались тем, что отравляли женщинам жизнь как только могли. Наведавшись в начале Войны миров в страну А., Зумурруд Великий сразу понял, что это идеальное место для размещения базы. Любопытный и малоизвестный факт: Зумурруд Великий запоем читал классику научной фантастики и мог бы обсуждать с друзьями, будь у него друзья, шедевры таких мастеров этого жанра, как Саймак, Блиш, Хендерсон, Ван Вогт, Пол и Корнблат, Спрэг де Камп. К числу самых любимых принадлежал цикл, написанный Айзеком Азимовым в 1950-е, «Основание», или «Фундация», и он вздумал назвать операцию в А. в честь этого романа. Итак, он затеял операцию «Фундация» и руководил ей, поначалу с помощью Забардаста, а после ссоры с ним – в одиночку. Плацдарм в А. он организовал себе быстро, попросту скупив новых правителей страны.

– Я купил страну на корню, – хвастал он перед своими последователями. – Теперь все наше.

Причем незадорого. Подземные сокровищницы Зумурруда Великого воспеты в преданиях джиннов. Возможно – нам это кажется весьма правдоподобным – по меньшей мере одна пещера находилась в суровых горах на восточном пограничье А., глубоко под корнями горы, укрытая от людских глаз каменными вратами. Когда Зумурруд предстал перед руководителями Учеников, они содрогнулись при виде гиганта, чуть не сошли с ума от страха, поняв, что к ним явился огненный джинн, но также обезумели и от алчности, углядев золотые сосуды с алмазами и изумрудами, которые он небрежно, будто какой-то пустяк, держал – по одному в каждой великаньей руке. Алмазы крупнее Кохинора сыпались из этих чащ, катились по полу, прямо к дрожащим ногам Учеников.

– Вы получите столько этих жалких камушков, сколько пожелаете, – прогремел великаньим голосом Зумурруд, – и делайте с этой богом забытой страной, что хотите, наложите запрет хоть на ветер, мне все равно, не велите тучам лить дождь или солнцу светить, флаг вам в руки. Но отныне вы, Ученики, принадлежите «Фундации», так что первым делом поищите и узнайте, как мне угодить, а иначе могут произойти всякие неприятности, такие, например. – Он щелкнул пальцами, и один из Учеников, тощий малый с гнилыми зубами, заклятый недруг плясовой музыки, обратился немедля в груду дымящегося пепла. – Небольшая демонстрация, – буркнул Зумурруд, ставя на пол чаши с драгоценностями. Вот и все.

Пока Дунья и мистер Джеронимо задержались в Волшебной стране, группировка Зумурруда провела ряд таких «демонстраций» с большим размахом, чтобы разом запугать весь род человеческий и заставить его покорно лизать пятки джиннам. «Группировка Зумурруда», говорим мы, поскольку, как уже было сказано, сам Великий Ифрит был существом по природе своей чрезвычайно ленивым и предпочитал препоручать грязную работу другим, а сам, раскинувшись в увитой зеленью беседке, пил, ел виноград, смотрел по телевизору порнографию и наслаждался ласками личной гвардии джинний. Он привел с собой из вышнего мира небольшую армию джиннов чином поменьше и по большей части просто задавал им направление, и они мчались, куда велено, убивали известных людей, топили корабли, сшибали с неба самолеты, вмешивались в компьютерные операции фондовых рынков, налагали на одних людей проклятие вознесения, а на других придавливающее и пускали в ход несметные сокровища Зумурруда, подкупая правительства и включая все новые страны в его сферу влияния. Однако совокупное число темных джиннов высшего ранга, явившихся в нижний мир, едва ли превышало сотню, а если учесть также и не столь аристократичных джиннов-паразитов, наберется две-три сотни завоевателей на планету с населением в семь миллиардов. Было время, неким субконтинентом правило едва ли двадцать тысяч англичан, успешно справляясь с тремястами миллионами индийцев, но даже замечательное достижение Британской империи меркнет по сравнению с успехами темных джиннов. Великие Ифриты не сомневались в том, что джинны во всех отношениях превосходят людей, что при всех потугах цивилизации и прогресса человек недалеко ушел от дикаря с луком и стрелами и что лучшая судьба для этой низшей формы жизни – провести пару тысячелетий в рабстве у развитой расы да подучиться. Забардаст договорился даже до того, что это бремя темных джиннов, долг, который они преисполнены решимости осуществить.

Презрение Великих Ифритов к новым подданным лишь возрастало от той легкости, с какой им удавалось вербовать подручных для управления создаваемой империи.

– Алчность и страх, – втолковывал Зумурруд своим трем собратьям-правителям, когда они по своему обычаю собрались на темной туче, курсировавшей над Землей в районе экватора, откуда они могли наблюдать и оценивать жалких смертных внизу, – страх и алчность – инструменты, позволяющие до смешного легко управлять этими насекомыми.

На этих словах Забардаст громко расхохотался, потому что Зумурруд, как всем было прекрасно известно, чувством юмора не мог похвастать ни в малейшей степени. Зумурруд с откровенной злобой зыркнул на него. Пропасть между двумя Великими Ифритами день ото дня ширилась. Они уже раз уладили свои счеты, заключили союз, объединили силы, но неприятности между ними назревали вновь. Слишком давно они были знакомы, и дружба их близилась к концу.

В сердце темного облака потрескивали молнии. Раим Кровопийца и Сверкающий Рубин поспешили переменить тему разговора.

– А религия? – спросил Кровопийца. – С ней как быть? Верующие там внизу размножаются пуще прежнего.

Сверкающий Рубин, самозваный Властитель Душ, даже и думать не желал про богов или рай. Волшебная страна – вот его парадиз, и нет надобности выдумывать еще более возвышенный или более ароматный сад. Поддаваясь любви к запретам (тут он мог бы тягаться с Ищущими Знания), он рявкнул:

– Немедленно запретить! Что за цирк!

Зумурруд Великий и Колдун Забардаст, услышав такое, буквально зашипели-заполыхали от злости. По краям контура они зашкворчали, как сотня яиц, разом вылитых на раскаленную сковороду, и Сверкающий Рубин, а также Раим Кровопийца поняли, что два их подельника сильно изменились.

– Что с вами такое? – поинтересовался Кровопийца. – Давно ли к нимбоносцам присоединились?

– Не дури, – лукаво подмигнул Забардаст. – Мы устанавливаем на Земле царство террора, и лишь одним предлогом можно оправдать это в глазах дикарей: это, мол, слово того или иного бога. От имени божества можно устроить ад на Земле, и большинство здешних дураков проглотят это, как горькую пилюлю.

– То есть это стратегия, уловка? – переспросил Сверкающий Рубин. – Тогда понимаю.

Но тут восстал во гневе Зумурруд Великий, а гнев этого мощного великана малость пугал даже собратьев-джиннов.

– Довольно богохульств! – провозгласил он. – Склонитесь перед Словом Божьим или тоже окажетесь в числе Его врагов.

Это потрясло всех трех его собеседников.

– Ого, ты запел новую песенку, – сказал Кровопийца, скрывая изумление. – Кто тебя научил?

– Ты всю жизнь пьянствовал и убивал, играл в азартные игры, трахался да спал, – добавил Сверкающий Рубин, – так что нимб святого тебе не к лицу, как и эта золотая корона – она, кстати говоря, тебе мала, поскольку изготовлена была для человеческой головы, которую ты без спроса оторвал от тела.

– Я взялся за философию, – пробурчал великан, краснея, сам донельзя смущенный таким признанием. – Учиться никогда не поздно.

Преображение безбожного великана Зумурруда в воина высшей власти было последним достижением мертвого философа из Туса. Газали обратился в прах, а джинн состоял из огня, но и в могиле мыслитель еще помнил приемчик-другой. Или сформулируем иначе: когда существо, всю жизнь выражавшее себя только в поступках, наконец-то подставляет ухо словам, нетрудно влить в его уши все, что пожелаешь. Зумурруд сам пришел к философу. Он готов был принять то, что скажет ему мертвец.

– Всякое существо, имеющее начало, имеет причину своего начала, – сказал Газали, – и мир тоже имеет начало, а значит – имеет причину своего начала.

– К джиннам это не относится, – вставил Зумурруд. – Нам не требуется причина.

– У вас есть отцы и матери, – напомнил Газали, – следовательно, есть и начало. Вы тоже существа, имеющие начало. Следовательно, у вас должна быть причина. Это очевидно подсказывает сам язык, а мы можем лишь следовать за языком туда, куда он ведет.

– Язык, – медленно повторил Зумурруд.

– Все сводится к словам, – сказал Газали.

– А как же Бог? – искренне озадаченный, переспросил Зумурруд при следующей встрече. – Разве у Него не было начала? Если не было, откуда же Он взялся? А если было, то какова Его причина? Не понадобится ли Богу Бог прежде него и так далее вспять до бесконечности?

– Ты не так глуп, как выглядишь, – снизошел Газали. – Но ты должен понять, что и твое замешательство опять-таки возникает из проблем языка. Термин «начало» подразумевает существование линейного времени. И люди, и джинны живут в этом времени, мы рождаемся, живем, умираем, у нас есть начало, середина, конец. Но Бог живет в иного рода времени.

– Существуют разные виды времени?

– Мы живем в том, что можно бы назвать временем становления. Мы рождаемся, становимся самими собой, а потом, когда приходит Разрушительница Дней, мы перестаем быть и становимся прахом. Прахом, одаренным, в моем случае, речью, но все же прахом. А время Бога – вечно, это время бытия. Прошлое, настоящее и будущее присутствуют для него совокупно, и сами слова прошлое, настоящее, будущее теряют смысл. В вечности нет начала и конца. Она неподвижна. Ничто не начинается. Ничто не кончается. Бог в своем времени не имеет ни конца во прахе, ни яркой тучной середины, ни пискливого начала. Он просто есть.

– Просто есть, – с недоумением пробормотал Зумурруд.

– Да! – подтвердил Газали.

– Значит, Бог путешествует во времени, – попытался осмыслить услышанное Зумурруд. – Он перемещается из своего время в наше и благодаря этому становится всемогущим.

– Можно и так, – согласился Газали, – с одной оговоркой: Он не становится. Он просто есть. Будь осмотрительнее в выборе слов.

– Ладно, – сказал вновь сбитый с толку Зумурруд.

– Подумай над этим, – настаивал Газали.

– Этот Бог, который Просто Есть, – приступил Зумурруд к третьему разговору, хорошенько подумав. – Он не любит, чтобы с Ним спорили, верно?

– Он – сущий, то есть сущность в чистом виде, а потому Он неоспорим, – сообщил Газали. – Вторая предпосылка неизбежно следует из первой. Отрицать Его сущность значило бы назвать его не-сущим, и таким образом попытаться спорить с Тем, Кто, по определению, неоспорим. Итак, спорить с Его неоспоримостью значит со всей очевидностью неверно пользоваться языком, а я уже советовал тебе быть осторожнее в выборе и использовании слов. Дурной язык взорвется у тебя в голове.

– Как бомба, – подхватил Зумурруд.

– Еще хуже, – сказал Газали. – Вот почему никакой терпимости к неверным словам.

– Мне кажется, – призадумался Зумурруд, – что жалкие смертные в нижнем мире еще больше путаются в языке, чем я.

– Учи их, – велел Газали. – Научи их языку Бога, который просто есть. Наставление должно быть настойчивым, суровым, даже, не побоюсь этого слова, устрашающим. Помни, что я говорил тебе о страхе. Участь человека – страх. Мужчина сотворен боящимся темноты, неведомого, чужаков, неудачи и женщин. Страх ведет его к вере, не как лекарству от страха, но как к признанию, что страх Божий – естественное и уместное состояние человека. Научи их бояться неверного использования слов. Нет преступления более непростительного в глазах Всемогущего.

– Это я могу, – сказал Зумурруд Великий. – Скоро они все будут говорить на мой лад.

– Не на твой, – поправил Газали, но мягко: имея дело с Великим Ифритом, приходится принимать в расчет его безграничный эгоцентризм.

– Понимаю, – кивнул Зумурруд Великий. – Теперь отдыхай. Нет больше надобности в словах.

На том уроки закончились. Направив сильнейшего из темных джиннов на путь радикального насилия, Газали добился результатов, которые вскоре устрашат его самого: ученик быстро превзойдет учителя.

Дунья в последний раз навестила Ибн Рушда в его могиле. Я пришла проститься, сказала она ему. Больше я не вернусь к тебе. Что же так увлекло тебя, что ты обо мне позабыла, спросил он с мрачным сарказмом. Кучка праха сознает свои ограничения.

Она рассказала ему о войне. Враг силен, сказала она. Враг глуп, возразил он. И в этом наша надежда. Тираны не склонны к оригинальности и ничему не учатся на горьком примере предшественников. Они будут жестоки, будут давить, пробуждать ненависть, уничтожать все, что люди любят, и это их погубит. Все войны сводятся в конечном счете к борьбе между ненавистью и любовью, и мы будем держаться за убеждение, что любовь сильнее ненависти.

Не знаю, смогу ли, ответила она, потому что сейчас я полна ненависти. Я смотрю на мир джиннов и вижу моего убитого отца, но кроме того я вижу ничтожество этого мира, одержимость сверкающими погремушками, аморальность, всеобщее презрение к людям, которое я вынуждена назвать истинным его именем: расизм. Я вижу самовлюбленную злобность Ифритов и сознаю, что и во мне это есть, всегда присутствует не только свет, но и тьма. В темных джиннах я больше не различаю свет, но теперь я чувствую тьму в себе. Вот то место, где рождается ненависть. И я начинаю сомневаться в себе и в своем мире, но я также понимаю, что сейчас не время для подобных рассуждений. Идет война. На войне не сомневаются, а действуют. Итак, наши разговоры тоже должны прекратиться, и будет сделано то, что должно быть сделано.

– Грустные это слова, – сказал он. – Одумайся. Тебе понадобится мой совет.

– Прощай, – сказала она.

– Ты покидаешь меня?

– Когда-то ты меня покинул.

– Так это твоя месть? Оставить меня – в полном сознании, беспомощного, в могиле до конца вечности?

– Нет, – возразила она с любовью. – Никакой мести. Только прощание. Спи.

Герой Натараджа, танцующий танец разрушения. Открой джинна в самом себе, сказала ему та горячая девчонка, тощая маленькая пташка, и еще сказала, что она его пра-пра-пра-пра и еще много раз прабабушка. Его дом сгорел, мама после этого недолго протянула, мама, которая до той поры была для него единственной любимой женщиной. Шок в ту ночь – ночь великана и горящего дома – прикончил ее. Он похоронил маму, остался на диване у кузена Нормала и с каждой минутой все сильнее о ней тосковал. Дай мне только раскрыть в себе внутреннего гоблина, Нормал, первым из всех засранцев я поджарю тебя. Ты только жди.

Весь мир стремглав несется ко всем чертям, а Джимми Капур развлекается ночами на кладбищах, он ведь такой забавник, на его матхе нарисована молния, прям тебе Гарри П. По большей части он предпочитает кладбище Святого Михаила в развилке железной дороги Бруклин – Квинс, про себя он называет эту развилку V, знаком победы на хрен железной дороги. Леди-ангелы на могильных камнях смотрят печально на покойничков. Он теперь совсем другой, с тех пор как горячая девчонка-прапра нашептала ему, сначала в виски шептала, потом в сердце, хош верь, хош не верь, бро, прижала губы к груди и задействовала свой хогвартс. Трах – и голова раскрылась, словно в том фильмеце Кубрика, рвануло куда-то, очень клево, и увидел такое, что и во сне не приснится, координатная сетка всех знаний и умений джиннов. Мозговзрывательно, на хрен, мозг буквально взорвался, но, ха-а, занятно, с ума-то Джимми не спрыгнул. Понял, почему? Понял: внутренний гоблин очнулся в нем и со всем этим дерьмом справляется. Вот, значит, о чем народ говорит: чувствую себя другим человеком или там: я стал новым человеком.

Итак, он теперь другой человек, хоть и не с другим именем, со своим собственным. И этот другой человек – он сам.

Сначала кротовая нора и великан, прикинувшийся персонажем из его комикса, трахнуть его голову хотел, но теперь горячая пра действительно поимела его мозг, и знаете что – он вроде как супергерой. Колдовской танцующий король. Вот времечко-то – веселись!

О да, он круто веселился. Он мог двигаться очень быстро, мог замедляться и ускоряться, охренеть. Мог то превратить в это. Горстка камушков – раз-два – драгоценные. Палку ненужную сожмет – золотой батон. Кому надобен Нормал с его поганой кушеткой, я богач! Но голос Дуньи в его голове, она же слышит каждую мысль: «Если не сосредоточишься на борьбе, погибнешь, и глазом моргнуть не успеешь». Он думает о том, как все вышло с мамой, и наполняется гневом. Дунья говорит, она собирает войско. В каждом городе свой Джимми. Он заглянул в свой новый мозг и увидел, как ширится сеть. Вытянул руки, потек сок по рукам – бах! мо-молния, одним грустноликим ангелом меньше. Глазам своим не поверишь. Кто-то оставил тыкву там, на месте последнего упокоения, ну, парень, напрашиваешься, уж извини. Буум! Тыквенная каша. Как освоился, понял, что это в нем не молнии – метаморфозы. Да, он посбивал бошки каменным ангелам, забавы для, воспользовался Второй поправкой, каждый имеет право держать в руках оружие – ну да, отцы-основатели не имели в виду буквально, чтобы руки стали оружием, – но вскоре сообразил, что куда лучше у него выходит не уничтожать, а превращать. И не только в драгоценности, вот в чем соль. Не только булыжники в рубины. Придется признаться, что и на живом он тоже свою силу испробовал. На птицах, бродячих кошках, шелудивых дворнягах, крысах. Ладно, всем плевать, если крысы превратятся в крысиный помет или крысиные сосиски, но птицы, кошки, собаки, эти существа кому-то дороги, вот хотя бы покойная матушка с ее птичками, так что простите меня, люди, мамочка, прости. Самое крутое – когда обнаружил, что может превратить существо, например, в звук. Вааау. Птицу – в птичью песню, без птицы, только песенка висит в воздухе, кошку он мог превратить в мяуканье. Когда вник, разыгрался, щелкнул памятник и только и услышал не взрыв, но всхлип, да, нашел на него стих, наверное, в каждом бухгалтере сидит такой придурок-супергерой, рвется наружу, кстати, подумал он, а как насчет цветов, смогу я превратить таракана, или флаг, или чизбургер просто в цветные полоски, повисят в воздухе и – рассеются? Надо потренироваться на животных покрупнее. Где тут овцы? О двух-трех заблудших овцах никто ведь волноваться не станет, верно? А может быть, метаморфозы обратимы, тогда ваще ни одна овца не пострадает в ходе эксперимента по применению суперсилы. Но овцы там, за городом, на фермах, если только фермы уцелели, а если нет, бродят сами по себе, кто же отвезет его туда, куда ему надо попасть, у Асии есть авто, небось, даже знает, где раздобыть бензин, А-си-а, не Айша, итальянская синьорина, а не темнокожая, танцорка, не стриптизерша, высокий класс, балерина, мужики, наверное, к ней в очередь выстроились в милю длиной, в каждой руке полная канистра бензина. Вот если бы у него была еще суперсила девок умасливать.

Оказалось, и такое умение у него теперь есть. Позвонил, подобрал слова, рассказал балерунше, какие с ним дела, все рассказал, про горячую пра, шепот, бам, космическая одиссея Стэнли Кубрика со спецэффектами, все как есть, и она не то чтобы поверила-поверила, но поверила достаточно, чтобы отправиться с ним на кладбище, и уж там-то он ей показал. При такой зрительнице он, чесслово, выдал класс. Звуковые метаморфозы, превращения в цвета, молнии.

И прям там у Святого Михаила после его представления она танцевала для него. О, да. Так что сами понимаете. Он не только обзавелся водителем, чтобы прокатиться по берегам Гудзона в поисках овец. У него теперь была девушка. Девушка! Да!

Так оно шло примерно года полтора. В долгие месяцы самопознания, когда он учился сначала ходить, как джинн, потом бегать, а потом уж летать, в пору ускоренного повторного детства, через которое прошел и Джеронимо Манесес, Джимми Капур осознал, что какая-то часть его всегда ждала этого, что есть люди, и он один из таких, кто мечтал впустить мир снов и фантазий в свою реальную жизнь, кто надеялся и верил, что сможет прикоснуться к чуду, отряхнуть со своих стоп прах повседневности и вознестись, возродиться в подлинную свою природу. Втайне он всегда знал, что его творение, Герой Натараджа, не вполне соответствует, не вытянет его из колеи заурядности, и тем более Джимми был счастлив, когда обнаружил, что может выйти на авансцену не через посредство вымышленного им персонажа, но сам, он сам сделался вымышленным персонажем, говорил себе он, или даже лучше вымышленного – настоящим, но, наконец-то, когда уж и не надеялся, не таким как все. Может быть, потому-то он так легко, так естественно вошел в свою новую сущность джинна. Он всегда ощущал в себе что-то такое, но не доверял этому чувству, пока Дунья не нашептала его сердцу.

Он ждал указаний от Принцессы Молний. Иногда разнообразия ради он отправлялся на южные кладбища на Голгофу или Маунт-Синай и там тоже сбивал головы каменным львам и пробовал новые метаморфозы, он уже научился превращать твердые предметы в запахи, была скамейка, стал пук, собрание всех пердежей, мужских и женских, что напердели, сидя на скамейке, старики и старухи, думая о своих покойных пердунах и пердуньях. Макпук не издаст больше свой пук.

Он вспоминал собрание винтажных комиксов, погибших в огне вместе с его домом: там в старых выпусках позировал реальный Супермер, Чарльз Атлас в леопардовой расцветки трусах демонстрировал технику динамического растяжения, превратившую его в Самого Идеально Развитого Мужчину Земли. Теперь и за его спиной девчонки фыркать не будут. Это вам не старый Джимми, то есть юный слабачок Джимми весом в сорок пять кило. Это настоящий Сам-Самец, как сказал бы мистер Атлас, Сам-Я и с ним Ас-и-Я, высокая, стройная. Никто не заставит его больше глотать пыль.

И вот наконец Дунья, вынырнула между двух надгробий Святого Михаила, высматривает его. Уже не принцесса – королева. На полуночном кладбище она обняла мальчика, посочувствовала его утрате. Он потерял мать. Она потеряла отца. Готов ли ты, спросила она. О да, он готов.

Она зашептала ему на ухо, назвала плохих парней, кого надо убить.

Джинны-паразиты, действовавшие на Земле в пору Войны миров, сами по себе были существа незначительные, с весьма ограниченными умственными способностями. Их господа-ифриты задавали направление, и они двигались туда, устраивали продуманный хаос как при нападении на резиденцию мэра. После таких подвигов они искали себе тела для внедрения, потому что вне человеческого тела они не могли существовать в нижнем мире. Проникнув в мужчину или женщину, они насухо высасывали их, до пустой оболочки, и тогда им приходилось срочно искать нового «хозяина». Сейчас некоторые специалисты считают, что паразитов не стоит относить к числу настоящих джиннов, поскольку они были обделены разумом, это класс рабов или низшая форма жизни. Аргумент заслуживает внимания, однако по традиции им все же отводится место в таксономии джиннов хотя бы потому, что, как рассказывается в дошедшей до нас истории, они оказались первыми джиннами, павшими от руки человека, вернее, гибрида, в основном человека, но с заметной примесью джинна, которую высвободила в нем королева джинний.

Некоторые образы, дошедшие до нас от былых схваток, как неподвижные, так и движущиеся, ныне выглядят порнографически. Мы держим их в запечатанных контейнерах в спецхране исключительно для настоящих ученых – для историков, исследователей устаревших технологий (фотографии и кино), психологов. Не стоит чрезмерно удручать себя и других, выставляя подобные объекты на публичное обозрение.

Также мы не расписывали на этих страницах подробности убийств и впредь не станем. Мы гордимся тем, как далеко успели уйти от тех давних времен, тем, что насилие, так долго терзавшее человечество, будто проклятие джиннов, осталось в прошлом. Порой, как это бывает с людьми, не до конца избавившимися от зависимости, мы чувствуем это брожение в нашей крови, чуем этот запах в ноздрях, иные из нас стискивают кулаки или кривят рот в агрессивной ухмылке, бывает даже, и голос повышают. Но мы противимся этому в себе, разжимаем кулаки, возвращаем на лицо улыбку, приглушаем голоса. Нет, мы не поддаемся. Но мы понимаем, что любой рассказ о прошлом, в особенности о временах небывалостей и Войны миров, будет неполным, если вовсе отказаться от малоаппетитных тем увечий и убийств.

Джинны-паразиты являлись, перемещались из города в город, с континента на континент. Они спешили напугать побольше людей, побольше городов и с этой целью пользовались транспортной системой джиннов – кротовыми норами, лифтами «замедли-их-ускорь-меня» и даже порой летающими урнами, чтобы переноситься с места на место. В запечатанных контейнерах фонда ограниченного доступа сохранились до наших времен пугающие образы джиннов-паразитов, пожирающих человеческие лица в Майами; джиннов-палачей, побивающих женщин камнями в пустыне; и джиннов-бомбистов, взрывающих позаимствованные тела на военной базе и тут же переселяющихся в первого попавшегося рядового, чтобы уничтожить еще больше солдат – это назовут инсайдерским нападением, и так оно и было, только не в привычном смысле слова; и джиннов-паразитов – безумных боевиков, гонявших в танках по Восточной Европе, сбивших на лету пассажирский лайнер, – но и перечисленных образов довольно, нет нужды составлять подробный каталог ужасов. Скажем просто: они охотились стаями, как одичавшие собаки, и были свирепее любой твари на четырех ногах. Пока Джимми Капур не получил задание от только что короновавшейся Царицы Молний: превратить охотников в дичь.

Тех мужчин и женщин, которыми завладевали джинны-паразиты, уже нельзя было спасти, они умирали в тот момент, когда джинны входили в их тела. Но как атаковать паразитов, которые оставались бестелесными, пока не захватывали (убивая его при этом) живого человека – что сделать, чтобы джинн утратил способность к переселению? Джинн Капур придумал способ: если твердые предметы удается превращать в цвета, запахи и звуки, можно попытаться перевернуть этот прием и превратить парообразное в твердое. Так началась операция «Медуза», названная так потому, что туманные паразиты, когда Джимми придавал им зримый и постоянный облик, превращались в нечто вроде каменных чудищ, и люди называли их «горгонами», что неверно, поскольку, по сообщениям древних греков, Медуза Горгона была не окаменелостью, а окаменителем – это ее взгляд обращал живые существа в камень. (Точно так же обстоит дело с доктором Франкенштейном и его чудовищем: безымянный голем, искусственный человек, стал называться именем своего создателя.)

Так же неточно, пожалуй, называть эти окаменелости чудищами: они не были антропоморфны, это извилистые, сложные формы, замыкающиеся на себя и размыкающиеся, порой похожие на шипастые заросли, в других случаях из них тянутся на шарнирах «руки», заканчивающиеся лезвиями. Бывают многогранные, как кристаллы, текучие, словно фонтан. Джимми сражался с ними там, где их находил, там, куда ставшая ему доступной система навигации джиннов направляла его в погоню за этими низшими демонами – то в Риме, на берегу Тибра, то на сверкающей металлом крыше манхэттенского небоскреба, и он оставлял их там, где застигала метаморфоза; мертвые тела джиннов-паразитов украшали многие города, словно новые произведения искусства – скульптурные и, надо признать, красивые. Об этом люди говорили даже тогда, в разгар войны. Красота горгон изумляла даже в те напряженные времена, и связь между искусством и смертью, сам факт, что в смерти джинн-паразит превращался из смертоносного противника в эстетически услаждающий объект для созерцания, приносил неожиданное облегчение. Превращать ускользающее в твердое – таково было одно из новейших искусств войны, и из всех подобных искусств оно более других заслуживало быть включенным в каталоги искусства как такового, высокого искусства, где красота и смысл, сочетаясь, раскрывают друг друга.

Но преследователь и мститель не считал себя художником. Он был – Джимми Натараджа, бог разрушения, танцующий свой губительный танец.

Зумурруд Великий объявил свою «Фундацию» первым шагом на пути к созданию глобального султаната джиннов, чью власть над миром он теперь провозгласил, самочинно присвоив титул султана. Однако три других Великих Ифрита немедля выразили неудовольствие таким притязанием на первенство, и Зумурруду пришлось пойти на компромисс. Поскольку он не мог излить досаду на членов правящего квадрумвирата, Зумурруд диким вихрем пронесся по миру, свершая повсюду казни обезглавливанием, распятием и каменованием, что с первых же дней его правления породило ненависть, из которой в скором времени выросла контрреволюция. В союзе со злобными и неграмотными Учениками страны А. у него сложилось нечто вроде программы управления, он принялся с энтузиазмом запрещать все подряд, как это делали они: поэзию, велосипеды, туалетную бумагу, фейерверки, любовные романы, политические партии, картошку фри, очки, пломбирование зубов, энциклопедии, презервативы, шоколад, а всякого, кто осмеливался возразить, отправлял на костер, или рубил надвое, или, по мере того как все более проникался энтузиазмом, вешал, топил, четвертовал – замечательная традиционная английская казнь за государственную измену, еще в XIII веке ввели. Он хотел, говорил Зумурруд другим джиннам, усвоить лучшие уроки прежних империй, а потому включил средневековые пытки и казни в уголовный кодекс нового султаната – с немедленными и ужасающими последствиями.

Неугасимую, идиосинкразическую ненависть он питал к любым видам закрывающихся сосудов, к банкам с завинчивающимися крышками, к бутылкам, которые можно заткнуть пробкой, к чемоданам с замками, к скороваркам всех видов, к сейфам, гробам и чайным коробкам. Его приятели Великие Ифриты Сверкающий Рубин и Раим Кровопийца, не пережившие опыта заключения в бутылке, только плечами пожимали, слушая эти декларации войны, но он сказал им: просидели бы полвечности взаперти в стекляшке, точно так же возненавидели бы свою камеру.

– Поступай, как знаешь, – сказал Сверкающий Рубин, – но тратить время на такие пустяки – никак не признак величия.

Этого оскорбления Зумурруд словно и не слышал. Люди держали его в плену. Теперь его черед. Ту ненависть, что накопилась в нем за годы заключения, невозможно было утолить ни гонениями, ни казнями. Порой ему казалось, он мечтает не столько править человеческим родом, сколько возглавить окончательное его истребление.

В этом вопросе, по крайней мере. Забардаст, тоже побывавший в заточении, был с Зумуррудом полностью согласен: пришло время мести.

Месть джиннов пылала неугасимым огнем.

Немного времени понадобилось, чтобы кровожадность Зумурруда встревожила даже то, что оставалось от Газали. Прослышав, сколь скрупулезно великий джинн исполняет завет покойника – запугать человеческий род так, чтобы страх толкнул людей в объятия религии, – прах философа вынужден был призадуматься о разнице между академической теорией и кровавой практикой и пришел в итоге к выводу, что, хотя добросовестность Зумурруда невозможно отрицать, он, возможно, в определенном смысле слишком далеко зашел. Выслушав такое замечание, Зумурруд понял, что в философе больше не нуждается. Он действительно зашел далеко – дальше, чем мог бы его привести старый мертвый глупец.

– Мои обязательства перед тобой выполнены, – заявил он философу, – возвращаю тебя в молчание могилы.

Забардаст, более сдержанный из двух старших темных джиннов, всегда более вдумчивый и мягкоречивый (хотя на самом деле не менее беспощадный, даже, пожалуй, более, в силу большего интеллекта), предложил поделить новый султанат на четыре доли, четвертовать, как Зумурруд четвертовал своих жертв. Слишком велика, чтобы управлять из единого центра, оказалась империя, созданная Зумуррудом в отдаленной стране А. «Фундация» никак не тянула на великую метрополию, годную в планетарные столицы. Деятельность Зумурруда, указывал Забардаст, распространяется на (в широком смысле) Восток, а он сам пока что показал себя в лучшем виде, причинил больше всего бед и внушил величайший страх на могущественном Западе. Это оставляло Африку и Южную Америку Раиму Кровопийце и Сверкающему Рубину. Прочими частями света – Австразией, Полинезией, обиталищами пингвинов и полярных медведей – пока можно было пренебречь.

Такое распределение никого не устроило, даже автора идеи, ибо Забардаст втайне лелеял мечту овладеть всем миром, но на краткое время все четыре Великих Ифрита пришли к соглашению – на очень краткое время, вскоре начались раздоры. В особенности недоволен своей долей остался Сверкающий Рубин. Джиннам лучше всего живется в тех местах, где хорошо известны их истории, они чувствуют себя более-менее дома в странах, куда их истории перекочевали вместе с поклажей эмигрантов, но им худо в малоосвоенных регионах, где о них толком не слышали. «Южная Америка! – ныл Сверкающий Рубин. – Что они там понимают в магии?»

Завоевательная война распространялась по всему глобусу, словно распускался черный цветок, повсюду вспыхивали гибридные войны, в которых сражались люди, управляемые джиннами – всеми способами, какими джинн управляет человеком, чарами и одержимостью, страхом и страстью, верой и подкупом. Темные джинны сидели себе праздно в облаках, окутавшись столь густым туманом, что поначалу даже Дунья не могла разглядеть, куда подевались ее самые сильные враги. Они сидели и смотрели, как марионетки убивают и умирают, а порой высылали низших джиннов усугублять хаос. Однако понадобилось очень немного времени, чтобы обычные недостатки джиннов – неспособность к верности и преданности, капризность, эгоизм и самолюбие – вылезли на поверхность. Каждый из четырех быстренько сообразил, что он и только он один вправе претендовать на звание величайшего, и то, что началось с пререканий, быстро накалялось, меняя сам характер конфликта в нижнем мире. Тогда-то род человеческий и превратился в холст, который темные джинны расписывали взаимной ненавистью, в сырой материал, из которого каждый член четверки пытался вылепить сагу о собственном глобальном господстве.

Оглядываясь, мы говорим себе вот что: безумство, обрушенное на наших предков джиннами, было тем самым безумством, что таится и в каждом человеческом сердце. Мы вправе обвинять во всем джиннов, и мы так и делаем, так и делаем. Но было бы несправедливо забывать о собственных человеческих слабостях.

Печально вспоминать, как темные джинны с особым удовольствием натравливали мужчин на женщин. В эпоху до разделения Двух миров женщины в большинстве регионов планеты считались существами второстепенными, менее ценными, движимым имуществом или в лучшем случае домработницами, заслуживающими уважения лишь в роли матери, а в прочем презренными, и пусть отношение к женщинам за столетия изменилось к лучшему, хотя бы в некоторых странах, темные джинны все еще придерживались морали Темных веков: женщина создана в утеху и на пользу мужчине. Кроме всего прочего, секс-бойкот, объявленный ифритам джинниями, вызвал у них фрустрацию, отчего они разозлились и уже без малейшего неодобрения взирали на то, как их подручные воспламеняются яростью и не только насилуют, но и убивают женщин, этих новых женщин, отвергавших учение о своем несовершенстве и требовавших равенства – таких женщин давно пора поставить на место. Но в этой войне королева Дунья выставила собственного бойца, заступника женщин, и тут-то ход войны стал меняться.

У Терезы Сака тоже теперь имелось прозвище как у супергероини. Нет, не Мадам Магнето или как там еще навыдумывали таблоиды, это разве что для комиксов уместно. Голос Дуньи заговорил в ее голове: Я твоя мать, и тогда она сказала себе: «Я тоже стану матерью, свирепой мамой самой смерти». Та, другая, более близкая к святости Мать Тереза, тоже не чужда была делу смерти, но Тереза Сака преимущественно интересовалась феноменом внезапной насильственной смерти, а не хосписами, не облегчала переход в забвение, а жестко прерывала жизнь высоковольтным ударом. Она стала ангелом-мстителем Дуньи, заступницей (так она себе говорила) каждой отвергнутой, обиженной, замученной женщины за всю мировую историю.

Странно быть человеком, на которого не распространяются моральные правила: получено разрешение убивать, уничтожать людей, не чувствуя при этом вины. Это как-то противно человеческой природе. Сета Олдвилла она убила в неистовом гневе, однако и этим не могла отговориться и понимала: гнев был причиной убийства, однако не мог служить оправданием. Он-то, конечно, был засранцем, но от того она не в меньшей степени убийца. В преступлении виновен преступник, и преступником была она, так что, вероятно, она заслуживала суда и наказания, однако, добавляла она мысленно, пусть сначала поймают. И вдруг джинния-праматерь шепчет ей, высвобождая в ней внутреннего воина, и призывает поучаствовать в спасении мира. Как в тех фильмах, где вербуют добровольцев из камер смертников, дают им шанс искупить вину, а если погибнут – ха, так им все равно предстояло поджариться. Что ж, это справедливо, думала она, однако постараюсь прихватить с собой побольше этих ублюдков.

Прикрыв глаза, она видела координатную сетку джиннов, и главнокомандующая Дунья обозначала цель. Повернувшись боком и слегка наклонившись, она проскальзывала сквозь воздушную щель в другое измерение, отправлялась туда, куда указывали координаты. Вынырнув из тоннеля между измерениями, она поначалу не соображала, в каком очутилась краю. Да, информация, помещенная Дуньей прямо ей в мозг, содержала название страны – А., П., И., – но от этого алфавитного набора толку было мало: одним из свойств новой реальности, нового способа перемещаться в пространстве той новой реальности, которая и порождала этот новый способ, была утрата связи с материальным миром – она могла бы очутиться где угодно, в любой бесплодной пустыне или среди сочной зелени леса, на любой горе и в любой долине, в любом городе, на любой улице, на другой планете. Потом она поняла, что вовсе не имеет значения, в какую она попала страну: это всегда была одна и та же страна, страна, где насилуют женщин, а она – ассасин, явившийся мстить угнетателям. Вот мужчина, одержимый джинном – одержимый, очарованный, подкупленный драгоценностями, все равно. В его поступках – его приговор, а на кончиках ее пальцев те молнии, что совершат казнь. И нечего в себе копаться. Она не была ни судьей, ни присяжной. Она была палачом. Зови меня матерью, приказывала она своим жертвам. Последние слова, которые они слышали на земле.

Пролетая по немыслимым коридорам между пространством и временем, по туннелям, вгрызающимся в спиралевидные Магеллановы облака небытия, во власти меланхолического одиночества странствующего убийцы, Тереза Сака вспоминала свою юность, отчаяние, ночи, когда втопив педаль газа, она погнала первый свой автомобиль (первый взаправду свой автомобиль, тот ворованный красный кабриолет ее первых безумных гонок не в счет) – старомодный, цвета электрик – так быстро, как только позволяли проселочные дороги, и дальше по болоту, честное слово, плевать, останется она в живых или умрет. Тяга к самоуничтожению, наркотики, не те мужчины, однако из школы она вынесла единственный урок, который стоило запомнить: красота – это валюта, и как только проступили груди, она выпрямила длинные черные локоны и рванула в большой город тратить единственную валюту, какая была в ее распоряжении, ха, не так-то плохо она ею распорядилась, поглядите на нее – серийный убийца со сверхспособностями, отличная карьера для девчонки из богом забытой дыры.

Впрочем, до той девчонки теперь никому дела нет. Прошлое отвалилось. Она убедилась, как хороша в своем ремесле – внезапное появление, застывший ужас на лице объекта, молния блестящим копьем пронзает ему грудь или иной раз, чисто забавы ради, гениталии, глаз – исход один. И обратно сквозь ничто на встречу с очередным насильником, очередным злом с кулаками, очередным недочеловеком, очередным куском первобытной слизи, очередным существом, заслуживающим смерти, кого она счастлива была прикончить, кого убивала без сожалений. С каждой расправой она становилась сильнее, чувствовала, как наполняется силой, в ней все меньше оставалось человеческого, и это казалось правильным. Меньше плоти и крови, больше джиннии. Скоро она сравняется с Дуньей. Скоро станет непобедимой.

Это была странная война, случайная, непредсказуемая, ведь таков характер джиннов. Начиналась, и прекращалась, и возобновлялась без предупреждения. Сегодня – глобальная, всепоглощающая, завтра – далекая и даже ничтожная. То вдруг монстр поднимается из моря, то опять затишье, а на седьмой день столь же внезапно с неба льют кислотные дожди. Хаос, и страх, и нашествие сверхъестественных гигантов, гнездившихся где-то в тучах, потом ленивая лакуна, во время которой страх и хаос распространяются уже сами собой. Паразиты, взрывы, одержимость бесами и всюду – ярость. Ярость джиннов – часть их природы, усиленная, в случае Зумурруда и Забардаста, долгим пленением, и эта ярость нашла отзвук в сердцах многих людей, словно колокол на готической башне, которому отвечает эхо со дна колодца, и, вероятно, такова была теперь природа войны, возможно, это была последняя война, сошествие в неистовый и нелепый хаос, война, в которой колонизаторы набрасывались друг на друга с не меньшей жестокостью, чем на злосчастную землю. Война бесформенная, в которой трудно сражаться и еще сложнее победить. Казалось, это война против абстракции, война против самой войны. Обладала ли Дунья навыками для ведения такой войны? Или требовалась большая беспощадность, на которую Дунья не была способна, а вот Тереза Сака становилась все более для этого пригодной с каждым ударом молнии, поражающей сердце очередного негодяя? Наступит момент, когда защищать землю уже покажется мало. Придется атаковать высший мир.

Слишком я стар для армии, приговаривал про себя мистер Джеронимо, проваливаясь в облачные туннели. Сколько нас тут, в набранных по человечку интернациональных бригадах Дуньи, сколько садовников, бухгалтеров, убийц, скольким членам своего клана Королева фей нашептала, завербовала сражаться против самого страшного врага в обоих известных мирах, и велик ли у нас шанс выстоять против разбушевавшихся темных джиннов? Способна ли даже Дунья в праведном гневе уничтожить всех четырех владык, а также меньших бесов? Или участь мира – сдаться наступающей тьме, отыскав такую же тьму в душе каждого человека? Нет, пока я хоть что-то могу сделать, ответил внутренний голос. Итак, вопреки всем сомнениям, он стал солдатом на этой войне. Нытье и стоны основательно поношенного тела. Забудь. Теперь уже толком не разберешь, как должна выглядеть праведная война, однако в этой, в этом нелепейшем с виду столкновении, он готов был сыграть свою роль.

– В конце концов, – уговаривал он себя, – я же не на передовой. Я скорее санитар, чем авангард. Мобильный госпиталь.

Спускать возносящихся и поднимать пораженных придавливающим проклятием, такова была его задача – восстанавливать нарушенную гравитацию. Когда он закрывал глаза, в глобальной системе координат локализовались жертвы, и те, кому требовалась неотложная помощь, вспыхивали самыми яркими точками у него на сетчатке. Вот так способ видеть мир, ворчал он. Чума взлетов и падений ширилась, насылаемая на Землю Колдуном Забардастом, и паника из-за внезапных, непредсказуемых несчастий превышала тот страх, который вызвала бы «обычная» эпидемия, и потому Джеронимо приходилось метаться из конца в конец планеты. Вот паром, приближающийся к игорным притонам Макао, толпа отхлынула в ужасе и изумлении, когда Джеронимо явился ниоткуда спасти путешественника, чьи крики боли все старались не замечать, мистер Джеронимо склонился над ним, шепча, и мужчина поднялся на ноги, восстал из мертвых или почти из мертвых, а мистер Джеронимо повернулся боком и исчез, предоставив Лазаря-китайца его судьбе, спутники бедняги все еще косились на него так, словно он подцепил заразу и, может быть, в ту ночь он возьмет да и проиграет все свои сбережения на радостях, что остался в живых, но это другая история, и пусть ее расскажет кто-то другой, а вот он, мистер Джеронимо, на склоне Пир-Панджала, выуживает из облаков рабочего-туннелепрокладчика, а вот он уже там, и вон там, и вон там.

Иногда он являлся слишком поздно, и вознесшийся, забравшийся уже слишком далеко, умирал от гипотермии и отсутствия кислорода в холодном разреженном воздухе Анд или сокрушаемый был уже раздавлен в картинной галерее Мэйфэйра, кости сплющены, переломаны, тело словно разорванная гармошка, сквозь сплюснутые одежды лилась кровь, а поверх жалкого месива – шляпа, словно инсталляция. Но часто, стремительно проносясь сквозь кротовые норы, он поспевал вовремя, поднимал павших, сдергивал вниз вознесшихся. Местами болезнь распространялась ускоренно, целые тучи насмерть перепуганных людей плыли над фонарями, и он осторожно опускал их всех наземь одним взмахом руки и тогда – о! благодарность, граничащая с поклонением. Это он понимал. Сам через такое прошел. Близость катастрофы раскрывает в человеке способность любить. Лицо Александры Блисс Фаринья, когда он восстановил славу Ла-Инкоэренцы и спустил на землю ее и Оливера Олдкасла – какой мужчина не мечтает, чтобы прекрасная женщина смотрела на него такими глазами.

Даже если рядом с прекрасной женщиной стоит волосатый управляющий и у него на лице в точности такое же выражение обожания.

Многолетний пессимизм Госпожи Философа был полностью рассеян небольшим чудом, которое совершил мистер Джеронимо, был выжжен его локально примененной магией, как туча – солнечным жаром. Эта новая Александра смотрела на Джеронимо Манесеса как на своего рода мессию, способного спасти не только ее и это имение, но и всю непоследовательную Землю. В ее постели он отдыхал под конец каждого из этих странных дней – впрочем, что такое теперь «день», спрашивал он себя: путешествия по кротовым норам сквозь пространство и часовые пояса, стаккато прибытий и исчезновений по сто раз за день, лишали его реального ощущения непрерывности жизни, и когда им овладевала изнурительная усталость, до нытья в костях (симптом человека без корней), он возвращался к ней. Украденные минуты, оазисы в пустыне войны, и каждый из них обещал другому более долгие минуты в будущем, минуты в воздушных замках, которые строила их мечта о мире. Мы победим? спрашивала она, свернувшись клубком в его объятиях, его ладонь охватывала ее затылок. Мы же победим, правда?

Конечно, отвечал он, мы победим, потому что иначе мы проиграем всё, а это немыслимо. Мы победим.

Он спал теперь плохо, очень усталый, сказывались годы, и в полубессонные ночи тревожился, удастся ли выполнить это обещание. Дунья исчезла, он не знал, куда она отправилась, но знал зачем: преследует самую крупную дичь, четырех главных врагов, которых должна уничтожить собственноручно. Денно и нощно в «зону джинна» в его мозгу сыпались сообщения от нее и указания. Она по-прежнему руководила операцией, всё под контролем, но оставалась скрытым военачальником и перемещалась так быстро и так далеко, что рядовые давно не видели ее в лицо. Можем ли «мы» в самом деле победить, достаточно ли нас или на самом деле большинство уже соблазнено темнотой джиннов, хотят ли люди на самом деле «победы» или это слово окажется неверным, хвастливым, а все бы предпочли приспособиться к новым властям, будет ли ниспровержение темных джиннов победой или ознаменует рождение новой сверхдержавы и вместо Великана и Колдуна Землей будет править Царица Молний? Кипение мыслей отнимало у него силы, но женщина, лежавшая подле, возвращала ему надежду. Да, «мы» победим. «Мы» обязаны, ради наших любимых, не допустить поражения. Обязаны ради самой любви, которая погибнет, если миром завладеют темные джинны.

Любовь, которая так долго была замкнута запрудой в душе мистера Джеронимо, теперь затопила его. Началось с опьянения от самой Дуньи, но эта влюбленность, видимо, была обречена с самого начала, то были отголоски, они оба искали друг в друге аватары прежней, истинной любви… но это, казалось, было уже очень давно, Дунья ушла от него к делам правления и войны. А любовь осталась в нем, он чувствовал, как она плещется внутри, мощная приливная волна поднималась и проходила сквозь сердце, и вот рядом оказалась Александра Блисс Фаринья, готовая вместе с ним нырнуть в эту волну, давай вместе утонем в любви, любовь моя, да, говорил он себе, наверное, ему напоследок дарована еще одна великая любовь, вот она здесь, для него, да, он нырнет вместе с ней, почему бы и нет. Он ложился в ее постель таким усталым, что любовью они занимались очень мало, один раз в четыре, в пять ночей, таков был в ту пору его темп, но она все понимала. Он был ее героем, а она должна была ждать и любить, брать от этой любви столько, сколько он успевал ей дать, и надеяться, что дождется большего.

А у дверей ее спальни, когда Джеронимо выходил, чтобы вновь отправиться в путь, стоял Оливер Олдкасл, не тот прежний гневный Оливер, но преображенный, благодарный, подобострастный, с влажными глазами спаниеля, со шляпой в руке, к привычно скорбному лицу раз навсегда прикреплена – точно на веревочке подвешена – нездоровая желтозубая ухмылка. Могу ли я что-нибудь сделать для вас, сэр, все что угодно, сэр, только скажите. Я, конечно, не боец, но если и до этого дойдет, рассчитывайте на меня, сэр.

Достали мистера Джеронимо эти раболепные ухаживания. Мне, право, приятнее было в прежние времена, сказал он управляющему, когда вы грозились меня убить.

Королева фей

В колыбели жизни, между Тигром и Евфратом, где некогда к востоку от Эдема находилась страна Нод, название которой означает «Странствие», Омар Айяр обнаружил и указал своей повелительнице Дунье первые признаки раздора, наметившиеся в теле четырехголового монстра, который вздумал править Землей. В те дни Дунья носилась по миру, словно яркая тень, свет, расплывающийся в уголке глаза, и за ней следовал неотступно любимый шпион, оба обыскивали высоты и низины, гоняясь за четырьмя Великими Ифритами. Эти парни теперь прячутся куда лучше, чем в те времена, когда мы дурачились вместе, сказала она Омару. Тогда-то я видела все их уловки насквозь, и напрягаться не приходилось. Но, может быть, в ту пору они втайне хотели, чтобы их поскорее нашли.

Мало известий дошло до нас о лучшем шпионе Кафа, Омаре Айяре – вероятно, из-за того, что среди джиннов сохранялись остаточные предрассудки относительно мужской гомосексуальности, трансвестизма и тому подобного. Джиннии, то есть джинны-женщины Перистана, явно не имели ничего против лесбийской активности, и во время секс-забастовки подобные случаи многократно умножились, но среди джиннов мужского пола господствовало старое ханжество. Хорошо известные профессиональные подвиги Омара, который собирал информацию, переодевшись евнухом из гарема или вовсе женщиной, укрепили его репутацию шпиона, заодно превратив в изгоя среди своих. Он бы на это сказал, что и так всегда был для всех чужаком. Он носил подчеркнуто экстравагантную одежду, с продуманной небрежностью набрасывал на плечи расшитые шали, менял одну вопиющую шляпу за другой, манеры его были по-декадентски нервны – он считал себя эстетом и денди и якобы в грош не ставил мнение соплеменников. В секретной полиции Кафа он собрал подобных себе, из-за чего (незапланированные побочные последствия) многие граждане Волшебной страны прониклись глубочайшим отвращением ко всему сообществу блестящих бабочек, которые оказались самыми эффективными ищейками вышнего мира. Дунья, однако, доверяла ему всецело. В завершающем конфликте с Великими Ифритами она и сама себя стала ощущать изгоем, ринувшись мстить за отца, которому никогда не умела угодить, и убивая во имя мести своих же сородичей. Омар Айяр каждый день сопутствовал ей в поисках черной четверки, и постепенно она убедилась, что у нее с этим джинном много общего. Любовь к человеческой расе, любовь к одному философу и рожденному от него потомству также противопоставляла Дунью ее народу. Она сознавала, что не обладает личными качествами, благодаря которым ее отец внушал всем любовь и восхищение – она была честной, прямой и склонной действовать силой, а отец был уклончив, коварен и предпочитал пускать в ход свое очарование. Потребовав всеобщей секс-забастовки, Дунья сама себе все испортила и уже предвидела в недалеком будущем тот момент, когда жительницы Перистана утратят всякое сочувствие к ней и дружно повернутся спиной к ее войне против Великих Ифритов. И что им нижний мир? С какой стати она тревожится и переживает за людей? А ведь если война затянется, она, скорее всего, проиграет. Необходимо было найти четырех темных джиннов как можно скорее. Время стремительно утекало.

В самом деле, почему она тревожилась и переживала? На то был ответ, и этот ответ она всегда держала при себе, но никогда не давала никому, даже Омару Айяру, главному собирателю и хранителю секретов, ответ же был таков: она знала, что, по крайней мере отчасти, ответственна за происходящее. За долгие столетия спокойствия, когда щели между мирами были закрыты, общение между верхним и нижним миром прекратилось, и каждый мир был занят только самим собой, в долинах и на берегах озер Перистана многие думали, что тем лучше, нижний мир слишком путаный, там споры и раздоры, а здесь, в благоухающих садах, они обладали чем-то весьма близким к вечному блаженству. Но в горном королевстве Кафа мыслили иначе. С одной стороны, Великие Ифриты рвались к власти и необходимо было сохранять бдительность и постоянно держать оборону, а с другой стороны, Принцесса (тогда еще принцесса) Молний тосковала о земле, о своих многочисленных отпрысках, рассеянных в том мире. В эпоху разделения она часто мечтала о том, как соберет воедино Дуньязат, высвободит таящиеся в потомках таланты и с их помощью построит лучший мир. Она обыскивала миры между мирами, слои между слоями, высматривая разрушенные врата, пытаясь снова их открыть. Дунья превратилась в археолога, откапывала прошлое, утраченные, разбитые, занесенные пути, не теряла надежду пробиться. И да, она знала, что другие, темные силы Волшебной страны заняты такими же поисками, и не могла отрицать, что понимала, какой опасности подвергнется нижний мир, если дороги откроются вновь, но все же пыталась, как пыталась бы любая мать, воссоединиться со своим рассеянным потомством, ведь только оно осталось ей от человека, которого она некогда любила. В нижнем мире попытки джиннов прорваться на утраченные ими площадки для игр проявлялись, как мы теперь считаем, бурями. Небеса поддавались и грохотали под ударами их кулаков. И в конце концов путь открылся – и произошло то, что произошло.

Да, так оно было. В отличие от большинства собратьев Дунья была способна на человеческие реакции – ответственность, чувство вины, раскаяние. Но как все ее собратья, она умела также прятать нежелательные мысли в глубокие туманные впадины внутри, и там они почти всегда оставались лежать в забвении, смутные образы, призрачные клубы дыма. Она попыталась спрятать таким образом Ибн Рушда тоже, но не сумела. А потом он вернулся к ней в образе Джеронимо Манесеса, и на миг она вновь ощутила то давнее утраченное человеческое чувство: любовь. О, как же он был похож на ее возлюбленного! То самое, обожаемое лицо! Гены, пройдя сквозь столетия, явственно выпирали из-под его кожи. Она могла бы полюбить его, если бы позволила себе это, и даже теперь питала к нему некоторую слабость и не могла от нее отречься, пусть он и лежит в объятиях своей Госпожи Философа, которую она могла бы легко изжарить живьем, стоит лишь пальцами прищелкнуть. Но не изжарит, ведь мистер Джеронимо, в конце концов, всего лишь иллюзия прошлого, и эту иллюзорную любовь вытеснила из ее сердца вполне реальная ненависть.

Настало время найти прежних дружков и уничтожить их. Где они? Как их отыскать?

Смотри вниз, а не вверх, учил ее Омар Айяр. Они обнаружат себя своими делами.

Там, в колыбели жизни, на вершине развалин великого зиккурата Ура, «дома, чье основание внушает ужас», они увидели, как заколдованные армии вступают в бой, будто древние шумеры и аккадцы, так долго симбиотически существовавшие в единой мультикультуре, утратили разум и начали убивать соседей на улице. Черные флаги строем шли против таких же черных флагов. Слышались громкие крики о вере, о неверующих, еретиках и нечистых безбожниках, и, похоже, эти религиозные возгласы добавляли ярости и яда каждому взмаху меча, но Омар разглядел, что происходит на самом деле, он понял, что Великий Ифрит Сверкающий Рубин покинул навязанную ему Южную Америку и явился в Азию, желая вырвать у Зумурруда Великого ту самую территорию, где Зумурруд собирался создать свою пустынную «Фундацию». Сверкающий Рубин, властелин душ: его зачарованная армия шагала строем против наемных полков, которые Зумурруд подкупал драгоценностями, наркотиками и шлюхами. Верх взяли одержимые Сверкающего Рубина. Неистовая ярость их натиска устрашила Зумуррудовых наемников, которые, право же, получили не так уж много драгоценностей, чтобы сопротивляться этим бешеным белоглазым транскиллерам из ада. Наемники побросали оружие и обратились в бегство, оставив поле боя за воинами Сверкающего Рубина.

– А где Зумурруд? – спросила Дунья Омара. – Он хотя бы тут? Этот ленивый ублюдок, возможно, дрыхнет где-нибудь на горе, пока его создания гибнут. Самоуверенность когда-нибудь его погубит.

И тут в небе открылась воронка, по краям кипящая дымом, и оттуда на летающей урне явился во славе Сверкающий Рубин. К черту мексиканский меридиан, крикнул он. Мне отныне принадлежит колыбель цивилизации. Я установлю свое знамя в саду Эдема, и все человечество будет трепетать моего имени.

– Ты в драку не лезь, – велела Дунья Омару Айяру. – Ты не боец.

И вновь придется нам преодолеть в себе давно сложившееся в нашей культуре отвращение к актам крайней жестокости и повести рассказ об одном из редчайших случаев убийств в племени джиннов, о первой, насколько нам известно, расправе, учиненной повелительницей джинний. Восстав во гневе с руин зиккурата и поднявшись в небо на ковре ярых молний во всем своем ужасающем величии, Дунья захватила Сверкающего Рубина врасплох, сотрясла его урну ударом молнии, и Рубин вверх тормашками полетел вниз. Но Великого Ифрита одним только жестким падением не убьешь, он вскочил, отдуваясь, но практически невредимый и готовый к схватке. Дунья ринулась на него, метнула молнии, заставила Рубина стряхнуть человеческий облик, застыть огненным столпом, и тогда она окутала его собой, сделалась плотным, удушающим, не пропускающим воздух дымом, лишила огонь необходимого притока кислорода, опутала его дымовыми петлями, задавила дымом, ее женская сущность джиннии боролась против его тайной мужской натуры, угасила его дымом, он бился, шкворчал, мерцал, шипел и угас. Когда огонь иссяк и Дунья вновь приняла человеческий облик, от Сверкающего Рубина не осталось ничего, даже малой горстки золы. До этого смертельного поединка Дунья толком не знала своих сил, но теперь обрела уверенность. Оставалось три Великих Ифрита, и им следовало больше страшиться предстоящей схватки, чем ей.

После смерти Сверкающего Рубина его армия освободилась от чар, и солдаты стояли в растерянности, моргая и почесывая затылки, не понимая, куда попали и зачем. Наемники разбежались, и даже у тех, кто заметил внезапное смущение врагов, не оставалось аппетита драться, так что битва завершилась комическим абсурдом. Однако в мире джиннов не смеялись, поступки Дуньи вызвали там ярость. Весть об этих событиях распространилась почти мгновенно по внутренней сети коммуникаций джиннов, и страх охватил Волшебную страну. Поначалу Дунья не обратила на это внимания. В военную пору гражданские в тылу проявляют душевную слабость, образы смерти и разрушения внушают им жажду мира. Новости и сплетни сосредотачиваются на подобных образах, принижая важнейшие подвиги, которые совершаются на передовой. Дунья презирала своих критиков и не желала тратить на них время. Ее ждала война.

Она послала Омара Айяра обратно в Перистан выяснить, что сумеет, а он, вернувшись, сказал: «Думаю, тебе лучше вернуться». И Дунья, разочарованная и раздраженная, покинула нижний мир и вернулась в мирные сады по ту сторону. Явившись туда, она увидела, что, убив Великого Ифрита, исчерпала сочувствие своего народа и даже память о ее погибшем отце уже не обеспечивала ей лояльность подданных. Сверкающий Рубин, долговязый, изящный, гарцующий, плейбой-арлекин, красавчик-джинн с изрядным личным обаянием, пользовался большой благосклонностью джинний Перистана, и его смерть пробудила в них антивоенную солидарность, на том секс-бойкот и кончился. Большинство джиннов-мужчин, разумеется, ушло на войну, отчего настроение у изголодавшихся по любви дам было еще злее. Но тут один из Великих вернулся, и во дворце купален началось изрядное столпотворение, потому что ифрит предоставил себя в распоряжение всех дам Перистана, каждой, кто пожелает присоединиться к нему в любовной игре. Вопли восторга, доносившиеся из просторных бань, сообщили Дунье все, что требовалось ей знать: там обосновался метаморф и угождал дамам во множестве обличий, принимая образ то дракона, то единорога, а то и хищной кошки. Половой орган льва и других крупных кошачьих усеян загнутыми назад шипами, так что, выходя, он дерет влагалище львицы, возможно, доставляя ей тем самым удовольствие (а возможно, и нет). Во дворце купален изголодавшиеся по сексу джиннии готовы были попробовать все, даже это. Трудно было понять, боль выражают эти вопли, или же удовольствие, или же оригинальную комбинацию обоих чувств – Дунье было наплевать. Размеры толпы и возбужденность женщин показали ей, что метаморф внутри – первейший в этом деле талант. Кто-то из Великих Ифритов наведался с визитом на родину. Раим Кровопийца, сказала она мысленно, вислозадый Раим, которого так неудобно целовать – мешает зазубренный язык, – похоть предала тебя мне в руки.

Вымышленный греческий бог Протей был могущественным морским божеством-метаморфом, столь же текучим в своих преображениях, как сама вода. Кровопийца охотно превращался в морских чудищ, и вполне вероятно, что он и Протей были одним и тем же существом, что древние греки некогда его-то и именовали Протеем. Дунья проскользнула в главный банный зал Перистана и там, в огромном бездонном бассейне с морской водой увидела принца ифритов, который превращался то в длинного скользкого ужа, то в безымянное шипастое пучеглазое чудище со дна океана, а вокруг теснились и вопили в предвкушении наслаждений перистанские джиннии. Нужно было действовать быстро: нырнув под воду, чтобы ухватить Раима Кровопийцу за причиндалы – ведь какого бы фантастического обитателя моря он ни изображал в тот момент, он оставлял при себе снаряд, необходимый для ублажения дам Волшебной страны, – нырнув, она заговорила с ним на тайном, беззвучном языке джиннов. Я рыбу всегда терпеть не могла, сказала она, и твой час, человекорыб, пробил.

Кое-что она знала о мужчинах-метаморфах: метаморф вывернется, превратится в воду, просочится меж пальцев, если не ухватить его за яйца и не держать как можно крепче. Держать до последнего, пока он перепробует все, что взбредет ему на ум – и если под конец его конец все еще у тебя в руках, то и он у тебя в руках.

Легче сказать, чем сделать.

Не обычный средненький метаморф, а Раим Кровопийца, Великий Ифрит. Он бросался на Дунью акулой с огромной кривозубой челюстью, обвивался змеей, давя ее в своих петлях. Вязал ее по рукам и ногам морскими водорослями, оборачивался китом и пытался проглотить, стал огромным скатом, чей удар хвоста смертелен. Она крепко держалась за яйца, уворачиваясь от всех ударов. Она стала черной тучей, и лишь рука высовывалась из тучи, сжимала его причинное место. Поразительны были проворство Дуньи, ее финты и ложные выпады. Она угадывала все его ходы и всякий раз брала верх. Она была непобедима. Его метаморфозы умножались и ускорялись, Дунья держалась наравне. И наконец он изнемог, еле дышал, и тогда она взметнулась над водой, выпустила из рук электрический удар, и покончила с Раимом: попался, сгорел, погиб. Его тело качалось на воде, словно обломок кораблекрушения.

Рыбам на ужин, сказала она и оставила его тонуть.

Она вышла из дворца купален и столкнулась с обозленной толпой. Возмущенные восклицания, крики «Позор». Ах, как смутились и устрашились джиннии Перистана, когда одна из них – и не кто-нибудь, а царица горы Каф – сделалась убийцей, уничтожающей темных принцев. Они все бежали из бань, как только началась схватка, и теперь увидели, что дворец купален поврежден, разрушен, рухнули золотые арки, стеклянная сводчатая крыша разбита, дворец превратился в подобие стольких погубленных войной зданий нижнего мира, и хотя они понимали, что руины можно восстановить во мгновение ока, достаточно одного заклинания, и у них вновь будет дворец, нетронутый и неповрежденный, но дело было не в том: никакое волшебство не могло воскресить из мертвых Раима Кровопийцу. И Сверкающий Рубин тоже был мертв. Эти истины были необратимы. Дамы Волшебной страны повернулись к Дунье спиной, и она поняла, что утратила свое место среди соплеменниц. Ей было все равно. Пора было возвращаться в нижний мир – завершить войну.

Посреди битв нашлось время для маленького доброго дела. Глупый синьор Джакомо Доницетти из Нью-Йорка, некогда соблазнитель несчастливых в браке женщин, ставший затем жертвой жестокого, хотя не вовсе незаслуженного приворота, понудившего его любить всех женщин без взаимности, и ныне растерянный и несчастный, не годился ей в качестве бойца, но можно было попытаться его исцелить. Она была матерью всего своего потомства, как бесполезных, как и достойнейших, и умела разглядеть в этой заблудшей овце Дуньязат нечто доброе, скрытое под распутством и цинизмом, и жалела его, подпавшего под заклятие какого-то злого джинна из незначительных. Снять эти чары оказалось нетрудно, и после этого Джакомо перестал западать на ассистенток врача и на бомжих, но душа его пребывала в смятении, пока праматерь не вслушалась в его сердце и не шепнула, что нужно делать, в чем его спасение. Вскоре он открыл ресторан.

Самый неподходящий момент открывать пафосную едальню, даже для человека, бывшего одним из князей ночной жизни города – те дни давно миновали и теперь, в военную пору, люди редко отваживались ужинать вне дома, а если и решались, то выбирали что попроще, не требующее лишней траты времени и денег ни от повара, ни от заказчика. И в этой пустыне, в которую обратилась гастрономическая столица мира, Джакомо Доницетти, вновь распустив павлиний хвост, вздумал обустроить заведение с мебелью из полированного дерева и еще более ярко блестящего металла и стекла. Все сверкало, будто новенькое солнце, и пусть почти никто не заглядывал на огонек, великолепный штат, собранный из множества оставшихся без работы шефов, кондитеров, сомелье Америки, ежедневно творил меню столь же ослепительное, как эта обстановка, и пустой ресторан с идеальным убранством столов и еще более идеальным обслуживанием превратился в маяк надежды, в Статую Свободы не из бронзы, но из пищи и вина. Позднее, когда в мире был восстановлен мир, Джакомо Доницетти сделал на этом состояние, его ресторан принимали уже за символ сопротивления, воплощение исконных свойств города – независимости и оптимизма. Но в те дни все только дивились невероятному размаху дурачества – открыть такое заведение, с ярко освещенными роскошными залами, где было всего в изобилии, за исключением клиентов.

Он назвал ресторан на венецианский манер Ca’ Giacomo, «Дом Джакомо», и кухню за основу взял тоже венецианскую, с такими изысками, как baccala Mantecato, то есть тресковый крем, bisato su l’ara, то есть угорь, зажаренный в лавровых листьях, и caparossoli in cassopipa, они же моллюски с петрушкой. Предлагался рис с горошком, risi e bisi, фаршированная индейка, anatra ripiena, и выкатывали тележку с десертами, обжаренным мороженым, torta Nicolotta и torta sabbiosal. Как только Доницетти ухитряется, дивились горожане. Где берет продукты, откуда у него деньги? На все вопросы он отвечал венецианской маской равнодушия и пожатием плеч. Хотите есть? Не задавайте вопросов. Не нравится? Идите в другое место.

У его покровительницы деньги не переводились – не один лишь Зумурруд Великий владел пещерами с драгоценными камнями крупнее драконьих яиц. А уж набить холодильник мясом и рыбой – для этого Царице джинний достаточно пальцами прищелкнуть.

Он многократно пытался ее благодарить, но она отмахивалась. Это я и для себя делаю, говорила она. Где бы я ни побывала, кого бы ни пришлось убить, я могу каждый вечер возвращаться сюда и есть вместе с поварами. Если я останусь единственным твоим клиентом, что с того? Мои деньги, как хочу, так и трачу. Fegato, seppie, венецианские бисквиты baicoli. Бокал хорошего вина. Отлично. Да, это и меня исцеляет.

После гибели Сверкающего Рубина и Раима Кровопийцы наступило нежданное затишье и что-то стало меняться в городе, хотя все воздерживались от мысли, что «стало лучше». Тем не менее сопротивление нарастало, орды джиннов-паразитов исчезли с городских улиц, а многие из них так и остались стоять, окаменев, там и сям, как знаки перемены в ходе войны, и когда небывалости стали случаться реже и уже не с такой силой, горожане отважились вновь выходить на улицы и в парки. Словно весенний крокус, появлялся на променаде вдоль набережной Гудзона бегун – не от монстров спасающийся, а бегущий просто для удовольствия. Возродившийся вкус к удовольствиям сам по себе знаменовал начало новой жизни, хотя все понимали: пока злодеи Забардаст и Зумурруд на воле (эти имена сделались знакомы всем жителям планеты), опасность не миновала. Включились подпольные радиостанции, и все задавали один и тот же вопрос: где З и З?

Когда на календаре приближался тысячный день небывалостей, мэр Роза Фаст приняла отважное решение и вернулась в свой офис, прихватив с собой Малютку Бурю. Также при ней был только что назначенный глава отдела безопасности Джинендра Капур, тот самый, кто победил и обратил в камень джиннов-паразитов.

– Судя по твоим делам, – сказала мэр Джимми, – ты по крайней мере отчасти сделан из того же вещества, что они. Но когда борешься с монстрами, неплохо иметь монстров и на своей стороне.

– Я в офисе работать не стану, – предупредил он. – Насиделся в бухгалтерии и больше в жизни не соглашусь париться в четырех стенах.

– Я вызову тебя, когда ты мне понадобишься, – сказала она и вложила ему в руку небольшое устройство. – Работает на максимально защищенной частоте, – сказала она. – Пока что ее не пеленгуют. Он зазвонит, завибрирует, и огоньки по краям вспыхнут красным.

– Когда комиссару Гордону требовался Бэтмен, – припомнил Джимми Капур, – он посылал Бэт-сигнал. Похоже на то, как ждешь свой заказ в бургерной на Мэдисон-сквер.

– Вот именно, – кивнула она.

– Чего девчонка так на меня смотрит?

– Хочет понять, могу ли я тебе довериться.

– И как, можете?

– Если б тебе нельзя было доверять, – сказала мэр Фаст, – у тебя лицо уже покрылось бы язвами. Так что, полагаю, с тобой все в порядке. За работу.

Похищение Хьюго Кастербриджа из парка возле его дома в Хэмпстеде ознаменовало новый виток в темной спирали войны. Композитор вышел на обычную утреннюю прогулку со своим тибетским терьером Вольфганго (на оригинальной партитуре «Женитьбы Фигаро» имя Моцарта было таким способом нелепо итальянизировано, к великому и часто высказываемому вслух восхищению Кастербриджа). Позднее случайные прохожие вспоминали, как он, помахивая палкой, предупреждал о своем намерении машины, чтобы пересечь Ист-Хит-роуд и войти в парк. В последний раз его видели, когда он шел на северо-восток вдоль Лайм-авеню к пруду. Позднее тем же утром был обнаружен Вольфганго, пес непрерывно лаял, задрав морду к небу, и охранял хозяйскую трость с набалдашником, словно меч павшего воина. Больше от Хьюго Кастербриджа – на тот момент – не оставалось и следа. И теперь, близясь к концу своего повествования о великой войне, мы принуждены покинуть Лондон столь же внезапно, как пришлось это сделать Кастербриджу, и вернуться в Люцену, в Испанию, где все началось, где некогда джинния Дунья явилась к дверям андалузского философа, полюбив его ум, где она родила Ибн Рушду множество детей, в потомках которых она теперь пробудила дремлющих джиннов, чтобы они помогли ей в борьбе. Люцена в ту пору сохраняла немалую долю своего старинного обаяния, хотя в старом еврейском квартале Сантьяго не осталось и следа от дома, где жил Ибн Рушд. Еврейский некрополь уцелел, а также замок и старинный дворец Мединасели, однако нам предстоит обратить взор к менее живописной части города. В столетия со времен Ибн Рушда люценские предприниматели занялись производством мебели с таким рвением, что подчас казалось, будто город целиком состоит из фабрик, производящих предметы, на которых можно сидеть и лежать и в которые можно прятать одежду. Перед одной из фабрик ее владельцы братья Уэрта возвели величайшее в мире кресло, высотой примерно в двадцать пять метров, и на этом кресле воссел Великий Ифрит Забардаст, спокойный, хладнокровный, точно рептилия, гигант, лишь самую малость уступающий в размерах былому другу Зумурруду Великому, и в одной руке он сжимал беспомощного Хьюго Кастербриджа: если в толпе, собравшейся поблизости, имелись любители старинного кино, им с неизбежностью припомнилась при этом зрелище Фэй Рэй, извивающаяся в мощной длани Кинг-Конга.

И с этого кресла Забардаст бросил вызов своей противнице: Аасмаан Пери, Небесная царица горы Каф или как ты себя ныне именуешь, Дунья подлого нижнего мира, возлюбившая ничтожный комок земли и свое потомство грызунов-полукровок превыше собственного племени, о жалкая дочь великого отца – смотри на меня! Я убил твоего отца, а ныне пожираю твоих детей.

Он спросил Хьюго Кастербриджа, хочет ли тот произнести последнее слово. Композитор ответил: страшное дело, когда пытаешься изъясняться метафорически, а метафора оборачивается буквальной истиной. Когда я говорил, что боги, изобретенные людьми, повернутся против людей и постараются их уничтожить, я выражался главным образом иносказательно. Для меня неожиданность – и почти приятная неожиданность – убедиться, что я оказался ближе к истине, чем сам думал.

– Я не бог, – возразил Колдун Забардаст. – Бога вообразить невозможно. И ты едва ли мог бы вообразить меня, но я и есть тот, кто сожрет тебя живьем.

– Конечно, бога-каннибала я бы не вообразил, – согласился Кастербридж. – Это… разочаровывает.

– Довольно, – сказал Забардаст, широко разевая пасть, и одним глотком захватил голову Кастербриджа. Затем в его глотке исчезли руки, ноги, тело. Толпа с воплями разбежалась.

Забардаст вновь возвысил голос и заревел:

– Где ты? – грохотал он, хотя рот его был битком забит и ошметки Кастербриджа разлетались с его губ при каждом вопле. – Дунья, где ты прячешься? Я только что сожрал твоего сына, а тебе наплевать?

Она молчала. Затаилась неизвестно где.

А потом случилось нечто необъяснимое. Колдун Забардаст обеими руками зажал уши и завизжал, не в силах сдержаться. Разбегавшиеся люди остановились и обернулись посмотреть, в чем дело. Никто из них ничего не слышал, но собаки в Люцене словно с цепи сорвались. Великий Ифрит на гигантском кресле извивался в агонии и орал так, словно горячие стрелы пронзили ему барабанные перепонки и вонзились в мозг. Внезапно он утратил контроль над своим человеческим образом, взорвался огненным шаром, спалил великое кресло Люцены до основания, после чего огонь погас, а с ним пропал и Забардаст.

В небесах закипела воронка, открылся портал, с высоты спустились Дунья и Омар Айяр.

– Когда я поняла, как действуют отравленные чары, как пользоваться темным искусством и создавать оккультные формулы убийства, как заострять шипы и как бросать проклятие в цель, – шепнула Дунья Омару, – спасать моего отца было уже поздно. Однако это знание пригодилось, чтобы убить его погубителя и отомстить за его смерть.

Одно дело – захватить участок земли и объявить его своим владением. Управлять им безраздельно – совсем другая задача. Темные джинны, раздражительные, непоследовательные, тщеславные и жестокие, вызывавшие у людей и страх, и ненависть, очень скоро – еще до наступления тысячного дня – обнаружили, что их представления о том, как следует колонизировать землю и порабощать народы, были чем-то вроде полуфабриката, и они не располагали ни кулинарным талантом, ни умением довести все до готовности. Из всех талантов правителя они обладали только одним – силой. Этого было недостаточно.

Даже в те жестокие и аморальные времена абсолютной тирании установить не удавалось и никогда не удавалось полностью раздавить сопротивление. Когда же из четырех Великих Ифритов трое погибло, великий замысел начал распадаться на глазах.

Повторим еще раз: с тех пор как произошли эти события, миновало более тысячи лет, многие подробности того, как разваливался имперский проект темных джиннов, забыты или же утратили достоверность, и было бы недопустимо включать их в этот рассказ. С некоторой долей уверенности мы можем утверждать, что выздоровление было быстрым и тем самым доказало как устойчивость человеческого общества, так и неполноту власти джиннов на «оккупированной территории». Некоторые ученые сопоставляют этот период с последними годами правления императора Аурангзеба в Индии. Этот последний из шести Великих Моголов в самом деле распространил власть империи до южной оконечности Индии, но победа его была в достаточной степени иллюзорной, потому что, когда его войско вернулось в северную столицу, «покоренные» южные земли тут же восстановили независимость. Пусть не все принимают эту аналогию, но, по крайней мере, одно безусловно: после падения Сверкающего Рубина, Раима Кровопийцы и Колдуна Забардаста их чары во всем мире рассеялись, и люди вернулись к здравому смыслу, повсюду были восстановлены порядок и цивилизованная жизнь, снова функционировала экономика, собирали урожай, вращались колеса заводов. У людей снова появилась работа, и деньги вновь обрели цену.

Многие, в том числе авторы этого рассказа, считают началом так называемой «гибели богов» тот самый период, десять столетий тому назад. Другие предпочитают иные, более поздние точки отсчета.

Нам кажется, однако, самоочевидным, что использование религии в оправдание репрессий, террора, тирании и откровенного варварства – феномен, несомненно более ранний, чем Война миров, но столь же несомненно ставший существенным аспектом этого конфликта – в конечном счете привело к полному разочарованию человечества в самой идее веры. Столько времени прошло с тех пор, как люди перестали поддаваться фантазиям устаревшей, скончавшейся системы, что сам этот спор может показаться в чистом виде академическим: в конце концов, уже по меньшей мере пятьсот лет те места поклонения, что пережили секуляризацию, используются иначе – как отели, казино, жилые дома, вокзалы, выставочные галереи и торговые центры. И все же нам представляется, об этом нужно было сказать особо.

Мы возвращаемся к своему повествованию, чтобы рассказать о поступках того, кто – со стороны и особенно в собственных глазах – казался самым могущественным из джиннов, о последнем из Великих Ифритов, высочайшем повелителе темных джинов Зумурруде Великом.

Из всех его пещер с сокровищами эта была великолепнейшей, и в нее он возвращался, когда нуждался в покое. Чтобы смыть с себя скорбь и боль и воспрянуть духом, он должен был остаться наедине с источником величайшей своей радости – с изумрудами. Глубоко под островерхими, суровыми горами А. лежала эта пещера, целый город изумрудов, единственным жителем которого он был, Зеленый Сезам, более желанный для него, чем любая женщина. Откройся, велел он пещере, и она открылась перед ним. Закройся – и она сомкнулась, приняв его. Там он отдыхал, под покровом зеленого камня в сердце горы, оплакивал погибших братьев, ненавистных и любимых. Трудно было поверить, что всех троих обошла и уничтожила джинния, и все же это была правда, как правдой было и то, что одним из самых грозных земных воинов, кого снарядила против его армии Повелительница Молний, оказалась женщина, некая Тереза Сака, иногда превосходившая в искусстве метать молнии саму Царицу Кафа. Подчас жизнь просто непостижима! И в такие моменты зеленые драгоценности говорили с Зумуррудом языком любви и проясняли его смятенные мысли. Придите ко мне, мои драгоценные, восклицал он, горстями собирая волшебные камни и прижимая их к сердцу.

Как вдруг все пошло под откос? Более девятисот дней его великому замыслу ничто не препятствовало, и вдруг – катастрофа за катастрофой. Он винил в разгроме прежде всего своих подручных, темных джиннов – они оказались ненадежными, даже предателями, и горько поплатились. Даже смерть Забардаста была своего рода изменой, потому что колдун прекрасно знал, что сам Зумурруд собирался устроить показательную казнь одной из креатур Царицы Молний, некоего Айрагайры – его с большим трудом удалось изловить и подавить после нападения на Машину Славы, которую по распоряжению Зумурруда строили возле города Б. Зумурруд нейтрализовал способность Айрагайры метать молнии, приковав его к устройству, поглощающему электричество: оно засасывало молнии в землю, не давая причинить ущерба. Так, прикованный к шесту подле машины, которую он пытался разрушить, Айрагайра должен был превратиться в наглядный пример бессмысленности любого сопротивления. А Забардаст вздумал отвлечь внимание на себя, разыграв этот эксгибиционистский спектакль сатурнийского людоедства – и вот что из этого вышло. Ни на кого положиться нельзя, даже на старейших союзников.

В яростном исступлении Зумурруд Великий валялся и вертелся на изумрудной постели, камни стекали по его телу, когда он метался из стороны в сторону. И вдруг его стопа нащупала что-то иное, не камень среди камней, и рука потянулась за этим предметом. То была маленькая бутылка, вовсе не изделие из драгоценных металлов, усыпанное блестящими камнями, какое ожидаешь найти в пещере джинна, а самый что ни на есть дешевый пузырек, простой, прямоугольный, из толстого синего стекла, без пробки. Джинн подобрал бутылку и уставился на нее с отвращением. Его былая темница. Когда-то простой смертный заманил его в этот сосуд, и он столетиями оставался пленником стеклянных синих стен, пока Газали, мудрец из Туса, не освободил его. Он сохранил бутылку здесь, среди лучших сокровищ, под грудой драгоценных камней, как напоминание о своем плене и унижении, об источнике своего неугасимого гнева. Но сейчас, сжимая бутылку в руке, он сообразил, почему она вернулась к нему именно в этот день.

– Моя темница, – сказал он бутылке, – ты вышла из тени, словно ответ на незаданный мной вопрос. Проклятие моего прошлого, теперь ты станешь проклятием будущего.

Он щелкнул пальцами. В бутылке появилась пробка: теперь она была туго заткнута и готова к употреблению.

Ла-Инкоэренца все еще стоит на своем месте и после тысячи лет – ухоженное место, центр светского паломничества и почитания. Дом восстановлен и его поддерживают, сады бережно возделываются в память великого садовника, создавшего их в давние времена. Есть причина побывать здесь, где прошло одно из величайших сражений за всю историю земли, равное Марафону, Курукшетре, Геттисбергу, Сомме. Но это сражение, завершающая битва Войны миров, отличалось от всех прочих, когда-либо разыгравшихся на земле. В нем не участвовали армии, но бились до последнего сверхъестественные сущности, столь могущественные, что говорят, будто каждая из них сама по себе составляла армию. Враждующие стороны были представлены титаническими фигурами, по одной от каждой: сверхчеловеческие, неумолимые, одна мужская, одна женская, одна из огня, другая из дыма. Присутствовали и другие: глава темных джиннов привел с собой с полдесятка сторонников-секундантов, а Дунья, Повелительница Молний, тоже созвала надежнейших своих бойцов: Шпиона Омара и жителей Земли, Терезу Сака, Джимми Капура, Джеронимо Манесеса. Из-за боковой линии наблюдали, сознавая, что от исхода сражения зависят их личные судьбы и судьба человечества, владелица имения Госпожа Философ Александра Блисс Фаринья – ей предстояло либо навеки увериться в своем взращенном годами пессимизме, либо раз и навсегда отрешиться от него; гривастый управляющий поместьем Оливер Олдкасл и мэр Роза Фаст, которую вовремя предупредил начальник личной охраны Джимми, он же Герой Натараджа (Малютку Бурю не взяли, благоразумно не желая подвергать ее опасности). Все, кто присутствовал в Ла-Инкоэренце в ту ночь, в так называемую Тысячную ночь, вошли в книги и хроники, и ныне их имена произносятся почтительным полушепотом, ибо речь идет об участниках величайших исторических событий. Но главными действующими людьми оказались не люди.

Все было устроено так, как некогда, в древние времена, устраивались дуэли. Вызов, посланный Зумуррудом Великим, стремительно пронесся по коммуникационным сетям джиннов и был принят. Место выбрал Зумурруд, обозначив его с нескрываемым презрением: там, где твой милый мальчик, напомнивший тебе покойного любовника, ныне развлекается с женщиной, которую он предпочел тебе. Я сокрушу тебя у него на глазах – пусть смотрит, – а как поступить с ним, я решу позднее, когда весь мир окажется в моей власти. Обмен оскорблениями входит в обряд вызова на поединок, но Дунья сохранила презрительное достоинство, и место и время были назначены. Он вздумал драться на твоей территории, заметил Омар Айяр. В нем говорит самонадеянность – самое уязвимое его место. Знаю, ответила Дунья. И час настал.

В Ла-Инкоэренце, поместье дивной красоты, которое основатель имения Сэнфорд Блисс посвятил своей вере в бессмысленность мирового устройства, Дунья и Зумурруд сошлись лицом к лицу, чтобы решить наконец, какой смысл приобретет отныне наш мир. Солнце зашло, лунный свет тревожно ложился на великую реку у границы имения. Летающие урны, на которых примчались Зумурруд и его сторонники, зависли в воздухе над солнечными часами, словно гигантские пугливые пчелы. В небе над ними кипела воронка портала, через который они прибыли. Мистер Джеронимо, Джимми Капур и Тереза Сака перемещались по краям большой лужайки, следя, чтобы секунданты Великого Ифрита не напали исподтишка. Двое дуэлянтов описали несколько кругов, присматриваясь друг к другу, обдумывая первый шаг. Тучи бежали по небу, и когда лунный свет померк и неземная тьма укрыла комбатантов, наполнив их ноздри запахом смерти, Зумурруд Великий нанес первый удар. Это он вызвал ветер, и теперь ярость ветра усилилась. Фигуры, ждавшие на краю поля, кинулись в убежище, чтобы их не снесло, ибо то был ветер из ада, он пытался сорвать с Дуньи ее человеческое обличье и рассеять по всем сторонам света дым, из которого она состояла. Но так легко Дунья не поддавалась, стояла крепко. К ветру присоединился дождь, это была уже ее магия – такой сильный дождь, точно сама река поднялась из своего ложа и обрушилась на них, дождь, старавшийся загасить пламя, из которого состоял ифрит. Но и Дунья ничего не добилась. Ни того, ни другого бойца невозможно было так просто сломить. Их щиты превосходно отражали любую атаку.

Сквозь вой ветра и грохот дождя мистер Джеронимо услышал женский голос, бранивший спутников ифрита: А вам каково было бы, если ваш мир изничтожали вот так, как вы губите наш? Голос снова и снова повторял этот вопрос, перемежая его грубыми ругательствами, пока мистер Джеронимо не сообразил, что это орет Тереза Сака, Дунья призвала ее в числе своих бойцов. На взгляд Джеронимо Манесеса женщина была, мягко говоря, неадекватна. К тому же не было уверенности, что ее гнев направлен лишь на Великого Ифрита и его спутников – ее гнев распространялся, словно чума, заражая все, к чему прикасался, и вполне вероятно, подумал мистер Джеронимо, что этот гнев, по крайней мере отчасти, предназначен и Дунье. Исполненный ненависти вопль, когда такой адресуется любой группе людей, малюя их всех одной краской, называется проявлением расовой ненависти. Тереза Сака, подумал он, прислушиваясь к воплю, вплетавшемуся в грохот разбушевавшихся стихий, равнявшемуся с ними свирепостью, так что разряды электричества уже полыхали по контуру тела Терезы, – Тереза явно предубеждена против всех жителей высшего мира, а значит, разумеется, и против джиннии в самой себе. Ее ненависть к другим включает ненависть к самой себе. Она – опасный союзник.

Тем временем мистер Джеронимо, словно секундант на боксерском поединке за титул, встревожился неправильным подходом Дуньи: она вроде довольствовалась тем, что отвечала ударом на удар и не брала на себя инициативу. Это ему показалось неправильным. Он попытался сообщить ей об этом без слов, но она никого уже не слушала, всецело сосредоточившись на борьбе. Зумурруд менял обличье, выпуская на волю худшее из обитавших в нем чудовищ, с железными зубами, о тысяче голов и о тысяче языков – некогда его звали Болтливой Бестией. Тысяча языков не только лаяла по-собачьи, рычала тигром, ворчала медведем, завывала по-драконьи и пыталась впиться в противника многочисленными шипами о трех зубцах каждый – они могли еще и выкрикивать сотни проклятий, заговоров и приворотов, обрушив на Дунью ослабляющие чары, парализующие чары, убивающие чары. И притом оставалось еще множество свободных языков, изрыгавших оскорбления на множестве языков, на языках людей и джиннов, причем глубина морального падения Великого Ифрита шокировала всех присутствующих.

Следя за тем, как Зумурруд в образе Болтливой Бестии сотней разных способов нападает на Дунью, а та кружится, вращается в вихре, отражает удары, как могучая валькирия или богиня Олимпа или Кайласа, прикидывая, долго ли она выдержит такое свирепое нападение, внимая воплям Терезы Сака «А вам каково», мистер Джеронимо вдруг пережил внутреннее откровение. Врата восприятия открылись, и он увидел, что все дурное и чудовищное в джинне – лишь отражение дурной и грешной стороны человеческой природы: в человеке точно так же намешаны иррациональность, безответственность, своеволие, жестокость и злоба, а потому война против джиннов – точный слепок с войны внутри человеческого сердца, и это значило, что джинны одновременно и реальность, и абстракция, их появление в нижнем мире помогло понять, от чего следует избавиться самому этому миру, от той иррациональности, которая и есть злой джинн внутри человека. И когда Джеронимо увидел это, ему стало ясно, почему Тереза Сака ненавидит саму себя, и он осознал, как сознавала это и она, что придется им избавляться от джинна у себя внутри, что иррациональное в человеке тоже надо победить – как и в джинне – и только тогда наступит век разума.

Мы слышали его рассказ. Мы до сих пор, спустя тысячу лет, прислушиваемся к нему. Ведь это же мистер Джеронимо Садовник, как-никак. Мы все теперь знаем то, что он понял в ту ночь, в Тысячную ночь, когда Дунья, Повелительница Молний, Аасмаан Пери – то есть Небесная Фея – сражалась против Зумурруда Великого.

Она выбивалась из сил. Зумурруд это заметил. Тот самый момент, которого он ждал, как матадор ждет, пока в глазах быка не появится готовность сдаться. В этот момент он отбросил ипостась Бестии, вернул собственный облик, вынул из складки красной рубахи синюю бутылку, вынул пробку и завопил во все горло:

Джинья, дурья голова!

Выслушай мои слова:

Из бутылки не уйти —

Насидишься взаперти!

Он произнес эти слова на тайном языке джиннов, на котором были написаны самые мощные заклинания: чтобы они сработали, заклинатель должен вложить в них все свои силы. Люди, следившие за схваткой, не поняли слов, но увидели их действие: Дунья пошатнулась и упала, и некая сила повлекла ее по траве к маленькой бутылочке, раззявившей на нее дьявольскую пасть.

– Что он сказал? – крикнула Госпожа Философ Омару Айяру, но тот лишь смотрел во все глаза на то, как Дунью затягивает в бутылку. – Скажи мне, – потребовала Александра, и Омар рассеянно повиновался, шепотом повторил могущественные слова и кое-как их перевел.

Зумурруд, торжествуя, провозгласил вновь:

Джинья, чувствуешь ли страх?

Ныне ты в моих руках.

Из бутылки не уйти —

Насидишься взаперти!

– Что? – переспросила Александра, и Омар ответил: все кончено, она проиграла. И тут Дунья вскрикнула – тот же сильнейший вопль мистер Джеронимо слышал, когда умер ее отец. Люди и джинны повалились навзничь, и чары Зумурруда прервались. Он отшатнулся, зажимая руками уши, маленькая синяя бутылочка взмыла в воздух и оказалась в правой руке Дуньи, а пробка – в левой. Дунья поднялась на ноги и прочла обратное заклинание:

О великий злой ифрит,

Ныне будешь ты побит,

Из бутылки не уйти —

Насидишься взаперти!

– Что она сказала? – вскричала Александра, и Омар ей ответил. Теперь уже Зумурруд скользил, распростершись на траве, к бутылке, головой вперед, борода тянулась впереди него, словно невидимая рука ухватила ее и тащила, вместе с хозяином, прямиком в бутылку. Дунья вскрикнула снова, вложив в это заклятье последние силы:

О ифрит великий, злой,

Торжествую над тобой,

Из бутылки не уйти —

Насидишься взаперти!

Она тут же поняла – все это поняли, – что переборщила. Силы изменили ей. Она рухнула в глубокий обморок. Чары разрушились. Зумурруд начал подниматься во весь свой гигантский рост. А бутылка ко всеобщему изумлению, лениво покружившись в воздухе, очутилась в правой – протянутой ей навстречу – руке Александры Блисс Фаринья, Госпожи Философа, а пробка в левой руке, – и к изумлению всех и к радости своих союзников Александра повторила слово в слово, идеально, первое заклинание, произнесенное Повелительницей Молний, и Зумурруд снова рухнул на землю, изнемогший, как только что от его колдовства изнемогла Дунья, и та же власть неумолимо повлекла его вперед, пока все огромное истощившее силы тело не втянулось в маленькую бутылку, и тогда Александра заткнула ее пробкой – ифрит попался, битва завершилась, его приспешники бежали. Их потом отыщут и с ними разделаются, но не стоит об этом.

Мистер Джеронимо, Омар Айяр и Джимми Капур окружили Александру, восклицая: Как? Как ради всего святого? Как это вообще? Как это? Как? Как? Как?

– Я всегда легко усваивала языки, – бессвязно отвечала она, слегка посмеиваясь, словно флиртовала с юнцами на садовой вечеринке. – Хоть кого спросите в Гарварде, – хихикала она. – Раз – и подхватила новый язык, словно яркий камушек на берегу.

И на этих словах она окончательно отключилась, и мистер Джеронимо успел подхватить ее, а Джимми Капур поймал бутылку, не дав ей удариться оземь.

На том все могло бы завершиться, но Джеронимо Манесес заметил, что среди них недостает одного человека, и – Где Тереза Сака? – вскричал он, и тут все увидели, что она завладела оставшейся после бегства джиннов урной, собственной урной Зумурруда, и несется на ней в небеса, в ту воронку, что соединяла нижний мир с верхним, и если бы они сумели заглянуть ей в лицо, они увидели бы, как ужасающе наливаются кровью ее глаза.

Если бы ваш мир изничтожали вот так, вспомнилось мистеру Джеронимо.

– Она нападет на Волшебную страну, – вслух произнес он. – Она попытается ее уничтожить.

В каждом сражении бывают и незримые жертвы, и духовные раны, сравнимые числом с павшими и с телесными ранами. Вспоминая те события, мы чтим Терезу Сака-Квартос как одну из героинь войны, ее заряженные электричеством пальцы принесли немало побед в боях против армий джиннов, но мы также видим в ней трагическую жертву этого конфликта: ее разум был сломлен не только катастрофой, очевидицей которой она стала, но и той жестокостью, которой она, по приказу Повелительницы Молний, должна была ответить на несчастья войны. Подобно тому, как любовь творит каждого человека заново, так ненависть умаляет его и разрушает. И вот завершилось кульминационное сражение в Войне миров, Зумурруд Великий заточен в бутылке, бутылку крепко сжимает в кулаке Джимми Капур, Дунья медленно приходит в себя после обморока, а Тереза – Тереза слетела с катушек и устремилась в воронку небес.

Она должна была знать, что это – самоубийство. На что она могла рассчитывать? Что проникнет беспрепятственно в высший мир – и ароматные сады, дворцы и башни разрушатся от ее гнева, не оставив и следа? Все, что есть там плотного, растворится в воздухе, прозрачней воздуха, от жара ее мстительной ярости? А дальше? Она вернется на Землю и будет прославлена, как величайшая героиня – сокрушительница Волшебной страны?

Этого мы не знаем, и, пожалуй, не стоит гадать. Лучше будем помнить с состраданием безумие Терезы Сака и ее неизбежную гибель. Ибо, конечно, в Перистан ей не суждено было попасть. Управлять гигантской урной так же непросто, как необъезженным жеребцом, урна подчинялась только своему потерпевшему поражение хозяину-джинну. Мистер Джеронимо и другие видели, как Тереза ракетой устремилась ввысь – ветер затих, дождь прекратился, полная луна ярко освещала ее полет, во всяком случае, так рассказывается, – и заметили, что держится «в седле» она с трудом. Когда же урна приблизилась к бушующему краю воронки, портала между мирами, там воздух завихрился, и Тереза уже не могла удержаться на своем волшебном коне – те, внизу, следили в ужасе за тем, как она соскользнула сперва в одну сторону, потом в другую и сорвалась – приземлилась, как сломанное перо, на пропитанную влагой землю Ла-Инкоэренцы.

Эпилог

Разобраться в сути героического не так просто, особенно когда прошло столько времени. Если бы протагонистов нашего рассказа спросили, кого они считают героями среди тех, кто жил за тысячу лет до них, кого бы они выбрали? Карла Великого? Неведомого автора или же авторов «Тысячи и одной ночи»? Госпожу Мурасаки? Тысячелетие – долгий срок, не всякая слава его переживет. И мы, составляя эту хронику (повторим еще раз), вполне сознавали, как многое в ней перешло из разряда достоверного повествования в статус легенды, фантазии или домысла. И все же мы не оставляли свой труд, поскольку персонажи этой истории относятся к тем очень немногим, кого считают героями и спустя тысячу лет после того, как они прожили свою жизнь; хотя мы понимаем, что в этой хронике есть огромные лакуны и, несомненно, были и другие люди, отражавшие нападение темных джиннов столь же доблестно, как те, кого мы назвали; столь почитаемые нами имена случайным образом уцелели в неполной хронике и, возможно, другие, оставшиеся неизвестными, в большей мере заслужили наше почтение – если б история удосужилась их запомнить.

Но признаемся: это – наши герои, ибо, победив в Войне миров, они положили начало нашему, новому и, как мы надеемся, лучшему миру. То был поворотный момент, когда дверь в прошлое, где хранится память о том, какими мы были, захлопнулась навсегда, а дверь в настоящее, где мы стали тем, чем мы стали, отворилась, словно каменные врата пещеры с сокровищем, тот самый Сезам.

И мы оплакиваем гибель Терезы Сака-Квартос, несмотря на все ее изъяны, ибо в ней было то, что в ту пору требовалось, она – несгибаемая и пламенно отважная, как было надо, и от ее имени веет свежим ветром блистательного бесстрашия. Мы прославляем Малютку Бурю, дитя истины, которая выросла и стала судьей – справедливой и устрашающей, перед ее лицом никто не смел вымолвить даже самую безобидную ложь. А Джимми Капур – ну, его-то имя всем известно, его популярность пережила целое тысячелетие, ведь он не только создал собственный Бэт-сигнал, проекцию танцующего многоногого бога на небеса, при виде которого сердца злодеев пронзил страх, но и после того, как он сделался седовласым старцем, и после того, как сошел в могилу, Джимми оставался мультимедийной звездой экрана и видеоигр, песен и танцев и даже героем древней, но живучей формы культуры – бумажных книг. Несостоявшийся автор комиксов сделался героем одного из самых успешных графических романов, а также романов, состоящих из слов, и эти тексты мы поныне причисляем к корпусу великой классики, этот миф, на котором стоит наша нынешняя приятная жизнь, наша «Илиада», можно сказать, прибегнув к сопоставлению с античностью, наша «Одиссея». Ныне посетители библиотеки таращатся широко раскрытыми глазами на эти реликвии, как их предки смотрели на Гуттенбергову Библию или на фолио Шекспира. «Герой Натараджа», он же – Джимми Капур, одна из наших главных легенд, и лишь один человек из эпохи небывалостей пользуется еще большим уважением: образ Джеронимо Манесеса, мистера Джеронимо Садовника, сделался для всех нас наиважнейшим – человек, который оторвался от нашего мира и возвратился в него, чтобы спасти столь многих своих современников, пораженных двойным проклятием левитации и падения, от страха и губительного отрыва от нашей загадочной земли или от избыточной и сокрушающей привязанности к ней. Мы радуемся тому, что он и его Госпожа Философ, Александра Блисс Фаринья, достигли счастливой развязки в объятиях друг друга под заботливым присмотром Оливера Олдкасла, мы бродим рядом с ними по имению Ла-Инкоэренца, присаживаемся молча подле них, когда они, держась за руки, любуются закатом и великой рекой, текущей вперед и назад под близящейся к полноте луной, склоняем головы, как и они, на горе, у могилы вечно оплакиваемой жены мистера Джеронимо, без слов испрашивая разрешения на их новую любовь, без слов принимая ее позволение, и мы пристраиваемся за широким столом и смотрим, как, сидя друг напротив друга, они пишут книгу – на родном языке, хотя Александра и предлагала, ради благозвучия, прибегнуть к эсперанто – книгу, которая станет для нас самым любимым чтением из этих древних времен, великую «Последовательность», во славу мира, где правят разум, терпимость, великодушие, знание и самоограничение. Это мир, в котором мы живем ныне, мир, где удалось опровергнуть слова, сказанные Газали Зумурруду Великому: страх все же не бросил людей в объятия Бога, страх был в итоге преодолен, а победив страх, люди смогли обойтись без Бога, как мальчики и девочки оставляют детские игрушки или как юноши и девушки покидают родительский дом и создают себе новый дом где-то в другом месте, не в тени старших. Вот уже сотни лет как мы счастливо обитаем внутри той возможности, о которой мечтали мистер Джеронимо и мисс Александра: в мире мирном и цивилизованном, где уважают тяжелый труд и землю. В мире садовника, где каждый должен возделывать свой сад, понимая, что это – не поражение, как это виделось несчастному Кандиду Вольтера, но победа лучшего в нас над внутренней тьмой. Мы знаем или, вернее, «знаем», поскольку не можем проверить истинность этой истории, что нынешнее счастливое положение дел не могло бы наступить без великой жертвы Дуньи Повелительницы Молний, которую она принесла в самом конце этой истории. Придя в себя после поединка с Зумуррудом, она поняла, что ей осталось свершить два дела. Она отобрала у Джимми Капура синюю бутылочку. Такие бутылочки сами по себе обладают магией, сказала она. Можно попытаться ее спрятать, но она появится вновь. На этот раз бутылочка не должна вернуться на Землю, я спрячу ее в недоступном месте. И она исчезла до конца той ночи, а когда вернулась, сказала одно: «Сделано». С тех пор миновала тысяча лет, и бутылочку никто больше не видел. Лежит ли она под корнями Эвереста, или ниже дна Марианской впадины, или глубоко внутри Луны – так или иначе Зумурруд Великий нас не тревожил более.

Возвратившись в то последнее утро, после того как она скрыла синюю бутылочку в сердце тьмы или в пламени Солнца, Дунья сказала своим сподвижникам, собравшимся в Ла-Инкоэренце: очевидно, что два мира необходимо вновь разделить. Когда один из них проникает в другой, начинается хаос. И есть только один способ закрыть все щели так, чтобы они оставались запечатанными если не во веки веков, то все же приблизительно вечность.

Джинния, как вы помните, состоит из безогненного дыма. Если она сбросит с себя женский облик, то сможет перемещаться между двумя мирами, как дым, проникать сквозь любую дверь в любую комнату, сквозь любую трещину в любую расселину, заполняя пространство, в которое она войдет, как дым наполняет помещение, а потом, если пожелает, она может вновь сделаться плотной, превратиться в ту материю, в которую она вошла, стать кирпичом среди кирпичей, камнем среди камней, и пустота уже не будет пустотой, словно бы этого зазора никогда не существовало – а главное, этой пустоты уже не будет впредь. Но джинния, которая так разделится, так расточится, многократно отрывая часть себя и меняя форму… даже если это царица джиннов… она утратит силу или, хуже того, утратит волю, сознание себя, и не сможет вновь собрать себя воедино, вернуть первоначальный облик.

– То есть ты умрешь, – сказал Джеронимо Манесес. – Вот что значат твои слова. Чтобы спасти нас от джиннов, ты жертвуешь своей жизнью.

– Не совсем, – возразила она.

– То есть ты будешь жить? – спросил он.

– Тоже не совсем, – ответила она. – Однако разум требует, чтобы это было сделано, и так будет.

И на том она покинула их – без слов прощания, без сантиментов и споров. Только что была – и нет. Никогда больше они ее не видели.

О том, что она сделала, что сталось с ней самой, действительно ли она заполнила и закрыла собой проходы между мирами – об этом мы можем только гадать. Но с того дня и до нынешнего никто из вышнего мира, из Перистана, Волшебной страны, не появлялся в низшем мире, на Земле, где мы живем.

Наступил тысяча первый день. В тот вечер мистер Джеронимо и его Александра закрылись в ее спальне, и, когда они любили друг друга, обоим казалось, будто они парят в воздухе. Но лишь казалось.

Так завершилась эпоха небывалостей, которая длилась два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей.

Мы гордимся тем, каким разумным стало с тех пор человечество. Нам известно, что долгое время основным сюжетом в истории нашего рода были конфликты, но мы доказали: нарратив можно изменить. Все наши различия – расы, места жительства, языка и традиций – уже не разделяют нас, они кажутся интересными и привлекательными. Человечество едино, и по большей части мы довольны тем, что из нас вышло. Можно, пожалуй, даже сказать, что мы счастливы. Мы – сейчас мы говорим лично о себе, а не о «мы в целом» – живем в большом городе и воспеваем ему хвалу. Теките, реки, как мы течем между вами, смешивайтесь, потоки вод, как мы смешиваемся с потоками людей издали и изблизи! Мы стоим у вод твоих, посреди чаек и людских толп, и радуемся. Мужчины и женщины Города – ваши костюмы нравятся нам, обтягивающие, бесцветные, удобные; Великий город, твоя еда, твои запахи, твоя стремительная чувственность – случайная встреча, энергичная кульминация, продолжения не следует – мы принимаем все. И смыслы, толпящиеся на улице, сталкивающиеся с другими смыслами, порождающие в столкновении и трении новые смыслы, которых не имели в виду мыслители, открывавшие первые смыслы, и заводы, школы, места для развлечений, места, пользующиеся дурной славой – процветай, процветай, метрополис! Ты – наша радость, мы – твои, вместе мы движемся промеж рек к концу, за которым нет начала, а за ним – и вовсе ничего, и город рассветный сверкает под солнцем.

Но кое-что случилось с нами, когда миры были отделены друг от друга. По мере того как дни собирались в недели, месяцы, года, проходили десятилетия и столетия, мы заметили, как прекратилось то, что прежде происходило с нами каждую ночь, с каждым из нас, со всеми членами того большого «мы», каким мы стали. Мы больше не видели снов. Должно быть, на этот раз все ходы и щели запечатались так прочно, что ничто не может просочиться, даже капли того волшебства, той небесной росы, которая, согласно легенде, падала на веки спящих и дарила ночные грезы. Теперь наши сны – сплошная тьма и только. Разум меркнет, готовясь к непредсказуемым зрелищам великого театра ночи, но спектакль так и не начинается. В каждом поколении все меньше оставалось способных видеть сны, а теперь наступили времена, когда о снах мы могли бы только грезить, будь нам доступны грезы. Мы читаем о вас в старинных книгах – о сновидения, о грезы! – но фабрика снов закрылась. Такую цену мы заплатили за мир, процветание, взаимопонимание, мудрость, благожелательность и правду: та дикость в нас, которую выпускали на волю сны, укрощена, и тьма в нас, насущная для театра ночи, притихла.

Мы счастливы. Мы находим радость во всем. Автомобили, электроника, танцы, горы – все вы доставляете нам большое удовольствие. Рука в руке мы шагаем к водохранилищу, птицы кружат у нас над головой, и все это – птицы, водоем, прогулка, рука в руке – все доставляет нам радость.

И только ночи скучны. Тысяча и одна ночь может пройти вот так, в молчании, словно армия призраков, шаги их бесшумны, незримо удаляются они во тьму, незамеченные, невыслушанные, пока мы живем, стареем, умираем.

Мы почти всегда радуемся. Жизнь хороша. Но порой нам хочется, чтобы сны возвратились. Иногда – ведь мы не вовсе исцелились от человеческой извращенности – мы призываем кошмары.

Примечания

1

Перевод М. Салье.

2

Автор напоминает основные значения слова saecularis, которые были утрачены при создании термина: «секулярное» противопоставлялось религиозному, как «век», то есть ограниченное земное время – вечности и «будущему веку».

3

Следует возделывать свой сад (фр.).

4

Довольно (нем.).

5

Абсолютный, совершенный (хинди).

6

Засахаренные каштаны (франц.).

7

Время бежит (лат.).

8

Призыв из пьесы Дж. Барри «Питер Пэн». Фея Динь-Динь, как и любая фея, умрет, если в нее перестанут верить.

9

Безжалостная красавица (фр.).

10

Знаменита проповедями против ЛГБТ, евреев, политиков.

11

Вне классификации (фр.).

12

За неимением лучшего (фр.).

Content

Салман Рушди
Два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей

Дети Ибн Рушда

Мистер Джеронимо

Непоследовательность философов

Небывалости

Зумурруд Великий и три его спутника

Дунья полюбила вновь

Внутри шкатулки

Начинается отлив

Королева фей

Эпилог

Примечания