Иван Свистунов

ВСЕ РАВНО БУДЕТ МАЙ

роман

В те баснословные года

Ф. ТЮТЧЕВ

Глава первая

ЗАРОЙ

1

Тогда они еще не знали, что котлован на кирпичном заводе, из которого выбирают породу, называется карьером. Свою глиняную яму они называли зароем, а себя — заройщиками.

С семи утра до четырех вечера на дне зароя они нагружали мокрой, вязкой глиной вагонетки. Престарелый ипохондрик мерин, по кличке Чемберлен, многочисленными лишаями и потертостями вызывавший ажиотаж у оводов, мух и прочей безымянной мошкары, покорно тянул вагонетки в гору, туда, где астматически попыхивал движок, бойко стучал пресс и над толстой черной трубой гофманской печи сердито клубился грязный, медленно расползающийся по небу дым.

Заройщиков было пятеро. Среди разношерстной сборной братии сезонников, работавших на кирпичном заводе, они, по их собственному выражению, считались первыми сзади. Работа на зарое была самой тяжелой, а платили им почему-то меньше всех. Видно, начальники, ведавшие вопросами труда и заработной платы, понятия не имели, что такое доведенное до белого каления солнце над головой, мокрая глина под ногами и пудовая лопата в руках.

Хотя работали заройщики на равных правах — знай ворочай лопату в тягучей неподатливой глине, — все же по молчаливому согласию старшим среди них почитался Петр Петрович Зингер. Во всяком случае, все переговоры с заводским начальством от имени заройщиков вел он.

Никто не мог объяснить, каким образом у природного русака Петровича оказалась чистокровная иностранная фамилия, знакомая заройщикам разве только по швейным машинкам компании «Зингер». Уже не молодой, лет пятидесяти, но крепкий, кряжистый, Петрович походил на тех пролетариев от станка в кепках и спецовках с молотом в руках, какими обычно изображали их на картинах и плакатах художники первой пятилетки. Петр Петрович не любил болтать попусту, но если уж говорил, то каждое его слово ложилось твердо и к месту, как кирпич к кирпичу. О себе он тоже много не распространялся. Только и известно было, что живет Зингер в Пушкарной слободе, бездетный, жена — инвалид: лет пять назад на механическом заводе, где она работала вместе с мужем, ей выжгло горячим паром глаза.

Глядя на широкую согнутую спину работающего Петровича, на то, как старательно, на совесть, ворочает он лопату, невольно думалось о причудливых коленцах судьбы, загнавшей на зарой этого трудолюбивого и сметливого человека, достойного лучшей участи.

Вторая по значению фигура на зарое — Семен Карайбог. Низкорослый, с несколько кривыми ногами кавалериста и худым лицом, он был самым беспокойным и неугомонным среди заройщиков. Семен близко к сердцу принимал все действительные и мнимые несправедливости, легко «заводился». Тогда изощренные словосочетания привычно слетали с его шершавых, обветренных губ, в уголках рта вскипала бешеная слюна.

Такая особенность характера Семена Карайбога объяснялась аварией, постигшей его на жизненном пути. Отслужив срок действительной службы в Красной Армии, младший командир запаса Семен Карайбог прибыл в родной город. Хотя близких и родичей у него здесь давно уже не было, но мила та сторонка, где пупок резан.

Демобилизованного воина встретили хорошо. Горсовет выделил Карайбогу маленькую, но вполне приличную комнатку, райком партии рекомендовал молодого коммуниста на должность начальника военизированной охраны самого крупного в городе механического завода. Работа пришлась по душе Семену. За три года срочной службы он полюбил армию, военное дело. А в охране все напоминало родной полк. Дисциплина, порядок, полувоенная форма — сапоги, брюки галифе, гимнастерка с портупеей.

В те благополучные дни наклюнулся у Семена роман с разбитной и смекалистой продавщицей из продмага Фенькой Косых, по прозвищу Вред. После двух-трех встреч Фенька-Вред наглухо заарканила военизированного работника охраны и быстренько перебралась под его крышу.

Как-то в самом голубом настроении ехал Семен Карайбог домой, предвкушая скорую встречу с ненаглядной Фенечкой. На его беду, за безбилетный проезд в трамвае контролер задержал парнишку лет четырнадцати в рабочей замызганной спецовке и замасленной кепке, сдвинутой козырьком на затылок. По глупости и озорству парнишка бросился наутек. Находившийся на трамвайной остановке розовощекий и строгоглазый милиционер, как потом выяснилось, по фамилии Бабенко, схватил беглеца за шиворот. Парнишка попытался вырваться, и тогда Бабенко наотмашь ударил нарушителя, да так ловко, что у парнишки из уха побежала ломаная струйка крови.

Семен Карайбог, вспомнив свое рабочее детство, не утерпел, выскочил из трамвая и схватил милиционера за руку.

— За что бьешь мальца!

Бабенко дал несколько тревожных продолжительных свистков. Стали собираться любители уличных происшествий.

— Пройдемте, гражданин, в отделение. Там разберемся…

— Пойдем! — охотно согласился Карайбог, уверенный, что правда на его стороне. Но в отделении милиции все обернулось неожиданным образом. Разговор пошел уже не о парнишке, который, воспользовавшись суматохой, смылся, а о нападении гражданина Карайбога С. Г. на представителя власти при исполнении служебных обязанностей. Бабенко так складно доложил дежурному о совершенном на него нападении, продемонстрировал даже царапину на щеке. Неизвестно откуда появившиеся свидетели подтвердили справедливость его слов. Слушать оправдания Карайбога никто не стал. Дежурный быстро составил положенный в таких случаях протокол. Назревало уголовное дело.

Семен Карайбог пустился в поиски правды. Писал заявления, добивался приема у разных начальников, сочинил даже заметку в городскую газету о рукоприкладстве Бабенко. Заметку газета не опубликовала, начальники верили протоколу, свидетелям и пострадавшему на посту Бабенко. Дело Семена Карайбога передали в суд.

В эти дни коварный удар в спину нанесла и Фенька-Вред. Супруг, лишившийся хорошей должности, и угодивший под суд, потерял для нее всякий интерес. Зато Бабенко, оказавшийся холостяком, пленил Феньку плотной осанистой фигурой, сизоватым румянцем тугих щек и светлым холодом строгих глаз. Не дожидаясь суда, забыв, что еще совсем недавно она лихо распевала частушку:

Полюбила Сеню,

Сеню-активиста,

Ела-пила что хотела

И ходила чисто,

Фенька-Вред переметнулась к Бабенко.

Народный суд, рассматривавший дело гражданина Карайбога С. Г., опираясь на показания свидетелей и потерпевшего, приговорил его к двум годам принудработ. И повезли Семена за Москву, под город Дмитров, где в те времена рыли канал Волга — Москва.

Второе возвращение Семена Карайбога в родные места после отбытия наказания не было столь лучезарным, как первое. О военизированной охране теперь не приходилось и думать. Помыкавшись в поисках работы — нигде не хотели брать бывшего заключенного, — Семен плюнул на все и пошел на кирпичный завод в заройщики.

Такой поворот фортуны озлобил и без того вспыльчивого Семена. Чувство незаслуженной обиды грызло сердце. На худом лице Семена привычно утвердилось выражение ожесточенности. Тогда-то и прилипло к нему прозвище Сема-Душагорит.

Прямой противоположностью Семену Карайбогу был Назар Шугаев. Если Семен не выбирал выражения и с его шершавых обветренных губ всегда готово было сорваться ядреное, ни в какие словари не входящее словцо, то Назар отличался миролюбием и молчаливостью. Не было случая, чтобы он сказал кому-нибудь обидное, ввязался в спор или ссору. В характере его была врожденная деликатность и наивная, почти детская застенчивость — качества весьма необычные на зарое. Когда Семен Карайбог принимался изрыгать хулу, Назар только морщился и неодобрительно покачивал головой. Явись на зарой директор завода и объяви, что с завтрашнего дня для выполнения пятилетки в четыре года заройщики будут получать не по тридцати рублей в месяц, как сейчас, а только по пятнадцати и работать придется все двенадцать часов, и тогда бы Назар не возмутился, не запротестовал:

— Раз надо, значит, надо!

Под стать характеру была и его незаметная, ничем не примечательная внешность: курносенький, скуластенький, с лицом несколько побитым оспой и слегка косящими детскими глазами.

Биографии двух остальных заройщиков, Сергея Полуярова и Алексея Хворостова, не содержали еще ничего примечательного, достойного внимания. Разные дороги привели их на зарой. Сергей Полуяров, потеряв родных во время голода в Поволжье, попал в городской детский дом в Приютском переулке. По окончании семилетки его вызвали в райком комсомола:

— Знаешь, какое строительство намечено в нашем городе в годы пятилетки?

— Знаю.

— Понимаешь, сколько кирпича потребуется?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Получай путевку и отправляйся на кирпичный завод.

Получил. Пришел. И попал на зарой.

Алексей Хворостов вырос в селе Троицком в семье колхозного кузнеца. По окончании сельской школы, как многие другие деревенские парни и девчата в ту пору, подался в город. И тоже оказался на зарое кирпичного завода. Как деревенского жителя, его сразу же приставили к мерину Чемберлену. Семен Карайбог благословил:

— Давай, вольный сын полей! Цоб-цобэ!

Алексея Хворостова вполне устраивала выпавшая ему планида. Лошадей он любил, а, главное, время, проведенное в пути от зароя до пресса и обратно, можно использовать для декламации чужих стихов или сочинения своих собственных, чем он грешил еще с пятого класса трудовой школы. Понукая философически неторопливого Чемберлена, Хворостов оглашал зарой возгласами: «Довольно грошовых истин!», «Вперед, вперед, моя исторья!» — или читал нараспев:

У тебя

молодая рука,

пред тобою —

синеет река.

Слушай мудрость

и помни одну:

не стремись

раньше срока

ко дну.

Чемберлен прядал ушами, что можно было счесть за одобрение, а заройщики заключали:

— Хороший парень, да с придурью!

2

Был на зарое еще один человек. Шестой. Хотя работал он рядом с заройщиками, все же своим они его не считали. Да и вообще не считали человеком.

Шестой был Тимофей Жабров.

Пять заройщиков состояли на твердом окладе: работали от гудка до гудка, вкалывали на всю железку и два раза в месяц получали по пятнадцати целковых. Подчинялись одному правилу: у пресса всегда должна быть глина.

Тимофей Жабров был на «уроке». Каждое утро на зарой являлся десятник Лазарев, человек незлобивый, тихий, правда несколько преувеличенно оценивавший свою роль на заводе. Еще издали увидев сутулую фигуру десятника, Семен Карайбог возвещал:

— Явление Христа народу!

Лазарев старательно отмеривал участок глиняного пласта, который предстояло раскопать. Целина улежалась до гранитной твердости, и такая задача была под силу разве только роботу.

Таким роботом и был Тимофей Жабров. Работал он обычно в одних подштанниках с закатанными до колен штанинами и в стоптанных брезентовых туфлях. В бронзово-чугунном маслянистом от пота теле Жаброва не было жира, да, пожалуй, не было и мяса. Под коричневой кожей прощупывался только металл, как и положено роботу, лишь для видимости обтянутому человеческой кожей.

Под нажимом рычага-ноги лезвие жабровской лопаты вонзалось в глину. Рывок на себя, толчок вперед — и летит в сторону звенящий глиняный ком. Десять, двадцать, тридцать минут… А робот производит одни и те же запрограммированные движения. Только вспыхивает под беспощадным июльским солнцем до слепящей белизны отточенное лезвие лопаты.

Лопата робота не чета перержавевшим железкам заройщиков с их сучковатыми, грубо обтесанными рукоятками. Узкое длинное лезвие ее такое острое, что, кажется, само, без всякого усилия входит в веками слежавшуюся окаменевшую глину. Лопатой Жаброва можно запросто нарезать хлеб, очистить картошку, а при нужде, пожалуй, и побриться. Рукоятка ее отполирована до блеска и кажется выточенной из янтаря. Рука легко и мягко скользит по ней.

Заслышав гудок, возвещающий окончание рабочего дня, заройщики беспечно швыряли куда попало свои замызганные лопаты — все равно завтра снова лезть с ними в глину. Что же касается Тимофея Жаброва, то за своей лопатой он ухаживал, как добрый цирюльник за бритвенными причиндалами. Окончив работу, любовно обтирал лопату припасенной тряпочкой, бережно натягивал на нее специально сшитый чехольчик. Оставлять на заводе свое сокровище Жабров не рисковал и шагал домой в Стрелецкую слободу, закинув лопату на плечо, как солдат ружье.

Глядя, как колдует Жабров над своей лопатой, Семен Карайбог негодовал:

— Кулацкая жила! Попадись мне в двадцать девятом, показал бы ему где раки зимуют.

То, что Семен Карайбог да и все заройщики называли Тимофея Жаброва кулацкой жилой, не являлось данью времени. Жабров был родом из того же села Троицкого, что и Хворостов, и Алексей досконально знал всю подноготную робота. Отец и дед Тимофея Жаброва торговали в свое время скотом, жили богато, держали лошадей и быков, построили кузницу, арендовали у помещика Баранцевича мельницу. Одной пахоты поднимали до ста десятин.

После революции и во времена нэпа прасолы Жабровы еще держались, хотя Советская власть изрядно подрезала им крылышки. В году двадцать седьмом, почуяв неладное, три брата Жабровы (папаша их к тому времени уже преставился) распродали движимое и недвижимое и смылись из Троицкого. Старшие подались в Донбасс, на шахты, а младший Тимофей осел в губернском городе, женившись на гулящей вдове из Стрелецкой слободы. О том, как Тимофей Жабров покорил сердце слободской шалавы, заройщики знали с исчерпывающей полнотой.

…Как-то весной в городе появились саженные красочные афиши, извещавшие уважаемую публику об открытии в цирке большого чемпионата классической французской борьбы. С того дня город не знал покоя. Каждое утро на всех углах афиши гласили:

«Прибыла и выступает непобедимая Железная Маска».

«Чемпион Сибири против прославленного русского богатыря».

«Кто кого: турецкий чемпион любимец Востока Тулумбай-бей или волжский колосс?»

Каждый вечер под команду «Парад-алле!» на манеж цирка выходили люди с феноменальными бицепсами, с неправдоподобными ногами-колоннами, грудастые, как профессиональные кормилицы, с животами, выпирающими из трико, словно туда засунули добрые астраханские арбузы, делали круг по манежу, картинно тряся непомерными телесами. Дядя Вася, судья чемпионата, давал свисток, и на ковер тяжкой рысцой, как ожиревшие пожарные кони, выбегала очередная пара борцов. Соперники стонали, ворчали, сопели, обильные их тела колыхались, как опара, острый запах пота, распространявшийся по амфитеатру, смешивался с запахами конюшни и зверинца.

Любители борьбы, заполнявшие цирк, со сладострастием следили за всеми перипетиями схваток на ковре. Никому не было дела до ядовитых замечаний скептиков, утверждавших, что чемпионат — типичная лавочка, что между борцами заранее договорено, кому сегодня и на какой минуте ложиться на лопатки.

В последний день чемпионата, когда публика шумно приветствовала победителя, турецкого чемпиона Тулумбай-бея (уроженца города Саратова, значившегося по документам Афанасием Григорьевичем Свиридовым), на арену вышел дядя Вася во фраке и белой манишке и торжественно объявил:

— Уважаемые зрители! Дирекция цирка выдаст сто рублей наличными тому, кто вступит в единоборство со звездой чемпионата, знаменитым и повсеместно прославленным Тулумбай-беем, и победит его!

Зрители дружными аплодисментами встретили сообщение дяди Васи. Кому не охота за те же деньги посмотреть еще одну схватку!

Три раза обращался дядя Вася к публике, прекрасно понимая, что никто не рискнет померяться силой с таким чудищем, как Тулумбай-бей. Собственные кости дороже!

Неожиданно на галерке возник шум, движение, и с верхотуры начал спускаться средних лет мужчина, ничем не примечательный на вид, в мятом пиджачке явно деревенского пошива. Оглядев худощавую и несколько сутуловатую фигуру соискателя, в которой ничего не было не только борцовского, но и просто спортивного, дядя Вася не без иронии, явно рассчитывая на публику, спросил:

— Вы хорошо обдумали свое решение?

Новоявленный борец угрюмо кивнул головой:

— Уполне!

Публика шумно подбадривала добровольца:

— Давай, давай, деревня! Покажи им, где раки зимуют!

Дядя Вася с наигранной беспомощностью развел руками — дескать, я предупредил — и повел соискателя переодеваться. Вскоре тот вышел на манеж. Своего трико или просто трусов у любителя не оказалось, дирекция же цирка казенных не дала (пусть чудней будет!), и бедняга вышел на манеж в белых штанах, смахивавших на обыкновенные подштанники, предварительно засучив их до колен. Такой наряд соискателя подбавил масла в огонь. Шум и гам колыхали купол цирка.

Под туш оркестра природным бельгийским брабансоном выбежал на арену победитель чемпионата Тулумбай-бей. Уверенный в исходе предстоящей схватки, он протрусил по кругу, еще раз демонстрируя публике свои чудовищные мяса́. По сравнению со звероподобным мастодонтом Тулумбай-беем, живой вес которого, как указывалось в афишах, достигал десяти пудов, поджарая фигура самодеятельного борца — кожа да кости — казалась просто жалкой. Последовал новый взрыв смеха, шуток, советов. Правда, нашлись и такие, что заподозрили во всем этом рекламную комедию, заранее подстроенную распорядителями чемпионата для увеселения публики. Кричали:

— Кончай цирк!

Но условия объявлены, награда указана, соискатель налицо, и дядя Вася дал свисток. Борьба началась. Косолапо переступая раскоряченными ногами-колоннами, несколько наклонив вперед монументальный торс с отвислой грудью и угрожающе шевеля перевитыми мускулами и похожими на калачи руками, Тулумбай-бей, явно рисуясь, несколько раз обошел противника, как бы предлагая честному народу лишний раз полюбоваться разительным контрастом их экстерьеров. Так откормленный кот, забавы ради, играет с мышкой-замухрышкой.

Борец-доброволец стоял посередине ковра, слегка расставив худые ноги, и только поворачивался на одном месте, внимательно следя круглыми глазами за своим грозным противником.

Зрители потешались. Хотя в исходе поединка никто не сомневался, все же занятно посмотреть, как расправится Тулумбай-бей с охотником отхватить дармовую сторублевку. С галерки кричали:

— Держи штаны!

— Закажи гроб!

Тулумбай-бей не спешил, не зарывался. Понимал: в таких заключительных схватках с добровольцем из публики всегда есть некоторая доля риска. А вдруг недруг-профессионал, оказавшийся в городе, выйдет из публики! Такие казусы случались. Но сегодня неожиданности не будет. Сразу видно: на арену вылезла неотесанная деревенщина в подштанниках, по глупости и жадности позарившаяся на сторублевку. Дирекция цирка на ветер денег не бросает. Минуты две-три он поманежит вахлака и потом положит, как младенца, на лопатки.

Но произошло непредвиденное. Улучив момент, самоучка обхватил длиннющими, как у гориллы, ручищами бочкообразное туловище победителя чемпионата и приподнял его над ковром. Толстые колонны-ноги Тулумбай-бея беспомощно повисли в воздухе. Зрителям казалось, что борец-любитель просто держит своего противника на весу и даже не пытается повалить на ковер. Но с Тулумбай-беем стало твориться непонятное. Сперва он трепыхался, силился вырваться из железных объятий соперника, потом движения чемпиона стали ослабевать, зловеще побагровела короткая апоплексическая шея, он обмяк и притих. Без всякого труда борец-самоучка положил тестообразную тушу на лопатки, для верности придавив коленом его пухлую, горой вздымающуюся грудь.

Зрители повскакивали с мест: свистки, топот, выкрики, барабанный стук откидных сидений. На арену выбежал дядя Вася со сворой униформистов и борцов — участников чемпионата. Поднявшийся с ковра Тулумбай-бей с багрово-синим плачущим бабьим лицом бегал вокруг своего противника, махал кулачищами и на чистейшем волжском диалекте костил:

— Мужик! Хулиган! Не по правилам!

Но зрители, бушующим кольцом окружившие арену, сгрудившиеся в проходах, требовали:

— Гоните деньги!

— Жулье!

— Приз на бочку!

— Даешь сторублевку!

Как ни упиралась дирекция, сколько ни ссылался на правила и параграфы растерявшийся дядя Вася, все же пришлось оркестру сыграть бравурный марш и под улюлюканье и половецкие посвисты галерки отсчитать неожиданному победителю сто рублей как одну копеечку.

Этим победителем был Тимофей Жабров!

Случилось так, что свидетелем схватки на манеже оказалась молодая веселая вдовица из Стрелецкой слободы Василиса Кутейкина, по уличному прозвищу Бабец. Железная сила Тимофея Жаброва пронзила ее любвеобильное сердце. Не прошло и двух недель, как Тимофей Жабров на законном основании перебрался в домик вдовы.

3

Июль в тот год стоял душный, знойный. По ночам на город обрушивались ослепительные грозы с орудийными раскатами грома и шумными яростными ливнями. Днем же белесое солнце неподвижно висело в зените пустого опроставшегося неба. Прямые палящие лучи расплавленным чугуном проливались на лоснящиеся спины заройщиков. От мокрой глины поднималось тяжелое душное тепло.

С трудом ворочали заройщики облепленные вязкой глиной лопаты. Нагрузив очередную вагонетку и отправив ее наверх, к прессу, с облегчением разгибали потные спины, закручивали козьи ножки из кременчугской чумацкой свирепости махры, с опаской наблюдали за тем, как сопровождаемый оводами Чемберлен, понурив бесталанную голову, тянул вагонетку.

Основания для опасений были. После ночного дождя и без того расхлябанный рельсовый путь становился ненадежным, прогибался, и тяжелая вагонетка подергивалась и моталась из стороны в сторону, как эпилептик. Но пока все шло благополучно. Зубовный скрежет немазаной тележки удалялся, глуше становились поощрительные возгласы Алешки Хворостова:

Довольно шагать, футуристы,

в будущее прыжок!

Но давно известно: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! На последнем повороте вагонетка качнулась, дернулась и остановилась. Стало тихо. Ни скрежета колес, ни Алешкиных возгласов. Чемберлен, опустив голову, покорно подставил оводам и мухам потертую спину. Погоныч, удрученный сознанием своей вины, беспомощно ходил вокруг забурившей вагонетки.

Ситуация ясней ясной. Но заройщики делали вид, что ничего не произошло. Уповали на чудо. Авось Алексей остановился по малой нужде. Или отстегнулась шлея. Или забурившая вагонетка сама каким-либо образом водворится на положенное ей место.

Прошло минут пять — и, в последний раз пыхнув, подавился движок. Девчата, работавшие у пресса, начали кричать и махать заройщикам косынками. Слов не разобрать, но и так все понятно. Петрович первым бросил в сторону окурок:

— Опять забурила!

Семен Карайбог обиженно скривил рот:

— Да что он над нами насмешки строит, яп-понский бог!

Но делать нечего — надо идти выручать вагонетку. И тут Назар, хотя заранее знает, что бесполезно, обращается к Жаброву. Говорит по-дружески, проникновенно:

— Пойдем, Тимоша, подсобишь. Вагонетка забурила.

Жабров разогнул отлитую из лоснящегося чугуна спину:

— На хрена нужна мне такая самодеятельность!

— Пресс остановился, план срывается, — бил на сознательность деликатный Назар.

— Мой план не сорвется. А вагонетки таскать я не нанимался.

— Так и мы не нанимались, — пытался урезонить Жаброва и Сергей Полуяров.

Карайбог не выдерживал елейных увещеваний, кричал голосом высоким и резким:

— Человек ты или верблюд?! Своему брату трудяге помочь не хочешь!

Складки у рта Жаброва растягивались, нижняя челюсть отвисала, что означало улыбку:

— Какой ты мне брат! Я таких братьев знаешь куда на переделку посылаю?

— Кусок паразита, вот кто ты! — Семена начинала бить мелкая нестерпимая дрожь, в уголках рта вскипала пена.

— Оставь, Семен. Давно сказано: не мечи бисер перед свиньями. Пошли! — И Петрович направлялся к забурившей вагонетке. За ним, мрачные и злые, шли остальные заройщики.

Хорошо, если с рельсов соскочили только два колеса, тогда поставить вагонетку не так уж трудно. Хуже, если она сорвалась всеми четырьмя колесами и увязла в топкой глине: хоть стой, хоть падай!

На этот раз соскочили два колеса — и от души несколько отлегло. Все же порядка ради, сгоняя злость, набросились на Хворостова:

— Чирей тебе в ухо, чтец-декламатор!

— Что стоишь, как заяц на сквозняке!

Сергей Полуяров пытался защитить друга!

— Чего напали? Бывает…

— Бывает! — как сало на сковороде, шипел Карайбог. — Бывает, что и вошь кашляет!

Высказав все, что они думали об Алексее, о всех его родственниках по восходящей линии, заройщики расширили круг виноватых. Теперь ругали и флегматичного Чемберлена, которого давно пора пустить на мыло, и заводское начальство, которое не может отремонтировать колею, ругали и ночные дожди, превратившие в гиблую трясину дно зароя, и дневной зной. Отведя душу, Петрович скомандовал:

— Ну, ребятки, взяли! Раз, два…

Подставили плечи под накренившуюся вагонетку и, матерясь, гикая и гакая, водружили ее на рельсы. Карайбог смахнул рукавом пот со лба:

— Наша взяла, хоть и рыло в крови!

Стояли вокруг вагонетки запыхавшиеся, потные, но довольные: дело сделано. Повеселел и Алексей. Даже Чемберлен проснулся и замахал хвостом — все в порядке.

— Ну, Леша, вези, только поаккуратней, — напутствовал Петрович.

— Давай, давай, яп-понский бог, — уже добродушно похлопывал Хворостова по спине успокоившийся Карайбог. — Скажи спасибо, что у Семы сердце отходчивое.

Оптимистически взмахнув хвостом, чтобы показать заройщикам, что есть порох в пороховницах, Чемберлен трогал вагонетку. А с горы уже поспешал Лазарев:

— Чего волыните, архаровцы! Пресс из-за вас остановился.

Петрович рассудительно напомнил десятнику о расхлябанной колее, о тупых лопатах, о бачке для воды, который начальство обещало, поставить на зарое еще весной, да так и не поставило. Лазарев пытался возражать, но в спор ворвался Карайбог:

— У тебя сопля за мозгу цепляется, а ты рассуждать лезешь. Лучше послушай, что трудяги говорят.

Не выдержав натиска, Лазарев безнадежно махал рукой и плелся к прессу.

— Мы тоже хороши, — в порядке самокритики признавался Петрович. — Могли и раньше поставить вагонетку, а не тянуть резину.

Вернувшись от пресса, Алексей Хворостов погрозился:

— Вот возьму и напишу в газету заметку. Почему мы должны животы рвать!

— Очень нужен ты в газете со своим животом, — усомнился Карайбог. — Газете тоже план давай.

— Посмотрим!

— И смотреть нечего! Когда я с оболдуем Бабенко схлестнулся, тоже в газету написал. Что мне ответили? Нельзя подрывать авторитет работников нашей славной милиции. А какой к черту у Бабенко авторитет, когда он ходит по базару да с перекупок трешки собирает!

— Один факт еще ничего не означает, — стоял на своем Хворостов. — Все равно напишу. Когда я в школе учился, мои заметки «Пионерская правда» печатала. Юнкором считался. Ты, Сема, недооцениваешь силу нашей печати.

— Правильно, Алексей, — одобрил Полуяров. — Пиши!

Но Семен Карайбог, по своему обыкновению, вставлял последнее слово:

— Бог зарой видит, да не скоро скажет!

4

Обычно минут за десять до одиннадцати на кромке зароя появлялась молодая женщина в легком цветастом платье, слишком нарядном для будничного дня. Казалось, что платье она надела прямо на голое тело, так плотно облегало оно ее мощную грудь и высокий с широкими бедрами зад. До синевы черные, блестящие, словно гуталином смазанные, волосы ее густо росли от низкого лба, образуя ровную, как по шнурку проведенную, линию. Смуглая кожа лица и оголенных до плеч рук говорила о сытом здоровье. Влажный губастый рот приоткрыт, — видно, ей всегда жарко. Над верхней короткой губой темнел пушок — верный признак избыточного темперамента.

Цветастая женщина — Василиса, жена Тимофея Жаброва. В руках у нее белый узелок, с какими ходят богомолки в страстную субботу святить куличи. В узелке обед для Тимошки.

Много раз Сергей Полуяров и Алексей Хворостов решали не обращать внимания на Василису, даже не смотреть в ее сторону. И все же тайно ждали ее появления, украдкой ловили каждое движение красивого, соблазнительного тела. Василиса не обращала внимания на молодых заройщиков, не замечала их взглядов, невозмутимо проходила мимо, точно были они не живыми людьми, а придорожными камнями или телеграфными столбами. Лишь порой роняла равнодушно:

— Чего буркалы выпучили, идолы?

Ребята сконфуженно отворачивались, как пойманные на нехорошем. Только Сема выкрикивал:

— Заткни хайло онучей, шалава!

Тимофея Жаброва ничуть не оскорбляла такая перепалка. Ему даже льстило, что его подруга жизни вызывает интерес у заройщиков, и он нарочно на глазах у них похлопывал Василису по упругому заду, тискал ее пышную грудь. Польщенная мужниными знаками внимания, она улыбалась влажным маслянистым ртом, говорила воркующим голосом:

— Не балуй, Тимоша!

В одиннадцать рваный гудок возвещал о начале обеденного перерыва. Обедали заройщики по-разному. Петрович обычно уходил домой — благо жил в соседней Пушкарной слободе. Назар убегал в столовку похлебать суточных щей или горохового супу. Сема разворачивал газету, в которой лежали кусок хлеба, луковица да холодная вареная картошка в мундире.

— Давай, ребята, рубайте!

Хворостов и Полуяров подсаживались, брали по картофелине, старательно чистили, густо присаливали. Конечно, холодная картошка не бог весть какой деликатес, но на безрыбье… Перекусив, все трое ложились на траву, лениво смотрели, как по бесцветному от июльского зноя небу нехотя ползли бестелесные облака, прислушивались к далекому перестуку колес: прошел пассажирский поезд. Каждый день в один и тот же час проходил поезд, и неизменно каждый раз Алексей Хворостов повторял полюбившуюся поговорку, которую, верно, сам и придумал: «На Воронеж — хрен догонишь!»

Пассажирский поезд действительно шел на Воронеж.

Тихо на зарое. Молчит Сема, хмуро — вот бы кружечку пива! — запивает картошку тепловатой водой из алюминиевого погнутого котелка. В знойной одури полудня лениво жужжит шмель. Рыжеватые капустницы перепархивают с жестких, сухих и худосочных цветков, которые только и растут на тупой глиняной почве зароя.

Но все это одна видимость, маскировка. Главное занятие молодых заройщиков в обеденный час заключалось в том, что они украдкой, тайно, но неотступно наблюдали за супругами Жабровыми. На кромке зароя Василиса расстилала чистую салфетку, развязывала принесенный узелок. На свет божий появлялся кирпич свежего ржаного хлеба — за пять саженей доносился его аппетитный аромат, кусище толстого — в ладонь — сала, краснощекие здоровяки помидоры и огурчики в детских пупырышках. А посередине дьявольского изобилия возвышалась нераспечатанная бутылка русского хлебного вина и граненый стаканчик-стопочка.

Тимофей бережно наполнял стаканчик, поднимал повыше, чтобы видели заройщики, и, подмигнув круглым оцинкованным глазом, одним приемом выливал содержимое в горло, как в трубу. Смачно крякнув, с хрустом откусывал половину огурца. Складным ножом, таким же блестящим и ухоженным, как и лопата, отхватывал здоровенный ломоть сала и принимался жевать, как жерновами, орудуя железными челюстями.

Василиса сидела, закинув ногу на ногу, покачивая носком лакированной туфли, влюбленными глазами следя за мужем.

— Ишь расселась, как черт на пеньке, — угрюмо замечал Сема.

Картина действительно была невыносимой. В такие минуты Сема просто чернел. Острый его кадык судорожно дергался, пропуская в пищевод алчущую слюну.

Как-то еще в начале сезона, не зная кулацкого нрава Жаброва, Карайбог попытался установить с ним контакт во время обеденного приема пищи. Подсел к супругам, правда соблюдя деликатное расстояние, и завел дипломатичный разговор о сравнительных достоинствах продукции местного ликеро-водочного завода и эффективных способах откорма свиней на сало. Но прасолы отец и дед Жабровы воспитали Тимофея в твердых правилах. Ловко отправляя в глотку очередной стаканчик, макая в солонку сочные помидоры, старательно пережевывая розоватое сало, Тимофей с интересом слушал разглагольствования Карайбога.

После двух-трех минут безрезультатных ожиданий нервная система Семена Карайбога не выдержала. Чертыхаясь, вернулся он к своим товарищам, нарочито громко выплюнул:

— Подавись ты своей водкой, кулацкий выродок!

Энергичное пожелание Карайбога достигло ушей Жаброва и развеселило его. Подмигнул круглым глазом:

— Не прошел номер. Не на такого напал. Ты думаешь, я не понимал, для чего ты мне зубы заговариваешь.

Василиса брезгливо повела подбритой бровью:

— Лучше кобелю шелудивому под хвост, чем такому босяку давать.

Подкрепившись, Тимошка вставал, потягивался, как сытый кот, и, обхватив супружницу пониже талии, уводил в кусты, начинающиеся сразу же за зароем. Сергей Полуяров и Алексей Хворостов лежали молча, Карайбог же, как паровоз пары, изрыгал клокочущую ненависть:

— Жлоб паршивый. Да и она курва стрелецкая. У нее таких, как Тимошка, по самую завязку было. Цельными днями дома сидит — зад отращивает. Тьфу! Зараза. На такой жениться — все равно что старые портки надевать: не вошь, так гнида.

Минут через пятнадцать супруги Жабровы возвращались на зарой. Василиса шла впереди, оправляя платье. Теперь казалось, что она еще больше виляет бедрами. Тимофей шел сзади и, указывая на жену, цинично подмигивал ребятам.

Как тогда они ненавидели Тимофея Жаброва! За все! За то, что он один зарабатывал больше, чем они впятером. За его кулацкую скупость. За пышные бедра Василисы. Ненавидели молча. Только Семен, верный своему характеру, обличал громогласно:

— Кулацкий последыш! Влез волк в овечью шкуру. Как класс бы его — под корень!

5

Часто в обеденный перерыв или когда в неурочное время почему-либо останавливался движок и затихал пресс на зарой прибегала Настенька. При ее появлении по-отечески светлело лицо Петровича. Алексей Хворостов начинал читать нараспев что-нибудь вроде:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

А Семен Карайбог, несмотря на скудность голоса и полное отсутствие слуха, запевал:

Сербияночку свою

Работать не заставлю,

Сам я печку истоплю,

Самовар поставлю.

И скалил щербатый, без двух передних зубов, потерянных при невыясненных обстоятельствах, рот:

— Возьму да и посватаюсь к тебе, сербияночка. Пойдешь?

— Не пойду! — смеялась Настенька. — Я рыжих люблю.

И все понимающе поглядывали на Сергея Полуярова, хотя был тот блондином, а совсем не рыжим. Знали: у Сергея и Настеньки любовь, которую они сами скрывали, как скрывали старые липы в городском парке укромную скамью. А на скамье — на веки веков — вырезаны две буквы: «Н» и «С».

Только Назар Шугаев не обращал внимания на Настеньку, не заговаривал с ней, не улыбался ей, косил в сторону тоскливым взглядом.

Настенька была певуньей. Когда девчата у пресса крикливыми голосами затягивали бесконечные страдания и частушки, в их хоре не слышно было робкого голоска Настеньки. Любила она песни деревенские, тихие и грустные. Только одной городской делала исключение. Полюбилась ей давно вышедшая из моды песенка о кирпичиках. Может быть, потому и полюбилась, что рассказывалось в ней о ее собственной жизни.

На окраине где-то города

Я в рабочей семье родилась.

Лет семнадцати, горемычная,

На кирпичный завод нанялась…

Так все и было! Окраина. Отец стрелочник. Попал под маневровый паровоз. Мать уборщица. Пыль, грязь, недоедания обернулись чахоткой, загнали в гроб. Стала Настенька жить у тетки. И в семнадцать лет пошла на кирпичный завод. Как в песенке:

Было трудно мне время первое,

Но потом, проработавши год,

За веселый шум, за кирпичики

Полюбила я этот завод…

В этом месте Сема неизменно подхватывал козлетоном:

На заводе том Сему встретила…

И все смеялись.

Обычно, когда на зарое появлялась Настенька, Тимофей Жабров прекращал свои механические движения, пялил на девушку оцинкованные глаза: видать, приелись ему обильные прелести супружницы. Заройщики замечали интерес Тимофея Жаброва к Настеньке и гордились. Приятно сознавать, что Настенька приходит к ним, дружит с ними, считает их своими. Пусть у Тимошки Жаброва есть и сало, и водка, и толстозадая шалава Василиса. Зато у них — Настенька. Завидуй, гад! Завидуй, что она с ними шутит, смеется, поет песни, и нет ей никакого дела до того, что ты пялишь на нее глаза. Пусть хоть повылазят!

Однажды застопорился пресс. Попыхтел и умолк движок. Заройщики со спокойной совестью побросали лопаты — дело не за ними, глина наверху есть.

— Перекур!

Сразу слышней стало в ближних кустах птичье разноголосье и возня. На низкой протодиаконской басовой ноте пропел шмель. Июльский знойный полдень, дышащий полынью и медом, звенел над головой. Заройщики в самых причудливых позах, как запорожцы, растянулись на колючей, порыжевшей от солнца траве. Алеша Хворостов отстегнул постромки, и Чемберлен побрел к овражку, где присмотрел спрятавшуюся от жары траву.

Только семижильный Жабров, как и положено роботу, заученно повторял механические движения, выколачивая свои полторы сотни. Заройщики лениво наблюдали за Тимофеем Жабровым, высказывая по его адресу разные замечания и соображения:

— До чего настырный! Как крот.

— Такой и за целковый удавится.

— Прасолы — они все такие…

Разомлев от жары, благодушествовали. Даже Семен Карайбог не матерился, как обычно. Вскоре от пресса — знать, заминка серьезная — отделилось светлое пятнышко и устремилось на зарой. И все знали — Настенька.

Шлепая босыми ногами по вохлой глине, раскрасневшаяся и запыхавшаяся от бега, она показалась Сергею Полуярову лучше и красивей, чем рисовало воображение. Такую особенность наружности Настеньки Сергей подмечал не раз. А может быть, Настенька действительно хорошела день ото дня!

Еще издали Настенька весело крикнула:

— Здорово, заройщики!

Петрович, лежавший навзничь, приподнялся, у глаз собрались добрые морщинки.

— Здравствуй, Настенька!

С хмурого лица Семена Карайбога сошло привычное выражение озлобленности:

— Привет, сербияночка!

Завидев Настеньку, Жабров прекратил размеренные движения, обтер рукавом красное, отсыревшее лицо, подтянул повыше подштанники. Пока Настенька рассказывала, почему остановился пресс, Жабров нахально пялил на девушку глаза. С неожиданной мягкостью позвал:

— Подойди ко мне, канареечка.

— С какой радости? — нахмурилась Настенька.

— Скажу что-то.

— Нужны мне твои слова!

— Подойди, не бойся. Не укушу.

Настенька действительно побаивалась Жаброва. Но сейчас, на виду у всех заройщиков, ей не хотелось показать себя трусихой. Подошла к Тимофею.

— Чего мне бояться?

Неожиданно одной рукой, как клешней, Жабров обхватил девушку за талию, привлек к себе.

— Попалась, пташечка!

Настенька взвизгнула и забарабанила кулачками по каменной, как стена старой кладки, груди Жаброва.

— Пусти, охальник! Пусти!

— Сходим в кусты, тогда и сама не отстанешь, — оскалился Жабров, без всякого усилия удерживая рвущуюся Настеньку. Положил железную клешню на ее маленькую, торчком стоящую грудь. — Пойдем. Не пожалеешь.

Неожиданно тихий и безответный Назар Шугаев сорвался с места, подскочил к Жаброву:

— Не тронь девку, Тимофей!

Не отпуская Настеньку, Жабров поднял руку и ткнул кулаком в разгоряченное лицо Назара. Но даже такого неторопливого движения робота было достаточно, чтобы Назар отлетел сажени на три в сторону и растянулся на мокрой глине. Из разбитого рта и носа засочилась кровавая жижа.

Не раздумывая и не сговариваясь, подхваченные одним порывом, заройщики вскочили на ноги, схватили лопаты и бросились на Жаброва. Впереди, с поднятой над головой, как меч, лопатой, с белым перекошенным лицом, бежал Семен Карайбог и кричал так, что слышно было у Московских ворот:

— Бей гада!

И остальные, даже Петрович, кричали исступленно:

— Бей гада!

Конечно, правильней было бы, не устраивая самосуда, обратиться в завком, к директору или даже в милицию. Законно, по всем правилам. Но, охваченные яростью, они не думали о последствиях. Бежали, чтобы убить Жаброва. Убить за то, что он обидел Настеньку и ударил тихоню Назара, за то, что на их глазах жрет сало, хлещет водку, водит в кусты красивую бабу. Просто за то, что он кулак и гад!

По их озверевшим лицам Жабров понял, какой опасный оборот приняло дело. И струсил. Отшвырнув в сторону до смерти перепуганную Настеньку, одним чудовищным прыжком выскочил на кромку зароя и пустился наутек. Бежал, не оглядываясь, втянув голову в плечи. Только мелькали дурацкие подштанники, засученные до колен.

Таким заройщики еще не видали Тимофея Жаброва. Остановились, опустив лопаты, тяжело дыша. Недавний порыв еще колотил сердца, выступил потом на лицах и спинах. Только теперь они начали отдавать себе отчет, какая беда висела над ними. Шутка ли сказать: убить или покалечить — без суда и следствия — человека только за то, что он потискал девчонку. Все же они были довольны. Словно за несколько секунд выросли в собственных глазах. Появилось незнакомое раньше чувство самоуважения и гордости. Убедились, что они сильней Жаброва, что он боится их.

Назар заметил лежавшую в стороне лопату Жаброва. Она поблескивала янтарной желтизной отполированной рукоятки, в лезвии полыхало белое пламя солнца. Не вытерев как следует разбитое лицо, с мрачной озлобленностью он схватил лопату как отвратительное существо, как рептилию и стал исступленно бить о рельсы, коверкая и увеча. Засунул рукоятку под чугунную тележку вагонетки, навалился всем телом и переломил надвое. Захлебывался:

— Убью! Все равно убью паразита!

Хотя лопата была решительно ни при чем, все же заройщики с одобрением наблюдали за расправой. Даже рассудительный и благоразумный Петрович не остановил распсиховавшегося парня. Понимал: надо дать выход бурлившей злобе.

Перепуганная, вся в слезах, всхлипывая и сморкаясь, Настенька причитала:

— Господи! Что теперь будет! Что будет!

— Ничего не будет! — успокоил Петрович. И ногой, как убитую гадюку, отшвырнул в сторону исковерканную лопату Жаброва: — Аминь!

…Снова запыхтел движок, деревянно застучал пресс, стремглав, как коза, бросилась наверх Настенька, только икры двумя солнечными зайчиками сверкали из-под подола юбки. Заройщики, пожалуй, впервые с удовольствием взялись за лопаты. Но и работая снова и снова вспоминали все подробности недавнего происшествия.

Тимофея Жаброва не было. Одиноко сиротели в сторонке его пиджак и штаны (и как они их не заметили в ту минуту!) да валялась изувеченная лопата.

— Тишка, верно, уже до Щигров досягнул, — усмехался Сема. Все улыбались, вспоминая смешной заячий бег Жаброва.

— На Воронеж — хрен догонишь! — изрек Алексей излюбленное, оказавшееся сейчас как нельзя кстати.

Незадолго до окончания работы на зарой явился Лазарев.

— В тюрьму захотели, артисты! Слыханное ли дело — на живого человека с лопатами бросаться! Разве они для того вам начальством дадены, чтобы человекоубийства совершать?

— Какой к чертовой матери Жабров человек! — взорвался Карайбог. — Гад он ползучий!

— Есть трохи, — охотно согласился Лазарев. — Что правда, то правда. Где его одежка?

— Ты так ему и передай — все равно пришью! — угрюмо пообещал Назар.

— Дело хозяйское! — неопределенно заметил Лазарев, сгребая в охапку одежду Жаброва. — Только отвечать будешь по всем статьям закона.

— Ему награду выпишут за благородное дело, — пообещал Сема. — И лопату Тимошкину возьми. Пусть под свою шмару подкладывает.

Лазарев в раздумье постоял над останками лопаты: брать или не брать? Решил все же взять и с ухмылкой поплелся в контору. По всему чувствовалось: не слишком близко к сердцу принимал десятник случившееся, — видно, тоже недолюбливал Жаброва.

В тот день, выходя после работы из ворот завода, Семен Карайбог предложил:

— Не тяпнуть ли нам, ребята, по случаю…

— На какие шиши пить будешь. Получка еще когда! — отклонил предложение Петрович.

— Не на то казак пьет, что есть, а на то, что будет! Тут рядом одно богоспасаемое местечко. Кредит мне обеспечен. Уважают.

Но заройщики не захотели воспользоваться благами кредита: зачем надевать хомут на шею?

— Эх вы, киногерои! — рассердился Карайбог и с решительным видом зашагал к маленькому домику на противоположной стороне шоссе.

На следующий день примчавшаяся на зарой Настенька испуганно сообщила:

— Тимошка утром явился в контору и взял полный расчет. Грозился всем вам показать кузькину мать.

— Пусть радуется, что живым ушел, — оскалился Сема. — Мы и не такому вязы скрутим.

Первые дни заройщики ходили гоголем, словно самого всевышнего схватили за бороду. О чем бы ни заходила речь, снова и снова возвращались они к одному и тому же: как бежал Тимошка, чуть не потеряв подштанники, как побоялся прийти за своим костюмом, как поспешно и трусливо уволился.

— Заячья у него душонка, — резонно определил Петрович, подбивая итог всей истории. — И грец с ним. Баба с воза — кобыле легче!

6

Схватка с Жабровым еще больше сдружила заройщиков. В глазах рабочих завода, да и в своих собственных, они стали значительней, говорили о себе не без гордости:

— Мы — заройщики!

Однажды в субботу после получки все вместе пошли к Московским воротам, где приютился пивной ларек, в котором водилось холодное жигулевское бочковое пиво. Взяли по две кружки на брата и кило таранки. Расположились в сторонке на обочине. С наслаждением сдувая на землю шипящую от нетерпения пену, Петрович признался:

— Люблю пивком побаловаться. — Отхлебнул, вздохнул блаженно: — Пошло по животу, как брехня по слободе.

Семен Карайбог с тоской посмотрел на кружку:

— Сейчас бы по маленькой пропустить для общего развития.

— И где ты прикладываться выучился? — осуждающе спросил Петрович.

— После встречи с Бабенкой. Когда в армии служил, понятия о водке не имел. Эх, ошибку я, братцы, в своей жизни допустил — демобилизовался из Красной Армии.

— Оставляли? — заинтересовался Сергей Полуяров.

— Еще как! Сам командир полка предлагал: оставайся, товарищ Карайбог, на сверхсрочную, есть в тебе военная косточка, мы из тебя второго Чапаева сделаем. Так нет, потянуло на родину. И напоролся на оболдуя Бабенку. Он мне всю автобиографию испортил. Теперь армия для меня закрыта. А вот вы, ребята, — обернулся Карайбог к молодым заройщикам, — сами узнаете, какое это великое дело.

— Армия тоже не сахар, — заикнулся было Сергей Полуяров, которому осенью предстояло идти на действительную службу.

— Ты что! — окрысился Семен. — Армия — святое дело. Там порядок. Должен — сделай, хоть кровь из носу. Но если и тебе что положено — отдай! Сам нарком следит, чтобы боец в полном порядке был. В армии жучков и чинуш не держат. Попадись там такой охламон, как Жабров, его быстро в христианскую веру приведут. Только таких в Красную Армию не берут. Разве можно паразиту оружие доверять. В случае войны он своим же товарищам в спину стрелять будет. Зараза известная. Нет, ребята, Красная Армия — святое дело!

Непривычно было слышать такие речи из уст Семена Карайбога. Видно, и вправду пришлась ему по душе военная служба. Признался с горечью:

— Всю жизнь буду жалеть, что не остался на сверхсрочную!

Однажды резчица Симка рассказала заройщикам, что в минувшее воскресенье встретила на базаре Василису Жаброву. Та хвасталась, что Тимоха устроился на городской бойне, выколачивает больше ста двадцати чистыми да еще каждый божий день тащит домой кошелку с печенками и селезенками.

Сообщение Симки заройщики встретили равнодушно.

— Нашел прохвост свое место, — сплюнул сквозь зубы Семен.

Петрович покачал головой:

— Скотину только жалко.

Алексей Хворостов представил себе, как трепыхаются овцы или козы в железных руках Жаброва, и ему действительно стало их жаль.

Прошло еще дней десять, и заройщики убедились, что Алексей Хворостов слов на ветер не бросает. В разгар рабочего дня на зарое появилось начальство. Одного из прибывших они знали хорошо, хоть бывал он на зарое редко, как говорится, раз в год по обещанию: директор завода Кирилл Захарович Бронников. Второго прибывшего видели впервые. Высокий, хорошо, даже нарядно, одетый, еще молодой, лет тридцати, с белым (сразу ясно, что редко бывает на солнце) лицом, в окулярах с толстенными стеклами. Сколько в такие стекла ни заглядывай — глаз не увидишь.

— Кто из вас Хворостов? — недовольным тоном спросил Бронников. Похоже, директора обрадовало бы, если бы на зарое Хворостова не оказалось. Заройщики молча оглянулись на Алексея: что натворил парень? Алексей смутился:

— Я Хворостов!

Высокий мужчина в очках, небрежно ступая новыми полуботинками в мокрую глину, подошел к Алексею, протянул белую руку:

— Здравствуйте, товарищ Хворостов. Я редактор городской газеты Гудимов. Вашу заметку мы получили. Ехал мимо завода и решил с вами познакомиться.

Алексей совсем сконфузился. К нему, на зарой, приехал такой видный в городе человек — редактор газеты. Было от чего смутиться! Бронников молчал, выражение настороженности не сходило с его лица. А редактор весело поблескивал толстыми стеклами очков.

— Кстати, хочу лично удостовериться, что все факты в корреспонденции изложены правильно. Как говорится, доверяй, но и проверяй. — И улыбнулся: — Как вы считаете, товарищ Бронников? — Он обвел быстрым взглядом все вокруг. Верно, через такие толстые стекла очков можно разглядеть все в подробностях, как сквозь лупу.

— А чего убеждаться! Все правильно Лешка написал, — по своему обыкновению, бесцеремонно встрял в разговор Семен Карайбог, хотя понятия не имел о содержании заметки, которую Хворостов послал в газету. — Колея разлезлась, воды нет, лопаты дрековские. Утиль, а не лопаты.

— Да, лопатки еще те, — согласился редактор и снова обернулся к Хворостову: — Завтра мы опубликуем вашу корреспонденцию и посмотрим, как на нее будет реагировать администрация завода, — и с веселой усмешкой глянул в сторону директора. — А вы, товарищ Хворостов, приходите к нам в редакцию. Поговорим обстоятельней. Нам рабкоры нужны. Промышленность города растет, много новостроек. Вы же писать умеете. Какое у вас образование?

— Семилетку окончил.

— Для начала неплохо. Обязательно приходите. Прямо ко мне.

Давно ушли хмурый директор и жизнерадостный редактор-очкарик, а заройщики все обсуждали неожиданный визит.

— А ты говорил, что везде только бюрократы сидят, — набросился счастливый Хворостов на Карайбога. — Сам редактор приехал! Ты думаешь, дел у него мало? А приехал. Нашел время.

— Мимо ехал, вот и заглянул от скуки. Небольшое счастье. Их тоже за отрыв от рабочего класса шпыняют, — не очень уверенно отбрехивался Сема. — Директора видел? Смотрел — будто глотком подавился.

— Насчет того, что мимо ехал и к нам заглянул по пути, он для видимости сказал. Приехал на завод специально. Сразу видно — человек самостоятельный, болеет за свое дело, — заключил Полуяров, и все с ним согласились. Приятно думать: не шаляй-валяй они, а рабочий класс, к мнению которого должно прислушиваться начальство. Вот так!

— Бронников мужик кондовой. И отмолчится, словно отругает, — перевел разговор в другую плоскость Карайбог. — Глядит вбок, а говорит в сторону.

Вскоре хмурый Лазарев притащил на зарой бачок для воды, жестяную кружку с инвентарным номером, привязанным к ручке, и пять новых, только что из склада, лопат. Был он не в духе, видно и ему перепало. Ворчал, устанавливая бачок:

— Жалиться всякий соображает…

— Ты еще поговори у нас! — набросился на десятника Карайбог. — И на тебя можно написать.

Угроза подействовала: Лазарев поспешил убраться с зароя. Парни и впрямь подобрались пробивные, как ухнали. Разве приехал бы к другим редактор газеты, перед которым сам директор товарищ Бронников Кирилл Захарович на задние лапки встал.

На следующий день, идя на работу, Хворостов и Полуяров останавливались у всех газетных витрин. Но час был ранний, и газеты в них желтели вчерашние. Только у Московских ворот от газетной витрины пахнуло свежей типографской краской. На третьей странице под рубрикой «Рабочая жизнь» красовалось письмо комсомольца-строителя Алексея Хворостова с броским заглавием «Зарой самотеком».

Обо всем рассказывалось в письме: о размытой колее, расшатанных вагонетках, бросовых лопатах, запущенности комсомольской работы, отсутствии наглядной агитации. Даже о том, что директор завода К. З. Бронников мало общается с рабочими, отсиживается в своем кабинете.

Друзья переглянулись.

— Взяли?

— Взяли!

И газета, шурша, сползла с витрины и перекочевала в карман к Полуярову.

Весь день на заводе только и разговоров было что о статье в газете и ее авторе. В один день Алешка Хворостов стал заводской знаменитостью. В обеденный перерыв на зарой пришел председатель завкома Ласточкин. Заговорил с обидой: почему обошли общественность, почему не посоветовались в завкоме, почему не сигнализировали, а сразу бабахнули в газету?

Но Семен Карайбог не стал ждать, пока Ласточкин вытряхнет все свои «почему», и с ожесточением ринулся в контратаку.

— Ты наши интересы должен защищать, а не зажимать критику и самокритику.

После такого удара Ласточкин обмяк, признался, что Бронникова вызвали в горкомхоз, а может, куда и повыше. Верно, отчитают за забвение нужд рабочих.

Теперь после работы Алексей Хворостов спешно мылся и уходил в редакцию газеты, расположенную в самом центре города, в одном здании с горкомом партии и горсоветом. Он рассказывал, что по субботам в редакции собираются местные писатели. Хотя они именуют себя прозаиками, поэтами и даже драматургами, но, по правде говоря, это — обыкновенные рабочие парни: трое из железнодорожного депо, двое с мельничного комбината и человек пять, в том числе и одна деваха, с механического завода. Читают свои стихи и рассказы, обсуждают, спорят.

— И я одно стихотворение прочел, — признался Алексей. — Похвалили.

— Там ты читаешь, а нами брезгуешь, — взвился Карайбог. — Рылом мы не вышли? Хорош гусь!

— Да что ты, Сема! Я просто…

— Тогда читай! — решил Петрович и сел под вагонетку: хоть какая, да тень. — Валяй!

Алексей замялся. Перед своими ребятами читать стихи оказалось почему-то совестно.

— Разве последнее. Заводское…

Начал читать нараспев, даже чуть покачиваясь (так читали поэты на субботних сборищах):

Нас на зарое веселых трое,

Роем мы глину и возим вверх.

В мокрую глину мы не зароем

Нам для грядущего данных вех…

Конечно, они не шибко грамотные по части поэзии, не много смыслят в законах стихосложения. Но сам факт, что их товарищ, заройщик Лешка Хворостов, сочиняет стихи, удивил и обрадовал. Знай наших!

— Складно! — одобрил Назар. — Только почему написал, что на зарое нас трое, когда нас пятеро?

— Для рифмы, — откровенно признался Алексей. — Пятеро не получается.

— Проверять не будут! — резонно заметил Сергей Полуяров. — Не милицейский протокол, где все факты должны соответствовать.

— Правильно! — поддержал Петрович. — Какая разница — трое или пятеро. Не в числе соль. Стихи подходящие, только по одному судить нельзя.

— Так у меня еще есть.

— Обнародуй!

— Сырое. Только вчера написал.

— Не выкобенивайся. В поэты настоящие еще не вышел, а цену набиваешь.

— Раз хотите… — согласился Хворостов. — Тоже о нас. Так и называется: «Кирпичи».

— Хорошо! — одобрил Петрович. — Тематика рабочая. Кто о нас напишет, как не свой же брат трудяга. Душу рабочего человека надо знать, а не просто чирикать, как воробьи на базарной площади.

Теперь Алексей читал по бумажке, — видно, и впрямь только написал. Прежней напевности не было, но получалось, пожалуй, еще лучше:

Нашу яму все зовут зароем!

Каждый день с семи до четырех

Глины пласт лопатами мы роем,

Что змеею вкруг завода лег.

К полудню крутые наши спины

Солнце лапой гладит горячо.

Солнце кажется нам слепленным из глины

Красным обожженным кирпичом.

— Здорово! — не выдержал Сергей Полуяров, влюбленно глядя на друга. — Такие стихи и в Москве напечатают.

Ободренный похвалой, Алексей принялся читать с еще большим чувством:

Рукавом, засученным по локоть,

Вытри лоб, где пота села сыпь,

И опять спокойно, не с наскока

Вагонетку полную насыпь.

Мышцы крепки, и движенья метки,

Знают руки, что такое труд.

И без перерыва вагонетки

Тушами раздутыми ползут.

— От дает! — вставил свое слово и Назар Шугаев. — Как Демьян Бедный!

Алексей продолжал:

Там у пресса глину рвут на части

И, вдобавок посолив песком,

В зев зубастой, чавкающей пасти

Шлепают за комом ком.

В трех шагах от нашего зароя,

Где был раньше свален сор и лом,

Плотники и каменщики строят

Новый окноглазый дом.

— Стоп, машина! — рявкнул Карайбог. — Где ты дом увидел?

— Будет дом! — горячо вступился за друга Полуяров. — Не в этом году, так в будущем. Построят! Надо вперед смотреть. Читай дальше, Алексей!

И Хворостов читал:

Дни идут. Свою простую дань им

Мы несем, движенья заучив.

Для растущих вкруг завода зданий

Мы приготовляем кирпичи.

Где пустырь был кинутый и голый,

Где не слышно было голосов,

Там теперь постройки шум веселый

Покрывает высоту лесов.

Пусть ноябрь багрец листвы полощет,

День придет, как долгожданный друг,

Мы получим новую жилплощадь

С окнами высокими на юг.

На руках тогда качая сына,

В песне расскажу ему о том,

Как с песком замешанная глина

Превратилась в этот новый дом.

Назар и тот разволновался, что с ним редко бывало:

— Сильно! Ей-ей, не хуже Демьяна Бедного! Талант у тебя, Лешка!

Петрович поддержал:

— Только в землю не зарывай!

— Вернее сказать — в глину! — уточнил Карайбог.

7

Прошло всего несколько дней после литературного утренника, как на зарой явился Семен Карайбог в мрачнейшем настроении, словно после пасхального перепоя.

— Ты что, яп-понский бог, сочиняешь? — с ходу набросился он на Хворостова. — На кого клепаешь?

Оробевший Алексей залепетал нечто невразумительное. Даже мерин Чемберлен прижал уши: как бы не огрели лопатой под горячую руку.

— Полюбуйтесь, что сочиняет новый Демьян Бедный! — Карайбог вытащил из кармана помятую газету. — По своим товарищам бьет.

В газете на четвертой странице под рубрикой «Маленький фельетон» были напечатаны стихи рабкора Алексея Хворостова под названием «Тетя Мотя».

— Что такое? — заинтересовался Петрович.

— Давайте я прочту! — поспешно предложил свои услуги Сергей. Семен с подозрением посмотрел на Полуярова, но газету дал:

— Читай!

В фельетоне говорилось о том, что против проходной кирпичного завода живет некая шинкарка тетя Мотя, тайно торгующая самогоном. В дни получек к ней тянутся рабочие. И Сергей Полуяров прочел со смаком:

У шинкарки тети Моти

Самогон достать легко.

И живет она напротив,

Ну, совсем недалеко.

Там и пиво, там и водка,

Закружится голова.

И сама она красотка,

Расторопная вдова.

На работе лица хмуры,

Вниз опущены усы,

Разговоры, перекуры,

Кое-как идут часы.

Красочно описал автор сам процесс возлияний:

В час обеда мчится всяк к ней,

Точно в свой родимый дом,

Выпьет стопку, крепко крякнет

И закусит огурцом.

Сергей Полуяров стишки прочел с чувством, со значительными паузами, без единой запинки. Похоже было, что читает он их не в первый раз. Хотя фамилий посетителей шинкарки автор фельетона не назвал, Карайбог сердился не зря. Заройщики догадывались, что среди клиентуры тети Моти Сема был не последним.

Алексей оправдывался:

— Я сам видел, как у ее крыльца один наш рабочий ничком лежал. Разве хорошо!

Карайбог презрительно усмехнулся:

— Ничком! Не тот пьяный, что ничком падает, а тот пьяный, что навзничь. Понимать надо!

Впрочем, Семен скоро успокоился и, когда Хворостов повез к прессу очередную вагонетку, уже с усмешкой повторил:

— «Выпьет стопку, крепко крякнет и закусит огурцом…» Вот шельмец! Точно подметил, а ведь сам ни разу к Матрене Ивановне не наведался. Что значит писатель!

— А ты ей, Сема, немало получек отнес? — заинтересовался Полуяров. Карайбог только вздохнул:

— Что выпито, того не съешь!

В один из последних дней августа Алексей Хворостов пришел на работу до крайности взволнованный:

— Я, товарищи, к вам с просьбой. Посоветуйте. Горком комсомола дает мне путевку в Москву, на учебу. Как считаете?

Новость неожиданная. Из зароя, из ямы, вдруг берут их товарища и посылают прямо в Москву.

— Где учиться? — первым делом поинтересовался Полуяров.

— На рабфаке. Есть в Москве рабфак искусств. На улице Мясницкой, дом номер двадцать один.

— Рабфак искусств… — значительно протянул Назар. Для него, да и для всех заройщиков, название рабфака прозвучало интригующе. Рабфак искусств! Словно в их яму нежданно залетела яркоперая невиданная птица.

— Не знаю, что делать? Ехать или нет? Петр Петрович, как посоветуешь?

Петрович не спешил с ответом. Отложил в сторону лопату, вытащил кисет. Заройщики молча следили за тем, как Зингер скручивал цигарку, как слюнил бумагу, как доставал из кармана зажигалку. Закурив, Петрович проговорил убежденно:

— Поезжай, Алексей! Поедешь ты не просто в Москву учиться, хотя и это само по себе замечательно. Поедешь на рабфак искусств! Есть в Москве и Большой театр, и университет, и консерватория. Они и раньше там были, до революции, при царе Горохе. И за границей есть театры, университеты, консерватории. А рабфака искусств, думаю, нигде больше во всем мире нет. И никогда не было! Один такой рабфак на всю нашу планету. Как же не ехать туда учиться! А у тебя, Леша, талант. Не будь таланта — не посылали бы. Поезжай. Учись. Станешь рабочим нашим писателем. Напишешь книгу о жизни трудовых людей. Изнутри, а не на вершки глядя.

Слушая Петровича, Полуяров думал: «Это и мои мысли. И я мог бы так сказать Лешке, если бы пораскинул мозгами».

— Валяй, Алексей! — с неожиданным воодушевлением одобрил и Семен Карайбог. — Чем больше рабочего народа за книжку сядет, тем жизнь примерней будет.

Ободренный единодушной поддержкой заройщиков, Хворостов помчался в контору за расчетом. В тот же вечер отправился домой, в Троицкое, сообщить родителям новость. Шагать пришлось всю ночь: как на зло, не было ни одной попутной машины.

Мать только встала и возилась у печки, когда по ступенькам крыльца взбежал Алексей. Неожиданный приход сына напугал ее:

— Что стряслось, дитятко?

Узнав, почему явился сын, расстроилась:

— Как же так! Да в такую даль!

Отец хмурился, пыхтел трубкой, молчал. И мать права, и Алексей прав. Не всю жизнь мокрую глину ворочать. Пора на широкую дорогу выходить — время такое. Но и боязно: Москва все-таки…

Прошло несколько дней. И вот стоит на вокзальном перроне у вагона московского поезда высокий белесый парень в кургузом пиджачке, в синей сатиновой косоворотке с расстегнутым воротом, в мятой кепчонке с пуговицей на макушке. Держит в руках плетеную корзину с висячим замком (замок мать повесила от злых людей), в которой две пары белья, полотенце, завернутый в газету кусок домашнего сала и толстая общая тетрадь в черном дерматиновом переплете. В ней мечты, надежды, радости и горести Алексея Хворостова — его стихи.

Проводить товарища пришли на вокзал заройщики. На прощанье водку не пили (получка давно была), да и не было охоты. Уж больно большое и чистое дело совершалось: ехал в Москву, в столицу, учиться их товарищ. Хотелось сказать ему на прощанье значительные, полновесные, как груженые вагонетки, слова. Такие слова, чтобы помогли на новом пути, поддержали в трудную минуту. Но где их найти!

Семен Карайбог наказывал:

— Только не забури на все четыре колеса, яп-понский бог. Мы далеко, подсобить не сможем!

— Не забурит! — ободряюще хлопнул Алексея по спине Сергей Полуяров. — Он парень хваткий.

Прошло совсем немного времени, а у заройщиков вторые проводы: уходил на действительную службу в Красную Армию Сергей Полуяров.

Длинный — вагонов сорок — состав товарняка загнали подальше от пассажирского вокзала на запасный путь. У каждого вагона — толпа. И все, как положено: песни, гармошка, смех, слезы… Но больше — песни. И разные. С одной стороны несется непременная, ставшая традиционной:

Как родная меня мать провожала,

Как тут вся моя родня набежала…

а с другой — утвердительная, почти грозная:

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней.

И над всем составом ширился припев:

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой…

А еще дальше шумная ватага провожающих — дядья и кумовья, — хлебнув казенной, отдавали дань старине.

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья…

Осоловевший дед, вспомнивший по такому случаю и Мукден, и Порт-Артур, в который раз наказывал внуку, смущенному, робеющему парнишке:

— Смотри, Павлуха, сучий кот, служи на совесть. В нашем роду все справными солдатами были. Ать, два!

…Провожали Полуярова заройщики. И, конечно, Настенька. Семен Карайбог вытащил из карманов бутылку, стопку, синеватую — уже очищенную — луковицу.

— Русское простое казенное хлебное сорокаградусное вино. Опорожним по бывшему христианскому обычаю посошок!

Пили по очереди — стопка-то одна, — деликатно нюхали луковицу. Настенька стояла в сторонке. Ее смущало, что возле поезда много заводских, видят ее и, конечно, догадываются, кого она пришла провожать.

— И ты, сербияночка, маленькую, — Семен налил полстопки. Настенька замахала руками:

— Что ты! Отродясь не пила.

Но Семен настаивал:

— Хоть пригубь. Не нарушай обычая.

Настенька мотала головой:

— Нет, нет, она горькая.

Все рассмеялись.

— В том-то и смак, — со знанием дела определил Семен.

Петрович сам пил редко, разве только в получку, и то не больше четвертинки, и не любил уламывать непьющих: вольному воля. Но тут неожиданно поддержал Карайбога:

— Выпей. Настенька. За возвращение Сергея.

Слово сказано, слово тайное, заветное, самое главное: возвращение! Настенька сдалась. Двумя пальцами осторожно, словно боялась ожечься, взяла стопку, виновато и пытливо посмотрела на Сергея:

— За возвращение!

Петрович откашлялся. Как самый старший — вроде отец — сказал внушительно:

— Отслужишь, Сергей, вернешься, и свадьбу сыграем. Дело житейское.

Настенька смутилась до слез:

— Вы уж скажете… Какая свадьба!

Только Назар безучастно стоял в стороне и смотрел вбок косым глазом…

Семен Карайбог разошелся. Швырнул в кусты пустую бутылку, притопнул кривой кавалерийской ногой.

— Выходи, сербияночка! — и хрипло затянул:

Ты зачем в аптеку ходишь,

Сербияночка моя?

Ты зачем лекарства носишь —

Отравить хотишь меня?

Не выдержала и Настенька. Взметнула над головой батистовый платочек и пошла в образовавшемся кругу, тоненькая, прямая. Белая туфелька била в деревянный настил платформы, как в бубен…

Тогда Сергей Полуяров был твердо — хоть голову на отсечение — убежден: так и будет! Отслужит, вернется. Сыграют свадьбу! Как же иначе? Нет на земле у него людей ближе и родней, чем заройщики. Здесь, на зарое, он почувствовал силу труда, встретил Настеньку. Нет на земле другой такой, как она. Он любит ее…

…В голове состава духовой военный оркестр громко и радостно заиграл марш «Мы красная кавалерия». Пришло время прощаться. Деликатный народ заройщики! Как бы невзначай отошли в сторонку. Сергей взял холодную Настенькину руку:

— Прощай!

Надо поцеловать Настеньку. Но так непривычно и стыдно целовать на виду у всех.

— Прощай!

— Будешь ждать?

— Буду!

— Три года?

— Три года.

Какие у нее строгие, прямо глядящие глаза! Спросила деревянным голосом:

— Вернешься?

— Вернусь!

Загудел паровоз. Раздались возгласы, лязг буферов, кто-то заголосил по-дурному.

Уже на ходу поезда заройщики впихнули Сергея Полуярова в отверстый зев товарного вагона. Замелькали головы провожающих, столбы, пристанционные тополя… В толпе в последний раз мелькнул беленький платочек Настеньки. Как в песнях об этом поется, как на картинках.

— Прощай!

Глава вторая

НОННА

1

Стрелковый полк, в который попал Сергей Полуяров, был расквартирован в Москве, почти в самом центре столицы, на Садовом кольце, в старых, еще с царских времен сохранившихся, казармах. На целый квартал тянулась желтая глухая кирпичная стена, за которой и казармы, и учебный плац, и спортивный городок… По Садовой неслись автобусы, машины, спешили пешеходы, а за казарменной стеной шла своя размеренная, на годы вперед рассчитанная армейская жизнь.

В первые месяцы военная служба показалась Сергею трудной, порой почти невыносимой. Из привольной жизни зароя он попал в обороты большой, хорошо налаженной и строгой машины. Весь день, с утра до вечера: «Подъем!», «Становись!», «По порядку номеров рассчитайсь!», «Шагом марш!».

Сжатый, как патрон в обойме, распорядком армейской жизни, Сергей со дня на день откладывал письмо Настеньке. Завтра напишу, послезавтра… «Когда дадут первое увольнение в город, тогда и напишу». «Когда сфотографируюсь в красноармейской форме, сразу пошлю». «Вот когда…»

А дни шли, как вагонетки, до отказа нагруженные занятиями, упражнениями, нарядами, дежурствами…

Было еще одно обстоятельство, сыгравшее не последнюю роль в молчании Сергея. Во взводе ребята подобрались бойкие, разбитные, острые на язык. И получилось, что излюбленной темой для насмешек и упражнений в остроумии стали те бойцы взвода, которые до ухода в армию успели обзавестись залетками, невестами, а то и женами. Робкие надежды таких бойцов, что их на родине помнят и ждут любящие женские сердца, встречались дружными язвительными шутками и далеко идущими соображениями и предположениями.

— Как бы не так! Девчата там не теряются. Ты ей письма каждый день пишешь, приветы и бессчетные поцелуи шлешь, а она хвост трубой и бежит на танцульки, а то и похуже.

А сколько рассказывалось анекдотов, баек, побасенок и разных правдивых и достоверных житейских историй о женском коварстве и непостоянстве! Хотя Сергей Полуяров был убежден, что подобные скабрезные истории совершенно не относятся к Настеньке, все же порой задумывался: а вдруг? Все чаще приходили сомнения. Тебя тут с утра до вечера гоняют, как сидорову козу, а она, возможно, ходит как ни в чем не бывало по вечерам в клуб строителей, в кино, в ДКА… Конечно, находятся и провожатые. Ты чистишь здесь картошку на кухне или драишь пол в казарме, а она с каким-нибудь Жориком идет по Золотой улице, и стучат по старым ночным камням ее каблучки. Может быть, и целуется у калитки, как целовалась с ним.

От таких мыслей в душе Сергея Полуярова поднимались обида, досада, злость. Не будет он пока писать. Пусть и Настенька помучается, поволнуется, поплачет. Если действительно любит, то еще верней будет ждать. Время — лучшая проверка!

Шли месяцы. С каждым днем все дальше в прошлое уходил зарой, вагонетки с мокрой глиной, друзья-заройщики Алешка, Сема, Петрович, Назар. Все дальше, как в туман, уходила в прошлое наивная простенькая девчонка с кирпичного завода со своей смешной, давно вышедшей из моды песенкой:

На окраине где-то города

Я в рабочей семье родилась…

Так прошел первый год службы. Теперь писать Настеньке было просто неудобно. Молчал, молчал, и вдруг — здравствуйте! Верно, и она уже забыла его. Забыла вечера на Золотой улице, луну над кленами, поцелуи у калитки.

А после Нового года появилась Нонна.

В одно из воскресений января красноармеец Сергей Полуяров, уволенный в городской отпуск до 21.00, поехал в Третьяковскую галерею. Стыдно сказать, прожил в Москве больше года, а в Третьяковке еще не был. Чинно и благородно, как и положено военнослужащему, ходил стриженный под машинку круглоголовый высокий парень в чистом обмундировании и свирепо надраенных сапогах по залам галереи, удивляясь тому, что многие картины ему хорошо знакомы. Видел их на почтовых открытках, в «Огоньке», на страницах школьных хрестоматий: «Иван Грозный и сын его Иван», «Боярыня Морозова», «Утро стрелецкой казни», «Утро в сосновом лесу»…

У одной картины Левитана (март, синеватый снег, небо в предчувствиях весны) Сергей заметил высокую тоненькую девушку, черноглазую, пышноволосую, с выпуклым матовым лбом, в темном платье. Поразило грустно-внимательное выражение лица, с каким девушка смотрела на картину.

Почувствовав на себе взгляд, девушка обернулась. Таких глаз Сергею еще не доводилось видеть: темные, большие и, как ему тогда показалось, печальные. Глядя в такие открытые глаза, сразу можно догадаться: хороший ли перед тобой человек, правду ли он говорит.

Девушка нахмурилась и отошла от картины. Сергей смутился. Неладно получилось. Но как-то сразу пропал недавний интерес к сокровищам прославленной картинной галереи. Хотелось еще раз увидеть девушку, ее строгие и грустные глаза.

То в одном, то в другом зале среди толпы жадно глазеющих зрителей он находил темное платье, пышные волосы над матовым выпуклым лбом. Теперь Полуяров смотрел на девушку издали, украдкой. Подойти поближе боялся. Еще подумает, что он нарочно ходит за ней по пятам.

Но чем больше Сергей смотрел на девушку, тем убежденней чувствовал: она из другого, неведомого ему до сих пор мира, далекого от казармы, зароя, детского дома — от всего, что было его жизнью. С каким достоинством ходит она среди публики, как внимательно смотрит на картины, как надменно держит голову в ореоле пышных волос!

Горькие сомнения одолевали Сергея. Куда ты лезешь со своими грубыми, за версту смердящими ваксой армейскими сапогами, со своей под машинку остриженной, на капустный кочан смахивающей головой!

К середине дня посетителей в картинной галерее набилось так густо, что Сергею все трудней было отыскивать в их толпе темноглазую девушку. В конце концов, он и совсем потерял ее. Чуть ли не строевым шагом обошел все залы, но девушки нигде не увидел. Ушла! Как досадно. Такой уж город Москва. Теперь хоть сто лет ходи по ее бесчисленным улицам — все равно не встретишь.

Огорченный Полуяров направился в гардероб. Живопись его больше не интересовала, словно разом поблекли краски всех русских мастеров. И вот, став в очередь за шинелью, он неожиданно оказался рядом с девушкой в темном платье. Просто чудо, указующий перст судьбы.

Получив беличью шубку, девушка отошла к зеркалу, чтобы одеться, но никак не могла попасть рукой в рукав. Словно кто-то толкнул Полуярова в спину.

— Разрешите!

Правда, помогал он не очень ловко, что, впрочем, и не мудрено: делал это первый раз в жизни. Но девушка так мило улыбнулась, так приветливо сказала: «Спасибо!», что Сергей почувствовал: теперь уйти от нее он не сможет.

Вместе вышли из Третьяковки, повернули к Каменному мосту. В меховой шубке и такой же беличьей шапочке девушка была очень нарядной и удивительно красивой. Идя рядом с нею, Сергей со страхом думал о своей грубой серой шинели и тяжелых, солдатских сапогах. Стыдится, верно, девушка, что у нее такой спутник.

Пока Сергей мучительно придумывал, с чего бы начать разговор, девушка повернула к нему матовое, слегка порозовевшее на морозе лицо:

— Вы часто бываете в Третьяковке?

— Первый раз был, — признался Сергей и смутился. Пожалуй, следовало ответить уклончиво, дескать, бываю иногда. Произвел бы лучшее впечатление.

— А я часто хожу. Рисовать не умею, а живопись очень люблю. Очень! И музыку.

Голос у девушки легкий, звонкий. И вообще все у нее легкое: и походка, и шапочка, и выбивающийся из-под нее темный, клокочущий на ветру локон.

— Люблю одна ходить. Пойдешь с подругами и за разговорами ничего не успеешь посмотреть.

Говорила она просто, по-дружески, словно с давним знакомым. Миновали серое здание кинотеатра «Ударник», прошли по Каменному мосту и Воздвиженке. У памятника Гоголю на бульваре девушка остановилась.

— Вам нравится памятник? — с любопытством заглянула в глаза собеседника.

Полуярову и раньше доводилось видеть памятник Гоголю, но он не обращал на него внимания. Памятник казался ему приниженным, невзрачным. Разве таким был автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Тараса Бульбы»? Другое дело памятник Пушкину! Но, почувствовав в вопросе девушки заковыку, замялся:

— Ничего памятник…

Девушка рассмеялась:

— Как вы странно говорите! Ничего… Замечательный памятник. Только великий скульптор мог создать такое произведение. Вы посмотрите, какое скорбное выражение лица у Гоголя и какая поза! Как она соответствует последнему периоду его жизни. А барельефы! А фонари! Как все выдержано! Я каждый день прохожу мимо и всегда любуюсь. А вы говорите: ничего!

Они прошли по бульвару, и девушка остановилась у большого дома, глядящего сотней широких окон.

— Вот я и пришла. Благодарю вас!

Сергей испугался. Сейчас она уйдет, и чудо, свершившееся сегодня, исчезнет. Проговорил угрюмо:

— Неужели я никогда не увижу вас больше?

— Не знаю! — И девушка глянула на него смеющимися глазами. — А вы хотите?

— Очень!

Он сказал так поспешно, с такой непосредственностью, что девушка невольно улыбнулась:

— Разве вам можно? Вас, кажется, отпускают до «ноль-ноль»?

— Можно, можно! — тоже улыбнулся Сергей. — Хотя, действительно, до «ноль-ноль».

— Я дам вам мой телефон. Когда будет время — позвоните. Записывайте.

— Я запомню.

— Забудете.

— Никогда!

— Так обычно говорят и на следующий день забывают.

— Никогда!

«Никогда» прозвучало так серьезно, что девушка с удивлением подняла на Сергея темные, ставшие строгими глаза. Какое симпатичное лицо у красноармейца. Ясно и прямо смотрят на нее серые глаза. И это твердое «никогда»!

— Запоминайте! — Она назвала номер. — Спросите Нонну.

— А я — Сергей!

— Наконец-то! Я уж решила, что вы так и уйдете, не назвав себя. До свидания, Сережа! — и исчезла в подъезде.

На обратном пути Сергей Полуяров снова остановился у памятника Гоголю. Вглядевшись в скорбную птичью фигуру писателя, понял, как права Нонна. А он, неотесанная дубина, раньше даже удивлялся: зачем поставили такое страшилище на красивом бульваре? Про себя решил первым делом перечитать всего Гоголя. В полковой библиотеке есть. Может быть, когда-нибудь разговор с Нонной зайдет о Гоголе.

В следующий выходной в полку был лыжный кросс, 23 февраля состоялся коллективный выезд в театр Красной Армии, потом дежурство. Позвонить Нонне Сергей Полуяров смог лишь в середине марта. Назвал номер, телефонистка соединила, послышались важные, неторопливые гудки. И звонкий голос:

— У аппарата!

— Будьте добры, попросите Нонну! — даже вспотела рука, державшая телефонную трубку.

— Я вас слушаю!

— Здравствуйте, Нонна. Говорит Сергей!

— А, Сережа! Куда вы пропали? Я думала, что вы забыли номер моего телефона.

— Никогда я не забуду номер вашего телефона! — с мрачной решимостью проговорил Сергей.

— Никогда, никогда? — засмеялась трубка.

— Никогда!

— Хорошо, через сто лет проверю.

— Нонна! Вы сегодня свободны?

— Свободна.

— Пойдемте в кино?

В Художественном кинотеатре на Арбатской площади, как всегда, было людно и душно. Впрочем, это не имело никакого значения. Сергей ничего не видел, не понимал, что происходит на экране. Только — черный локон, упавший на матовый выпуклый лоб, бледное в темноте лицо, легкий запах духов.

Нонна опустила голову:

— Сережа, смотрите на экран.

Он смотрел на экран. Но все равно не мог понять, что там происходит, даже не знал названия фильма. Не все ли равно, какой идет фильм! Чувствовал одно: рядом с ним, чуть касаясь плечом его плеча, сидит девушка. Самая лучшая в зале, в Москве, во всем мире. И это уже навсегда…

Выйдя из кино, пошли по Гоголевскому бульвару. Весна в тот год была ранняя. Снег уже стаял, теплый ветер бережно качал голые ветви лип. Изящная арка станции метрополитена «Дворец Советов» тонко вырисовывалась на фоне бледного вечернего неба. На скамейках темнели пары. Вышли к станции метро. Нонна посмотрела на светло-фиолетовое небо над Замоскворечьем.

— Раньше над рекой стоял храм Христа Спасителя. И сквер вокруг. Как красиво было!

— Куда же храм девался?

— Взорвали.

— Как взорвали? — не понял Полуяров. — Для чего?

— Не знаю. Пятьдесят лет строили, а взорвали за пять дней. Я даже плакала.

Сели на скамью. В голых кронах деревьев, как огромные апельсины, покачивались фонари. Бледные блики пробегали по лицу Нонны.

— Мне очень понравился фильм. А песенка о Париже просто замечательная. Завтра пойду одна и посмотрю еще раз, а то…

Она не договорила. Разве скажешь, что он уже одним своим присутствием мешал ей смотреть фильм.

— Как жаль, завтра я не могу.

— Снова исчезнете на три месяца?

— Не знаю на сколько. Но все равно приду. Никуда, никогда теперь я от вас не уйду.

— Опять — никогда! — Нонна хотела все обратить в шутку, сказать, что вечная любовь теперь продолжается месяца два, но, взглянув на Сергея, замолчала. Было что-то такое в его лице, заставившее ее промолчать. На мгновение показалось: так и будет! Никогда не уйдет от нее юноша с такими глазами.

— Уже поздно. Пора домой.

Сергей коснулся ее руки:

— Нонна! Я люблю вас.

Нонна встала:

— Давно пора домой. — И улыбнулась: — Скоро «ноль-ноль»!

В подъезде темно, — верно, опять перегорела лампочка. С улицы через стеклянную дверь проникает свет бульварного фонаря. Лицо Нонны совсем бледное, и потому особенно светятся темные глаза. Сергей взял ее маленькую руку.

— Начинается! — прошептала Нонна и опустила голову. Но руку не отняла. И тогда Сергей прижался губами к ее губам. Почувствовал слабый запах духов, теплоту губ, частое дыхание.

Нонна вырвалась, бросилась вверх по лестнице. Остановилась на первой площадке и помахала рукой. И снова застучали каблучки по мрамору ступенек.

Сергей шел по бульварному кольцу: Никитский, Тверской, Страстной… Редкие фонари в голых ветвях. Пары на темных скамьях. Шепот. Шорохи. Всплески женского смеха. Смешные, жалкие. Разве они знают, что такое любовь!

2

В мае Нонна сказала, что все лето будет жить с родителями в Серебряном бору, под Москвой, где у них дача.

— Все лето! — испугался Сергей. — Как ты можешь спокойно говорить об этом. А наш батальон не поедет в лагеря, я буду в Москве.

— В городе так пыльно, душно, а у нас на даче просто прелесть. Целыми днями буду валяться на пляже. — Но, увидев лицо Сергея, предложила: — Приезжай к нам. Тебе давно пора познакомиться с моими родителями. Мама считает неприличным, что я тебя не ввела в наш дом.

— Если ты хочешь — приеду.

— Конечно, хочу! — И замялась: — Только… я сказала маме, что ты студент. Не могла я ей сказать, что ты простой красноармеец. Она у меня с причудами. Такую истерику закатит, что только держись. Отец — другое дело. Он сам в первую мировую войну солдатом был.

— А что делает твой отец?

— Разве так важно?

— Если секрет…

— Никакого секрета нет! — нахмурилась Нонна. — Он врач, медик, — и почему-то смутилась.

А смутилась Нонна не без причины: по специальности ее отец гинеколог. Когда-то давно, когда Нонне было лет десять-одиннадцать, мальчишки из соседнего дома, пересмеиваясь и гримасничая, приставали к ней с вопросом:

— Знаешь, зачем к твоему папе женщины ходят?

Нонна знала: действительно, к папе часто после обеда приходят женщины. А зачем?

Бросилась с расспросами к матери. Ядвига Аполлинариевна успокоила дочку: гадкие мальчишки все выдумали, с ними не надо не только играть, но и разговаривать.

Нонна поверила матери. Но вскоре подруги-одноклассницы просветили ее по части некоторых подробностей занятий отца. С тех детских лет Нонна стеснялась говорить о его профессии, ограничиваясь сухой констатацией: врач, медик.

— Всегда боялся эскулапов, — пошутил Сергей.

— Ничего! Папка у меня славный. Из волжских плотогонов. Я его народником зову. Он и вправду похож на Чернышевского. Только… — и снова замялась. — Только приезжай к нам в гражданском. Студент — и вдруг появишься в гимнастерке и сапогах. У тебя есть штатский костюм?

— Есть, есть, — поспешил заверить Сергей. — Приеду в штатском.

— Найти нас очень просто. Доедешь автобусом до круга, пойдешь прямо по главной улице. Второй поворот направо. Дача в саду. Белая. С мезонином. Никольских там все знают. Приезжай часам к трем. К обеду.

Легко пообещать: приеду в гражданском. А какой у него гражданский костюм! Нет у него гражданского костюма. Сапоги, гимнастерка, шаровары — и весь гардероб. И вспомнил: «Лешка!»

Со старым другом заройщиком Алексеем Хворостовым за минувшие почти два года виделся он редко, всего раз пять-шесть. Алешка в поэты или писатели еще не вышел, но литературой увлекался по-прежнему, бегал на литературные вечера и диспуты, на встречи со знаменитостями. Появились у него новые друзья, новые интересы. Но Сергей знал: старый друг не отмахнется, поможет выйти из затруднительного положения. А поскольку Лешка теперь вращался в высшем обществе, то уж гражданская одежонка у него найдется.

Рано утром в выходной, получив увольнение в городской отпуск, Сергей Полуяров помчался в Останкино, в студенческий городок, где жил Алексей Хворостов. Дребезжащий и скулящий трамвай долго вез его по бесконечной Первой Мещанской. За Крестовской заставой, переехав через мост, трамвай побежал веселей мимо маленьких хибарок Ярославского шоссе.

На трамвайном кругу в Останкино Сергею сразу указали на ряд двухэтажных деревянных однотипных бараков — студенческий городок. Пришлось долго блуждать от одного близнеца-барака к другому, пока отзывчивый парень студенческого типа не указал:

— Лито? Дом номер шесть. Там они окопались.

Адрес оказался точным. Комната, в которой обитал Алексей Хворостов, была густо, как в госпитале, заставлена узкими железными кроватями. Посередине стоял голый, ничем не покрытый стол, на котором возвышался вместительный — на всю братию — жестяной чайник. Вокруг чайника в беспорядке валялись книги, тетради, объедки. На газетном клочке вытянула змеиное тело селедка «иваси».

День выходной, и обитатели комнаты нежились под тощими больничными одеялами. Но Алексей уже встал и привычно потрошил селедку — готовился завтракать.

— А, воин, службою живущий! — приветствовал он приятеля. — Молодец, что приехал. Садись, завтракать будем. Акриды и дикий мед не держим, но что касается селедки — вот она. Как в песне поется: за столом никто у нас не Пришвин!

Полуяров огляделся. Сразу же его внимание привлекла странная фигура, сидящая на койке и с головой укрытая одеялом, подобно тому, как скульпторы закрывают от любопытных взоров свои еще не завершенные произведения.

— Будущий классик Колька Дранков наедине с музой, — объяснил Алексей. — Выдавливает строчки, как зубную пасту из тюбика. Комсомолец, материалист, а тайно верит в свое бессмертие.

В это время из-под одеяла выскользнула голая волосатая рука, нащупала карандаш и тетрадку, что-то записала и вновь проворно юркнула под одеяло, как сурок в нору.

— Велика тайна творческого процесса! — вздохнул Алексей.

В другом углу комнаты давно не стриженный парень, лежа в одних трусах на койке, внезапно провозгласил:

Выходя без билета на вокзальный перрон,

Ты нашему транспорту наносишь урон!

И тут же обратился к присутствующим:

— Как? Звучит?

— Конгениально! — одобрил Алексей. — По десятке за строчку отвалят.

— Думаешь? А вот еще:

Пейте меньше пива и кваса,

Мать вторая — сберегательная касса!

— Здорово!

Патлатый сочинитель некоторое время что-то бубнил про себя, потом снова изрек торжественно, как эпиталаму:

Чтоб реже бегать за овин,

Ешь вместо масла маргарин!

— Натурализмом попахивает, — заметил Алексей. — Не пойдет!

— Ты думаешь? — поморщился автор. — По-моему, звучит. Учти — и рифма новая: овин — маргарин! Улавливаешь?

Видя, что гость не совсем ясно понимает смысл происходящего, Хворостов пояснил:

— Вася на рекламу работает. Двигатель советской торговли в ход пускает. — И обратился к рекламщику: — В твоих стихах соль есть, но форма старовата. Классицизм. Учти: нельзя вливать вино молодое в меха ветхие.

— Что предлагаешь?

— Могу подбросить одну штуку. Для Мосторга.

Вася оживился:

— Безвозмездно?

— Абсолютно! Записывай! — И Алексей с трагическими интонациями прочел:

Оставь надежду,

Всяк сюда входящий!

Здесь нет одежды

Подходящей!

— Ты очумел! — взбеленился Вася. — С такой рекламой меня на Лубянку отправят. Нашел чем шутить! Передовой советской торговлей. Нет, брат. У меня нюх натренированный. Я сомнительные нюансы за версту улавливаю. Все ничего, если бы не критики и рецензенты. Режут на корню. Теперь, когда я вижу в газете извещение о смерти критика, только вздыхаю: «Бог правду видит!»

И снова углубился в творчество.

Между тем Колька Дранков, сбросив одеяло, начал одеваться:

— Мельчает народец. Рекламой занялся. А вот до нас на рабфаке учился один парень. Теперь поэтом стал. Настоящим. Он стихи писал — закачаешься. Внимайте:

Пишу стихи, а в сердце драка,

И, может быть, в родные мхи

Меня прогонят из рабфака

За непокорство и стихи.

Или еще:

В моих стихах все жарче хлещет грусть,

Растет трава и зеленеет ельник,

И, может быть, я Байроном проснусь

В какой-нибудь четверг иль понедельник.

Криво усмехнулся, кинул в сторону Васи:

— А теперь: овин — маргарин! Нет, измельчал народ! Только один я и пишу по-настоящему. — И вытащил из-под кровати потертую папку «Для бумаг».

— Ты куда собрался? Не на Ваганьковское ли кладбище? — с невинным видом спросил Дранкова сочинитель реклам.

— Чего я там не видел?

— Говорят, сегодня у них день открытых дверей.

— Нет, иду на торжище книжников и фарисеев, именуемое редакциями журналов.

— Не притворяйся, тебе везет. Ты даже в трамваях всегда занимаешь место для сидения.

— Как утопленнику. — И уже в дверях помахал потертой папкой: — Эх, тяжела ты, папка графомана!

Алексей Хворостов не сразу понял, зачем Сергею Полуярову срочно понадобилась штатская экипировка. Пришлось рассказать о Нонне, о предрассудках ее родителей, о приглашении на праздничный обед в Серебряный бор. Разобравшись в ситуации, Алексей спросил хмуро:

— А как же Настенька?

Сергей поморщился: не очень деликатный вопрос.

— Дела давно минувших дней…

— Минувших, говоришь. Н-да! Как в старых куплетах поется: благодарю, не ожидал! — Посмотрел пытливо, словно что-то новое увидел в старом друге. После паузы заговорил горячо: — На кой черт тебе нужна лекарская дщерь, если она красноармейской формы стыдится!

— Понимаешь, мать у нее…

— Не понимаю! Впрочем, черт с нею. Штаны я тебе свои дам. Отличные штаны. Праздничные. — Алексей вытащил из-под кровати плетеную корзинку (ту самую, с которой уехал в Москву учиться, вспомнил Сергей), извлек сравнительно новые серые брюки. — Помялись немного. Не беда. Пока к своей клистирной принцессе доедешь — обтянутся. Ковбойка у Васьки есть. Неотразимая. Мечта дикого запада. Только с ногами как? Я бы свои полуботинки дал, но сегодня, как на грех, еду политэкономию сдавать. — Вдруг вскочил, осененный идеей: — У Парамонова бутсы есть. Уникальная вещь. На дипломатические приемы ходить можно.

Алексей метнулся за дверь и вскоре появился, торжественно, как именинный пирог, неся в вытянутых руках белые лосевые футбольные бутсы на шипах.

— Красота! Сносу им нет. Второй год весь наш курс пользуется в минуты жизни трудные.

Тот факт, что бутсам нет сносу, не вызывал у Полуярова сомнения. Смущал белый цвет спортивной обуви и полувершковые шипы на подошвах.

— Пустяки! — не унывал Алексей. — Шипов никто не увидит. Ты же не вверх ногами перед ее папашей и мамашей выкобениваться будешь. А белый цвет — явление преходящее. Недаром лучшие умы человечества изобрели гуталин.

В поисках гуталина Алексей обегал несколько корпусов городка. Все же ему удалось установить, что еще ранней весной видели, как один из театрального чистил ботинки, роскошно макая щетку в банку с гуталином. Слухи подтвердились, и Алексей явился с банкой черного, как южная ночь, гуталина. Через несколько минут белые и довольно симпатичные лосевые бутсы приобрели серо-буро-коричневую окраску, ни на что, честно говоря, не похожую.

— Не волнуйся! Твои аристократы подумают, что теперь в моде такой цвет.

Выбора не было, и Полуяров с содроганием натянул на ноги бывшие бутсы.

— Типичный жених! — ободрял друга Алексей. — Сегодня же по рукам и ударите, вот увидишь.

Чтобы переменить щекотливую тему, Сергей спросил:

— Ну а у тебя как дела? Что во время каникул делать будешь?

— Пойду работать в журнал «Жизнь слепых».

— Почему слепых?

— Авось не заметят моей бездарности. Не получается из меня классика советской литературы.

Облачившись в коротковатые хлопчатобумажные штаны, подпоясавшись тоненьким кавказским ремешком, еще раз критически осмотрев пахнущие гуталином бутсы, напутствуемый пожеланиями, советами и рекомендациями всех обитателей комнаты, Сергей Полуяров направился к трамвайной остановке. Ему казалось, что из всех окон двухэтажных бараков-близнецов студенческого городка на него смотрят сотни глаз: жених идет!

Путь в Серебряный бор оказался долгим. Автобус № 4 шел от Театральной площади больше часа. Всю дорогу Полуяров с подозрением поглядывал на бутсы. И не зря. Они обрели удивительную способность притягивать к себе, как магнит металлическую стружку, всякую дрянь.

Сойдя у круга, Полуяров взглянул на висевшие на столбе часы: только начало второго. А он должен явиться к Никольским в три. Куда деваться? Томимый сомнениями и недобрыми предчувствиями, Сергей пошел бродить улочками, запутавшимися в меднотелых соснах дачного поселка. В одном проулке, заросшем лебедой и кашкой, мальчишки, обугленные, как головешки, играли в футбол. Играли прескверно. Ни пасовки, ни умения принять мяч, ни одного точного удара.

— Разве так бьют! — не выдержал Полуяров, когда промах нападающего был слишком очевиден.

— Нашелся учитель! — неприязненно встретил замечание незадачливый игрок. А рыжий и, видно, как все рыжие, задиристый вратарь изрек нагловато:

— Указчику — чирей за щеку!

Такое неуважительное отношение задело самолюбие Сергея, игравшего правым краем в футбольной команде: полка.

— Могу показать, как надо.

— Попробуй!

— И попробую!

Сергей вышел на площадку, чтобы продемонстрировать два-три финта и нанести удар по воротам рыжего голкипера. По первому его удару доморощенные футболисты почувствовали, что имеют дело с мастером кожаного мяча. Игра сразу обрела свойственные футболу азарт и накал. Никто не хотел ударить лицом в грязь перед незнакомцем, который запросто мог оказаться игроком «Динамо» или «Спартака».

Гулкие удары бутс по мячу. Ни с чем не сравнимое удовольствие принять на подъем мяч и пушечным ударом, сотрясающим верхушки серебряноборских сосен, послать в сетку ворот. И Сергей Полуяров увлекся. Только тот, кто сам мчался с мячом по краю поля, кто стремительно врезался в штрафную площадку противника, кто всем телом, душой стоял на защите своих ворот, может его понять и простить.

В самый разгар игры, когда мутные ручьи пота уже пересекли лоб Сергея Полуярова, на клетчатой спине «мечты дикого запада» затемнело пятно, а бутсы стали махровыми и седыми от пыли, как пророки в пустыне, Сергей невзначай взглянул на тротуар. И замер, словно судья назначил пенальти: навстречу шла Нонна под руку с молодой красивой нарядной дамой, очень на нее похожей. Конечно, с матерью.

От неожиданности Сергей застыл в нелепой, даже смешной, позе. Только мгновение видел он взгляд Нонны. Видел, как вспыхнуло — словно от удара — ее матовое лицо. Видел, с каким недоумением смотрела мать то на покрасневшую дочь, то на странного парня, грязного, потного, в коротких помятых штанах, клетчатой дурацкой ковбойке и обутого во что-то совершенно невыразимое, чему и названия нет.

Сергей стоял посередине футбольной площадки все в той, же нелепой позе, как вратарь, пропустивший неожиданный мяч. А вокруг торжествовал роскошный подмосковный воскресный день. С дачных веранд и балконов неслась музыка. Утесов пел о сердце, которому не хочется покоя. На клумбах цвели праздные цветы…

…Очень обидно и страшно, когда любимой девушке до слез стыдно за тебя, за твою позу, за твой костюм, за твое лицо! Все кончено! Не обращая внимания на крики ввергнутых в недоумение юных футболистов, не понимавших, что произошло с заезжим мастером мяча, Сергей повернулся и зашагал прочь от своего счастья к автобусной остановке.

Автобус, расхлябанный во всех узлах и сочленениях, со скрипом, скрежетом и лязгом трусил по разбитому шоссе. Перекошенные хибарки подмосковной деревушки покорно ждали своего часа. Сергей смотрел в окно, но ничего не видел: все кончено!

Слишком ясно прочел он стыд на лице Нонны, брезгливое недоумение в черных, таких же, как и у Нонны, красивых глазах ее матери.

Все кончено!

3

Прошло лето — жаркое, пыльное, томительное. Как-то уже в конце августа командир батальона вызвал в штаб красноармейца Сергея Полуярова. Разговор повел издалека: как настроение, как успехи в боевой и политической подготовке, какие планы на будущее? Сергей понимал, что командир не зря затеял такой разговор, но не догадывался, к чему он клонит.

— Командование вами довольно, товарищ Полуяров. Вот уже год, как вы на Доске почета полка. Военная служба, судя по всему, вам пришлась по душе. Как смотрите, если мы откомандируем вас в Ленинград на учебу в Краснознаменное пехотное училище?

Предложение комбата ошарашило. Проговорил чуть ли не с испугом:

— Что вы! На всю жизнь остаться в армии!

Комбат улыбнулся:

— Разве так страшно? Я тоже на всю жизнь остался в армии и, представьте, не жалею. Будете красным командиром, нашим советским офицером. Вы комсомолец, дело военное любите, служите хорошо. Человек вы грамотный. Командование вами довольно. Командир роты и комсомольская организация дают вам положительную характеристику. Как говорится, все карты в руки. Поезжайте, жалеть не будете.

Сергей проговорил уклончиво:

— Разрешите подумать, товарищ командир!

— Думайте, думайте, товарищ Полуяров. Это никогда не вредно. Только мне кажется, что дело ясное. Кстати сказать, охотников ехать учиться много.

За два года действительной службы полк стал для Сергея Полуярова родной семьей. Другой семьи у него и не было. Был когда-то детский дом в далеком городе. Давно по всей советской земле разошлись сводные братья-детдомовцы. Был когда-то зарой на кирпичном заводе. Но и он остался в прошлом. Только редкие встречи с Алексеем Хворостовым напоминали о нем. Придет время демобилизации. Куда поедет он, чем займется? Неужели снова браться за лопату?

И было еще одно, тайное, что звало Сергея Полуярова бросить Москву, уехать в Ленинград или хоть к черту на кулички. Тайное заключалось в том, что в Москве была Третьяковская галерея, Арбат, скамья на Гоголевском бульваре… В Москве была высокая черноглазая девушка с матовым цветом лица и сухим шелестом волос над выпуклым лбом.

И на следующий день Сергей Полуяров явился к командиру батальона:

— Я согласен, товарищ командир. Если примут.

— Примут! Кому тогда и учиться в военных училищах, как не таким, как вы? Происхождение самое пролетарское, рабочий, окончил семилетку, воин примерный. Будешь командиром — это точно!

…Все же в день отъезда в Ленинград Сергей Полуяров не выдержал и после долгих колебаний подошел к телефону-автомату, бросил в узкую прорезь пятиалтынный. Молодой звонкий голос:

— Вас слушают!

— Будьте добры, попросите Нонну.

— Кто спрашивает?

— Один знакомый.

— Кто именно?

— Сергей Полуяров.

— К сожалению, Нонны нет дома.

— Передайте, пожалуйста, ей, что я уезжаю из Москвы.

— Надолго?

— На два года. В Ленинград. Учиться.

— Ах, вот как! — Голос явно обрадовался. — Когда уезжаете?

— Сегодня.

— Хорошо, передам.

— В двенадцать десять ночи.

— Хорошо, хорошо!

— Вагон номер шесть.

— Передам, передам. — И частые, словно обрадованные, гудки.

Нонна вернулась домой в десять вечера. Сели ужинать. И в разговоре, как бы между прочим, Ядвига Аполлинариевна сказала:

— Да, Нонночка, тебе днем звонил этот солдат…

Нонна спросила равнодушно, без всякого интереса:

— И что говорил?

Равнодушно-скучающий вид дочери обманул бдительность Ядвиги Аполлинариевны, и она проговорилась:

— Слава богу, уезжает в Ленинград учиться. На два года.

— Когда уезжает?

Тон, каким задала вопрос Нонна, несколько обеспокоил Ядвигу Аполлинариевну. Видно, не забыла еще дочь солдата.

— Не знаю.

— Неправда, знаешь. Когда уезжает Сергей?

— Как ты со мной разговариваешь! Откуда я могу знать?

— Лжешь!

— Нонна.

— Лжешь! Когда уезжает Сергей?

— Ну, сегодня, сегодня. В двенадцать десять. Какое это имеет значение!

Нонна молча поднялась из-за стола, начала одеваться.

— Ты куда? — испугалась Ядвига Аполлинариевна.

— На вокзал.

— С ума сошла. Ночь на дворе.

— В каком вагоне едет Сергей?

— Не знаю, не знаю, ничего не знаю, — зажала уши Ядвига Аполлинариевна. — Ты просто сумасшедшая!

— Неправда, знаешь. Пойду по всем вагонам, до Ленинграда доеду, а найду.

Ядвига Аполлинариевна набросилась на мужа:

— Владимир Степанович! Что ты сидишь как истукан. Оставь свою газету. Видишь, дочь с ума сошла!

— Не надо было дразнить девку! — И Владимир Степанович ушел к себе, захватив «Вечерку» и недопитый стакан чаю.

— Ну, ты скажешь? — зло смотрела на мать Нонна.

— В шестом вагоне. Я с тобой поеду на вокзал, Нонночка, — жалко заискивала Ядвига Аполлинариевна.

— Никуда ты не поедешь! — И Нонна стремглав помчалась по лестнице.

Было ровно двенадцать, когда запыхавшаяся Нонна вышла на перрон Октябрьского вокзала. У вагонов готового к отправлению поезда суетились пассажиры, провожающие, носильщики. Сергея она увидела сразу. Он стоял у вагона и угрюмо смотрел на огромные освещенные часы с черными метровыми стрелками. Он как будто даже не обрадовался, увидев ее. Только двумя руками взял ее руку и уже не отпускал до отправления.

— На два года?

— Да, на два.

— Сразу же напиши, как приедешь.

— Напишу.

— Я приеду в Ленинград на зимние каникулы. Там у меня тетка.

— Я буду считать каждый день.

— Каждый, каждый? — грустно улыбнулась Нонна.

— Каждый!

Когда раздался сигнал отправления, Нонна обхватила рукой шею Сергея, прижалась губами к его губам.

— Не забудешь?

— Никогда!

Первое письмо пришло дня через четыре. Хорошо, что Ядвига Аполлинариевна сама заглянула в почтовый ящик и обнаружила письмо с обратным ленинградским адресом. Сразу догадалась от кого. К счастью, Нонны не было дома. И разорванное письмо полетело в мусорный ящик.

Возвращаясь по вечерам из консерватории, Нонна первым долгом спрашивала:

— Почта сегодня была?

— Папе несколько писем.

— А из Ленинграда?

— От тети Оли было, — искренне и наивно смотрела Ядвига Аполлинариевна в глаза дочери.

Второе письмо пришло недели через две, и опять когда Нонны не было дома. Его постигла та же участь. Теперь Нонна не спрашивала о почте, но Ядвига Аполлинариевна чувствовала: ждет, страдает. Ей было жаль Нонну, но она знала, что поступает правильно, благоразумно, в интересах дочери. Сама потом будет ее благодарить.

Третье письмо пришло в середине декабря. Ядвига Аполлинариевна вскрыла конверт. Прочла первую фразу: «Нонна! Я пишу тебе в последний раз…»

Ну, и слава богу! Наконец-то понял, что все это бесполезно.

И, действительно, писем из Ленинграда больше не было.

Как человек выбирает дорогу в жизни? Сразу ли становится на верную стезю и, как говорится, с младых ногтей находит свое призвание?

Бывает и так.

Впервые увидит мальчик, как взрослые играют в шахматы, садится сам за клетчатую доску, переставляет игрушечные фигурки (чем не детская игра!) и спустя несколько лет становится шахматным чемпионом мира.

Второй чуть ли не с пеленок начинает решать алгебраические задачи, третий, еще гуляя под столом, усердно дудит в дудочку, четвертый задумчиво водит палочкой по песку… Проходит время — и в мире появляются новые математики, музыканты, художники.

Но бывает, что долгие годы блуждает человек в поисках своего призвания, и не дается оно ему в руки, как сказочная жар-птица.

Когда впервые почувствовал Сергей Полуяров, что военная служба его судьба, жизнь, призвание? В детстве, как и все сверстники в те годы, он любил играть в войну. Оно и понятно. Только недавно отгремели революционные битвы и романтику тачанок, «максимов», рейдов буденновской конницы еще не сдали в музеи. Мальчишки-детдомовцы ходили в разведку, захватывали в плен батьку Махно, громили белых генералов, мечтали стать Чапаевыми и Котовскими.

Прошло детство, а с ним, как возрастная болезнь корь, и любовь к военным играм. Когда настало время срочной службы в Красной Армии, Сергей Полуяров уже не испытывал никакого влечения к военной карьере. Был равнодушен к армии, к духовым оркестрам, шпорам, галифе и скрипучим командирским ремням. Без сердечного волнения слушал он на вокзальном перроне песни провожавших о том, что от самой тайги до Британских морей Красная Армия всех сильней, что разум дал нам стальные руки-крылья и вместо сердца пламенный мотор, о боевых ночах Спасска и волочаевских днях. Как вынужденную необходимость принял армейские уставы, наставления, порядки и правила. Он строго подчинялся дисциплине, когда их, наголо остриженных, в необмятых короткополых шинелях и грубых сапогах гоняли на плацу в старых казармах на Садовой.

Два года срочной службы в стрелковом полку не пробудили в душе Сергея особой любви к военной службе. Служил исправно, был на хорошем счету: дисциплинированный, исполнительный, толковый боец.

Даже предложение командира батальона поехать учиться в Ленинград воспринял без энтузиазма. Умом, а не сердцем. Когда писал рапорт на имя командира полка: «Прошу откомандировать меня на учебу в Ленинградское Краснознаменное пехотное училище», положа руку на сердце, не мог сказать, что нашел наконец свой путь в жизни.

И все же пришел день, когда он почувствовал: военная служба — его призвание, его судьба! Однажды в ленинской комнате курсант Сергей Полуяров наткнулся на старый приказ о первом выпуске из училища — тогда еще школы — командиров Красной Армии. Начал читать без всякого интереса, просто было свободное время. Но с каждой фразой приказ все больше заинтересовывал Сергея. Своей простотой, революционным пафосом, силой правоты и убежденности он захватил Сергея. Стремительным ветром скачущей буденновской конницы, дробным стуком пулеметных тачанок, грозными криками «ура» на кронштадтском льду, жгучим азартом Перекопа пахнуло на Сергея от простых, порой корявых и, может быть, не всегда грамотных, но яростных и одержимых слов:

«Сегодня приказом Революционного Военного совета Республики 66 курсантов будут удостоены звания красных кадровых командиров Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Тяжел трехлетний путь учебы и труда. Созданная под неумолчный гул белогвардейских восстаний школа не раз кровью своих сынов-курсантов доказывала преданность власти Советов. Много раз курсанты школы шли на бесчисленные фронты врагов пролетарской революции и являли собою пример доблести и коммунистической стойкости. Влившаяся в 1920 г. и ныне выпускаемая группа курсантов много раз не досчитывалась своих товарищей, и неполные ряды возвращающихся с фронтов молча говорили о величественном подвиге — смерти героев — красных бойцов.

И участие первого выпуска красных командиров 1-й пехотной школы в жестоких схватках с предателями и иудами рабочих и крестьян, уверен, послужило лучшим прочным фундаментом в деле воспитания и обучения революционеров-воинов, вожаков, вооруженных отрядов пролетариата. Трехлетняя учеба прерывалась не только битвами, но и рядом тягчайших экономических лишений и невзгод, отражающих хозяйственную разруху нашей Республики.

Много было дней и месяцев голодных и холодных. Мало было возможностей и зачастую не хватало средств создать условия жизни курсанта, кои давали бы ему полную возможность систематической, плановой работы по подготовке будущих красных командиров. Но могучий союзник пролетарского класса — воля к победе, выдержка и спайка — гнали и затушевывали недоедание и холодание. Стремление к военному и политическому просвещению, клятвенное и горячее желание вывести рабоче-крестьянскую страну на путь социалистического строительства дают нам сегодня шестьдесят шесть подготовленных военных руководителей и политических воспитателей.

Через несколько дней наши воспитанники покинут стены школы и вольются в части Красной Армии, где их ждут и где они должны пройти вторую, еще более суровую и требовательную школу жизни.

Условия жизни — оборотная сторона новой экономической политики — таят в себе много разлагающих соблазнов для нестойких и незакаленных сынов пролетариата. Пусть же выдержка и стойкость, взращенные и вскормленные на полях брани, оберегут наших молодых красных витязей, и пусть они свое высокое звание и свой долг донесут до конца незапятнанными.

Великие события стерегут наши дни, близко время последней, беспощадной схватки со старым миром, недалеки часы, когда ныне производимые красные командиры поведут на ратные подвиги своих подчиненных — братьев рабочих и крестьян. Тяжелые испытания и тернии в изобилии лежат на пути солдата пролетарской революции.

Да будет же с честью пройден этот путь, без отставших и изнемогших в тяжелой борьбе!

Пусть же ни за одного своего питомца и его шаги и деяния 1-й Петроградской пехотной школе никогда не будет стыдно!»

Сергей Полуяров не помнил своего отца. Не много дала ему жизнь наставников и учителей. А те, что были, не заменили отца. Может быть, потому в горячих и сердечных словах старого приказа, ставшего давно историей, он услышал живой, мужественный, вдохновенный и убежденный отеческий голос. Так мог говорить отец со своими сыновьями. Так мог сказать и его отец, благословляя сына на службу в армии.

…Размеренно и наполненно шла курсантская жизнь Сергея Полуярова. Строевая, огневая, политическая, тактико-техническая, химическая, физическая подготовка. Стрельбы из винтовок, из станковых и ручных пулеметов. Звездно-лыжные пробеги, инспекторские проверки, соревнования. В общежитии над его кроватью висит красный флажок с надписью: «Ударник».

Сергей Полуяров стал ассистентом, а затем и знаменщиком боевого Знамени. Он гордился славной историей училища, которое когда-то было Ораниенбаумскими пулеметными курсами, посылало своих воспитанников драться с полчищами Юденича, Деникина, Врангеля. Кровь их была и на кронштадтском льду, и в песках Средней Азии, и на перекопских солончаках…

Теперь курсант Сергей Полуяров знал: на всю жизнь Красная Армия стала его большим родным домом.

Все хорошо! Сам начальник школы, суровый на вид комбриг, сказал как-то:

— Молодец, Полуяров!

Все хорошо! Но ни стрельбы, ни учения, ни дежурства, ни прогулки по Ленинграду, ни посещения Эрмитажа и Петропавловской крепости не смогли заслонить, затмить память о далекой высокой черноглазой девушке…

Через год курсант Краснознаменного училища Сергей Полуяров, получив отпуск «для устройства личных дел», приехал в Москву. Какие у него личные дела в столице? Одно у него личное дело — Нонна!

Звонить или не звонить? Сколько воды утекло с тех пор, когда была Третьяковская галерея, памятник Гоголю, скамья на старом бульваре, перрон ночного вокзала.

Все же позвонил. Веселый, звонкий голос:

— Вас слушают!

— Будьте добры, попросите Нонну.

— Нонночки нет дома. Она будет часа в два. Кто ее спрашивает?

— Сергей Полуяров.

Пауза. Словно там, на другом конце провода, женский голос растерялся, не может решить, что ответить. Наконец прозвучало холодное:

— Хорошо, я передам!

Он звонил в два, в четыре, в восемь… Нонны не было дома.

Верней всего было предположить, что просто Нонна не подходит к телефону. Но как трудно предположить такое. Лучше бы прямо сказала: «Не звони!» Он бы в тот же вечер уехал в Ленинград.

А так оставалась робкая, неверная, но живучая надежда: может быть, действительно ее нет дома? Занимается в консерватории. Уехала в гости. Мало ли что бывает.

На следующий день позвонил рано утром. Снова трубку подняла мать Нонны.

— А, Сережа! — Ему показалось, что она даже обрадовалась его звонку. — К сожалению, Нонночка уже уехала в консерваторию. Но я хочу с вами поговорить, Сережа.

Зачем он ей понадобился? Что она хочет сказать? Снова — несмотря ни на что — надежда. Мать Нонны хочет с ним познакомиться. Возможно, она не так уж враждебно к нему относится.

— Я в Москве проездом.

— Знаю, знаю, что вы учитесь в Ленинграде. Но поговорить мне с вами надо обязательно. Приезжайте сейчас. Я вас буду ждать!

Весь путь от площади Коммуны, где находилась гостиница ЦДКА, до Арбатской площади Сергея терзали сомнения. Зачем он понадобился матери Нонны?

По мраморной, еще не затоптанной лестнице старого московского дома Сергей поднимался, как на доклад к высокому начальству. Правда, нет теперь и в помине пыльных футбольных бутс, помятых и коротких хлопчатобумажных штанов, ковбойки — мечты дикого запада, как тогда в Серебряном бору. Курсантская форма сидела ладно. В трамвае и троллейбусе ловил на себе взгляды девушек: красивый, высокий, сероглазый.

А все же! Не верил он ни ласковому тону, ни добрым словам звонкого, совсем молодого голоса.

На массивной темной двери медная начищенная, на века приколоченная дощечка:

ДОКТОР В. С. НИКОЛЬСКИЙ

Акушерство и гинекологические болезни

Прием от 3 до 5 часов вечера

Вот почему Нонна смутилась, когда он спросил, чем занимается ее отец. Чудачка! Все же до кнопки звонка дотронулся с неожиданным чувством брезгливости. Дверь открыла молодая, очень красивая женщина. Мать Нонны он видел всего один раз, и то мельком, тогда, в Серебряном бору. По-настоящему и не рассмотрел — не до того было. Теперь же сразу догадался: мать Нонны. Как они похожи! Те же черные, влажные, полные огня и жизни глаза, темные пышные волосы над выпуклым лбом. И такая молодая! Скорей могла быть ее старшей сестрой.

— Сережа! Очень хорошо. Входите. Я мать Нонны. Ядвига Аполлинариевна. Не сердитесь, что нарушила ваши планы и настояла на встрече. Мне необходимо с вами поговорить.

Большая просторная передняя с красивым от пола до потолка трюмо в золоченой раме. Паркетный пол натерт так, что боязно ступать.

— Прошу сюда!

Ядвига Аполлинариевна ввела Сергея в гостиную. Он знал, что живут Никольские в хорошей, просторной квартире, но не представлял, что у них такая богатая обстановка: багрово-темные ковры, мерцающий черным зеркалом рояль, люстра, подрагивающая хрустальными подвесками, плюш замысловато изогнутых кресел. Но ему показалось, что тесно заставленная мебелью гостиная похожа на музей или просто на комиссионный магазин, и он подумал, что жить в такой квартире не очень уютно.

— Садитесь, Сережа! Хотите чаю? — Ядвига Аполлинариевна приветливо улыбалась. — Я давно хотела с вами познакомиться, Сережа, но не получалось… — Она пощадила его самолюбие и не напомнила о первой встрече в Серебряном бору. — Простите мою настойчивость. Я хорошо понимаю, что вы в Москве проездом, у вас свои дела.

Слова приветливые, доброжелательные, но нет ни радости, ни спокойствия. А хозяйка продолжала ласково, вкрадчиво:

— Я знаю, Сережа, что вы юноша умный, серьезный, и буду говорить с вами совершенно откровенно. Можно?

— Прошу! — пробормотал Сергей, окончательно сбитый с толку и тоном, и словами Ядвиги Аполлинариевны.

— Я знаю, что вам давно нравится Нонна. Допускаю мысль, что вы ее по-своему любите. Больше того, я знаю, что и Нонна раньше вам симпатизировала.

Ядвига Аполлинариевна внимательно посмотрела на гостя. Какое впечатление произвели ее слова? Сергей видел большие черные, совсем как у Нонны, глаза. Только теперь они уже не казались ему ни добрыми, ни искренними, как в первые минуты. Холодное и враждебное таилось в их темной влажной непроницаемой глубине. Разом рухнули все наивные надежды. Ничего хорошего не сулят ему глаза Ядвиги Аполлинариевны. А она продолжала суше, без льстивых и притворных улыбок:

— Но я старше вас, опытней, знаю жизнь, знаю свою дочь. Она у нас одна, и мы своей любовью и родительским обожанием, возможно, испортили ее. Она выросла эгоистичной, избалованной, капризной. Она привыкла к комфорту, ко всем житейским благам. Можете мне поверить, что я говорю совершенно объективно, хотя я и мать. Разве такая жена нужна вам? Вам нужна боевая подруга, женщина, которая делила бы с вами все трудности и тяготы военной службы. Окончите училище — и вас пошлют служить в какой-нибудь дальний гарнизон, в глушь, где нет театров, консерватории, музеев, модных ателье и ювелирных магазинов. Вероятно, не будет водопровода, телефона, простите меня, даже теплой уборной. И вы привезете туда Нонну. Представляете, на какую жизнь вы обречете ее!

Сергей сидел понурив голову. Понимал: все эти жестокие слова продиктованы неприязнью к нему. И все же не мог не согласиться: есть в них доля правды. И насчет дальнего гарнизона, и театров, и музеев…

— Нонночка занимается в консерватории. Она любит музыку, у нее большие способности. Что она будет делать в вашем гарнизоне? Участвовать в художественной самодеятельности? Аккомпанировать официанткам и прачкам, которые будут петь «Рябинушку» или «Лучинушку»? — Лицо Ядвиги Аполлинариевны стало брезгливым. — Допустим, что Нонна еще симпатизирует вам и ради чувства пойдет на все лишения. С милым и в шалаше рай! Но, мой дорогой Сережа, я слишком хорошо знаю свою дочь. Жертвенной любви у нее не хватит и на три месяца. Двадцать лет она жила — вы сами видите — в такой обстановке. Я и муж старались ей дать все. Неужели вы думаете, что любовь к вам заставит ее отказаться от всего, что окружало ее с первых дней жизни? Не будьте наивны! Через два-три месяца ваша семейная жизнь превратится в сущий ад и наступит неизбежный разрыв. Подумайте об этом. Только не считайте, что все это я говорю из предубеждения к вам. Поверьте, Сережа, мне всего дороже счастье дочери. Если я была хотя бы капельку уверена, что вы принесете ей счастье, я бы сегодня, сейчас обеими руками благословила вас. Но — увы!

Ядвига Аполлинариевна замолчала. Теперь она не казалась Сергею такой молодой, счастливой, беззаботной. А она и впрямь пригорюнилась. На одно мгновение вдруг подумала: с какой бы радостью — будь моложе — бросила и квартиру, и мебель, распространяющую неистребимый гнусный дух комиссионки, и черную дверь с медной дощечкой «Прием от 3 до 5 часов вечера» — все, все бросила бы и уехала куда глаза глядят вот с таким золотоголовым, молодым, любимым!

Когда она, семнадцатилетняя девчонка, выходила замуж, Владимиру Степановичу было за сорок. Прошли двадцать лет семейной жизни. Было все: прекрасная квартира, наряды, курорты. Не было только в ее жизни молодых мужских губ, молодых сильных рук, молодых влюбленных глаз.

Спохватилась (раскисла и размечталась, как гимназистка), проговорила неуверенно:

— Есть еще одно обстоятельство, о котором мне не хотелось говорить, но я решила быть откровенной до конца.

Вот оно самое главное. Он его ждал, самого главного. И дождался!

— За Нонной сейчас ухаживает один человек. Он безумно в нее влюблен. Мне кажется, что и Нонна к нему неравнодушна. Я, конечно, не скажу, что она совсем забыла вас. Буду справедлива: не забыла. Но поверьте мне, ее чувство к вам уже не то, что было раньше, что было год назад. Время, время…

Холодная неприязнь, таившаяся в черных глазах Ядвиги Аполлинариевны, словно разлилась по всему лицу. Она была в опущенных уголках рта, в тонких губах, в едва приметных морщинках у глаз.

— Я благодарю вас за советы и, главное, за вашу откровенность и прямоту. — Полуяров старался не смотреть в черные Ноннины глаза, холодные, недоброжелательные.

— Вот и хорошо! — заученно улыбнулась хозяйка. (Полуяров не знал, что в свое время Ядвига Аполлинариевна занималась в драматической студии). — Я была уверена, что мы найдем общий язык.

— Разрешите только задать вам один вопрос, на который надеюсь получить такой же откровенный ответ.

— Охотно! Я вам отвечу только правду. — На него снова смотрели правдивые Ноннины глаза.

— Нонна знает о нашем разговоре?

— Да, конечно. Она знает, что я пригласила вас.

— И она знает все, что вы говорили сейчас мне?

На долю секунды Сергею показалось, что в глазах Ядвиги Аполлинариевны промелькнуло смущение.

— Да, знает! — И почему-то пугливо оглянулась на плотно закрытую дверь в соседнюю комнату.

Полуяров встал:

— Благодарю вас!

Хозяйка шла сзади, что-то говорила о благоразумии и здравомыслии. Но Сергей уже ничего не слышал. Из головы не шла та дверь из гостиной. Сбежал по мраморной с кое-где уже выщербленными ступеньками лестнице. Тут же в подъезде будка телефона-автомата. Нашел в кармане пятнадцатикопеечную монету. Звонкий Ноннин голос:

— У аппарата.

Ее голос он не мог спутать ни с каким другим. Стоял, прижав трубку к уху.

— У аппарата. Вас слушают!

Проговорил спокойно:

— Здравствуй, Нонна!

— Здравствуйте! Кто это? — И поперхнулась.

Частые торопливые гудки: бросила трубку.

Нонна стояла у телефона, и мучительная краска стыда проступала на щеках.

— Кто звонил, Нонночка? Яков Макарович? — подошла Ядвига Аполлинариевна. Взглянув на дочь, забеспокоилась: — Что случилось, доченька?

Медленно лицо Нонны становилось по-обычному матовым.

— Воображаю, что ты ему наговорила!

— Ничего особенного. Мы очень мило побеседовали. Он рассудительный молодой человек и, по-моему, уже…

Нонна не слушала. Стояла задумавшись.

— Какие мы с тобой, мама, дряни!

…Сергей Полуяров шел по Гоголевскому бульвару. Шумели, играли, бегали малыши. Молодые матери с торжественной осторожностью катили перед собой нарядные коляски. На скамейках судачили старухи.

Сергей шел с ощущением пустоты, безрадостной и все же желанной освобожденности.

— Вот и хорошо! Теперь все ясно!

4

Сообщив Сергею Полуярову, что за Нонной ухаживает человек, безумно в нее влюбленный, Ядвига Аполлинариевна не погрешила против истины. Пожалуй, только слово «безумно» содержало некоторую долю преувеличения. Но человек такой действительно был и действительно ухаживал за Нонной — Яков Макарович Душенков.

По прихоти судьбы новый поклонник Нонны тоже оказался военным, но не красноармейцем и даже не курсантом, как Сергей Полуяров, а настоящим кадровым командиром, комбригом. И хотя Ядвига Аполлинариевна не очень хорошо разбиралась в воинских званиях и знаках различия, все же знала: комбриг — это почти генерал или около того.

Если жизнь человека изобразить графически, как, скажем, рост выпуска промышленной продукции, то линия жизни Якова Макаровича Душенкова выглядела бы безупречно прямой, устремленной пусть и не вертикально, но все же неуклонно вверх. Ни резких скачков, ни зигзагов, ни спадов. Ровная, прямая линия подъема.

Благополучие, как верный пес, неизменно сопутствовало Якову Макаровичу на жизненной стезе. В анкетах, автобиографиях, в листках по учету кадров и характеристиках, в представлениях и аттестациях всегда у него все было в полном порядке. В тех пунктах и параграфах, где положено стоять «да», стояло «да», а где «нет» — «нет».

При всем том Яков Душенков отнюдь не был презренным карьеристом, беспринципным пролазой или просто пронырой. Никто ему не протежировал, ни перед кем он не лебезил, ни перед кем не заискивал. Потомственный пролетарий, сын тульского оружейного мастера, семнадцатилетним парнишкой добровольцем ушел Яков в Красную Армию, сражался на многих фронтах гражданской войны. После разгрома беляков и интервентов Яков Душенков остался служить в армии. Военное дело стало его профессией.

Служебная лестница Душенкова типична для многих военачальников нашей армии. Командир взвода — курсы; командир роты — школа; командир батальона — академия… Осенью тридцать шестого года командир стрелкового полка Яков Макарович Душенков уехал в спецкомандировку. Только спустя полтора года он снова появился в Москве. В новом, с иголочки, обмундировании, в новом скрипящем снаряжении, с боевым орденом Красного Знамени на груди. О характере своей командировки Душенков не распространялся, но все знавшие его товарищи называли Якова «испанцем».

Так жил, учился, воевал командир Красной Армии Яков Душенков. Служил добросовестно и честно, свою профессию любил, упорно овладевал военными знаниями. Человеком он был твердых правил и убеждений. Друзья и сослуживцы любили его за прямой, открытый, компанейский характер, начальники ценили его за расторопность и исполнительность, подчиненные — за справедливость и душевность.

Спокойно и уверенно — со ступеньки на ступеньку — поднимался Душенков по служебной лестнице. В тридцать пять лет стал комбригом, или, как справедливо считала Ядвига Аполлинариевна Никольская, почти генералом.

Поначалу благополучно складывалась и личная жизнь Якова Макаровича. Женился он еще будучи командиром батальона, когда служил на Дальнем Востоке, у самого озера Ханка, на китайской границе. Служил в отдаленном гарнизоне уже третий год. И вконец осточертела ему холостяцкая житуха с ее неустроенностью быта, мелочными заботами — подворотнички, носки, носовые платки, завтраки, ужины… Один выход — жениться. Но на ком? В гарнизоне все женщины наперечет, а незамужних почти и совсем нет. А тут в военторговской столовой появилась новая официантка. Светловолосая от перекиси водорода, кареглазая, пышнотелая и розовощекая, о каких обычно говорят: кровь с молоком. Веселая, разбитная, сговорчивая. Выбирать особенно не приходилось, и официантка военторговской столовой Марина стала женой Якова Душенкова. Впрочем, так поступали и его сослуживцы, командиры рот и батальонов. Женились на официантках, поварихах, медсестрах, телефонистках. Особ женского пола в тех краях было маловато. Валентина Хетагурова еще не кинула тогда свой знаменитый клич:

— Девушки, на Дальний Восток!

Душенковы зажили хорошо, даже счастливо. Правда, не было детей, но ни муж, ни жена особенно не тужили: переезды, командировки, санатории… Так свободней.

После возвращения из заграничной спецкомандировки полковник Яков Макарович Душенков получил назначение в одно из управлений центрального аппарата Наркомата обороны, обосновался на постоянное житье в Москве. Вышел, как сам смеялся в кругу друзей, на финишную прямую, хотя, понятно, в тридцать шесть лет до финиша еще далеко. Получили Душенковы отличную трехкомнатную квартиру в новом доме на Ленинградском шоссе, обзавелись небольшой, но симпатичной дачкой в Серебряном бору. Живи — не тужи!

Но жизнь даже такого удачливого, везучего человека, как Душенков, — не гаревая дорожка стадиона. Как часто бывает, судьба нанесла ему удар неожиданный, что называется, в спину: ушла Марина. Ушла без предупреждения и объяснений. Просто собрала свои вещи и ушла. Ушла к другому. Другим, как потом выяснилось, оказался старшина-сверхсрочник, служивший на Дальнем Востоке в том же полку, что и Душенков. Демобилизовавшись из армии, старшина запаса явился в Москву и быстро уговорил Марину. Видно, на крепкий крючок подцепил он ее еще на берегах пограничного озера Ханка!

Уход жены, неожиданный и непонятный, противоречивший всем правилам логики и обыкновенной житейской целесообразности, ввергнул Якова Макаровича в горестное недоумение, уязвил, обидел. Страстной, пламенной любви между супругами и раньше не было, но он привык к Марине, как привык к квартире, к даче, к служебной машине. Почему она ушла? Жили хорошо, как все. Он не пил, не волочился за другими женщинами, ни в чем жену не стеснял. Обеспеченная, беззаботная жизнь, о которой только могли мечтать тысячи других женщин. И вот — на́ тебе!

Уход жены, как казалось Душенкову, бросал пусть и незначительную, но все же тень на его репутацию. Словно обнаружился в нем доселе скрытый изъян. Не бросают же жены своих мужей просто так, за здоро́во живешь. Видно, что-то есть. Было еще одно немаловажное обстоятельство: не гоже человеку в его возрасте и его положении ходить холостяком. На приемах, банкетах, встречах и торжественных вечерах, когда все сослуживцы появлялись со своими половинами, он чувствовал себя в некотором роде неполноценным.

Первое время, когда Яков Макарович еще надеялся, что Марина одумается и вернется, он покорно терпел свою холостую долю. Но открытка с траурным штампом, в котором от руки небрежно были вписаны казенные слова о расторжении его брака с гражданкой М. И. Чечевичниковой, окончательно поставила крест на прошлой семейной жизни. Надо решать сложную и щекотливую в его возрасте и положении задачу: жениться. Друзья, сослуживцы, знакомые Якова Макаровича — все люди солидные, давно обзаведшиеся женами и детьми. В том привычном кругу, где он вращался, подходящих невест не было. Правда, в длиннющих коридорах большого дома Наркомата обороны, где он работал, в столовых и на собраниях он встречал немало машинисток, стенографисток, секретарш. Чего греха таить, некоторые из них весьма благосклонно поглядывали на молодого, бравого и к тому же разведенного полковника. Но к ним Яков Макарович относился с предубеждением. При виде секретарши или стенографистки всегда приходила на ум железная формулировка: «использование служебного положения». Нет, лучше подальше от них! А кто же кроме? Театры и концерты посещал он редко, на улицах знакомиться не умел, да и не хотел.

Вот в эти холостяцкие дни Яков Макарович Душенков и обратил внимание на соседку по даче, высокую тоненькую черноглазую девушку с задорно и высокомерно посаженной головой в ореоле пышных волос. Ему даже казалось, что молодая соседка похожа на тех испанок, что он видел в Мадриде и Барселоне.

Правда, Якова Макаровича смущало то обстоятельство, что девушка совсем молоденькая, лет двадцати, не больше. Себя же в тридцать шесть лет он считал стариком, и в ухаживании за столь юной особой ему виделось нечто легкомысленное. Все же, бывая на дипломатических приемах на Спиридоновке, на торжественных собраниях или заседаниях в Краснознаменном зале Центрального Дома Красной Армии, он думал: хорошо, если бы рядом с ним шла высокая, тонкая, изящная девушка, с яркими темными глазами и непокорными волосами над чистым матовым лбом. Даже импозантная Марина, на фигуру которой заглядывался весь гарнизон военного городка, по сравнению с молодой соседкой представлялась заурядной белугой.

Получилось так, что Душенков в то лето не поехал, как обычно, на инспекторскую проверку или учения — была срочная работа в отделе. В выходные дни, а иногда и среди недели он приезжал в Серебряный бор. Смешно торчать в городе, когда есть дача в таком отличном месте, на самом берегу Москвы-реки. Но не только духота гнала Душенкова за город. Хотелось, пусть мельком, увидеть юную соседку.

Однажды в выходной день, когда Яков Макарович в кремовой тенниске и светлых брюках прохаживался на своем участке, через невысокий забор, отделявший его владения от соседней дачи, перелетел волейбольный мяч. Яков Макарович еще не решил, что предпринять, как открылась калитка и на дорожке появилась соседка. Светлое лицо, оживленное игрой, взбудораженные волосы над матовым лбом, виновато-лукавые глаза. Девушка извинилась за бесцеремонное вторжение и беспокойство, объяснила: приехали из города подруги, и они играют. Любезно пригласила принять участие.

Яков Макарович с сожалением признался, что уже лет десять не был на волейбольной площадке, хотя когда-то…

— Тогда будете судить. У нас как раз нет судьи, — нашлась девушка.

Выручать дочь явилась Ядвига Аполлинариевна. Состоялось непринужденное дачное знакомство. Всю вторую половину дня Яков Макарович провел в семье Никольских. Все ему понравилось у соседей. Милые, гостеприимные, интеллигентные люди. Сам доктор, напялив женин передник, чистил вишни для варенья. Ядвига Аполлинариевна была мила и приветлива. Но, конечно, больше всех гостю понравилась Нонна. Если издали она представлялась ему очаровательным созданием, то, познакомившись с нею, он понял, что, прожив полжизни и достаточно всего повидав, еще не встречал таких девушек. Все в ней было удивительно: лицо, волосы, голос, фигура, походка, манера держать себя.

На следующее утро, когда Ядвига Аполлинариевна направлялась к автобусной остановке, чтобы ехать в Москву, возле нее с легким шорохом остановился длинный черный ЗИС-101. Из машины вышел Яков Макарович. Выбритый, наодеколоненный, выутюженный, начищенный. Любезно предложил подвезти в город.

Особенно удачным оказалось то, что зимняя квартира Никольских находилась совсем недалеко от Наркомата обороны, где работал Душенков. Теперь редкий день Яков Макарович не приезжал на дачу. И хотя, за исключением предвыходных дней, он добирался в Серебряный бор очень поздно, не раньше двух часов ночи, когда у Никольских уже спали, зато утром, отправляясь в город, он не забывал остановить машину у дачи соседей.

— Кто сегодня в Москву?

Каждый раз Ядвига Аполлинариевна, Владимир Степанович или Нонна, у которой появились дела в летней Москве, принимали приглашения соседа.

Ядвига Аполлинариевна не зря слыла женщиной опытной, с практической жилкой. В первые же дни знакомства с Яковом Макаровичем она, как и полагается матери взрослой дочери, узнала подробности семейного и служебного положения соседа. Все оказалось в лучшем виде. Хороший пост, квартира, роскошная служебная машина. Внешность солидная, представительная. Человек умный, воспитанный, приятный в обхождении. Правда, лет на пятнадцать старше Нонны. Но не беда. Владимир Степанович почти на четверть века старше ее. И ничего. Живут. Такие браки всегда устойчивей. Хорошо и то, что не Яков Макарович бросил жену, а она сама ушла от него. Меньше вероятности, что бывшая жена вновь появится на горизонте. Одним словом, лучшей партии для дочери и желать нельзя. Главное же заключалось в том, что Яков Макарович нравится Нонночке. Будь он ей безразличен, не ездила бы так часто с ним в Москву, и каждый раз в новом платье. Что же касается Якова Макаровича, то только слепой не заметит, какими глазами он смотрит на ее дочь!

В конце августа, как нельзя более кстати, подошел день рождения Нонны. По дачным условиям гостей на семейное торжество пригласили немного: две-три Ноннины подруги, брат Владимира Степановича с женой, тетка из Серпухова и, конечно, Яков Макарович Душенков. В тот вечер Яков Макарович был в ударе. Весело шутил, красочно рассказывал о Париже, где два раза был проездом, даже пел вместе с молодежью приятным баритоном:

Дан приказ: ему на запад,

Ей в другую сторону…

И чувствовалось: все, что он делает, все, что говорит, — все предназначается для Нонны.

Нонна гордилась своим новым знакомым: его боевым орденом, его именем «испанец», ей льстило внимание и ухаживание красивого, солидного, всеми уважаемого человека. Таких знакомых у нее еще не было. Были мальчишки, ровесники, друзья по школе, писавшие смешные записочки и с трудом набиравшие гривенники на билет в кино. Были студенты консерватории с вечными разговорами о стипендиях, футболе. Был, наконец, Сережа Полуяров — милый, сероглазый, со своей серьезной, несколько угрюмой влюбленностью, первый, с кем она целовалась…

Совсем другое дело Яков Макарович. Даже папа обращается с ним почтительно. А о маме и говорить нечего. Она просто влюблена в Якова Макаровича, говорит о нем с институтской восторженностью:

— Настоящий мужчина!

Осенью, когда перебрались в Москву, встречи Нонны с Яковом Макаровичем участились. Он звонил Нонне по телефону, приглашал то на концерт, то в театр. К подъезду их дома с шиком подкатывала грузная черная машина.

Ядвига Аполлинариевна радовалась. Не будет больше она волноваться по вечерам, что ее дочь целуется в темном подъезде с каким-то красноармейцем. А ведь был такой случай. Доброжелательная соседка со второго этажа описала все с красочными — явно выдуманными — подробностями. На ее испуганный вопрос Нонна ответила тогда без тени смущения:

— Целовались! А что? Я его люблю!

Слава богу, все обошлось благополучно!

Перед Новым годом Яков Макарович Душенков сделал предложение. (Как это не походило на его первый брак! Марине он не делал никаких предложений. На третий день знакомства она пришла к нему вечером в гости, да так и осталась.)

После объяснения Якова Макаровича Нонна заперлась в своей комнате и расплакалась. Традиция, что ли, такая! Яков Макарович ей нравился. Нравилось его спокойное, мужественное, всегда чисто выбритое, чуть атласное лицо, ровный характер, во всем заметная любовь к ней. И все же было страшно. Сама не знала почему.

Нет, знала! Знала и не хотела признаваться себе самой. Было жаль высокого сероглазого мальчика, что так пристально смотрел на нее в Третьяковской галерее. Помнила его слова: «Никогда я не забуду номер вашего телефона!»

Глупости! Детство! Уехал, забыл. Забыл и памятник Гоголю, и арку станции метро «Дворец Советов» на бледном вечернем небе Замоскворечья, и первый поцелуй в темном подъезде… Все забыл!

Позвала мать.

— Мама! Скажи мне правду. Тогда из Ленинграда от Сергея писем не было?

Ядвига Аполлинариевна испугалась не на шутку. Неужели Нонна опять вспомнила старое и может потерять такого человека, как Яков Макарович.

— Конечно, не было, Нонночка, я сколько раз тебе говорила, что не было. Почему ты мне не веришь?

— Дай честное слово.

— Честное слово!

Нонна нахмурилась. Стояла в нерешительности.

— Вот что, мама! Ты говоришь, что я для тебя самый дорогой человек. Поклянись сейчас моей жизнью, что писем от Сергея не было.

— Нонночка! Ради бога! Что ты выдумываешь? Ты обижаешь меня.

— Поклянись!

— Зачем ты так мучаешь меня?

— Поклянись! Иначе я откажу Якову Макаровичу.

Как на весах. На одной чаше маленькое, ничего не значащее пустяковое слово: «клянусь», на другой — вся будущая жизнь, счастье дочери.

— Клянусь! — чуть слышно прошептала Ядвига Аполлинариевна и заплакала.

Свадьбу сыграли в небольшом банкетном зале ресторана «Арагви». Гости главным образом были со стороны невесты: подруги Нонны по школе и консерватории. Со стороны жениха пришел только один старый товарищ и земляк полковник Петр Николаевич Афанасьев. Большой, грузный, лобастый человек, добродушный и простой, сразу всем поправившийся. Под стать Петру Николаевичу была и его жена, Мария Степановна, или просто Мура. Имя это шло ей чрезвычайно. Маленькая, кругленькая, как сдобная булочка, приветливая и ласковая. По специальности она была хирургом, и никак не верилось, что такая мягкая уютная женщина способна взять в руки нож и кромсать живое человеческое тело. Яков Макарович любил Афанасьевых, дорожил их дружбой, в Москве они были у него самыми близкими людьми.

Свадьба как свадьба! Пили «Советское шампанское», кричали «горько!», танцевали в вестибюле второго этажа. Нонне, выпившей несколько бокалов шампанского, все казалось замечательным: и тосты, и музыка, и блеск стола, и, конечно, Яков, красивый, сияющий, не спускающий с нее влюбленных покорных глаз.

Разъезжались поздно, часа в три ночи. Площадь перед рестораном, непривычно пустынная, казалась огромной. По улице Горького редко проносились автомобили. У ресторана вытянулась вереница машин — ждали их. Первым, у самого выхода, темнел черный ЗИС. У Нонны немного кружилась голова, и, когда сели в машину, она, усталая и счастливая, прижалась к Якову. Он нежно обнял ее за плечи. Навстречу летели темные спящие дома, шумные липы Ленинградского шоссе. Яков все крепче прижимал к себе совсем ослабевшую Нонну, и его горячие, пахнущие вином губы искали и находили ее рот.

Только когда справа темной тучей надвинулся Петровский парк и Нонна увидела одинокую скамью, освещенную выглянувшей из-за замка луной, и на скамье целующуюся пару, вдруг вспомнила такую же скамью на Гоголевском бульваре, и фонари в темных кронах лип, и Сережу…

ЗИС шел быстро. Стремительно исчезла скамья со счастливой парой. Неслись навстречу мутные фонари, темные безглазые дома, черные мертвые деревья. Все мимо, мимо. Нонна беззвучно пошевелила губами:

— Прощай, Сережа!

На следующий день рано утром — об этом не знала Нонна — в квартире Никольских на Гоголевском бульваре раздался продолжительный настойчивый телефонный звонок. Еще спавшая Ядвига Аполлинариевна вскочила и в одной ночной сорочке, шлепая босыми ногами по холодному паркету, бросилась к телефону. Кто мог трезвонить в такую рань? Уж не случилось ли что — не дай бог — с молодыми?

— Ответьте Ленинграду! Ленинград? Соединяю. Говорите!

Ядвига Аполлинариевна сразу догадалась, кто звонит из Ленинграда. И не ошиблась. Звонил Сергей Полуяров.

— Попросите, пожалуйста, к телефону Нонну!

Ядвига Аполлинариевна стояла почти голая и босая у телефона, и ее колотила злая истерическая дрожь. Она злилась на наглого мальчишку, который позвонил ни свет ни заря и так напугал ее. Но еще больше ее напугало странное совпадение: Сергей Полуяров позвонил в первый день после свадьбы Нонны. Никогда не звонил из Ленинграда, а тут позвонил. Почувствовал он, что ли?.. Сказала сдавленным голосом:

— Нонна здесь больше не живет.

— Как не живет?

— Вчера Нонна вышла замуж! — И не могла лишить себя удовольствия, добавила: — Вышла замуж за полковника! Понятно?

Трубка брошена, Ленинград дал отбой.

Можно только радоваться, что наконец-то окончилась и так слишком затянувшаяся история с этим оскорбительным ухаживанием. Теперь-то уж конец волнениям. Но Ядвига Аполлинариевна с серым, невыспавшимся, сразу подурневшим лицом стояла у телефона. Как Сергей мог почувствовать? Как догадался? За шестьсот верст? Простое совпадение? Но какое странное совпадение!

На сердце было тяжело, словно кто-то взял его в руку и тихо сжимает. Впервые за все радостные, шумливые предсвадебные дни подумала: «Будет ли счастлива Нонночка со своим мужем?»

5

Народная мудрость гласит: чтобы хорошо узнать человека, нужно съесть с ним пуд соли. Может быть, и так!

Но бывает и иначе. Нонне казалось, что за несколько недель совместной жизни с Яковом Макаровичем она так хорошо изучила своего мужа, словно прожила с ним сто лет. И возненавидела. Яростно, жестоко, мстительно.

Почему один человек может возненавидеть другого? Возненавидеть без всякой видимой причины, без всякого на то основания. Просто так!

Теперь Нонна думала, что ненавидит Якова Макаровича Душенкова с первых дней их знакомства. Только необъяснимая ошибка, какое-то затмение или наваждение могли обрядить обыкновенную ненависть в свадебную фату симпатии, даже влюбленности.

Да, ей льстило ухаживание красивого, солидного военного, трогала его любовь к ней. И выходила она замуж по своей доброй воле. Никто ее не принуждал. Правда, мама с утра до вечера щебетала: «Ах, какой элегантный мужчина Яков Макарович!», «Ах, как ему идет военная форма!», «Верно, вертятся вокруг него бесстыжие девицы, жаждущие заполучить такого мужа!..» Только отец, узнав о предложении Душенкова, равнодушно буркнул: «Поступай как знаешь!»

По сравнению с Яковом заурядными, даже жалкими, представлялись ей все остальные знакомые, поклонники. Все положительным и ясным было у Якова Душенкова. Спокойная зрелая мужская сила, твердость характера, глубокая нежная любовь. Прислонись к такому человеку — и празднично-безмятежно пройдет вся жизнь.

Таким он казался ей до свадьбы. Что же изменилось в Якове Макаровиче за несколько недель совместной семейной жизни? Решительно ничего! Она не обнаружила в нем тайных пороков или тщательно скрываемых изъянов. Не выявились умело замаскированные и до поры притаившиеся отрицательные черты характера. Он не оказался хамом, ревнивцем, домостроевцем. По отношению к молодой жене был безукоризненно внимательным, заботливым.

И все же…

В глубине души Нонна знала, почему возненавидела мужа. Причина только одна — настоящая, главная. Потом накапливались, наслаивались другие. А главная — Сережа. Память о нем. Яков Душенков оттеснил Сережу, погубил ее любовь. В этом его неискупимая вина.

Теперь Нонна все чаще думала о Сергее Полуярове. День за днем перебирала в памяти все встречи, слова… Ей казалось, что полюбила она Сергея с той самой первой минуты в Третьяковской галерее, когда заметила на себе робкий взгляд высокого сероглазого, под машинку остриженного красноармейца. Как он наивно думал, что она не замечает его восторженных влюбленных глаз, преследовавших ее по всем залам картинной галереи. Как смешно и неловко помогал надеть шубку, когда она, дурачась, сделала вид, что не может попасть в рукав. Как он посмотрел на нее, когда она стала прощаться, каким голосом спросил: «Неужели я никогда не увижу вас больше?» Как тихо шумели липы на бульваре, когда они сидели на темной скамье. Как бережно и трепетно поцеловал он ее в первый раз в темном подъезде их дома…

Сергей всегда нравился ей. Нравился влюбленностью, искренностью. Теперь она жалела Сергея, чувствовала себя на всю жизнь виноватой перед ним. А в чем виноватой? Разве она что-нибудь обещала ему? Да, целовалась! Ну и что! Когда он однажды спросил ее: «Неужели ты не будешь моей женой?», ответила уклончиво: «Не знаю!»

Порой она думала, что и Сергей виноват в том, что так несчастливо сложилась ее семейная жизнь. Почему он не был настойчивым, решительным? Почему не боролся за нее и так легко сдался, когда мать в черных красках изобразила их возможную семейную жизнь? И она хороша! Мать ведь это сделала с ее согласия. Хотя она не слышала их беседы, все же знала: черной краски мать не пожалеет. Почему она тогда не вышла и не сказала, что все это глупая нехорошая шутка, что она его любит и ничего с ним не боится? Когда Сергей неожиданно позвонил из автомата в подъезде и разоблачил ее низкое предательство, почему она не бросилась за ним. Они оба виноваты в том, что разбита ее да, верно, и его жизнь!

6

Нонна точно знала день и даже час, когда почувствовала, что не любит Якова, что ее замужество — ошибка. Этот день и час — первое утро после свадьбы.

Ей снилось, что она стоит на берегу большой реки. Вода в белой сердитой пене мчится по камням. А на другом берегу Сережа. Он машет рукой, что-то кричит, но разобрать его слов она не может. Только шумит, шумит вода…

Нонна проснулась. Сквозь шторы светилось солнечное утро. Шумела вода. Догадалась: ее разбудил шум воды в ванной — Яков уже встал. Болела голова. Нонна снова закрыла глаза. Но шум не прекращался. Вода шумела долго и громко. Яков умывался. Вышел из ванной в новой нарядной пижаме, свежий, тщательно выбритый, с радостным оживленным молодым лицом. Подошел к кровати. На темном ежике хорошо подстриженных волос поблескивали капельки одеколона.

— Проснулась, девочка! — наклонился, поцеловал в губы. И Нонна впервые почувствовала неприятный запах из его рта. Зубы у Якова здоровые, красивые, хорошо вычищенные. Верно, потому, что вчера выпил, решила Нонна. И забыла ничтожную житейскую мелочь.

Но когда Яков сел на кровать и наклонился к ней, целуя и приглаживая рукой ее разметавшиеся во сне волосы, она снова почувствовала стойкий неприятный запах из красивого улыбающегося рта мужа и отвернулась.

С этого все и началось. Во всяком случае, теперь ей так казалось. Всякий раз, когда Яков наклонялся к ней, она инстинктивно сдерживала дыхание, чтобы не услышать гнилой запах. Но разве можно разлюбить хорошего человека, даже возненавидеть его только за это? Теперь Нонна знала: можно!

Потом было много всего другого, что быстро разрушало их семейную жизнь. Яков Макарович любил, чтобы его хромовые, отлично сшитые сапоги всегда безукоризненно блестели.

Предубежденными, настороженными глазами Нонна это подметила и язвительно констатировала:

— В дело чистки сапог ты вкладываешь все силы души!

Яков Макарович не был скрягой, стяжателем. В отношении же молодой жены вел себя просто расточительно. Никогда ни в чем ей не отказывал, делал дорогие подарки. Но Нонна и здесь нашла пищу для насмешек. Яков носил маленький кошелек, в котором хранил разменную монету, — зачем серебру и меди болтаться по всем карманам. Раздраженному взору жены даже такой безобидный кошелек казался свидетельством мелочности и мещанства.

Во время автомобильных поездок Яков Макарович по привычке садился рядом с шофером. Да и курить удобней — Нонна не выносила табачного дыма. Такая привычка мужа раздражала Нонну. Злыми глазами смотрела она на всегда чисто выбритый затылок мужа. «Бреет затылок, как марьинорощинский жлоб!»

Мелочи, мелочи! То, мимо чего прошла бы любая другая женщина, просто не заметила бы, Нонна все подмечало, запоминала, использовала как новый материал для разгорающейся ненависти к мужу.

Яков Макарович чувствовал, как меняется отношение к нему Нонны, какими холодными и враждебными становятся ее глаза, брезгливой и насмешливой улыбка. И терялся в догадках. Взвешивал все свои слова, поступки, старался найти причину такой перемены. Что нервирует, сердит Нонну, что восстанавливает против него? И не находил ответа. Единственное, на что надеялся, — на время. Авось обойдется, уладится.

При той жизненной ситуации, которая сложилась в семье Душенковых, нужен был малый толчок, последняя капля, чтобы взорвался горючий материал, накапливавшийся ежедневно, ежечасно, и все полетело вверх тормашками.

Такой час пришел.

Как-то днем, вернувшись из консерватории, Нонна застала дома мужа. В фуражке, сдвинутой на затылок, с потным озабоченным лицом, Яков сидел за письменным столом, рылся в бумагах. На жену глянул мельком, даже с досадой.

Неожиданное выражение досады на встревоженном потном лице мужа и то, что Яков в рабочее время оказался дома, и даже то, что он, твердо соблюдавший порядок, не оставил фуражку в передней на вешалке, как полагалось по раз и навсегда заведенному порядку, — все говорило: что-то произошло. Особенно Нонну поразила сдвинутая на затылок фуражка, открывавшая белый, не тронутый загаром покатый лоб с начинающимися языками залысин, на которых мелко поблескивал пот. Таким взволнованным она мужа еще не видела. На полу перед письменным столом лежала развернутая газета, куда Яков бросал в мелкие клочки изорванные письма.

— Что случилось? — неприязненно, как теперь стало обычным, спросила Нонна.

Яков Макарович повернул к жене озабоченное лицо.

— Большая неприятность, Нонночка! Очень! — И по тону Якова нетрудно было догадаться, что неприятность действительно серьезная.

— Что такое?

— Понимаешь… только прошу никому ни слова, — предупредил Яков Макарович. — Час назад мне позвонили и попросили рассказать все, что я знаю об Афанасьеве.

— О Петре Николаевиче? Ну и что? — Нонна не понимала, почему эта просьба привела мужа в полное расстройство.

— В наше время такая просьба совсем не пустяк. Понимаешь…

— Не понимаю! — перебила Нонна. — Ты хорошо знаешь Петра Николаевича. Он твой друг. Вот и расскажи!

— Не так просто, как ты думаешь…

— Какое это имеет отношение к Петру Николаевичу?

— Имеет, все теперь имеет… — Яков снова начал рвать письма. — Если заинтересовались Петром, то не исключено, что и его…

Нонна все поняла. Подспудная, накапливавшаяся неприязнь к мужу рвалась наружу. Спросила со зловещей сдержанностью:

— Что же ты собираешься делать? Ведь он твой друг!

— Конечно, я не отрекаюсь. Друг. Но что я могу сделать?..

— Как что! Может быть, ты решил сам написать донос на Петра Николаевича. Очень просто. Нет фактов, их можно сочинить.

— Нонна, зачем ты так оскорбляешь меня? Доносов я никогда не писал и писать не собираюсь.

— А что же ты делаешь?

— Здесь валяются старые письма Петра, фотографии, — смутился Яков. — Они никому не нужны. Петру помочь не смогут. А нам… тебе…

— Обо мне не беспокойся. Я не Понтий Пилат, чтобы умывать руки.

Яков Макарович встал, рукавом стер пот со лба:

— Не знаю, Понтий ли я Пилат или нет, но Дон-Кихотом быть не собираюсь.

— Ах, какие слова! Только не пойму, как ты, человек мужественный, орденоносец, дравшийся с врагами, сейчас уходишь в кусты, даже не пытаешься узнать, что с товарищем, в чем его обвиняют?

— Испания и Халхин-Гол — другое дело. Там были фашисты, самураи. А здесь! Против кого я буду воевать здесь? Я доверяю нашим органам… И разве поможет Петру, если я буду хранить его старые письма и фотографии? Не поможет! А вот твою жизнь я могу испортить.

— Мою жизнь ты уже испортил!

В первый раз Нонна увидела, как побледнел Яков Макарович. Она даже не знала, что атласно-выбритое розоватое лицо мужа может быть таким землисто-бледным.

— Что ты говоришь, Нонна! Ради бога! Чем я испортил твою жизнь? Почему ты так на меня смотришь?

— Никогда не видела тебя таким жалким. Оказывается, в довершение всего ты еще и трус!

— Если что-нибудь случится со мной, в каком положении окажешься ты? Даже страшно подумать!

Нонна посмотрела на Якова. Теперь не только лицо, даже глаза у него были белыми. Выбежала на кухню. Все в этой квартире было ей омерзительно. Ни к чему не хотелось прикасаться.

Хлопнула дверь. Яков впервые ушел, не попрощавшись. Нонна вошла в комнату. На письменном столе мужа, где всегда царил образцовый, на сто лет вперед установленный порядок, где каждая ручка, карандаш, пепельница, пресс-папье знали свое раз и навсегда определенное место, теперь был полный ералаш. Нонне сразу бросилась в глаза пустая рамка. Еще сегодня утром в ней находилась фотография. Яков Душенков и Петр Афанасьев стояли в обнимку на фоне полуразрушенного здания. На обороте фотографии пометка, сделанная рукой Якова: «11-я Интернациональная бригада, Гвадалахарский фронт». Теперь фотографии не было.

Вся накопившаяся за эти дни в душе Нонны боль подступила к горлу. Что делать? Сложить вещи и уйти? Но тогда Яков по-своему истолкует ее неожиданный уход. Подумает, что она тоже испугалась и, спасая свою шкуру, бежала, когда мужу грозит опасность. Чтобы Яков не подумал, что и она может предать друга, оставить в беде, оказаться трусливой тварью, Нонна подошла к телефону. Рывком подняла трубку, набрала номер служебного телефона Петра Николаевича Афанасьева. Густой, всю трубку заполнивший бас:

— Афанасьев!

— Здравствуйте, Петр Николаевич! Вас беспокоит Нонна Владимировна.

— А, добрый день, добрый день, голубушка. Рад слышать ваш голосок.

— Петр Николаевич! Простите, что отрываю вас от дела. Вероятно, по телефону не следует говорить, но…

Замолчала. Задохнулась.

— Я слушаю вас, Нонна Владимировна. — В голосе Афанасьева зазвучало беспокойство. — Что стряслось?

— Только что́ домой приходил Яков и уничтожил все ваши письма и фотографии. Сказал, что ему предложили рассказать все, что он о вас знает. Яков страшно напуган… Вы слушаете меня, Петр Николаевич?

Трубка молчала.

— Петр Николаевич! Вы слушаете?

— Да, да, я слушаю, Нонна Владимировна. Благодарю за доброе ко мне отношение. Жалею, что невольно явился причиной ваших волнений. Ничего страшного со мной не стряслось. Ваш муж…

— У меня нет больше мужа.

— Не понимаю!

— Я сейчас уезжаю к родным. С ним все кончено.

— Не спешите, Нонна! Подумайте!

— Я уже подумала.

— Ой ли! Не сгоряча решили?

— Не сгоряча. И не сегодня решила. Сегодня только последняя капля.

Петр Николаевич молчал. Тихо шумела и потрескивала мембрана. Заговорил с отдышкой:

— Что я могу сказать? Вам видней. А в связи с вашим сообщением доложу по секрету. Вероятно, на днях получу новое назначение — посылают командовать дивизией в Белорусский военный округ. Так что Яков несколько поторопился уничтожать письма и фотографии. Впрочем, пожалуй, и к лучшему — ясней все стало.

— Я рада за вас, Петр Николаевич.

— Благодарствую. А вот насчет мужа вы не горячитесь. Вообще-то он человек неплохой и честный. Да и вас любит по-настоящему.

— Вы так не думаете, Петр Николаевич!

— До сегодняшнего дня так думал. А сейчас… Вот и не знаю, что теперь думать. Страшная вещь страх. Даже честного человека может с панталыку сбить. Во всяком случае, надеюсь, что мы с вами останемся друзьями. Не так ли? И если что — к вашим услугам. Как друг! Хорошо? Договорились?

— Договорились, Петр Николаевич. Спасибо!

Глава третья

«МОЖЕ, В МАЕ, МОЖЕ, В ГРУДНИ…»

1

Как в воду смотрела прозорливая Ядвига Аполлинариевна Никольская!

После окончания Ленинградского Краснознаменного пехотного училища имени С. М. Кирова лейтенант Сергей Полуяров получил назначение на должность командира взвода в дивизию, расквартированную на Востоке, у черта на куличках.

Пять суток ехал Сергей Полуяров до Читы, потом еще километров двести трясся в кузове полуторки. И приехал. Ничего не скажешь: симпатичный уголок земли. Летом жара, как в плавильной печи, рыжая бесплодная пустыня, песчаные бури, слепящие глаза, выхолащивающие душу. Зимой и того хуже: морозы, рвущие землю, как аммонал, лютые, сдирающие кожу с лица ветры, снег колючий, как битое стекло.

Далекий гарнизон…

Все было так, как и предугадала Ядвига Аполлинариевна. Женам командиров приходилось самим носить воду, таскать из сараев уголь для отопления, бегать на склад за сухим пайком: пшеном, сахаром, макаронами, мясными и рыбными консервами. Ни театров, ни музеев, ни теплых уборных. И консерватории тоже не было. Не было даже обыкновенного рояля. В полковом клубе стояло истерзанное пианино с облупившимися клавишами, словно их изгрызли в мучительном экстазе любители музыки. Раз в неделю шли виденные-перевиденные кинокартины: «Веселые ребята», «Чапаев», «Закройщик из Торжка»… Три раза в год — на Октябрьские праздники, 23 февраля и в день Первого мая — устраивались концерты художественной самодеятельности. Раз в месяц заезжие пропагандисты из политотдела дивизии выступали с лекциями.

Женщины… Три официантки военторговской столовой, особы опытные, рассчитывающие при хроническом дефиците женского пола подхватить в мужья по меньшей мере комбата, две судомойки, повар, насквозь пропахшая вчерашним борщом, да несколько прачек. Вот и вся женская часть гарнизона, не считая жен старшего комсостава: командиры взводов и рот, как правило, ходили холостяками. А до ближайшего населенного пункта — восемьдесят километров!

Молодые командиры — взводные и ротные — жили в общежитии. Громко сказано — жили! Приходили только ночевать. Остальное время суток — от подъема до отбоя — проводили в казармах, на полигонах, на стрельбищах. Да и зачем им свободное время? Куда его девать? И комвзвода Сергей Полуяров с утра до вечера был со своими бойцами. Боевая, политическая, физическая подготовка. Строевые приемы и движение без оружия. Строевые приемы и движение с оружием. Подход к начальнику. Перебежки. Переползания.

Сергей рассказывал бойцам о свойствах и назначении боевого оружия, объяснял его устройство, способы разборки и сборки, учил метко стрелять, устранять задержки, чистить, смазывать. День за днем изучались темы: «Действия в наступательном бою», «Действия в оборонительном бою», «Действия в разведке, на марше, на посту». Дежурства, наряды, соревнования, кроссы…

Ничто не отвлекало молодого командира от выполнения служебных обязанностей. Недаром комбриг, начальник Ленинградского Краснознаменного училища, вручил ему аттестат с отличием.

Но в редкие часы отдыха, нарушая Устав караульной службы и правила внутреннего распорядка, к командиру взвода лейтенанту Сергею Полуярову приходили воспоминания. Москва, Третьяковская галерея, Гоголевский бульвар, который Нонна так мило называла по-старому — Пречистенский. Как далеко они остались позади! Не десять тысяч километров, а десять тысяч лет отделяли его от прошлого.

Вспоминал и кирпичный завод, зарой, старых друзей-заройщиков. Где теперь Алеша Хворостов? Стал ли поэтом? Что-то не встречаются в газетах и журналах его стихи. Видно, не очень просто взобраться на Парнас. А жаль! Парень Алешка талантливый. Как живет спокойный, невозмутимый Назар Шугаев? А ершистый правдолюбец Семен Карайбог? По-прежнему ли воюет со злом?

Но была в воспоминаниях Сергея Полуярова одна запретная зона — Настенька! Давно нет любви к ней, а чувство вины и стыда осталось. Как мог он так обидеть славную светлую девушку, доверчиво смотревшую в его глаза! Навсегда ушло прошлое. Не вернется Золотая улица под луной, черные кроны кленов, ночные паровозные гудки, серые доверчивые глаза.

И однажды, томимый запоздалым раскаянием, надеясь хоть как-то искупить свою вину, Полуяров решил написать письмо Настеньке. Долго колебался. Столько лет молчал — и вот… Верно, давно она забыла его, вышла замуж. Стоит ли ворошить прошлое? Не причинит ли он своим ненужным письмом ей новую боль?

И все же написал:

«Здравствуй, Настенька!

Хорошо понимаю, с каким недоумением ты развернешь мое письмо. Постараюсь объяснить, почему я взялся за перо. По молодости лет, по глупости и легкомыслию я поступил очень нехорошо. Сейчас мне даже трудно объяснить, почему я так поступил. Да и нужны ли мои объяснения!

Можешь только поверить: мне до сих пор стыдно. Не буду лукавить. Любви к тебе давно нет, многое забылось, а вот стыд остался. Пишу с надеждой, что ты простила меня. Плохо жить, когда чувствуешь на своей совести вину.

А мне сейчас скверно. Не думай только, что со мной стряслась беда, что у меня неприятности по службе или еще что-нибудь в таком роде. В этом отношении у меня все в порядке. И хотя в народе говорят: от сумы да от тюрьмы не отрекайся, мне они не грозят. Беда у меня другая: не задалась личная жизнь. Впрочем, это касается только меня.

Сейчас я часто вспоминаю зарой, наших старых товарищей. Несмотря ни на что, хорошее было время! Как теперь я понимаю замечательные слова Пушкина: „Все мгновенно, все пройдет, что пройдет, то будет мило!“

Если ты еще помнишь меня и будет охота — напиши, как живешь, как сложилась твоя судьба.

Прости меня, если можешь.

Желаю тебе всего хорошего!

Сергей».

В одном Сергей Полуяров оказался прав. Письмо его разворошило прошлое. Настенька читала письмо с ощущением, будто на самом дне комода нашла старый альбом с давно забытыми, выцветшими от времени фотографиями.

…Ушел железнодорожный состав. Увез Сережу. Куда? Сколько дней продлится его дорога к месту службы в армии? Настенька подсчитывала: ну, пусть пять дней езды туда да пять дней будет идти его письмо. Всего десять дней. Через десять дней она получит первую весточку от Сережи.

Прошло десять дней. Письма не было.

Почему она решила, что поезд будет идти пять дней? А если его послали служить на Дальний Восток? Десять суток туда, десять суток обратно. Весточка может прийти и через двадцать дней.

Письма не было!

Когда прошел месяц, она окаменела в ожидании. Верно, что-то случилось! Заболел? Простудился? Или попал в какую беду? Хуже всего — неизвестность! А тут расспросы:

— Что пишет служивый?

— Как дела у Сереги? Не вышел ли в Чапаевы?

— Когда на побывку приедет?

На Новый год из Москвы на каникулы приехал Алексей Хворостов. Наговорил с три короба: ходит на все лекции и вечера в Политехнический музей, видел всех известных московских писателей, даже познакомился с Николаем Николаевичем Асеевым.

О Сергее Полуярове Алеша сказал мельком, словно это всем известно: служит в Москве, жив, здоров. Видятся редко. Все некогда. Столица!

Москва почти рядом. Вечером сядешь в поезд — утром в Москве. Поехать? Прийти к нему в казарму, посмотреть в глаза, спросить?.. Нет, ничего не спрашивать, только посмотреть в глаза — и все станет ясно. А что станет ясно? Разве сейчас не ясно. Жив, здоров. Значит, забыл. Другую нашел, московскую.

Впервые лицом к лицу Настенька столкнулась с непонятной, необъяснимой, незаслуженной жестокостью. Ну, разлюбил, ну, нашел другую. Напиши. Напиши честно: не жди! Почему же ты молчишь, Сергей? Неужели забыл, как возвращались вечерами по Золотой улице, как лежало под ногами лунное кружево, гремели в темных садах знаменитые курские соловьи, страстно и душно пахли маттиолы? Как же ты мог забыть все, все?..

Так прошел год!

Весь год рядом с Настенькой был Назар Шугаев. Вместе перешли работать на механический завод, и в один цех — в слесарный. Назар ни о чем не спрашивал, не замечал Настенькиных заплаканных опухших глаз, не выражал сочувствия, не осуждал Сергея. Просто был рядом. Спокойный, деликатный, неназойливый, всегда готовый оказать услугу. Ни разу ни единым словом не заикнулся он о своих чувствах. Просто был рядом, как настоящий друг.

Она слукавила бы, сказав, что не понимала, какие чувства питает к ней Назар. Еще тогда, на зарое, когда он с побледневшим лицом бросился на Жаброва, чтобы защитить ее, отметила: первым бросился Назар. Настенька была благодарна Назару, даже по-своему любила его. Но тогда все ее мысли, чувства, мечты — Сергею!

Прошел еще год. Снова была весна. Как-то утром, идя на работу, Настенька увидела, как прыгают по мостовой и пьют голубую весеннюю воду воробьи, как радостно бьют мохнатыми чудовищными ногами по булыжникам ломовые ихтиозавры, как весело блестят к первомайскому празднику вымытые окна. Почувствовала: ее совсем не тревожит, не огорчает, что нет писем из Москвы. Ей даже смешно, что было время, когда она собиралась ехать в столицу, чтобы посмотреть в глаза Сергею Полуярову. Теперь ей казалось, что по-настоящему она и не любила Сергея. А если и любила, то самую капельку. Все чаще думала о Назаре. Представляя себе свою дальнейшую жизнь, возможное замужество, видела рядом с собой только Назара.

…Осенью Настенька вышла замуж за Назара Шугаева.

С каждым годом все дальше уходило прошлое, затягивалось пеленой. Неожиданное письмо Сергея разорвало эту пелену. Настенька в один присест написала ответ.

«Дорогой Сережа!

Я получила твое письмо. Сразу же отвечаю. Вспомнила тот давным-давно прошедший день, когда на перроне, у железнодорожного вагона, уезжая служить в Красную Армию, ты сказал мне: „Жди!“

Я ждала. Ждала каждый день твоих писем, ждала тебя. Ждала два года.

Не буду писать, что стоило мне ожидание. В ту пору было мне семнадцать лет, и мне казалось, что я люблю тебя. За время срочной службы ты не прислал мне ни одного письма, хотя я знала, что ты жив и здоров. Один раз я совсем уже собралась поехать в Москву, найти тебя в твоих казармах, посмотреть в глаза. Не могла понять, почему человек, которого я любила, которому верила, так предал меня. Я допускала мысль, что ты встретил в Москве другую девушку, достойную и лучшую, и разлюбил меня. Но разве новое чувство мешало тебе написать хотя бы одно слово: „Прощай!“ Но ты молчал, словно я не живой человек или чем-то обидела тебя.

Пишу я тебе не с укором. Все давно перегорело. Теперь я не чувствую к тебе ни любви, ни обиды. И не вспоминала бы прошлое, не получив спустя столько дет твое письмо. Ты, вероятно, не знаешь, что я давно замужем, что у меня растут два сына. А вот мужа моего знаешь хорошо — Назара Шугаева.

Не буду писать, как получилось, что я стала женой Назара. В конце концов, это тебя не касается. Чтобы быть совершенно откровенной — а у меня нет нужды что-нибудь скрывать, — могу написать: я счастлива с Назаром. Он остался таким, каким был в пору нашей комсомольской юности, — скромным, честным, добрым человеком. Кстати, письмо пишу с его ведома и, понятно, дам ему прочесть перед тем, как отправлю тебе.

Я люблю мужа и своих славных ребят. Больше того, теперь я даже рада, что у нас с тобой тогда ничего не получилось. Хотя я до сих пор не знаю, почему ты так поступил со мной, но поверь, теперь это не имеет для меня никакого значения. Если ты помнишь мой характер, то должен знать: сохранись в моей душе хоть немного прежнего чувства к тебе, я не побоялась бы написать тебе об этом. Ни муж, ни дети не остановили бы меня. Но такого чувства нет. Верно, и раньше любви настоящей не было, а так, полудетский розовый туман. И туман рассеялся.

Но твое письмо все же встревожило меня. Ты пишешь, что не задалась твоя личная жизнь. Хотя я не знаю, что случилось, но сочувствую тебе. Надеюсь, и у тебя все наладится. Мое счастье и спокойствие будут полней, если и у тебя все будет хорошо.

От всей души желаю тебе добра. Не смейся, но сейчас у меня такое чувство, словно кроме маленьких сыновей, что рядом со мной, есть у меня еще один сын, которому сейчас трудно, и я сердечно желаю ему добра и счастья. Может быть, такое материнское чувство объясняется тем, что ты, как я знаю, воспитывался в детском доме и не помнишь своей родной матери. В моей памяти ты так и остался совсем юным, почти мальчиком.

Если тебе доведется посетить наши места, обязательно заезжай к нам. И я, и Назар будем рады. Вспомним зарой, споем „Кирпичики“ (ты, наверно, давно забыл эту песенку!).

Что написать тебе о наших общих знакомых? Семен Карайбог работает на механическом заводе вместе с Назаром, часто бывает у нас. Он до сих пор не женился, и мне его даже жаль. Хороший человек, а личная жизнь, как и у тебя, не получается. Петр Петрович сильно постарел, но все еще работает на кирпичном. Жена его Нюра возится дома. Я их тоже очень люблю и иногда забегаю проведать и поболтать. Такие славные старички! Алеша Хворостов уже окончил университет, женился и работает учителем в Смоленске. Его адрес я тебе посылаю.

Вот и все, Сереженька. Молю бога, чтобы и у тебя все уладилось и твоя жизнь стала светлой и счастливой. Тогда и у меня на душе будет праздник.

Привет от Назара. Целую.

Настенька».

Сергея Полуярова обрадовало Настенькино письмо. Горько было бы узнать, что жизнь ее не удалась. Хорошо, что вышла замуж, любит мужа. Назар — отличный парень. Правда, в первую минуту Сергей удивился. Внешность у Назара не ахти какая, да и запомнился он ему слишком робким, неуклюжим. Но, вспоминая зарой, все больше убеждался: Настенька права. Есть в характере Назара спокойная и надежная мужская сила. Еще тогда, на зарое, все замечали, что он неравнодушен к Настеньке, но не принимали всерьез его чувство, даже подсмеивались над ним. А вот поди ж ты! Чувство оказалось настоящим, на всю жизнь.

Сергей был рад за Настеньку. И все же! Где-то глубоко копошилась не то зависть, не то сожаление. И все потому, что его не любит, как Настенька Назара, далекая высокая девушка. Равнодушно прошла мимо него Нонна. А он не забыл, не может забыть и никогда не забудет ее.

2

Есть одно обстоятельство, которое делает для молодых командиров особенно привлекательной военную службу. Не дают долго засиживаться на одном месте. Прослужил Сергей Полуяров два года в далеком гарнизоне — и вот собирай вещички, прощайся с начальниками и подчиненными и поезжай через половину Азии и половину Европы в город Белосток «для дальнейшего прохождения службы».

В Москве, переехав с Северного вокзала на Белорусский, закомпостировав билет у военного коменданта, Сергей зашел пообедать в вокзальный ресторан. Приятно было после гарнизонной столовки с алюминиевыми ложками и липкими клеенками на столах посидеть в высоком, хранящем купеческую роскошь зале с зеркалами, пальмами, с блеском люстр, бокалов, приборов, с суетой официантов и протяжно-томительным пением скрипок. На обширной, как полковой плац, буфетной стейке неизвестно для чего возвышался огромный двухметровый самовар. В его выпуклых серебристо-зеркальных боках, расплывшись в ширину, отражался весь ресторанный зал.

Выпив водки и слегка захмелев, Сергей все колебался: звонить или не звонить на Гоголевский бульвар? А для чего звонить? Узнать, что Нонна жива, здорова, счастлива, давно забыла о нем?.. Только так может ответить Ядвига Аполлинариевна. Но как хотелось услышать голос, милое: «У аппарата!»

Звонить не стал. Конец так конец! И вдруг вспомнил: поезд-то идет через Смоленск. Вот здорово: Алешка Хворостов в Смоленске. Помчался на телеграф, сочинил длинную бестолковую телеграмму, суть которой сводилась к двум словам: «выходи поезду».

…Скорый поезд пришел в Смоленск рано утром. Еще из окна вагона Полуяров увидел улыбающегося Алешку.

— Здорово!

— Здорово, солдат! Пардон, товарищ старший лейтенант! Быстро шагаешь. Скоро и до маршала дослужишься.

— На том стоим! А ты как?

— Шкраб! Так раньше нас, школьных работников, именовали.

— Сеешь разумное, доброе, вечное?

— По мере сил.

— Женат?

— Женат.

— Поздравляю и завидую.

— А ты?

— Без перемен! — И Полуяров продекламировал, усмехаясь:

Года за годами…

Бароны воюют,

Бароны пируют;

Барон фон Гринвальдус,

Сей доблестный рыцарь,

Все в той же позицьи

На камне сидит.

Алексей взял друга за локоть, отвел в сторону, подальше от лишних ушей:

— Выдай военную тайну: война будет?

Сергей пожал плечами:

— Темна вода во облацех! Почему спрашиваешь?

— Только и разговоров теперь что о войне. Никто в договор с Гитлером не верит. Сегодняшние газеты читал?

— Нет!

— Есть странное сообщение: Гесс бежал в Англию.

— С чего бы?

— В том-то и дело! Не хочет ли Гитлер с англичанами договориться, а потом и на нас двинуть?

— Не думаю…

— Военные составы на запад идут.

— Не такой Гитлер кретин, чтобы на два фронта воевать. Еще Бисмарк в этом деле толк знал.

— А если Гесс все же договорится с англичанами? Помнишь, как наши деды говаривали: англичанка гадит.

— Тогда — хлопцы, по коням!

— Скажу откровенно: не хочется воевать. У меня ведь сын растет! — и улыбнулся счастливо. — Федюшка. Хороший мужик! — И чтобы не показаться эгоистом, спросил: — А что же твоя? Как ее… Нонна, кажется?

— Замуж вышла. За полковника, — ответил Сергей весело, но Алексея не обманула нарочитая беззаботность друга. Видно, не очень весело ему.

Паровоз дал гудок.

— Ну, прощай!

— Прощай! Привет жене. Расти сына. Все хорошо будет! Так и знай. Хорошо будет!

Штаб армии, в распоряжение которого прибыл старший лейтенант Сергей Полуяров, размещался в самом Белостоке. На новое место службы Полуяров ехал с радостью. Уж больно опротивели азиатская пустыня, жара, песок, ветры, морозы. Хотелось посмотреть новые земли и города, побывать хоть в какой ни на есть, а все же бывшей загранице.

Город Белосток разочаровал Сергея. На него пахнуло старой русской губернской провинцией, знакомой по книгам и кинокартинам. За исключением двух-трех приличных улиц — обычная уездная дичь: старенькие домишки, убогие лавчонки-склепы, чахлая зелень, булыжник, пыль. Сразу бросилось в глаза, что в городе много военных.

Впрочем, знакомиться с городом у Полуярова не было времени. Полк, куда его назначили командовать ротой, размещался в одноэтажных кирпичных казармах на окраине города. Сразу началось все то же: боевая подготовка, дежурства, наряды… День за днем. Только изредка удавалось вырваться в город, пройтись мимо Белого и Красного костелов, зайти в кафе или посмотреть новую кинокартину в маленьком и душном кинотеатрике.

И, конечно, полюбоваться полячками. Еще там, в безлюдных монгольских степях, он мечтал о милых женских лицах. Польки Белостока изумили Полуярова. Даже некрасивые умели так одеться и причесаться, так держали себя, что казались красавицами. А уж если бог наделил польку приятной внешностью — держись. Как тут не вспомнишь гоголевскую гордую полячку, погубившую Андрия, пылкого сына Тараса Бульбы.

В Белостоке Сергей Полуяров впервые подумал о том, что раньше и на ум не приходило: Нонна полька. Однажды на улице услышал, как одна женщина окликнула другую: «Пани Ядвига!»

Ядвига! Мать Нонны — Ядвига Аполлинариевна. Конечно полька. И хотя знал, что Нонна родилась в Москве, в Москве жила, училась, считала себя русской, москвичкой, да и отец — типичный русак, все же решил: Нонна полька. По манере ходить, одеваться, улыбаться, кокетничать.

Теперь в каждой проходящей польке Сергей невольно искал Ноннины черточки. И находил.

В одну из июньских суббот выдался вечер, свободный от служебных обязанностей, и Сергей Полуяров пошел в ресторан «Европа», как ему сказали, лучший в городе. Больше месяца он прожил в Белостоке, а ни в одном ресторане еще ни разу не был.

Правда, вечер выбрал неудачный. Уже направляясь в «Европу», встретил однокашника по ленинградскому училищу лейтенанта Ваньку Зуева. Тот работал в оперативном отделе штаба армии и куда-то мчался с озабоченным видом. Узнав, что Полуяров собрался в «Европу», Зуев ужаснулся:

— Ты с ума сошел!

— А что такое? Разве нам запрещено!

— Нашел время по ресторанам шляться. Ты знаешь, какая сейчас обстановка?

— Каждый день такая обстановка.

— Напрасно так думаешь. Очень напряженное положение.

— Всю нашу жизнь напряженное положение. Так никогда сто граммов не выпьешь.

— Не юродствуй! Могу сообщить по секрету. Командующий получил приказ, чтобы соединения заняли боевые рубежи. Сейчас сам уехал на КП.

— Паникуешь, Ваня.

— Глупости. Отправляйся лучше в полк. Я тебе точно говорю.

— Не верю, чтобы именно в тот вечер, когда я собрался культурно развлечься, началась война. Мистика!

— Вижу, ты несерьезный человек! — И Зуев помчался дальше.

Полуяров призадумался. А вдруг! Но летний субботний вечер был так празднично беззаботен, на улицах столько гуляющих, что не верилось в мрачные предупреждения Зуева. Решил: пойдет, посидит часок-другой. Мировая история не пострадает.

«Европа» шумела. Сияли люстры, на белоснежных столиках поблескивали бокалы и приборы, изгибаясь, как эквилибристы, с подносами в руках сновали официанты. На эстраде — джаз и певица. Тонкая, в серебром переливающемся платье до пят, с колесами браслетов на обеих руках и колесами серег в ушах, с яркими от помады губами, всем телом повинуясь скрипкам и трубам оркестра, она двигалась по эстраде и пела страстно и влюбленно не то по-польски, не то по-украински:

Я под газом, ты под газом,

Може, то во сне,

Може, кедысь инным разом.

Але дис, то не…

Певица тоже показалась Сергею чем-то похожей на Нонну.

В зале потушили свет. Два луча — то оранжевые, то розовые, то зеленые — обняли певицу, и ее длинное змеистое платье, меняя цвет, словно ожило. Она извивалась в скрещенных лучах и пела:

Може, в мае, може, в грудни,

Може, кедысь пополудни…

Але дис, то не…

И джаз, и огни, и песня, и водка, и женские духи, и певица, все больше и больше походившая на Нонну, привели Сергея в минорное настроение. Почему-то из головы не шел разговор с Ваней Зуевым. И без Зуева знал: напряжение большое. Только вчера комбат, приехавший из Ломжи, рассказывал, что с сопредельной стороны — так он дипломатично назвал немецкую сторону — ночью был слышен близкий шум танковых моторов. С той, сопредельной, стороны перебралась женщина-полька и клялась маткой бозкой ченстоховской, что фашисты через два-три дня начнут войну. А может быть, все это провокации? Ведь газеты пишут, что отношения у нас с Германией хорошие, что стороны точно соблюдают договор о ненападении.

В графине оставалось граммов сто водки, когда к столику Полуярова подошел низенький рыженький мужчина в черном костюме с белым уголком платка, выглядывающим из кармана пиджака.

— Дозвольте, пан офицер?

Говорил мужчина по-русски, но с сильным акцентом. Когда официант принес ему бутылку вина, рыжий поднял бокал:

— Нехай не будет войны, пан офицер!

Только теперь Сергей обратил внимание, что, кроме него, в ресторане не было ни одного советского офицера, во всяком случае в форме. Стало как-то тревожно. Было такое чувство, словно он один оказался голым среди одетых. Опрокинул в рюмку из графина остаток водки, выпил залпом и, не закусывая, вышел из ресторана. А вдогонку звучала все та же песенка:

Може, в праздник, може, в будни…

Теперь гуляющих на улицах города было мало, и Сергею то и дело стали попадаться военные, куда-то спешившие. И почти у каждого в руках чемоданчик.

— Что за чертовщина? Или учения начинаются?

Проходя мимо горкома партии, Полуяров увидел, что, несмотря на поздний час, здание ярко освещено, входная дверь то и дело хлопает.

«Новая мода: по ночам заседания проводят», — подумал Полуяров.

Домой пришел в тревожном настроении. Из головы не шли странные предупреждения Зуева, офицеры с чемоданчиками на ночных улицах Белостока. А если… Раздевшись, в одних трусах подошел к раскрытому окну. Белая луна стояла над спящим городом. На фоне неба темнел силуэт костела. Черные спящие деревья неподвижно стояли в сквере напротив. Обычная предрассветная тишина. Только далеко, на железнодорожной станции, время от времени перекликались паровозы, да порой по камням тротуара стучали каблуки запоздавших прохожих.

Сергей завел будильник на восемь. Завтра, вернее, уже сегодня — воскресенье, можно и поспать.

…Проснулся от толчка, словно из-под него пытались вытащить кровать. Приподнялся. Удар гигантской кувалды потряс дом. Кровать снова рванулась, и Сергей очутился на полу. Вскочил на ноги, еще не понимая спросонья, что произошло.

Новый удар раздался совсем близко. Запрыгали на полу осколки окопных стекол, сорвался со столика и разлетелся вдребезги графин с водой. Взглянул на часы: три пятнадцать. Теперь понял: бомбят! Быстро оделся и выскочил из дому. По улице к штабу полка бежали офицеры. В районе вокзала что-то рвалось, и дым, густея, поднимался к утреннему, еще только на востоке посветлевшему небу.

Издали увидел: черно-багровый взрыв рванул землю возле зданий, где размещались штаб армии и УНКГБ — УНКВД.

— Прицельно бомбят, гады!..

Стрелковый полк, поднятый по тревоге, уже строился на просторном плацу перед зданием штаба. Команды, возгласы, беготня. На эмке к зданию штаба подъехал командир полка. Прижимая к бедру, чтобы не болталась, кобуру, бросился на узел связи. То, что всегда невозмутимый, даже высокомерный в своем спокойствии полковник бежал, как новобранец, на виду у всех подчиненных, сказало Сергею Полуярову больше, чем бомбежка, чем зловещие клубы багрово-оранжевого дыма над железнодорожной станцией. В мозгу билось чудовищное в своей неожиданности и грозности слово: «Война!»

Начальник штаба полка майор Мартынов, бравый весельчак, меньше всего походивший на традиционных сухих, педантичных штабистов, стоял на крыльце штаба с расстегнутым воротом гимнастерки и портупеей в руках: видно, спал в штабе. Крикнул подходившему комиссару полка:

— Армейский узел связи разбомбили. Связь со штабом дивизии нарушена. Послал связных.

А в небе, еще невидимые, гудели авиационные моторы. И все знали: немецкие.

Комбат отвел в сторону подбежавшего к строю Полуярова.

— Слышал, Сергей? Связь потеряна. Даже ВЧ с Москвой не работает. Нет связи ни с Брестом, ни с Вильнюсом. Одна бомба попала в штаб армии. Явная диверсия. У немцев разведка не дремала. Не нравится мне такое начало.

— Ничего страшного! Вот сейчас как рванем — только пух да перья полетят от гитлеришек. В одном Белостоке какая сила сосредоточена!

— Дал бы бог!

Потом, десять дней спустя, десять месяцев спустя, десять лет спустя, политические и военные деятели, наряду с другими причинами наших первых неудач будут склонять слова: «внезапно», «вероломно».

Так оно и было: внезапно, вероломно! И все же в то первое жаркое сумасбродное воскресенье командир стрелковой роты старший лейтенант Сергей Полуяров твердо знал: сейчас, через час поступит приказ: «Вперед!» — и они пойдут на запад, туда, где ждет их немецкий рабочий класс, пролетариат всей порабощенной Гитлером Европы, чтобы показать всему миру силу единства и интернациональной дружбы рабочих. Недаром столько лет на всех языках звучало: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Товарищ старший лейтенант! Как вы думаете, немецкие рабочие не будут воевать против нас? — Молодой красноармеец из его роты смотрел на Полуярова доверчиво и вопросительно.

— Конечно, не будут. Они наши братья по классу. Один наш удар — и немецкие рабочие, которых гитлеровцы погнали на войну, повернут штыки против своих поработителей. Логика классовой борьбы! Немецкий рабочий класс всегда тянулся к социализму. Вспомните Карла Маркса, Энгельса, Бебеля, Карла Либкнехта, Розу Люксембург, Эрнста Тельмана. Нет, воевать против первого в мире социалистического государства они не будут!

Так он ответил бойцу.

Был убежден.

Каждый час, каждые полчаса распространялись слухи: точные, достоверные, противоречивые…

— Немцы ведут артиллерийский огонь по Ломже. В Белосток уже привезли первых раненых.

— Наша танковая дивизия с боями продвигается по шоссе на Остров-Мазовецкий!

— Гитлеровцы заняли западную и северную окраины Ломжи.

— Наша авиация массированным ударом разбомбила Кенигсберг.

— Передовые гитлеровские части заняли Граево, Кольно, Конты, Хлюдне…

— Части нашей соседней армии успешно форсировали Буг и глубоко вклинились на территорию противника. Фашисты бегут.

— Немецкая танковая армия с севера обходит Белосток.

Слухи, слухи…

Все воскресенье полк стоял в боевой готовности, ожидая приказа: вперед. А приказа не было! Утром в понедельник радио передало первую сводку Главного командования Красной Армии. Диктор читал грозно и строго:

— С рассвета 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими.

Сдерживались!

В тот понедельник они еще ничего не знали. Не знали, что штаб их 10-й армии, имевшей и стрелковые, и танковые, и механизированные дивизии, по сути дела, потерял связь с войсками, что в окрестных лесах уже орудуют вражеские диверсанты и парашютисты, что пролетавшие над головой вражеские самолеты бомбят Минск, Смоленск.

Только в середине дня полк тронулся. Но не на запад, как ждали, в чем были уверены, а на восток, в сторону Гродно. Закрадывались сомнения. Но настроение было боевое. Просто маленькая заминка, кто-то что-то где-то напутал. Сегодня-завтра все прояснится и — вперед на Берлин!

Впервые с поражающей ясностью понял Сергей Полуяров размеры случившегося, когда километрах в сорока от Белостока увидел на обочине шоссе Ивана Зуева и других офицеров оперативного отдела. В потных гимнастерках, в запыленных сапогах, с осунувшимися потемневшими лицами они «голосовали», пытаясь остановить спешащие на восток машины. Маленькая придорожная сценка словно яркой вспышкой осветила происходящее, показала Полуярову весь размер надвигающихся событий.

Снизившийся над шоссе немецкий самолет прочертил пунктиром крупнокалиберного пулемета длинную колонну машин. Загорелись цистерны, начали рваться снаряды. В побитую пыльную сухую рожь поползли раненые. А самолеты делали все новые и новые заходы.

— Вот и солидарность братьев по классу! — проговорил боец, вспомнив недавние слова Полуярова.

Полуяров промолчал.

3

Утро встало летное, веселое. Семен Карайбог после холостяцкого завтрака — вчерашняя холодная, сизой изморозью схваченная картошка и камса — отправился на базар, точнее, на толкучку, широко и привольно разливавшуюся по воскресеньям на утрамбованном до гранитной крепости пустыре за старым собором. Там торговали с рук всем: лицованной одеждой, вислоухими безродными щенками, позеленевшими от старости церковными подсвечниками, клетками с заморенными канарейками, годовыми комплектами журналов «Нива» и «Родина» за 1894 год, пудовыми амбарными замками, мышеловками зверской изощренности, примусами, изувеченными в кухонных баталиях, домашними средствами от клопов, облысения, тайных болезней.

На толкучку Семен Карайбог отправился с намерением подыскать подходящие недорогие летние туфли или сандалии. Но если говорить откровенно, то просто захотелось потолкаться среди бойкой базарной публики, потолковать с подвернувшимися дружками, одним словом, приобщиться к жизни яркой, бьющей ключом — что твое кино!

Не успел Сема пересечь барахолку из конца в конец и приглядеться к мельтешащей и кишащей толпе, как натолкнулся на старого знакомого десятника с кирпичного завода Леонтия Филипповича Лазарева. Встретились как добрые друзья, хотя раньше, на заводе, цапались по каждому пустяку. Поговорили о том о сем, вспомнили старые времена, Алешку-поэта, Серегу Полуярова, Петра Петровича Зингера и, растрогавшись, решили зайти в подвальчик «Воды — вина», в просторечии именуемый гадючником, и осушить по кружке пива.

Пиво несколько горчило, к тому же в подвальчике не оказалось раков. Помочив усы в кружке, Лазарев сделал страдальческое лицо:

— Не тот коленкор!

— Не тот! — подтвердил Сема.

Ввиду таких обстоятельств утвердились в необходимости заказать поллитровку. Теперь коленкор оказался в самый раз, и дружеская беседа полилась непринужденно, прерываемая лишь бодрящим позваниванием сталкивающихся стопок и поощрительными возгласами:

— Ну, вздрогнули! Дай бог не последнюю!

Лазарев рассказал Семе, что уже год, как ушел на покой. На кирпичном заводе народ теперь все новый, молодой, из стариков остался один Петр Петрович Зингер. Как и раньше, вкалывает на зарое.

— Хребтовой мужик! — одобрил Сема.

— Хребтовой! — согласился Лазарев.

Сема в свою очередь поведал бывшему десятнику о своих житейских злоключениях. Устроился в нарпит, но вскоре сцепился с главбухом, пришлось давать задний ход. Подвизался в ремонтной конторе. Там, по его мнению, собрались калымщики и «леваки». Не стерпел, пошел на абордаж и был изгнан.

— Характер у тебя, Сема, хреновый! — констатировал осоловевший Лазарев. — Как у ежака.

— Характер у меня правильный. А бюрократам, чинушам и прочей шушере спуску не давал и давать не буду. Совесть у меня такая!

— Оно, конешно, кой-кого поприжать надо, — пьяно соглашался Лазарев, вспомнив угрюмую и тупую, как утюг, физиономию директора кирпичного завода Бронникова. — Куды ж ты теперь причалил?

— На механическом. Станок освоил. Ребята там настоящие, трудяги. Дело идет. Не мозолят глаза жулики и брандахлысты.

Когда друзья вышли из подвальчика, воскресный день был в зените. На площади, у входа в городской парк, под черной граммофонной трубой громкоговорителя застыла толпа.

— Должно, Утесов выступает! — предположил Лазарев. — Пойдем, Сема, послушаем. Музыка сильно кругозор поднимает.

— Пошли! Дураки давку любят.

Карайбог с ходу врезался в толпу:

— Что за шум, а драки нет?

Но на него со всех сторон свирепо зашикали, да и он, хотя был на взводе, смекнул: не джазом пахнет! Когда раструб репродуктора бросил в толпу последние, как из горячего металла отлитые слова: «Враг будет разбит! Победа будет за нами!», Семен Карайбог был уже трезв как стеклышко. Видно, психический фактор сильней сорокаградусной!

Война!

Леонтий Лазарев довольно равнодушно встретил сообщение о вероломном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз:

— Я их, гавриков, еще в четырнадцатом году бил. Немец когда воюет? Когда три раза в день сало лопает да теплый набрюшник подвяжет. А без сала и набрюшников они дерьмо. Их завсегда били. И теперь расколошматим.

Распрощавшись с Лазаревым, который по случаю начавшейся войны решил вернуться в подвальчик, Семен Карайбог отправился к самому близкому другу с давних заройских лет, к Назару Шугаеву.

Семен Карайбог часто бывал в доме Назара. Он любил Назара, любил его славных ребятишек Лешку и Сережку, любил его жену Настеньку. Холостому и одинокому, все ему нравилось в семье друга — дружной, веселой, гостеприимной.

И все же была одна самая главная причина, почему его тянуло к домашнему очагу друга. В этой причине Семен не признавался самому себе. Не задумываясь, запросто он вырвал бы горло каждому, кто посмел намекнуть о ней. Но причина была. Скрытая, тайная. Еще в давние заройские времена Сема ласково называл Настеньку сербияночкой, пел ей смешные песенки:

Обидно и досадно

До слез и до мучений,

Что в жизни так поздно

Мы встретились с тобой…

И шутил:

— Возьму да посватаюсь!

Заройщики смеялись: все знали — любит Настенька Серегу Полуярова, а Семену Карайбогу тут и не светит.

Уехал служить в армию Сергей Полуяров. Семен Карайбог считал бы себя последним подлецом, если бы, воспользовавшись отсутствием товарища, начал приударять за его девушкой. Целых два, а то и три года — меньше соблазна — он почти не виделся с Настенькой. А если случайно и встречал в городе, то разговор был короткий:

— Как живешь, сербияночка?

— По-прежнему!

— Все нормально?

— Нормально.

— Ну, будь здорова и счастлива!

— Спасибо!

И в разные стороны.

И вот однажды пришел к Семе Назар Шугаев. Нарядный, необычно сияющий:

— Поздравляй, Сема, женюсь!

— Не трепись.

— Ей-богу, женюсь.

— На ком?

— Угадай.

— Что я, цыганка! На ком?

— Никогда не угадаешь.

— Судя по тому, как ты разрядился, то на Любови Орловой.

— Не угадал. На Настеньке.

Если бы Назар действительно женился на какой-нибудь кинозвезде, то и тогда Семен Карайбог был бы меньше потрясен. Вот и опять прошло рядом и снова разминулось с ним его счастье, его тайная мечта — Настенька.

Как повезло Назару! А ему остается одно — радоваться, что такое счастье привалило другу. И он радовался. Был шафером. Кричал за свадебным столом: «Горько!», пел:

Сербияночку свою

Работать не заставлю,

Сам я печку истоплю,

Самовар поставлю…

А был третьим. Лишним.

Часто бывая в семье Шугаевых, Семен Карайбог с горькой радостью отмечал, как расцвела, похорошела в замужестве Настенька. Она теперь казалась ему похожей на спокойную плавную реку, величаво текущую в счастливых берегах жизни. Течет река-красавица среди рощ и лугов, нежится на солнце, держит в своих темных глубинах и месяц, и звезды, и отблеск костров…

Семен Карайбог был рыцарем в прямом смысле этого устаревшего и почти вышедшего из употребления слова. Никогда не посмел бы он даже взглядом намекнуть жене друга о своем чувстве к ней. Друг для Семы не пустой звук, не расхожая монета. А Назар Шугаев был его другом!

…В доме Назара уже знали о войне. Сам Назар бодрился, говорил, что война продлится от силы два-три месяца, что немецкий рабочий класс не пойдет с оружием на первое социалистическое государство рабочих и крестьян, родину Октября, сам свернет голову Гитлеру.

— Вот увидишь, Настенька, к осени все окончится.

Несмотря на оптимизм мужа, Настенька, ошеломленная, сумрачно ходила по комнатам и все поглядывала на Лешку и Сережку.

— Когда в военкомат? — с порога спросил Карайбог.

— Да уж завтра.

— Только с самого утра.

— Конечно!..

Рано утром, когда Семен Карайбог и Назар Шугаев явились в военкомат, там была беготня, шум, гам. С трудом протиснувшись к нужному окошку, Семен услышал неопределенное:

— Ждите! Вызовем!

— Чего ждать? Что значит вызовем, когда я сам пришел! — по своему обыкновению, завелся Семен. — Я младший командир запаса, а не хухры-мухры. Мое место в строю, а вы волокиту разводите.

Но ответ был тот же:

— Ждите!

Видно, и в военкомате запарка. Впрочем, ждать пришлось недолго. На третий день принесли повестку:

«Явиться к 9.00 в клуб строителей, имея при себе военный билет, паспорт, пару белья, ложку, продуктов питания на два дня».

Такую же повестку получил и Назар Шугаев.

В клубе строителей, где развернулся призывной пункт, кипела работа. Голых мужчин меряли, взвешивали, заглядывали им в глаза, уши, рты:

— Годен!

Такое же заключение услышали Шугаев и Карайбог.

Уже к вечеру на станции их ждал железнодорожный состав в тридцать или сорок товарных вагонов.

Семена Карайбога никто не провожал. Назара Шугаева пришла проводить Настенька с сыновьями. Назар хотел запретить жене идти на станцию: дальние проводы — лишние слезы. Но Настенька так на него посмотрела, что Назар поспешил согласиться.

— Хорошо, хорошо. Только без слез…

У товарного вагона, битком набитого призванными, Назар и Настенька стояли молча, молча смотрели друг на друга. Только теперь, казалось, они поняли, как хорошо жили, как любили друг друга.

Поначалу Настенька держалась молодцом, даже пыталась улыбаться, но когда военный с красным вспотевшим озабоченным лицом побежал вдоль состава и сердито закричал: «Садись!», Настенька так расплакалась, так начала причитать и убиваться, что Назар впервые подумал: верно, предчувствует, что не вернусь с фронта. С трудом оторвав руки Настеньки, которая пыталась его удержать, Назар впрыгнул в вагон и забился в угол, чтобы больше не видеть жены, оставшейся на перроне, не видеть ее глаз, растрепавшихся волос, не слышать голоса:

— Назар!

Когда эшелон, набирая скорость, проходил вдоль вокзала, Семен Карайбог неожиданно увидел стоявшего «для порядка» на перроне своего старого недруга и обидчика милиционера Бабенко. В новой фуражке и начищенных сапогах, весело и начальнически смотрел тот на уходящий эшелон. Карайбог высунулся из двери вагона, гаркнул:

— Бабенко!

Бабенко встрепенулся, машинально поднес руку к козырьку, отыскивая глазами-луковицами обладателя грозного рыка. Семен погрозил ему кулаком и, не лишая себя последнего удовольствия, крикнул:

— Стоишь, обалдуй! Я еще до тебя доберусь, кусок курвы!

Бабенко еще больше побагровел, поднес свисток ко рту, но вагон уже прошел, и только сжатый кулак Карайбога был виден из-за семафора.

Семен и Назар ехали в одном вагоне и вообще твердо решили на фронте держаться вместе. Всегда хорошо, когда рядом верный друг.

— Будем проситься в один взвод, — за двоих решал Семен. — Мне худо-бедно отделение дадут. Возьму тебя к себе помощником. Со мной не пропадешь. Это на гражданке меня Бабенки заели. А военная служба — порядок любит. Я в полку на первом счету был. И на фронте себя покажу!

Но получилось совсем не так, как ожидал Семен. Вместо передовой их завезли черт знает куда, в самую глушь, в старые военные лагеря возле маленькой тихой станции.

А вот дальше все пошло, как и предвидел Семен. Когда начали формировать полк, пробивной Карайбог добился: действительно его назначили командиром отделения, и он договорился, чтобы к нему в подразделение зачислили и красноармейца Назара Шугаева.

— Начало есть! — по обыкновению, хвалился Семен. За дело он взялся горячо, гонял подчиненных, лихо козырял начальству — и вправду была в нем «военная косточка».

— Теперь держись, Назар. Армия не зарой, где глину ворочают. Воевать надо с умом. Не скажу в генералы, а в майоры обязательно пробьюсь. Правда, грамотенка у меня слабоватая, за трудовую школу, но военное дело знаю. Буду майором!

— Почему обязательно майором?

— Деревня! Майор — старший командный состав. Помню, у нас в лагерях в столовой водку отпускали только старшим командирам. Дошло? Так и запиши. После войны проверишь. Будет майором Красной Армии Семен Гаврилович Карайбог. Записал! Заяц трепаться не любит!

Пока сколачивали роты и батальоны, пока обучали новичков, незаметно прошло больше месяца. В середине августа дивизия двинулась на запад, на фронт. Но железнодорожный состав, в котором следовал их полк, уже под самой Москвой попал под бомбежку. Запомнили Семен и Назар день своего боевого крещения. И как под вагоном лежали, прижимаясь к шпалам, словно к родной маменьке, и как Саньке Болдыреву из их отделения осколком весь живот разворотило, и как они трупы в пожарный сарай складывали.

Сами ранены были легко, но все же в госпиталь попали. Провалялись там недели две, и отправили их в маленький провинциальный городок. Оказывается, там формировалась новая 10-я армия. Семен ходил злой как черт:

— Душа горит. Третий месяц не можем до передовой добраться. Зря народный хлеб едим.

— На твой век, Карайбог, войны еще хватит, — успокаивал Семена командир взвода. — Дело только начинается. Мы свое веское слово еще скажем!

Глава четвертая

ВЕРА. НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ

1

Шли густыми, буйными белорусскими лесами. Скрытно — и только по ночам — переходили шоссе и железнодорожные линии, подальше держались от городов и крупных населенных пунктов. Порой леса редели, оборачивались кустарником, почва под ногами становилась зыбкой, неверной — начиналось очередное болото. Вначале заболоченные места пытались обходить стороной, делали крюк. Потом, махнув на все рукой, шли уже напрямик, по обманчивым кочкам, вязли в черной торфяной грязи, путались в камышах и осоке, обжигались колючими и острыми болотными травами.

Когда натыкались на гитлеровцев, на какую-нибудь тыловую команду, связных мотоциклистов или полевую жандармерию, дрались с ожесточением — не на жизнь, а на смерть. Потом уходили в глубь леса, подальше от места боя, пока гитлеровцы не прислали подкрепление.

Шли на восток.

С каждым днем их становилось все меньше. Умирали раненые, которых несли на самодельных — две жерди и плащ-палатка — носилках. Мертвых хоронили молча, без речей, слез и воинских почестей в наспех вырытых неглубоких могилах, в которые быстро просачивалась ржавая вода. А так хотелось положить мертвого товарища хотя бы в сухую землю!

Некоторые, потеряв надежду выйти из окружения, решали остаться в лесу: может быть, посчастливится связаться с партизанами или будут действовать самостоятельно в тылу врага.

Были и такие, ослабевшие от гнилой болотной воды и каменной крепости сухарей, заготовленных впрок за много лет до войны, что уходили в ближние деревни в поисках крыши и пищи. И не возвращались. Погибали, напоровшись на гитлеровцев, или, может быть, пристраивались в «зятьки».

Но большинство — сердцевина и костяк дивизии — шли, превозмогая все… Шли потому, что видели свой долг и свое спасение только в том, чтобы снова соединиться со своими частями, со своей армией. Шли и потому, что впереди покачивались носилки, единственные настоящие носилки из санчасти, на которых лежал командир дивизии. Одна меткая вражеская автоматная очередь сразила комиссара и перебила ноги командиру. Теперь командира несли шесть бойцов, сменяясь, как в карауле, через каждые пятнадцать минут.

Шли, наконец, и потому, что знали то, что командир дивизии считал тайной, известной немногим. Рядом с ним, под шинелью, лежало знамя дивизии. И командир держал на всякий случай у бедра вынутый из кобуры ТТ.

Тяжел был их путь. И все же страшней этой дороги через леса и болота по земле, захваченной врагом, страшнее даже дерном не прикрытых, безымянных холмиков, страшнее в кровь разбитых ног и черных измученных лиц с воспаленными глазами была неизвестность. Что там впереди? Далеко ли прошли гитлеровцы? Где, наконец, остановился — и остановился ли! — фронт?

Порой они слышали, как по близкому шоссе тарахтят, гремят фашистские машины: наступление гитлеровской армии продолжается. По ночам в черном небе ревели авиационные моторы. По направлению, по гулу догадывались и страшились своих догадок: гитлеровские бомбардировщики летят бомбить Москву.

…Политрук Алексей Хворостов шел, отключив все чувства — боль, усталость, голод, жажду, — кроме одного: сознания, что на него смотрят бойцы роты. Значит, нужно идти, уверенно, без малейшей нотки сомнения, повторять:

— Держитесь, ребята! Должны дойти — дойдем!

После того как на неманской переправе погиб командир роты, бойцы считали политрука своим командиром. И они шли, глядя на его покачивающуюся от усталости сутулую спину в черной от пота и грязи гимнастерке.

В те дни политрук Алексей Хворостов не выполнял всех своих служебных обязанностей. Не проводил регулярно политинформации и политбеседы, не созывал собрания коммунистов и комсомольцев, не докладывал вышестоящему начальству о морально-политическом состоянии бойцов роты.

Но он делал главное! Шел впереди, при встречах с гитлеровцами вел бойцов в бой. Не уставал повторять:

— Держитесь, ребята! Берегите силы! Война только началась. Нам еще обратно идти придется. Других дорог у нас нет и не будет!

Бойцы понимали: прав политрук. Сколько ни отступай на восток, а возвращаться придется. Как нельзя представить себе, что перестанет светить солнце, что река потечет вспять, так не укладывалось в сознании, что на нашей исконной русской земле будут хозяйничать немцы. Нет, возвращаться придется!

До войны Алексей Хворостов не занимался спортом. На кирпичном заводе, на рабфаке и потом в университете он не пристрастился, как другие его сверстники, к физкультуре. Все свободное время предпочитал проводить в читальных залах, за книгами. Когда же стал учителем в средней школе, то совсем забыл о существовании таких вещей, как стадионы, туристические базы и спортивные залы. Время, отданное спорту, искренне считал потерянным. Да и не к лицу преподавателю русского языка и литературы махать руками и дрыгать ногами. Когда по радио передавали репортажи о футбольных матчах, он выключал радиоприемник. Стремительный вихрь футбола казался ему рецидивом детской игры в мяч, а встречные столкновения игроков приравнивал чуть ли не к хулиганству.

На рабфаке и в университете он не без оснований слыл мечтателем, книжником. Писал стихи и больше всего на свете любил русскую поэзию. Правда, поэтом не стал, но любовь к поэзии хранил верно и неизменно. Когда на уроках читал ученикам:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

или пронзительные по боли и искренности некрасовские строки:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови,

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви! —

чувствовал гордость. В такие минуты и жизнь и люди казались ему замечательными. Это чувство он стремился передать своим ученикам, воспитать у них любовь ко всему прекрасному и возвышенному.

Ученики его любили. На уроках Алексея Федоровича Хворостова даже самые отпетые нарушители дисциплины сидели смирно, на удивление другим педагогам. Видно, такова сила настоящей преданности своему делу. Многие его ученики писали стихи, любили театр.

Теперь же, шагая с автоматом, сумкой, противогазом и скаткой по болотам, пробираясь сквозь лесные заросли, политрук Алексей Хворостов думал, что он ошибался. Надо было не стихи Блока читать и не романсы Чайковского слушать, а тренировать ноги, руки, грудную клетку. Легче было бы теперь. Да и его ученикам, наверное, полезней было бы учиться метать гранаты и наматывать портянки, чем повторять строки из «Прекрасной дамы». Возможно, и им еще придется воевать!

Так думал Алексей Хворостов, когда шел сквозь заросли и буреломы, спотыкался о кочки и завалы. Но в глубине души он все же был уверен, что и теперь, во время войны, главное совсем не мускулы, не двуглавые и трехглавые мышцы. На его глазах не выдерживали и сдавали люди куда более физически крепкие и натренированные, чем он. Значит, дело не в физической силе. Главное не тело, а вера, сила духа. А веру и силу духа давали ему со школьной скамьи заученные пушкинские и лермонтовские строки, толстовская проза, веселый и грустный мир гоголевских образов, грозная медь Маяковского — все, что является нашей культурой, историей, славой.

Вопреки всему, что творилось вокруг, Хворостов знал: советский народ, создавший такую страну и такую жизнь, не может быть разбит, уничтожен, ввергнут в рабство. Сколько бы ни отступала Красная Армия, куда бы ни прорвался враг, все равно мы остановим его, погоним вспять. Вера в это и помогала политруку Алексею Хворостову идти и вести за собой бойцов. Говорить твердо:

— Мы еще вернемся!

Когда-то давно он написал стихи о кирпичном заводе:

Нас на зарое веселых трое…

Где теперь заройщики? Сережа Полуяров — командир, конечно, воюет. В мае, перед войной, уехал в Белосток. Значит, здесь, на Западном фронте. Вот бы встретить!

А Назар Шугаев и Семен Карайбог? На какие фронты забросила их судьба? Доведется ли еще посмотреть в серьезные строгие глаза Назара, послушать соленые шутки и ворчание Семы Душагорит?

А рабфаковцы! Где они? Не разбомбили ли фашистские самолеты то старое здание против сумрачного почтамта на Мясницкой?

В эти самые трудные дни своей жизни Алексей Хворостов снова начал писать стихи. Даже не писать, а сочинять. Записывать их не мог: не было ни времени, ни бумаги. Давно, еще на втором курсе университета, бросил писать стихи. Или почувствовал, что нет настоящего таланта, или не было мыслей и чувств, достойных выражения. И вот теперь в состоянии постоянного душевного и физического напряжения, среди пожарищ, разорения и бед, в мозгу возникали строчки:

Он прилетал к нам на рассвете,

С двумя крестами бомбовоз.

Он не хитрил, не делал петель,

Под брюхом наши смерти нес.

Он шел, почти земли касаясь,

Прицеливаясь не спеша.

За ним ползла, как тень косая,

Его косматая душа.

Лежу я, в землю страхом втертый,

При свете солнечного дня.

В крови солдатской гимнастерка —

Моя последняя броня…

Лежа под кустом, укрывшись плащ-палаткой, он со страхом и болью думал об Азе и Федюшке. Еще месяц назад Троицкое, где он оставил жену и сына, казалось ему глубоким и спокойным тылом. Никогда нога врага не ступала на ту глубинную землю России. А теперь? В своих листовках гитлеровцы трубят о разгроме Красной Армии, о последних днях Москвы. Врут, конечно! Но сколько дней они идут на восток — и все по земле, захваченной врагом. Значит, война еще только начинается. И Алексей верил, мечтал:

Добить врага. Вернуться. Снять ремни.

Сесть рядом. Руки положить на плечи.

Как в первый раз, ты на меня взгляни,

Как в первый раз! Так долго ждал я встречи.

Но не смотри на тусклый блеск седин,

Подальше прячь свою святую жалость

И не считай тогда моих морщин,

Я здесь с тобой, а сколько там осталось…

Когда же это будет?

В те дни Алексей Хворостов почти физически ощущал, как в его душе накапливается яростная ненависть к врагу. Гитлер вынудил его оставить жену и сына, оставить любимую работу, взяться за оружие. И Гитлер стал его личным врагом. Других врагов у него не было.

Однажды на привале Хворостов разговорился с пожилым бойцом, тихим и незаметным, терпеливо и молчаливо переносившим все тяготы отступления. Спросил боец Хворостова:

— Женаты, товарищ политрук?

— Женат!

— Ребятишки есть?

— Один сын.

— Молодые. Войну закончим, будут еще.

— Как знать.

— Должны быть. А у меня трое. И все девчата. — И, радуясь возможности рассказать о дочках, добавил: — Знаете, как мы их с женой назвали? Вера, Надежда, Любовь. Так и растут трое. Как березки! — И еще раз повторил: — Вера! Надежда! Любовь! Выходит, за это я и сражаюсь.

С детства Хворостов знал женские имена: Вера, Надежда, Любовь. Но только теперь впервые осознал, какие это замечательные, святые слова. Разве и он не воюет, поддерживаемый каждодневно верой в правоту нашей борьбы, надеждой на победу, любовью к Родине, к родным людям? И подумал: вот бы и написать на полковом Знамени под государственным гербом три слова: «Вера. Надежда. Любовь».

Как ни тяжело было идти, все же политрук Хворостов понимал, что самое трудное еще впереди. Измученные, обессиленные, почти без боеприпасов, несколько сот человек — все, что осталось от стрелковой дивизии, — как они прорвутся сквозь гитлеровские боевые порядки, перейдут линию фронта, дойдут до расположения своих войск. Возможно ли это? Не напрасны ли все лишения и жертвы?

Видя такие же вопросы в глазах бойцов, говорил:

— Пройдем! Дойдем!

А сам думал: «Как?»

Но получилось так, что все, что представлялось им почти невозможным, на деле вышло простым и до невероятности легким. По приблизившейся канонаде, по ночному зареву они знали, что фронт близко, и готовились к решительной схватке с врагом. Но оказалось, что у гитлеровцев на этом участке нет сплошной линии фронта, наступали они главным образом по дорогам. И вот однажды, пересекая очередной лес, бойцы дивизии встретились с боевым охранением своей армии. Снова вокруг были родные русские лица, родная русская речь.

— Дошли!

Пока начальство вело переговоры, пока повара в неурочный час дымили кухнями, пока с озабоченными лицами суетились особисты, Алексей Хворостов со своей ротой расположился на сеновале. Впервые за много дней бойцы спали счастливым, спокойным, довоенным сном, словно сеновал находился не на переднем крае, а за тридевять земель от фронта.

А Алексею не спалось. Ворочался, курил, ходил пить холодную, тускло поблескивающую при луне колодезную воду. На обрывке подвернувшейся под руку газеты написал:

Значит, срок тебе еще не вышел,

Пусть цена и нынче жизни — грош,

Ты воюешь, видишь, слышишь, дышишь,

Ты — живешь!

2

Раненного в ноги командира дивизии генерал-майора Петра Николаевича Афанасьева после операции положили в медсанбате в маленькой отдельной палатке. После мучительной многодневной тряски на носилках, когда каждый шаг нестерпимой болью отзывался в ногах, лежать на неподвижной койке на чистой простыне и мягкой подушке было сущим блаженством. А когда солнечным утром палатка наполнилась золотисто-оранжевым светом, Афанасьеву показалось, что никогда в жизни ему не было так хорошо и покойно.

Маленькая остроносенькая медсестра Ася с лукавыми и быстрыми глазами, приставленная к раненому генералу, оказалась существом общительным и весьма осведомленным. Она знала решительно все, что происходит в медсанбате, в дивизии, на их участке фронта, да, пожалуй, и во всем мире. Своими сведениями Ася охотно делилась с генералом, видя в том одну из своих служебных обязанностей. Она-то и рассказала Афанасьеву, что сегодня утром звонил командующий армией и приказал доставить раненого генерала во фронтовой госпиталь. Под строжайшим секретом сообщила, что завтра медсанбат будет опять перебазироваться на новое место. Между прочим, Ася упомянула, что командир дивизии у них новый, недавно прибыл из штаба армии.

Оглушенный потоком разнообразнейшей информации, Афанасьев поинтересовался:

— Фамилия его как?

Ася охотно уточнила:

— Душенков! Генерал-майор Душенков.

Раненый чуть не вскочил на забинтованные ноги:

— Вот те на! Как зовут?

А сам был уверен: Яков! Не такая распространенная фамилия — Душенков. Конечно Яков!

Польщенная интересом, проявленным генералом к ее рассказам, и стремясь во всем блеске показать свою осведомленность, Ася вдохновенно затараторила:

— Душенков, Яков Макарович. Представительный из себя. Только строгий до последней невозможности. Но справедливый. Порядок любит. Нашего капитана Рубцова сразу на передовую отправил. И правильно сделал. Толку от Рубцова чуть, а спирт он лакал, как гладиатор. По-моему, старшая хирургическая сестра уже успела влюбиться в Душенкова, хотя видела его всего один раз. Впрочем, она в каждого командира дивизии влюбляется. Просто ужас!

Афанасьев лежал на спине и смотрел, как шевелится на потолке причудливая тень от растущей у палатки разлапистой ели. С тех дней сорокового года, когда он получил назначение и уехал в Минск, Якова Душенкова не видел. По рассказам сослуживцев, приезжавших из Москвы, знал, что Душенков до начала войны по-прежнему работал в центральном аппарате Наркомата обороны. Когда началась эвакуация Москвы, Афанасьев подумал: Душенков в тыл не поедет. Все-таки он офицер боевой. А там бог его знает… Хотя многое забылось, отодвинулось, но Якова Душенкова он вспоминал с чувством обиды: был когда-то друг…

И вот судьбе заблагорассудилось снова свести их. Яков, естественно, не мог не знать, что в его медсанбат поступил раненый генерал Афанасьев. Но не приехал, не проведал. Или стыдится того своего поступка и не решается посмотреть в глаза старому товарищу, или — еще хуже — по-прежнему боится связи с ним, хотя теперь вроде и нечего бояться?

Афанасьеву захотелось поскорее покинуть душенковский медсанбат. Вызвал хирурга, делавшего операцию:

— Товарищ майор! Прошу отправить меня в госпиталь. Сейчас же!

Хирург забеспокоился:

— Что случилось, товарищ генерал? Чем недовольны? Увы! Решительно запрещено транспортировать раненых днем. Немецкие самолеты контролируют дорогу. Сколько случаев было. Как только стемнеет, сразу же отвезем. Я уже дал распоряжение. Потерпите до вечера. Все будет в порядке.

Афанасьев насупился. До вечера! Ждать пять или шесть часов. Впрочем, чего ради он порет горячку? Словно не Душенков, а он должен стыдиться встречи. Если Душенков не приехал сразу, то, вероятно, не появится и в течение дня. И отлично. Нет охоты смотреть на его атласную, выхоленную физиономию.

Закрыл глаза. Заснуть бы и проспать до вечера. Но ноет, не утихает боль в ногах. Не уснешь. Или попытаться…

Хирург на цыпочках вышел из палатки. Задремал капризный генерал. Вот и хорошо. Обождет до вечера. Скажите пожалуйста, лежит в отдельной палатке, сестру к нему приставили — и еще недоволен. А сразу показался таким покладистым, демократом.

Афанасьев действительно задремал. Ему даже приснился сумбурный — такой и не запомнишь — сон. Проснулся от томительно-тревожного чувства. Казалось, что в палатке кто-то есть и смотрит на него. Открыл глаза. У койки на табуретке, держа на коленях новую генеральскую фуражку, сидел Яков Макарович Душенков. Был он верен себе. Так же чисто — как и в мирное время — выбрит, аккуратно подстрижен.

Увидев, что раненый проснулся, Душенков проговорил просто, словно расстались они третьего дня:

— Здравствуй, Петр!

Афанасьев посмотрел на бывшего друга. В лице Душенкова не было ни смущения, ни озлобленности, ни радости. Спокойно и прямо смотрели красивые карие глаза.

— Здравствуй, Яков!

— Полдня колебался: идти к тебе или нет. И вот решил.

— Дело хозяйское, — усмехнулся Афанасьев.

— Скажу сразу: виноват перед тобой. Но еще больше перед самим собой. Простить меня ты, может быть, и сможешь, себя же я никогда не прощу. Пришел к тебе для того, чтобы сказать прямо: струсил тогда. Вроде и трусом никогда не был, как ты сам знаешь, смерти в глаза смотрел. А тогда струсил. И не потому, что боялся лишиться партийного билета, должности, честного имени, даже свободы… И за это, конечно, боялся. Но если говорить правду до конца, больше всего боялся потерять Нонну. Боялся вовлечь ее в беду. Сам знаешь, что терпели жены репрессированных.

Душенков замолчал. Нелегко делать такие признания. Лицо казалось спокойным, только голос выдавал волнение.

— Ничего не лишился — ни партийного билета, ни должности, а жену потерял. Понимаю, не из-за этого Нонна ушла. Были другие причины. Главная, думаю, заключалась в том, что никогда не любила она меня по-настоящему. Все же последним толчком была та история с письмами и фотографиями. Можешь поверить мне: наказан я с лихвой. Вот и все, что хотел тебе сказать.

— Хорошая она женщина, — в раздумье проговорил Афанасьев. Вспомнился звонок Нонны, ее встревоженный, звенящий обидой и гневом голос. — И честная.

Душенков встал:

— Сегодня вечером тебя отвезут в госпиталь. Такая война, что, может быть, и не приведется больше увидеться. Прощай.

Они уже раз прощались. В Испании, под Мадридом, когда шла в бой их бригада. Тогда обнялись, расцеловались, сказали друг другу:

— Живи!

И остались живы.

Афанасьев приподнялся, протянул руку:

— Живи, Яков!

Душенков пожал ее сильно и благодарно:

— Живи, Петр!

Хотя дивизия, да и весь фронт продолжали отступать, все же теперь было легче: вокруг свои. Только мысль о жене и сыне осколком сидела в сердце Алексея Хворостова. Он знал: как бы отец и мать ни относились раньше к Азе, сейчас они сделают все для невестки и внука. Мучило и пугало другое: немецкое наступление продолжается. Кто скажет, где оно захлебнется, где наконец наши войска остановят захватчиков. А вдруг гитлеровцы дойдут до Троицкого? Успеют ли Аза и Федюшка эвакуироваться? Двигаясь по белорусской земле, сколько видел он людей, не успевших уехать с нашими войсками. Что будет, если Аза и Федюшка окажутся в оккупации? Как сможет он жить, дышать, воевать, зная, что в Троицком в руках врага остались беззащитными его жена и сын?

Каждый день Алексей писал письма Азе: «Уезжай из Троицкого. Ты как-то говорила, что у тебя есть тетка в Омске. Вот и уезжай с Федюшкой в Омск. Немедленно! Как только получишь мое письмо, сразу же и уезжай».

Писем из Троицкого не было. Страшно было слушать сводки «От Советского информбюро». В них почти ежедневно появлялись новые направления. Сумрачный голос диктора извещал: «После упорных и ожесточенных боев с превосходящими силами противника наши войска оставили…»

Зачем он отвез жену и сына в Троицкое! Надо было сразу отправить их в Омск. Но кто мог подумать, что гитлеровцы за несколько недель прорвутся в самое сердце России! Если бы ему тогда, в первые дни войны, кто-нибудь сказал об этом, он, пожалуй, на месте пристрелил бы паникера и провокатора.

А война шла, и все страшней были рассказы о жестоких расправах гитлеровцев с мирным населением в оккупированных районах. Мучительно было думать, что он ничего не может сделать, чтобы защитить слабую женщину, ребенка, стариков родителей.

Прошло недели две, и стало ясно: немцы в Троицком. Теперь ни письма, ни весточки ждать было неоткуда. Словно черная глухая стена отделила его от родных. Оставалось только одно, что он еще мог сделать для их спасения: бить врага. И разбить! Погнать с родной земли. Только в этом была надежда, что снова увидит он темные глаза Азы, почувствует тепло Федюшкиной стриженой макушки, переступит отчий порог. Только одно: бить врага!

Глава пятая

УЛИЦА ЗОЛОТАЯ

1

Если бы командир роты старший лейтенант Сергей Полуяров вел дневник, то в июле и августе сорок первого года в его ежедневных записях чаще всего встречалось бы одно слово: отступили! С боями, теряя людей убитыми и ранеными, дивизия отступала. Где по асфальту шоссе, где по пыльным проселкам, сквозь леса и через болота они отходили на восток.

Проявил ли умение, знания, расторопность командир дивизии или ему просто повезло, но части соединения не попали в мешок, который им приготовило гитлеровское командование в районе Белостока. И теперь, сохраняя боевую технику и личный состав, ведя арьергардные бои, дивизия отходила на восток.

Если военное счастье — можно ли так сказать об отступающей дивизии? — сопутствовало командиру соединения, то командиру роты старшему лейтенанту Полуярову просто везло. За два месяца боев его рота понесла самые незначительные потери: трое убитых и восемь раненых. Может быть, объяснение такого редкого в то дни факта заключалось не столько в опытности, смекалистости командира, сколько в том, что все бойцы роты были отлично обучены, отбыли до войны весь срок действительной службы — осенью ждали демобилизации.

Используя многочисленные белорусские реки, дивизия оборонялась упорно и стойко, порой переходила в контратаки. И все же отступала. Так дошли до Днепра. Странно было думать, что об этой реке великий писатель написал: редкая птица долетит до середины Днепра! Может быть, где-то там, у Киева, Днепропетровска и Херсона, Днепр — река могучая и широкая. Здесь же в камышах и осоке пробиралась тихая речушка с зыбкими берегами, невозмутимая и ласковая, как белорусская девочка-подросток.

Рота окопалась на восточном берегу Днепра среди березового подлеска.

— Ну, здесь и пошабашим. Дальше отступать не будем. По всем признакам, Гитлер выдохся, — вслух мечтал Сергей Полуяров.

— Пора бы! И так куда дошел!

Настроение было боевое. Из роты в роту передавали достоверное: свежие дивизии прикрывают линию Ярцево — Ельня, в районе Великих Лук наши части расколошматили вражеский корпус и гитлеровцы бежали, бросая убитых, раненых, машины, орудия.

Неожиданно в роту явилось начальство: командир батальона, его адъютант старший и связной.

— Как дела, Полуяров?

— Окопались, к бою готовы. Надеемся, что приказов отступать больше не будет.

— На бога надейся, а сам не плошай, — мрачно пошутил комбат. — Есть приказ командира полка: на нашем участке фашистов через Днепр не пускать. Считайте, что это ваш последний рубеж.

— Огнем поддержите?

— Поддержим! Артиллеристы уже оборудовали огневые позиции. Как настроение у бойцов?

— Настроение хорошее. Отступать только надоело.

— Вот и не придется вам больше отступать. Командование дает вам такую возможность, — усмехнулся комбат.

— Не отступим!

Гуськом, хоронясь от немецких пуль, начальство проследовало к соседу справа. Видимо, и для них было такое же указание: не отступать.

Луг, на котором заняла оборону рота Полуярова, был низкий, щедро поросший болотистой травой. Вырытые траншеи быстро наполнялись желтой жижей. За ночь все же обосновались неплохо, углубили траншеи, вырыли блиндажи. Два станковых пулемета стояли хорошо замаскированные, готовые к бою.

Утро наступило светлое, теплое. Из батальонной кухни, расположившейся в ближнем лесу, бойцы притащили термосы с супом и кашей.

Гитлеровцы были на противоположном берегу, и даже невооруженным глазом можно рассмотреть, как копошатся они в редком березняке.

Полуяров по неглубокому — по пояс, не больше, — ходу сообщения обошел весь участок своей роты. Проверил, как устроились пулеметчики, поговорил с командирами взводов, передал приказ командира полка.

— Стоять насмерть! — бойко отштамповал младший лейтенант Виктор Воротников, имевший пристрастие к громким газетным фразам.

Полуяров поморщился: зачем так уточнять?

— Я бы сказал: стоять на жизнь! Оптимистичней получается, Виктор.

— Две стороны одной медали. Не волнуйся, Сергей. Будем стоять и на жизнь и на смерть!

В этом Полуяров был уверен: рота будет стоять. И взвод Виктора Воротникова будет стоять. Почему-то подумал, что видит он их всех сегодня в последний раз. Молодых, веселых, красивых. Почему в последний раз? Ведь были уже и Неман, и Березина… Почему же Днепр — последняя река? Предчувствие! Никогда он не верил в предчувствия, снов никогда не запоминал, смеялся над приметами, любил тринадцатое число и черных кошек. Почему же в такое светлое радостное утро лезут в голову дурацкие мысли: вижу их в последний раз!

Полуяров вернулся в свое укрытие. Старшина готовил завтрак: поставил на ящик от снарядов два котелка каши с мясом, нарезал хлеба. Вопросительно посмотрел на командира:

— Налить?

— Что-то не хочется.

Да и есть не хотелось. Поковырял ложкой в котелке, налил кружку чаю. Все не шла из памяти веселая розовая полудетская физиономия Виктора Воротникова и его слова: «Будем стоять и на жизнь и на смерть!» Хорошо бы на жизнь!

Чай допить не удалось. Утреннюю тишину смял, растоптал, распял грохот артиллерийской канонады. Спрятавшиеся за лесом немецкие гаубицы били по тылам полка. Снаряды с воем неслись над головой и рвались где-то сзади.

Рота лежала, прижавшись к сырой желтой глине траншей. Бить по переднему краю нашей обороны немцы боялись — слишком близко от своих передовых позиций. Артналет продолжался минут двадцать. Потом разрывы снарядов стали глуше, — видно, немцы перенесли огонь в глубь нашей обороны.

И вдруг раздался воющий гул авиационного мотора, чей-то крик: «Воздух!», и сразу же вокруг поднялась беспорядочная ружейно-автоматная стрельба. Били по «юнкерсу», что шел низко над лугом и пулеметными озлобленными очередями крестил траншеи роты. Одна за другой разорвались три бомбы.

В это время Полуяров увидел, что немцы бегут по прибрежному лугу к реке, тащат лодки, бревна, бочки. Поднялся, крикнул:

— Огонь!

Станковые и ручные пулеметы ударили по переправляющимся немцам. Лодки переворачивались, расползались плоты, но гитлеровцы уже достигли нашего берега и ползли в осоке, с каждой секундой их становилось все больше и больше. «Надо сбросить в реку!» — решил Полуяров и передал по цепи приказ:

— В атаку! Вперед!

Несколько секунд казались мучительно долгими. Не встают! Не поднимаются! Не кричат «ура»! Где же, Виктор, твое «Будем стоять и на жизнь и на смерть!».

И Полуяров не выдержал. Выскочил с автоматом из укрытия, закричал:

— Ура! Вперед! — и бросился по лугу, туда, где копошились и спешно окапывались гитлеровцы. Он бежал не оглядываясь. Все же спиной чувствовал: рота поднялась. Вот справа с разгоряченным лицом во главе своего взвода пробежал Виктор Воротников.

«Милый мой!» — подумал Полуяров.

Когда немцы были уже рядом, Полуяров дал несколько очередей из автомата. На песчаном берегу шла рукопашная. Теперь фашисты на уцелевших лодках и плотах устремились назад. Бойцы роты добивали ползущих гитлеровцев, которые путались в осоке и захлебывались в болотной воде.

Подошел младший лейтенант Виктор Воротников:

— Товарищ старший лейтенант, приказ выполнен! Стоим! И стоять будем.

Авиационный мотор взвыл как-то сразу, «юнкерс» вынырнул из-за леса и низко, почти над головами, промчался, прошивая берег пулеметным свинцом. Тяжелый удар в грудь бросил Полуярова на землю. Он увидел над собой молодое, розовое, бледнеющее и расплывающееся лицо Виктора Воротникова. В ушах стоял гул авиационного мотора. Но гул все стихал, все бледней и расплывчатей становилось уходящее лицо Виктора…

Сергей Полуяров просыпался, снова засыпал, но никак не мог понять, где он и что с ним. То было ощущение полного покоя и тишины, то вдруг начинало невыносимо болеть плечо, и он пытался и не мог повернуться на бок. Порой ему казалось, что под ним работал мотор, который все время его трясет. Но когда проснулся окончательно, понял, что лежит в вагоне. Куда-то его везут. С трудом приподнялся, глянул в окно — река.

— Что за река? — хрипло спросил лежавшего на соседней полке раненого.

— Известно — Волга!

— Как Волга?

— А ты думал, Висла или Одер! Нет, брат, нам их уже не увидеть. Во всяком случае, мне. Отпрыгался. На одну треть меня укоротили.

Полуяров машинально проверил: нет, его собственные руки и ноги на месте. Только дышать трудно, грудь забинтована. Значит, ранен в грудь.

— Куда же нас везут?

— Все равно теперь! — вздохнул сосед. — Говорят, в Свердловск.

Месяц в госпитале тянулся чередой бледных немощных дней: врачебные обходы, перевязки, вонючие микстуры, бледно-синяя овсянка, жидкий чай. Ранений было два. Одно в грудную клетку, где-то по соседству с сердцем прошла пуля («Счастлив твой бог», — сказал хирург), и в плечо.

Когда дело подошло к выписке, начальник госпиталя вызвал к себе Полуярова:

— Как настроение, товарищ старший лейтенант?

— Нормальное!

— Какие планы?

— Обыкновенные: на фронт!

— Рановато, рановато. Вот что! Или оставайтесь еще дней на десять в госпитале, или можем отпустить домой на тот же срок, отдохните.

Полуяров улыбнулся:

— Куда домой?

— Семья на оккупированной территории?

— Нет у меня семьи. Не успел обзавестись.

— Ну, родители?

— Давно успел потерять.

— Так никого и нет и поехать некуда?

И Полуяров вспомнил: а город, где он рос, учился, работал. Где прошло детство и юность. Разве не родина! Сказал обрадованно:

— Есть куда поехать! Есть! Выписывайте отпуск на десять дней.

2

В вагонное окно заглядывало утро, не по-осеннему светлое и солнечное — бабье лето. Ночью прошел дождь, и теперь все светилось и дрожало, обсыпанное живым серебром: и пожелтевшие листья придорожных кустарников, и полосатые перекладины шлагбаумов, и картофельная ботва на оголенных огородах.

С рассвета Полуяров сидел у окна. Неужели там, за тем леском, он снова увидит на бугре темную кирпичную заводскую трубу, бурую громаду гофманской печи, бесконечные ряды деревянных навесов для сырца. И старый карьер, который они называли зароем. Сколько лет не был в этих местах, но, кажется, помнит каждое дерево, каждый поворот дороги, каждый столб.

Поезд замедлил ход, и Полуяров увидел за окном на низком лугу длинную цепочку работающих женщин. В куртках, ватниках, в коротких городских пальтишках, они рыли вдоль железнодорожного полотна ямы. Только вглядевшись, сообразил: окопы!

«Паникеры! С ума посходили? — вознегодовал Полуяров. — Воистину, у страха глаза велики. Кому взбрело в голову рыть окопы в самом центре России? Фронт-то еще бог знает где! Неужели всерьез можно предположить, что немцы и сюда доберутся.

Верно, война началась для нас неудачно. Верно, бои сейчас идут на Смоленщине. Но чтобы фронт дошел сюда — чепуха. Триста или четыреста лет на эту землю не ступала нога врага. Паникеры!»

Так думал Полуяров, подъезжая к городу своей юности. Но уже часа через два, отмечаясь у военного коменданта, почувствовал: недавнее благодушие не очень-то здесь уместно. Десятки военных и гражданских штурмовали помещение комендатуры. Сам комендант, делавший отметку о прибытии, с лицом серым и злым, спросил:

— Из госпиталя? На десять дней?

— Да, примерно. Если не надоест.

— Родные здесь?

— Нет, родных нет.

— Знакомые? Дела?

— Да и дел особых нет.

Комендант поднял на Полуярова ввалившиеся злые глаза.

— Какого ж рожна сюда явились? Не нашли другого места для отдыха! Смотались бы за Урал, там хоть затемнения нет. — Спросил с издевкой: — Ранило, случаем, не в голову?

— В грудь!

Комендант осекся, перешел на официальный тон:

— Во всяком случае, рекомендую не задерживаться и поскорей завершать отдых.

— Разве…

— Разве, разве! — озлился комендант. — Разве не знаете, что город в полосе возможного танкового десанта противника? — И, не глядя на карту, висевшую на стене за его спиной, ткнул пальцем в сторону Трубчевска: — Вот так!

Уходя из комендатуры, Полуяров увидел, как во дворе красноармейцы взваливали на грузовик сейф размером в добрый шкаф. Лихо вскрикивали:

— Раз, два — взяли!

Вспомнил: когда-то на зарое они так же, поднимая забурившую вагонетку с глиной, кричали: «Раз, два — взяли!»

Зачем он приехал сюда? На земле есть только одно место, где его ждут, где обрадуются его возвращению — полк! Нет, зря он сюда приехал!

Гостиница, когда-то представлявшаяся рабочему пареньку с кирпичного завода верхом роскоши и великолепия, теперь показалась запущенной, старой, жалкой. В длинных полутемных коленчатых коридорах со скрипучими кособокими полами стояли застаревшие запахи канализации и дезинфекции. В маленьком полутемном номерке, который отвели Полуярову, на стене прибитый вершковыми гвоздями красовался плакат:

«Бомбоубежище в подвале».

Ниже от руки карандашом приписано: «Уходя, туши свет».

Оставив чемодан в номере. Полуяров пошел бродить по городу. По главной улице Ленина бесконечной чередой тянулась колонна запыленных грузовиков с кузовами, наспех затянутыми порыжевшим брезентом. По асфальту, вслед за грузовиками, ветер гнал пыль, обрывки бумаги, сухую, сморщенную, утратившую свою прелесть листву. Прохожих мало, да и у тех сумрачные, озабоченные лица.

Нет, зря приехал он сюда. Нашел время для лирических воспоминаний. Правильно, видно, сказано: нельзя дважды войти в один и тот же поток.

Незаметно дошел до Приютского переулка. Все как и раньше. Выпуклые черепа булыжной мостовой, липы, сросшиеся кронами, одноэтажный, кирпичной кладки минувшего столетия дом. В нем и до революции был детский приют. А после революции — сколько видели его стены: детская колония, интернат, изолятор, коммуна и, наконец, детский дом имени Крупской.

Толкнул входную дверь. Не заперто. Дом пуст. В полутемных комнатах наглядные следы эвакуации: поломанные кровати, вспоротые тюфяки, тряпье, обрывки газет, пучки соломы. В одной из комнат на голом колченогом столе сидела крыса. Свесив длинный облезлый хвост, она равнодушно посмотрела на Полуярова. Не спеша спрыгнула на пол и легкой рысцой засеменила в темный угол. Остановилась, оглянулась, словно хотела спросить: а кто ты, собственно, такой и что тебе здесь нужно?

Почти пять лет жизни Сергея Полуярова прошли в этом доме. В той комнате была столовая, там дальше — классы, спальни… Теперь в доме стоял неистребимый запах выгребных отхожих мест. Облупленная штукатурка, мутные выбитые стекла.

С чувством, словно его в чем-то обманули, Полуяров вышел на улицу. Теперь на кирпичный завод. За Московскими воротами справа потянулся длинный серый бесконечный, во многих местах уже покосившийся забор. Дошел до проходной. Ворота распахнуты настежь, одна половина сорвана с петель и лежит в луже. Сразу видно — завод не работает. Не дымит труба, молчит пресс, длинные ряды навесов для сушки сырца хлюпают на ветру рассохшимися щитами.

А зарой все тот же. Даже вагонетка лежит на боку, словно забурила.

Где вы, заройщики? Алексей, Назар и Семен, конечно, в армии. Воюют. Только Петр Петрович Зингер, пожалуй, в городе. Надо бы повидаться…

Полуяров походил по брошенному опустевшему заводу и не встретил ни единой живой души. Даже сторожа не было.

Вернулся в центр и пошел в городской парк. И там, как и на кирпичном, пусто. Видно, не до прогулок сейчас. На давно не метенных аллеях свежо и празднично лежала кленовая нарядная листва. Клумба у заглохшего фонтана хотя и изрядно заросла лопухами и крапивой, но кое-где белела махровыми астрами.

У киоска, наглухо заколоченного досками, ожесточенно ссорились воробьи. Прошла бледная, изможденная, с больным лицом женщина, такая худая, что Полуярову даже почудилось легкое позванивание берцовых костей.

…Давным-давно, в один из последних перед уходом в Красную Армию дней, он бродил с Настенькой по аллеям парка. Ели мороженое, смеялись по каждому пустяку, были уверены, что у них впереди еще много и смеха, и мороженого, и праздничных дней…

Сейчас парк казался Полуярову погостом. Тихо, пусто. Под ногами, как мертвые воспоминания, шуршат мертвые листья. Не хватает только крестов. Принялся искать ту самую скамью, спрятавшуюся в кустах сирени. Долго не мог найти. И сам себя ругал: взрослый человек, командир, а занимается глупостями.

Скамью все же нашел. Может быть, и не ту, но очень похожую. Тоже постаревшую, ушедшую в землю. Сел. Пахло сыростью, прелыми листьями, грибами. Вот и все!

В минорном настроении вышел на Старую площадь. На часах без двух минут три. Дежурная в гостинице сказала, что обычно в три бывает воздушная тревога. И действительно, ровно в три — вот она хваленая немецкая пунктуальность — над городом появились вражеские самолеты. Полуяров давно, еще с июньских дней в Белостоке, научился различать их противный гул. Слышал его и в Гродно, и в Барановичах, и на Березине. А в светлое августовское утро, когда его рота лежала в приднепровской пойме и вражеский самолет проносился с воем над самой головой, Полуяров впервые понял буквальное значение выражения: на бреющем полете. Гитлеровский самолет со свастикой пролетел так низко над оцепеневшим лугом, что казалось, только подними голову — и ее срежет стремительная полость крыла.

Вот и сейчас в светлом чистом небе этот занудливый моторный гул. Часто и сердито захлопали зенитки. Белые облачка разрывов вспыхивали и расплывались в вышине. Немцы бомбили железнодорожную станцию. Было видно, как от самолетов отделяются продолговатые палочки, переворачиваются в воздухе и исчезают, устремившись к земле. Через несколько секунд доносился тупой удар.

Площадь и улицы опустели: все поспешили в укрытия, в бомбоубежища. Только у входа в парк на виду стоял милиционер, прикрыв ладонью глаза от солнца, наблюдал за самолетами, пикирующими на товарную станцию. Строго, размеренно шли они гуськом по прямой, потом передний устремлялся вниз, сбрасывал бомбу. Вслед за ним такую же операцию проделывал второй, третий… Точно, аккуратно, как на учениях.

— Что, паразиты, делают! — негодуя, сплюнул милиционер и машинально потянулся к свистку.

Когда окончился налет, Полуяров пошел в гостиницу обедать. Ресторан при гостинице помещался на втором этаже в длинном, с низким потолком и довольно запущенном зале. Официантки еще только накрывали столики. В обычную процедуру сервировки они внесли новый элемент: возле каждого прибора ставили четвертинку водки.

— Богато живете! — одобрил Полуяров такое «хлебосольство».

Маленькая черненькая и, как мышка, проворная официантка словоохотливо объяснила: местный ликеро-водочный завод не успел эвакуировать готовую продукцию, и теперь ее реализуют во всех общепитовских точках города.

— Не оставлять же немцам, — резонно заключила официантка. О немцах упомянула так, словно вопрос о сдаче города противнику уже решен окончательно.

Обедающих собралось немного, и все они, как видно, проживали в гостинице. Трое военных в летнем хлопчатобумажном обмундировании, уже испытавшем превратности фронтовой жизни. Пожилая дама в черном с испуганным, заплаканным лицом. Как рассказала все та же общительная официантка, дама в черном — генеральша, ожидающая своего мужа из-под Харькова, который должен отвезти ее к родным не то в Мичуринск, не то в Липецк. В дальнем углу обосновалась немолодая пара, у которой, несмотря на тревожную прифронтовую обстановку, по всем признакам наклевывался роман. Он сидел, масляно поблескивая осоловевшими от водки глазами, она, в массивных серьгах и чернобурке на толстых плечах, смеялась басом.

За соседним с Полуяровым столиком обедали трое мужчин и одна женщина. Кроме положенных четвертинок на их столике, заставленном закусками, возвышались сереброгорлые бутылки «Советского шампанского». Главным в этой компании, как видно, был пожилой мужчина, упитанный, с одутловатым, как дыня, несвежим лицом, в золотых «профессорских» очках. На продолговатой его голове белесые волосы зачесаны с большим искусством от правого уха к левому. Волос сохранилась самая малость, и лежали они редко, как зубцы гребенки, в один ряд. Сквозь волосы, как осеннее небо через поредевшую листву, просвечивала немощная плешь.

По левую руку от него сидела женщина, с лицом, выдававшим безнадежную попытку скрыть приближающуюся старость. Жалкие кудряшки провинциального перманента игривились над морщинистым лбом. В профиль женщина до странности была похожа на императора Павла Первого. Бывает же такая игра природы! Сквозь чулки выглядывавших из-под столика ног были видны ее рыхлые, в узлах вен икры. Женщина все время курила, далеко в сторону отставляя худую руку с папиросой, зажатой между указательным и средним пальцами.

Напротив женщины сутуло навалился на столик старик, с обсосанными, словно желтком измазанными, усами и отвислым носом меланхолика. Он чаще других прикладывался к рюмке, морщась и вздыхая, и нос его свисал все ниже. Не чувствовалось, чтобы возлияния бодряще действовали на его душу и плоть.

Четвертый участник трапезы сидел спиной к Полуярову. Был виден только его узкий, сжатый с боков череп, поросший рыжеватыми, чем-то смазанными волосами, да подбритый, как у оскольских женихов, твердый и плоский кирпич затылка.

Компания тихо беседовала, так тихо, что сразу становилось ясно: их разговор не предназначался для посторонних ушей. Время от времени одутловатый поднимал плешивую голову-дыню и настороженным взглядом обводил ресторанный зал.

Заметив, что Полуяров с любопытством поглядывает на соседний столик, общительная официантка зашептала ему на ухо:

— Товарищ командир! Может, заявить куда следует? Третий день они здесь груши околачивают. Говорят, что с Украины едут. Во дворе ихний грузовик стоит, а в нем мешки с деньгами. Сама видела, честное комсомольское! Областной банк: не то Херсонский, не то Николаевский. Очкарик у них главный. Ишь рожу наел! Спрашивается: почему дальше не едут? Я нашему участковому шепнула, да без толку. Он паспорта проверил, а задержать, говорит, правов не имеет, раз они не немецкие шпионы. А какие нужны права! Сразу видно, что дальше ехать и не думают. Я бы таких паразитов на месте расстреливала.

Полуяров глянул в окно. Действительно, во дворе под навесом стоял крытый брезентом грузовик, заляпанный давней грязью. Возле него на ящике расположился мужичишка в ватнике и зимней шапке-ушанке. Дремал, поставив винтовку между ног.

Полуяров уже заканчивал обед, когда сидевший к нему спиной мужчина с бритым затылком поднялся и направился к ширме, над которой виднелась общеизвестная буква «М». Полуяров узнал сразу. Хрящеватый, чуть свернутый набок нос, круглые оцинкованные глаза. Прошло столько лет, а Жабров почти не изменился. Разве еще резче обозначились две складки у железно сжатого безгубого рта. Был он в темном невзрачном пиджачке, серой, на воробьиное яйцо смахивающей, рубашке с неумелым узлом галстука.

Жабров не узнал Полуярова и, равнодушно скользнув глазами по его защитной гимнастерке, прошел в туалет. Было досадно, что из всех старых знакомых тех лет первым, кого он встретил в городе, оказался Жабров. И все же, когда Тимофей возвращался на свое место, Полуяров окликнул:

— Здорово, Жабров!

Тимофей уставился круглыми глазами.

— Вы меня?

— Тебя, Жабров!

Настороженно подошел к столику:

— Чтой-то не припоминаю…

— А ты присмотрись.

— Не из Троицкого, часом?

— Зарой на кирпичном заводе за Московскими воротами помнишь?

Но в оцинкованных глазах Жаброва не просветлело.

— Зарой помятаю, а вас что-то…

— Садись, вспомнишь.

Жабров нехотя сел, положив на край столика железные с белыми плоскими, словно молотком прибитыми, ногтями руки. Все с тем же безразличием рассматривал знаки различия на петлицах гимнастерки Полуярова.

— Так и не узнаешь?

— Вроде… да нет! — запнулся. — Там комсомолец был, стишки еще сочинял. И бывший уголовник, Семкой звали. А вас… — Вдруг несколько оживился. — Постойте, постойте! Такой тощий был, с чубом. Скажи пожалуйста!

Впрочем, было видно, что неожиданная встреча со старым заройщиком не доставила Жаброву большого удовольствия. Проговорил вроде даже с осуждением:

— А ты, вижу, в начальники вышел. Комиссаришь?

— Строевой.

— Чин подходящий. Кто б мог подумать! Пожалуй, и до генерала досягнешь. Война вон какая!

— Высоко хватил.

— Дойдешь! Припоминаю, ты и тогда с книжками все бегал.

Говорил Жабров будто бы и доброжелательно, а в глазах нетающая, недоверчивая настороженность.

— Ну, а ты как живешь? Чем занимаешься?

— Какая моя жизня! — Жабров поджал безгубый рот. — Существую.

Но сытая выбритая физиономия говорила, что дела его идут совсем неплохо.

— Наших старых друзей с зароя встречаешь?

— Какое они мне друзья, — даже обиделся Жабров. — Обормоты и босяки. Нестоящий народ.

(Нет, не забыл Тимошка Жабров, как гнались за ним заройщики с лопатами, как драпал он от них, светя подштанниками!)

— Так ни о ком ничего и не знаешь?

— Старый хрен Зингер еще на кирпичном ошивается.

— А Карайбог Семен?

— Семка! Сказывали, что убит. Похоронной, правда, пока нет. Но слух прошел. Отчаянный человек был. Таких земля долго не держит.

(Помнит Жабров, все помнит!)

— А почему ты не в армии? — задал Полуяров вопрос, возникавший у него в ту осень всякий раз, когда в тылу встречался здоровый мужчина в гражданском.

— И без меня там большие миллионы народа, — неопределенно ответил Жабров. И чтобы отомстить за любопытство, заметил с явной издевкой: — Да и ты, вижу, подальше от фронта держишься.

— Из госпиталя возвращаюсь.

— Выходит, кровь пролил?

— Выходит! — в первый раз почти с гордостью проговорил Полуяров о своем ранении. — И снова на передовую еду!

Жабров отлично понял, для чего Полуяров это говорит, и злые всплески появились в его круглых глазах. Сказал сухо:

— Бронированный я. — И по старой манере растянул складки у рта так, что отвисла нижняя челюсть. — Берегет меня Советская власть.

Плешивый толстяк в золотых очках, внимательно наблюдавший за ними, не выдержал, подошел.

— Прошу прощения! Не помешаю?

Вблизи отечное лицо его совсем казалось больным. Маленькие бесцветные глазки подошедшего с кроличьими прожилками испуганы. Заговорил с плаксивыми нотками в голосе:

— Вам, вероятно, Тимофей Фаддеевич (Полуяров впервые услышал полное имя Жаброва) уже изложил, в каком прескверном, в некотором роде двусмысленном положении мы оказались. Я к нему обратился, как к местному жителю, аборигену, так сказать, за помощью и советом. Я управляющий областным банком. Эвакуируемся в тыл. — И, понизив голос, доверительно сообщил: — Везем некоторую сумму государственных казначейских знаков и ценных бумаг. Путь предстоит дальний, а бензина нет. К кому только ни обращался с просьбой отпустить бензин, принять наличность или составить акт об уничтожении — отказ. Ответ один: следуйте по назначению. А как следовать?

Толстяк говорил плачущим тоном, в котором слышалась заученность. В глаза Полуярову заглядывал пытливо, словно проверял, верит или не верит его рассказу. Под конец совсем взмолился, даже проникновенно прижал пухлые ручки к груди:

— Товарищ командир! Помогите! Справка во как нужна, что деньги сданы или уничтожены. Время-то военное…

— Вам куда приказано следовать?

— В Ирбит! — ответил неуверенно, как бы сомневался в существовании такого города.

У Жаброва опять растянулись складки у рта, отвисла нижняя челюсть. Усмехнулся:

— Далек Ирбит. Немец туда не досягнет, — и подобрал челюсть. Рот снова: стал жестким, старушечьим.

Полуяров пожал плечами:

— Чем я вам помогу? Возвращаюсь из госпиталя, бензина у меня нет. Вы к военному коменданту обращались?

— Был, везде был! — закивал управляющий плешивой головой. — И слушать не хотят.

Жабров поднялся. За ним поднялся и управляющий банка.

— Только и надежда на Тимофея Фаддеевича, — проговорил с неясной интонацией.

Жабров уставился на Полуярова:

— Ну, прощевай, товарищ командир. Может, больше и не доведется. Время оно такое… — и протянул Полуярову железную руку робота. И, уже отойдя от столика, неожиданно обернулся: — Я зла не помню!

— О чем ты? — спросил Полуяров, хотя отлично понял, на что намекает Жабров. Вот и сам он подтвердил догадку. До сих пор не забыл, как бежал тогда на зарое.

Жабров не ответил, только махнул рукой и пошел к выходу. За ним потянулись управляющий банком, брюнетка с профилем Павла Первого и меланхолический усач. Выражение лица у брюнетки было строгое, даже оскорбленное. Словно Полуяров в чем-то провинился перед ними.

— Спугнули паразитов, — на ходу бросила официантка. — Пошли в номер шампанское хлестать. Вот так цельный божий день. Держит же земля такую заразу.

И в самом деле спугнул. Ни к ужину, ни на следующее утро к завтраку управляющий банком и его спутники в ресторане не появлялись. Не было и Жаброва. Да и грузовик с деньгами исчез.

«Верно, в Ирбит тронулись?» — предположил Полуяров. И сам же усомнился. Едва ли! Недаром вертелся возле них Жабров. Он, как ворон, падаль чует. Нет, Ирбитом тут и не пахнет!

3

Все три дня, проведенные в городе, Сергей Полуяров колебался. Как поступить? Попытаться ли увидеть Настеньку, узнать, как она живет, не нуждается ли в помощи? Или так и уехать, не повидавшись! Когда в госпитале он выписывал литер, то думал: вот и увижусь снова с Настенькой. Тогда все было просто. Теперь же одолевали сомнения. После последнего ее письма в дальний гарнизон прошло много времени. Настенька и Назар могли уехать из города. Куда только за годы пятилеток не тянулся рабочий народ, покидая отцами и дедами обжитые места: на Дальний Восток, в Сибирь, на Крайний Север. Дальстрой! Магнитострой! Кузнецкстрой!

Почему он думает, что Настенька и Назар усидели на старом месте, когда миллионы пришли в движение? Ну, а если даже они по-прежнему живут здесь? Зачем он — чужой и ненужный — снова войдет в ее жизнь? Нет, отдохнул три дня, походил по старым выщербленным камням, побывал в Приютском переулке, посмотрел на зарой и уезжай с богом на фронт. Хватит лирики!

Полуяров так бы и поступил в мирное время. Но гремит война. Не сегодня-завтра в город могут ворваться гитлеровцы. Вправе ли он в такие дни не подумать о Настеньке, не прийти к ней просто как старый друг!

Всякое бывает. Вероятно, Назар в армии. Она одна. Может быть, нуждается в дружеской помощи, совете, протянутой руке. Если он сейчас не попытается увидеть Настеньку, хотя бы узнать, как она живет, разве там, на фронте, и потом, после войны, всю жизнь ему не будет стыдно!

…Раньше улица называлась Золотой. Потому, наверно, и запомнил, что нравилось название: Золотая! Сейчас указатель на углу говорил «Улица Петра Коноплева».

Полуяров не знал, кто такой Петр Коноплев. Допускал, что улица по праву названа его именем. Может быть, герой труда или герой Испании, Хасана, Халхин-Гола… Или даже герой первых дней Отечественной войны. И все же досадно было, что улицу переименовали. Разве мало возникает новых улиц. Пусть бы и присваивали им новые названия.

Хотя улица называлась по-новому, для Полуярова она осталась Золотой. Когда поздними летними вечерами он провожал Настеньку домой, улица лежала залитая лунным светом. Деревянные домики спали с закрытыми ставнями. В палисадниках душно и пряно пахли маттиолы. Настенька останавливалась у калитки. Рядом с его лицом побледневшее от лунного света ее лицо. Серые детские глаза.

— До завтра!

С сожалением, что она уходит, и с радостью, что будет завтра, говорил:

— До завтра!

Стукнет калитка, смолкнут ее шаги на ступеньках крыльца, и он идет домой по тихой ночной улице, мимо спящих домиков, мимо черных неподвижных кленов, мимо изнемогавших от великолепия лунной ночи сладострастных маттиол.

— До завтра!

Потом, год, два, три года спустя, он думал, что в его жизни все еще впереди. Еще будет много вечеров, много сирени, много золотых улиц. Где они? Только и была в его жизни Нонна! И та ушла…

…И теперь солнечным осенним днем улица и переименованная была по-прежнему золотой. Кленовые листья, как оранжевые разлапистые кляксы, лежали на выщербленных кирпичах тротуара. В канавах, заросших пыльным побуревшим бурьяном, разомлев под нежарким солнцем, спали собаки. Многие домики, почерневшие и совсем маленькие, стояли с наглухо закрытыми ставнями и накрест заколоченными воротами.

Домик, в котором жила Настенька со своей теткой, Полуяров едва узнал. Так он постарел, осунулся, врос в землю. Только присмотревшись, вспомнил калитку, щеколду, скамеечку у покосившегося крыльца. Ставни на окнах не закрыты, за стеклами — совсем как в прежние времена — темнели фикусы. Значит, хозяева не уехали.

Полуяров открыл калитку, поднялся по скрипучим ступенькам. Постучал так, как стучала Настенька: два раза сильно, а третий раз тихо. Дверь долго не открывали, хотя слышна была возня в сенях. Наконец стукнула задвижка, на пороге появилась старуха. Древняя, сутулая, в валенках, так закутанная теплым зимним платком, что виднелись лишь темные воспаленные глаза.

— Чего тебе?

— Бабушка! Здесь раньше жила Настенька… Анастасия Шугаева?

— Ну, жила!

Темные глаза старухи смотрели недоверчиво.

— Можно ее увидеть?

— А ты кто будешь?

Проговорил с некоторым замешательством:

— Так… знакомый ее один.

Ответ не удовлетворил старуху:

— Нынче все знакомые, — и попыталась закрыть дверь.

— Постой, постой, бабушка! Мы с Настенькой на кирпичном заводе вместе работали. Лет девять тому назад…

— Она-то работала, а вот тебя не припомню, — несколько смягчилась старуха. — Заходи, раз пришел.

Посередине большой, чисто прибранной комнаты стоял круглый стол, застланный скатертью. На диване среди подушек спала рыжая пушистая кошка. Даже головы не подняла, чтобы посмотреть на вошедшего чужого человека.

Старуха села на диван, черной скрюченной рукой погладила спящую кошку. Та замурлыкала, но головы так и не подняла.

— Садись, в ногах правды нет. Зачем тебе Настасья потребовалась? Тетка я ее.

— Случайно приехал в город. Из госпиталя. Решил проведать, узнать, как живет. Время теперь такое.

— Да уж время, — вздохнула старуха. — Куда хуже! — сидела пригорюнившись, смотрела на гостя запавшими глазами. Спросила неожиданно: — До каких таких пор отступать собираетесь? До сопок маньчжурских?

Полуяров молчал, чувствуя горькую справедливость вопроса. Вроде и сам виноват. А в чем виноват? А если не он, то кто виноват? Гитлер? Но разве скажешь старухе: Гитлер виноват в том, что вот уж какой месяц отступает наша армия, бросает на произвол врага родных людей, пускает немца в глубь России.

— До каких пор отступать будем, не скажу, не знаю. Одно знаю твердо: обратно вернемся и всю нашу землю освободим до последнего вершка. Это точно!

Старуха смягчилась, заговорила доверительно:

— Опоздал, сынок. Вчерась только уехала Настасья с ребятами. В эвакуацию.

— Только вчера?! — А он вчера, как на зло, весь день без дела бродил по городу и не знал, что уезжает Настенька.

— С заводом тронулись. Должны были еще недели две назад уехать, да заминка произошла, вагоны только вчерась дали. Прибегала прощаться.

— Разве она не с вами жила?

— Как замуж вышла, к Назару и переехала. У них попросторней будет.

Стучали ходики. Жужжала и билась о стекло муха. На стене над диваном семейная фотография.

— Настасья с ребятами.

Полуяров подошел к фотографии. Чужая женщина в темном платье с гладко причесанными волосами сидела на стуле, держа на коленях годовалого мальчика. Это был маленький Назар. Еще один Назар, чуть побольше, стоял рядом с матерью и смотрел пристально, видно, та ему сказала: «Сейчас из аппарата птичка вылетит!»

Настеньку он и не узнал бы, так она изменилась и совсем по-другому стала причесывать волосы. Только глаза остались прежними: ясными, детскими.

— Для Назара снялась. Одну ему на фронт послала, а одну мне дала. А дошла ли карточка до Назара, бог ведает.

Полуяров молчал. Вот уж не думал, что так тронет его карточка, новая Настенька, ее ребята. Хотелось спросить старуху о том, как жила Настенька все прошедшие годы, счастлива ли? Но старуха, видно, умела отгадывать чужие мысли.

— Ладно они жили. Назар в Настеньке души не чаял. Только что на руках не носил. Да как ее не любить! Умница, хозяйка, душа светлая. А уж хороша собой — другой такой и не сыщешь. Идет, бывало, по улице Ленина — чистая пава. И все Гитлер порушил!

Нужно было радоваться, что так хорошо и счастливо сложилась Настенькина жизнь. Но радости не было. Вспоминалась своя неудавшаяся жизнь, Нонна. Полуяров встал. Старуха смотрела на гостя слезящимися глазами.

— Будете писать — передавайте привет. От старого знакомого Сергея Полуярова.

— Пришлет адрес — отпишу.

— На заводе тогда с нами еще работал Петр Петрович Зингер. Не знаете его?

— Может, и знала, да забыла, — вздохнула старуха. — Годы не те!

Уже прощаясь, спросил:

— А что же вы вместе с Настенькой не уехали? Немцы могут нагрянуть.

— Куда мне с моими болезнями в дорогу пускаться. До базара и то дойти не могу. Соседку прошу. Скоро восемьдесят стукнет. Да и Петрушу как одного оставишь.

Заметив вопросительный взгляд гостя, пояснила:

— Муж мой еще в тридцать шестом помер. Как его могилку без присмотра бросишь. Грех ведь! Немец — что! Он как туча: набежит, прогремит — и нет его. На нашей земле долго не удержится. А нам жить надо!

…Полуяров шел по шуршащей золотой кленовой листве, благо никто теперь не сметал ее с тротуаров. Низкое солнце сквозило в поредевших просветленных кронах.

— Прощай, улица Золотая! Прощай, Настенька! Теперь уж навсегда!

Когда ночью Полуяров лежал в темном и узком, похожем на гроб, гостиничном номере, его донимала бессонница. С вечера он засыпал сразу, но часа через полтора-два просыпался с ощущением, словно что-то навалилось на грудь. Не хватало воздуха, противный липкий пот выступал на лбу. Видимо, немецкая пуля слишком близко прошла возле сердца. К тому же ныло плечо. Нет, медсанбатовский хирург был оптимистом, утверждая, что через месяц больной и не вспомнит о своих ранах.

На окне черная маскировочная бумага, в номере темно и душно. Отчего в таких захудалых гостиничных номерах всегда душно, будто они сто лет не проветривались? Полуяров лежал на спине, уставившись глазами в низкий потолок. Как странно! Когда не спится, он думает о войне, вспоминает Белосток, леса под Гродно, Березину, свою роту, Виктора Воротникова и других командиров взводов. Но, засыпая, видит только мирные довоенные сны: Алеша Хворостов читает стихи; Сема Карайбог с кем-то переругивается; Нонна, высокая, стройная, в новом синем костюме, с развевающимися волосами, идет навстречу ему по Гоголевскому бульвару… Только война ему никогда не снится. Видно, те клеточки мозга, что занимаются сновидениями, щадят его, дают отдохнуть.

Полуяров не зажигает света, не смотрит на часы. И так знает: еще нет двух. Ровно в два, как вчера, как позавчера, в городе объявят воздушную тревогу. Неужели еще нет двух? А может быть, сегодня налета не будет? Может быть, у немцев сегодня выходной или какой-нибудь праздник? Ну да черт с ними!

В гостинице тихо. Город на осадном положении, и все постояльцы давно в своих номерах, не разгуляешься. Полуярову показалось, что он задремал и внезапно проснулся: в дальнем конце коридора послышались торопливые шаги. Стук. Женский голос. Слов не разобрать, но он знает, что говорит женщина. Шаги ее ближе. И снова стук в дверь. Вот и в его дверь постучали громко, настойчиво. Незнакомый голос (наверно, новая дежурная, та девушка-блондинка с перепуганными глазами):

— Воздушная тревога! Спускайтесь в бомбоубежище.

И уже стук в номер напротив, где живет мрачная генеральша:

— Воздушная тревога! Спускайтесь в бомбоубежище!

Шаги удаляются, стуж все глуше и глуше.

Полуяров закурил, поднял на окне маскировочную штору и снова лег. За окном темно и тихо. В коридоре возня, хлопанье дверей, торопливые шаги. И, наконец, тишина. Полная, ночная. Все ушли в бомбоубежище. Полуяров открыл окно. Прохладная, сырая, осенняя ночь. Октябрь. Город темный, тихий, притаившийся. Тихо и в темном беззвездном небе.

Нет, немцы работают без выходных. Прошло несколько минут, и послышался далекий, все нарастающий гул авиационных моторов. Полуяров прислушался: да, немцы.

Гул немецких самолетов все слышней, но наши зенитки молчат. Подпускают поближе. Разом и совсем близко — в минувшую ночь их так близко не было — застучали зенитки. Значит, подвезли и поставили на площади у собора.

Здание гостиницы старое, стены полуметровые, — верно, еще в прошлом веке предвидели, что будут бомбежки. Но и такие стены вздрагивают. Не лучше ли уйти в бомбоубежище? Если на третьем этаже такие толстенные стены, то в подвале, где бомбоубежище, они, наверное, метра в два. И пятисоткилограммовая им не страшна. А береженого, как говорил когда-то Петр Петрович Зингер, и бог бережет. Решил: не пойду. Вспомнилось, как в Гродно пришлось отрывать бомбоубежище после прямого попадания. Нет, уж лучше на кровати…

В окне вспыхивают зарницы, словно далекая гигантская жар-птица взмахивает крыльями. Вот в темное небо врезалось белое лезвие прожектора. Прошло из края в край, задержалось на тучке и сникло, ушло в землю. Окно начало светиться розовым то потухающим, то разгорающимся светом: где-то пожар. В одной раме отстала замазка, и стекло все время дребезжит, даже когда умолкают зенитки. Дребезжит, боится за свою хрупкую жизнь.

Раньше, в июне, он не умел еще отличать разрывы бомб от залпов зениток. Потом научился. Впрочем, не всегда. Порой залпы были необычные: вероятно, стреляли по самолетам те орудия, что вчера днем везли через город.

Гул самолетов стих, перестали бить и зенитки. Только розовое зарево в окне стало еще ярче.

«Как бы железнодорожную станцию не разбомбили, а то и не уедешь отсюда», — подумал Полуяров. Скоро начнут возвращаться из бомбоубежища соседи по номерам. Пройдет в мягких ночных туфлях удрученная генеральша. Простучит сапогами алтайский животновод. Что он делает здесь, в прифронтовом городе? Чем интересуется: удоями, кормовыми рационами, силосными башнями? Бред какой-то! Хорошо бы лечь на правый бок и уснуть. Но сон не идет. Где теперь Нонна? Куда, в какую Среднюю Азию отвез свою молодую жену полковник, а может быть, уже и генерал?

Нонна! Нонна! Что ты делаешь в Средней Азии? Ходишь вдоль журчащих арыков, любуешься знаменитыми памятниками архитектуры? Регистан, Гур-Эмир, Биби-Ханым… Помнишь, рассказывала, что девочкой плакала, когда в Москве сносили храм Христа Спасителя? Сколько теперь взорвано, уничтожено! Плачешь ли ты теперь?

4

За те несколько дней, которые Полуяров провел в городе, он больше не встречал Жаброва. И был рад. На кой бес нужен ему робот с безгубым ртом.

И все же встретил еще раз. Совсем неожиданно. В последний день. Утром, отметившись в комендатуре, где все уже было на колесах, Полуяров отправился на вокзал. Трамваи не ходили, попутные машины мчались без остановок: голосуй не голосуй. Чтобы сократить путь на станцию, Полуяров пошел не по главному шоссе, связывающему город с железнодорожным вокзалом, а свернул в пригород, в тихие безлюдные улочки окраины, знакомые еще по тем далеким комсомольским временам, когда ходили они на субботники на товарную станцию и пели неизменную:

Ты, моряк, красивый сам собою,

Тебе от роду двадцать лет.

Полюби меня, моряк, душою,

Если любишь — дай ответ.

По морям, по волнам

Нынче здесь, завтра там…

Теперь тут было тихо и пусто. Многие домишки, где жили главным образом железнодорожники, стояли с заколоченными ставнями: хозяева эвакуировались или не хотели смотреть на мир, ставший таким страшным. От непривычной пугливой тишины и настороженности на душе у Полуярова стало тоскливо. Было такое чувство, будто и он виноват в том, что брошены на произвол судьбы беззащитные мирные хибары, голые, почерневшие палисадники, вся улица, поросшая пожухлой кашкой и бурьяном. Показалось даже, что слепые в фиолетовых разводах стекла окошек смотрят с укором, осуждающе. Черт знает что!

Тревожило и то, что шел он на станцию, что называется, наобум. Еще дежурный помощник военного коменданта, вконец измотанный и осатаневший капитан, высказал сомнение по поводу поезда на Москву.

— Хотя бы в Воронеж проскочить! — вслух мечтал Полуяров, ругая себя последними словами за то, что проторчал в городе до последнего дня. И дела никакого не было, а так, одна лирика. Не хватает еще застрять здесь и угодить немцам в лапы.

Чтобы окончательно испортить настроение, зачастил осенний занудливый дождь. А безлюдной скособоченной улице нет конца.

Неожиданно возле крепкого, из темно-красного кирпича сложенного дома, который и под дождем браво смотрел на улицу пятью окнами с массивными ставнями, Полуяров увидел Тимофея Жаброва. Под мелкой сыпью дождя тот стоял в одном костюме и вглядывался в сторону города: поджидал кого-то. Заметив Полуярова, Жабров насупился:

— А, товарищ командир! — и, по своему обыкновению, оттянул нижнюю челюсть. — На станцию прямуешь?

— Угадал, Жабров!

— Вроде только поезда в столицу нашей Родины город Москву уже отходились, — проговорил равнодушно, без всякого признака иронии.

Все же Полуяров чувствовал, что Жабров с удовольствием сообщает ему такую новость.

— А на Воронеж?

— На Воронеж! — Жабров снова оттянул нижнюю челюсть и процедил сквозь крепкие зубы старую, еще с времен зароя знакомую, поговорку Алеши Хворостова, прозвучавшую теперь довольно зловеще: — На Воронеж — хрен догонишь!

Некоторое подобие усмешки тронуло безгубый рот Жаброва.

— Догоню, не беспокойся, — бодро, назло Тимошке, проговорил Полуяров, хотя совсем не был в том уверен. — А ты, вижу, остаешься? — спросил, лишь бы досадить Жаброву: было ясно, что тот не собирается эвакуироваться. Уж слишком спокойно, с ленцой разговаривал Жабров, как человек никуда не спешащий и ничем не озабоченный. Да и одет не по-дорожному. Напялил на себя новый серый костюм в «елочку», влез в новые оранжевые (в дождь-то!) полуботинки, старательно завязал новый галстук. В таких полуботинках, на зиму глядя, не уезжают в дальний путь.

Жабров молчал.

— Остаешься? — снова спросил Полуяров.

— Жду машину с производства, должна заехать, — глянув в конец улицы, угрюмо проговорил Жабров.

Калитка отворилась, и на улицу выглянула полная женщина в нарядном домашнем халате: черные розы на алом фоне. Полуяров сразу узнал — Василиса. Те же черные блестящие, будто гуталином смазанные, волосы, низко растущие от лба, те же нагло-красивые порочные, правда, теперь уже припухшие глаза. И раздалась она слишком, особенно в груди и бедрах, и явственней прежнего темнел и кучерявился пушок на верхней губе. Теперь даже больше, чем раньше, шла к ней старая уличная кличка — Бабец.

Василиса посмотрела на военного недоверчиво, пожалуй, с тревогой и, конечно, не узнала в нем бывшего заройщика. Да и как ей было узнать Полуярова, когда там, на зарое, она не различала их, считала падлом, и только.

— Что случилось, Тимоша? — спросила с беспокойством, придерживая полу расстегнутого халата.

— Да вот старый знакомец на вокзал поспешает. — Жабров замолчал, давая понять, что разговор окончен.

Домашний халат Василисы подтвердил догадку Полуярова, что Жабровы уезжать не собираются.

— А вы, вижу, эвакуироваться не думаете?

— Куда мы от своего добра поедем, — сердито буркнула Василиса и неприязненно посмотрела на Полуярова. — Говорят, немцы мирных людей не трогают.

— Цыц, мымра! — гаркнул Тимофей и бесцеремонно втолкнул супружницу во двор: — Катись отсель!

Подобрав полы халата, Василиса проворно шмыгнула в дом. Видно, в такие минуты ее не очень обременяли пышные телеса. Уставившись на Полуярова круглыми оцинкованными глазами, Жабров проговорил, как бы извиняясь за глупость, которую сморозила жена:

— Дура баба, городит черт те что!

Только теперь Полуяров заметил, что на доме прибита дощечка: «Владение Т. Ф. Жаброва».

Значит, о добре Василиса упомянула не зря.

— Жена у тебя, Тимофей, храбрая. Не боится гитлеровцев.

— Баба, она и есть баба. Что с нее возьмешь? — Жабров явно тяготился разговором.

В открытой калитке виден просторный, чисто прибранный двор, и в глубине у нового сарая стоит уже знакомый Полуярову, заляпанный грязью грузовик, крытый брезентом. На подножке с винтовкой, зажатой между колен, дремлет все тот же мужичонка в ватнике и ушанке. Полуярову даже показалось, что в окне, среди темных листьев фикуса, блеснули золотые дужки очков управляющего банком.

— Оказывается, твои знакомые еще не уехали в Ирбит? Не достал ты им бензина?

Жабров смотрел на Полуярова сердито, глаза стали совсем круглыми.

— Достал. Мое слово крепкое. Вместе и поедем. Ну, прощевай, товарищ командир! — резко оборвал и взялся за ручку калитки. — Бувай! Не кашляй!

Полуяров стоял в нерешительности. Не было сомнения, что Жабров врет и никуда уезжать не собирается. Да и банковские деятели не торопятся в Ирбит. Что делать? Вернуться в город, в комендатуру? Но застанет ли он там кого-нибудь? Может быть, по главной улице города уже несутся, фыркая и чадя, немецкие мотоциклисты, угрожающе поводя по сторонам злобными пулеметными стволами. Не лучше ли без долгих размышлений вытащить пистолет из кобуры и тут же у калитки пристрелить Тимошку?

А за что? Вдруг он действительно ждет машину, чтобы уехать из города? И Василиса сболтнула сдуру? Ну, а если, предположим, они останутся в городе? В чем их преступление? Разве нет и его, Полуярова, вины в том, что Красная Армия оставляет город за городом. За что же он убьет человека? За то, что Тимофей Жабров ненавистен ему, за то, что он чует в нем врага? Разве можно убить человека, подчиняясь своим эмоциям?

— Что ж, прощай, Тимоха! Может, еще схлестнутся наши пути, — с усилием проговорил Полуяров.

— Все может быть. Человек предполагает, а бог располагает, — проговорил Жабров чуть ли не с сожалением. — Только как бы немец вас в тайгу не загнал. С ним шутки плохи.

— Ничего! Мы и в тайге выстоим. И сюда вернемся.

— Оно, конешно, Советская власть цепкая, — в раздумье проговорил Жабров не то с одобрением, не то с сожалением. — Я-то знаю!

— Так оно и будет, Жабров! Запомни! Вернемся!

— Ну, прощевай! — еще раз буркнул Жабров и хлопнул калиткой.

— Нет, до свидания, Жабров! Мы еще встретимся! — крикнул Полуяров через забор и зашагал на станцию. Шел и ругал себя: нет, надо было пристрелить Жаброва. Кто бы осудил его? Идет-то он сейчас вроде по ничейной полосе… А на худой конец за самосуд послали бы в штрафную. Зато на земле советской одним гадом было бы меньше.

Дождь совсем разошелся. Темнело быстро, под сапогами зачавкала грязь, и впереди не видно ни одного огонька: затемнение.

…Военный комендант станции — худой издерганный майор, в помятой гимнастерке с расстегнутым воротом, на котором морщился пожелтевший от пота подворотничок, — стоял у стола с телефонной трубкой, прижатой к уху. Был он в состоянии полного изнеможения, даже пошатывался, и сорванным голосом кричал в трубку:

— Петренко! Петренко! Почему молчишь? Да отвечай, черт тебя подери! Петренко! — В трубке шумело, хрипело, потрескивало, и майор колотил кулаком по рычагу аппарата: — Петренко! Отвечай! Петренко!

Посмотрев на Полуярова непонимающими глазами и не отрывая телефонную трубку от уха, майор прохрипел:

— Какая Москва! Немцы, верно, уже в Орле, а ты — Москва! — И, не отпуская трубку от уха, проговорил мученически: — Сесть не могу. Как сажусь, так и засыпаю! — И снова застучал по рычагу аппарата: — Петренко! Отвечай! Петренко!

— Как же быть? Отпуск у меня кончается. В полку ждут.

— Какого дьявола торчал здесь до последнего дня? От тещиных блинов оторваться не мог? — с озлоблением набросился комендант на Полуярова, словно тот был виноват в неразберихе, в отсутствии связи, в поминутном дерганье. Но видно, до него дошло, что человек рвется не в тыл, не за Волгу, а на передовую, и смягчился: — В тупике на пятом пути состав стоит. Пытаемся на станцию Грязи отправить. Как прицепят паровоз — так и айда! Не зевай! — добавил он уже дружески и снова закричал в телефонную трубку: — Петренко! Черт полосатый, да отвечай же! Петренко!

На Грязи так на Грязи, выбирать не приходилось, и Полуяров бросился искать спасительный тупик. А комендант стоял, покачиваясь у стола, и кричал в трубку:

— Петренко!

А где Петренко? Может быть, давно уже лежит он недвижимо на своей станции среди разбитых аппаратов связи, притрушенный кирпичным прахом бомбежки, и даже архангельским трубам не поднять его.

На перроне — тьма кромешная. И в этой тьме спешат, перекликаются, плачут и ругаются люди с детьми, с мешками, с корзинами. Все пути забиты темными неподвижными составами. На открытых платформах покорно мокнут под дождем голые остовы машин, станков. Откуда они? Может быть, днепропетровские, или запорожские, или харьковские…

Пробираясь под вагонами в поисках пятого тупика, Полуяров заметил искры, выбивающиеся из поддувала паровоза. На парах! Возле паровоза темнела фигура в ватнике с молотком и ящиком в руках.

— Друг! Куда путь держите? — как можно уважительней обратился Полуяров к ватнику.

— Куда, куда! — огрызнулся ватник. — На кудыкину гору! — и исчез в темноте.

Полуяров остановился в нерешительности: продолжать поиски тупика или выяснить, куда направляется паровоз. Из паровоза свесились усы с торчащей в них искрой цигарки:

— Вам куда, товарищ командир?

— Мне бы в сторону Москвы, — неуверенно проговорил Полуяров, боясь, что и здесь, как комендант, поднимут его на смех. — Или хотя бы на Воронеж.

— Залазь быстрей. Сейчас трогаемся. Авось до Скуратова проскочим.

Полуяров одним махом вскочил на тендер, который был забит мелкой угольной крошкой, сырой от дождя, лег прямо на уголь — черт с ним, с обмундированием, — ныло плечо и левый бок. Тендер сразу же дернулся, послышалось сипение и свист пара. Бог весть как отыскивая во тьме свободную колею среди неподвижных составов, паровоз вырвался из границы станции.

Город остался сзади и чуть слева. Но сколько Полуяров ни смотрел, не видно было ни одного огонька, ни одной памятной приметы. Черный бездонный провал оставался позади. Томительное чувство стыда и вины владело Полуяровым. Вот ты уезжаешь, а они остались: и старый дом в Приютском переулке, и собор на площади, и скамья в городском парке, и Золотая улица. И люди, люди… Словно во второй раз бросал он город своей юности. Но бросал теперь на разграбление.

Слева во тьме гудело небо, и земля и край горизонта всплескивали далекими зарницами: приближался фронт.

5

В управлении кадров со старшим лейтенантом Сергеем Полуяровым разговор был короткий и вполне деловой:

— Направляетесь в распоряжение отдела кадров штаба 10-й армии.

— Я и был в 10-й армии.

— О той 10-й забудьте. Есть другая 10-я армия. Формируется. Туда и отправляйтесь. Понятно?

— Так точно!

— Вот и хорошо. Получайте предписание и сегодня же в дорогу.

…Какая непроглядная, темная, неласковая Москва! Где-то там, за Химками и Красной Поляной, — немцы. А ему надо ехать на восток!

Позвонить Никольским? Вдруг они остались в Москве? Может быть, Ядвига Аполлинариевна побоялась бросить свою выхоленную и вылизанную квартиру? Но что он скажет ей? Что по-прежнему любит ее дочь? Глупость! Да, вероятнее всего, их нет в Москве. Как ни дорого Ядвиге Аполлинариевне антикварное старье, а все же собственная жизнь дороже. Подхватила своего народника-акушера и умчалась на восток! С усмешкой вспомнил солдатскую поговорку:

Кому война,

А кому Фергана!

Но когда до отправления поезда осталось несколько минут, он бросился по затемненному перрону Казанского вокзала, нашел будку телефона-автомата, чуть ли не за шиворот вытащил из нее какого-то штатского жорика в коротеньких брючках и куртке с карманчиками и прокричал телефонистке навсегда запомнившийся номер. Трубку в квартире Никольских подняли сразу. Прежний голос Нонны:

— У аппарата!

Это было так неожиданно, невозможно, невероятно, что Полуяров оцепенел с трубкой, прижатой к виску. А голос Нонны звучал:

— Что же вы молчите? Я слушаю вас. Кто звонит?

И вдруг как прямое попадание:

— Сергей! Это ты?

Оглушенный, Полуяров осторожно повесил трубку на рычаг. Как она могла догадаться, что звонит он? Мистика! Почему из всех своих знакомых она назвала его имя? Только за такую непостижимую ее чуткость можно все забыть, простить, все бросить и идти за ней куда угодно. Почему Нонна в Москве? И почему не у мужа, а в доме родителей?

…В темном, битком набитом вагоне Полуяров стоял, прислонившись к дверному косяку. Впереди еще вся война. Сколько шансов у него, командира стрелковой роты, выжить в такой войне? Ну, один шанс! Ну, полшанса! Все равно! Он выживет. Он услышит еще ее голос. Единственный и молодой:

— Сергей! Это ты?

В штабе вновь созданной 10-й армии тоже были деловые люди.

— Старший лейтенант! Имеете боевой опыт. Отлично! Принимайте стрелковую роту. Желаем успехов!

Глава шестая

ЧУЖАЯ КРОВЬ

1

В первый раз Федор Кузьмич Хворостов увидел своего единственного сына Алексея, когда парнишке было уже шесть лет.

Так сложилась жизнь.

Два лета с трехрядкой и леденцами молодой парень Федя Хворостов бегал в деревню Вербное, где проживала со своими родителями робкая синеглазая девушка Анютка Сотникова. А на третью осень забрили Федю, как и положено, в солдаты. Зачислили в 301-й Бобруйский пехотный полк.

Три года под Житомиром изучал рядовой Федор Хворостов солдатские науки: маршировал, делал ружейные приемы, учил, кто враг внутренний и кто враг внешний, лихо пел:

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поет!

Ать, два,

Горе не беда,

Канареечка жалобно поет.

Только отслужил действительную, только договорился с отцом и матерью Анютки о свадьбе, как прискакал конный нарочный от господина уездного воинского начальника:

— Война!

Отвезли на железнодорожную станцию Федора Хворостова, посадили в товарный вагон по известной норме «сорок человек, восемь лошадей» и повезли через всю Россию, на край земли, в Маньчжурию.

А Анютка ждала. Многие заглядывали через плетень на усадьбу Сотниковых, не раз косматый Дружок с остервенением набрасывался на сватов. Но всем от ворот поворот.

Дождалась! Вернулся из-под Ляояна Федор Хворостов. Сыграли свадьбу. Жили хорошо, дружно. Крепка любовь, выдержавшая испытание времени. Одна беда — не было детей. Другие бабы, как осень, так и несут в подоле, а тут нет и нет. Чего только не делала Анна Хворостова! Пила настойки из трав, глотала пилюли, которыми снабжал ее ученый фельдшер Филипп Иванович из Сковородино, ходила к шептухе на выселки, съездила даже в уездный город, в земскую больницу к доктору с чудным названием — и не выговорить — гинекологу.

Все без толку!

Тогда решилась на крайнее средство: пошла пешком в древний город Киев поклониться святым мощам печерских угодников. Шла с толпою богомольцев недели две. Наконец еще издали вырос над рекой огромный, черный, верно, чугунный человек с крестом в руках. А за ним слева, в густой зелени парков и садов, загорелись на солнце лаврские купола. Так красив и чуден был город над рекой, что Анна даже всплакнула.

Три дня жила в лавре. Ходила в дальние и ближние пещеры, била поклоны. Помогла ли сила лаврских мощей, целебной ли оказалась святая днепровская вода, но пришел день, и Анна, краснея, как девочка, сказала мужу:

— Тяжелая я, Федюша!

А через несколько дней опять прискакал конный нарочный от господина уездного воинского начальника:

— Война!

Снова погнали мужиков, в том числе и Федора Хворостова, в волость. Опять меряли, взвешивали, щупали, заглядывали в уши, рты и признавали годными для военной службы: России нужны были солдаты. Посадили в товарные вагоны и повезли в Галицию.

А в троицкой церкви святого Вознесения волосатый отец диакон тянул умопомрачительным басом:

Спаси, господи, люди твоя

И благослови достояние твое,

Победы благоверному императору нашему

Николаю Александровичу…

Анна стояла на коленях с испуганным пожелтевшим лицом, прижимая руки к животу, где тревожно и радостно шевелилась новая жизнь.

Сын родился маленький, слабенький. Назвали Алексеем. Алексей — человек божий!

А война шла. Рядовой Федор Хворостов был под Перемышлем и Сарнами, под Львовом и на Карпатах. За спасение ротного командира на реке Сан получил Георгиевский крест.

Однажды письмо из действующей армии пришло с обратным адресом: «365-й полевой подвижной госпиталь». Значит, ранен!

…Бои, ранения, полевые подвижные госпитали. А в далеком Троицком молодая мать Анютка Хворостова рвала жилы на жабровском поле, чтобы прокормить своего первенца — сынка Алешеньку.

Пошел семнадцатый год, весь в полковых и ротных собраниях, митингах. Железнодорожный состав, в котором рядовой Хворостов ехал с фронта, повернул на Питер, на подмогу рабочим, поднимающимся против буржуев и временного — одно слово-то какое! — правительства.

…Красногвардейца, чоновца, красного конника Федора Хворостова бросала революция на борьбу с врагами молодой Советской республики. Кончил войну Федор Хворостов в Крыму, в городе Джанкое, на лазаретной тифозной койке. И вот в потертой солдатской видавшей виды шинелишке, в буденовке с боевым шишаком вернулся в родное Троицкое. Навстречу ему выскочила из избы подурневшая, почерневшая Анютка, а за ней, дичась и хныкая, держась за мамкин подол, вышел белесый мальчонка.

— Встречай, Алешенька, родненький наш вернулся!

Так произошла первая встреча отца с сыном.

…Привез Федор Хворостов с гражданской войны хороший трофей — приобретенную в конном полку подходящую для села профессию — кузнечное мастерство. Повозился с недельку по хозяйству, починил избу, навел порядок во дворе и пошел работать в сельскую кузницу.

Детей больше не было. А так хотелось еще доченьку, чтобы самому покачать на руках.

Алешенька рос шустрым и бойким. С детства пристрастился к книгам. Каждый раз, когда отец возвращался из города, Алеша ждал не баранок и леденцов, а книжек с цветными рисунками и стишками Демьяна Бедного — мужика вредного, или «Песнь о великом походе», написанную еще не известным ему поэтом с таким красивым, как весенний лес, именем — Сергей Есенин.

Федор Кузьмич книжки привозил, хотя и не был уверен, что они принесут сыну счастье. Как всякий отец, он мечтал, что сын пойдет по его стопам, подрастет и станет к горну. Но пришлось смириться с мыслью, что помощника у него не будет.

Учился Алеша хорошо, окончил семилетку в Троицком и по путевке комсомольской ячейки уехал в город, на кирпичный завод. И однажды в конце августа явился нежданно, оглушил с порога:

— Папа и мама! Поздравьте! Уезжаю в Москву учиться. На рабфак!

Какие тут поздравления! Услыхав о Москве, Анна Ивановна испугалась. Ей, за всю жизнь только раз ходившей пешком в Киев, Москва представлялась неким градом Китежем, находящимся за тридевять земель. Умом понимала: придет день, когда ясным соколом улетит Алешенька. И боялась такого дня. Как отпустить сына в далекую Москву, где на каждом шагу будут подстерегать его напасти: трамваи, болезни, дурные женщины?..

Федор Кузьмич, хотя и боязно было расставаться с сыном, понимал: правильно решил Алексей. Раз в кузнецы не пошел — пусть пробивает дорогу в науку.

— На кого ж будешь учиться? — смирившись, поинтересовалась мать.

— В рабфаке искусств. На писателя.

Признание сына совсем смутило Анну Ивановну. Артисты, музыканты, клоуны и писатели, по ее мнению, были людьми неосновательными, вертопрахами. Что-то сомнительное и даже постыдное было в их занятиях. Если Лешеньке вздумалось ехать учиться в Москву, то лучше бы выбрать профессию серьезную, солидную, — скажем, врача, агронома, учителя. И кормить будет, и от людей почет и уважение. А то… Было отчего закручиниться.

Уехал Алеша, и жизнь стала пустопорожней, как щи без мяса. От письма к письму. Первое время сын писал часто, по два-три письма в неделю. Описывал все: как волновался на приемной комиссии, как устроился в общежитии, с кем подружился. А какой замечательный город Москва! Сколько здесь исторических памятников, музеев, театров. И все надо посмотреть, везде побывать, все узнать.

На зимние каникулы сын приехал повзрослевший, радостный. Ходил по избе широкими мужскими шагами, рассказывал о столице, о занятиях, о новых друзьях или читал наизусть стихи. Да так громко и хорошо, как артисты по радио:

Оружия

любимейшего

род,

готовая

рвануться

в гике,

застыла

кавалерия острот,

поднявши рифм

отточенные пики.

Незаметно пролетели каникулы, и снова медленной чередой потянулись дни: когда-то придет лето, когда-то снова приедет Алешенька?

Но в июне пришло письмо, грянувшее как молотом о наковальню. Алеша летом домой не приедет. Собрался с товарищами на Кавказ посмотреть Эльбрус, пройти по Военно-Грузинской дороге.

Как ни горька была весть, родители все же радовались: Алешеньке хорошо!

Так бежало время. Все реже приезжал Алексей Хворостов в Троицкое. Он уже учился в Московском университете, готовился стать учителем (слава богу, прошла блажь идти в писатели).

И вот наступил день, когда Алексей сообщил родителям о своей женитьбе. Жена, как и он, студентка, тоже будет преподавателем, зовут ее Азой. И он ее очень, очень, очень любит.

Удар был неожиданный, под самое сердце. Почему не попросил родительского благословения или хотя бы совета? Да просто предупредил бы. Рос таким послушным, ласковым мальчиком, без спроса, бывало, шага не ступит. А тут — на тебе! Будто они и не родители. Смутило и то, что невестку звали по-чудному, не по-русски — Азой. Кто такая, какого роду и племени — не известно. Аза — и все!

Федор Кузьмич ходил мрачный, как кузнечный мех. Собрался отчитать сына по-свойски, да передумал. Делу не поможешь, только озлобишь. Видно, у молодых теперь такая мода.

Вроде смирилась и Анна Ивановна. Только по ночам, когда засыпал муж, плакала в подушку: за что их так обидел ненаглядный Алешенька!

В начале января пришла телеграмма: «Приезжаем на каникулы. Целуем! Алексей, Аза».

Разом забылась обида. Анна Ивановна заметалась по избе, как девка в ожидании сватов. Не ударить бы лицом в грязь перед невесткой. Она столичная, наверно, избалованная и привередливая, привыкшая к городским порядкам. Надо, чтобы и в их избе все было в лучшем виде.

На станцию встречать дорогих гостей Федор Кузьмич поехал на колхозной полуторке — уважил председатель колхоза. Московский поезд подкатил к перрону запорошенный снегом, окутанный паровозным дымом и паром. У Федора Кузьмича от волнения или морозного ветра слезились глаза. Выругался:

— Совсем ослаб, старый дурак!

Из вагона первым выскочил Алексей и, не поздоровавшись по-настоящему с отцом, бросился помогать молодой жене сойти с высоких обледеневших ступенек.

Федор Кузьмич с обидой отметил такую промашку сына.

В лицо била метель, и Федор Кузьмич сразу не рассмотрел невестку. Только сверкнула из-под платка черным глазом:

— Здравствуйте!

Ни по имени, ни тем более отцом Федора Кузьмича не назвала.

Это он тоже отметил про себя.

Азу посадили рядом с шофером, а отец и сын забрались в кузов. Было холодно, мело, и разговаривать особенно не пришлось. Все коротко:

— Как здоровье, отец?

— Ничего, тяну. А ты?

— Все благополучно. Мать как?

— Скрипит!

И вся беседа.

В избу вошли заметенные снегом, притоптывая. Сбросив пальто и шапку, Алексей стал помогать жене.

«Что-то уж очень он вокруг нее вьется, — с той же обидой засек Федор Кузьмич. — Видать, крепко взнуздала!»

Наконец Аза освободилась от платка и шубы и, еще поеживаясь от недавнего холода, прошлась по чисто вымытым половицам. В избе стало тихо, так тихо, что совсем по-ночному застучали часы на стене: невестка оказалась нерусской. Не то еврейка, не то цыганка. Это было видно по всему: по бледно-коричневому цвету лица, по темным густым бровям, по носу с горбинкой, а пуще всего по глазам — черным, большим.

Старики растерялись. Смотрели на невестку и с неотвратимой ясностью убеждались: чужая кровь.

Алексей с недоумением посмотрел на мать и отца. Не мог понять, что поразило родителей в Азе. Мать стояла у стола с тарелкой в руках. Ей казалось, что произошло непоправимое.

— Чего стала! — сердито крикнул на жену Федор Кузьмич. — Ужинать готовь. Люди с дороги.

— Сейчас, сейчас! — спохватилась Анна Ивановна и, бестолково суетясь, начала накрывать на стол.

Мужчины выпили по рюмке водки. Анна Ивановна, смущаясь, словно сама была в гостях, пододвинула невестке тарелку с домашним салом:

— Кушай, Азочка! — и совсем смутилась: «Может, она сала и не ест?»

Но Аза взяла кусочек, положила на свою тарелку. Ела медленно, как бы нехотя, и вилку держала по-чудному, в левой руке.

«Не левша ли? — подумала Анна Ивановна. — Или у них так положено?»

Разговор за столом не завязывался. Алексей рассказывал об университете, о том, как они живут, где снимают комнату. Анна Ивановна робко поддакивала, а Федор Кузьмич хмуро молчал и одну за другой осушил пять рюмок водки, что с ним случалось редко, разве только на престольный праздник.

Аза тоже молчала и ела, видимо, для приличия, чтобы не обидеть родителей мужа. Когда Алексей подвинул ей миску с солеными огурцами, подняла на мужа большие тревожные и радостные глаза.

«Любит, видать». — И на душе у Анны Ивановны стало легче.

Гостей положили на кровати в большой комнате, а старики легли на печке. Федор Кузьмич, как всегда на непривычном месте, долго ворочался, вздыхал. Анна Ивановна спросила шепотом:

— Кто она такая по крови?

— Кто ее знает! — вздохнул Федор Кузьмич и раскашлялся.

— Тяжелая она, — сообщила Анна Ивановна.

Федор Кузьмич помолчал. Проговорил хмуро:

— Городская. У них это дело быстро.

Долго не мог заснуть. Вставал, курил, сидя в одном исподнем у печки. От выпитой водки мутило.

Не спала и Анна Ивановна. Было жаль мужа, который так переживает. И сына жаль, женившегося на хлипкой, незавидной девушке. А сколько в одном Троицком добрых, как херсонские арбузы, девчат — рослых, красивых, веселых. Такую бы невестку ввести в дом! Работала бы, песни пела, детей рожала. Но больше всех она жалела того, еще не рожденного ребенка, который будет чужим, вроде сироткой.

По приезде Алексей сказал, что в Троицком они погостят недели две, но уже на третий день начали собираться в обратный путь. Анна Ивановна пыталась отговорить сына, просила погостить еще немного, Федор Кузьмич угрюмо отмалчивался. Он теперь и сам заметил, что невестка беременна. Но это не смягчило его. Наоборот, даже обидней стало, что его внук будет полукровкой.

Гости уехали, и словно гроб вынесли из избы: тихо, тоскливо. Алексей письма писал редко и только о себе: жив, здоров. О жене не упоминал, словно и нет ее. Значит, почувствовал, что Аза не приглянулась родителям. И обиделся. В конце мая пришла телеграмма:

«Аза родила сына. Назвали Федором».

Но и то, что внука назвали его именем, не обрадовало Федора Кузьмича. Теперь он винил невестку не только в том, что она чужой крови, но и в том, что отняла у них сына. Из-за нее они рассорились с Алексеем, и жизнь их стала, как кузнечный горн без огня.

Федор Кузьмич с утра до позднего вечера пропадал в кузнице, забываясь за работой. Когда же вечером возвращался домой, то по глазам жены видел, что та плакала. Это еще больше сердило. Кричал на жену, придирался по всяким пустякам, а однажды даже ударил ее, чего раньше никогда не случалось.

В конце лета Алексей один приехал домой на несколько дней. По всему видно было, что он не простил родителям холодного приема жены. Надо бы помириться, но Федор Кузьмич не умел лукавить и притворяться. Он ни разу, даже из вежливости, не спросил Алексея о жене и внуке, делал вид, что они и не существуют на белом свете.

Еще больше обиделся Алексей. Уехал не попрощавшись, как чужой. Писал совсем редко, раз в месяц. В одном из последних писем сообщил, что он и Аза университет окончили, получили назначение в Смоленск, где будут работать преподавателями.

Пришла зима, суровая, с невиданными морозами. Померзли фруктовые деревья, на лету коченели птицы. После рождества пошли метели, снега навалило чуть ли не под стреху.

Алексей не приехал ни на Новый год, ни на пасху.

— Все она виновата, змея подколодная, — жаловалась Анна Ивановна соседкам. — Черная, худющая, ни рожи ни кожи. А что касается женских мест, так у нее и спереди и сзади доска доской. Посмотреть не на что. И характер скрытный. Она и сына против нас восстановила.

2

Когда в июньское светлое, ничего о близкой беде не предвещавшее воскресенье нежданно ударила война, когда за несколько дней из Троицкого увезли на фронт всех молодых ребят и мужиков, когда дурными голосами завыли новоиспеченные солдатки, предчувствуя свою вековечную вдовью долю с воловьим трудом днем и холодной тоской одиноких ночей, когда затрепыхал над правлением колхоза кумач «Все для фронта! Все для победы!», Анна Ивановна Хворостова не находила себе места. Как Алешенька? Конечно, призвали в армию, послали на фронт. Где он воюет? Жив ли?

А война шла. По селу, как змеи в траве, ползли жалящие слухи: «Немец взял Барановичи», «Немец взял Минск», «Немец идет на Смоленск…».

А в Смоленске семья Алексея. Что-то будет!

И вот однажды утром под самыми окнами пронзительно завизжали автомобильные тормоза. Не успел Федор Кузьмич застегнуть ворот рубахи, как в избу вошел Алексей. В военном: гимнастерка, ремень, галифе, сапоги. Из-под пилотки, надетой набекрень, ломаная струйка пота. За Алексеем робко переступила порог Аза, ведя за руку мальчика.

Сын показался матери худым и выросшим, — видно, таким делала его военная форма. Без поцелуев и объятий, прямо с порога проговорил запыхавшись:

— Папа и мама! Привез жену и сына. Пусть пока у вас побудут. Хорошо? А мне сейчас уезжать надо!

— Как сейчас! — похолодела Анна Ивановна. — Как же так! Хоть денек погости. Я сейчас тесто поставлю, пирожков испеку.

— Не могу, мама, надо ехать, — непривычно ласково и даже виновато проговорил Алексей и обнял мать за плечи. — Надо!

Федор Кузьмич, растерянный и обмякший, засуетился:

— Мать, хоть кусок сала достань.

— Ничего мне не надо, все есть! — И проговорил просительно: — Жену и сына поберегите. Прошу!

— Само собой, — буркнул Федор Кузьмич и отвернулся: стареть стал кузнец.

Алексей поднял на руки сынишку, поцеловал в лоб, молча обнял жену. Аза не плакала, только тоскливыми глазами смотрела на мужа.

Наспех поцеловав отца и мать, Алексей выбежал за ворота, где нетерпеливо сигналила машина. Вскочил в кабину, и грузовик рванулся по улице, провожаемый сумрачными взглядами соседок: все знали, куда спешит сын кузнеца Федора Хворостова.

Анна Ивановна стояла на крыльце, держась за косяк, и смотрела, как подпрыгивает и пылит на деревенской улице уезжающая машина. Может быть, еще откроется дверца кабины и выглянет Алешенька. Но дверца не открылась.

Когда Анна Ивановна вошла в избу, то не узнала Азу. И без того смуглое худое ее лицо теперь было мертвым. Провалившиеся глаза смотрели одичало, отчужденно. Мальчик жался к матери и всхлипывал. Анна Ивановна испугалась:

— Присядь, Азочка! Водички, может, тебе дать?

Аза опустилась на табуретку. Непонимающими глазами смотрела на деревянный стол, накрытый домотканой скатертью, древний черный шкафчик для посуды, полотенце над темной иконой богородицы в углу. Увидела в простенке в раме фотографии: Алексей с пионерским галстуком на шее, Алексей на конных граблях, Алексей на крыльце с книгой в руках…

Упала головой на край стола и заплакала впервые за все страшные дни войны, когда покачнулся и рухнул светлый мир ее жизни с Алексеем и Федюшкой. Аза не голосила, не причитала, не рвала волосы на голове, как водится в Троицком. Худенькое слабое ее тело содрогалось, выталкивая из горла хриплые мучительные стоны.

Заплакал и Федюшка. Он плакал потому, что плакала мама, потому что уехал папа, потому что он не в привычной своей городской квартире, где игрушки, книжки и кошка Шурка, а в чужом доме, где живут старые, некрасивые и недобрые люди, о которых папа сказал, что это бабушка и дедушка. Он не хочет такой бабушки! Во всех сказках говорится, что бабушки добрые и ласковые, а это чужая, злая старуха. Она, скорее, похожа на бабу-ягу. И он не хочет здесь жить. От этих мыслей Федюшка плакал еще безутешней.

Федор Кузьмич, не имевший понятия, как надо ухаживать за малыми ребятишками, бестолково ходил по избе. В душе ругал сына, свалившего на их голову такую обузу. «Ишь, спешил как! Не присел, шапки в родной избе не снял. Пустили немца вон аж куда, а теперь разбегались. Мы тоже с немцем воевали, да так не бегали. Ходу ему по нашей земле не давали. А то… вояки!»

Анна Ивановна села рядом с невесткой, обняла ее худые вздрагивающие плечи и тоже заплакала. Она плакала об Алеше, что уехал, не сказав двух слов, не выпив стакана молока, уехал на фронт. Ей было жаль, пусть нелюбимую, невестку. Все-таки жена Алешеньки. В ее душе рождалась если не любовь, то жалость к маленькому Федюшке, который плачет так горько.

Федор Кузьмич боялся женских слез, но еще больше боялся слез детских. Может быть, потому, что единственный сын Алексей рос без него и Федор Кузьмич не видел его детских слез, не привык к ним. Он хотел прикрикнуть на жену, которая скорбно и обреченно плакала, пригрозить внучонку, но только махнул рукой и ушел в кузницу: пусть бабы сами разбираются.

Прошло не много дней, и Федюшка перестал дичиться. Теперь его уже не пугали кудлатые брови деда и темные, словно коричневой краской выкрашенные, руки бабы. Безошибочным чутьем он понял, что деревенские дед и баба по-своему любят его и от них ему не грозит никакая опасность. Понравилось играть с Серко, бегать с ним к деду на кузницу, где жарко дышат меха, оглушительно стучат молоты и белое железо сердито брызжет рождественскими елочными искрами.

Только потемневшее лицо матери со скорбными глазами пугало Федюшку. Он прижимался к ней и успокаивал:

— Не плачь, мама. Скоро папа приедет, и мы вернемся к себе домой. Правда?

Аза пыталась помогать свекрови по хозяйству, но почти ничего не умела делать: ни выдоить корову, ни поставить опару для теста. Это смущало ее.

Хотя ни Федор Кузьмич, ни Анна Ивановна ни разу ни словом, ни взглядом не выразили ей своего осуждения или недовольства, она чувствовала, что не по сердцу родителям мужа. И то, что она вынуждена жить в их доме, есть их хлеб, быть всем обязанной им, мучило ее.

Газеты писали и радио твердило, что оборонительные бои с превосходящими силами противника идут на минском и борисовском направлениях, но слухи, — что твое радио! — распространявшиеся с необыкновенной быстротой, утверждали: немцы совсем близко. Из районного центра уже эвакуировалось начальство, забрав бумаги и семьи, на железнодорожной станции взорваны паровозное депо и элеватор. Ходивший в сельсовет Федор Кузьмич вернулся мрачный, запыхавшийся. Взглянув на мужа, Анна Ивановна поняла: беда!

— Собирайся, Аза, уезжать надо! — виновато распорядился Федор Кузьмич. — Солодов обещал в свою машину посадить, как семью командира Красной Армии. На Мичуринск подаются.

Аза и Анна Ивановна, ни о чем не расспрашивая, заметались по избе.

— Мне тоже, мать, приготовь, — хмуро добавил Федор Кузьмич.

— Разве и ты? — Анна Ивановна прижала руки к груди, чтобы не закричать.

— Хоть до Мичуринска провожу, чтоб спокойней было. А то Алексей спросит… — и не договорил. Один раз попросил сын: «Поберегите семью!» А как тут побережешь?

Страшно отпускать мужа, внука, невестку в такое время, в неизвестный путь, но Анна Ивановна понимала: ехать надо! Не стала спорить. Молча собрала белье, хлеб, сало. Только слезы сами собой текли по лицу.

Уже были связаны узлы с самым необходимым, уже на Федюшку надели курточку и новенькие ботинки, когда недалеко, за Ивановскими выселками, раздались частые тяжелые удары, словно били по гигантской наковальне. На паровой мельнице завыл гудок и резко, будто кляп сунули в горло, оборвался. Федор Кузьмич выскочил из избы и тут же прижался к сенцам. По пустой деревенской улице — даже собаки и куры попрятались — промчались мотоциклисты. Запыленные машины тяжело шли по немощеной ухабистой дороге и выставленные впереди дула пулеметов просматривали улицу пустыми черными зрачками.

Федор Кузьмич вернулся в избу, задернул занавески на окнах, опустился на лавку. На лбу холодно засеребрился пот:

— Немцы!

Аза, прижав к себе сына, тряслась, как припадочная. Черные глаза на бескровном лице стали большими, дикими.

Медленно потянулись дни, наполненные страхами, тревогами, слухами. Правда, гитлеровцы в Троицком больше не появлялись. Но об их делах здесь знали хорошо. Прибегали перепуганные соседки, приходил из кузницы мрачный Федор Кузьмич — и каждый день новость, одна страшнее другой. Председателя сельсовета Солодова, которому удалось на машине через заболоченный луг проскочить на шоссе, гитлеровцы догнали уже за Сеймом. В кабине под сиденьем нашли старый, еще с гражданской войны оставшийся у Солодова наган и тут же на обочине расстреляли его, жену и двух сыновей-школьников.

В райцентре на базарной площади против универмага повесили парнишку лет семнадцати. На фанерном листе чернела надпись: «Поджигатель».

Парнишка висел целую неделю. Целую неделю в стороне — подходить близко гитлеровцы не разрешали — на коленях стояла женщина. Говорили, что его мать.

По шоссе на Фатеж ежедневно гнали советских военнопленных. Бабы из Троицкого бегали смотреть, авось встретится кто из своих. Возвращались зареванные, с причитаниями. Рассказывали: пленных гонят голодных, оборванных, в кровавых бинтах. Почти на каждой версте валяются трупы: конвоиры пристреливают отстающих.

Как-то утром в избу Хворостовых приковылял на скрипучем протезе (еще на КВЖД отхватило ногу) Егор Матрехин. До войны он работал в потребкооперации. По причине растраты — подвели дружки-выпивохи — угодил Егор под суд и на казенный счет был отправлен в Сибирь на перековку. В начале войны снова появился в Троицком: учли инвалидность.

Егор хмуро сообщил, что немецкие власти назначили его старостой и что получено распоряжение: всех баб погнать грузить на машины картошку. Егор сидел тусклый, как пылью притрушенный. Чувствовалось, что не очень обрадован оказанной ему честью. А может быть, и хитрил, на всякий случай хотел показать, что в старосты его определили — как зайца в воеводы — силком и он тяготится своими обязанностями.

— У тебя, Федор, одна баба. Пусть пойдет хоть на полдня, — скорее просил, чем приказывал Егор. Об Азе даже не упомянул, вроде ее и нет в избе.

Федор Кузьмич и Анна Ивановна переглянулись, обрадованные такой деликатной забывчивостью старосты. Видно, не всю совесть залил самогоном.

— Пойду, пойду, Егор Петрович, — поспешно согласилась Анна Ивановна. Услужливо предложила: — Может, перекусишь чем бог послал?

— Какая теперь закуска! — И ушел со двора мутный, удрученный.

Глава седьмая

КРИК

1

Кассир кирпичного завода выплатил всем рабочим заработную плату за полмесяца и еще выходное пособие тоже за две недели, как и положено по закону. Вот и все.

Петр Петрович Зингер вышел из заводских ворот с тягостным чувством неустроенности и ненужности. В последний раз посмотрел на зарой, где проработал столько лет. Вспомнились и Сема Карайбог, и Серега Полуяров, и Назар…

Хотя все последние дни только и было разговоров, что о приближении немцев, ему не верилось, чтобы на город, где он родился и прожил больше полувека, обрушилась такая беда. Читая в газетах и слушая по радио сухие и неопределенные сводки Совинформбюро: «Идут ожесточенные бои на всех направлениях» (понимал: сохраняют военную тайну), он считал, что сражения с наступающим противником происходят еще возле Минска или на худой конец под Смоленском. Только несознательные бабы разводят панику.

Но сегодня, когда остановился завод и всем рабочим дали полный расчет, приуныл: дела на фронте и вправду шли наперекосяк.

На обочине шоссе, где вывешена московская «Правда», Петр Петрович увидел заводского партийного секретаря товарища Ласточкина. Тот курил, заглядывая в распластанные на щите газетные полосы.

Петру Петровичу показалось, что Ласточкин задержался у газетной витрины совсем не ради чтения — газеты у секретаря в кабинете есть, — а верно, кого-то поджидает. Чтобы не мешать начальству, прошел мимо.

Но Ласточкин догнал его, зашагал рядом:

— Как житуха, Петр Петрович? Как настроение?

— Какое может быть теперь настроение! Хреновина собачья получается.

— Да, дела! — протянул Ласточкин и оглянулся. Видно было, что секретарь озабочен, даже встревожен.

— Ты, Петр Петрович, домой?

— Домой!

— Пошли вместе. Нам по дороге.

По булыжному, сухой листвой притрушенному шоссе тянулись грузовики, укрытые брезентом. И брезент, и кузова машин в густой многодневной пыли.

Ласточкин шагал молча, хмуро поглядывая на пыльную колонну. Вздохнул, как бы про себя опять протянул:

— Дела!

Петр Петрович понимал, что Ласточкин не случайно пошел вместе с ним. Есть у партийного секретаря к нему дело.

И не ошибся. У Московских ворот Ласточкин заговорил вполголоса:

— Петр Петрович! Зайди завтра в горком партии, к первому секретарю.

— Так я ж… — Петр Петрович хотел напомнить запамятовавшему (в такие дни и немудрено!) Ласточкину, что он беспартийный и никаких дел у секретаря горкома к нему быть не может.

— Знаю, знаю, — перебил Ласточкин. И, помолчав, как бы отвечая на какие-то свои мысли, добавил: — Время такое…

Остановился, начал прощаться.

— Так ты пораньше сходи, Петрович. Часам к восьми. Ну, бувай! — и свернул в первый проулок, — может быть, не хотел идти с ним по городу.

Весь остаток дня и даже ночью Петр Петрович думал о неожиданном поручении. Зачем понадобился он такому большому начальнику, каким представлял себе секретаря горкома партии?

Нюра, всегда поражавшая его своим необыкновенным, необъяснимым чутьем, сразу догадалась, что муж чем-то обеспокоен.

— Что стряслось, Петруша?

— Спи, спи, ничего! — и в темноте погладил жену по голове, как ребенка. — Все в порядке. Спи!

Но Нюра твердо знала: не все в порядке. За тридцать лет совместной жизни она, слава богу, хорошо изучила все повадки и привычки мужа. Но расспрашивать не стала, только сделала вид, что спит, а сама все думала и думала: что с Петрушей?

С тех страшных дней, когда она попала в котельной в аварию и ослепла, Петр стал для нее всем огромным и темным окружающим миром, ее глазами. Могла ли она быть спокойна, когда неспокойно ему!

Еще не было восьми утра, когда Петр Петрович вошел в подъезд старого здания с колоннами, где помещались горком партии и горисполком. Милиционер, стоявший у лестницы, ведущей на второй этаж, заглянул в бумажку, лежавшую на столике, внимательно посмотрел на паспорт, козырнул:

— Второй этаж, направо. Комната шестая.

Хотя рабочий день в горкоме начинался в девять, здесь уже было шумно и людно: хлопали двери, стучали пишущие машинки. Человек шесть мужчин возились на лестничной площадке с толстым, как кабан, сейфом.

Моложавая женщина в синем ладном костюме, с седыми волосами и озабоченным лицом сказала приветливо:

— Товарищ Зингер! Проходите! Николай Федорович у себя, — и открыла массивную, черным дерматином обитую дверь.

Навстречу Зингеру из-за широкого письменного стола поднялся плотный бритоголовый мужчина в защитной военного покроя гимнастерке, подпоясанный широким новеньким, тоже военным ремнем. На груди у него приколот значок или, может быть, орден.

— Петр Петрович! Здравствуйте! Проходите, садитесь.

То, что секретарь горкома назвал его по имени-отчеству и, как видно, ждал, совсем смутило Петра Петровича. Ему даже показалось, что произошла ошибка, недоразумение, что ждали здесь совсем другого человека, а не его, беспартийного землекопа, разнорабочего, заройщика.

Осторожно сел в широкое кожаное кресло. Кресло оказалось очень мягким и очень глубоким, и сидеть в нем было неудобно.

Секретарь горкома внимательно смотрел на сидящего перед ним Петра Петровича, словно лично хотел удостовериться, что перед ним тот самый, нужный ему человек.

— Петр Петрович! Я буду говорить прямо, без лишних слов. И времени сейчас мало, да и не к чему дипломатию разводить. Нам нужна ваша помощь!

И замолчал. Словно давал возможность Петру Петровичу обдумать услышанное.

Неожиданные слова секретаря горкома партии совсем смутили Петра Петровича. Чем он может помочь горкому? Беспартийный, старый, малограмотный рабочий человек.

А секретарь продолжал:

— Вы, конечно, уже знаете, что, возможно, наш город будет сдан врагу…

То, что сам секретарь горкома вот так просто и откровенно сказал о том, что до сих пор говорилось лишь шепотом да по секрету, словно в грудь ударило: значит, правда!

Секретарь смотрел пытливо, видимо, хотел понять, что творится в душе собеседника.

— Вы эвакуироваться из города не собираетесь?

— Жена у меня… инвалид, — начал Петр Петрович, словно признавался в нехорошем, о чем не следует говорить в таком месте, как горком партии.

— Знаю, — перебил секретарь. — Потому-то и нужна будет нам ваша помощь, когда в город немцы придут.

— Так я…

— Беспартийный, хотите сказать, — угадал секретарь. — Не это главное. Главное сейчас, чтобы вы были советским человеком. А вы советский человек! Так мне товарищи вас рекомендовали, — не то вопросительно, не то утвердительно сказал секретарь. — Вот нам и нужна будет ваша помощь. Поможете?

Теперь секретарь смотрел твердо, даже строго.

— Помогу! — поднявшись с кресла, сказал Петр Петрович, хотя понятия не имел, какая помощь нужна горкому.

— Сидите, сидите! — поднял секретарь руку. — Вы в Пушкарной слободе живете?

— В Пушкарной.

— На Гончарной улице? Крайний домик?

— Там! — кивнул головой Петр Петрович. Он и думать не мог, что секретарю горкома известны такие подробности его жизни.

— Теперь слушайте внимательно. Вы останетесь в городе. Гитлеровцы вас не должны тронуть. Вы человек пожилой, беспартийный. Будете работать там, куда вас пошлют. На заводе, на мельничном комбинате, на железной дороге — одним словом, где угодно. Фамилия у вас немецкая. Хорошо, если распространится слух, что вы обрусевший немец, будто бы ваш дед или прадед выходец из Германии. В политику не вмешивайтесь. Живите тихо, смирно. Ясно?

— Ясно! — подтвердил Петр Петрович, все еще не понимая, куда клонит секретарь горкома. Но расспрашивать не стал. Сам скажет.

Секретарь на минуту замолчал и снова заговорил доверительно:

— Может так случиться, что к вам придет человек. Передаст привет от тетки Марыси из Кричева. Приютите его. Дайте ночлег, накормите. Одним словом, помогите во всем, в чем он будет нуждаться. Если он даст вам поручение — надо его выполнить. Это очень важно. Понятно?

— Понятно!

— А теперь, Петр Петрович, хорошенько подумайте о том, что я вам сказал. Взвесьте все, прикиньте. Если есть сомнения, опасения, прямо мне скажите, переиграем. В обиде на вас не будем. Дело житейское. О серьезных вещах речь идет.

— Чего тут думать! — поднялся с кресла Петр Петрович. — Сделаю все. Вы же сами сказали, что я человек советский.

— Жена возражать не будет?

— Что жена! Как я, так и она.

— Вот и хорошо, — встал и секретарь. — О нашем разговоре только два человека знают: вы да я.

— Понятно.

— Запомнили: от тетки Марыси из Кричева?

— Запомнил.

— Сомнений нет?

— Нет!

— Еще раз повторяю: если откажетесь, мы не в претензии.

— Не беспокойтесь. Полный порядок будет.

— Я так и думал. Народ рабочий о вас хорошо говорит. А народ не ошибается. Ну, Петр Петрович! — и секретарь вышел из-за стола. Только теперь Зингер увидел, что секретарь хромает на левую ногу, вроде даже на протезе.

— Прощайте! Желаю успеха. Надеюсь, еще доведется нам с вами увидеться.

Рука у секретаря горкома крепкая, и пожатие тоже крепкое — так жмут руку только хорошие люди.

2

Уже два месяца, как гитлеровцы хозяйничают в городе. Первое время Петра Петровича Зингера и других мужчин, оставшихся в слободе, гоняли на железнодорожную станцию очищать пути от разбитых и сожженных вагонов. Потом он стал работать разнорабочим на мельничном комбинате, который наполовину сгорел при отступлении наших войск. Немцы решили его восстановить.

Шли дни, но никто не приходил к Зингерам от тетки Марыси из города Кричева. Так было спокойней, но Петровичу казалось обидным, словно ему не доверили, усомнились в честности и готовности служить Советской власти.

В Пушкарной слободе бабы шушукались, будто в городе по утрам появляются неизвестно кем расклеенные листовки со сводками Совинформбюро и ноябрьским приказом товарища Сталина, в котором прямо говорилось: «Смерть немецким оккупантам!»

Дело дошло до того, что на самое рождество неизвестные люди взорвали клуб строителей, хорошее новое здание, построенное перед войной. Гитлеровцы в нем открыли казино, в котором пили и веселились. Клуб трое суток был оцеплен войсками: из-под кирпичных завалов гитлеровцы вытаскивали трупы погибших офицеров.

Все это означало, что в городе действуют подпольщики и обходятся они без его даже самой малой помощи. Думать так было обидно: не доверили!

Однажды, возвращаясь с работы, Петр Петрович услышал в городе стрельбу. По улицам, как оглашенные, носились мотоциклисты-автоматчики. У Московских ворот его остановил патруль. Какой-то чин — воинского звания его Петрович не разобрал — придирчиво разглядывал документы, особенно фотографию на пропуске, буркнул раздраженно:

— Шнель!

Поздно ночью Нюра тихонько тронула за плечо спавшего мужа:

— Петруша! На крыльце кто-то стоит.

Петр Петрович приподнял голову, прислушался. Но ничего не услышал. Только шабаш январской метели за стеной.

— Спи! Никого нет.

— Стоит, Петруша. Я чую.

Петр Петрович рассердился:

— Кому там стоять среди ночи. Спи!

Но сам уж заснуть не мог. Все прислушивался. И действительно, уловил легкий стук в дверь. Петр Петрович сунул ноги в валенки и, не одеваясь, как был в исподнем, вышел в сени.

— Ты спроси прежде кто, так не открывай, — шептала испуганная Нюра.

Но он не стал спрашивать: раз пришел человек, значит, нужно.

Отбросил крючок, приоткрыл дверь. На пороге стоял высокий темный, занесенный снегом человек.

— Кто такой?

— Из Кричева. От тетки Марыси.

От ледяного ветра и снега, что ворвались в сени, стало зябко. Даже сердце захолонуло. Сказал с натугой:

— Входите!

Человек перешагнул через порог и сразу подошел к печке, протягивая руки к загнетке: видать, озяб изрядно.

— Кто там, Петруша? — с тревогой спросила Нюра из-за занавески.

— Спи, спи. Свои! — хотел успокоить жену Петр Петрович, но чувствовал, что голос выдает волнение.

Нюра притихла, только ее мертвые слепые глаза стали словно еще больше.

— Кроме вас, никого здесь нет? — спросил мужчина, не отходя от печки.

— Я и жена…

Мужчина все не отрывал рук от печки.

— Да вы разденьтесь. Чайку, может, согреть?

— Чайку неплохо! — И мужчина стал расстегивать крючки полушубка.

Нюра с тревогой и недоумением прислушивалась к происходящему. Что за ночной гость? Из какого такого Кричева он приехал? От какой тетки Марыси? Век прожила с Петром, а не слыхала, чтобы у него была тетка в Кричеве.

Голос у пришельца незнакомый. Что-что, а уж голоса она научилась различать. Не ошибется. Такого не помнит. Значит, пришел человек незнакомый, ни разу у них не бывавший. Почему же Петруша среди ночи впустил его в дом, да еще собирается поить чаем? Не такое теперь время, чтобы водить компанию с неизвестным, бог весть откуда и зачем явившимся человеком. Но за тридцать лет совместной жизни привыкла считать, что муж все делает правильно и раз он решил впустить ночью в дом чужого и напоить его чаем, значит, так и нужно. Лежала молча, с напряжением и тревогой прислушиваясь к каждому слову и движению пришельца.

Гость снял полушубок, старенькую ушанку, сбросил у входа валенки и подошел к столу. Был он в сереньком незавидном пиджачке и свитере с растянувшимся широким воротом. Лицо шершавое, небритое, обожженное морозом. Снял очки, долго протирал толстые стекла.

Петру Петровичу показалось, что он уже где-то видел человека в таких вот очках с толстыми стеклами. Видел, точно. А где? Растопил печурку, поставил чайник, достал из шкафчика чашку, хлеб, леденцы и, пока возился, все старался вспомнить, где видел этого человека.

Гость сидел молча, вроде даже дремал. И чай пил молча. Но пил с наслаждением, даже постанывая, тянул из чашки кипяток, — видимо, очень намерзся и проголодался.

Молчал и Петр Петрович, не знал, о чем говорить.

Выпив две чашки и съев добрый ломоть хлеба, гость повеселел. Неожиданно назвал хозяина по имени-отчеству.

— Я останусь у вас ночевать, Петр Петрович? Не возражаете?

Нюра обомлела. То, что гость назвал мужа по имени и отчеству, означало, что пришел он к ним в дом не случайно, а по какому-то делу. А раз ночью, то дело не простое и не безопасное. Ей стало казаться, что сама беда вошла ночью в ее дом, в ее темный, но спокойный мир.

— Пожалуйста, пожалуйста! — поспешно ответил Петр Петрович. — Здесь на диванчике я вам и постелю. — Теперь даже и голос гостя показался ему знакомым.

— Добро! А у меня к вам еще одна просьба, — и с немым вопросом глянул на занавеску, за которой лежала Нюра.

— Можно! — успокоительно кивнул хозяин.

— Знаете маленькую парикмахерскую на углу Красноармейской и Соборного переулка?

— Знаю.

— Там два мастера работают: мужчина и женщина. Мужчина худой, высокий, со шрамом на нижней губе. Пойдете завтра утром в парикмахерскую побриться. Сядете к мужчине. Дадите за работу этот рубль. Правда, уголок у него оторван, да не беда. В нем бумажка. Не перепутаете?

— Не маленький.

Петр Петрович положил рубль и бумажку в карман и принялся стелить гостю постель. Тот лег, скинув только пиджак и что-то быстро сунув под подушку.

Петр Петрович потушил лампу и ушел за занавеску. Нюра не спала. Жарко зашептала в ухо:

— Кто такой? Совсем, совсем незнакомый.

— Спи. Потом расскажу! — и повернулся к стене. Но долго не мог заснуть. То ему казалось, что кто-то стоит у окна, то думал, как лучше выполнить завтра поручение ночного гостя.

Не спала и Нюра. Тревога, пробравшаяся в сердце, не давала уснуть. До утра пролежала на спине без сна, уставившись в потолок пустыми глазами. Она еще не знала, но уже предчувствовала, что в их жизнь вошло что-то новое, неизвестное и потому страшное. Воображение рисовало всякие беды и напасти, которые подстерегают теперь людей на каждом шагу, и ей казалось, что пришел конец ее счастью в тихом и темном, но надежном мире рядом с Петром.

Петр Петрович поднялся рано и ушел в город, когда гость еще спал. Хотелось поскорее выполнить поручение и не держать зря в кармане бумажку, на которой, верно, написано что-то важное.

Как и вчера, по городу носились мотоциклисты, и патрули проверяли документы на каждом шагу.

Маленькая парикмахерская на углу Соборного переулка уже была открыта, в ней горел свет. Еще в окно Петр Петрович увидел мастера — женщину, склонившуюся над клиентом. Второе кресло было свободно. Петр Петрович толкнул дребезжащую обледеневшую дверь. Мужчина-мастер, в ожидании клиентов, сидел в углу на диванчике, читал газету. Был он худ, с бледным, густо насеченным болезненными морщинами лицом. На нижней губе косой шрам. Мастер безразлично глянул на вошедшего:

— Прошу! Подстричь?

— Немного. И побрить.

Мастер работал молча. Хмурое лицо, скорбно поджатая меченая губа. Петр Петрович искоса глянул на соседнее кресло. Женщина-мастер уже заканчивала бритье. Взяла пульверизатор, пофыркала одеколонной пылью. Больше клиентов в парикмахерской не было. Вот и хорошо, Спокойно можно будет передать бумажку.

Закончив работу, женщина ушла за перегородку. Петрович и мастер остались одни.

— Пожалуй, брить не надо! — поднялся Петр Петрович. Спешил выполнить поручение, пока никого не было в парикмахерской. — Прошу! — и вытащил из кармана рубль с завернутой в него бумажкой.

Мастер взял рубль, а бумажку вроде и не заметил, Читать ее не стал, небрежно сунул в карман. Сказал громко:

— Получите сдачу! — и дал Петру Петровичу пятиалтынный. Морщинистое болезненное лицо его было так же невозмутимо, только в серых усталых глазах почудился живой, даже радостный, блеск.

Петр Петрович шел с ощущением душевной легкости и удовлетворенности. Был рад, что и дело сделал и от бумажки освободился. Теперь без опаски смотрел на каждого встречного немца: на-кась, выкуси.

Только хотелось, чтобы дома уже не было ночного гостя. Все, что от него требовалось, он сделал: и человека ночью принял, и записку отнес… И тут же устыдился трусливых мыслей. Куда пойдет этот человек среди бела дня, когда гитлеровцы рыскают по городу и кого-то ищут?

Дойдя до Московских ворот, Петр Петрович увидел пришпиленную на столбе бумажку. В ней говорилось, что немецкое командование выдаст пять пудов муки и пуд свиного сала тому, кто укажет местопребывание большевистского комиссара и партизана Гудимова. Тут же была напечатана и фотография разыскиваемого. Снимок был серый, нечеткий, но Петру Петровичу достаточно было раз взглянуть на фотографию, чтобы понять, кто скрывается в его доме.

Немецкое обращение к населению города заканчивалось пятью пунктами, и за каждым пунктом следовало крупно и черно напечатанное одно и то же слово: расстрел!

«Кто скрывает… расстрел!»

«Кто поможет… расстрел!»

«Кто не сообщит… расстрел!..»

Петр Петрович сразу подумал о Нюре. Что будет с ней, если… Нет, нет, слишком страшно. Ему-то что! Он мужчина, зрячий. А она слабая, слепая, беззащитная женщина.

На душе стало тоскливо. Домой шел быстро, сдерживаясь, чтобы не побежать.

Гость уже встал, и Нюра угощала его завтраком: вареной картошкой в мундире и ржавой бочковой хамсой, известной под названием: «на рубль сто голов». Ничего другого у них в доме не было.

— О, вижу, вы уже и красоту навели. В парикмахерской были?

— Подстригся малость! — И Петр Петрович кивнул головой гостю: дескать, все в порядке.

— Ну, что там в городе, какие новости?

— Какие новости! Одно и то же! На столбах листки расклеены. Ищут гитлеровцы какого-то… Гудимова. Награду сулят.

— Большую?

— Пять пудов муки и пуд сала.

— Неплохо! По нынешним временам — целое богатство. — И гость вздохнул: — А у меня голова разболелась. Думаю у вас до вечера погостить. Не возражаете?

— Мы гостям рады, — неожиданно проговорила Нюра.

— А гости у вас часто бывают?

— Какие теперь гости. Я на работу ухожу, а она дверь на крючок.

— Вот, вот, — кивнул мужчина, понимая, что хозяевам все ясно. — Ко мне должны товарищи прийти сегодня вечером или, может быть, завтра…

Но ни в тот вечер, ни на следующий никто не появился. Пришли на третий вечер, как только стемнело. Один вошел в дом, второй остался на крыльце. Вошедший что-то сказал мужчине, и тот стал торопливо одеваться. Прощаясь, пожал руку Нюре и Петру Петровичу:

— Спасибо, дорогие!

Когда за гостем закрылась дверь, Петр Петрович наконец вспомнил: зарой! На зарой когда-то приезжал этот высокий человек в очках. Был редактором газеты, хвалил заметку Алексея Хворостова. Он самый. Вот когда довелось встретиться!

Или подсмотрел кто из соседей, что у Зингеров проживает неизвестный человек, или еще по какой причине, но не прошло и часа после ухода гостей, как к домику Зингеров подкатил крытый грузовик. В дверь били прикладами автоматов так, что ходуном заходил весь дом. Петрович едва сбросил крючок, как гитлеровцы, оттолкнув его, ворвались в комнату.

Нюра стояла у стола, и ее так трясло, что она уронила тарелку на пол. Гитлеровцы заглядывали в шкаф и под кровать, зачем-то бросали на пол белье, посуду, носильные вещи — что-то искали.

Старший из них, рыжий, упитанный до красноты и уже немолодой, заглядывая в маленькую книжечку, с натугой произносил слова:

— Где ест быть товарыш Гудимоф?

— Какой товарищ Гудимов? — пожал плечами Петр Петрович, стараясь понять, откуда гитлеровцы узнали, что именно у них скрывался Гудимов.

— Ты не знает? Твой женка не знает? — Сытый гитлеровец что-то приказал, и солдаты, схватив Нюру, потащили к двери.

— Что вы делаете?! Больная она! — бросился к жене Петрович. Но его ударили чем-то тяжелым по голове. Он свалился у стола на шатающийся, покачивающийся пол.

— Нет товарыш Гудимоф? Чай у тебя не пил? А это что ест! — и рыжий указал на стол. Нюра еще не успела помыть посуду, и на столе стояли три чашки и блюдца. — То ест бабушка твой пил чай! — и рыжий усмехнулся, довольный своим остроумием: — Поехай!

Пошатываясь после удара, Петр Петрович поднялся и вышел на крыльцо. Два солдата, стоявшие у грузовика, ловко схватили его за руки и ноги — была, видно, сноровка — и бросили в кузов. Залезли туда и сами. Взревел мотор, и машина тронулась.

Петр Петрович на ощупь нашел голову Нюры и прижал к груди. Нюру трясла дрожь, она всхлипывала, и Петр Петрович чувствовал, как на его руку падают частые теплые капли.

Ехали долго, было холодно, тряско и очень болела голова. Кровь, сочившаяся за воротник, теперь застыла струпьями. Нюра притихла, только вздрагивала на каждом ухабе и тихонько стонала.

Куда их привезли, Петр Петрович не мог догадаться, хотя вырос в городе и, казалось, знал все его дома. Может быть, потому, что не успел оглядеться: провели их очень быстро, подталкивая в спины автоматами:

— Шнель! Шнель!

Нюру втолкнули в одну дверь, а Петра Петровича повели дальше по коридору. И здесь в коридоре он лицом к лицу встретился с Тимошкой Жабровым. Тот был в кожаном пальто с меховым воротником, на боку болтался пистолет. Начальник! Жабров не узнал старого заройщика или сделал вид, что не узнал.

Зингера ввели в довольно большую комнату, совсем пустую, только простой деревянный стол стоял посередине. Окна в комнате плотно затянуты черными маскировочными шторами, за которыми угадывались решетки. Цементный пол был недавно вымыт, и кое-где еще темнели непросохшие черные пятна. За столом сидел молодой красивый офицер в чине оберштурмфюрера. Одет он был нарядно. Все на нем блестело: галуны, нашивки, пуговицы, значки. На Петра Петровича офицер посмотрел весело, добродушно. За мясистыми яркими губами его белели ровные здоровые зубы. Глаза у офицера светло-коричневые, чуть навыкат, красивые.

— Как ваше имя, отчество, фамилия? — Русские слова оберштурмфюрер выговаривал правильно, только слишком старательно.

— Петр Петрович Зингер.

— О, Зингер! — обрадовался офицер, сияя ослепительными зубами. — Хорошая фамилия. Лучшие в мире швейные машины. Вы немец?

— Дед был… немцем… — не очень уверенно пробормотал Петр Петрович.

— Хорошо! Очень хорошо! Приятно встретить соотечественника на чужбине. Не правда ли?

Офицер говорил весело, красивые карие глаза его смотрели приветливо, даже ласково. Петру Петровичу на мгновение показалось, что сидящий за столом офицер действительно обрадован встречей с ним и, может быть, все обойдется.

— Очень хорошо, что вы немец! Ошень!! — Тут офицер допустил ошибку, но сразу же поправился. — Очень! Как немец, я уверен, вы окажете небольшую услугу нашей армии, своему фюреру. Правда же?

Оберштурмфюрер радостно улыбнулся маслянистыми свежими губами.

— Как я помогу… ничего не знаю…

— Зачем такая скромность, дорогой Петр Петрович! — Офицер поднялся и с наслаждением прошелся по комнате. Был он строен, и новое обмундирование сидело на нем ловко, как на картинке. — Вы знаете, вы много знаете. Вот этого товарища знаете? — Подошел к столу и взял фотографию: — Знаете?

Петр Петрович посмотрел на снимок. Это была фотография Гудимова. Точно такую видел он на листовке у Московских ворот.

— Вроде… не припоминаю…

— Вроде! — усмехнулся офицер, блеснув зубами, и снова сел на свое место. — Ай-я-я! Немец, а такая плохая память. У настоящего немца должна быть хорошая память. Я вам напомню. Это Гудимов, коммунист, руководит в городе подпольщиками. Организует террористические и диверсионные акты против немецких войск. Бывший работник обкома партии.

— Кто его знает, я беспартийный…

— Знаю, что вы беспартийный. И все же он к вам пришел и у вас скрывался. Значит, доверял! Доверял же, правда?

Офицер говорил все так же мягко, доброжелательно, и все же в его голосе уже чувствовалось не то раздражение, не то нетерпение. Да и глаза стали еще выпуклей.

— Приходил вечером кто-то, попросился переночевать. Ну я и пустил. Утром ушел. А кто такой — не знаю!

— И куда ушел, не знаете, и с кем в городе связывался, тоже не знаете? И поручений вам никаких не давал?

— Ничего такого не было. Я на работу ходил, а жена у меня…

— Знаю, что жена у тебя слепая, — внезапно переходя на «ты», вскочил оберштурмфюрер. — Я все знаю. Нет, не немец ты, Зингер, ты самый зловредный русский большевик. И ты мне все расскажешь. И твоя жена все расскажет. Я хотел с тобой по-хорошему, ну что ж… Еще не было случая, чтобы мне не рассказали всего, что меня интересует. Твоя жена слепая, и она расскажет все, что слышала, а ты зрячий и расскажешь все, что видел. И кричать будешь. И цементный этот пол грызть будешь. Я еще сегодня увижу, как ты будешь грызть этот цемент. Своими глазами увижу. Я зрячий!

Теперь выпуклые светло-коричневые глаза эсэсовца были залиты бешенством, и от этого казалось, что они еще больше выкатились из орбит.

— Ты слышал, как кричит твоя жена? Вот послушай! — И кивнул охраннику, стоявшему с автоматом наизготовку за спиной Петра Петровича. Охранник отошел и распахнул дверь. И действительно, далеко, за двумя или тремя стенами, послышался непрерывный нечеловеческий крик. Не могло быть, чтобы так кричала Нюра. Она не может так кричать. И вспомнил: он слышал такой же крик, когда ей в котельной выжгло горячим паром глаза…

Крик Нюры был нестерпимым, Петру Петровичу показалось, что он сейчас действительно упадет на пол и начнет грызть цемент, чтобы только не слышать ее крик.

И тут же увидел совсем рядом красивые, светло-коричневые глаза офицера. Они улыбались, эти глаза. Почти машинально, не думая, Петр Петрович растопыренными вилкой негнущимися указательным и средним пальцами тяжелой рабочей руки с силой ткнул в выпуклые светло-коричневые глаза офицера.

Нечеловеческий вопль гитлеровца заглушил крик Нюры. И сразу же Петр Петрович почувствовал тяжелый удар в спину. Упал на пол. Шум наполнил комнату. Выстрелов он не слышал, только слышал тяжелые удары в спину и бок… Боли не чувствовал. И комната, и все вокруг уходило, качаясь и темнея, словно затягивалось густым туманом. Только сильно болел указательный палец правой руки, — видно, сломал при ударе. Да в мозгу билась одна, уже последняя мысль: «Теперь ты ничего не увидишь, оберштурмфюрер!»

Глава восьмая

ШЕСТНАДЦАТОЕ ОКТЯБРЯ

1

Доктору Владимиру Степановичу Никольскому несколько раз — и в августе и сентябре — предлагали эвакуироваться с семьей в Ашхабад. Но он отмахивался:

— Чего я там не видел? Климат для меня неподходящий. К тому же — пендинка там. Не поеду!

— А бомбежки?

— Прямое попадание, как внематочная беременность, дело редкое и случайное.

— Ну, а если немцы?..

— Возьмут Москву? Чепуха! И притом на постном масле. Нет, не поеду!

Решение мужа горячо поддержала — что бывало не так уж часто — и Ядвига Аполлинариевна. Убедительно говорила о патриотизме и священных камнях Кремля, даже вспомнила хрестоматийное:

Не Москва ль за нами?

Умрем же под Москвой!..—

но сама-то хорошо знала, что удерживает ее в столице. Квартира! На кого оставишь мебель, вещи — все то, что годами приобреталось в комиссионных магазинах и у знакомых, вернувшихся из заграничных поездок.

Правда, Нонна решительно объявила, что из Москвы не уедет. Но разве можно положиться на такую сумасбродку. После внезапного ухода от мужа Нонна стала совершенно невозможной. Без всяких объяснений бросила консерваторию, где ее так хвалили, поступила в медицинский институт, как будто мало в доме одного медика. Когда же началась война, Нонна не уехала вместе с институтом, а осталась в Москве. Теперь целыми днями сидит в своей комнате, демонстративно молчит и в грош не ставит мнение матери, словно та в чем-то виновата. А в чем? В том, что Нонна вышла замуж за Душенкова? Но чем плох Яков Макарович? Интересный, образованный человек с солидным служебным положением и прекрасным характером. А главное, так любил Нонночку! Сколько раз приходил и упрашивал ее вернуться. Но та и слышать не хочет.

Почему Нонна разошлась с мужем? Смешно говорить! Из-за никому не нужных старых писем и выцветших любительских фотографий. Яков Макарович человек предусмотрительный, опытный. Если он счел нужным уничтожить некоторые свои бумаги, то это его личное дело. Ни одна нормальная женщина не станет разрушать семью из-за таких пустяков.

Размышляя о странных выходках дочери, Ядвига Аполлинариевна все чаще возвращалась к одной вздорной, несуразной мысли: а если Нонна бросила мужа потому, что не забыла и продолжает любить своего солдата? Вот уж действительно затмение! Разве может простой красноармеец или курсант хоть в какое-то сравнение идти с полковником Душенковым!

Ядвига Аполлинариевна несколько раз пыталась завести на эту тему разговор с мужем, но Владимир Степанович, по своему обыкновению, только раздраженно махал рукой:

— Да оставь ты девку в покое!

И уходил в свой кабинет.

В августе, когда Москва опустела и почти каждую ночь приходилось бегать в бомбоубежище, неожиданно пришел Яков Макарович. Был он в новой нарядной генеральской форме, подтянутый, начищенный, наглаженный. Увидев бывшего мужа, Нонна с оскорбительным равнодушием удалилась в свою комнату.

— Приехал на несколько дней с фронта в Москву и решил вас проведать, — проговорил гость. — Завтра снова уезжаю…

Выслушав охи и ахи хозяйки по поводу ночных бомбежек, очередей и совершенно неожиданных, просто необъяснимых успехов немецкой армии, гость заговорил о главном, что и было целью его визита:

— С уходом Нонны я уже примирился. Насильно мил не будешь. Все же передайте ей: я был и навсегда останусь ее другом. Если в наши трудные времена — а я боюсь, что они будут еще трудней, — Нонне окажется нужна помощь, поддержка, пусть знает, что есть человек, который…

От таких слов Ядвига Аполлинариевна совсем расчувствовалась, даже всплакнула. Прижимая к покрасневшему и ставшему по-бабьи рыхлому лицу носовой платок, твердила:

— Видит бог, Яков Макарович. Видит бог…

Когда Душенков начал прощаться, Ядвига Аполлинариевна бросилась к Нонне, забарабанила в закрытую дверь:

— Нонна! Нонночка! На минутку!

Нонна молчала.

Яков Макарович покорно ждал, перекладывая из руки в руку новую фуражку с ярко-красным околышем. Ядвиге Аполлинариевне показалось, что он даже побледнел. Но сказал спокойно:

— Не надо, Ядвига Аполлинариевна. Так, пожалуй, и лучше.

В передней Ядвига Аполлинариевна поцеловала в лоб склоненную, пахнущую шипром голову бывшего зятя:

— Храни вас бог, Яков Макарович!

Когда за Душенковым закрылась дверь, Нонна как ни в чем не бывало вышла из своей комнаты. Ядвига Аполлинариевна набросилась на дочь:

— Ты — чудовище! Бессердечная! Человек уезжает на фронт. Его могут ранить, убить. А ты! И что он тебе такое сделал? Что?

— Он погубил мою жизнь! — зло проговорила Нонна. — Да и ты тоже! — и снова ушла к себе, хлопнув дверью.

Пораженная Ядвига Аполлинариевна опустилась на стул. Заплакала по-настоящему, без кривляний и эффектных поз.

В середине октября, когда стало известно, что немецкие войска прорвали наш фронт под Москвой, Ядвига Аполлинариевна спохватилась. Надо уезжать! Какие тут священные камни и хрестоматийные стишки, когда, того и гляди, на улице Горького появятся немецкие танки!

Владимир Степанович попытался возражать, но две-три истерики с заливистым, как лай, хохотом, с закатыванием глаз и удушьем сделали свое дело, и доктор махнул рукой:

— Делай, как знаешь!

К счастью, в Москве задержался заместитель директора по хозяйственной части института, в котором работал Владимир Степанович. Ядвига Аполлинариевна спешно уложила самое ценное из вещей и одежды — все же набралось полгрузовика, — и Никольские тронулись в путь.

Ядвиге Аполлинариевне, сидевшей в кабине, казалось, что в это утро на улицы города вышли все москвичи. Шли по тротуарам и проезжей части улиц, тащили наспех связанные узлы, чемоданы, тянули нагруженные тележки, толкали перед собой детские коляски, набитые барахлом. На кузовах эмок громоздились тюки, перехваченные бельевыми веревками. Из головы не шли слова провожавшей их соседки о том, что в Москве остановились метрополитен, трамваи, что распахнуты двери многих брошенных магазинов и складов, что немецкие танки к вечеру будут если не в Лианозово, то в Лобне или Долгопрудной…

С трудом преодолевая заторы, заставы, патрули и контрольно-пропускные пункты (хорошо, что пробивной заместитель директора снабдил нужными документами), грузовик Никольских выкарабкался наконец на шоссе и втерся в бесконечную нервную вереницу машин, спешащих покинуть прифронтовую столицу.

Было шестнадцатое октября тысяча девятьсот сорок первого года!

2

Нонна осталась одна в пустой квартире. Уехали однокурсницы — кто на фронт, кто в эвакуацию, — уехали старые подруги, родственники, знакомые… Виной ли было внезапно наступившее одиночество, или поразила Нонну Москва в день шестнадцатого октября, она теперь как-то тревожно задумывалась о прошлом, все взвешивала и по-новому оценивала.

И все чаще вспоминала Сергея Полуярова. Вспоминала все, что было связано с ним. И не удивительно! Сергей был ее первой любовью!

С неожиданной для себя нежностью вспоминала Третьяковскую галерею, с которой все началось, восхищенные глаза высокого стриженого красноармейца, трогательные по своей наивности и старомодной верности слова: «Никогда не забуду номер вашего телефона», его руку, впервые дотронувшуюся до ее руки, первый неумелый поцелуй в темном подъезде…

Все — как обещание счастья!

Теперь Нонна старалась реже уходить из дому, и то только по самым неотложным делам. Наивно думать, что может позвонить Сергей. Он военный. Почему он окажется в Москве, когда идет такая война, когда от Белого до Черного моря растянулся огнем, кровью и смертью отмеченный фронт. Сколько уже убито, ранено, пропало без вести.

Но если даже Сергей в Москве. Он знает, что она вышла замуж, живет у мужа. Чего ради он будет звонить по ее старому телефону. Да и номер, наверно, давно забыл. А вдруг не забыл! Сказал ведь: «Никогда не забуду номер вашего телефона!»

Смешной и сентиментальной показалась ей тогда такая театральная фраза. Теперь же, одиноко блуждая в пустой холодной квартире, она с надеждой поглядывала на телефонный аппарат, безмолвно, как истукан и соглядатай, стоящий на круглом столике у дивана.

Но телефон молчал. Правда, однажды кто-то позвонил. Нонна схватила трубку. Молчание, хотя Нонне казалось, что там, на другом конце провода, есть человек, что она даже слышит его сдерживаемое взволнованное дыхание. Подумала: может быть, Сергей? Спросила: «Сергей, это ты?» Но трубка молчала. Потом короткие гудки. Все.

Теперь, уходя из дому, Нонна прикалывала на двери бумажку:

«Буду через час».

Возвращаясь, с надеждой поднималась по лестнице: а вдруг! Но бумажка забыто белела на черном дерматине двери: никто не приходил.

И все же телефонный звонок раздался. Было хмурое осеннее утро. Нонна только встала. Всю ночь дежурила на крыше. Она и еще две женщины из их подъезда в брезентовых дворницких дождевиках с поднятыми капюшонами, подпоясанные веревками, как оперные юродивые, сидели у слухового окна возле ведер с песком со щипцами в руках. Ждали «зажигалок».

Сырая холодная ночь придавила затемненную Москву. Безглазый город притаился внизу. Лишь порой дребезжали и повизгивали на рельсах трамваи. По Арбатской площади долго тянулась колонна танков. Гусеницы скребли и лязгали на мокром асфальте, завывали моторы. Налета в ту ночь не было.

Уже начался поздний медленный рассвет, когда Нонна и ее напарницы, серые от усталости и бессонной ночи, разошлись по своим квартирам. Нонна часа два провалялась в кровати, но заснуть не смогла и поднялась с головной болью.

И тут раздался телефонный звонок. Неожиданно громкий, словно звонила междугородная станция. Схватила трубку:

— У аппарата!

Незнакомый мужской голос:

— Нонна?

— Да, я вас слушаю.

— Не узнаете?

— Нет! — Одно знала: голос не Сергея. Его голос узнала бы сразу. Все же в чужом хрипловатом голосе слышались знакомые нотки. Но вспомнить не могла. — Кто говорит?

— Афанасьев!

— Боже! Петр Николаевич! Как я рада, что вы вспомнили обо мне. Вы в Москве?

— Ремонтировался. Поцарапали меня немцы.

— Ранены! Опасно? Вы в госпитале?

— В госпитале.

— В каком? Я сейчас же к вам приеду. Сию минуту выезжаю.

— Спасибо, Нонночка. Не беспокойтесь. Все уже в порядке. Сегодня выписываюсь.

— Как вам не стыдно! Почему раньше не позвонили?

— Врачи не разрешали. Медики все такие. Лучше расскажите, как живете? Почему в Москве?

— Институт эвакуировался. Родные тоже уехали. А я не захотела.

— Позвонил вам на всякий случай. Помощь моя не нужна?

— Спасибо, спасибо! Ничего мне не надо.

— Что же вы будете одна в Москве делать? Знаете что! Поедемте ко мне в дивизию. В медсанбат. Вы же без пяти минут врач.

— Без двадцати пяти минут. Только в няни и гожусь.

— Вот и отлично. Няни на фронте больше всего нужны. Святое дело! Соглашайтесь. Сегодня же и оформлю.

— Право, не знаю. Так неожиданно…

— Война тоже неожиданно началась. Жизнь, она такая. Подумайте. Я еще дня два в Москве пробуду. А война не один день продлится. Все равно придется белый халат надевать. Будете под началом у моей Марии Степановны.

— А как она? В медсанбате?

— Хирургом. Так ножами орудует — только держись. Ну, как? Уговорил?

— Подумаю, Петр Николаевич! — и после паузы проговорила нерешительно: — У меня к вам, Петр Николаевич, просьба. Не знаю, удобно ли…

— Только в гробу неудобно лежать. Что такое?

— Мне нужно узнать адрес одного человека… одного командира.

— Какого человека? Не Душенкова ли часом? Я его адрес знаю. На фронте встретились.

— Нет, нет, что вы! — поспешила Нонна. — Там все кончено!

— Он вас не забыл.

— Напрасно.

— Не такой уж он плохой.

— Вы либерал, Петр Николаевич.

— Вы не все знаете, Нонна. Он мне рассказывал…

— Петр Николаевич, прошу. Не надо.

— Воля ваша. Вам видней. Так чей же адрес потребовался?

— Одного командира. Сергея Ивановича Полуярова. До войны окончил Ленинградское Краснознаменное пехотное училище. Был тогда лейтенантом. Трудно узнать, где он?

— Трудно, но попробую. Сейчас запишу. Лейтенант Полуяров, Сергей Иванович. В Управлении кадров у меня есть знакомые. Если найдут его адрес — сообщу. А как с медсанбатом?

— Подумаю!

— Дня через два я вам позвоню. Желаю всего доброго.

— Спасибо. Буду ждать вашего звонка.

Выполнил свое обещание Петр Николаевич Афанасьев. Уже на следующий день строгий мужской голос сухо (верно, боялся, что выдает военную тайну) сообщил по телефону:

— Полевая почта старшего лейтенанта Сергея Ивановича Полуярова — 55429.

Пять цифр! А где, на каком фронте сейчас Сергей? Рядом, под Москвой, или далеко на севере, на юге. Но главное — жив!

Написать? А что напишешь? Что разошлась с мужем, что одна, что все чаще вспоминает Третьяковку, кинотеатр «Художественный», на Арбатской площади, светлое вечернее от огней небо над Замоскворечьем, темный подъезд своего дома… Нужны ли Сергею ее воспоминания? А если он все давно забыл, встретил другую, полюбил. Смешным и ненужным будет ее письмо. Но разве он не говорил: на всю жизнь! А кто так не говорит!

Сколько раз бралась Нонна за перо. Писала, рвала, писала вновь. А через два дня, как и обещал, позвонил Афанасьев. Пропел басом:

— Я приговора жду, я жду решенья…

И Нонна решила:

— Я согласна, Петр Николаевич. Если вы не передумали — поеду с вами.

— Вот и отлично. Правильно решили.

Быстро в те дни делались дела. Утром Нонна дала согласие, а уже после обеда в кузове грузовика катила по Дмитровскому шоссе на фронт. Сумрачная осенняя настороженная Москва смотрела на нее. Остались позади нахохлившиеся притихшие домишки Верхних Лихоборов. Потянулись поля, изрытые рвами, с дорогами, перекрытыми ежами. Подъезжая к развилке, от которой вправо уходила немощеная, вся разбитая дорога на станцию Бескудниково, Нонна увидела старый деревянный дом. Верно, когда-то давно, еще до революции, в нем помещался кабак или заезжий двор на последнем перегоне к Москве. Теперь этот дом оброс пристройками, чуланчиками, сарайчиками, верандами и мезонинами и походил на старый черный червивый гриб, какие растут на деревьях. У сорванных ворот на костылях сутуло стоял мужчина в наброшенной на плечи распахнутой короткополой шинелишке и помятой грязной пилотке. На бледном худом, жесткой щетиной поросшем лице инвалида было сумрачное больное выражение. Оторвав правую руку от костыля, он помахал сидящей в кузове Нонне, крикнул:

— Возвращайся с победой, сестричка!

Потом всю войну Нонна вспоминала тусклые мутные осенние сумерки, мелкий дождь, черную разбитую грязную дорогу на Бескудниково, черную голую исхлестанную осину на обочине, мрачный дом и жалкую фигуру на костылях — словно птица с перебитыми крыльями, и взмах руки:

— Возвращайся с победой, сестричка!

Глава девятая

БЕЙ ВРАГА!

1

В конце ноября, когда уже установилась зима и снег выпал в полметра, дивизию снова погрузили в эшелоны и погнали зеленой улицей к Москве.

— Ну, теперь, кажется, начинается! — оживился Семен Карайбог.

Но до столицы их полк не довезли, а выгрузили на захолустной станции Шилово, Рязанской области. Оказалось, что и отсюда до передовой — рукой подать. К фронту весь полк двинулся пешим порядком, только бойцов двадцать, в том числе и отделение Семена Карайбога, оставили на несколько дней в Шилове грузить интендантское имущество. Дня два они таскали тюки да ящики, а на четвертый к вечеру подошли три полуторки и раздалась команда:

— По коням!

Забрались бойцы в кузова, умялись потесней, чтоб теплей было, и отправились догонять своих. Хотя и выдали в Шилове полушубки, валенки и шапки-ушанки, было холодно: зима в тот год объявилась ранняя, суровая. Семен и Назар лежали на дне кузова, прижавшись друг к другу — теплее. Ночь стояла беспросветная, ни огонька, ни звезды — полное затемнение и на небесах, и на земле.

Проехали километров двадцать. Остановка. Хриплый голос пробежал вдоль машин:

— Выходи!

Вздыхая, поеживаясь, про себя матерясь, слезли бойцы с машин, собрались у головной. Сгрудились вокруг старшего команды молоденького лейтенанта в очках. Старательно протерев запотевшие окуляры, лейтенант махнул рукой вперед, в темноту:

— Немецкая штучка!

Карайбог и Шугаев присмотрелись и, действительно, увидели непонятное. Метрах в двадцати от первой машины посередине шоссе возвышался невысокий снежный сугроб, а в нем, под снегом, горел огонь. Словно какой-то шутник приспособил там электрическую лампочку.

— Что за чертовщина! — проворчал Карайбог. — Рано еще нас иллюминацией встречать. Не воевали!

Притопывая ногами, повыше поднимая воротники полушубков, чтобы укрыться от ветра и снега, бойцы поглядывали то на чудной сугроб со светящейся начинкой, то на старшого. Еще раз протерев окуляры, лейтенант определил:

— Гитлеровцы, как видно, заминировали шоссе. Танковая колонна Гудериана обходит нас с тыла, чтобы перерезать дорогу на Рязань.

Огляделись бойцы и в самом деле увидели, что в кромешной тьме далеко справа полукругом мерцают и движутся огоньки.

— Выход один, — принял командирское решение лейтенант. — Нужно разминировать дорогу и прорваться на соединение с дивизией, которая ушла вперед. Кто из вас знаком с немецкими минами?

Бойцы помалкивали. Никто из них минерному делу не был обучен. Народ молодой, необстрелянный, первый раз на фронте.

— Еще раз вызываю добровольцев разминировать дорогу! — повысил голос лейтенант.

Ребята молчали, вроде даже назад подались. Семен Карайбог и Назар Шугаев неожиданно оказались прямо перед лейтенантом. Поправив очки на носу, лейтенант проговорил с металлом в голосе:

— Приказываю вам, — и ткнул указательным пальцем в Карайбога и Шугаева, — разминировать дорогу. — И добавил уже, скорее, с просьбой: — Выполняйте!

Приказ есть приказ! Это Семен Карайбог знал хорошо. Потуже натянул ушанку:

— Пошли, Назар! Когда ни умирать, а день терять! Удалой долго не думает.

Назар, твердо веривший в военные знания и опыт Семена, покорно шел за другом. На всякий случай все же осведомился:

— А тебе, Сема, приходилось обезвреживать немецкие мины?

Теперь, когда их никто не слышал, Карайбог чистосердечно признался:

— Да я их, проклятых, и в глаза никогда не видел. В газетах читал, что гитлеровцы большие мастаки по этой части.

И верно, в ту осень в газетах много писали и по радио говорили о том, какие хитроумные штуки вытворяют фашисты по части минирования. Каких только сюрпризов не наготовили: и замедленного действия, и с часовым механизмом, и натяжные, и противотанковые. Возьмешь зажигалку, чиркнешь — и бабахнет! Возьмешь авторучку, распишешься — бабахнет! Одним словом, страсти-мордасти.

С таким-то багажом по части минерной техники Карайбог и Шугаев подошли к сугробу. Теперь было отлично видно: горит что-то под снегом, а что горит и почему — непонятно. Может быть, и вправду там мина замедленного действия. Шарахнет сейчас — и будь здоров!

Карайбог первым делом решил осмотреться. Справа был кювет, глубокий, занесенный снегом, слева местность поровней, пожалуй, и проехать на машине можно. Карайбог осторожно обошел светящийся сугроб слева. Снег по щиколотку, машина свободно пройдет, и никакой подозрительной вражеской техники — проводов или мин — не видно. Быстро принял решение:

— Пойдем, Назар, старшому докладывать обстановку.

— А что будешь докладывать?

— Вот послушай да мотай на ус.

Карайбог и Шугаев вернулись к машинам. Лейтенант в окулярах стоял среди бойцов, как Наполеон на Поклонной горе. Сема бойко к нему подошел, козырнул:

— Товарищ лейтенант! Разминировать шоссе не удалось, поскольку мина особо секретного устройства. Но заминированное место можно объехать, дорога нами разведана.

— А не подорвемся?

— Не должны.

— Хорошо, на вашу ответственность, — решил лейтенант и распорядился: — Садитесь в первую машину и покажите шоферу дорогу.

Карайбог с достоинством сел рядом с шофером:

— Давай, друг!

На беду, водитель попался трусоватый. Начал допытываться: «Не бабахнет?» А у самого глаза от страха, как шарики, вертятся.

— Да поезжай ты, ради бога, — рассердился Сема. — Не играй на моей нервной системе. И так душа горит.

Подъехали к сугробу. Ничего. Свернули на целину. Объехали сугроб. Не бабахнуло. Все в порядке!

— Сигналь, — приказал Карайбог водителю, — пусть и другие машины объезжают. Путь проверен.

Благополучно объехали сугроб и остальные машины. Лейтенант объявил благодарность Карайбогу и Шугаеву, весело, по-чапаевски скомандовал:

— По коням!

Все бросились к своим машинам — уж слишком намерзлись на ветру — и тронулись дальше. Поздней ночью остановились в деревне, наполовину сгоревшей. Пошли по избам в поисках ночлега. Но все уцелевшие избы были забиты своим же братом солдатом — ступить негде. Все же в одной избе Карайбог и Шугаев нашли свободное место под лавкой. Положили противогазы в головы, один полушубок под себя, другой на себя и притихли. Назар заснул сразу, присоединив свой мужественный храп к духовому оркестру носовых звуков, раздававшихся из всех углов избы. Карайбог докурил последнюю на сон грядущий цигарку и тоже начал дремать, но услышал негромкий разговор. Сверху на лавке обосновались два дружка и беседовали среди ночи, словно за кружкой пива. Сема совсем уж собрался гаркнуть на них, чтобы заткнулись, да осекся. Заинтересовался разговором. Один приятель жаловался другому:

— Нет хуже, как дурацкие бутылки с зажигательной смесью возить. Из чего только ее делают? Сегодня вечером сам не знаю с какой радости один ящик у меня загорелся.

— И что же?

— Сбросил его к чертовой матери с машины, завалил снегом и — наше вам!

Семена Карайбога как током ударило. Ах ты, сукин сын! Вот кто, оказывается, дорогу заминировал. Ну, ладно, не будет он сейчас хай поднимать, пусть ребята спят, намаялись за день. Но завтра утром этого архаровца в штаб сведет. Там ему покажут, как свою же братву в заблуждение вводить.

Проснулся Карайбог утром и первым делом глянул на лавку, где шоферы спали. А их и след простыл. Карайбог кинулся к хозяйке:

— Тут два обормота ночевали. Куда смылись?

Хозяйка только ухватом махнула:

— Эк, когда спохватился! Они на первой зорьке тронулись. Да еще и ведро мое прихватили. Новое. Сноха из Рязани на майские праздники привезла.

Весь день Карайбог ходил мрачный, не подступись. К вечеру признался Назару:

— Темные мы с тобой в военном деле люди. Кровь из носу, а я всю боевую технику, пехоте положенную, изучу. Не буду дурака праздновать! Хватит!

2

Какой трудный, непереносимо тяжелый декабрь! Свирепый обжигающий мороз, занесенные снегом дороги, сожженные деревушки — портянки высушить негде. В низком мутном небе с утра до вечера рев вражеских «юнкерсов» и «мессершмиттов». Голодно. Тылы застряли в снегах еще где-то под Рязанью. Сухари. Концентраты. Мелкая картошка, найденная в заброшенных погребах, — вот и все снабжение.

И все же как радостно на душе! Наступление! Вперед! Умываются кровью гитлеровцы в подмосковных лесах. Так им и надо!

…В одной деревушке под Михайловом, от которой осталось лишь несколько черных оголенных печей, отделение старшего сержанта Карайбога наскочило на тройку немецких танков. Рыже-грязные машины запутались во рвах и кюветах, занесенных снегом. Один танк, выбравшись на грунтовую дорогу, улепетывал, отстреливаясь, а два других буксовали, фыркая ядовитой синей гарью, отплевываясь озлобленными пулеметными очередями. Увидя такую картину, Карайбог проворно связал три гранаты брючным ремнем.

— Ты куда? — испугался Шугаев.

— Душа горит! Опротивели мне фашистские жестянки. Я их сейчас разделаю, как бог черепаху.

— И я с тобой.

— Не боишься?

— С тобой — нет!

— Готовь связку.

Подполз командир взвода:

— Сам решил?

— Вместе с Шугаевым.

— Только поаккуратней, ребята. И так во взводе бойцов мало.

— Постараемся, товарищ лейтенант. Помирать еще не охота.

Поползли, хоронясь в снежных сугробах.

— Бери того, что правее! — распорядился Семен. — И не спеши. Под брюхо целься. У танка, как и у бабы, брюхо самое слабое место. Гусеницы беспременно разворотишь.

Назар боднул головой:

— Ясно!

Два взрыва раздались почти одновременно. Один танк завертелся на месте, по броне другого побежал бледный дневной огонь. Люки танков открылись, и на снег начали выскакивать гитлеровцы. Бойцы взвода, залегшие в сторонке, открыли огонь из автоматов и ручных пулеметов.

За несколько минут все было кончено. Вытирая шапками и рукавами потные, в копоти лица, Карайбог и Шугаев обошли вражеские танки. Один горел, бледно-зеленоватые языки огня прыгали по броне. Густо тянулся гнусный смрад горящей краски и железа. Второй танк, накренившись набок, уткнулся орудием в сугроб. Теперь вблизи, рыже-грязные, с облупленными белыми крестами на боку, они не только не были страшны, но казались ничтожными, как кучи утиля.

И совсем уж жалким был вид лежащих вокруг машин перебитых гитлеровских танкистов. В летнем замызганном обмундировании, в панических позах, они вызывали брезгливость. Посмотрев на развороченные машины и убитых танкистов, Семен Карайбог сказал бойцам отделения:

— Будет скоро Гитлеру крышка. Это как пить дать!

Семен Карайбог и раньше не сомневался, что в конце концов Красная Армия разобьет фашистов. Но победа была далеко-далеко. Гитлер рвался к Москве! Теперь же он подумал, что победа над фашистской Германией не такая уж далекая штука, как казалось раньше.

— Надо только, ребятки, вперед дружней рваться. Без остановки гнать гитлеровцев, не давать им, аспидам, передышки. Бить и в хвост, и в гриву!

И они гнали врага. Уже остались позади и Михайлов, и Епифань, и Белов, и Мещевск. А у старшего сержанта Семена Карайбога одна команда:

— Бить их, гадов, гнать до самого Берлина! У немцев всегда так получается: замах рублевый, а удар хреновый.

Пожилой боец, по фамилии Федотов, покачал головой:

— Не такой уж хреновый, если до Москвы дошли!

— Ну, и что ж с того, что дошли. Поцелуй пробой и катись домой. У нас, у русских, какой характер? Как в песне поется: нас не трогай — мы не тронем, а затронешь — спуску не дадим. Ясно?

— Оно, конечно, — без особого энтузиазма согласился Федотов. Чувствовалось, что с отделенным он соглашается для виду, а в голове у него другие мысли. Смешно говорить о Берлине, когда немец стоит под Москвой!

Старший сержант Карайбог без труда разгадал, какие тайные сомнения одолевают Федотова. Худое обмороженное лицо Семена еще больше почернело, в уголках обветренного рта вскипела сердитая слюна.

— Ты, Федотов, разные свои мыслишки из головы выбрось и наплюй. У меня от них душа горит. Твой дом где? За Уралом! Вот ты и спокоен: немец до Урала не досягнет. А у настоящего советского человека везде родной дом, родная земля: и в Смоленске, и в Минске, и в Бресте! Понял, ядрена редька! И в нашем советском доме немцам не быть. Так и заруби на своем кирпатом носу. А почему не следует на чужое добро зариться, мы немцам в Берлине объясним. Сами поймут и другим не посоветуют. Вот так, Федотов!

— Самолетов у них сколько и танков. Сила! — не сдавался Федотов. Карайбог совсем рассвирепел:

— Ты меня танками и самолетами не пугай. Вон их танк стоит! А что он такое? Железный лом, хрен ему цена. Нет, нас железом не возьмешь! И на испуг не возьмешь! И запомни мое слово, Федотов: будем мы с тобой еще в Берлине. Я лично до тех пор не успокоюсь, пока самого Гитлера ногтем, как вошь, не придавлю. У нас у всех один теперь, по-рабочему говоря, промфинплан, а поскольку ты, папаша, колхозник, то у тебя должна быть одна заповедь, как сказал товарищ Сталин: «Бей врага!» Ясно?

Федотов угрюмо замолчал, побоялся продолжать спор. Раз у старшего сержанта на губах пена зашелушилась, лучше прикусить язык. Такой он горячий, аж шкварчит.

Как-то во взвод пришел политрук и принес свежие газеты: «Правду», «Красную звезду», «Красноармейскую правду» и другие. Карайбог взял в руки небольшой листок в половину московской «Правды», подозвал Назара:

— Знаешь, Назар, как наша армейская газета называется?

— Не читал.

— А зря! Называется она просто и всем понятно: «Бей врага!»

— Так и называется?

— Так. Читай! — И Карайбог сунул Назару небольшой листок двухполосной армейской газеты. Она действительно называлась: «Бей врага!»

— Правильное название! — одобрил Назар.

— В самый пупок, как говорила тетя Мотя, что против кирпичного жила. Вот бы к ней хоть на часок завалиться. Большая мастерица она по части самогоноварения. Воспринять бы дозу — и можно фашистов руками давить. И никаких гвоздей!

— Злости у тебя, Сема, много. Есть же и среди них люди рабочие, крестьяне.

— Не могу я их жалеть, пока они нашу землю топчут.

— Все-таки в их армии большинство рабочие и крестьяне. Знаешь, сколько немцев за Тельмана голосовало? Пять миллионов! Должны же они за ум взяться.

— Жди! На Украине так говорят: пока солнце взойдет, роса глаза выест. Бить их надо, как зверей, смертным боем. Пощады от меня не дождутся. Почитай в газетах, что они творят. Душа горит!

…Только утром был такой разговор между друзьями, а вечером произошел случай, который и решил их спор. Рота ворвалась в маленькую, неизвестно каким чудом уцелевшую деревушку. Вероятно, не успели гитлеровцы поджечь избы: стремительно нажали наши бойцы. Дело шло к вечеру, и комбат дал приказ:

— Ночуем!

В поисках ночлега Карайбог и Шугаев подошли к крайней избе. Темно, глухо. Карайбог постучал. Никто не ответил. Тогда Семен толкнул дверь. Она оказалась незапертой. Из темной избы пахнуло теплом и еще каким-то сладковатым запахом — жилая. Вошедший вслед за ним Назар Шугаев чиркнул спичку:

— Есть хозяева?

На печи кто-то заворочался:

— Есть!

Голос шепелявый, старушечий.

— Что, мать, у тебя темень такая, как у попа под рясой. Разве электричества нет?

— Какое теперь электричество! — вздохнула на печи старуха. — По нынешним временам ни в Михайлове, ни в Епифани его нету. — Помолчав, добавила: — На столе каганец. Справный.

Назар еще раз чиркнул спичку. На столе в блюдце с темным жиром плавал кусок пробки с продетым сквозь него тоненьким фитильком. Маленький синеватый язычок зачадил, колыхаясь и вздрагивая.

— Святое освещение! — оглядел избу Карайбог. Кроме непокрытого деревянного стола да печки, в ней ничего не было. Даже на голой черной стене не видно обычных семейных фотографий.

— Ты что, одна живешь?

— Какая теперь жизня, — заворчала хозяйка. — Внук был, в мэтэсе на тракторе работал. Воюет.

— А печь жарко топишь, — поставил Назар винтовку в угол и протянул озябшие руки к загнетке.

— Немцы так натопили.

— Недавно, выходит, смылись?

— Сегодня утром. Да проворно так. В одну мыть собрались — и айда!

— Значит, квартира освободилась. Так мы у тебя и переночуем. Не возражаешь? — Карайбог опустился на лавку, снял с плеч автомат, противогаз и вещевую сумку. Ноги гудели и, казалось, стали толстыми, как бревна.

Назар все еще стоял у печи, не в силах оторвать задубевшие на морозе руки от идущего из нее тепла. Вместе с теплом из печи или из подпечья шел несильный, но устоявшийся сладковатый запах. И нельзя было понять, откуда он берется.

Видно, запах почувствовал и Карайбог. Посопел носом и полез в карман за кисетом, в котором держал особую, в Шилове на базаре раздобытую кременчугскую махорку.

— А гитлеровцы тепло любили. Ишь как натопили — до сих пор печь не охолонула, — заметил Назар.

— День и ночь топили, окаянные. Промышляли они тут.

— Чем промышляли? — переспросил Карайбог.

— Сапогами промышляли. Вон в углу лежат.

Действительно, в темном углу (потому сразу их и не заметили) было свалено в кучу пар десять сапог. Как успел рассмотреть Карайбог, сапоги все если и не новые, то, во всяком случае, крепкие, справные. Среди юфти поблескивал и хром.

— Сапожничали?

— Паралик бы расшибил таких сапожников, — сердито прошепелявила старуха и закашлялась.

— Где ж они столько сапог схлопотали?

Старуха промолчала. Может быть, не услышала вопроса или не захотела распространяться на эту тему. Потом все же заговорила:

— Рассказывать и то муторно. Держит же земля таких иродов!

— Ты ясней выражайся, — недовольно заметил Карайбог. — Чем они занимались?

— Нашли занятие! — Старуха несколько приподнялась. Теперь стала видна ее замотанная платком голова и бледное истощенное лицо со скорбным оскалом рта. — Двое у меня гитлеровцев жило. И что придумали, окаянные. Ходили на огороды, где наши солдаты побитые лежат. Много их там полягло, бой был. Окостенели, понятно, на морозе. Сапоги с них так не снимешь. Ну, эти гитлеровцы и приловчились. Топором ноги отрубят, притащут в избу, в печи оттаят, а потом и снимают сапоги. Вон сколько наживодерничали. Только забрать с собою не успели. Шибко бегли. Едва свои сапоги на ноги натянули.

В избе стало тихо. Только шипит да пофыркивает каганец.

— Н-да! — протянул Карайбог и, не закурив, спрятал кисет в карман. Непонятный сладковатый и поначалу вроде несильный запах теперь, казалось, наполнял всю избу, так, что и дышать невмоготу и даже каганец мигает и вздрагивает.

Назар отошел от печки, обтер руки полой полушубка.

Карайбог неожиданно встал, подхватил свой автомат и сумки:

— Пойдем-ка, Назар, поищем другую избу.

Вышли во двор, отдышались.

— Ну, Назар, что теперь скажешь? Это уже не газетка. Факт! Как же после такого можно говорить, что у меня злости много.

Назар молчал. В горле колом стоял тот сладковатый, тошнотворный запах:

— Дела! — И вздохнул: — Согласен, правильно наша армейская газета называется, лучше не скажешь: «Бей врага!»

3

До войны старший лейтенант Сергей Полуяров и не подозревал о существовании на белом свете такого городка — Кировск. В первый раз услышал о нем, когда неожиданно вызвали в штаб армии и приказали отправиться в этот самый Кировск и лично вручить пакет командиру стрелковой дивизии, занимающей оборону в районе города.

В оперативном отделе штаба армии Полуярову разъяснили, что городок и находящаяся в нем дивизия почти окружены противником, что проехать туда можно лишь одной лесной дорогой, на санях, да и то в ночное время. Но и единственную лесную дорогу вражеские лыжники порой перерезают, так что надо держать ухо востро.

В общем, ситуация не очень оптимистическая, но рассуждать, естественно, не приходилось.

Выехали вечером, когда совсем стемнело. Повозочный Фокин, хмурый пожилой боец, сидел впереди на розвальнях по-турецки: боялся застудить ноги, подпорченные ревматизмом. Всю дорогу молчал, на вопросы Полуярова отвечал односложно: «да», «нет» — и был явно не в духе.

Причин радоваться у Фокина и не было. Что хорошего в том, что приходится на ночь глядя ехать прифронтовым незнакомым лесом, где, того и гляди, можно напороться на фашистов. Не будь проклятой войны, лежал бы Порфирий Фокин сейчас с бабой на печи и грел простуженные на торфоразработках ноги.

Фокин оказался опытным повозочным, умел обращаться с лошадью, и гнедой, малорослый, но упитанный конек, слушаясь малейшего движения вожжей, шел легкой спорой рысцой, потряхивая косматой гривой и поёкивая селезенкой.

Дорога лежала через низкорослый, реденький лес, весь запорошенный снегом. Порой деревья расступались, и путники выезжали на лесную тихую полянку, что было ни к чему — больше вероятности попасть на глаза гитлеровцам.

Было темно, но конек сам отыскивал наезженный путь, притрушенный недавно выпавшим снежком.

Ехали часа три и за всю дорогу не встретили ни одной живой души. Вокруг тишина, и даже не верилось, что едут они по самой передовой, где стоят друг против друга две настороженные, готовые к смертному бою армии. Лишь порой издалека доносились глухие взрывы: вероятно, наши «ночники» бомбили вражеские позиции.

За всю дорогу лишь раз слева между деревьев волчьим глазом мигнул огонек: не то фонарь, не то окошко. Фокин на всякий случай взял несколько правей: огонек мог быть и немецким.

Время приближалось к полуночи, когда лес окончательно поредел и расступился, ясней обозначилась дорога, впереди появились темные пятна — дома или сараи. Начинался город.

Сразу же натолкнулись на перекладину шлагбаума, направленные на них дула автоматов и строгий окрик:

— Кто такие?

Старший сержант с двумя гранатами за поясом долго и придирчиво проверял документы, подсвечивая их карманным фонариком, и, наконец, распорядился:

— Бабанов, садись с ними и доставь в штаб полка. Там разберутся.

В штабе полка дежурный капитан куда-то позвонил и сказал, что командир дивизии еще не спит и сейчас примет приезжего старшего лейтенанта.

— А ночевать к нам возвращайтесь. Я и повозочного устрою.

Дом, в котором жил командир дивизии, был недалеко от штаба полка, и связной быстро довел Полуярова. Насколько он мог заметить, городок был маленький, провинциальный. Деревянные приземистые, редко поставленные домишки, улицы в снежных сугробах. Тишина. Порой торопливо простучит пулемет, да где-то в стороне вспыхнет и погаснет наша или немецкая ракета.

Автоматчик, стоявший на крыльце командирского дома, открыл дверь, сказал коротко:

— Ждут.

Комната, куда попал Полуяров, освещалась керосиновой лампой «молния» и была обставлена в дореволюционном провинциальном вкусе. Старомодная люстра со стеклышками и бронзой над круглым столом, потертый, с кое-где вылезшими пружинами диван и ковер с плюшевым леопардом над ним, этажерка со старыми растрепанными журналами (верно, «Нива» или «Родина», подумал Полуяров), голубая, потемневшая от времени труба граммофона в углу.

Командир дивизии, красивый молодцеватый генерал-майор, встретил Полуярова приветливо:

— Как добрались, товарищ старший лейтенант? — Голос у командира дивизии звучный, рассчитанный не на уютную комнатку с плюшевым леопардом, а на плац или хотя бы трибуну.

— Благополучно, товарищ генерал!

— Вот и хорошо. — И спросил с интересом: — Сколько вас?

— Как сколько?

— Я спрашиваю, кто еще с вами приехал? Рота, взвод, отделение?

— Только я и повозочный.

— Двое. И то неплохо. В дивизии на два бойца больше стало, — и усмехнулся.

Полуяров вспомнил все, что говорилось в штабе армии об этой дивизии. С первых чисел декабря за два с лишним месяца наступательных боев она прошла сотни километров, понесла большие потери. Осталось в ней чуть ли не восемьсот человек. Машинально Сергей прикинул, сколько приходится на роту, на взвод. С гулькин нос. Вот, оказывается, в чем соль шутки командира.

Пока генерал читал присланную бумагу, Полуяров рассмотрел его. Чисто выбритый, пожалуй, с компрессом и одеколоном. Несмотря на поздний час и домашнюю обстановку, одет по форме, хоть на доклад к начальству. На кителе орден Красного Знамени и орден Красной Звезды. Видимо, генерал боевой. Хорошо служить под началом такого командира!

— Завтра обратно? — спросил генерал, откладывая в сторону бумаги. — Ужинали? Где ночуете?

— В первом полку, товарищ генерал. Там и повозочный мой остался.

— Обратно отправляйтесь вечером. Спокойней. А завтра днем отдыхайте. В баню можно сходить. Баня у нас настоящая, мирных времен. Такой во всей армии нет. Ну, желаю здравия! Время позднее, а вы с дороги, — и сильно пожал руку Полуярова.

Утром Полуяров и Фокин решили воспользоваться заманчивым предложением командира дивизии и сходить в баню. Кто спал два месяца не раздеваясь, кто ночевал в блиндажах, в избах, только что брошенных отступившими гитлеровцами, или просто в кузовах грузовиков, тот понимает, что такое настоящая русская баня с горячей водой, мылом, веником, паром.

Проинструктированные в штабе полка, как добраться к бане, и предвкушая предстоящее наслаждение, Полуяров и Фокин отправились в путь. Собственно, баня была почти рядом, но открытое пространство, за которым она находилась, простреливалось гитлеровскими снайперами, и надо было идти в обход, вдоль домов, делать изрядный крюк.

Выйдя на площадь, где темнело кирпичное здание бани, Полуяров и Фокин почувствовали нетерпение, даже боязнь, что баня исчезнет, как мираж.

Утро выдалось солнечное, морозное, ночной снежок, еще не тронутый солдатским сапогом, искрился и переливался. Не слышно и немецких снайперов. И вообще вокруг тишь да благодать.

— Махнем напрямик, — предложил Полуяров. — Тут всего три минуты ходу.

— Можно, — флегматично согласился Фокин. С больными ногами ему тоже не хотелось плутать по задворкам.

Но не успели они дойти и до середины площади, как неизвестно откуда выпущенная пуля тонко взвизгнула у уха Полуярова. За ней вторая, третья… Взрывая стеклянную пыльцу, они тыкались в снег. Стреляли явно по ним. Старший лейтенант и повозочный дружно повалились на землю.

Глупо лежать на открытой со всех сторон площади, как на белом блюде. Ползти назад! В этом было что-то обидное, как-никак приехали они из штаба армии. Да и кто гарантирует, что при ретираде немецкий снайпер не всадит пулю в зад. Не лучшее место для ранения.

Все взвесив, Полуяров крикнул:

— Вперед! — и, подхватившись, бросился к бане. Сзади засопел, усердно молотя снег валенками, Фокин.

Добежали благополучно, если не считать, что одна шальная пуля вырвала клок из опущенного уха фокинской шапки.

— Видать, счастлив мой бог, — тяжело отдувался повозочный, рассматривая дыру. — Такая штука похуже ревматизма.

Несмотря на ранний час, баня шумела. Когда и помыться солдату, как не в обороне! Пристроив свое обмундирование и автоматы в предбаннике, Полуяров и Фокин с трепетом и замиранием сердца переступили порог парной.

Все было как в сказке! Горячий пахучий пар ходил тугими волнами, захватывавшими дух. Журчала, плескалась и пела вода. Вздохи, охи и ахи, блаженно-счастливые восклицания: «А ну, поддай еще!» «Три ее, анафемскую, промежду лопаток!» «Обдай горяченькой!..» — сливались в радостный хмельной гомон.

Праздник плоти, да и только!

Полуярову показалось, что никогда в жизни он не испытывал большего удовольствия. Распаренное красное тело дышало всеми порами. Хотелось без конца сидеть на теплой мокрой лавке, погрузив ноги в шайку с горячей водой, и дышать жарким волшебным паром.

— Пивца бы теперь испить, — мечтательно вздохнул Фокин и смачно крякнул. — Или по крайности кваску забористого, чтобы душа встрепенулась.

Было такое впечатление, что они смыли с себя все тяготы и усталость долгого зимнего наступления и опять полны сил, бодрости и никакая война им теперь не страшна.

Внезапно дверь с грохотом отворилась, и в баню вместе с морозным клубком воздуха ворвался пронзительный, как разрыв мины, голос:

— Немцы! В ружье!

И сразу же с дребезгом и визгом посыпались оконные стекла, — видно, прошлась по ним меткая очередь.

Замешательство длилось одно мгновение, не больше. Никто не крикнул: «Слушай мою команду», никто не приказывал, может быть, потому, что все были без знаков различия, в чем мать родила. Просто полсотни голых, распаренных, мокрых, намыленных тел бросились в предбанник.

Одеваться не было времени — никто и не одевался. Хватали свои винтовки, автоматы, гранаты и голыми выскакивали наружу.

Полуяров по рассказам знал, что есть такие любители, особенно сибиряки, которые выбегают из горячей парной голыми на улицу, кувыркаются в снежных сугробах и потом, как ни в чем не бывало, снова отправляются париться.

Такую экзекуцию над собственным телом он считал дикостью, варварством и уж сам ни за какие коврижки по побежал бы голым на мороз.

Так ему казалось раньше. Теперь же, схватив автомат, он вместе с другими бросился к выходу. За ним, тоже с автоматом и тоже голый, только словчившийся сунуть больные ноги в валенки, выбежал и Фокин.

Сразу же за баней начинался неглубокий овражек или русло речки, занесенное снегом. На той стороне овражка, в кустарнике, копошились гитлеровцы. Они перебегали от куста к кусту и вели беглый огонь по бане.

Полуяров упал за сугроб и, прищурив левый глаз, прицелился. Короткие его очереди терялись в беспрерывном ожесточенном огне остальных бойцов.

Схватка продолжалась считанные секунды. Не ожидая, как видно, такого отпора, гитлеровцы, слабо отстреливаясь, все дальше и дальше уходили в лес. Вскоре все смолкло.

Полуяров поднялся. Странная и неправдоподобная картина была перед ним. Голые мужчины, красные, распаренные, стояли в снегу с винтовками и автоматами в руках. Редко кто был в подштанниках, нательной рубахе или валенках, как Фокин. И то лишь те, которых в таком виде застал крик «Немцы!».

С шутками и смехом — благо не было ни убитых, ни раненых — бойцы возвращались в баню домываться. От снега и мороза их тела еще больше раскраснелись, дышали паром.

Полуяров спокойно, словно всю жизнь так делал, ступал босыми ногами по снегу, снежная пыль пристала к его бедру и боку, но ему не только не было холодно, но даже блаженная приятная теплота наполняла тело.

— Теперь, товарищ старший лейтенант, можно сполоснуться горяченькой, — весело проговорил Фокин, совсем не похожий на того угрюмого и молчаливого повозочного, каким он был до бани.

Вечером перед отъездом старший лейтенант Полуяров пошел доложить командиру дивизии. Генерал сидел за столом и что-то писал. Поднялся навстречу Полуярову. Был так же выбрит, наодеколонен, наутюжен. Значит, такая уж у него привычка.

— Уезжаете? Ну что ж, желаю благополучного пути, товарищ старший лейтенант. Будь моя воля — не отпустил бы. Мне штыки нужны. — В том, что генерал второй раз завел разговор на такую тему, виден был свой расчет: там, в штабе армии, старший лейтенант, конечно, расскажет и об этом и авось смилостивятся, подбросят… Чуть сузив глаза, командир дивизии спросил:

— А баню нашу посетили?

— Спасибо, товарищ генерал. Помылись.

— Пар был?

— И пар был, и жар был. Даже больше чем достаточно.

— Вот и хорошо. Я и сам, грешный человек, люблю, чтобы баня горячая была. Русская, с паром, — и улыбнулся. Видимо, знал об утреннем происшествии. — В московской квартире и ванна, и душ, а все же раз в неделю в Сандуны ездил.

Уже уходя, Сергей Полуяров машинально глянул на стол, за которым работал генерал. На столе стояла небольшая фотография. Узнал сразу: Нонна!

Ошеломленный, Полуяров невольно задержал взгляд на фотографии. Генерал перехватил этот взгляд. Что-то тоскливое появилось в его красивых светло-карих умных глазах. Повторил сухо:

— Желаю благополучного пути! — но руки не подал.

Полуяров вышел. Фокин покорно переминался у розвальней.

— Поехали?

— Поехали!

Лес начался сразу с окраины городка. Лошадь шла споро. Фокин, радуясь скорому возвращению во взвод, несколько раз заговаривал со старшим лейтенантом, но тот, подняв ворот полушубка и натянув ушанку, лежал на боку молча.

…Вот, оказывается, кто такой боевой генерал Душенков! Муж Нонны. С ревнивой придирчивостью вспоминал Сергей Полуяров каждое слово, каждый жест командира дивизии. И не мог найти ничего неприятного, отталкивающего. Красивый, культурный, доброжелательный, простой в обращении генерал…

Такого и могла полюбить Нонна.

4

Случилось так, что за начальные пять месяцев Великой Отечественной войны политруку Алексею Хворостову пришлось участвовать в наступательных боях только в декабре сорок первого года. И как это ни парадоксально, ему показалось, что наступать труднее, чем отступать.

Бегут гитлеровцы от Москвы. Пятнадцать, а то и все двадцать километров отмахивают они за день. Но отступают налегке, бросая все нужное и ненужное, отступают, зная, что вечером будет у них теплый ночлег и обильная жратва. Отступающие всегда едят сытно!

Другое дело у наступающих. Полк Хворостова, начав наступление в первых числах декабря, быстро продвигался вперед, громя отходящего противника. Далеко позади остались полковые тылы. Выпадали дни, когда, кроме сухаря да пачки концентратов или банки консервов «в собственном соку», ничего не было. Если получишь буханку хлеба, то она такая промерзшая — и штыком не проймешь.

С ночлегом и того хуже! Гитлеровцы, отступая, сжигают деревни, поселки, разрушают города. Ворвешься перед вечером в такую деревню — одни пепелища да головешки. А мороз лютует. И команда строгая: «Костров не раскладывать», «Курить в рукав», «Зажженная спичка видна на два километра» и т. п. Носятся над головой «мессеры» и «юнкерсы», загоняют в кюветы, под кусты, носом в сугробы.

И потери не меньше, чем при отступлении. Сколько отставших, обмороженных, заболевших, не говоря уже о раненых и убитых. Это Хворостов видел по своей роте: редела на глазах.

Трудно наступать! И все же разве сравнишь настроение наступающих солдат с тем, что было в июле да в августе. Рвутся вперед; кажется, дай команду, так и пойдут, почерневшие от усталости и холодов, на одних сухарях, день и ночь до самого Берлина.

В конце декабря рота Алексея Хворостова, выбив перед вечером немцев из деревни, там и заночевала. На всю деревеньку уцелело несколько изб, и в них набилось солдат по самую завязку. Утром командир дал дневку — набирайтесь сил, приводите себя в порядок.

Из разговора с хозяйкой избы Хворостов узнал, что в деревне уцелела школа, в которой жили гитлеровцы.

— Шибко бегли, немые! Не успели спалить.

По старой памяти Хворостову захотелось заглянуть в сельскую школу. Посмотреть на книжные шкафы, на парты, на классную доску, послушать, как звенит школьный звонок.

Наверно, потому, что он был учителем, все увиденное в школе потрясло его. Дело в конце концов не в том, что все в школе оказалось поломанным, разгромленным. И не в том, что в классах на полу толстым слоем — как в запущенной конюшне — лежала грязная, сбившаяся в тугой пласт солома. И не в том, что сожжены все столы и парты. Война есть война. Наивно думать, что гитлеровская солдатня проявит заботу о сохранении школьного имущества.

Хворостова потрясла явная и наглая циничность их действий. Сорвали тропининский портрет Пушкина и бросили у входа — вытирать ноги. Один класс превратили в отхожее место — не хотели или боялись выходить на мороз. Книги Толстого, Чехова, Горького, Маяковского изорваны без всякой нужды, для развлечения. Голубой школьный глобус проткнули и вырвали клок как раз на том месте, где размещается Советский Союз.

За полгода войны Хворостов, казалось, уже привык к горю, крови, смертям, пожарищам. Но картина наглого надругательства над всем тем, что было его жизнью, возмутила Хворостова. Все, что накапливалось в груди изо дня в день, нагнеталось, теперь спрессовалось, стало камнем, легло на сердце. Нельзя жить, дышать, ходить по земле, читать стихи и слушать музыку, пока не будет разгромлен фашистский зверь. Надо бить его, гнать и уничтожить в его собственном логове — в Берлине!

Глава десятая

СВЯТОЙ КРЕСТ

1

Зима пришла ранняя, снежная. В конце ноября Федор Кузьмич и Федюшка пошли в лес за хворостом для растопки. Анна Ивановна готовила обед, Аза шила в углу.

Резкий визг тормозов у крыльца испугал хозяек. Анна Ивановна бросилась к окну и обмерла: из грузовой машины соскакивали, топая сапогами, какие-то люди, не то военные, не то гражданские. Но похоже, что русские. Немец был среди них только один — шофер. Вышел из кабины и, подняв капот, стал возиться в моторе.

Первым в избу вошел мужчина в кожаном коричневом пальто с поясом и цигейковым воротником. Пальто было узковатым, видимо, с чужого плеча. На голове у вошедшего красовалась новая пыжиковая шапка-ушанка. С перепугу Анна Ивановна сразу и не узнала вошедшего. Но когда тот громко, по-хозяйски застучал хромовыми начищенными сапогами о порожек, признала: Тимошка Жабров.

Жабровы в Троицком были людьми известными. Еще до коллективизации старый Жабров — грузный, матерый, хромой мужик (в Орле на ярмарке жеребец перебил ему ногу) с дряблым, как кусок сырой говядины, лицом, был прасолом. Ездил по ближним и дальним селам, скупал мясо, скот, барышничал. К такому делу приучил и трех сыновей — Петра, Григория и Тимофея.

В Троицком не любили ни отца, ни сыновей Жабровых. За глаза, а кто посмелее и в глаза называли: «Кобылье вымя».

Уже давно молодые Жабровы исчезли из Троицкого, Анна Ивановна забыла и думать о них. И вот теперь посреди ее избы стоял Тимофей Жабров. Больше других братьев был он похож на отца: бледноносый, безгубый.

— Где твой старый мерин, буденновец? — Голос у Жаброва резкий и хриплый, не то с перепоя, не то с мороза.

— В Сковородино уехал, — неожиданно для самой себя слукавила Анна Ивановна. — К фельдшеру.

— Жизню берегет. Не вылечится! — и оттянул нижнюю челюсть — улыбнулся. — Внучонка куда сховала?

— С дедом и уехал. В Сковородино.

— Ну ничего, я до них еще доберусь, — пообещал Жабров и уставился круглыми бельмами глаз на притихшую в углу Азу. — Иноверцев скрываешь!

— Каких иноверцев, господь с тобой, Тимоша, — угодливо запричитала Анна Ивановна.

— Ты бога не трожь! Какой может быть у тебя бог, когда ты единоутробного сына послала спасать безбожную Советскую власть.

— Так разве мы, Тимоша, повинны, что война…

— Какой я тебе Тимоша, — озлился Жабров. — Я из всех вас большевистский дух выгоню. — И, обернувшись к Азе, приказал: — Собирайся, большевистское отродье. Да поживей!

Дрожащими руками, не попадая в рукава, Аза начала надевать пальто.

— Куда ж ты ее забираешь? — заголосила Анна Ивановна. — Бога в тебе нет. Зачем наше дите губишь!

— Помалкивай, старая дура, пока не всыпал! — И обернулся к Азе: — Выходи!

Аза, уже одетая, упала на колени перед Анной Ивановной и, прижимая к груди подол ее юбки, зашептала:

— Мамочка, бога ради, сберегите Федюшку!

С неожиданной в ее хилом теле силой Анна Ивановна рванулась к двери, крестом распростерла руки:

— Не пущу!

Привычно, как котенка, Жабров схватил хозяйку за ворот кофты и без всякого усилия швырнул в угол:

— Продалась большевикам, ведьма.

Азу вывели на улицу, и она сама забралась в кузов грузовика. Анна Ивановна со стоном поднялась, глянула в окно. Грузовик тронулся, выбрасывая задними колесами смерзшуюся дорожную грязь. Аза смотрела на избу остановившимися глазами.

Анна Ивановна упала на пол и, царапая ногтями лицо, забилась в припадке.

Федор Кузьмич и Федюшка везли из лесу хворост. Федор Кузьмич — большие санки, Федюшка — маленькие. Еще издали Федор Кузьмич увидел грузовую машину, стоящую возле их избы. Кто бы мог быть? Только немцы. Кто другой теперь ездит на автомашинах. Зачем приехали? Уж конечно, не к добру. Было смутное — и сам не мог объяснить почему — подозрение: дело касается Азы и Федюшки. Хотя в избе остались одни бабы, решил, что сейчас ему с внуком не следует возвращаться домой.

— Давай перекурим, Федюша. — Федор Кузьмич остановился в редком иззябшем лозняке. Вытащил из кармана трубку, набил табаком, чиркнул спичку, привычно оберегая огонек ладонями. — Ты попрыгай, внучок, не захолонул бы.

— Ничего, только скорей кури, деда, а то мама и бабуся заругаются, что мы так долго, — рассудительно заметил Федюшка. — Им без нас скучно.

— Сейчас, сейчас! — согласился Федор Кузьмич, а сам все поглядывал в сторону избы. Вот на крыльцо вышли какие-то люди, забрались в кузов, и машина тронулась. Издали нельзя рассмотреть, кто такие, но похоже, что в гражданском. Значит, полицаи.

Когда машина выскочила на шоссе и скрылась, Федор Кузьмич заторопился. Маленький Федюшка не успевал за дедом, кричал:

— Постой, деда!

Федор Кузьмич останавливался, поджидал внука и снова, забывая, ускорял шаг. Бросив санки с хворостом у ворот, вбежал в избу. На полу ничком лежала Анна Ивановна и голосила:

— Взяли невестаньку!

Не снимая полушубка и шапки, Федор Кузьмич опустился на лавку. Он не любил Азу, не такой жены желал сыну. Но теперь, когда Азу увезли полицаи, почувствовал, какое несчастье обрушилось на Алексея, на Федюшку, на всю их семью. Понимал, какой славной женой была Алексею Аза, как любила его, каким хорошим растила внука. Оставляя у них жену и сына, Алексей попросил: «Поберегите!»

И вот не сберегли Азу!

Анна Ивановна, прижимая к себе испуганного Федюшку, причитала:

— Бедный ты наш, сиротинушка!

Федюшка, еще ничего не понимая, почувствовал, что с мамой случилось страшное, и кричал, захлебываясь:

— Мама! Мамочка! Пустите меня. Хочу к мамочке!

Потом, когда не было ни слез, ни голоса, как зверек, забился в угол и дрожал, словно ему холодно в жарко натопленной избе.

— Кто приезжал? — хмуро спросил Федор Кузьмич.

— Человек пять было, кто их знает, что за люди. А главный у них Жабров.

— Какой Жабров? Младший, что ли?

— Младший. Тимошка. Сытый такой, нахальный. Старой ведьмой меня обозвал. Посулил до внука добраться.

Сбывается, видать, слово старого шибая!

2

Как переплетаются в жизни судьбы-дороги! Тимошку Жаброва Федор Кузьмич помнил плохо. Только и запало в памяти, что росли у Фаддея Жаброва три сына, ребята грубые, озорные. Ни девку не пропустят, ни старшему дорогу не уступят. Где драка, где матерщина и женский крик — там и они. Какой из троих был Тимошка — теперь он и не припомнит.

Отца же их, прасола и шибая Фаддея Парфеновича, знал. Схлестнулись однажды их пути. Дело было давно, только гражданская война закончилась. Начал Федор Хворостов работать в сельской кузнице. Подъехал как-то к кузнице Фаддей Парфенович Жабров на паре добрых коней, запряженных в пролетку. Лошади ухоженные, лоснящиеся, как молодки после бани, — в чем другом, а в лошадях Жабров толк знал. У одной с передней ноги отскочила подкова. Пока Федор подковывал, Жабров сторожко следил за его работой: побаивался, не покалечил бы новый кузнец дорогую лошадь.

Работа Федора Хворостова Жаброву понравилась, да и в настроении он был хорошем. Присел в тени, вынул пачку городских папирос:

— Закуривай, мастер!

Стал расспрашивать, где воевал, на ком женат, какие виды-планы на будущую жизнь. Закинул удочку:

— Слыхал ли, говорят, там, наверху, в Москве, передрались товарищи. Может, какие перемены будут?

— Каких перемен ждешь, Фаддей Парфеныч? — простовато спросил Хворостов.

Жабров глянул на кузнеца искоса, пытливо («Что за человек?»), вздохнул:

— Кто его знает? Суета сует и все суета и томление духа. — После паузы заговорил льстиво: — Руки у тебя подходящие. С такими руками, если не заленишься, свою кузницу заиметь сможешь.

— Куда хватил, Фаддей Парфеныч! Зачем мне своя, когда общественная есть.

— Э, милок! Ты меня послушай. Все вокруг как туча, как волна морская. Набежала — и нет! На чем жизня человеческая держится, в чем ее корень? Мое! Если баба — моя! Если изба — моя! Если портки — мои! Помяни мое слово — схлынет волна, схлынет. Как в писанин сказано: все возвращается на круги своя!

— И скоро схлынет?

— Кто знать может!

— Все-таки? В этом году аль на следующий перемен ждать?

— Смотря каким аршином мерить. У бога тысяча лет как один день и один день как тысяча лет. Так-то, мастер!

— А ты разве в бога веришь, Фаддей Парфеныч? Сомнительно что-то!

— Бог у каждого евой. Одно помни: бог-то бог, да и сам не будь плох.

— Так, говоришь, все обратно возвернется. И царя снова посадят, и землю у селян отберут, и помещик господин Баранцевич из Парижа к нам препожалует. Так, что ли?

— Ну, царя, может, и не посадят. И без царя жить можно неплохо, а что касается разных безобразиев, когда у справных хозяйвов последне забирают, за то по голове не погладят. Ты вот в кузнице работаешь, а я ету самую кузницу в шастнадцатом годе на свои кровные построил.

— Не такие уж они у тебя кровные, — усмехнулся Федор.

— Работал, на печи не сидел, как некоторые, и был достаток. Даже здоровье в трудах надорвал. — Жабров поморщился и прижал руку к правому боку.

— Бабами много пользовался, Фаддей Парфеныч, вот живот и надорвал.

— Что баб касательно, то у меня в полной справности. Бок пухнет. К каким только дохторам не ездил — все без толку. До Питера добрался. Был даже у того дохтора, что государевых министров травками пользовал. Дал и мне травок сушеных. Сразу вроде полегчало, а теперь еще пуще забирает. Только гроши зазря извел. Воистину дух бодр, а плоть немощна.

Федор присмотрелся. Действительно, лицо у Жаброва мятое и мутное, как бычий пузырь.

Фаддей Парфенович вздохнул, поморщился:

— Я, может, не доживу, а сыны мои потопчут кого след… — проговорил не то с угрозой, не то с надеждой. Поднялся: — Вот так-то, мастер. Учти!

— Мне учитывать нечего. Я с семнадцатого года человек учтенный. Только сдается мне, что не всех гадов мы в Черном море потопили.

— Это ты к чему? — насупился Жабров.

— К тому. Читай Евангелию, может, еще какую хреновину вычитаешь.

— Ты, видать, идейный?

— А как думал! Если кузнец, так левой ногой сморкаюсь? Советская власть еще до тебя доберется, дай срок.

Жабров молча сел в пролетку, разобрал вожжи. Одутловатое серое лицо еще больше стало похоже на бычий пузырь. Гнедые лощеные красавцы нетерпеливо перебирали точеными с белыми отметинами ногами. Отъехав шагов двадцать, крикнул Федору, кривя побелевшие губы:

— Потопчем мы вас! Помянешь мое слово, хрен собачий! Потопчем! Прах ты был, в прах и возвратишься.

И вот сбываются слова старого шибая. Топчет его семью Тимошка Жабров.

Угроза Тимофея Жаброва обухом висела над головой. И сама собой пришла мысль: крестить Федюшку. Окрестить по всем правилам, у попа, и тогда к нему не подступится каин Жабров. Крещеный!

В Троицком священника не было. Церковь Вознесения еще в первые годы коллективизации превратили в зернохранилище, потом в клуб, а когда в селе построили новое кирпичное здание Дома культуры, старую церковь заколотили, и стояла она на пригорке облупленная, со сбитыми крестами и дырявым куполом — все не доходили у колхоза руки очистить село от руин.

По рассказам баб-богомолок Анна Ивановна знала, что в Сковородино проживает поп. Решили с крещением Федюшки не медлить: все может случиться. Завернув в полотенце кусок сала и два десятка яиц, Федор Кузьмич пошел на поклон к старосте. Егор Матрехин как раз снедал. На сковородке шипела жареная картошка, тускло поблескивал пузатый графин с самогоном. Староста был еще трезв и по-обычному хмур.

— К фельдшеру, говоришь, надо, — шепеляво мял щербатым ртом слова. — Нашел время лечиться. Глупость одна. Теперь, того и гляди, так вылечат, что прямым сообщением в Землянск отправишься, — неизвестно на что намекнул староста. Но лошадь и сани дал. — Поезжай, лечись!

Анна Ивановна потеплее обрядила Федюшку, завязала голову своим пуховым платком. Дорога дальняя — двенадцать верст. Поставила в розвальни корзинку со снедью — за требу батюшке.

День выдался яркий, морозный. Но в воздухе уже чувствовалось приближение весны. Кое-где зачернели косогоры, и небо было светлым и чистым. Конька староста дал бросового, немцам не нужного, но бежал он весело, легкие розвальни сами скользили по обледеневшему насту.

В Сковородино первая попавшаяся старуха охотно показала избу, в которой обитал отец Герасим.

Много лет назад отец Герасим служил здесь в приходе. За неизвестные провинности еще в начале тридцатых годов его сослали не то в Соловки, не то в Нарым. Отбыл ли он положенный срок или ввиду болезней и старости отпустили с миром, но незадолго до войны отец Герасим вернулся в родные места. Церкви в Сковородино уже не было, да и служить дряхлому попу не под силу. Харчился скудными вознаграждениями за свадьбы, отпевание покойников, крещение младенцев. Но какие во время войны свадьбы да младенцы! Оставались только покойники.

…Федор Кузьмич и Федюшка вошли в попову хибару. Маленький, щупленький старичок сидел за столом и хлебал из миски щи, шибавшие в нос кислой капустой. Старичок неопрятно жевал беззубым, провалившимся ртом. Реденькие волосы жалкой косичкой спадали на плечи. В запущенной бороденке копошились хлебные крошки. Отец Герасим показался Федору Кузьмичу таким старым, что он даже усомнился, под силу ли тому совершить нужную требу.

Услыхав, в чем заключается просьба приезжих, отец Герасим сердито посмотрел на Федора Кузьмича маленькими, выцветшими глазками:

— Вспомнили о боге, когда антихрист войной пошел, кругом плач и скрежет зубовный. Вот ты в дом вошел, а крестным знамением лба не осенил.

Федор Кузьмич промолчал. Не время заводить с попом спор, еще заупрямится старый козел и не будет крестить. Поставил на видное место корзинку с продуктами: пусть знает, что не даром.

Но отец Герасим и не взглянул на корзинку. Сердито дохлебав щи и перекрестившись, крикнул за занавеску:

— Марья, готовь крещенье!

Старуха, в порыжевших солдатских сапогах, замусоленном ватнике, со щекой, подвязанной платком, принесла дежу, поставила посреди избы, вытащила из печи ведровый чугун с водой.

— Раздевай мальца!

Федюшка оробел. Он не знал, для чего его привезли в темную грязную избу к жалкому старику и заставляют раздеваться. Мыться? Но ведь только вчера его дома купала бабушка.

Старик надел старый женский халат, достал толстую замусоленную книгу и еще что-то, чего Федюшка никогда не видел. Невнятно забормотал в бороду, порой даже начинал петь, но нельзя было разобрать ни одного слова.

Когда Федюшку начали опускать в дежу с водой, он закричал и расплакался. Но дедушка и старуха взяли его и насильно окунули в воду. Старик в капоте что-то прочитал и перекрестил его.

Всю обратную дорогу Федюшка молчал. Сердился на деда, который придумал такую поездку и купание. И все же смутно в его душе возникала связь между поездкой и непонятным исчезновением мамы. Он не мог догадаться, в чем эта связь, но ему казалось, что связь есть, есть смысл и в поездке, и в купании.

Когда вошли в избу, бабушка расплакалась, поцеловала Федюшку в лоб и тоже перекрестила, как тот старик в капоте. Потом повесила на шею внучку маленький крестик на голубеньком шнурке:

— Носи, внучек. Не снимай!

— Зачем, бабушка?

— Так надо, милый. Будешь здоровенький. Не заболеешь. Ничего с тобой не случится плохого! — и расплакалась.

Федор Кузьмич сидел сердитый. Может, устал или просто не было уверенности, что поможет крестик.

— Где крест взяла? — спросил не то с усмешкой, не то с одобрением.

Еще в голодный тридцатый год Анна Ивановна, чтобы побаловать Алешеньку пряниками, конфетками и колбаской, собрала все свои сережки, колечки, чайные ложечки и отвезла в город, в Торгсин. Так назывался магазин, в котором за золото и серебро можно было купить все, что душе угодно. Магазин предназначался для торговли с иностранцами. Хотя какие иностранцы водились в их городе!

Только один маленький крестик не сдала, пожалела. Много лет лежал он на дне старого сундука и вот теперь должен спасти, уберечь внука.

— Носи, внучек, крестик сверху, на рубашечке, чтобы видно было…

Внук крещеный, на шее у него крестик, а страх не отступал, как зубами вцепился в сердце. Не такой породы Тимошка Жабров, чтобы остановил его маленький тоненький крестик.

Дни плелись горькие, беспросветные, как старцы на погосте. Как там на фронте Алешенька? Жив ли? Не клюют ли вороны его белое тело? Где теперь бедная Аза? Жива ли она?

Но больше всего болело сердце за внучонка. Он рядом. Играет, поет, что-то мастерит. Пристает с вопросами: когда вернется мама? Почему ее нет так долго? Об отце не спрашивал: знал — война. Папа на войне!

Время шло, а Жабров не приводил в исполнение свою угрозу. Может быть, забыл о существовании в Троицком маленького мальчика. Разве мало у него в полиции других дел! Верно, не даром ест немецкий хлеб!

Соседка Степанида, побывавшая в городе, привезла страшную новость. Собственными глазами видела, как за Московские ворота гнали сотни людей — женщин, детей, стариков. Были там русские, евреи, цыгане… Среди них Степанида разглядела и соседскую невестку Азу. Та стала совсем худая, как заборная жердь. На лице одни глаза. Черные, страшные. Узнав Степаниду, Аза хотела что-то крикнуть, но шагавший по обочине полицай ткнул ее в бок автоматом, и Аза, шатаясь, прошла мимо.

Колонну гнали гитлеровцы и полицаи, но больше всех суетился и усердствовал Тимошка Жабров. Мотался из хвоста в голову колонны, кричал, матерился, махал пистолетом и даже собственноручно застрелил пожилую женщину, которая обхватила руками телеграфный столб и прижалась к нему: видно, уже не держали ноги.

Сама Степанида дальше Московских ворот не пошла, побоялась, гитлеровцы и полицаи прикладами били народ, чтобы не собирался и не путался на дороге. Но верные люди рассказали, что всю колонну загнали в старый карьер на кирпичном заводе и постреляли из пулеметов. Стрельбу она слышала собственными ушами.

За полночь молча сидели у каганца Федор Кузьмич и Анна Ивановна. Если правда то, что рассказала Степанида, — а зачем ей выдумывать такие страсти? — Азы нет в живых. Впервые за все годы женитьбы сына почувствовали, как дорога им невестка. Потеряли родного, близкого человека. Аза была доброй, ласковой женой, хорошей, заботливой матерью. А разве плохой невесткой была она! Разве слышали они от нее хоть одно слово поперек, видели хоть один косой взгляд! Тихо и робко вошла она в их жизнь.

И вот нет ее…

Теперь ответственность за жизнь внука и перед сыном, и перед богом легла на их плечи. Федюшка спокойно спал, как все дети, раскрасневшийся во сне. Набегался, наигрался за день. Слабо при свете каганца поблескивал на его груди маленький золотой крестик на голубом шнурке.

Спаси и укрой его, святая сила!

3

Ничего не забыл Тимофей Жабров!

Чумной бедой подкатил к дому Хворостовых крытый грузовичок. Анна Ивановна только охнула, а на крыльце уже застучали каблуки кованых на немецкий лад сапог. Дверь рванулась, и в избу вошел Жабров, за ним втиснулись еще двое с винтовками на плечах. Жабров был в том же кожаном пальто, но воротник к нему пришил из черного каракуля. Вместо пыжиковой шапки-ушанки на голове каракулевый пирожок. Для военного вида затянулся командирской портупеей. На боку — парабеллум. Сразу видно, заслужил у гитлеровцев доверие.

— Здорово, хозяева! — гаркнул добродушно, даже приветливо: был навеселе. — Вижу, товарищ буденновец сегодня дома. Вылечился! Хорошо! А как здоровьице нашего любимого полководца Семена Михайловича? Расстройства в его личной жизни не наблюдается по случаю того, что конная Буденного пошла на колбасу? — и оттянул книзу челюсть.

Федор Кузьмич молчал, намертво сцепив зубы.

— Ты на меня, Федор, волком не смотри. Ты — хозяин. А гость в дом — бог в дом. Неси литровочку, выпьем, за политику поговорим.

Федор Кузьмич, как в тумане, вышел из горницы. Не будь на руках внука, схватил бы топор, порубал Тимошку — и делу конец!

Анна Ивановна окаменело стояла у печи.

— Почему молчишь, хозяйка? — с пьяной ухмылкой уставился на нее Жабров. — Или русский язык иноверцам продала?

— Садись, Тимофей Фаддеевич, — пролепетала вконец перепуганная Анна Ивановна. — Сейчас закуску подам.

— Чем угощать будешь? Мацу сегодня пекла? — И Жабров, довольный шуткой, оттянул нижнюю челюсть безгубого рта.

— Что ты, бог с тобой, православные мы, — пролепетала Анна Ивановна.

— Православные! А это что! — и кивнул в сторону Федюшки. Только теперь заметил крестик на груди ребенка. — Ишь, крестик повесили! — пьяно икнул и харкнул в угол. — Бога хотите обмануть? Врете! Бога не обманете. И новую власть не обманете! — протянул к Федюшке руку и дернул за крестик. Но крепкий шнурок только врезался в шею ребенка. Федюшка закричал.

Анна Ивановна бросалась к Жаброву:

— Что делаешь, окаянный!

Стоявший рядом с Жабровым полицай, видимо, был обучен и на такой случай. Одним привычным ударом отшвырнул Анну Ивановну к порогу. На грех, у самой двери под лавкой лежал топор. В беспамятстве Анна Ивановна схватила топор и бросалась на Жаброва. Жабров отскочил в сторону и, матерясь, выхватил из кобуры парабеллум.

— Ах ты, большевистская зараза! На законную власть при исполнении служебных обязанностей нападаешь?!

Два раза выстрелил. Анна Ивановна согнулась в пояснице, постояла, как бы в раздумье, схватившись руками за живот, и упала лицом в пол.

Услышав выстрелы, Федор Кузьмин вскочил в избу и бросился к жене. Жабров тихо, по-кошачьи, подошел к нему сзади и рукояткой парабеллума ударил по затылку. Федор Кузьмич свалился рядом с женой.

— Сашко! Тащи щенка! — приказал Жабров сутулому и тощему полицаю с длинным — словно дверью прищемили — лицом. Сдернул со стола скатерку и вытер рукоятку пистолета.

— Одеть мальчонку? — вопросительно посмотрел Сашко на начальника.

— Что за нежности при нашей бедности, — растянул Жабров складки у рта.

Полицай схватил онемевшего от страха Федюшку, ногой толкнул дверь и уже в сенцах быстрым привычным движением сорвал с шеи мальчика крестик, пугливо оглянулся — не увидел бы Жабров — и легко швырнул Федюшку в кузов автомашины.

Жабров вышел на крыльцо, заглянул в кузов. Уставился на Сашко оцинкованными глазами.

— Гони крестик. Ни с чем не разминешься, босяк!

Сашко покорно полез за пазуху, вытащил крестик с порванным шнурком и с дурацкой ухмылкой на прищемленном лице протянул Жаброву. Тот небрежно сунул крестик в карман, сел в кабину, приказал шоферу:

— Валяй! Еще в Сковородино заехать надо!

Машина укатила. Соседи, слышавшие крики и выстрелы в избе Хворостовых, сразу не решились пойти туда и посмотреть, что произошло. Случалось, полицаи возвращались назад…

А дверь в избу Хворостовых чернела распахнутой настежь, словно на дворе лето.

Первой садом, озираясь, пробралась к Хворостовым дочь соседки Степаниды Ксюша. Крадучись, взошла на крыльцо, заглянула в горницу. Выскочила как ошпаренная, закричала, сзывая людей:

— Помогите! Помогите! Беда!

Трудно поверить, чтобы за одну ночь человек мог так постареть. Еще вчера Федор Кузьмич Хворостов был крепким матерым мужиком. Легко и молодо нес на широких медвежьих плечах молотобойца свои шестьдесят лет.

Мутное медленное мартовское утро, заглянув в избу Хворостовых, увидело в ней старика. Не так, знать, просто всю долгую, как жизнь, ночь просидеть над трупом жены. Щедро пробилась седина в бороде и усах, голова и раньше была белая. Ослабели, одряхлели плечи, согнулась спина. Старость поселилась в запавших глазах, в дрожащих руках.

Схоронили Анну Ивановну на следующий день, быстро, как бы даже тайком. Знали, что гитлеровцы и полицаи не допускают сходок да шествий. Староста Егор Матрехин — от греха подальше — в тот день с утра уехал в район: дескать, знать ничего не знал и ведать не ведал.

Все заботы о похоронах взяла на себя соседка Степанида с дочкой Ксюшей: и место на погосте выбрали, и могилу выкопали, и покойницу обрядили в последний путь. Федор Кузьмин сидел над гробом жены безучастный, со всем соглашался, только кивал головой. Вроде умом тронулся.

Ксюша принесла Федору Кузьмичу миску сметаны и ломоть ржаного хлеба:

— Поешьте, дедушка!

Федор Кузьмич покорно макал хлеб в сметану, равнодушно, механически жевал, не замечая вкуса.

С кладбища Федор Кузьмич вернулся в сумерки, совсем больной. В избе пусто, холодно. Надо бы протопить, но так устал, так ломило поясницу, что, не раздеваясь, даже не скинув валенок, лег на кровать, натянул на голову тулуп.

В полудреме вспоминались далекие, давно забытые, дни: как бегал через Сорочий яр в Вербное на свидание с Анюткой Сотниковой; как все Троицкое с плачем и причитаниями провожало в августе четырнадцатого года на войну с германцами; как лежал в Джанкое в тифу, а за лазаретным открытым окном цвела крымская персиковая весна…

Скрипнула дверь. По походке догадался — Ксюша. Девушка его окликнула, поставила что-то на стол — верно, ужин. Он не ответил: спит. Ксюша постояла немного и ушла, тихо притворив дверь.

Минувшей ночью, когда он сидел над трупом жены, и потом, на кладбище, у свежечерневшей среди нетронувшегося еще снега могилы, Федором Кузьмичом владела одна дума. Когда вернется с войны Алексей и спросит, где жена, где сын, где мать, — что он ответит? И разве не вправе будет сказать Алексей: «Где же ты был, отец, старый солдат, красноармеец? Почему не спас? Почему стерпел такое изуверство? Почему не отомстил смертельному врагу?»

Кто его смертельный враг? Кто потоптал его жизнь, уничтожил всю его семью?

Тимофей Жабров!

Надо найти Тимофея Жаброва, попытаться спасти, если еще не поздно, Федюшку. А если… Если поздно, то сполна рассчитаться с Жабровым. Справедливое, святое дело!

…Утром, когда Ксюша прибежала проведать соседа, дверь в избу оказалась открытой. Хозяина не было. Только пес Серко тревожно и жалобно скулил у порога — чуял беду.

Прибежала Степанида: не случилось ли что со стариком? По тому, что изба не топлена и в ней полный беспорядок, мать и дочь заключили, что Федор Кузьмич ушел. Обегали все Троицкое, но никто старика не видел, ничего о нем не знал…

4

Из Троицкого Федор Кузьмич решил выйти пораньше, затемно, чтобы не встречаться с односельчанами, не выслушивать соболезнований, не отвечать на вопросы: куда? зачем? Когда тронулся в путь, не было еще и пяти часов и село спало в темноте, как пришибленное. Мертво чернела и кособокая изба на отшибе, в которой жил староста Егор Матрехин. Но, поравнявшись с Егоровой избой, Федор Кузьмич приметил, что за калиткой кто-то стоит. Решил: почудилось. Кто в такую рань будет в жмурки играть. Но когда миновал Старостину избу, неожиданно в спину окликнули:

— Федор!

Федор Кузьмич остановился. Вот еще напасть. И чего не спится хромому черту. Егор подошел, скрипя протезом:

— Куда собрался? Не в город ли, часом?

— В город.

— Дела какие есть?

— С одним человеком поговорить надо, — неопределенно ответил Федор Кузьмич.

— Видать, разговор сурьезный предстоит, раз так поспешаешь, — в раздумье заметил Матрехин и вопросительно посмотрел на Федора Кузьмича, словно ждал, что тот объяснит, ради какого разговора идет в город. Федор Кузьмич ответил уклончиво:

— Какой получится…

Егор помолчал, стоял, переминаясь на протезе.

— Что ж налегке идешь? Путь не близкий. Погодь, я тебе хоть хлеба вынесу. Баба вчерась пекла.

— Обойдусь.

— Погодь, погодь, какой разговор с голыми руками, — загадочно проговорил Егор и проворно зашагал к избе.

Долго не возвращался. Федор Кузьмич совсем уж решил уйти, но наконец появился Егор, протянул сумку:

— Теперь разговор основательней будет. Ну, с богом! — и, не ожидая ответа, заковылял в свое подворье.

Только выйдя из села, Федор Кузьмич почувствовал, что сумка Егора слишком тянет плечо.

— Чего он туда сунул? — и развязал сумку. Буханка хлеба. Кусок сала. Полотенце. Пачка махорки. Смена белья. Сразу виден бывалый лагерник. На самом дне что-то тяжелое, завернутое в тряпочку. Развернул. На ладони, полновесно холодея чугуном, лежала граната, из тех, что еще в гражданскую войну называли лимонками. Рядом белела серебристая трубочка — запал.

Федор Кузьмич снова завернул гранату в тряпочку, положил в сумку на самое дно и зашагал дальше. Неожиданный поступок старосты смутил душу. Егор, видать, человек с понятием.

Раньше Федор Кузьмич любил пешком пройтись в город, особенно в зимнюю пору, по звонкому морозцу, когда празднично скрипит под сапогом снег, весело сверкает на солнце снежная целина, легко дышится сухим и ядреным, как антоновка, воздухом. Отшагать двадцать верст — одно удовольствие.

Теперь же шел с натугой, словно к земле придавила тяжесть последних двух дней. С трудом переставлял ослабевшие чужие ноги. Все же шел весь день не отдыхая. Ни разу не присел перекурить или съесть кусок хлеба. Словно дума, овладевшая им, давала силу.

Заночевал Федор Кузьмич в Коровино — небольшой деревеньке, спрятавшейся в придорожном овраге. Раньше ему часто доводилось бывать здесь, да и многие жители Коровино приезжали в кузницу по разной хозяйственной нужде.

Хозяйка избы, в которую постучался Федор Кузьмич с просьбой о ночлеге, его не признала. А ведь до войны она раза два-три привозила к нему в кузницу ремонтировать колхозный инвентарь. Из этого он понял, как изменился за минувшие дни. И даже обрадовался: Тимошка Жабров тоже сразу его не признает, не будет остерегаться. Ведь главное состоит в том, чтобы поближе подойти к Тимошке. Сил маловато, гранату надо бросить под ноги, а если ножом, то ударить наверняка.

В город Федор Кузьмич добрался только на второй день, да и то под вечер. На пригородной Крапивенской улице домишки стояли темные, вроде нежилые. Ткнулся в один — никто не ответил. Верно, и впрямь нежилой. Постучал в другой — испуганный голос спросил:

— Кто такой?

Узнав, что прохожий просится на ночлег, заматюкался:

— Проваливай, гроб-перегроб! Запрещено пускать всяких бродячих!

Федор Кузьмич прошел всю длинную Крапивенскую улицу — и везде отказ. Хоть ложись да замерзай!

Под конец все же повезло. У колодца молодайка в солдатском ватнике и платке крутила обледеневший, скрипучий вихляющий ворот. Сначала Федор Кузьмич дипломатично попросил напиться. Напившись, робко закинул удочку насчет ночлега. Молодайка замотала головой:

— С луны, что ли, свалился. И думать не моги. Насчет пришлых и разных безродных людей теперь строгости немыслимые.

Лицо прохожего, и без того больное, совсем съежилось, даже посинело. Молодайка покачала головой:

— Кто будешь, дедушка?

— Из Троицкого. По сельским делам пришел. Мне бы только одну ночь…

— Верно, староста? — насторожилась молодайка.

— В колхозе кузнецом был. А теперь и не знаю как. Беда у меня большая.

О том, что у старика беда, молодайка догадалась сразу. По замученным тусклым глазам, вздрагивающим губам. Вздохнула. Пугливо глянула на темную безлюдную улицу:

— Чужих пускать запрещено. Расстрел!

Федор Кузьмич стоял понурый, обвислый, словно из человека хребет вытащили. Озяб да и уморился. Чувствовал: дальше идти нет сил. Это почувствовала и молодайка.

— Что делать, не знаю! — и снова быстро оглянулась по сторонам. На улице — ни души, в домишках — могильная тьма. А прохожий совсем плох. Еще окостенеет ночью под забором, и будет на ее душе грех. Решилась:

— Вон моя хибара. Иди, только побыстрей. Не дай бог кто заметит. Люди теперь разные.

В домишке у молодайки было тепло, чисто и даже стоял праздничный довоенный запах свежеиспеченного хлеба.

— Одна проживаешь?

— Одна.

— А муж?

— Был когда-то. Воюет. И сама не знаю, жив ли?

Молодайка поставила на стол горшок кислых щей, толченую картошку.

— Садись, дедушка. Перекуси. Замерз?

— Пробрало! — устало опустился на стул, вытащил из сумки Егорово сало и буханку.

— Какие у тебя дела в городе? — поинтересовалась хозяйка.

— Человека одного найти надо. Троицкого.

Сказать, что он ищет человека, служащего в полиции, не решился. Неизвестно, как отнесется к этому хозяйка. Еще выставит на мороз.

Молодайка была любопытна.

— Работает тот человек? Или как?

— Работает, — усмехнулся Федор Кузьмич, подумав о том, какой работой занимается Тимошка Жабров.

— Тогда найдешь. Теперь кто работает — все на виду. Где работает?

Такое искреннее, чистосердечное участие слышалось в вопросах хозяйки, так разомлел он от домашнего тепла, щей и чая, что, сам не замечая, рассказал молодайке обо всем, что случилось в его семье. Хозяйка сидела притихшая, с испуганным лицом. Робко предположила:

— Может, жив еще внучок.

— Надеюсь. Только вряд ли. Руку Жабровых знаю.

— Держит же земля таких выродков. Сколько людей извел! Живьем его на куски рвать надо.

— Правов таких нету.

— Какие права нужны! — заклокотала, как чайник на плите, хозяйка. — Совесть советская есть — вот и все права. Наши мужики на фронте жизни свои кладут за родную землю, а паразиты Жабровы над народом измываются. Душить их надо!

— Так-то оно так, — уклонился от прямого ответа Федор Кузьмич. Больно уж решительна и бойка молодайка. По нынешним временам и остерегаться надо. — Мне бы только узнать, где проживает Жабров.

— Узнать можно. Я завтра пойду на работу, а ты посиди дома, да никуда не выходи, не попадись на глаза черному человеку. У меня подружка есть. Уборщицей в клубе строителей работает. Там часто полицаи собираются. Она и узнает, где Жаброва найти можно.

Молодайка сдержала обещание. На следующий день, вернувшись с работы, рассказала, что Тимофей Жабров у полицаев начальником, к гитлеровцам в большое доверие вошел. Местожительства Жаброва подружка не узнала, а вот их полицейский участок или отделение — не знала, как и назвать, притон одним словом, — находится в Приютском переулке, в том здании, где до войны детский дом помещался.

Утром следующего дня Федор Кузьмич, тайком от хозяйки, вставил запал в гранату, положил ее в правый карман тулупа и отправился в Приютский переулок.

Давно, еще на гражданской войне, ему доводилось глушить гранатами беляков. Ловко получалось. Но сколько лет прошло! Не думал, что снова придется взять в руки чугунный комок со смертями, зажатыми в его рубчатом теле.

Дойдя до Приютского переулка, Федор Кузьмич спросил плетущуюся с салазками старуху:

— Где тут бывший детский дом?

— Вон он, по левой руке. Последний. Только там уж ребят нету. Там сейчас эти самые гицели…

Спохватившись, что сболтнула лишнее, старуха поспешила повернуть за угол.

В конце переулка Федор Кузьмич увидел одиноко стоящий унылый одноэтажный дом. За ним начинался овраг, поросший голым кустарником, засыпанный снегом. Дом старый, запущенный. Штукатурка во многих местах обвалилась. Грязные пятна сырости лишаями расползлись по стенам. Узкие окна, взятые решетками, темнели фиолетовыми от времени немытыми стеклами.

На каменном, выщербленном крыльце стоял часовой в затрепанной короткой шинелишке, неумело, как сноп, подпоясанной ремнем. Левое плечо часового, на котором висела не то берданка, не то пищаль, было ниже правого. Казалось, что это оружие так перекосило молодца. Часовой грыз семечки, сплевывая шелуху себе под ноги.

Когда Федор Кузьмич подошел к крыльцу, часовой выплюнул изо рта шелуху:

— Чего тебе?

— Мне това… — запнулся Федор Кузьмич. — Мне Тимофея Фаддеевича Жаброва повидать нужно.

— Для какой такой надобности? — с сознанием собственной значительности спросил часовой. Тон был грозный, начальственный, и только шелуха от семечек, как сопля, свисающая с нижней губы, портила всю картину. Смотрел подозрительно, видно, считая всех прохожих врагами и злоумышленниками.

— Соседи мы… из одного села, из Троицкого… дело есть.

— Сичас узнаю.

Часовой приоткрыл дверь, крикнул:

— Ермаков! Тут до Тимофея Фаддеича пришли.

Мутноглазая голова высунулась из двери:

— Пущай зайдет!

Провожаемый настороженным взглядом часового, Федор Кузьмич вошел в большую комнату с низким потолком в копоти и паутине, с обшарпанными стенами, испещренными надписями, как в общественной уборной. Тяжелый застарелый запах дегтя, пота и сивухи ударил в нос.

Посреди комнаты в окружении нескольких полицаев стояли высокий немецкий офицер и Жабров. На Жаброве было то же пальто с каракулевым воротником и шапка-пирожок, одетая набекрень, как военная пилотка. Он что-то докладывал гитлеровцу, который нетерпеливо мял в руке коричневую кожаную перчатку.

Против ожидания Жабров сразу узнал Федора Кузьмича:

— А, святая душа на костылях пожаловала. Хорошо, что добровольно явился. Машину гнать не надо. — И повернулся к офицеру: — Большевик. И сын его офицер Красной Армии!

Федор Кузьмич, сдерживая рвущийся из груди крик, проговорил как можно мягче:

— Тимофей Фаддеич! Яви милость. Отпусти внучка. Пощади мальца!

Жабров оттянул книзу челюсть — улыбнулся.

— На развод хотишь оставить? Запоздал. Мы детских яслей еще не успели открыть. Слюнявчиков не пошили.

Полицаи, стоявшие вокруг, угодливо загоготали: начальство шутит.

Федор Кузьмич смотрел в круглые оцинкованные глаза Жаброва и понимал: чуда не будет! Человек с такими глазами не мог пощадить Федюшку, как не пощадил Анну, невестку… Правая рука непроизвольно поползла в карман. Заметил ли Жабров это движение или по лицу Федора Кузьмича почувствовал неладное, но отпрянул, крикнул:

— Ребята, хватай!

Полицаи дружно, как собачья свора на чужака, набросились на посетителя. Один сзади, как клещ, вцепился в шею Федора Кузьмича и стал душить. Но опоздал. Над головами гитлеровского офицера и полицаев поднялась рука Федора Кузьмича с гранатой. Звериным рывком Жабров схватил стоявшего рядом полицая и, прикрываясь им, как щитом, попятился к двери.

Федор Кузьмич левой рукой рванул предохранительную чеку и швырнул гранату. Зажатый каменными стенами взрыв полыхнул грозно и яро. Федор Кузьмич почувствовал, как что-то горячее ударило в грудь. Упал ничком на копошащуюся и воющую кучу полицаев, на бьющегося в предсмертных судорогах немецкого офицера.

Сипло, с захлебом захватывая воздух, Жабров поднялся с пола, рукавом пальто протер запорошенное кирпичной пылью лицо, красные, как у кролика, глаза. Пальто было пробито в нескольких местах, каракулевый пирожок взрывная волна отбросила в угол.

Переступив через лежащего на полу полицая, которым так удачно прикрылся, Жабров с опаской шагнул к Федору Кузьмичу. Тот неподвижно лежал, мертво отбросив в сторону правую руку. Ткнул носком сапога Федора Кузьмича в грудь. Тот не шевельнулся, не застонал. На всякий случай Жабров каблуком ладно сшитого подкованного сапога наступил на черную, безвольно отброшенную руку кузнеца. Но тот по-прежнему лежал недвижимо.

— Жаль! выдавил Жабров. — Легко отделался.

Увидел в дверях часового. Тот стоял с открытым от страха ртом. С нижней губы свисала присохшая шелуха от семечек.

Жабров подошел к часовому, поднял литой кулак робота:

— Я тебе, поганец, покажу, как надо охранять военные объекты. В труху изведу, зараза тюремная!

Глава одиннадцатая

НОЧНОЙ ПОИСК

1

Почти год прошел после памятного разговора Семена Карайбога с сибиряком рядовым Федотовым у разбитого гудериановского танка. Снова была зима: морозы, медвежьи сугробы, низкое, на верхушках сосен повисшее, небо.

Оборона!

Год войны! Сколько мирных лет вместил он. А до Берлина по-прежнему далеко, как до звезды небесной. Не думал, не гадал Семен Карайбог, что так крепко завязнет в лесах и болотах их дивизия.

Оборона!

Врылись в землю, укрылись за колючкой, за минными полями, прорыли траншеи, проходы, по три, а то и по пять накатов над головой — благо богаты и обильны леса смоленские. И хотя давно увез санитарный поезд бойца Федотова за Урал и некому ввязываться в спор, все же Семен Карайбог помнил слово, сказанное о Берлине.

— Наступит час — тронемся и дойдем до Берлина. Оборона — дело проходящее, как женская любовь. От нее только душа горит. Мы еще свое возьмем!

Весь короткий декабрьский день шел снег. Крупные пушистые хлопья бесшумно опускались на развесистые лапы молчаливых елей, на черный озябший кустарник, на глухие, бог весть кем проложенные тропы. Серое, рыхлое, беспросветное небо придавило землю. Лес стоял суровый, торжественный.

Стемнело раньше обычного. Тихо. Ни шороха, ни людского говора. Долгая ночь заколдовала все вокруг. Кажется, что война ушла далеко-далеко от этих мест и тихая мирная рождественская ночь по-матерински прикрыла пуховиком снегопада израненную, обожженную землю.

А война — рядом! За каждым кустом, под каждым сугробом. Заснеженная низина разрезает лес. Это река. Невидимая и неслышная, притихла и она, укрытая снежным одеялом. За рекой такой же лес, такие же лапчатые, запорошенные снегом молчаливые ели, таинственные поляны. Тишина.

Но там — гитлеровцы. Огородились колючей проволокой, понатыкали мин, зарылись в блиндажи и траншеи. Зимуют.

И у них тихо. Лишь изредка врежется в темное небо и сразу погаснет слабосильная ракета, полыхнет шальной трусливый одиночный выстрел, да далеко застучит и оборвет деревянную дробь пулемет.

И снова тихо.

Ночь.

Рождественская.

— Все понятно?

— Так точно, товарищ капитан!

— Запомните главное: надо взять непременно офицера. Приказ дивизии. От рядового фрица толку мало. Они только глаза пучат и от страха еле языком ворочают: «Гитлер капут!», «Гитлер капут!». Как будто мы и без них не знаем, что Гитлеру капут. Офицера надо взять!

— Сделаем такую штуку, товарищ капитан. — И Карайбог встал, понимая, что инструктаж окончен. — Не в первый раз.

— Только не хвастайся, Семен, — нахмурился командир роты, которому тон, каким говорил старший сержант Карайбог, показался слишком самоуверенным. — И предупреди своего дружка Шугаева, чтобы полегче автоматом орудовал. В прошлый раз он так огрел гитлеровца, что два часа пришлось откачивать.

— Хватка у Назара заройская, — с усмешкой, как о небольшом изъяне своего подчиненного, пояснил Карайбог.

— Выходите после двенадцати. К часу доберетесь, немецкие часовые к тому времени дремать начнут. Их через каждые два часа сменяют.

— Знаю!

— Так я надеюсь.

— Не беспокойтесь, товарищ капитан. Сделаем в лучшем виде! — повторил Карайбог и даже попытался прищелкнуть каблуками. Но на ногах валенки, и щелчка не получилось. — Приведем тепленького, как из бани!

Весь день Фогель пребывал в отличном расположении духа. На мрачном фоне безрадостного окопного существования наконец-то появилось светлое пятнышко. В роту привезли рождественские подарки фюрера. Правда, на сей раз они оказались бедноватыми. Даже ему, обер-лейтенанту, досталась только бутылка шнапса, пара банок тушенки, десяток пачек сигарет да рождественские открытки с изображением белокурых и толстозадых девиц, похожих на поросят.

Но дело не в подарках. Привезший их Мюллер после пятой рюмки доверительно поведал, что у него в Берлине есть «рука». Стоит только замолвить словечко, и Фогеля переведут на Западный фронт, куда-нибудь в Бельгию или даже во Францию.

Вот было бы здорово!

С благоговением, преданностью и распирающей грудь сладкой благодарностью смотрел Фогель на гостя, который, спустив штаны и расстегнув теплый вязаный жилет, беззаботно спал на топчане. Из полуоткрытого рта Мюллера медленно ползла рыжая сонная слюна, несло перегаром шнапса и ливерной колбасой.

Как Фогель завидует этому ловкачу! Такой всю войну просидит в Берлине, будет каждый день пить шнапс, курить сигареты и щупать проголодавшихся колбасниц. Завтра Мюллер укатит в тыл, а он, Фогель, останется в страшном русском лесу, где за каждым деревом прячется смерть, где каждый сугроб может оказаться снайпером или партизаном.

Вздохнув, Фогель снял сапоги, натянул по домашней привычке на ноги тапочки и лег на топчане рядом с Мюллером. Мечтательное настроение овладело им. Надо завтра утром еще больше задобрить Мюллера. Придется подарить ему золотые серьги, добытые во время прочесывания одной деревни в поисках партизан. Правда, эту вещичку он берег для Марты, но глупо скупиться, когда подворачивается счастливый случай. Может быть, задобренный подарком, Мюллер выполнит обещание. А серьги еще будут…

Убаюканный радужными надеждами, Фогель, наконец, задремал. Приснился ему праздничный, святочный сон. Будто он совсем не на Восточном фронте, не в русском лесу, а в Париже. Сидит в кабачке, пьет французский коньяк. На коленях у него игривая, как котенок, парижаночка. Черт побери! Настоящая жизнь!

Шли гуськом. В белых маскхалатах, похожие друг на друга, бесшумно, как тени на экране, скользили среди заснеженных елей. Низину и замерзшую реку переползли по-пластунски. Когда вспыхивала очередная ракета, ничком неподвижно лежали в снегу и даже в десяти шагах нельзя было отличить их от снежных сугробов.

Натолкнулись на проволочное заграждение. Карайбог быстро и привычно перекусил щипцами ржавую колючку. Теперь ползли по одному следу, осторожно огибая каждую подозрительную кочку — немцы мин не жалеют.

Подползли к брустверу первой траншеи. Неожиданно на фоне снега показалась голова. Немецкий часовой приплясывал у своего пулемета.

Зажав в зубах нож, улучив удобный момент, Назар Шугаев свалился на голову гитлеровца. Глухое мычание, короткая возня, и незадачливый пулеметчик неподвижно лежит на дне траншеи.

— Давай, ребята! — приглушенно окликнул Назар.

Так же бесшумно и остальные разведчики сползли в траншею. Теперь крались по траншее, держа наготове гранаты и автоматы.

Карайбог, шедший впереди, услышал шаги. Прижался к стене траншеи. Гитлеровец из темноты гнусаво окликнул:

— Карл?

Неизвестно для чего Карайбог тоже прогнусавил:

— Гут!

И с размаху ударил фашиста прикладом автомата в лицо. Немец упал. Карайбог для верности ударил еще раз по затылку. Гитлеровец притих.

— Скорей, скорей! — и Карайбог побежал по ходу сообщения, зажав в руке гранату.

Выбрались из траншеи, поползли через кустарник, весь исполосованный черными стежками тропинок. От снежных сугробов попахивало дымом. Блиндажи. У входа в один блиндаж виднелся часовой с автоматом. Значит, офицерский. Карайбог пополз к часовому. Услыхав шорох, часовой вскинул автомат. Но выстрелить не успел. Ефрейтор Денисов прыгнул на часового и схватил за горло. Ему на помощь бросился рядовой Васильчиков.

Не дожидаясь исхода схватки, Карайбог, Шугаев и Гнедышев вскочили в блиндаж. На маленьком столике, среди пустых бутылок и объедков, чадила лампа.

— Святки праздновали, сволота! — Назара кровно обидело, что гитлеровцы на его родной земле празднуют святки.

— Берите одного, а я другого! — скомандовал Карайбог и бросился на обер-лейтенанта Фогеля.

Черномазенькая парижаночка, сидевшая на коленях у разомлевшего Фогеля, вдруг схватила его, доброго сентиментального немца, за горло и стала душить. Фогель застонал и проснулся. Где Париж? Где девочка? Верхом на нем сидит кто-то огромный в белом маскировочном халате и тычет в рот дуло автомата.

Как в тумане, увидел он ловкача Мюллера, который с поднятыми руками стоял в одних теплых подштанниках посередине блиндажа и блеял, бессмысленно выпучив мутные глаза.

— Выходи! — скомандовал Карайбог и подтолкнул к выходу Фогеля.

Покидая блиндаж, Назар еще раз глянул на столик, где валялись остатки вчерашнего рождественского офицерского ужина и в сердцах сплюнул:

— Попраздновали, гады!

Обратный путь не был так удачен. Обнаружив убитого пулеметчика, гитлеровцы подняли тревогу. Одна за другой взметались в небо осветительные ракеты, затарахтели пулеметы, трассирующие пули дырявили ночную темень.

Подгоняя пленных, разведчики бросились к реке. Но сзади, строча из автоматов, оглашая разбуженный лес криками, бежали гитлеровцы.

Карайбог оглянулся. Гитлеровцы все ближе. А «языки» едва плетутся. Тот, что в тапочках, еще держится, а белесый совсем распустил сопли, хнычет, того и гляди, плюхнется в снег. Кому-то надо прикрыть отход группы, задержать гитлеровцев. Но кому? Сам он не имеет права, должен доставить пленных. Денисов еще молодой, без опыта, такого гитлеровцы быстро снимут. И толку не будет, и парень пропадет. Гнедышев ранен. Полоснул-таки его фашист ножом. Еле идет, хоть и крепится. Значит… Нет, только не Назара. Не пошлет он Назара на верную смерть…

В ту же секунду — как синхронно работали мысли друзей — Шугаев прохрипел:

— Надо прикрывать. Остаюсь!

Карайбог не ответил. Хоть на несколько секунд задержать решение.

— Слышишь, Семен? Буду прикрывать!

Карайбог еще раз оглянулся. Больше тянуть нельзя, а то все сорвется. Выдохнул:

— Прикрывай!

Назар повалился за ближний пень, выставил автомат.

Надо было попрощаться с Назаром, сказать какое-нибудь слово или хотя бы пожать руку, но где уж тут. Карайбог только глянул в нахмуренное лицо друга. Ткнул автоматом в спину гитлеровца:

— Шнель, шнель!

Чтобы зря не тратить патроны — и так в обрез, — Назар решил подпустить гитлеровцев поближе. Воющая их орава быстро приближалась, но стреляли они на авось, в белый свет.

Прицелившись, Назар дал длинную очередь. Гитлеровцы, не ожидавшие засады, отпрянули, повалились в снег. Очухавшись, стали стрелять прицельно по лежащему за пнем русскому.

Назар ответил еще одной короткой очередью. И, как бы в отместку, вражеская пуля попала в левое плечо и, видимо, застряла в ключице. Под мышкой стало горячо, рука повисла, как пустой рукав. «Хорошо, что в левое, — подумал Назар. — Правую руку надо беречь, без нее не продержишься», — и еще глубже зарылся в снег.

Гитлеровцы теперь не бежали, как раньше, в полный рост, наобум, а ползли по снегу и вели огонь метко: еще одна пуля сбила с Назара шапку и чиркнула по виску. Кровь потекла по щеке, стыла за воротом.

Надо продержаться еще хотя бы минуты три. За три минуты ребята далеко уйдут. В это мгновение подкравшийся поближе гитлеровец изловчился и швырнул гранату. Она разорвалась в стороне, но что-то тяжелое и тупое, как железным прутом, ударило по ногам. «Вот и хорошо! — с мрачным озлоблением подумал Шугаев. — С перебитыми ногами не потянет драпануть в лес. Теперь до конца!»

Нажал на спусковой крючок. Автомат простучал два раза и, поперхнувшись, умолк. Патроны все. Правой рукой достал лежавшую за пазухой гранату, зубами вытащил чеку и, закусив губу, чтобы не закричать от боли, привстал. Гитлеровцы уже были метрах в пятнадцати. Назар рванулся и швырнул гранату.

Взрыва гранаты он не слышал. Лежал, уткнувшись лицом в снег. Уже не было войны, выстрелов, страха… Виднелась неясная, словно сквозь марлю, дорога. По дороге уходит от него Настенька, держа на руках сыновей — Лешку и Сережку. Он хочет окликнуть их — и нет голоса, догнать — нет силы подняться. А они уходят, теряются в мутной слепящей дымке…

Подбежавший гитлеровец с озлоблением в упор выстрелил русскому солдату в спину, словно боялся, что тот и мертвый поднимется с земли.

2

— Товарищ капитан! Ваше задание…

— Знаю, знаю! Пленных уже в штаб повели. Там их машина из дивизии ждет. Как поиск прошел?

— Нормально!

— Благодарю, товарищ Карайбог. Орден обеспечен. Что тряпкой руку завязал? Да и прихрамываешь. Сейчас же в санчасть отправляйся. Кость не задело?

— Не задело.

— Ты что такой мрачный?

— Назар Шугаев…

Теперь, когда выполнен приказ дивизии, когда можно радоваться и отдыхать, он думал о том, какой дорогой ценой заплатил за успех. Какими до обидного ничтожными казались те два перепуганных жалких фашиста по сравнению с жизнью Назара.

В штабе дивизии признают удачным ночной поиск и захват двух вражеских офицеров. Вероятно, «языки» дадут командованию нужные сведения, и эти сведения принесут успех нашим войскам, спасут в бою жизнь многим советским воинам. Участникам поиска выпишут заслуженные награды.

Все это так. Но там, в штабе, не знают, кого он потерял. Там не знали Назара!

— Жаль Шугаева. — И Карайбог, помолчав, хмуро проговорил: — Товарищ капитан…

— Что такое?

— Разрешите забрать труп.

— Какой труп?

— Шугаева.

— Ты с ума сошел. Пойди проспись. Там же немцы.

— Разрешите!

— Брось чепуху молоть. На верную смерть я тебя не отпущу.

— Я скрытно, товарищ капитан. Вынесу. Мы же с ним друзья. На гражданке вместе работали. Не могу я его оставить на произвол немцев. Душа горит…

— Товарищ старший сержант! Даже из головы выбросьте.

— Не могу, товарищ капитан. Пока Назар там лежит, не будет мне покоя. Как я после войны его жене и сыновьям в глаза посмотрю? Я ж человек, товарищ капитан.

Капитан насупился. Было в просьбе старшего сержанта что-то такое, в чем нельзя отказать.

— Вот что, друг житный. Ты меня не спрашивал, я тебе не разрешал. Вернешься жив — твое счастье. Накроют немцы — сам виноват.

— Спасибо, товарищ капитан.

До позднего рассвета было еще часа два, и Семен Карайбог решил не тратить время зря. Взял плащ-палатку и, прихрамывая, пошел в лес. Дорогу он знал теперь хорошо, да и их следы туда и обратно еще ясно видны. Прошел лес, переполз низину и замерзшую реку, нашел проход в проволочных заграждениях. В расположении немцев тихо — видно, примирились, что проспали двух офицеров. Только время от времени в небо врезались перепуганные ракеты.

Вот и поворот, где остался Назар прикрывать их отход. Только бы не утащили гитлеровцы труп. Мало ли что им в голову взбредет. Порой и своих мертвецов бросают, а наших уносят. По карманам, видать, шарят или формой нашей интересуются.

У пня, где остался Шугаев, что-то чернело на истоптанном снегу. Семен подполз поближе. Слава богу, Назар! Карайбог расстелил плащ-палатку и стал перетаскивать на нее убитого. Неожиданно Назар тихо застонал. Семен не поверил своим ушам. Почудилось. Но Назар застонал громче. Карайбог поскорее уложил раненого на плащ-палатку и потянул по снегу в расположение роты. Как назло, еще пуще разболелась нога. Но он теперь не обращал на нее внимания. Сжав зубы, загнанно дыша, тянул плащ-палатку.

У своих траншей его окликнули:

— Карайбог, ты?

— Я.

— Ну, как?

— Подсоби. Скорей в санчасть.

— Неужто живой?

— А то как! Заройщик! Нас за рупь за двадцать не возьмешь! Не хухры-мухры! — Все в Семене ликовало.

В санчасти Назара Шугаева перевязали на скорую руку и сразу же отправили в медсанбат. В том, что заройщиков запросто не возьмешь, Семен Карайбог был прав. Хирург медсанбата, до чего уж насмотрелся на разные ранения, но и то удивлялся: повезло бойцу! Пуля, попавшая в левое плечо Назара, прошила только мякоть и не коснулась ключицы. Другая чиркнула по виску, содрала кожу, но череп не задела. Осколок гранаты рубанул по левой ноге, разворотил бедро, но кость не нарушил. Даже пуля, выпущенная в упор в спину из пистолета, которая должна была доконать бойца, только скользнула по лопатке.

— Товарищ майор! Как мой кореш? — деликатно спросил ждавший конца операции старший сержант Карайбог у хирурга, который вышел из операционной покурить.

— Повезло парню! Четыре ранения, и ни одного серьезного. Вот только крови потерял ведро. Но кровь дело наживное! — пыхнул дымком хирург. — Заштопаем в лучшем виде. Еще злей воевать будет.

Глава двенадцатая

«ВОЙНА ВСЕ СПИШЕТ»

1

Может быть, новоиспеченная медицинская сестра Нонна Никольская и не выдержала бы того разительного контраста, который представлял переход в один день из богато обставленной благоустроенной квартиры на Гоголевском бульваре в заскорузло-холодную медсанбатовскую палатку на опушке сырого осеннего леса где-то под Лобней, если бы рядом с ней не было военврача Марии Степановны Афанасьевой. С женой Петра Николаевича Нонна познакомилась на своей свадьбе. Ей тогда она не понравилась. Маленькая, пухленькая, какая-то гоголевская Коробочка в молодости — так про себя подумала Нонна.

До войны они встречались всего несколько раз. Ни близости, ни просто добрых приятельских отношений между ними не возникло. И вот Петр Николаевич привез Нонну в медсанбат, сдал на руки жене:

— Мура! На твое попечение!

Мария Степановна привела озябшую и промокшую на осеннем дожде Нонну в свою палатку, дала переодеться во все сухое, накормила.

— Крови боишься?

— Боюсь!

— Как же ты в медицинский пошла?

— Не привыкла еще.

— Ничего, привыкнешь. Я тебя возьму к себе в хирургическое отделение. Самое бойкое место.

В ту первую ночь они говорили обо всем: о войне, о страданиях, какие она принесла людям, о том, что произошло в Москве шестнадцатого октября… Обо всем! Только ни разу не вспомнили Якова Макаровича Душенкова. Молчала Нонна, молчала и Мария Степановна. И Нонна была ей благодарна за такую деликатность. О бывшем муже вспоминать и тем более говорить ей было неприятно.

Раньше, в прежние времена, их называли сестрами милосердия. Не знаю, кто и почему заменил старое название новым, сухим и формальным медицинская сестра.

А как правильно было: сестра милосердия! Милосердие! Сердоболие! Сочувствие! Любовь на деле!

На фронте, на передовой, где смерть и кровь, — там так нужны кроме хлеба и боеприпасов, кроме весточки от родных и доброго слова политрука теплые и заботливые женские руки. Каждый, кто испытал боль, кого раненым выносили из огня, перевязывали, бинтовали, как маленького, кормили с ложечки, уговаривали: «Потерпи, родненький!» — помнит их, как материнские руки детства.

Изнеженная, не привыкшая к житейским трудностям москвичка, с младенческих лет взлелеянная матерью, оберегавшей единственную дочь, как ореховый гарнитур или золотую вазу XVIII века, как Нонна выдержала подвижнический труд медсестры!

И вправду, те дни не были легкими. Неожиданно ранняя лютая зима, непрерывные — с утра до вечера — злобные бомбежки, сожженные деревни и села, в которых негде переночевать, обогреться, бесконечный поток окровавленных исковерканных, контуженых, обожженных огнем и морозом мужских тел. Кровь, стоны, просьбы, ругань, невозможные запахи гниения, человеческих испражнений…

Потом, вспоминая те первые недели на фронте, Нонна знала: спасла ее Мария Степановна Афанасьева. Она была не только ее начальником. Она была ее другом, учителем, опорой, совестью.

В те дни Нонна не переставала удивляться, завидовать Марии Степановне, восхищаться ею. Столько силы, мужества, выдержки и характера оказалось в маленькой и с виду такой слабой, домашней и мирной женщине. По семь, восемь, а то и больше часов стояла она за операционным столом. Гас электрический свет, чадили керосиновые лампы, а то и просто коптилки, взрывная волна вышибала рамы. Окна забивали фанерой, закладывали соломой, раненых для операции укладывали на обыкновенный деревенский стол. Все валились с ног от усталости. А Мария Степановна продолжала колдовать над распластанными стонущими или полумертво молчащими телами. Подавляя подступающую к горлу тошноту, стараясь преодолеть дрожь в ногах, Нонна делала все, что ей приказывала Мария Степановна.

В первые дни, во время наступательных боев под Москвой, когда без конца поступали в медсанбат раненые, Нонна едва не падала в обморок. Бледнела, все в глазах туманилось, уходило куда-то покачиваясь… Но нашатырный спирт и властный окрик Марии Степановны приводили ее в чувство. И она снова слышала короткие, энергичные приказания:

— Скорей! Не спи! Живо!

Зима сорок первого и сорок второго года была самой трудной в жизни Нонны. Медсанбат следовал за наступающими войсками. На новых местах их чаще всего встречали одиноко торчащие среди пепелищ закопченные печи, снег, мороз и непрекращающийся поток раненых. Однажды медсанбат разместился в неизвестно как уцелевшем двухэтажном здании, где до войны было какое-то районное учреждение. Но что это было за здание! Стекла выбиты. Рамы, двери сорваны, деревянные полы разобраны для отопления. В комнатах даже днем еле теплились самодельные коптилки. Раненые лежали на соломе во всех комнатах и коридорах, пронизанных ледяным январским ветром. Вода замерзала в микстурах и примочках. Дымили «буржуйки», ядовитый чад смешивался с больничными невыносимыми запахами.

В те дни Нонна ни о чем не думала, ничего не вспоминала, словно одеревенела. После дежурства шла в каморку, где вповалку спали медсестры, как куль, валилась на нары прямо в шипели и валенках и погружалась в тяжелый, неосвежающий, без сновидений сон. Все прошлое тогда казалось неправдоподобным, придуманным, как сказки: и Москва, и родные, и Сергей…

Весной, когда фронт остановился и перешел к обороне, стало легче. Раненых теперь поступало мало, разместились просторно в большом, почти уцелевшем селе. Оживились, словно вспомнили, что они женщины, санитарки, медсестры, врачи. Зачастили в ларек военторга, покупали туалетное мыло, духи, губную помаду, пудру, зеркальца и расчески. Вместо суконных солдатских шаровар и стеганых ватников появились короткие в обтяжку синие юбки, шерстяные защитные гимнастерки, перехваченные командирскими портупеями. Пилотки теперь кокетливо сидели на вымытых и причесанных волосах.

Начались первые романы. Жизнь есть жизнь!

То влюбится молоденькая медсестра в лихого капитана разведчика с рукой на перевязи, с щегольскими усиками и орденом Красного Знамени на груди, то не явится вовремя на дежурство смазливая разбитная санитарка, задержавшаяся в соседнем лесу, где обосновалась артиллерийская бригада РГК.

Появились первые секреты, слезы, ревность и приказы с взысканиями за нарушение воинской дисциплины и правил внутреннего распорядка. Тогда-то все чаще и чаще стало повторяться, вошло в быт выражение: «Война все спишет!»

Вначале Нонну только сердило это выражение. Потом она его возненавидела. Ей представлялось, что за тем великим, горьким и кровавым, что было войной, прячется маленькое, блудливое, подленькое. Она не знала, где родилась такая оправдывающая и извиняющая формула. Может быть, привезли ее из тыла, где, надрываясь, тянули страну к победе одинокие безмужние женщины? Или родилась она здесь, на передовой, под огнем, где каждая встреча, каждая ночь, каждый поцелуй могли быть последними?

— Война все спишет!

Нонне приходилось слышать эту фразу от солдат и офицеров, от раненых и здоровых. Произносилась она по разным поводам, но чаще всего касалась взаимоотношений мужчины и женщины. Все на передовой временное: землянка, траншея, палатка медсанбата, жизнь… Вот окончится война, все определится, утвердится, станет на свои места. А что было раньше, на передовой, на стыке жизни и смерти, все спишет война.

Кто виноват, что родилась такая трусливая философия? Кто виноват, что миллионы мужчин, главным образом молодых, оставив в тылу жен, невест, живут без любви и женской ласки? Кто виноват, что женщины, главным образом молодые, попадая на фронт, оказываются окруженными тысячами мужских любопытных, жаждущих, влюбленных глаз? Виновата война! Пусть она и списывает!

Два раза Нонна едва сама не повторила противную, претящую ей низменную мудрость:

— Война все спишет!

…Летом сорок второго года их дивизия стояла в обороне на Смоленщине. Однажды в медсанбат привезли раненого летчика лейтенанта Юрия Глебова. Он летал на связном самолете У-2, который все называли «огородником». Юрий пролежал в медсанбате недели две. Все это время он говорил Нонне обычные вещи, которые говорят мужчины: холост, никого еще не любил, она поразила его с первого взгляда и теперь он будет любить ее всю жизнь. Рыжеватый блондин с бронзовым от загара лицом и лукавыми карими глазами, Юрий всегда был навеселе: или каким-то образом доставал спирт здесь, в медсанбате, или приносили водку посещавшие его товарищи.

Нонна смеялась над любовными полушутливыми, полусерьезными признаниями Юрия, не верила ни одному его слову. Но с ним было весело и легко. Вероятно, потому, что Юрий сам обо всем говорил легко и весело: о прошлой школьной и курсантской жизни, о полетах на «огороднике», о своей — до гробовой доски — любви к ней.

Из рассказов посещавших медсанбат друзей Юрия она знала, что однажды он на «огороднике» уничтожил вражеский истребитель. Гитлеровский летчик, заметив «русфанеру», бросился вдогонку. Но Юрий летел то у края леса, то спускался в овраг, то стелился по самой земле. В конце концов гитлеровец не рассчитал и в азарте погони на большой скорости врезался в опору высоковольтной передачи. Когда Юрий посадил свой У-2, то вся его машина была пробита пулями.

Юрий, как и другие, тоже любил беззаботно повторять: «Война все спишет!», но в его устах, освещенных лукавой жизнерадостной улыбкой, подленькое выражение звучало лихо, без цинизма.

Недели через две после выписки из медсанбата среди бела дня на деревенской улице, рискуя разбиться о тополя и телеграфные столбы, сел «огородник». Весь медсанбат — и обслуживающий персонал, и ходячие раненые — выбежал на улицу. Такого еще не бывало. Нонна похолодела, когда увидела самодовольного, сияющего Юрия, вылезающего из самолета. На глазах у изумленных зрителей он, растянув в улыбке рот, направился к Нонне, торжественно, как на свадьбе, держа в рунах букетик незабудок.

— Нонночка! Прилетел я к вам с приветом, рассказать, что солнце встало! — и галантно протянул букетик.

Нонна чуть не сгорела от стыда, не могла произнести ни слова. А тут еще примчалась Мария Степановна, как крыльями, взмахивая полами расстегнутого халата. При всей своей уравновешенности и деликатности она не могла стерпеть такого воздушного хулиганства и набросилась на летчика, посулила немедленно доложить начальству о его возмутительном озорстве. Юрий с самым невинным видом смотрел на разгневанного военврача, проговорил с лукавым мальчишеским ухарством:

— Дальше фронта не пошлют!

Помахав рукой Нонне, взобрался на свой самолет, и машина стрекозой запрыгала по выбоинам деревенской улицы, разгоняя кур и собак. Самолет поднялся в воздух, сделал несколько кругов над домами, чуть не цепляясь колесами за крыши, приветственно покачал крыльями и улетел в небесный простор, такой же синий, как и привезенные Юрием незабудки.

Ставя в стакан букетик, Нонна подумала, что могла бы полюбить такого веселого, озорного человека с распахнутым, как окно в весенний сад, сердцем. И еще потому, что его улыбка, беззаветное обожание напоминали ей Сергея Полуярова.

Прошло несколько дней, и в медсанбат приехал летчик, совсем молоденький, почти мальчик, даже удивительно было видеть на нем летные петлицы и кубики старшего лейтенанта. Он протянул Нонне погнутый самодельный портсигар, на крышке которого было вырезано ее имя.

— Юрий разбился третьего дня, когда ночью возвращался из партизанского отряда. Осколок зенитного снаряда угодил в самолет. Бог весть как удалось ему на изувеченной машине перетянуть через линию фронта. Самолет рухнул между нашими траншеями. Только портсигар, пожалуй, и уцелел. На нем ваше имя. Мы и решили… Он вас очень любил…

…В ту ночь впервые за всю войну Нонна плакала.

2

А время шло.

Однажды в армейский госпиталь, куда ее взяла с собой Мария Степановна Афанасьева, получившая назначение на должность ведущего хирурга, поступил тяжело раненный полковник, артиллерист. Во время налета вражеской авиации на огневые позиции полка ему размозжило до колена правую ногу. Пока везли в госпиталь, пока ампутировали изувеченную ногу, раненый потерял много крови. Нужно было срочно делать переливание, и Нонна, благо совпала группа, предложила взять ее кровь.

Операция прошла успешно. Нонна часто забегала в палату к полковнику, чтобы проведать, словно чувствовала свою личную ответственность за здоровье раненого: ведь кровь-то у него была ее.

Полковник слабой благодарной улыбкой встречал заботливую медсестру. Несмотря на тяжелое состояние, он держался молодцом: не хныкал, как другие, потерявшие ногу или руку, никогда не говорил о своем ранении, просил, чтобы госпитальная парикмахерша Марго брила его каждое утро, и на вопросы Нонны неизменно отвечал:

— Все в порядке!

В тот день, когда полковника должны были эвакуировать в тыл, он неожиданно попросил, чтобы к нему пришла медсестра Никольская. Нонна ждала еще одного, теперь уж последнего выражения благодарности и шла в палату с легким сердцем. И все же что-то смущало ее, тревожило.

Полковник, по обыкновению чисто выбритый и даже наодеколоненный (расщедрилась Марго), был уже в кителе. Нонна впервые увидела на его груди ордена, медали и гвардейский знак.

Нонну полковник встретил, как ей показалось, сухо, сказал почти официально:

— Прошу вас уделить мне несколько минут!

Нонна покорно присела на край табуретки. Неясное чувство тревоги, с каким она шла в палату, было теперь властным и громким. Полковник говорил внятно и четко. Видимо, хорошо обдумал каждое слово:

— Не удивляйтесь, не сердитесь и не уходите, не дослушав меня до конца. Вы совсем не знаете меня, и я для вас только один из многих раненых. Я это понимаю. Но вас я знаю хорошо. Мне кажется, что я знаю ваше детство, юность, каждый день вашей жизни. Знаю потому, что смотрел в ваше лицо, в ваши глаза, слышал ваш голос, ваши шаги. Не смейтесь! Уверяю, что это так. Все, что я раньше мечтал найти в женщине, что представлялось мне идеалом женственности и красоты, я увидел в вас. Вот почему я знаю вас!

Мне тридцать пять лет, и я инвалид. Война, как мне думается, продлится еще года два-три, для меня же она окончилась. Меня не пугает мое будущее. Я не кадровый военный, по образованию математик, у меня надежная и любимая гражданская специальность. Семьи у меня нет. До войны не успел жениться. Раньше думал, что не хватало времени на ухаживания и прочее, а теперь знаю: не женился потому, что не встретил такой женщины, как вы. Сейчас меня увезут в тыл. У меня одна к вам просьба: сохраните этот конверт.

Только теперь Нонна заметила, что во время всего разговора полковник держал в руке небольшой серый конверт. Он протянул его Нонне. С чувством какой-то боли и даже страха Нонна взяла конверт.

— В нем мой адрес. Если через год, через пять, через десять — когда угодно — вы напишете мне одно слово, я буду у ваших ног. Я ничего не преувеличиваю. Моя любовь к вам навсегда. Она может быть самым большим счастьем моей жизни. Но может… Одним словом, знаю твердо: она навсегда!

…Уехал санитарный поезд, увез полковника с нахмуренным, строгим лицом. Остался у Нонны серый конверт с его адресом. Порой, в минуты тоски и одиночества, ей казалось, что она могла бы полюбить такого человека. Если бы, если бы… «Сергей, Сергей! Что же мне делать?..»

Где Сергей? Она видела столько раненых, полумертвых и мертвых мужчин, и порой казалось: наивно думать, что на такой войне уцелеет Сергей. Еще в январе сорок второго года, собравшись с духом, она послала письмо Сергею Полуярову на полевую почту, номер которой сообщили ей по телефону из Главного управления кадров Наркомата обороны.

Прошел месяц, другой… Ответа не было. Не дошло ли письмо? Или не хочет отвечать Сергей? Или…

Летом того же года в Москву из Ашхабада примчалась Ядвига Аполлинариевна. Приехала за какими-то материалами для докторской диссертации Владимира Степановича, но верней всего, чтобы взглянуть на квартиру, на дорогие ее сердцу вещи. В свое письмо Нонне она вложила открытку Якова Макаровича. Бывший муж поздравлял Нонну с днем рождения. Нонна усмехнулась: вот память у человека! Она сама забыла о такой дате. До нее ли!

Других писем на ее имя, с умыслом подчеркнула мать, не было.

Где же ты, Сергей?

Глава тринадцатая

ЕСЛИ ДОЙДЕШЬ ДО БЕРЛИНА…

1

На географической карте, вырванной из школьного атласа, гвардии сержант Назар Шугаев каждый день отмечал продвижение на запад Красной Армии. Услышит по радио или прочтет в дивизионной газете очередную сводку «От Советского информбюро», сразу же вытаскивает из нагрудного кармана гимнастерки аккуратно сложенную карту и отмечает карандашом освобожденные от врага города и крупные населенные пункты.

Война стремительно двигалась на запад, и такие пункты в сводках назывались почти ежедневно. Когда в очередной сводке появился город Харьков, Назар написал письмо родителям. Пока дойдет письмо, наши войска освободят родную местность. Живы ли отец и мать, пощадили ли стариков гитлеровцы и нет ли каких сведений о Настеньке, уехавшей с ребятами в эвакуацию в Саратов и как в воду канувшей, не приславшей ему ни одного письма. Ответ пришел быстро, даже быстрее, чем он ожидал. Старшина роты, ездивший в штаб полка за газетами, ввалился в землянку и гаркнул:

— Танцуй, Назар!

Назар готов был танцевать и без команды: в руках у старшины письмо. Из дому. Больше ни от кого он писем не получал. Схватил письмо, уселся в уголке подальше от любопытных глаз. Товарищи понимали: давно не получал писем Назар Шугаев.

Назар сразу узнал: адрес написан Настенькиной рукой. Почему? Она же сама в своем последнем письме осенью сорок первого года писала, что с ребятами эвакуируется в Саратов. Как вышло, что они оказались дома? Почему не уехали? Разорвал конверт. В глаза бросились Настенькиной рукой написанные сухие, как пепел, слова:

«Здравствуй, Назар!»

Что случилось? Почему так холодно и отчужденно написала Настенька:

«Здравствуй, Назар!»

Так спокойно и холодно могла обратиться к нему только другая, чужая, а не любимая и ласковая Настенька.

«Пишу тебе ночью, чтобы успеть до работы отнести письмо на почту. Твои родные вчера получили от тебя первую после освобождения нашего города весточку. Я твоего письма не читала, но моя подружка Оля (ты ее должен помнить, черненькая такая, она со мной еще у пресса на кирпичном заводе работала) теперь служит на почте и вчера вечером принесла мне бумажку с номером твоей полевой почты.

Назар! Нет больше в живых нашего Лешеньки. Как погиб наш мальчик, я тебе сейчас опишу. Только не знаю, о чем прежде писать. Мысли в голове путаются, я теперь совсем бестолковая стала…

Спешу с письмом, чтобы оно пришло к тебе раньше, чем письмо твоих родителей. Все, что тебе напишут твои папа и мама, — правда. Так и знай — правда! Но я хочу тебе все рассказать сама, чтобы ты все узнал от меня. А напишу я тебе, Назар, очень страшное, и ты приготовься к самому страшному. Больно думать, что, когда ты на фронте воюешь с фашистами, я наношу тебе такой удар в спину, как какой-нибудь враг или предатель. Но так уж получилось! Мне тоже очень тяжело, и я плачу, но писать нужно…

Твои отец и мать напишут тебе, что во время оккупации нашего города я жила с немецким офицером. Это правда, Назар. Я жила с ним, и не потому, что он силой заставил меня, как насиловали гитлеровцы наших девчат. Нет, я жила с ним по своей доброй воле. Вот так получилось.

Но прежде хочу объяснить тебе, как погиб наш Лешенька и почему я оказалась в городе при немцах. В том последнем письме, которое я тебе написала, когда приближались фашисты, я сообщала, что наш завод должны эвакуировать на Волгу, в Саратов. Я все приготовила и для себя, и для Сереженьки и Лешеньки и стала ждать. Твои папа и мама решили остаться. Мама тогда сильно болела, и папа не мог бросить ее одну. Теперь мама, слава богу, хорошо себя чувствует.

Не знаю, почему произошла задержка, но наш завод долго не вывозили, и мы все ждали. Наконец, когда немцы совсем близко подошли к городу, нас быстро погрузили в железнодорожный состав и повезли. Но спокойно проехали мы только полдня. Сидела я с ребятами, ничего не ожидая, как вдруг вагон дернулся, да так сильно, что с верхних полок полетели узлы и чемоданы, заплакали дети. Я выглянула в окно. Поезд стоял в чистом поле, а от него в разные стороны врассыпную к лесу бежали люди.

Не успела я сообразить, что происходит, как снова удар потряс вагон. А потом еще и еще. Тогда я поняла: бомбят! Вагон наш наполнился дымом, пылью. Народ начал кричать страшными голосами, зазвенели стекла. Ужас какой-то! Схватила я на руки Лешеньку и, толкая вперед Сергея, где ползком, где на четвереньках, через разбросанный, развороченный домашний скарб стала пробираться к выходу. Все сбились в тамбуре в клубок. С трудом я с ребятами выбралась из вагона. Паровоз наш уже лежал на боку и несколько вагонов горело. Весь луг был усеян людьми, они бежали к лесу. Кинулась и я с детьми. Но не успели мы пробежать метров тридцать, как фашистский самолет пролетел совсем низко над головой, так низко, что видна была морда летчика. Он улыбался. Это я хорошо рассмотрела. И сразу же ударила пулеметная очередь. Меня словно толкнуло в спину, и я упала на землю и потеряла сознание. Когда очнулась, то бросилась к Лешеньке. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в траву. Весь затылок у него был разворочен пулей или осколком. Тогда я бросилась к Сереженьке. Он лежал в сторонке, на спине. Мне сразу показалось, что и он убит, и я чуть не сошла с ума. Я схватила его на руки, стала трясти и кричать: „Проснись!“, „Проснись!“. И он очнулся, был жив и невредим, только сильно напуган. Он начал дергаться и силился что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Я легла на землю и прижала его к груди, чтобы укрыть от пуль и осколков. Немецкие самолеты еще летали над лугом, бросали бомбы и стреляли из пулеметов. Но я уже ничего не сознавала. И луг, и люди, и небо качались в моих глазах, и я только прижимала к себе моих ребят — живого и мертвого.

Сколько мы так лежали, не знаю. Когда самолеты улетели, то те, кто остался жив, разбрелись кто куда. На лугу остались только убитые и тяжело раненные. Уже начало темнеть, и стала слышна артиллерийская канонада: приближался фронт. Возле разбитого вагона я нашла подходящую доску и стала рыть могилу для Лешеньки. Рыла долго, до самой ночи, руки стали в ранах и волдырях. Все же яму я вырыла, положила туда Лешеньку. Слез у меня уже не было. Словно все окаменело во мне: и грудь, и голова. Засыпала землей, положила на маленький холмик пучок полевой мятой травы. Сереженька тоже не плакал, только широко раскрытыми глазами следил за тем, как я хоронила его братика. Потом я взяла Сереженьку на руки и поплелась домой.

Сама не знаю, как я тогда не тронулась умом. Верно потому, что на руках был Сереженька. Обратно шла три дня, было очень трудно идти с Сереженькой. Но дошла. Думала, что самое страшное позади. А оказалось, что самое страшное еще впереди…

В нашем городе были немцы. Первое время я очень боялась, особенно за Сереженьку, и не выходила на улицу. Но немцы нас не трогали. Только заставили меня зарегистрироваться и работать на овощной базе. Там мы перебирали картофель и паковали его в мешки, которые отправляли в Германию.

Уже перед рождеством у нас в доме поселился немецкий офицер, обер-лейтенант. Фамилия его Хикке. Звать Фридрихом. Он был уже пожилой, лет сорока пяти, а может, и больше. Родом из Берлина. Из себя сытый, блондинистый, как Петр Никодимович. Пишу я это тебе на всякий случай.

Хикке занял ту угловую комнату, где мы с тобой жили, а я с Сереженькой перебралась в маленькую, возле кухни. Хикке нас не обижал и любил играть с Сереженькой. Один раз он даже принес Сереженьке два леденца в обертке, в другой раз пряник. Такие до войны продавались в булочных, и их никто не брал. А теперь, хотя пряник и был как камень, Сереженька его сосал два дня — сладкий.

Хикке часто показывал папе, маме и мне фотокарточки своей семьи. У него в Берлине есть жена и трое сыновей. Он их очень любил, каждый вечер писал им письма и часто посылал посылки — два раза в неделю. Работал он в продовольственном отделе и был рад, что находится далеко от передовой.

А в феврале, как раз в день Красной Армии, который мы праздновали тайно от Хикке, Сереженька заболел. Или простудился, или какая зараза пристала. Только пришла я с работы, а он лежит горяченький, потный и плачет. Я побежала за фельдшером Демидом Петровичем, помнишь, он твоего папу лечил. Демид Петрович сказал, что дело плохо и лучше позвать доктора. Я начала бегать по всему городу, но врачей почти не осталось. Клейнера гитлеровцы угнали, Волков эвакуировался. Нашла я старика доктора Волосевича Станислава Казимировича, который еще до революции служил в земской больнице и живет возле собора. Станислав Казимирович уже к больным не ходит и сам еле-еле душа в теле, но я упросила его, и он пришел и посмотрел Сереженьку. Сказал, что спасти мальчика может только одно заграничное лекарство, но такого лекарства в городе нет. Все же я попросила, и Станислав Казимирович написал рецепт. С тем рецептом я, как сумасшедшая, обегала все аптеки, но там мне сказали, что такого лекарства, наверно, не будет до конца войны.

А Сереженьке все хуже и хуже становилось.

Тут мне сказали, что лекарство может быть у немцев и если у меня есть среди них знакомые, то я должна попытаться его достать. А знакомым у меня был только наш постоялец Хикке, и я стала его умолять достать лекарство. Он посмотрел рецепт и сказал, что достать трудно, но можно. Я обрадовалась и прошу его: „Ради бога!“ Он говорит, что достанет лекарство, но только с одним условием. А условие было такое: чтобы раз в неделю я приходила к нему спать.

Я, конечно, не согласилась, решила лучше наложить на себя руки, чем сделать такую подлость. Но на следующий день Сереженьке стало совсем плохо, и доктор Волосевич Станислав Казимирович сказал мне, что без лекарства мальчик не проживет и суток. Я совсем обезумела и сказала Хикке, что согласна.

Хикке сразу же принес лекарство, целую коробку со стеклянными бутылочками, которые называются ампулами. Сереженьке через каждые два часа Демид Петрович начал вспрыскивать лекарство, и ему стало лучше. И жар спал, и он уснул спокойно.

Стал Сереженька поправляться…

В первую же субботу Хикке повел меня к своему врачу, чтобы проверить, здорова ли я. В тот же вечер я пошла к Хикке…

Маме и папе я, конечно, ничего не говорила, но они сразу обо всем догадались и стали обзывать меня разными словами и гнать из дому. Я на них не обижаюсь, они очень хорошие люди и очень тебя любят, и я понимаю их родительское чувство. Мне пришлось перебраться к тетке на Золотую улицу. Папа и мама не хотели отдавать мне Сереженьку. Мама сказала, что когда ты вернешься с войны, то вы все равно отсудите у меня Сереженьку, что ни один суд советский не позволит, чтобы мальчик рос у такой распутной женщины, как я. А папа твой сказал, что таких, как я, надо убивать на месте, как изменников родины. Я знаю, что они правы, и на них не обижаюсь. Но и мне без Сереженьки никак нельзя жить. Если бы не Сереженька, я бы и сама ни минуты не жила. Зачем мне жить такой!

Ходила я к Хикке два раза. Потом он мне сказал, что я не есть гут фрау, так как очень худая, и что он напрасно истратил на меня дорогое лекарство, и что его жена весит больше ста кило и это очень хорошо. А я действительно стала худая как щепка.

Назар! Я не прошу у тебя прощения, и ты не жалей меня. Я знаю, что неправильно поступила, по иначе не могла. Я ведь не героиня, какие бывают в книгах и в кино. Я просто маленькая слабая женщина и очень люблю Сереженьку. Ведь он у меня один остался.

Сереженька теперь уже совсем большой мальчик, ему в марте, как ты знаешь, исполнилось три года. Скоро мы с ним уедем из города навсегда. Уедем далеко-далеко, чтобы нас никто не знал и чтобы мы никого не знали. Я не хочу, чтобы кто-нибудь сказал мальчику, какая у него мать.

Все наши старые фотографии я оставила твоей маме. И ту, где мы сфотографированы в городском парке, когда ты еще за мной ухаживал, и ту в загсе, и ту, когда я пришла с Сереженькой из родильного дома. Очень мне хотелось взять одну твою маленькую фотографию, но я побоялась. Вдруг Сереженька когда-нибудь найдет фото и спросит, кто это. Что я тогда скажу!

Да, забыла. Жену Хикке зовут Мартой, а старшего сына (ему десять лет) Карлом, живут они в Берлине, улица называется Вильгельмштрассе, вот только номера дома не знаю. Хикке говорил, что у него собственный двухэтажный дом — три комнаты внизу и две на втором этаже и сад при доме. Это я тоже пишу тебе на всякий случай.

Когда ты, Назар, вернешься с войны, ты нас не ищи. Я знаю, что ты очень добрый и хороший человек, любишь меня и Сереженьку, но все равно нас не ищи. Я сама виновата и сама за все расплачусь. Мне только страшно, что я никогда не смогу объяснить Сереженьке, почему у него нет отца. Вот как война переехала нашу жизнь!

О твоих папе и маме ничего не пишу. Они сами тебе напишут о себе. Скажу только, что они, слава богу, здоровы, а что меня не считают своей невесткой, то они правы.

Да, еще вспомнила (у меня теперь в голове туман какой-то): у Хикке вставная челюсть. Он ее каждый вечер вынимал, долго чистил и опускал на ночь в стакан с водой. Это я тоже пишу так, на всякий случай…

Вот и все! Прости, Назар, за все, что я тебе сделала и так обидела. Писать больше не буду. А если тебе хоть немного жаль меня, то ради бога не пиши мне и не ищи меня. Все равно жить с тобой я такая никогда не буду. Прощай!»

Назар Шугаев сидел в углу землянки с неподвижным лицом, серым, как булыжник. Семен Карайбог, со стороны наблюдавший за другом, подошел к Назару:

— Что ты такой синий, как куриный пуп?

Хотел прокатиться по адресу счастливцев, получающих письма, но, вглядевшись в лицо Назара, осекся. Даже страшно стало. Первый раз в жизни довелось ему видеть — а повидал он немало, — как на глазах омертвело лицо живого человека. Словно невидимый насос выкачал из тела Назара молодую здоровую кровь. Землисто-серым стало лицо, потухли глаза в темных провалах, резкие складки прорезались у обугленного, сжатого рта.

— Что случилось, Назар?

Назар не ответил. Сидел уставившись в пол землянки.

— Беда какая с Настенькой? Или с малышами?

Назар не отвечал, словно не слышал вопросов. Поднялся и молча вышел из землянки. Бойцы переглянулись. Вот и Назара Шугаева ударила судьба. И ударила, видно, под самый вздох.

Семен Карайбог бросился вдогонку:

— Ты что? Очумел! Что стряслось?

Назар шел не оборачиваясь и, как показалось Семену, пошатываясь. Карайбог догнал друга, схватил за локоть:

— Куда идешь? Думаешь, одному легче будет?

Назар проговорил тихо:

— Пусти, Семен!

Семен Карайбог заглянул в глаза Назару. Была в них такая боль, что невольно отпустил локоть друга. Раз у человека такая боль, то не помогут уговоры, соболезнования, расспросы. Ее надо перетерпеть, пережить…

Назар пошел слепой, невидящей походкой в лес. Вернулся в землянку, когда стемнело. Лег на нары, с головой укрылся шинелью. Семен Карайбог не стал тревожить друга. Сам сходил на кухню за ужином, заварил в котелке чай. Назар все так же молча лежал ничком, но не спал — не слышно было храпа.

На утро все пошло, как обычно. О вчерашнем письме — ни слова. Вроде ничего не произошло и никакого письма не было. Но Семен Карайбог знал: нет прежнего Назара. Того Назара, что когда-то копал с ним глину в зарое, что стоял за соседним станком на механическом заводе, что ходил в разведку под Михайловом и в ночной поиск за «языком» в рождественскую ночь…

Шли дни, а прежнего Назара не было. Жил и воевал рядом с ним исправный сержант Назар Шугаев, молчаливый, угрюмый. Другой. Только недели через две Семен Карайбог застал своего друга склонившимся над географической картой.

— Как думаешь, Семен, наша дивизия пойдет на Берлин?

— Кто его знает. Может, и на Балтику рванем. Пути начальства неисповедимы.

— Я в Берлин должен попасть.

— Чудак человек! Как же ты попадешь, если дивизии другое направление дадут.

— Все равно! В Берлин я должен попасть. Понимаешь, дол-жен!

— Интересно знать, какие там у тебя дела? Лично с Гитлером хочешь побеседовать?

— Должен! — с деревянным упорством повторил Назар.

Семен внимательно посмотрел на друга. Почему Назару обязательно нужно попасть в Берлин? Что-то уж слишком мрачно он говорит об этом. А нет ли связи между письмом Настеньки и намерением Назара обязательно дойти до Берлина? И сам махнул рукой: какая связь?

— Может быть, Настенька дала тебе такое задание: дойди до Берлина, не то разлюблю? — попытался как-то расшевелить друга Семен. Но Назар так глянул, что Карайбог осекся. Дело, видать, не шутейное. Назар сидел отрешенный, с постаревшим, затвердевшим лицом. Туго выдавались желваки:

— В Берлине я буду!

2

После боев на Курской дуге заместитель командира батальона по политической части капитан Алексей Хворостов стал каждый день писать письма в Троицкое, как писал их осенью сорок первого года. Если Красная Армия еще не освободила Троицкое, то скоро освободит — к тому идет дело — и хоть одно его письмо, да попадет по назначению.

Как жаль, что не их дивизии суждено освободить Троицкое! Подбежать к родному дому, вскочить на крыльцо, рвануть дверь. Радостные глаза Азы, смех Федюшки, слезы матери…

Нет, хорошо, что их дивизия действует на другом направлении. Пожалуй, не выдержало бы сердце! Кто знает, какой у него запас прочности.

Другое дело — письма. Хоть одно, да дойдет. И настанет день, когда письмоносец ефрейтор Панас Валейко, запорожец из Верхней Хортицы, ухмыляясь в бульбовские усы, пробасит:

— Так шо, товарищ капитан, е и для вас звисточка!

…Письмоносец пришел. Усатый, хитро улыбающийся в усы ефрейтор Панас Валейко. Пробасил, как и ожидалось:

— Так шо, товарищ капитан, е и для вас звисточка! — и протянул Хворостову самодельный треугольник со штампом: «Проверено военной цензурой». Добавил с завистью: — З тылу, мабудь вид жинки. А я вже два рокы лыстив не маю!

Спокойней, капитан! Тренируй нервную систему. Спокойней! Хворостов осторожно, не спеша взял письмо. Обратный адрес — село Троицкое. Только почему адрес написан незнакомым почерком? Крупным, полудетским. Спокойней! Мало ли почему…

Испуганно притаилось в грудной клетке сердце. Да и нервы, видно, расшатались на передовой. Непослушные пальцы теребят незаклеенное, треугольником сложенное письмо.

Ефрейтор Панас Валейко взглянул на капитана и проглотил, давясь, очередную шутку, уже выглядывавшую из дремучих усов, как галушка из сметаны. По опыту знал: раз у человека, получившего письмо, такое лицо, лучше с миром отойти в сторонку. Пусть один на один — как солдат — принимает удар судьбы.

Хворостов развернул треугольничек. Помятый листок, вырванный из школьной тетради в три косые линейки. Тот же незнакомый полудетский почерк.

«Здравствуйте, наш защитник и герой войны уважаемый и дорогой земляк Алексей Федорович!

Пишет вам ваша соседка, которую вы, наверно, и не помните совсем. Фамилия наша Зозулины, а по имени меня зовут Ксения, или Ксюша. Я к вашей маменьке Анне Ивановне еще девчонкой бегала…»

Что за Ксюша? При чем тут Ксюша? Не знает он никакой Ксюши! И знать не хочет! Он ждал письма от Азы, от матери, от отца… Откуда взялась Ксюша?

Почему шум стоит в ушах, словно после контузии? Ничего не случилось! Какие крупные, старательно выписанные буквы.

«…Все ваши письма, в которых вы сообщали номер своей полевой почты, до Троицкого дошли. Вы, верно, уже догадались, почему на них отвечаю я, а не ваши родственники…»

Ничего он не догадался! Он не может догадываться. Слишком страшно догадываться. На что он еще надеется? Почему боится читать дальше? Разве не все ясно! Дальше могут быть только подробности.

«…Первой полицаи забрали вашу супругу как жену командира Красной Армии. Увезли ее в город. Потом люди рассказывали, что их там собрали большую тысячу, погнали за Московские ворота в карьеры кирпичного завода и всех кончили…»

Хворостову на мгновение показалось, что в письме речь идет не об Азе, а совсем о другой, чужой ему женщине, которую кончили в карьере (зарой, зарой!). А сердце знало: об Азе говорится в письме. И кончили не другую, чужую женщину, а его Азу.

«…Ваш папенька Федор Кузьмич отвез сынка вашего в село Сковородино, где проживает бывший поп отец Герасим. Поп крестил вашего сынка, как и положено по всем православным правилам, и даже святой крест на него надели. Но и крестик не помог. Опять приехали гитлеровцы и полицаи, забрали мальчика и тоже кончили его».

Кончили, кончили, кончили! Кто посмел взять его Федюшку, который маленьким лежал в коляске, смешно спотыкаясь и пошатываясь, шагал от кровати к столу, однажды громко и внятно сказал «мама»! Какое отношение может иметь к его Федюшке тупое, как кувалда, слово «кончили»!

«…Вашу маменьку Анну Ивановну они тоже кончили прямо в избе. А папенька ваш Федор Кузьмич, как схоронили Анну Ивановну, ушли из Троицкого в неизвестном нам направлении. Где они теперь, мы не знаем. И никто в Троицком не знает, где мается старичок и жив ли?»

Хворостов увидел лежащее в стороне бревно. Подошел к нему, сел. Шум в ушах не проходил, — видимо, сердце так гонит кровь.

«…Домик ваш в исправности. Мы за ним по-соседски присматриваем. Даст бог, когда вернетесь с победой, хоть будет у вас родной угол.

Да, еще забыла сообщить, что за вашей супругой и сынком из города с гитлеровцами и полицаями приезжал известный всем Тимошка Жабров, сын прасола и шибая Фаддея Парфеныча Жаброва. Тимошка при немцах служил в полиции самым главным душегубом. Он собственноручно и кончил вашу маменьку Анну Ивановну. Перед приходом родной Красной Армии Тимошка из нашей местности бежал. Говорят, в Германию, в город Берлин.

Если вам доведется найти Тимошку в городе Берлине, то вы сами знаете, что нужно сделать с таким врагом рода человеческого за все его немыслимые злодеяния».

Надо думать о другом. Постороннем. Обычном. О чем угодно. Только о другом. Не об Азе и Федюшке, не о слове «кончили», а о другом. Все равно о чем. Только о другом. О том, что пора почистить пистолет, пришить на шинель оторвавшуюся пуговицу… Если думать об Азе, о сыне, о неизвестно где блуждающем отце, то можно закричать, завыть, удариться головой о стену…

Но Алексей Хворостов не мог заставить себя думать о другом. Против воли воображение рисовало картины гибели родных. Он гнал эти картины, но они возвращались, вставали перед глазами, словно безжалостный художник иллюстрировал каждое слово письма. И в них — черным пятном — Тимофей Жабров. Круглые оцинкованные глаза, трупный оскал безгубого рта. И руки! Железные руки робота, памятные еще с тех заройских времен.

Почему они тогда не догнали Жаброва? Если бы они на зарое догнали Тимошку…

Надо думать о другом! О чем угодно! Только о другом! Иначе сойдешь с ума, пустишь пулю в лоб.

Дивизия стояла в обороне. Зарылась в землю. Доты, дзоты, траншеи, колючая проволока, минные поля. Редкие ленивые перестрелки, ночные поиски разведчиков, «охота» снайперов. Оборона! Насколько легче было бы в наступлении! Не так одолевали бы воспоминания, меньше грызла сердце острозубая боль.

Может быть, потому, что в своем письме Ксюша писала о бегстве Тимофея Жаброва в Берлин (откуда она могла знать!), Хворостов все чаще думал: а вдруг их дивизия и в самом деле пойдет на Берлин? Прекрасно понимал: догадка Ксюши ни на чем не основана. Не такие уж гитлеровцы олухи, чтобы тащить в Берлин всякое отребье. Свои бы ноги унести! Все же Алексею казалось: победа будет неполной, если он не дойдет до Берлина.

Как ни кружила метелицами, ни пушила снегами, ни морозила рождественскими да крещенскими морозами зима, но и ее подточили и сломили мартовские ветры. Осели, засахарились сугробы, почернели, одрябли фронтовые дороги, в черной путанице голых кустарников завозились ранние птахи.

Пришла весна.

На других фронтах давно уже шли ожесточенные бои. Гремели освободительные громы вокруг Ленинграда, вырвались наши воины к границам Румынии и Чехословакии, поднялось Красное знамя над руинами Севастополя, по улицам Одессы, Тирасполя, Николаева мчались «тридцатьчетверки». Шла весна тысяча девятьсот сорок четвертого года! Даже американцы и англичане спохватились, как бы без них не пошабашили, и высадились в первых числах июня в Северной Франции: открыли второй фронт!

А их армия стояла, как в землю вкопанная.

— Товарищ замполит! Когда же мы пойдем? Так в Берлин и к шапочному разбору не поспеем. Или как и в прошлом году будем огороды пахать да бульбу выращивать? — осаждали Хворостова солдаты.

— Пойдем, пойдем! — успокаивал Хворостов. — Ставка свое дело знает! — А сам думал, как и солдаты: «Когда же?»

В середине июня по всем признакам стало ясно, что и на их участке фронта готовится большое наступление. Потянулись к передовой студебеккеры с боеприпасами и другим снаряжением. В лесах появились новые артиллерийские и минометные части и среди них длинные машины с верхом, затянутым глухим брезентом, — «катюши». А вернее всего, о предстоящем наступлении говорили тоскливые и в то же время радостные вопросы девчат из окрестных деревень:

— Говорят, скоро трогаетесь?

В ночь на 28 июня полк, где заместителем командира батальона по политической части был майор Алексей Хворостов, с ходу переправился через Днепр и ворвался в город Могилев. Солнечное веселое утро поднялось над городом, дымящимся пожарами. Первые радостные встречи с уцелевшими жителями, первые слезы, жадные вопросы:

— А Ивана Краскевича нет с вами?

— Петю Сугоняя никто не встречал?

— Иващенко Максима знаете?

Алексей Хворостов не запомнил, где и когда он впервые увидел этот плакат. Вероятней всего, в Польше. А может быть, и раньше, в Белоруссии, когда их дивизия вырвалась на прямое шоссе Белыничи — Минск. Какие жаркие, радостные, дух захватывающие были дни! По двадцать, по тридцать километров продвигались за сутки, преследуя в панике бегущих гитлеровцев. Пленных уже не брали. Овечьими отарами покорно брели они за одним-единственным сопровождающим нашим бойцом из нестроевых. Брели к нам в тыл обочинами, уступая дорогу идущим на запад советским войскам.

В белорусских пышных лесах, в нашем тылу, оставались разбитые немецкие части: батальоны, полки, дивизии… Что ни лес, то большой или малый «котел». Некоторые вражеские части, еще сохранившие боеспособность, пытались с боями прорваться на запад. Но большинство дичали в лесах, теряли воинский вид и в конце концов бросали оружие, выходили на дороги:

— Гитлер капут!

Советские войска стремились вперед. В те дни верилось: так будет до самого Берлина, до полной победы. Нет силы, способной задержать наступательный порыв наших воинов. Может быть, в те дни и увидел впервые Алексей Хворостов на развилке дорог указатель: «На Берлин!», а под ним — плакат. Молодой солдат, в пилотке, со скаткой через плечо, с веселым лицом, сидит и, как полагается перед дальней дорогой, переобувается. И подпись:

«Дойдем до Берлина!»

Бойцы остановились перед плакатом. Еще невероятно далек путь до Берлина. Кто из них пройдет его? Знали: не все дойдут. Каждый шаг на этом пути они оплачивают своей кровью, жизнью. Потому-то оптимизм плакатного солдата воспринимался как шутка.

Хворостов посмотрел на бойцов своего батальона. Усталостью дубленные лица, потемневшие гимнастерки, стоптанные сапоги. Пехота!

— Как, товарищ замполит, дойдем? — обратился к Хворостову стоявший рядом боец.

Хворостов еще раз посмотрел на плакат. Лицо нарисованного на нем солдата молодое, задорное, веселое. Будь в его батальоне такие бойцы, он не замедлил бы с ответом. Невольно оглянулся на обступивших его солдат. И странно! Теперь они все показались ему чем-то похожими на того солдата, что улыбался с плаката. И с уверенностью сказал:

— Дойдем!

— Если живы будем, — усомнился кто-то.

— И живы будем, и дойдем. В Берлине скажете мне, если я ошибся.

Солдаты заулыбались:

— Если дойдем до Берлина, какой может быть тогда разговор.

Хворостов смотрел на бойцов и думал: конечно, какой может быть разговор. Наша армия дойдет до Берлина! Это точно! Достаточно оглянуться вокруг. Лежат в кюветах пятнистые гитлеровские танки, разбитые грузовики и повозки, в помятой ржи темнеют трупы в зеленоватом грязном обмундировании. А туши тяжеловозов! Раздувшиеся до чудовищных размеров с поднятыми к небу окостеневшими мохнатыми ногами, они словно олицетворяют собой разгром гитлеровской армии. И смрад. Трупный, сладковато-рвотный смрад поражения и бегства.

Да, до Берлина Красная Армия дойдет. Дело ясное! Но дойдут ли до немецкой столицы все бойцы, стоящие сейчас вокруг плаката, улыбающиеся, закуривающие, отпускающие солдатские шутки…

А наступление продолжалось. Остались позади Березина, Червень, Минск… Вот и станция Негорелое — старая граница. Сколько раз до войны Алексею Хворостову доводилось читать в газетах: «Высокого гостя до пограничной станции Негорелое сопровождали…» Или: «Зарубежная делегация прибыла на станцию Негорелое, где была встречена…» и т. д.

В действительности же часто упоминавшаяся в официальных сообщениях пограничная станция Негорелое оказалась маленьким захолустным зданием с выбитыми стеклами и сорванными дверьми. Большие круглые часы на столбе испуганно растопырили неподвижные мертвые стрелки. Интересно, какое мгновение они запечатлели?

Войска фронта шли на запад по белорусской земле. Когда был освобожден Белосток, у Хворостова появилась новая тревога: а вдруг их дивизии дадут другое направление — севернее или южнее — или, чего доброго, перебросят на другой фронт? Тогда он не попадет в Берлин.

Сверял по карте. Нет, направление подходящее. Теперь указатели на дорогах стали более определенными:

«До Берлина — 1240 км».

«До Берлина — 950 км».

«До Берлина — 730 км»…

А под указателями все тот же неунывающий парень, переобувающийся перед дальней дорогой:

«Дойдем до Берлина!»

В те радостные дни наступления у художника было много соавторов. На плакате с подписью: «Дойдем до Берлина!» — был изображен то молодой веселый парень типа Василия Теркина, то бывалый усатый ветеран, прошагавший в солдатских сапогах не первую войну.

И чем меньше оставалось километров до Берлина на дорожных указателях, тем больше крепла у Хворостова уверенность: «Дойду!»

Теперь Алексей не думал, что его могут ранить или убить. Не может этого быть! Минует пуля, не заденет осколок, промахнется фугаска. Как же иначе! Если он уцелел под Минском в июне сорок первого года, если вышел из белорусских лесов и болот, если не сложил голову под Сухиничами, и чтобы… Нет, нет. Дойдет! Разве зря он принял столько трудов и тягот! Мерз в траншеях, ползал по минным полям, поднимался в атаки навстречу огню и металлу, прижимался к танковой броне…

Впрочем, наверно, так думали все солдаты. И хотя знали: дойдут не все, о себе каждый думал с надеждой и верой: «Дойду!»

Глава четырнадцатая

ВСТРЕЧИ

1

Стрелковый полк, в котором майор Сергей Полуяров командовал батальоном, занимал оборону в лесу на берегу Нарева. Позади лихое летнее наступление, когда их фронт с ожесточенными боями, форсируя реки Днепр, Березину, Неман, оставляя в тылу окруженные вражеские дивизии, дошел до Остроленка. Окопались, укрепились, обжились, приняли пополнение. Готовились к новому, как теперь надеялись, последнему наступлению. Впереди — Восточная Пруссия.

Утром девятого января командир полка вызвал Полуярова и передал поступившее ночью приказание: немедленно явиться в штаб армии. На недоуменный вопрос Полуярова, чем объясняется неожиданный вызов, да еще накануне возможного наступления, командир полка только поморщился:

— Черт его знает! Начальству видней.

Сам же догадывался: наверно, убит или выбыл по ранению где-то командир части и срочно нужен новый. Вот и затребовали майора Полуярова. Дело ясное!

Командир полка не знал, на ком сорвать злость. И в самом деле: на носу наступление, а тут забирают хорошего комбата и хорошего человека. Дали бы спокойно довоевать! О своих предположениях он все же решил Полуярову ничего не говорить. Авось еще сорвется назначение.

— Бери, Сергей Иванович, виллис и поезжай. Только машину сразу же отпустишь. Сам понимаешь, каждый день можем тронуться.

Наскоро попрощавшись с офицерами и солдатами батальона, Полуяров выехал в штаб армии. По тому, как были забиты людьми и техникой все леса и перелески, как мчались навстречу студебеккеры с боеприпасами, понимал: наступление вот-вот начнется. Было досадно в такие дни уезжать из батальона. Всю летнюю кампанию провел со своими ребятами. Хотелось с ними ворваться и на немецкую землю. А тут…

Первый эшелон штаба армии разместился в маленьком польском местечке. В доме, занятом оперативным отделом штаба, было суетливо и людно. Генерал-майор, начальник оперативного отдела, озабоченный и чем-то взволнованный (в штабе Полуяров узнал, что соседний фронт уже перешел в наступление), сказал сухо:

— Вас ждет командующий. Отправляйтесь к нему немедленно. Он сейчас на НП уезжает.

Командующий армией генерал-полковник, низенький, плотный, с бритым блестящим черепом и чисто выбритым морщинистым лицом, нетерпеливо дожидался, пока Полуяров докладывал по всей форме.

— Поздравляю с присвоением очередного звания, товарищ подполковник, и объявляю от имени Президиума Верховного Совета о награждении вас орденом Красного Знамени.

— Служу Советскому Союзу!

Командующий вынул из коробочки орден, быстро и умело (набил уже руку!) приколол его к кителю Полуярову.

— Есть у вас еще один повод радоваться. Подписан приказ о назначении вас на должность командира девяносто третьего полка. Полк хороший, боевой. Получайте документы и отправляйтесь.

Огорошенный неожиданными новостями, Полуяров проговорил:

— Товарищ генерал! Прошу оставить…

Командующий сердито перебил:

— Что оставить! Пригрелись на одном месте. После войны будем выбирать должности, как Подколесин невесту. А сейчас воевать надо! И без фокусов! Ясно?

— Ясно, товарищ генерал! — уныло пробормотал Полуяров, понимая, что дело его решенное и у командующего не такой характер, чтобы менять свои распоряжения.

— Сейчас, к сожалению, не могу больше с вами беседовать, уезжаю. Рекомендую вот что. В армейском госпитале лежит бывший командир вашего полка полковник Гарусов Иван Григорьевич. В строй он не вернется — обе ноги ампутированы. Поговорите с ним. Мужик дельный и полк хорошо знает. Введет вас в курс дела лучше, чем мы и дивизионщики. Все! Желаю здравия!

Выйдя из штаба, Полуяров отправился на поиски госпиталя. Это оказалось несложно. На первом же перекрестке увидел указатель: «Хозяйство Афанасьевой».

Так в порядке бдительности и сохранения военной тайны именовался госпиталь. Усмехнулся. Сколько раз слышал: «хозяйство», «прибыла картошка», «подбрось огурцов» и тому подобные выражения. Кого вводят в заблуждение такие детские уловки? Немцев? Едва ли!

Напялив застиранный, короткополый, пахнущий карболкой халат, Полуяров пошел в палату, где находился Гарусов. На высоко поднятой подушке лежал бескровно-бледный мужчина лет сорока и читал газету. После недавнего бритья на изнуренном его лице с ввалившимися восковыми щеками резко прорезались морщины, присыпанные, как на покойнике, пудрой.

— Иван Григорьевич? Здравия желаю! Подполковник Полуяров.

Гарусов поднял на вошедшего тусклые глаза:

— Здравствуйте, товарищ Полуяров!

— Получил назначение… еду в ваш полк.

— В бывший мой полк, — уточнил Гарусов.

— Хотелось бы с вами побеседовать, войти в курс дела. Если можно, конечно…

Полуяров боялся смотреть на ноги Гарусова, укрытые одеялом. Гарусов отложил газету в сторону:

— Ну что ж, присаживайся, — перешел сразу на «ты». — Командовать едешь?

— Командовать.

— Считай, повезло. Хороший полк. Думаешь, хвастаюсь? Поедешь — сам убедишься.

— Мне командующий говорил, что полк хороший.

— Командующий мог и для отвода глаз сказать — все-таки посылает туда работать. А я точно знаю.

Замолчал. Задумался. Может быть, вспомнил бывших сослуживцев — командиров, солдат. Полуяров ждал. Гарусов заговорил снова:

— Хочешь спросить, чем полк хорош? Скажу. Были в полку, как, верно, и в других, недоработки, упущения, промахи. Что греха таить, и ЧП были. А все же — хороший полк! Что самое главное в нашем военном деле? Боевая подготовка, выучка, овладение оружием? Знания и опыт командного состава? Крепкая дисциплина? Строгое соблюдение уставов? Верность присяге? Все это важно — не спорю. И все же, на мой взгляд, самое главное для войны, для боев — дух полка, так сказать, его нравственный, моральный НЗ. Вот этот боевой дух полка, по-моему, и важней всего. Сам понимаешь: мы пехота. После каждого боя многих командиров взводов да и командиров рот недосчитываешься. Присылают новых, молодых, еще не обстрелянных. Но пройдет неделя-другая, смотришь, молодой офицер сам уже является носителем боевого духа и традиций полка. Вот сейчас я лежу без дела, есть время, чтобы поразмыслить. Перебираю в памяти всех офицеров, сержантов, солдат. Я, понятно, не Суворов и всех своих бойцов по имени-отчеству не знал, но все же многих — знал. Так вот лежу, вспоминаю их и думаю: разные в полку люди. Тот — такой, другой — этакий. Один с норовом, второй с ехидцей, третий молчун. Одним словом — разные. Только подлецов в части нет, трусов нет, шкурников нет.

Заметив улыбку на лице Полуярова, Гарусов нахмурился:

— Ты не подумай, что я гуманист какой-нибудь, армейский Эразм Роттердамский или слюнтяй Манилов. Нет, я человек жесткий, кадровый, двадцать лет в армии, как медный котелок, прослужил. Цену солдатам знаю, иллюзий не строю. И говорю верно: хороший народ в полку. Может быть, мне оттого так и тошно в тыл ехать…

Гарусов закрыл глаза. Синеватые веки набрякли. Заговорил снова, но глуше, морщась:

— Это о полке в целом и общем. Что же тебе конкретно о людях сказать? Начальник штаба — майор Анисимов. Свое дело знает, можешь на него положиться — не подведет. Порядок у него образцовый. Как и положено начальнику штаба, суховат. Впрочем, за все годы службы в армии хороших, но несуховатых штабистов не встречал. Или должность такая, или мне не везло — не знаю. Но так уж получилось. Правая рука — заместитель по политической части. И тут могу с чистой душой сказать — хороший политработник. Правда, он не кадровый, политработником во время войны стал. Но человек подготовленный, университет в Москве окончил, литературу преподавал. Что в нем ценное? А вот что! Командира полка солдаты должны бояться. Да, да, бояться! Конечно, и уважать, и ценить, но главное — бояться! Ты не смейся! Вот, дескать, какой полковник Аракчеев нашелся. А я утверждаю — и бояться! Когда идет командир полка, то весь личный состав и без команды должен внутренне стоять, как по стойке «смирно»! А замполит другое дело. Замполита солдаты должны любить. И верить ему. Еще с фурмановских времен мы знаем, какими были наши комиссары, политработники. Иной замполит и политзанятия бойко проводит, и с политинформациями выступает, и в задушевные беседы с солдатами, как положено, пускается, газетками регулярно снабжает. Одним словом, все галочки на месте, ни один политотделец не подкопается. Но если солдат почувствует в словах такого политработника хоть каплю фальши и формализма, не поверит ему и не полюбит его. А Алексея Федоровича Хворостова солдаты любят и верят каждому его слову.

— Как, как? — вскочил Полуяров.

— Что как? — не понял Гарусов. — Как любят?

— Как фамилия замполита? Хворостов?

— Хворостов!

— Алексей Федорович?

— Точно! А что?

Полуяров в радостном волнении прошелся по палате:

— А еще треплются, что бога нет! Есть бог! Есть!

— Не понимаю.

— Да ведь Алешка Хворостов мой старый друг. Мальчишками вместе на кирпичном заводе работали.

Гарусов оживился. Истощенное лицо порозовело:

— Везучий ты черт, Полуяров. Полк отличный получил, да еще старого друга в придачу. Так только на пасху бывает.

— Выходит, мы с ним на одном фронте воевали. Воистину на войне всякое бывает.

— Вижу, мне больше тебе и рассказывать ничего не надо. Хворостов сам тебе все в лучшем виде изобразит. Вот только беда у него большая.

— Что такое?

— Жена с сыном не успели эвакуироваться, остались у его родных в деревне. Пришли немцы. И всех уничтожили. Всю семью. Жаль человека.

Замолчали. Полуяров вспомнил: май, вокзал в Смоленске, у вагона веселый, счастливый Алексей. Говорит с неожиданной застенчивой нежностью: «А у меня сынок растет!»

— Вот она какая, война! Мы ее в лоб бьем, а она нас в пяту жалит!

Разговаривая с Гарусовым, Полуяров видел, как за стеклянной дверью мелькают белые халаты госпитального персонала. Однажды за стеклом показалось бледно-матовое женское лицо с черным крылом волос под белой косынкой. Мучительно-знакомое лицо. Полуяров отвернулся: черт знает что! До каких пор в каждой миловидной женщине ему будет мерещиться Нонна. Наверно, за три или четыре тысячи километров от фронта, где-нибудь в Ташкенте или Андижане, сейчас она…

Гарусов, утомленный беседой, лежал с закрытыми глазами. Теперь особенно был заметен землистый цвет его худого лица, серые, сухие, помертвевшие губы. Редкие жалкие волосы прилипли к пергаментному влажному лбу. Полуяров стал прощаться. Чуть было по привычке не пожелал Гарусову скорого выздоровления, да вовремя спохватился.

— Желаю бодрости, Иван Григорьевич!

— А тебе удачи! Запиши мой адрес. Если нетрудно будет, черкни пару слов, как воюете, все-таки…

Гарусов не договорил. Острый кадык затрепыхался в горле.

— Обязательно, обязательно!

— Привет товарищам всем передай. Конечно, бояться командира подчиненные должны, но и любить тоже! — и протянул Полуярову сухую горячую руку.

Полуяров осторожно пожал ее и ушел с чувством вины и жалости. Словно он, живой, здоровый, едущий занять место Гарусова, виноват перед искалеченным и, может быть, обреченным человеком.

2

Когда подполковник Полуяров на следующий день рано утром явился в штаб армии, генерал, начальник оперативного отдела, еще более озабоченный и немногословный, сообщил:

— Наступление частей армии началось на рассвете. Преодолев оборонительную линию противника, войска первого эшелона вклинились на десять — пятнадцать километров в его оборону. В прорыв, развивая успех, пошла танковая бригада. Ваша дивизия успешно продвигается в направлении Эльбинга. Девяносто третий полк пока находится во втором эшелоне дивизии. Кстати, — сумрачный генерал несколько оживился, — по нашим сведениям, в Эльбинге на ходу большой пивоваренный завод. Если не растеряетесь, пива попьете.

— Бочку пришлю!

— Не помешает, — улыбнулся генерал. — Машину свою отпустили?

— Отпустил.

— И зря. Наши штабные все в разгоне. Дать не могу. Добирайтесь на попутных. Сейчас это не сложно. Весь транспорт только вперед движется, — и протянул руку: — Прошу простить, занят!

Отметив на карте населенные пункты, в которых предположительно мог остановиться девяносто третий полк, Полуяров вышел на шоссе. По узкой дороге непрерывно тянулись танки, самоходки, пушки, санитарные, хозяйственные, штабные машины. А по сторонам по пояс в снегу сплошной стеной стоял сосновый и еловый лес. Даже не верилось, что здесь, в Восточной Пруссии, такие, ну совсем наши сибирские, леса.

День выдался отличный, и все радовало Полуярова. И то, что идет успешное наступление, и то, что воюем уже на немецкой земле, и просто то, что утро такое светлое.

Движение по узкому шоссе было односторонним — только вперед, и Полуяров, забравшись в кузов первого притормозившего грузовика, улегся на мешках с пшеном или сахаром.

Колонна двигалась медленно, с частыми остановками и заторами. Скрежетали на обледеневшем асфальте гусеницы танков и самоходок, завывали моторы студебеккеров, груженных снарядными ящиками, нетерпеливо сигналили штабные виллисы и санитарные автобусы.

Впереди и справа за лесом перекатывалась канонада. В чистом, не по-январскому голубом небе порой проносились бомбардировщики и штурмовики. Но никто не кричал «Воздух!», не шарахался в занесенные снегом кюветы, не бежал очертя голову в лес под призрачную защиту еловых ветвей. Знали: наши!

…Полуярову невольно припомнилось декабрьское наступление сорок первого года, когда приходилось двигаться по ночам, когда гитлеровские стервятники гонялись за каждой автомашиной, за каждым пехотинцем и бойцы с тоской и недоумением смотрели в хмурое подмосковное небо:

— Где же наши?

Усмехнулся:

— Да, теперь другой коленкор. Теперь вы, голубчики, побегайте в кусты, потрясите своими арийскими задами. Недаром сказано: смеется тот, кто смеется последним!

3

Первый эшелон дивизии подполковник Полуяров нагнал в маленьком полуразрушенном немецком поселке. Разметанные взрывной волной черепичные крыши, черные глазницы пустых окон, кирпичное крошево и путаница проводов под ногами, мычание невыдоенных коров, ошалело мечущихся по огородам и садам с раздувшимися, потрескавшимися выменами.

Командир дивизии и начальник политотдела находились в войсках, и Полуяров прошел в оперативный отдел. Знакомый полковник быстро ввел в курс дела: девяносто третий полк с минувшей ночи в первом эшелоне, ведет наступательные бои. Потери большие и убитыми, и ранеными, и отставшими. Но дух боевой: «Вперед!»

— Прежнего командира корпуса взяли во фронт. Теперь у нас новый — генерал-лейтенант Афанасьев. Знаешь?

— Не удостоился.

— Мужик неплохой. Боевой. Его КП здесь же в поселке. Иди, докладывай. Такое у него правило: с новыми командирами частей беседует лично.

Новость, сообщенная оперативником, огорчила Полуярова. Прежнего командира корпуса он знал и уважал. Минувшим летом еще под Минском командир корпуса заехал в его батальон. Как на зло, в тот день остатки разгромленной немецкой дивизии, пытаясь уйти из окружения, неожиданно ворвались в расположение батальона. Создалась скверная ситуация. Весь фронт ведет успешное наступление, гитлеровцы отступают, если не сказать бегут, а его батальон очутился во вражеских тисках.

Командир корпуса не растерялся, не умчался на своем бронетранспортере. Взял командование на себя, быстро и умело организовал круговую оборону. Держался спокойно, уверенно, а в критическую минуту, когда немцы приблизились к штабу батальона, сам вел огонь по врагу из личного оружия.

С тех пор Полуяров проникся уважением к старому генералу и, хотя больше с ним не встречался, был рад, что такой мужественный и твердый человек командует их корпусом. И вот теперь в корпусе новый командир! На доклад к нему шел с невольным предубеждением.

— Завел моду. Быстрее в полк надо, а тут…

Генерал-лейтенант Афанасьев разместился в маленьком одноэтажном особнячке, от земли до островерхой крыши затянутом серой паутиной дикого винограда. Бойкий автоматчик с пропастью наград, значков и нашивок на груди картинно, как в армейском ансамбле песни и пляски, щелкнул каблуками:

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Как доложить? — Проворно исчез и, вернувшись, еще раз молодцевато козырнул и лихо щелкнул каблуками: — Пожалуйте, товарищ подполковник!

Грузный рослый генерал лет пятидесяти в расстегнутом кителе, так что виднелась белая нижняя рубашка, сидел за маленьким круглым столиком и пил чай. На его распаренном мясистом лице светилось еще не остывшее банное блаженство.

Кроме генерала в комнате находилось еще одно живое существо. На большом кожаном диване лежал огромный, как теленок, необыкновенной масти голубовато-серый дог. Пес посмотрел на вошедшего зелеными равнодушными глазами и высокомерно отвернулся.

Командир корпуса поднялся навстречу вошедшему. Полуяров представился. Генерал протянул широкую, как лопата, дружелюбную руку:

— Добро! Полк хороший. Я у Гарусова был. Жаль, не повезло человеку. Обстановку в оперативном узнали?

— Так точно!

— Когда думаете отправиться?

— Если разрешите — сейчас.

— Ну, что ж! Теперь в тылах делать нечего. Только прежде чайку выпейте. Или чего покрепче?

— Врачи запретили крепкое, товарищ генерал.

— Меньше их слушайте. Мне врачи уже двадцать лет и курить и пить запрещают. Как вас величать?

— Сергей Иванович.

— Присаживайтесь, Сергей Иванович.

Генерал налил стакан чая, подвинул сахарницу и вазочку с печеньем. — Прошу! Чай — мужик хороший!

Дог на диване громко, по-человечески вздохнул. Генерал усмехнулся:

— Полюбуйтесь на друга человека. От немцев остался. Видно, здесь и жил. Хозяин, так сказать. Спит на диване, ест только с тарелки и табачного дыма совершенно не переносит. Начальника штаба два раза из комнаты выгонял. Что с ним делать — ума не приложу. Бросить жаль. Погибнет. А барбос славный.

Генерал помолчал. Переспросил:

— Значит, Сергей Иванович Полуяров?

— Так точно!

Полуярова смущало, что генерал слишком внимательно его разглядывает. Пожалуй, еще предстоит разговор. И не ошибся. Допив чай, генерал внезапно спросил:

— Раньше мы с вами не служили?

— Никак нет!

— Странно. Откуда же я вашу фамилию знаю? А вспомнить не могу. — Нахмурился. Мясистое, мужицкое лицо стало озабоченным: — В Центральном аппарате Наркомата не работали?

— Не довелось.

— А учились где?

— Окончил Ленинградское пехотное Краснознаменное училище. Теперь училище имени Кирова.

Генерал налил себе еще один стакан темного, как азербайджанский кагор, чая.

— Я когда-то в Средней Азии служил, там к чаю и пристрастился. Беда! С женой каждый день скандалы были. Она у меня медик. Тысячу причин нашла, почему чай для меня вреден. Не женитесь на враче. Или уже женаты?

— Холост.

— Хорошо, что до войны вас ни одна не окрутила. Холостому воевать — одно удовольствие.

Генерал был словоохотлив. Все же Полуяров чувствовал: уж слишком пытливо поглядывает на него генерал.

— Точно знаю, что вашу фамилию слышал где-то. А где? Ничего, все равно вспомню. Обязательно вспомню! Иначе не успокоюсь. Такой уж проклятый характер. Хасан отпадает?

— Отпадает!

— А Халхин-Гол?

— Тоже отпадает, — улыбнулся Полуяров.

Генерал нахмурился:

— Вы не смейтесь. Лучше помогите старику вспомнить. Война где вас застала?

— В Белостоке.

— А в Москве когда последний раз были?

— В октябре сорок первого.

— В октябре! — Афанасьев встал, грузно прошелся по комнате. Дог следил за ним стеклянными строгими глазами. Афанасьев остановился перед Полуяровым, посмотрел лукаво.

— В октябре?

— В октябре!

Полуяров поставил недопитый стакан на стол. Было не до чая. С недоумением смотрел на командира корпуса: что со стариком?

— Нонну знаете? — неожиданно спросил генерал, торжествующе улыбаясь.

Полуяров встал. Всего, чего угодно, мог он ожидать! Но чтобы здесь, в Германии, незнакомый генерал, фамилию которого он до сегодняшнего дня и не слышал, мог произнести ее имя.

— Какую Нонну? — с тупой угрюмостью переспросил Полуяров, надеясь, что с генеральского языка сорвалось совсем не то слово, что говорит он о другой женщине.

— Нонну Владимировну Никольскую, — раздельно проговорил генерал, откровенно радуясь, что наконец-то вспомнил, где и при каких обстоятельствах он слышал фамилию стоящего перед ним подполковника. И совсем у него не такой склероз, как утверждает жена. Больше трех лет прошло с той осени, а поднатужился — и вспомнил. Нет, склерозом пока и не пахнет, уважаемая Мария Степановна!

— Я знал когда-то Нонну Владимировну Душенкову, — проговорил Полуяров, стараясь казаться спокойным и непринужденным.

— Никакой Нонны Душенковой в природе не существует, — самодовольно, словно в том была его заслуга, изрек генерал. — Есть Нонна Никольская.

— А ее муж?

— Эк, вспомнили! Давно с ним разошлась. Еще в сороковом году.

…Так бывает после прямого попадания бомбы. Все разворочено, опрокинуто, сдвинуто с привычных мест. Хаос, неразбериха в душе Полуярова. Сколько лет жил с холодной уверенностью: с прошлым все покончено! И вот…

— Не знал! — силился Полуяров загнать внутрь, подальше от генеральских глаз, охватившее его волнение.

— А она вас еще в сорок первом году искала, — безжалостно добивал генерал. — Помнится, я и координаты ваши тогда ей нашел. Вот откуда мне фамилия ваша знакома, — не то с укором, не то с сожалением проговорил Афанасьев, опускаясь на стул, заскрипевший всеми своими суставами под тяжестью грузного тела. — Так-то, мой дорогой!

— Не знал! — растерянно повторил Полуяров. Он не испытывал радости. Было такое ощущение, словно на него обрушилось что-то огромное, и невозможно понять, хорошо это или плохо.

— Не знали! — усмехнулся генерал, с откровенной досадой глядя на подполковника: — Где она сейчас, знаете?

Полуяров с жалким испугом посмотрел на генерала: какую еще мину тот ему приготовил?

— Не знаю!

Афанасьев встал.

— Эх вы, шляпа! Такую девушку проворонили! Будь я помоложе да не женат, показал бы, как надо ухаживать. Это такая женщина, что с ней даже по телефону неудобно разговаривать небритым.

— Где она сейчас, товарищ генерал?

— Где, где! — передразнил Афанасьев и, сам того не замечая, перешел на «ты». — Землю целуй! Здесь она, в нашем армейском госпитале работает. Только сейчас туда тебя не пущу. По лицу вижу, о чем думаешь! Берлин возьмем, тогда поедешь.

Полуяров молчал.

Афанасьев рассердился.

— Я серьезно говорю. Поезжай принимай полк. Машину дам. И не вздумай делать глупости. Рука у меня тяжелая, так и знай. Послезавтра к тебе в полк приеду, посмотрю. Не смею больше задерживать. Желаю успехов!

Подполковник Полуяров вышел, и Афанасьев сразу же поднял телефонную трубку:

— Соедините с хозяйством Афанасьевой.

Минут через десять зазуммерил на столе полевой аппарат:

— Афанасьева слушает!

— Здравствуй, дорогая! Как ты там?

— Все благополучно. Блеск наводим.

— Понятно. Радикулит не беспокоит?

— Притих.

— Держись. Недолго осталось.

— Держусь. Больше терпела.

— Как распрекраснейшая Нонна?

— Тоже все нормально.

— Обожателем не обзавелась?

— Пока нет. Почему интересуешься?

— Есть у меня на примете один подполковник-недотепа.

— Не по адресу обращаешься. Она женщина серьезная. Да и что ей подполковник. Генерала найди.

— Был уже один. Обожглась.

— Потому ни на кого и смотреть не хочет.

— На моего подполковника посмотрит.

— Сомневаюсь.

— Не сомневайся. Лишь скажи ей: Сергей Полуяров.

— Полуяров?

— Да, Сергей Полуяров. Не забудешь?

— Склероза пока нет.

— Без намеков. Но предупреди ее: раньше Берлина Полуярова она не увидит. Не отпущу! Он полком поехал командовать, ему сейчас не до сентиментов. Да и у Нонны работенка будет. Возьмем Берлин — тогда, пожалуйста!

— Передам! Только скорей берите, а то воюете, воюете…

— Возьмем.

— Ты серьезно думаешь, что Нонна обрадуется Полуярову? Знаешь какая она!

— Обрадуется! Герой романа!

Корпусной виллис мчался по темному асфальту шоссе, мимо голых груш и яблонь, мимо разбитых селений, развороченных переездов, шумел по временным, на скорую руку саперами сколоченным мостам.

Взять да плюнуть на генеральский запрет, на его тяжелую руку, повернуть назад, в госпиталь. Увидеть темные глаза на матовом лице, черное крыло волос под белой косынкой. (Она, она проходила по коридору, когда он беседовал с Гарусовым. Чурбан! Как он не узнал, не почувствовал…) Прижаться губами к ее руке. А там будь что будет. Хоть штрафная!

Мчится виллис. Научились ездить по фронтовым дорогам военные шоферы. Только воет мотор да шумят проносящиеся вспять придорожные деревья. Все дальше и дальше уходит назад хозяйство Афанасьевой. «Не вздумай делать глупости!» — предупредил генерал. Какие глупости? Разве глупость — увидеть ее лицо, волосы, глаза…

Мчится виллис. Сквозь заторы фронтового шоссе, сквозь завалы, сквозь минные поля сомнений… А нужен ли Нонне его приезд? Обрадует ли его внезапное появление? Прошло столько лет. Военных лет. Много сердец, семей, любовных клятв растоптала война. Разлука крушила самые верные сердца. Кто он для Нонны? Лирический эпизод полудетских лет. Правда, она разошлась с мужем. Но разве он знает, почему разошлась. Может быть, полюбила другого? И здесь, на фронте, могла полюбить. Как не полюбить, когда вокруг столько мужчин: ищущих, истосковавшихся, изголодавшихся.

А виллис мчится, обгоняя колонны грузовиков, танки, самоходки. Все вперед, туда, где с боями идет по Германии его полк. Нет, он не сделает глупость! Генерал может быть спокоен.

Но не только с курсантских лет твердо усвоенная привычка безоговорочно подчиняться приказу руководила подполковником Полуяровым, когда он торопил шофера: скорей, скорей! Надо ж было случиться такому совпадению, какие бывают разве только в романах да кинокартинах: в один день узнал, что здесь, на фронте, рядом с ним и Нонна, и Алексей. И Полуяров торопил водителя:

— Жми, жми, друг!

Когда Мария Степановна Афанасьева рассказала Нонне о разговоре с мужем и упомянула о Сергее Полуярове, та как-то сникла, не то смутилась, не то побледнела и, сославшись на головную боль, ушла к себе. Жила она с двумя медсестрами, но те были на дежурстве, и Нонна осталась одна. Легла, укрылась с головой одеялом. Теперь можно думать, думать… Обрадовала ли ее новость? Что она знает о Сергее? Женат ли он? Помнит ли ее? Простил ли ее предательство? И можно ли ее простить? Все годы войны боялась одного: привезут новую партию раненых, и среди искалеченных, окровавленных мужских тел она увидит Сергея.

Такой встречи боялась больше всего.

Теперь она знала: Сергей жив, здоров. Где-то здесь, рядом. Почему же он не приехал к ней в госпиталь? На минуту, хоть на полминуты. Просто посмотреть в глаза, сказать: «Навсегда люблю тебя». Не приехал, не сказал! Чего же ей ждать, мечтать, на что надеяться! Может быть, лучше было бы, как другие, сказать: «Война все спишет!»

А спишет ли?

4

Первый эшелон девяносто третьего полка остановился на восточной окраине прусского городка. В штабном домике Полуяров увидел майора, колдующего над картой.

— Подполковник Полуяров! А вы, судя по занятию, — начальник штаба?

— Так точно, товарищ подполковник! Майор Анисимов. Начальник штаба. Из дивизии уже звонили о том, что вы выехали. Минувший день прошел успешно. В первом эшелоне наступают два батальона. За день заняли пять населенных пунктов. Вышли на развилок вот этих двух шоссейных дорог. Завтра с утра продолжим преследовать отходящего противника. Рассчитываем дня через два подойти к Эльбингу.

— Отлично! Где замполит?

— Майор Хворостов у себя. Рядом дом, там наша политчасть разместилась: замполит, парторг и комсорг. Вызвать Хворостова?

— Я сам к нему пройду. А потом обстоятельней поговорим о всех делах.

Алексея Хворостова в военной форме Полуяров еще не видел. Оказался он выше ростом и почему-то сутулым. Хворостов шел ему навстречу, улыбался, но даже радостная улыбка не могла осветить темное, словно обожженное горем, лицо. Обнялись, поцеловались. Поцеловались впервые за многие годы дружбы. Раньше на зарое, при встречах в Москве, на перроне смоленского вокзала в мае сорок первого года они не обнимались, не целовались. По тем молодым временам объятия и поцелуи считали сентиментальностью и слюнтяйством. Теперь же обнялись и поцеловались, растрогались. Видно, война заставила по-другому ценить дружбу, дорожить ею.

— Сразу я ушам своим не поверил, когда позвонили из дивизии и сказали, что командиром полка назначен Полуяров.

— А я, когда услышал, что ты здесь в полку, даже в мистику ударился, в чудеса поверил, — смеялся Полуяров.

Полуяров рассказывал другу о беседе с командиром корпуса, о многом другом, важном и пустяковом, а сам с болью и сожалением смотрел в худое, темное, постаревшее лицо Алексея. Перед глазами стояло все то же майское утро на перроне смоленского вокзала, и веселый, счастливый Алешка Хворостов, говоривший, радуясь и смущаясь: «А у меня сынок растет!»

— О моей беде знаешь? — сухо спросил Хворостов.

— Знаю. Был в госпитале у Гарусова. Он мне рассказал.

Алексей сидел сутулясь — новая, видимо, привычка, — курил (а раньше и папиросы в рот не брал). Проговорил, глядя в сторону:

— Знаешь, кто всех моих погубил?

— Кто?

— Жабров.

— Тимошка?..

— Остался при немцах. Служил в полиции.

Полуярову вспомнился тусклый осенний вечер. Моросящий противный дождь. У калитки стоит Тимошка Жабров. Кого-то ждет. Теперь ясно, кого ждал Тимошка. Немцев.

Полуяров сидел мрачный, злой. Почему он тогда смалодушничал? Почему прошел мимо? Может быть, остались бы в живых родные Алексея. В мозгу билась нестерпимая мысль: и ты виноват, и ты…

Хворостов туго провел ладонью по сумрачному почерневшему лицу:

— Ну, а как твои дела, Сережа?

По сравнению с бедой Алексея личные переживания показались Полуярову мелкими и ничтожными. Сказал почти безразлично:

— Генерал Афанасьев сообщил мне, что Нонна работает в нашем армейском госпитале.

— А муж ее где?

— Разошлась с мужем.

— Вот как! Заезжал к ней, повидался?

— Нет, не заехал.

Хворостов с удивлением посмотрел на друга:

— Что же так? Или разлюбил?

— Генерал приказал прямо в полк ехать. Но не в этом дело. Столько времени мы не виделись… По правде говоря, побоялся. Ушел в кусты.

Сидели невеселые, удрученные.

Первым поднялся Полуяров:

— Что ж, пошли в штаб. Анисимов, верно, заждался. — И уже у входа в штаб положил руку на плечо Хворостова: — Держись, Алеша! Как ни тяжело, а довоевать нам надо. Дядя за нас Берлин не возьмет!

Глава пятнадцатая

МОГИЛА НА ОДЕРЕ

1

Солнце на лето, зима на мороз.

Так и война!

Дело шло к победе — всем ясно, а бои разгорались все ожесточенней, упорней.

Стрелковый полк, которым командовал подполковник Полуяров и где заместителем командира по политической части был майор Хворостов, с боями двигался в первом эшелоне дивизии. Когда их корпус от Балтийского моря повернул на юго-запад и снова пошли по польской земле, Алексей Хворостов обрадовался: будут воевать на главном направлении. А теперь направление на Берлин — какое может быть главнее!

У Полуярова тоже была своя забота: не передали бы их дивизию в другую армию или на другой фронт. Нужно держаться поближе к хозяйству Афанасьевой — там Нонна.

Оставалась позади еще одна — если верить карте, последняя — польская деревушка. На аккуратных под черепицей домиках развевались красно-белые национальные польские флаги. Или поляки пошили новые, или все годы немецкой оккупации хранили в тайниках старые!

Подполковник Полуяров и майор Хворостов, проскочив на виллисе через небольшой, саперами восстановленный мост, помчались по извилистому шоссе, куда ушел первый батальон. Чернели низкие, необработанные поля. Тянулись, изгибаясь, как змеи с перебитыми позвоночниками, недавно вырытые траншеи. Противотанковые рвы, залитые весенней водой. Завалы. Обрывки колючей проволоки. Липкая глинистая земля. Снега уже нет, хотя только конец февраля.

— Видать, Германия? — предположил шофер сержант Утехин.

— Она самая! — подтвердил Полуяров. — Померания!

— Подходящее название, — ухмыльнулся Утехин. Повторил со смаком: — По-ме-ра-ния!

И здесь следы поспешного отступления гитлеровцев видны на каждом шагу. На обочинах валяются развороченные грузовики, брошенные орудия, штабеля боеприпасов, перевернутые повозки. И везде на рыжей, размокшей земле трупы немецких солдат и офицеров.

— Действительно Померания, — согласился Хворостов. — Допобеждались!

Возле одного разбитого вражеского танка Полуяров и Хворостов вышли из машины. Припав на разорванную гусеницу, танк кособоко влип в землю. Из открытого люка тянуло гарью. Танкисты, совсем еще молодые ребята, валялись у своей машины, срезанные пулеметной очередью. Чуть подальше лежал пехотинец, видно следовавший за танком. Это был старик с седыми усами, водянисто-сизым лицом. Верно, воевал он и в первую империалистическую войну. Уж слишком по-вильгельмовски закручены усы. Рядом с убитым стариком гранаты и фаустпатрон. Защищался до конца.

— Эх, папаша, папаша! — покачал головой Утехин над убитым стариком. — Молодые по глупости, а ты-то куда лез! И усы еще отрастил — гутен так!

Ожесточенно сопротивляются гитлеровцы на своей земле. Защищают каждый хутор, каждый дом, обороняют каждый рубеж. Но тщетны все их попытки задержать наступление Красной Армии. Сбивая заслоны, обходя и отрезая вражеские части, рвутся вперед советские бойцы.

Наступающие части движутся главным образом по шоссе. Благо их немцы понастроили немало. Гремят по асфальту гусеницы «тридцатьчетверок», весело катят «катюши», шагают пехотинцы. Все глубже и глубже врезается фронт в самое сердце Померании.

А навстречу советским солдатам тянутся серо-грязные, всем своим нестроевым видом говорящие о поражении военнопленные. Полуяров и Хворостов остановили на перекрестке двух шоссейных дорог одну такую колонну. С памятных минских лесов знакомая картина. Хворостова всегда удивляло, как быстро хваленая немецкая солдатня теряет свой бравый воинский дух после поражения. Грязные, оборванные, истощенные, завшивевшие, они бредут по дорогам Померании на восток, в плен, теряя с каждым шагом не только воинский, но и просто человеческий вид.

— Хороши сверхчеловеки! — замечает, по своему обыкновению, Утехин и фыркает гудком. Колонна шарахается: подпортили немцам нервную систему наши бомбежки да артобстрелы.

Полуяров остановил одного пленного, который обратил на себя внимание весьма странной одеждой: на голове старомодный цилиндр, штатское пальто с бархатным воротником, на ногах опорки. А за куцыми полами незастегнутого узкого пальто виднелся военный мундир с нашивками и галунами.

— Кто такой?

— Них фарштейн!

— Не понимаешь? Какое звание? Чин? Обер-лейтенант?

— Найн, найн! — заволновался пленный. — Зольдатен! Зольдатен!

Подошел автоматчик, сопровождающий колонну пленных.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник! Переодевался он, когда мы его взяли. Так и ведем. Пусть в штабе разберутся, что за птица.

Навстречу нашим войскам движутся не только военнопленные. Непрерывным потоком идут по шоссе к нам в тыл женщины: русские, украинки, польки…

— Полный интернационал! — замечает Утехин. Постоянное общение с начальством сделало его разговорчивым, даже несколько развязным. Он считает своим долгом высказывать собственное мнение по всем вопросам фронтовой жизни.

Хворостов вышел из машины. К нему обратилась девушка в стареньком пальтишке и стоптанных туфлях.

— Товарищ майор! В вашей части, случайно, бойцов из Сумской области нет?

— Боюсь сказать, но, кажется, нет. Киевляне есть, из Херсона есть, из Запорожья…

— Сумских ищу. Я оттуда родом.

Утехин не преминул вступить в разговор:

— Что ж ты, землячка, ничего германского не надела? Сколько в плену была?

— Три года!

— За три года знаешь, что тебе полагается! Целый грузовик трофеев.

— Будь они прокляты со своим добром. Только и есть у меня один трофей — туберкулез. Думала, что и не доживу до освобождения! А дождалась все-таки! — И улыбка осветила худое изможденное лицо.

Начиная с дальних подступов к Нойштеттину, как и по всей территории Померании, пройденной полком, поля, луга, холмы изрезаны траншеями, глубокими противотанковыми рвами. Перед каждым рубежом обороны густо заминированное и опутанное проволокой предполье.

После того как немецкая оборона на границе Померании оказалась взломанной и советские воины вторглись на территорию противника, в прорыв был введен конный корпус, поддержанный танкистами и артиллеристами.

Полк Полуярова, стремительно атаковав немцев, отвлек на себя их основные силы. Конники, действовавшие на главном направлении, вышли в район кирпичных заводов. Здесь гитлеровцы встретили их огнем из орудий и зарытых в землю танков. Но огневое противодействие противника было подавлено нашей авиацией и артиллерией. После этого конный корпус совершил бросок к южной окраине города.

В это время другие наши части, совершив обходный маневр, неожиданно для противника появились на северной окраине города, перерезали железную и шоссейную дороги, овладели товарной станцией. На станции они захватили свыше двухсот вагонов с военным имуществом и большие склады с продовольствием.

К вечеру, после трудного марша с боями и стычками, полк Полуярова подошел к восточной окраине Нойштеттина. Снова завязался бой. Ринулись на штурм вражеских укреплений бойцы. Первыми ворвались в город подразделения лейтенантов Григорьева, Деева, старшего лейтенанта Благова. Разгорелись ожесточенные уличные бои. На каждом перекрестке гитлеровцы соорудили баррикады; с крыш, из подвалов, из окон вели огонь вражеские пулеметчики.

В подвал, где расположился КП командира полка, вбежал запыхавшийся радист:

— Товарищ подполковник, сейчас будут приказ Верховного Главнокомандующего передавать.

Включили приемник. Знакомые, теперь такие радостные позывные.

— Говорит Москва! Говорит Москва! Приказ Верховного Главнокомандующего…

Верховный объявлял благодарность войскам фронта, сломившим сопротивление противника на территории Померании. Хворостов и Полуяров с волнением слушали перечень взятых городов:

Шлюхау…

Штегерс…

Хаммерштайн…

Бальденберг…

Бублиц…

В сталинском приказе были названы фамилии командиров частей, которые в эти вечерние часы штурмовали еще один немецкий город. Сражаясь на улицах Нойштеттина, выбивая из подвалов и чердаков вражеских автоматчиков, наши бойцы уже знали о приказе и шли в бой воодушевленные сталинской благодарностью. Ревели пушки, и казалось, что их гром сливается с громом московских салютов, прозвучавших в столице.

Поздно вечером, когда большая часть города была очищена от противника, Полуяров и Хворостов вернулись на свой КП. Для командира и его замполита еще сутки назад город Нойштеттин был пустым звуком, а неделю назад они, пожалуй, и не подозревали о его существовании. Теперь же они знали, какой это оказался мощный опорный пункт сопротивления гитлеровцев, важный узел его коммуникаций. Не зря фашисты так ожесточенно его защищали. В город стекались пять железных и шесть шоссейных дорог, здесь были сосредоточены большие склады боеприпасов и продовольствия.

— Крепкий орешек оказался! — устало проговорил Полуяров. — И чем ближе к Берлину, тем упорней они дерутся. Что-то в их логове будет?

— А знаешь, из Нойштеттина до Берлина всего пять часов езды поездом, — перелистывал Хворостов какой-то справочник.

— Фашисты нам спальные вагоны прямого сообщения вряд ли подадут. Придется своим ходом.

2

Семен Карайбог прожил тридцать лет, но ни разу не видел настоящего моря. Ни Белого, ни Черного, ни синего. Местность, в которой он родился, провел детство и юность, была самая что ни на есть сухопутная, середка России. Срочную службу в армии служил под Рязанью, воевал на московской, калужской, смоленской и белорусской земле. Воды, правда, хватало: и реки, и озера, и болота — будь они неладны, — а морей нет как нет.

…Когда батальон с ходу ворвался в маленький курортный городок на полпути между Гдыней и Гданьском — Цоппот, Семен Карайбог наконец-то оказался на морском берегу. Влажный, розоватый от утреннего солнца песок под ногами, а впереди море — и голубое, и стальное, и серое, и нет ему конца. Только далеко на горизонте темное пятно, видимо корабль.

Море поразило Семена Карайбога своей пустотой и беспредельностью. Вспомнился виденный когда-то рисунок. Сидит чумак на берегу моря, а за спиной у него кавказские горы. Курит дядько свою люльку и мечтает: взять бы все моря и слить в одно море, да все горы соединить в одну гору, а потом гору бросить в то море. Вот бы булькнуло!

Как ветхозаветный меланхолический чумак, сидел Карайбог на берегу моря. Даже не верил своим глазам. Уж слишком оно большое.

Сам не зная для чего, взял пустую фляжку, наполнил морской водой. Попробовал. Вода холодная и горькая.

— Нет, наркомовская чарка лучше!

Сзади, вдоль песчаного пляжа, тянулся городок: красивые, нарядные, курортные коттеджи, цветники, сады…

— Хорошо жили, гады!

…Ночь застала взвод Карайбога на даче у самого моря. Берег был так близко, что слышался взволнованный шорох гальки и сердитые крики чаек. В доме кроме бойцов взвода собралось немало военных. В одном углу самой большой комнаты расположился экипаж «тридцатьчетверки». Их машина ремонтировалась в армейских тылах, и теперь танкисты догоняли свою часть.

За столом, стоящим посередине комнаты, расселись военные балтийские моряки во главе со своим командиром капитаном 2 ранга, молодцеватым красавцем, одетым, как на парад. Моряки что-то вполголоса горячо обсуждали, до ушей Карайбога долетали только отдельные, непонятные сухопутному человеку флотские слова.

Сориентировавшись на местности, Карайбог и Шугаев раздобыли на чердаке дачи матрацы и расположились как фон-бароны. Назар, как не раз уже было в последнее время, завел разговор на волнующую его тему.

— Как думаешь, Сема, после Гданьска мы куда повернем?

— Аллах его знает! Шли от Бромберга на запад, а теперь вдруг повернули на восток, Гдыню и Гданьск брать. Из Ставки видней.

— Ну, а когда Гданьск возьмем?

— Думаю, снова рванем в Германию.

— На Берлин?

— А куда ж еще!

— Мне в Берлин обязательно нужно.

— А кому не нужно! Всем нужно, — засмеялись бойцы, услышав слова Шугаева.

— Быстрей надо кончать с Гданьском. Сбросить их к чертовой матери в море — и дальше, — решительно заметил Карайбог. — Об этом и в обращении Военного совета фронта сказано.

Танкисты, прислушивавшиеся к их беседе, заинтересовались:

— В каком таком обращении?

— Темный вы, видать, ребята, народ, — не удержался Карайбог. — Газет не читаете. А вот в этой газетке напечатано сегодня обращение ко всем бойцам, сержантам, офицерам и генералам фронта. Военный совет призывает нас водрузить над Данцигом и Гдыней знамя победы.

— Дай, друг, газетку.

— Читайте! — протянул Карайбог танкистам «Фронтовую правду». — И выводы делайте!

Танкисты склонились над изрядно помятой газетой. Прочли, горячо заспорили. И вдруг неожиданно начали собираться в дорогу.

— Куда вы, хлопцы, среди ночи?

— Раз такое дело, то как бы и не опоздать, — пояснил командир машины. — К утру своих догоним.

Вскоре послышался шум мотора, и танк ушел в ночь, туда, где непрерывно, как и морская волна, громыхала канонада.

Военные моряки, разложив на столе бумаги, совещались. И все слышалось:

— Причалы… Гданьские верфи… Портовые сооружения…

Судя по их словам, можно было подумать, что и Гдыня и Гданьск уже взяты нашими войсками. Карайбог подозвал одного морячка:

— Чего это вы здесь на суше околачиваетесь? Видать, весь ваш флот к акулам в гости пошел.

— Много ты понимаешь! — рассердился морячок. — У нас государственное задание.

— Какое задание?

— Мы уже сотни километров Балтийского побережья проехали. Порты принимаем. Теперь нам нужно побывать в Гданьске и Гдыне, подготовить их к приему советских судов.

— Побываете! — пообещал Карайбог с таким видом, словно это от него зависело.

К утру еще сильней стала канонада. Вражеская береговая тяжелая артиллерия и орудия военных кораблей почти непрерывно вели огонь по нашим позициям. Бросались в контратаки обезумевшие от страха фольксштурмовцы. В небе метались «мессершмитты». Враг зубами держался за узкую прибрежную полосу в районе Гдыни и Гданьска.

Рано утром, хорошо передохнув, пехотинцы тронулись дальше. Прислушиваясь к непрерывному вою вражеских орудий, Семен только усмехался:

— Перед смертью не надышитесь. Руки вверх или головой в воду!

Когда в утренней мартовской голубоватой дымке показались фабричные трубы, тонкие шпили костелов и серые громады домов, взвод нагнал виллис с двумя офицерами. Один из них, в плаще — знаков различия не разобрать, подозвал Карайбога. Когда виллис умчался, Карайбог спросил приятеля:

— Знаешь, Назар, кто поехал?

— Кто?

— Военные коменданты города Данцига. Наш и польский.

— Так Данциг еще не взят?

— Возьмем. Никуда он не денется. Вот коменданты и готовы вступить в исполнение своих обязанностей. Теперь за нами только остановка.

— Правильно дело организовано, — согласился Назар. — Начальство всегда должно быть на месте.

Связной командира батальона прибежал, как всегда, запыхавшийся, озабоченный:

— Товарищ старшина Карайбог! К комбату. Приказано — на одной ноге!

— Есть, на одной ноге! — поправил сбившуюся на затылок шапку Семен. — А ты так всю войну возле начальства и будешь ошиваться, — уже на ходу поддел он связного.

Комбат встретил старшину Карайбога по-приятельски, даже посветлело его утомленное лицо.

— Как дела, старшина?

— Дела идут — контора пишет!

— Когда будем немцев в море купать?

— Да хоть завтра с утра. Только воду жалко пачкать. Больно уж море хорошее.

— Разве это море! Вот мы с тобой после войны в Гагру поедем. Там море настоящее. Так вот какое дело! — Комбат согнал улыбку с лица. — Я назначаю вас, товарищ старшина, командиром штурмовой группы. Полагалось бы офицера назначить, но я уверен, что и вы отлично справитесь. Вон на перекрестке большое многоэтажное здание. Разведчики доложили, что гитлеровцы превратили его в настоящую крепость. Засело там не меньше сотни. У них и станковые пулеметы и фаустпатроны. А дом — как бельмо в глазу. Он прикрывает подступы к центру города. Надо к утру сокрушить эту крепость. Справитесь?

— Справлюсь, товарищ майор!

— Кого в группу возьмете? Сколько нужно, столько и дам. Этот дом все движение батальона задерживает.

— Разрешите взять мой взвод, да еще десяток автоматчиков не помешает.

— Хорошо! Вашей штурмовой группе командир полка придает две 76-мм пушки. Они проложат вам входы в здание. Действуйте!

— Слушаюсь, товарищ майор!

Пока еще не совсем стемнело, Карайбог и Шугаев скрытно подползли поближе к серому мрачному зданию на перекрестке двух широких улиц. Нацелились на него биноклями. Картина была не утешительная. Вокруг здания метра в два возвышался бревенчатый забор. Все окна первого этажа дома наглухо заложены кирпичом и мешками с песком. На уровне второго этажа в массивных капитальных стенах пробиты узенькие щели — амбразуры. Из них гитлеровцы могут вести пулеметный и автоматный огонь, швырять фаустпатроны.

— Упорные, дьяволы. Знают, что крышка, а цепляются за каждый дом, как черт за грешную душу, — резюмировал Карайбог.

Поздно вечером старшина собрал всех бойцов, выделенных для штурма дома-крепости. Рассказал о боевом задании, проверил оружие, гранаты.

— Действовать быстро, решительно, уши не развешивать. Какое у Суворова любимое слово было? Штурм! Значит, будем по-суворовски бить врага. Всем понятно? Очень хорошо! Будем живы — не помрем!

К штурму дома Карайбог решил приступить после полуночи. Артиллеристам, приданным группе, приказал поближе подтянуть свои орудия и бить по дому прямой наводкой, наверняка. В час ночи артиллеристы один за другим дали несколько залпов. Кое-где разметали и подожгли забор, пробили солидную брешь в стене.

Гитлеровцы молчали. Дом стоял темный, мертвый, словно ни одной живой души в нем нет. Но когда штурмовая группа устремилась в пробитую артиллеристами брешь, из многих амбразур рванулись остервенелые пулеметные очереди. И все же штурмовики где ползком, а где короткими перебежками пробились к дому.

Особенно метко бил крупнокалиберный пулемет из одной амбразуры на втором этаже. Уже двух или трех бойцов санитары унесли в укрытие. Не сговариваясь — и так все ясно — Карайбог и Шугаев взяли трофейные фаустпатроны и поползли к проклятой амбразуре, держась у самой стены дома. Подползли поближе и из-за угла ударили по амбразуре фаустпатронами. Два взрыва покатились по каменному коридору улицы. Пулемет умолк.

Наши артиллеристы прекратили огонь, но над домом все еще клубился дым, медленно оседала кирпичная пыль. Подползли остальные бойцы штурмовой группы, окружили дом, чтобы не дать уйти гитлеровцам.

Карайбог послал двух бойцов заложить взрывчатку под мешки, завалившие вход. Снова рванулся взрыв, и в стене открылся черный дымящийся пролом. Карайбог во главе своей штурмовой группы бросился в него.

В темном, наполненном дымом коридоре Карайбог приказал:

— Разобраться по три человека. Прочесывать каждую комнату, каждый закуток. Ни одна крыса не должна уцелеть. Вперед, ребята!

Когда штурмовые тройки ушли выполнять приказ командира, с лестничной площадки пятого этажа неожиданно хлестнула пулеметная очередь. Карайбог и Шугаев прижались к стене.

— Чуть не попал! — хрипло выдохнул Назар.

— «Чуть» не считается! Пойдем посмотрим, какой там яп-понский бог орудует! — Карайбог и Шугаев стали осторожно подниматься по лестнице с гранатами в руках.

Теперь уже было ясно, что гарнизон дома-крепости решил драться до конца, стоять, как мы говорим, насмерть. За каждой дверью, за каждым коленом коридора засели автоматчики, пулеметчики. В кромешной тьме шел ночной смертный бой. Где-то в подвале начался пожар, и ядовитый дым — горели, видимо, химикаты — драл горло, резал глаза. То на одном, то на другом этаже дома гремели автоматы, рвались гранаты.

Черные от копоти и дыма, в изорванном обмундировании, Карайбог и Шугаев прорывались вверх по лестнице на ту площадку, где сидели вражеские пулеметчики. Добрались до четвертого этажа благополучно. Только Семену пуля-дура царапнула висок, а другая с Назара сбила шапку. И все с площадки пятого этажа, где копошились гитлеровцы.

— Давай, Сема, я брошу. У меня рука крепкая, — прошептал Шугаев.

— Валяй! Только поаккуратней, чтоб нам на голову не упала.

Шугаев проскочил еще один лестничный марш и швырнул гранату. Радостный гром разрыва потряс лестницу. Сверху посыпалась штукатурка, какие-то щепки. И все стихло. Карайбог и Шугаев поднялись на площадку. У перевернутого станкового пулемета валялись два гитлеровца. Один лежал тихо, и даже по его позе можно было понять, что он уже мертв. Второй пулеметчик еще хрипел, но так безнадежно и прерывисто, что было ясно: отдает богу душу.

— Порядок! — заключил Карайбог, прижимая шапку к все еще кровоточащему виску. — Айда вниз! Как там наши ребятки воюют? К утру дом надо очистить.

В доме пять этажей. Сколько может быть в нем комнат: двести, триста… И в каждой их ждали враги, подстерегала смерть. Всю ночь до утра шел бой в доме. И когда легкий мартовский рассвет высветил небо над городом, дело было сделано: бой отгремел и потух. Карайбог, Шугаев и остальные уцелевшие бойцы штурмовой группы вышли на улицу. Красив был город в розоватой утренней дымке. Шпили костелов, островерхие крыши домов, тонкие пальцы фабричных труб!

Только мрачный дом на перекрестке, который они отвоевали минувшей ночью, чернел пустыми глазницами мертвых окон. Теперь он не мешал продвижению наших войск. Приказ был выполнен. И батальон ушел вперед, к центру города.

Завтра или, может быть, даже сегодня к вечеру московское радио передаст приказ Верховного Главнокомандующего, который сообщит всей Красной Армии и всему советскому народу, что войска 2-го Белорусского фронта овладели городом Гданьском. Будут, как всегда, перечислены отличившиеся части и их командиры. Столица нашей Родины Москва услышит салют в честь доблестных войск: вероятно, двенадцать артиллерийских залпов из ста двадцати четырех орудий.

Сколько домов в городе Данциге? Десять тысяч, двадцать тысяч? А они, штурмовая группа Семена Карайбога, взяли только один дом. Только один из многих тысяч…

Все же салют будет и в их честь!

Догнав батальон, Карайбог со своими бойцами расположился на отдых возле НП командира полка. Сидели грязные, уставшие, но довольные. Всегда хорошо на душе, когда сделаешь трудное, но нужное дело!

К НП полка подкатила бронемашина. Сразу видно — начальство прибыло. Из машины легко и привычно вышел высокий военный в каске и плащ-палатке, так что знаков различия Карайбог не разобрал. Решил: командир дивизии, а то и корпуса. Приезжий сразу понравился Семену: красивый, сероглазый, стройный. В его продолговатом чистом лице была приятная мягкость и, как показалось Карайбогу, душевность. Ему даже показалось, что он уже где-то видел этого командира. По тому, как к нему подскочил командир полка и начал рапортовать перепуганным деревянным голосом, Семен заключил: прибывший большой чин, может быть, даже командующий армией…

Вскоре к бойцам штурмовой группы прибежал связной:

— Карайбог, к начальству. Живо!

Карайбог рысцой бросился к бронемашине. Прибежал запыхавшийся, в ночной копоти и известке, с черной коростой крови на виске. Остановился в трех метрах от начальства и, чтобы не попасть впросак, глядя в пустое пространство между командиром полка и приезжим неизвестного звания, доложил:

— Гвардии старшина Карайбог по вашему приказанию…

Высокий командир подошел к Семену, протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Карайбог! Благодарю за отважные и умелые действия при освобождении Данцига.

— Служу Советскому Союзу! — гаркнул Семен, стараясь вспомнить, где он видел этого высокого красивого сероглазого человека.

Высокий обернулся к командиру полка:

— Старшина командует взводом?

— Так точно! При взятии Торна командир взвода был убит, и я временно…

— Со своими обязанностями, я вижу, он справляется.

— Воюет отлично. Его взвод один из лучших в полку.

— Какие награды у товарища Карайбога?

— Орден Красной Звезды, ордена Славы третьей и второй степени, медали…

— Представьте товарища Карайбога к ордену Славы первой степени и подготовьте аттестацию на присвоение ему звания младшего лейтенанта.

— Слушаюсь, товарищ маршал!

Высокий снова протянул руку Карайбогу:

— Желаю новых боевых успехов, товарищ младший лейтенант! — и улыбнулся удивительно приятной сердечной улыбкой.

Когда уехал командующий фронтом, Семен подошел к Назару. Шугаев спросил шепотом:

— Рокоссовский?

— Сам.

— Ну и что?

— Ничего. Поручкались. Говорил я тебе, что войну майором закончу?

— Говорил.

— Семен Карайбог трепаться не любит. Беги раздобывай мне офицерские погоны. Пока можно с одной звездочкой.

3

Сбывались мечты и надежды Назара Шугаева. После боев на Балтике их дивизию бросили на юг, нацелили на Берлин. Стали готовиться к форсированию Одера. Двумя рукавами — Ост Одер и Вест Одер, — как две гигантские змеи, изгибаясь и петляя, пролегла река. А посередине двух рукавов Одера темнела осокой и камышом широкая, в два-три километра, пойма. Даже с нашего берега видно: болото, заросли, гиблые места.

Командиром группы захвата плацдарма на западном берегу Одера был назначен недавний гвардии старшина, а теперь гвардии младший лейтенант Семен Карайбог. Группе захвата поставлена задача: на рыбацких лодках ночью преодолеть первое русло реки и по пойме добраться до второго русла. А затем, после артподготовки, форсировать Вест Одер и захватить плацдарм на другом, вражеском берегу.

В помощники себе гвардии младший лейтенант, как обычно, взял гвардии старшего сержанта Назара Шугаева. На вечерней зорьке группа захвата пробралась прибрежным лозняком к реке и стала, как выразился Карайбог, «вживаться» в обстановку. Младший лейтенант в огромный трофейный артиллерийский бинокль осмотрел далекий вражеский берег, прикидывая, как лучше выполнить приказ.

— Широкий, дьявол, этот Одер! Да еще пойма. Болото. Ила наглотаемся.

Минувшей ночью саперный батальон закончил приготовления к форсированию. У самого берега сложены понтоны, подготовлены штурмовые мостики. Со всех ближних мест в район форсирования стянуты рыбацкие лодки, припасены и другие подручные средства. В прибрежном лесу, затянутые маскировочными сетями и еловыми ветками, покорно ждут пушки, гаубицы, тяжелые минометы.

— Верно, ночью пойдем? — вопросительно посмотрел на своего друга Назар.

— Должны! — кивнул Карайбог. — Все готово. Рванем и — четыре с бока, ваших нет!

Лежавший возле командиров молодой солдат, прибывший в полк с последним пополнением и еще не обстрелянный, поежился и от холодного ветерка, дующего с реки, и от предстоящего ночью первого в его жизни боя. Проговорил неуверенно:

— Трудновато будет…

Карайбог оглянулся и сразу опытным глазом оценил и понял все, что испытывает сейчас молоденький белобрысый парнишка в неуклюже сидящей шинели, с болтающимися голенищами сапог. По всему видно: нужна дополнительная политбеседа.

— Проще пареной репы! Днепр форсировали, Березину форсировали, Вислу форсировали. Опыт имеется. Сиганем на тот берег, фашист охнуть не успеет.

Молодой солдат с уважением и верой смотрел на бойкого командира взвода. Товарищи его уже просветили: взводный подходящий. Войну рядовым начал, а сейчас младший лейтенант. Хорошо, что к такому попал. И воевать будешь, и уцелеешь. Все же заметил:

— Вот пойма только болотистая…

— И хорошо, что болото, — отрубил Карайбог. — Ты в своей Зачухраевке, верно, и не слыхал, что есть на свете грязевые ванны.

— Я из Барнаула, товарищ гвардии младший лейтенант, — несколько обиделся солдат.

— Все едино. Это у вас в Барнаулке грязь самая обыкновенная, как деготь. А здесь грязь лечебная. Заграничная.

— От каких же она болезней, товарищ младший лейтенант? — простодушно вклинился в разговор Ваня Дударев, не без оснований слывший во взводе первейшим остряком.

Карайбог, как и положено командиру, начал объяснять спокойно, обстоятельно:

— Против разных болезней. Ревматизма, скажем, ломоты и трясения конечностей. Бабы, так те до войны в Крым, в известную местность Саки, ездили грязи принимать, чтобы рожать.

— Может, кто другой, а я, товарищ младший лейтенант, рожать пока не собираюсь, — скромно заметил Дударев.

Сзади прыснул смешок. Улыбнулся и Карайбог:

— Как знать! После такой войны народ сильно поредел. Выйдет указ — будешь и ты рожать.

— У нас для баб, чтобы рожали, другое средство есть. Без указа обойдемся, — не сдавался Дударев.

Теперь смеялся весь взвод. Почувствовав, что беседа приняла слишком фривольный характер, Карайбог насупился:

— С тобой, Дударев, серьезно говорят, а ты на кобылятину сворачиваешь. Пойди лучше посмотри, ужин готов? Нам сегодня заправиться хорошенько надо.

К ночи группа захвата расположилась у самого берега. Когда совсем стемнело и немцы угомонились, бойцы тихо погрузились в лодки и поплыли к пойме. Немецкие часовые не заметили десантников. Высадились скрытно на пойме и пошли, таща лодки по болоту, к другому рукаву реки. Когда группа вышла к Вест Одеру, наша артиллерия начала огневой налет на вражеские позиции. В темном небе над головой десантников с шумом летели снаряды.

Снова бойцы погрузились в лодки и поплыли к западному берегу Одера. Половину спящей, мелкой рябью тронутой реки проплыли спокойно. Но когда достигли середины, гитлеровцы заметили десантников. Слева и справа застучали крупнокалиберные пулеметы. По разбуженной глади реки побежали пунктиры фонтанчиков. Мины всплескивались, как чудовищные рыбы.

Ожили и вражеские артиллерийские батареи. Один шальной снаряд разбросал и перевернул несколько лодок с десантниками.

— Вперед, ребята! — крикнул Карайбог. — Смерть — душе простор! — и первым бросился в воду. И сразу услышал за спиной бултыхание. За ним, как всегда, как на Днепре и Висле, бросился Назар Шугаев. А вот, пуча глаза и отплевываясь, плывет Ваня Дударев. Даже новичок, боясь отстать от командира, перевалился за борт и по-собачьи гребет руками.

Вражеские пулеметчики били длинными очередями, перечеркивали всю реку. Мины вздымали мутную встревоженную воду. Группа захвата выбралась на песчаный, сырой от утренней росы берег и, потрясая над головой автоматами и гранатами, хриплыми надорванными голосами закричала «ура». Все было в этом крике: и ненависть к врагу, и страх перед смертельным, летящим навстречу металлом, и призыв к тем, кто еще форсировал реку. И с криком «ура» бросились к холму, к первой траншее гитлеровцев, откуда вели огонь пулеметчики и, шипя и визжа, летели вражеские мины.

Карайбог, Шугаев, Дударев и другие бойцы были на бруствере первой вражеской траншеи, кое-кто с гиком и криком прыгнул в траншею и вступил врукопашную с оставшимися там гитлеровцами, когда откуда-то сбоку, косоприцельно ударила длинная пулеметная очередь. Карайбог крикнул:

— Вперед! — и, размахивая гранатой, прыгнул в траншею.

По ходам сообщения, добивая сопротивляющихся фашистов, десантники прорвались во вторую вражескую траншею и захватили ее. Приказ был выполнен. Через Ост Одер начали переправляться основные силы полка. И только тогда Карайбог заметил, что рядом нет Назара.

— Где Шугаев?

Кто-то из солдат проговорил нерешительно:

— Убит Шугаев! Там, на бруствере…

— Врешь! Не такой Назар! — хрипло гаркнул Карайбог и бросился к брустверу.

Назар Шугаев лежал ничком, раскинув руки и уткнувшись лицом в ржавую мертвую землю. Пулеметная очередь прошила его грудь как раз по ленточкам, отмечавшим все тяжелые и легкие (разве были они легкими!) ранения. Словно гитлеровский пулеметчик нарочно целился по этим цветным нашивкам солдатской славы.

Семен Карайбог опустился на колени, поднял голову Назара. Пустые неподвижные глаза, болью перекошенный рот.

— Может, в медсанбат, товарищ младший лейтенант? — вопросительно глянул новичок в такое же помертвевшее, как и у Назара Шугаева, лицо командира взвода.

— Там мертвых не берут, — необычно тихо проговорил Карайбог, поднимаясь с колен. — А Дударев где?

— Дударев тоже…

Теперь и Карайбог увидел лежащего шагах в пяти от Шугаева Ваню Дударева. Не будь он таким землисто-бледным, можно было подумать, что Дударев просто утомился в бою, прилег да и уснул спокойным сном праведника, сделавшего свое святое дело. Карайбог сразу не мог понять, куда попала сразившая Дударева пуля. Только перевернув его на спину, заметил на виске, под свесившимся пшеничным чубом маленькую черную запекшуюся ранку. Обидно было думать, что такая ничтожная ранка свалила замертво полного сил, здоровья, смеха и шуток парня.

…Когда уже весь берег чернел нашими солдатами и понтонный мост скрипел и дрожал от напора переправляющейся техники, гвардии младший лейтенант Семен Карайбог с бойцами взвода вернулся на бруствер. Сам выбрал место для могилы. На высоком холме, на самом берегу Одера. Отсюда был виден и тот берег, и дальше луга на нем, и голубая линия горизонта. За той линией — родная земля…

Прежде чем положить в могилу Назара, Семен вынул из его карманов документы: партийный билет, красноармейскую книжку, фотографию Настеньки вместе с сыновьями. Младший сидел на коленях у матери, старший стоял рядом и живыми назаровскими глазами смотрел в аппарат.

И письмо в потертом конверте. Семен сразу догадался — то самое письмо.

Бойцы взвода быстро вырыли глубокую могилу. Копали молча, умело. Сколько на всем необозримом пространстве от Москвы до Одера пришлось им рыть блиндажей, траншей, могил… Из подручного материала добротно смастерили (и в этом был опыт) деревянный обелиск. Карайбог на фанерной дощечке чернильным карандашом твердо, с нажимом, чтобы дольше продержалась надпись, вывел:

«Прощайте, дорогие друзья

гвардии старшин сержант Назар Шугаев,

гвардии рядовой Иван Дударев.

Вечная память и светлый покой!»

Бойцы пошли искать батальонную кухню, а Семен Карайбог тут же у могилы развернул Настенькино письмо. Чужих писем он никогда не читал, считая это подлостью. Но письмо Настеньки он должен был прочесть. Он должен знать, почему в самое сердце оно поразило Назара. Сегодня черная вражеская пуля только довершила дело. Убило же Назара письмо жены. Семен это ясно сознавал. И теперь должен узнать: что было в письме?

Карайбог читал медленно, не пропуская ни одного слова, ни одной буквы. Читал с таким ощущением, словно из его тела, одну за другой, тянут жилы. Дочитав до конца, долго сидел, тупо глядя вдаль, за Одер…

…Почему-то вспомнился неправдоподобно далекий зарой на кирпичном заводе, от пресса к ним в мокрую глиняную яму бегущая Настенька, ее радостные, сияющие глаза, спокойно и доверчиво глядящие на мир, ее счастливый смех, ее песенка:

Было трудно мне время первое,

Но потом, проработавши год,

За веселый шум, за кирпичики

Полюбила я этот завод…

И Семен Карайбог почувствовал в душе такую нестерпимую боль, что, не будь вокруг солдат, упал бы здесь рядом с могилой Назара и завыл звериным воем.

— Ну, хорошо, Хикке! Достану я тебя в Берлине! До двадцатого колена запомнит весь твой гнусный род слезы и боль Настеньки.

Сухие шершавые губы Семена Карайбога дрожали и кривились, в уголках рта вскипала бешеная слюна, и он чувствовал, как все его тело трясет мелкая дрожь. Положил Настенькино письмо в боковой карман гимнастерки. Документы погибших в бою Назара Шугаева и Ивана Дударева он, как и положено, отдаст замполиту. А письмо оставит себе. Как наследство погибшего. Словно сам Назар дал ему наказ:

— Отомсти!

Семен встал. По понтонному мосту все шли и шли машины, грузовики, бойцы… Уже где-то далеко на западе, и все глуше, слышна артиллерийская канонада. Низко над Одером, и тоже на запад, пролетели наши штурмовики. Много, может, сто, а может, больше. Летели строем, и в Одере видны были их черные тени.

— Спи спокойно, Назар! А что касается письма, то тоже будь спокоен. За Семеном Карайбогом никогда не пропадало. Дойду до Берлина и найду Хикке. Трижды проклянет он день и час, когда посмел глянуть в светлые глаза Настеньки!

В первый же спокойный час гвардии младший лейтенант Семен Карайбог сел писать письмо Настеньке Шугаевой. Писал с напряжением всех сил — куда легче ходить в разведку или бросаться в атаку! Семен писал:

«Дорогая Настенька, славная Сербияночка!

Пишет тебе Семен Карайбог, старый заройщик и твой друг. Лучше бы медсанбатовские хирурги оттяпали мне правую руку по самое плечо, чем писать тебе такое письмо. Хоть и душа моя горит, а писать надо. Никто, кроме меня, письма тебе не напишет, поскольку всю войну провоевал я плечом к плечу с Назаром. Во многих мы были передрягах, не раз смерти в глаза смотрели, но живыми оставались. Да, видно правильная поговорка: от смерти не посторонишься…

Одним словом, нет больше в живых моего единственного и верного друга Назара, а твоего любимого мужа. Опишу тебе все по порядку, хотя сердце кровью обливается. Воевали мы уже на польской земле, когда Назар получил от тебя то письмо… Я сразу почувствовал неладное. Страшно было смотреть на Назара. Сильно переживал человек. А по какой такой причине, было мне не известно. Молчал. Даже мне, своему ближайшему другу, не сказал ни слова, ни полслова. Только после того самого письма появилась у Назара одна мечта солдатской жизни: дойти до Берлина! Тогда я еще не понимал, почему ему обязательно надо быть в Берлине. А сам Назар не пояснял, только чернел и твердел, как чугун.

Дошел наш прославленный гвардейский полк до известной в Германии реки Одера. Нам поставили боевую задачу: первыми форсировать водный рубеж и закрепиться на вражеском берегу до подхода основных сил. Я, Назар и другие бойцы моего взвода переправились под огнем через реку, первыми ворвались на вражеский берег, бросились на огневые точки врага. И тут случилась страшная беда: пулеметная очередь уложила на землю дорогого нашего Назара.

После боя мы похоронили Назара и еще одного героя — Ваню Дударева на высоком берегу Вест Одера. Могилу вырыли глубокую, обложили дерном, в ногах посадили березку, а из фанеры и снарядных ящиков сколотили памятник.

Перед тем как опустить тело Назара в могилу, я вынул из кармана его гимнастерки партийный билет и другие документы, твою фотографию с мальчонками и твое письмо. То самое твое письмо. Каюсь, письмо я прочитал, хотя, верно, и читать мне его не надо было. Словно гранатой, ударило то письмо меня в самое сердце. Только тогда понял я, почему Назар рвался в Берлин…

На свежей могиле своего верного незабвенного друга и твоего любимого мужа я поклялся нерушимой клятвой: через сто смертей, а все равно дойду до города Берлина, найду ту улицу, и тот двухэтажный дом, и того самого Хикке с его вставной челюстью и с женой сто килограммов живого веса. Ты, Настенька, мой характер знаешь. Я и до войны всякой швали и оболдуям, как Бабенко, спуска не давал, за что и натерпелся. А теперь после четырех лет боев, после всяких ранений и контузий и всего, что я видел и перенес, характер у меня стал черный, как у черта. При таком характере могу ли я простить поганцу Хикке обиду, которую он нанес тебе, моему незабвенному боевому другу Назару и всему нашему русскому народу? Да ни в каком разе! Будь уверена, Настенька, не успокоюсь я до тех самых пор, пока не воздам Хикке в десятикратном размере, как того требует бывшее священное писание.

Четыре года смертным боем бил я гитлеровскую мразь. Но это были только цветочки. В Берлине я отомщу Хикке так, как поется в известной опере: содрогнется и сам сатана!

А теперь хочу сказать самое главное: не убивайся, Настенька, береги сынка, пусть растет как лучшая память о нашем Назаре. Помни, Сербияночка: был, есть и всегда будет у тебя верный — по самый гроб жизни — друг Семен Карайбог, бывший заройщик, а теперь гвардии младший лейтенант непобедимой и легендарной Красной Армии».

Послав на фронт Назару письмо с описанием всего, что произошло с ней во время оккупации, Настенька почувствовала облегчение: освободилась хоть от части давящей тяжести. Больно думать о том, как встретит Назар ее признание. И все же была рада, что написала сама. Куда хуже, если бы Назар все узнал от родителей или еще от кого.

Настенька не ждала писем Назара. Он не должен ей писать, не должен ее прощать. Пришлет письмо, она вернет его, не читая. Не надо ей ни жалости, ни снисхождения. Пусть и по живому, но навсегда обрубила она прошлую жизнь. Теперь она ждала одного: скорей бы окончилась война и наладилась мирная жизнь. Завербуется она на Крайний Север или Дальний Восток и уедет с Сереженькой подальше от родных мест. Навсегда!

Бегая на работу и с работы, Настенька с опаской оглядывалась по сторонам: не встретить бы родителей мужа. Пугали и мучили их осуждающие, презирающие глаза. Скорей бы уехать, чтобы не видеть, не слышать…

А встретить пришлось. В тот день Настенька только что вернулась с работы, вынула из печки вчерашние щи, отрезала кусок пайкового хлеба. Достала из шкафчика тарелки и ложки и выглянула в окно, чтобы позвать Сережу обедать. И обмерла: по ступенькам крыльца, держась за стену, трудно поднималась свекровь.

«За Сереженькой! — как нож в сердце, врезалась мысль. — Не отдам! Буду кусаться, царапаться, умолять, но не отдам». А сама чувствовала, как онемели, ослабели ноги, оцепенело сердце. Опустилась на стул, со страхом смотрела на дверь.

Свекровь долго возилась в сенях, не могла найти щеколду. Вошла без стука, остановилась на пороге, держась за дверной косяк. Настенька посмотрела на свекровь и ужаснулась. На пороге стояла чужая старуха, а не мать Назара. Не могла так измениться свекровь за то время, что они не виделись. Не могла хотя и пожилая, но крепкая, жилистая, твердая женщина стать ходячим трупом. Серое лицо, слепые глаза, по-покойницки отвалившаяся челюсть.

Свекровь ничего не говорила, только смотрела на невестку невидящими мертвыми глазами. Настеньке показалось, что старуха сейчас упадет. Сорвалась с места, взяла ее за руку и, как слепую, подвела к стулу и посадила. Старуха непослушной дрожащей рукой, не попадая, полезла в карман. Вынула бумажку и молча протянула невестке. Настенька машинально ее развернула и среди нескольких строчек, напечатанных на пишущей машинке, прочла только три слова: «Пал смертью храбрых!»

Бумажка выпала из рук. Но три слова, как гвозди, остались в мозгу: «Пал смертью храбрых… пал смертью храбрых… пал смертью храбрых». Настенька опустилась на колени перед свекровью и, чтобы сдержать крик, прижала ко рту подол ее черной юбки.

Глава шестнадцатая

ДОШЛИ!

1

Утро встало ясное, по-весеннему светлое, только в той стороне, где был центр города, по небу тянулись широкие дымные полосы: бомбежка или пожары. Артиллерийская канонада то стихала, то раскатывалась с новой силой, и тогда дрожала земля, дрожали стены домов, дрожали густо цветущие яблони в садах и на обочинах дорог. Над головой проносились бомбардировщики и штурмовики. И все знали — наши!

— Эх, опоздали мы, ребята! — сокрушенно покачал головой гвардии младший лейтенант Семен Карайбог.

— Куда опоздали? — заинтересовались бойцы взвода.

— Как куда! К 20 апреля в Берлин не поспели.

— А почему к 20 апреля?

— День рождения Гитлера. Надо было фюрера лично поздравить, а то невежливо получается.

Бойцы заулыбались.

— Мы его по старому стилю поздравим, — нашелся сержант Федоров.

— Ты собираешься еще две недели воевать? — нахмурился Карайбог. — Развоевался! Вот нажмем, один-два дня — и шабаш.

…Но овладеть немецкой столицей оказалось не так-то просто. В настоящую крепость превратили гитлеровцы свое логово. Восточная окраина города, где наступал стрелковый батальон гвардии майора Верескова, встретила бойцов минометным и артиллерийским огнем, пулеметными очередями, баррикадами. Путь пехотинцам преграждали противотанковые рвы, каменные завалы, хитроумное сплетение тавровых балок, ежей, колючек и мин.

Все улицы и переулки, сады и скверы изрыты траншеями, окопами. Подвалы и первые этажи зданий превращены в доты: окна и двери заложены мешками с песком, из узких, пробитых в капитальных стенах амбразур злобно выглядывают пулеметные жала: попробуй подступись!

Выполняя приказ командира батальона, взвод гвардии младшего лейтенанта Карайбога медленно, от дома к дому, от подъезда к подъезду продвигался по широкой улице. Впереди, ближе к центру, густо ложились снаряды нашей артиллерии. Было видно, как в дыму и кирпичной пыли рушатся дома, поднимаются к небу бледные при дневном свете языки пламени.

Гвардии младший лейтенант Семен Карайбог вел своих бойцов через завалы битого кирпича, сквозь обрывистый автоматный лай. Шли, прижимаясь к стенам зданий, серые от кирпичной пыли, потные, кое-кто в грязных окровавленных бинтах, но радостные: идут по Берлину!

Во взвод пришел заместитель командира батальона по политической части майор Васин. Тоже веселый, с посветлевшим лицом. Собрал вокруг себя солдат:

— Товарищи бойцы! Получено радостное сообщение. Части 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов в районе северо-западнее Потсдама соединились. Берлин полностью окружен!

Семен Карайбог даже крякнул от удовольствия:

— Теперь Гитлеру крышка. Прижмем его к ногтю!

— Вот и берись, товарищ Карайбог, за такую задачу, — подзадорил замполит.

— И возьмусь!

— А если Гитлер смотался к англичанам или американцам? — предположил кто-то.

— Не ушел! — уверенно отрубил Карайбог. — Я его еще на веревочке, как бобика, в штаб приведу.

— Приводи! Будем ждать! — улыбнулся майор и, пригибаясь, чтобы не угодить под шальную пулю, пошел в соседнюю роту.

А уличные бои продолжались с нарастающей ожесточенностью. Гитлеровское командование в бессмысленном сопротивлении бросило в бой тыловиков, интендантов, еще не очухавшихся после ранений выздоравливающих.

На участке, где действовал батальон майора Верескова, появились «фольксштурмовики». Захватив в плен старика из батальона «фольксштурма» с бравыми вильгельмовскими усами, но такого дряхлого, что только дунь — и упадет, Семен Карайбог покачал головой:

— Ну и гитлеровская гвардия — по две вши на щепоть. — И добавил не без удовольствия: — Теперь всем ясно: пропал Гитлер, и собаки не залают.

Дойдя до конца улицы, взвод Карайбога натолкнулся на реку, закованную в камень и бетон.

— Что за водная преграда?

Командир батальона развернул карту:

— Шпрее.

— Худосочная речушка, хреновенькая, — определил Карайбог. — Нет времени ждать, пока саперы мосты наведут. Форсируем ее на подручных средствах. Как, товарищ гвардии майор?

— Правильно, — согласился Вересков. — И не такие реки форсировали. А эта — последняя.

— Тем более! Разрешите, товарищ майор?

— Действуйте!

Карайбог приказал своим бойцам:

— Ищите, ребята, бочки, доски, диваны и прочую муру, что плавает.

Подручные средства бойцы раздобыли быстро, и минут через десять были на противоположном берегу. И сразу попали под артиллерийский обстрел. Вражеская батарея, обосновавшаяся на перекрестке двух улиц, била прямой наводкой по нашей наступающей пехоте. Снаряды с грохотам ложились в каменных ущельях улиц, осколки остро рубили воздух.

— В лоб их не возьмешь! — прикинул Карайбог и, пригибаясь, бросился в ближайший двор. — За мной, ребята!

План был простой. Проходными дворами выйти поближе к вражеской батарее, по возможности зайти ей в тыл и забросать гранатами.

Все получилось в лучшем виде. Двор, куда юркнул гвардии младший лейтенант со своими солдатами, действительно оказался проходным. Бойцы вышли в тихий тупичок, пробежали по нему метров пятьдесят и вскочили во второй двор. И снова удачно. Карайбог так ориентировался на местности, словно уже не раз бывал в каменных ямах берлинских дворов. Перелезли солдаты через невысокую стену и очутились в двух десятках метров от вражеской артиллерийской батареи. И главное, у нее в тылу. Гитлеровцы возились у своих орудий, готовились к очередному залпу.

— Гранаты! — жарким шепотом приказал Карайбог. Дав солдатам несколько секунд на подготовку, с криком «ура» бросился на вражескую батарею.

Удар был так неожидан, что гитлеровцы не успели даже схватиться за автоматы. Одни, как раки, поползли в разные стороны, другие стояли на месте с поднятыми руками и выпученными от страха глазами. Но большинство навечно успокоилось у своих поцарапанных гранатными осколками пушек.

— Молодец, товарищ Карайбог! — похвалил младшего лейтенанта подошедший к месту недавнего боя командир батальона майор Вересков. — Отдыхайте, товарищи. Нам этот рубеж определен.

— Перекур! — дал команду Карайбог. — Тащите, ребята, стулья или скамейки. Культурненько отдохнуть надо. Европа! И веревку не забудьте.

— Какую веревку?

— А на чем я Гитлера в штаб поведу.

Бойцы взвода быстро сориентировались и вытащили из соседнего горящего дома старый, но еще добротный диван, обитый толстенной — в палец — кожей. И такой широкий, что на нем свободно уместилось бы целое отделение.

Диван поставили прямо на тротуаре. Посаженные вдоль улицы яблони минувшей ночью распустились. Розоватые цветы густо усыпали черные ветви. Над цветами уже суетились бог весть откуда прилетевшие пчелы. Одним словом, на земле мир…

А по улице мимо цветущих яблонь, мимо дивана, мимо догорающего на углу дома громыхали «тридцатьчетверки», кивали стволами пушек самоходки; не пряча больше под брезентом свои снаряды, катили реактивные минометы — «катюши».

По тротуару шли автоматчики, поглядывая на небо, туда, где над центром Берлина в весенних облаках еще шел, может быть, последний воздушный бой. Порой ветер доносил натужное завывание авиационных моторов и сухой пулеметный стук. Белые бутоны разрывов зенитных снарядов казались с земли совсем безобидными: а каково-то летчикам!

На другой стороне улицы на фасаде дома видна размашистая надпись:

«Проверено — мин нет!»

— Ваша, ребята, работа? — спрашивает Карайбог саперов, расположившихся рядом.

— Нет, наша сторона эта. Там другой полк наступал.

Семен Карайбог блаженствует. Лениво следит за звеном самолетов, пролетающих высоко над головой.

— Наши! — определяет он. Говорит вроде даже с грустью: — Была у меня до войны мечта в летчики пробиться. А вот пришлось все четыре года по земле ползать.

Сухощавое обветренное лицо его хмурится. Но все же кажется, что в душе гвардии младший лейтенант не очень жалеет, что у него совсем другая военная специальность. Всем в полку известно, что свое трудное, будничное пехотное дело Карайбог любит по-настоящему и уж, конечно, не променяет его ни на какое другое. Значит, насчет авиации сказал просто так, для видимости.

— Эй, славяне! Расселись, как в Соча́х, — кричит проходящий мимо старшина. Но, разглядев офицерские новенькие погоны Карайбога, осекся, козырнул: — Виноват, товарищ младший лейтенант!

Карайбог довольно улыбается: не привык еще к офицерскому званию. Теперь, став офицером, он ревниво следит за своим внешним видом, обмундирование раздобывает после каждого боя новенькое: уж больно скоро изнашиваются в бою гимнастерки и шаровары.

Вот и сейчас офицерское обмундирование сидит на нем молодцевато, специально подогнано, на ногах хромовые, отлично, даже с форсом, сшитые сапоги.

— Проходи, проходи, старшой, сам таким был, — небрежно бросает он опростоволосившемуся старшине.

Развалясь, безмятежно курит трофейные (по правде сказать, бросовые, из души воротит) сигареты. В полку, а может, и во всей дивизии его теперь называют уважительно:

— Карайбог — сто смертей!

Сидящие вокруг своего командира бойцы знают, что младший лейтенант остер на язык и всегда у него есть в запасе, как НЗ, байка или присказка. Забрасывают удочку:

— Расскажите, товарищ младший лейтенант, какой у вас план захвата Гитлера?

— Пока буду рассказывать, другие ребята и рейхстаг возьмут. Вон какая сила прет!

Действительно, к центру Берлина тянутся орудия, танки, грузовые и штабные машины.

— К концу успеем. Вы еще на рейхстаге свою подпись поставите! — польстил кто-то.

— Там и без меня писак хватит. С трех фронтов соберутся — не протолкнешься. — Но и по тону Карайбога чувствуется, что к рейхстагу он надеется попасть обязательно. И попадет. Недаром четыре года шел к этой цели. И уж, конечно, поставит на нем и свою подпись.

— У меня в Берлине и кроме рейхстага одно дело есть.

— Какое? Может, фрау заимели?

— Дело серьезное. Ты со своей кобелятиной не лезь, — рассердился Карайбог. — Долг один старый надо получить. С процентами.

По угрюмому лицу гвардии младшего лейтенанта видно, что дело у него и впрямь не шутейное.

— Ну, покурили — и в ружье! После рейхстага отдыхать будем.

…А по улице идет очередной полк. Медногорлые трубы оркестра торжествуют победу. Впереди — как и положено — боевое знамя. Может быть, впервые за всю войну оно не зачехлено. Развевается на ветру. Смотрите, берлинцы, из своих нор. Знамя победителей!

На груди знаменосца и его ассистентов боевые ордена и медали. Ордена и медали на гимнастерках всех офицеров и бойцов полка. Сразу видно: ветераны! А идут они не на парад. Идут к центру города, туда, где еще гремит ожесточенное сражение.

Девушки-регулировщицы, может быть те самые, что регулировали движение военных колонн в Минске, на Висле и на Одере, лихо машут флажками, весело переругиваются с водителями самоходок и танков, щегольски козыряют проезжающим командирам.

Гремит оркестр. Шагают бойцы. Последние километры. Из установленного на перекрестке репродуктора несется знакомый голос диктора. (Сколько раз слышали: «От Советского информбюро», «В последний час!».)

Семен Карайбог теперь внимательно вчитывается в таблички с названиями улиц, с трудом разбирает чудные буквы, похожие на маленькие кирхи. Одну улицу он найдет обязательно. Дойдет до нее, на карачках доползет, но будет он на той улице — Вильгельмштрассе!

А из репродукторов рвутся ликующие слова, летят над головами бойцов, эхом отзываются в обожженных коробках домов, заглушают шум моторов:

— Приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина Маршалу Советского Союза Жукову, войска которого ворвались в Берлин. — Четко и победно звучат имена отмеченных: —…Генерал-майора Фирсова, генерал-лейтенанта Жеребина, генерал-лейтенанта Рослого, генерал-лейтенанта Глазунова…

А гвардии младший лейтенант Семен Карайбог все вчитывается в названия улиц.

— Найду!

2

Штаб девяносто третьего полка обосновался в полуподвальном этаже пятиэтажного дома на перекрестке двух улиц. Дом казался Полуярову олицетворением тяжелого твердокаменного прусского духа. Массивные, старой кирпичной кладки стены, цементные, на сто лет рассчитанные полы, узкие, как бойницы, исподлобья глядящие окна.

— Готовый дот! Предусмотрительный все-таки народ немцы.

Пока связисты разматывали катушки и наводили связь с дивизией, разведчики еще раз прочесали подвалы и чердаки всех ближайших домов. Гитлеровцев не было. Только в одном полуразрушенном доме засекли вражеских пулеметчиков и фаустников. Несколько гранат и пулеметных очередей — и все было кончено. Саперы со своими миноискателями обошли руины и завалы, расписались на фасадах домов:

«Проверено — мин нет!»

Бой стихал и в центре города, в районе рейхстага и имперской канцелярии.

— Теперь и перекусить можно, — решил командир полка и вопросительно глянул на своего заместителя по политчасти. — Как, Алексей?

— Всегда готов!

Ефрейтор Заплюйсвичка, пожилой бывалый херсонец, исполнявший при командире полка пропасть должностей — связного, порученца, снабженца, адъютанта и многие другие, — проворно накрыл стол газетой, ловко вспорол брюхо консервной банке, принес из батальонной кухни два котелка каши с мясом.

— Будь ласка, товарищи командиры!

Подсаживаясь к столу, Алексей Хворостов вдруг спросил Полуярова:

— А селедочки иваси у тебя нет?

— Вас ист дас, иваси? — не понял Полуяров.

— Не помнишь?

— Не помню. Отродясь такую не ел.

— Нет, ел. Сам тебя угощал.

— Что плетешь? Может, тебя контузило?

— Сейчас вспомнишь. Однажды летом ты явился ко мне в Останкино, в студенческий городок. Еще когда срочную служил. Вот тогда я тебя иваси и угощал.

— Ну и память же у тебя! Верно, были иваси. Все было. И молодость была!

Сидели друг против друга, уже не очень молодые, много на своем веку повидавшие — подполковник и майор, сидели в полуразрушенном доме в Берлине и вспоминали далекое московское лето своей юности.

— Помнишь, у вас в комнате один стихи под одеялом писал?

— Коля Дранков! Погиб. Еще в сорок первом. В дивизионке работал. Когда в общежитии с нами жил, крыс боялся. Однажды, помню, даже на шкаф залез. А под Ельней в бой стрелковую роту повел. Вот так!

— А ты в Москве Пречистенский бульвар помнишь?

— Разве есть такой?

— Гоголевский. Пречистенский — старое его название.

— Ну, как же! Гоголевский знаю. Первый дом Наркомата обороны. Хороший бульвар.

— Очень я его люблю. Часто вспоминаю. И название его старое люблю — Пречистенский.

Первым спохватился Полуяров.

— Что ж мы размечтались! — и окинул взглядом накрытый стол: — Не вижу порядка в гвардейской части!

— Шо таке, товарищ подполковник? — прикинулся простачком Заплюйсвичка.

— Где твои трофеи?

— Трохи есть. — Заплюйсвичка исчез и вскоре появился с пузатой бутылкой, украшенной завлекательным ярлыком. — Хиба цю?

— Французский?

— Вин самый.

— Дегустацию проводил?

— Трошки…

— Знаю я твое трошки. Пару бутылок оглоушил.

— Шо вы кажете, товарищ командир. Вин же шестьдесят градусов мае.

— В спирте все девяносто, а ты его запросто, не запивая.

— Э, то друга справа, — со знанием дела возразил Заплюйсвичка. — Спирт, вин чистый, як слеза богородицы, а цей бисов киньяк колер дуже ядовитый мае. Аж дух пидпира.

— Попробуем.

Пока Заплюйсвичка откупоривал бутылку, Хворостов спросил:

— У Нонны так и не был?

— Не пустил генерал. Уперся: Берлин возьмем, тогда и поедешь к ней.

— Ждать недолго осталось. Завтра или послезавтра увидишь. С Берлином все!

— Как странно получилось. На одном фронте почти всю войну были, а только недавно узнал, что она в нашем армейском госпитале работает.

Ефрейтор Заплюйсвичка наконец справился с тугой пробкой и поставил пузатую бутылку на стол:

— Кушайте, товарищи командиры.

Но на улице внезапно застучали пулеметы, с остервенением начали рваться гранаты.

— Что за черт!

Командир и замполит схватили стоявшие в углу автоматы и выскочили из подвала. На площади шел бой. Разведчики, саперы, связисты — все, кто был у КП, — залегли среди руин и завалов и вели огонь из автоматов и ручных пулеметов по гитлеровцам, перебегавшим и переползавшим площадь.

— Откуда они взялись? — чертыхался Полуяров. — Все вокруг прочесали. Из-под земли, что ли?

Подбежал запыхавшийся и без фуражки майор Анисимов (первый раз Полуяров видел таким своего начальника штаба). В одной руке пистолет, в другой — граната.

— Товарищ подполковник! Видите справа развалины. Там, оказывается, выход из станции метрополитена. Гитлеровцы по туннелю сюда и добрались. Их в центре прижали, вот они, как крысы, и ищут лазейку. Пожалуй, роты две. Но ходу мы им не дадим!

В это мгновение Хворостов увидел, как из-за каменного завала поднялась рука с гранатой.

— Ложись! — крикнул Алексей и ударом сбил Полуярова с ног и сам упал рядом. Граната разорвалась метрах в пяти. С резким визгом пронеслись осколки, рыжая кирпичная пыль заклубилась над головой.

Полуяров застонал. Хворостов бросился к другу:

— Что, Сергей?

— Задело!

Морщась, Полуяров попытался подняться. На левом бедре среди обрывков материи росло темное пятно.

С пухлой сумкой в руках подбежала девушка-санинструктор. Быстро орудуя ножницами, вспорола штанину, у самого паха перетянула жгутом ногу, наложила на рваную кровоточащую рану повязку, сделала противостолбнячный укол.

— Кость, кажется, цела. Надо в медсанбат.

Полуяров подозвал Анисимова:

— Остаешься, Иван, за меня. Доложи генералу. Думаю, что долго не задержусь. — И обернулся к Хворостову: — Алексей, отвезешь меня?

— Конечно! Утехин сейчас подъедет.

Лихо подрулив к командиру полка, Утехин выскочил из машины. Опираясь на Хворостова и Анисимова, Полуяров сел в машину. Когда выехали на широкую улицу, повернулся к водителю:

— Знаешь, где армейский госпиталь расположился?

— Разве не в медсанбат?

— В армейский. Найдешь?

— Найдем!

Утехин был из тех фронтовых шоферов, которые обладали почти сверхъестественной способностью в любых условиях дня, ночи, бездорожья, под бомбежками и артогнем находить медсанбаты, полки связи, продпункты, полевую почту, банно-прачечные отряды…

Машина на большой скорости объезжала воронки, завалы, срезанные осколками верхушки деревьев, путаницу порванных проводов, домашний скарб, брошенный посреди дороги. Хворостов ничего не спрашивал. Все было и так ясно: Сергей ехал в госпиталь, где работает Нонна.

Два-три коротких интервью со встречными водителями и стоящими на перекрестках регулировщицами, и Утехин притормозил у фанерного щита со стрелкой. На щите крупная надпись: «Хозяйство Афанасьевой».

— След взят, товарищ подполковник! — и снова рванул машину. — Я медиков за десять километров чую.

Помчался по прямой неширокой улице, в два ряда обсаженной липами. Лихо въехал во двор, в глубине которого виднелось большое белое здание: бывшая школа или, может быть, больница. Подкатил к подъезду, дал пронзительный гудок. Два санитара вышли с носилками.

— Алексей, найди Нонну и предупреди, что я здесь. И сразу же возвращайся в полк. Прикажи немедленно завалить выход из метро. Паче чаяния, гитлеровцы опять полезут.

— Анисимов уже отдал такое приказание.

— На всякий случай проверь.

— Хорошо, проверю. А ты поправляйся! — И Хворостов пошел на розыски медицинской сестры Нонны Никольской.

Только что окончилась очередная операция, и Нонна приводила в порядок инструменты. В коридоре крикнули:

— Никольская! На выход! Тебя офицер спрашивает.

Какой офицер? Кто ее может спрашивать? Мог спрашивать Юрий, но друзья летчики давно зарыли его исковерканное тело в белорусскую землю… Мог спрашивать безногий полковник, но его увез санитарный поезд за Уральский хребет… Мог спрашивать… Нет! Нет! А она, как назло, сегодня плохо выглядит. Усталое желтое лицо, небрежно, кое-как причесалась — все равно не видно из-под косынки…

Вышла в коридор. В конце его у раскрытого окна, глядя в сад, стоит незнакомый офицер. Высокий, худой.

Сама не зная почему, подумала: а вдруг приход этого офицера имеет отношение к Сергею… Шла по коридору, как идут на встречу с бедой. Зачем он пришел? Какое у него к ней дело? Неужели…

Остановилась шагах в пяти. Майор, задумавшись, смотрел в окно. Худое мрачное лицо, тяжелый, тоскливый взгляд. С таким лицом не приносят добрые вести. А война оканчивается, уже окончилась. Уже почти не стреляют. Неужели в последние часы? Не может быть!

Нонна никогда не падала в обмороки. Вот ее мать, Ядвига Аполлинариевна, умела это делать виртуозно и по разным поводам. Дочь не унаследовала от матери такого искусства. Видно, бурлацкая кровь отца оказалась сильнее шляхетской крови матери.

Теперь же Нонне показалось, что она сейчас упадет. Светлый прямоугольник окна темнел, вокруг него появился мутный расплывающийся ореол. Коридор, как палуба корабля, качнулся под ногами. Схватилась рукой за стену.

Незнакомый офицер обернулся. На лбу свежая, слегка кровоточащая царапина. Фуражка, погоны, ордена на груди притрушены кирпичной пылью. Темные усталые глаза. Словно сама смерть глянула на нее. Нонна подняла руки к лицу, заслоняясь от того страшного, что принес ей майор.

— Нонна?

Нонна беззвучно пошевелила губами.

По лицу Нонны Алексей Хворостов догадался, что́ с ней творится.

— Ради бога, не волнуйтесь. Сергей здесь, у вас. Ранен, но не опасно. Все будет хорошо!

Нонна закрыла лицо руками, прислонилась к стене. Хворостов беспомощно оглянулся. Где они, черти, медики. Хотя бы валерьянки принесли или воды. Осторожно погладил плечо Нонны.

— Успокойтесь! Мне кажется, Сергей даже рад, что его осколком задело. Честное слово, рад! Идите к нему. А мне в полк надо!

С волосами, выбившимися из-под косынки, с заплаканными глазами, — какое это теперь имеет значение? — Нонна бросилась в приемно-сортировочное отделение. Сергея увидела сразу. Он лежал на койке в нательной рубахе, до пояса прикрытый простыней.

Раньше Нонна часто думала о том, как они встретятся после стольких лет разлуки, после всего, что было. Как он посмотрит на нее? Что скажет? Первая минута, первые слова представлялись ей очень важными, решающими. От них зависело все, все…

Теперь же она стремительно подошла к Сергею, опустилась на колени, молча положила растрепанную голову на его грудь, уткнулась побледневшим, подурневшим, постаревшим лицом в расстегнутый ворот его рубашки.

Сергей нашел руку Нонны, прижался губами к ладони. Рука Нонны пахла спиртом, карболкой. Но сквозь госпитальные запахи пробивался, заглушая их, родной запах ее кожи.

3

Еще вчера было тепло и солнечно, а сегодня с утра пасмурно, холодно, моросит дождь. Откуда-то издалека доносятся затихающая канонада и редеющие пулеметные очереди, но на них никто не обращает внимания. Ветер гонит дым и пепел, срывает фашистские плакаты и транспаранты.

Случилось так, что на перекрестке двух широких берлинских улиц, где еще чадили пожары и черные остовы обугленных кирпичных стен смердили тленом, Алексей Хворостов неожиданно увидел плакат, знакомый еще по польским дорогам. И обрадовался, как старому другу. Переобувался все тот же молодой, веселый, неунывающий солдат. Только теперь кто-то чернильным карандашом перечеркнул старую подпись под плакатом и написал крупно, твердо, ясно: «Дошли!»

Сколько армий, корпусов, дивизий, бригад, полков, сколько солдат и офицеров в эти дни рвались к центру Берлина, к рейхстагу, к имперской канцелярии!

Майор Алексей Хворостов и ефрейтор Заплюйсвичка, который после ранения командира полка «тимчасово» до возвращения из госпиталя подполковника Полуярова перешел в подчинение к замполиту, шли по Унтер ден Линден, в сторону Бранденбургских ворот. Кого только не было на многокилометровой, разгромленной, обожженной, изувеченной улице! Проходили стрелковые подразделения и отдельные команды, лязгали гусеницами танки, спешили легковые автомашины всех марок мира, тянулись артиллерийские установки. Среди военных шинелей и плащей попадались и гражданские пальто, женские платки и косынки. Здесь были люди всех национальностей; освобожденные из лагерей, они пробивались кто куда в поисках своих.

Робко из подвалов, бомбоубежищ, подворотен выползали берлинцы. С привычным «Гитлер капут!» они покидали свои щели в поисках еды.

По обочинам тянулись колонны немцев-беженцев из Померании, Силезии, Восточной Пруссии, возвращающихся восвояси: дальше бежать некуда. Тележки, узлы, дети, старики…

— Аллес капут!

И над всем развороченным, разбитым, полусожженным и разрушенным городом, из всех уцелевших окон, балконов, дверей свисают белые флаги — простыни, наволочки, скатерти:

— Аллес капут! Капитуляция!

Хворостов шагал, хмуро вглядываясь в лица мужчин в гражданском. Понимал всю невозможность, немыслимость встречи, но из головы все же не шла фраза из письма Ксюши: «Жабров бежал в самый город Берлин».

От опытного глаза ефрейтора Заплюйсвички не укрылось странное поведение замполита.

— Чи вы когось тут шукаете, товарищ майор?

— Как тебе сказать? Не ищу, но на всякий случай поглядываю. Надо бы мне встретить одного человека… Впрочем, и не человека совсем, а так — паразита и изверга.

— Навряд! Вы священе писание мабудь не читали? А там про це саме дуже правильно сказано: вавилонске столпотворение.

У Бранденбургских ворот и возле серо-грязного закопченного здания рейхстага толпа была еще гуще. Хворостов и Заплюйсвичка обошли вокруг рейхстага, пробились внутрь. Обшарпанные, грязные стены, битая штукатурка, смрад. Верно, все, кто был у рейхстага, расписались на его стенах.

— Треба и соби подпись поставить, щоб крепче було, — решил Заплюйсвичка. Долго искал свободное место на стене, чтобы и повидней было и никто не стер. Нашел подходящее и старательно вывел свое полное воинское звание, имя и отчество, даже указал домашний адрес: Херсонская область, Голопристанский район.

Пока Заплюйсвичка занимался чистописанием, Хворостов, любопытства ради, читал фамилии, украсившие стены рейхстага. И вдруг на четырехметровой высоте — и как только туда добрался! — белой, хорошо видной краской, заранее, должно быть, припасенной, было выведено:

«Заройщик гвардии младший лейтенант Семен Карайбог и свою руку приложил!»

Можно было подумать, что это просто однофамилец старого друга Семы Душагорит, хотя вряд ли среди сотен тысяч советских воинов, ворвавшихся в Берлин, найдется еще один с такой редкой фамилией. Но главное заключалось в том, что надпись на стене начиналась словом «заройщик», и это устраняло всякие сомнения: «Сема!»

Встреча была неожиданная, необыкновенная и такая счастливая. Радостно было думать, что среди воинов-победителей есть и Семен Карайбог, что он жив, здоров, дошел до Берлина, стал офицером, расписался на стене поверженного рейхстага. Вот бы обнять его, снова услышать: «Яп-понский бог!»

Хворостов мечтательно улыбался, когда подошел Заплюйсвичка.

— Бачу, вы и тут знаемого знайшли, товарищ замполит?

— Нашел! Занятная все-таки штука жизнь. Сколько лет жили вдалеке друг от друга, а у рейхстага встретились. Чудеса!

— Трохи есть, — философски согласился Заплюйсвичка.

Новая имперская канцелярия, куда отправились Хворостов и Заплюйсвичка, оказалась длинным, казарму напоминающим, изрядно подпорченным зданием. Ни майор, ни ефрейтор, а может быть, и самое высокое начальство тогда еще не знали, что в бункере здания на десятиметровой глубине нашел свой конец Адольф Гитлер.

Когда Хворостов и Заплюйсвичка подошли к имперской канцелярии, она, как и рейхстаг, кишела саперами, разведчиками, особистами, всякого рода начальством. И разговор только один: где Гитлер?

— Ищи ветра в поле! Бежал! — предполагали пессимисты.

— Как бы не так, — возражали оптимисты. — Сами видели: повели его автоматчики. Идет, руки поднял и сам же, гад, кричит: «Гитлер капут!»

Начинался спор:

— То Геринга повели! Деревня! Гитлера от Геринга отличить не можешь. И за что только тебе орден Славы дали?

— Ты моего ордена не трожь, он мне кровью достался. А Гитлера я вот, как тебя, видел: рыжий такой, как вон тот сапер, и один глаз выбит, верно, сопротивлялся.

Несколько солдат вытянули за руки и за ноги из здания канцелярии четыре трупа в униформе и положили их рядом на асфальте.

— А ну, ребята, определяйте нет ли тут случайно фюрера?

Охотники густо столпились вокруг трупов. Мертвецы действительно были похожи друг на друга и, пожалуй, чем-то напоминали Гитлера. Знатоки разглядывали трупы тщательно, подходили с разных сторон, смотрели в профиль и анфас.

— Вроде вон тот, что с краю.

— А тот! Как две капли воды. Точно он!

Два автоматчика откуда-то привели дряхлого старичка, со страху обрядившегося в женскую кофту.

— А ну, расступись, братва! Этот точно знает. Он у Гитлера не то садовником, не то парикмахером был. Смотри получше, папаша. Разуй глаза!

Старичок в кофте был перепуган до последней крайности и, видно, решил, что пришел его последний час. Он слабо трепыхался в руках дюжих автоматчиков и еле шевелил посиневшими губами:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

— Мы и сами знаем, что Гитлер капут. Лучше укажи, кто из них настоящий фюрер. Только без дураков. А то по закону военного времени…

Но старикашка лишь таращил глаза на лежащих перед ним мертвецов и не мог выдавить из себя ни слова. Видя, что от старика пользы ни на грош, автоматчики бесцеремонно развернули его на сто восемьдесят градусов:

— Шнель!

И старичок довольно прытко засеменил в ближайший переулок.

Вопрос о фюрере так и остался бы открытым, но вот к трупам не спеша, вразвалочку подошел коренастый старшина с автоматом через плечо, весь в орденах, медалях и нашивках и, похоже, слегка «на взводе». Не растерялся, видать, в фашистском логове. С видом знатока старшина посмотрел на лежащих рядком мертвых гитлеровцев. Сделав глубокомысленную мину, сказал с покоряющим, не подлежащим сомнению апломбом:

— Первые три — эрзац. А четвертый — он самый. Фюрер! Только усики, гад, сбрил для маскировки. Хотел в обман ввести. Дудки. Докладайте, хлопцы, маршалу, что Гитлер отдал концы. Туда ему и дорога!

И, молодцевато поправив на плече ремень автомата, с независимым видом зашагал дальше: дескать, я свое слово сказал, а вы уж сами решайте, как знаете!

Заплюйсвичка, как всегда, высказал Хворостову свое собственное мнение:

— Чомусь мени сдаеться, шо нема серед тих трупив хриця Гитлера.

— Конечно нет.

— Мабудь вин втик.

— Как же он мог убежать, если Берлин окружен?

— Дуже воны хитри, ци фашисты.

— Да и куда ему бежать?

— А в Америку?

— Американцы наши союзники.

— Так-то воно так, — уклончиво пробормотал Заплюйсвичка. — Може, вин им на щось сгодыться…

— Что-то ты, товарищ Заплюйсвичка, не то говоришь, — отмахнулся Хворостов.

Хворостов и Заплюйсвичка пробились в длиннейший вестибюль имперской канцелярии. В коридорах навалом лежали впрок (на сколько еще лет войны?!) заготовленные Железные кресты.

— Скильки ж Гитлер ще воевать думав, сучий сын, шо стильки орденов наготовил? — заметил Заплюйсвичка.

В приемных залах и несколько покореженных кабинетах ходили саперы со своим снаряжением. Хворостов и Заплюйсвичка первым долгом пошли в главный кабинет Гитлера. Это был просторный, светлый зал с окнами и стеклянной дверью в сад. Огромная, вся в дрожащих подвесках люстра низко спускалась с потолка. Письменный стол. Какие-то на нем бумаги. И глобус. Обыкновенный глобус. (Потом, спустя годы, он увидел этот глобус Гитлера в кадрах кинохроники). Верно, глядя на глобус, хозяин кабинета мечтал, что весь земной шар будет вертеться по его воле!

Заплюйсвичка заинтересовался люстрой и стал откручивать стеклянные — а может быть, и хрустальные — подвески.

Хворостов окликнул:

— Да брось, Данило, ерундой заниматься. Зачем тебе дурацкие стекляшки.

— Не скажить, — спрятал Заплюйсвичка в карман трехгранный подвесок от люстры и подошел к замполиту. — От повернусь до дому, а сусиды и спытають: яку трохфею з Берлину привиз? Чи велосипед, чи жинци розови штанци с прорехою на матни, чи ще шо? А я скажу: привиз добру трохфею. В главном кабинете Гитлера цю штуковину добув.

— Может быть, ты и прав. А вот скажи мне, как будет в настоящем, нет, в прошедшем времени глагол «дойти»?

Ефрейтор Заплюйсвичка насторожился, пытливо посмотрел на замполита. Майор, видать, уже навеселе. Не может быть, чтобы у самого Гитлера, в его главной квартире, не было подходящего буфета с коньяком.

— Шось вы, товарищ майор, дуже темно балакать стали?

— Не знаешь, так и скажи. Ну вот, смотри и запоминай.

Хворостов поднял с пола кусок штукатурки и на письменном столе фюрера четко и аккуратно, как бывало на классной доске, вывел: «Дошли!»

Глава семнадцатая

ОТМЩЕНИЕ

1

Начертав на грязно-серой, щербатой от осколков и пуль стене поверженного рейхстага: «Заройщик гвардии младший лейтенант Семен Карайбог и свою руку приложил» (Пусть ломают головы будущие военные историки: что такое «заройщик», не секретный ли род оружия?), Семен Карайбог отослал бойцов своего взвода в расположение части, а сам зашагал по Берлину.

В полуразрушенном городе, битком набитом солдатами, не так-то просто найти нужную улицу. Кого спросишь? Вон того сапера? Или артиллериста? Или закусывающих у своей установки черных от гари и копоти самоходчиков?

Кое-где стали попадаться и берлинцы. С помощью нескольких немецких слов, жестов, пальцев и недвусмысленных похлопываний по автомату Семену Карайбогу все же удалось найти улицу, которую упомянула в своем письме Настенька.

И по ней прошла война. Но прошла милостиво: остались и уцелевшие особняки, и черные, но живые липы, и балконы с простынями капитуляции, и легкие металлические изгороди, по привычке утверждающие: «Мое!»

Пусто, безлюдно. Все же Карайбог заметил в одном окне женское лицо. Подошел к двери, застучал прикладом автомата:

— Открывай!

Старая перепуганная немка высунула голову в дверь и заскулила. Она произносила все те же слова, которые Семен Карайбог впервые услыхал еще в декабре сорок первого года под Москвой, в городе Михайлове, из уст перепуганного гудериановского танкиста:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

— И без тебя знаю, что Гитлер скапустился. Яп-понский бог! — оборвал Карайбог немку. — Вас ист дас фрау Хикке?

— Найн, найн, их Миллер! Миллер! Эльза Миллер! — туго ворочала заплетающимся языком старуха.

— Раскудахталась, как наседка: Миллер! Миллер! Хрен с тобой, что ты Миллер! Мне нужна фрау Хикке. Ферштейн? Марта Хикке!

— Айн момент, айн момент! — Немка наконец догадалась, кого ищет русский. Выскочила на улицу: — Айн, цвай, драй хауз. Ферштейн? Фрау Марта Хикке.

— Битте! — гаркнул Карайбог. Отошел от дома Эльзы Миллер, вытащил из кармана письмо Настеньки. Надо еще раз проверить, чтобы не вышло ошибки.

— Фридрих Хикке! Жена Марта. Старший сын Карл. Все правильно.

Дом каменный, двухэтажный, стоит в саду. Все так, как и писала Настенька. Семен Карайбог еще не решил, что он сделает с Хикке, с его стокилограммовой женой, с мерзопакостным его пометом. Но Назар может спокойно лежать на берегу Одера. С чистым сердцем может смотреть Настенька в глаза сынишке. Семен Карайбог сдержит свое слово. Пусть как угодно это называют: самосудом, разбоем, святой местью, Но он покажет фрицу Хикке и всему его выводку, что значит опалить гневом и болью сердце Семена Карайбога. «Содрогнется сам сатана!»

Карайбог подошел к указанному дому и прикладом автомата громко, как карающей десницей, постучал. Дверь открыла пожилая, до немоты перепуганная немка. Карайбог сразу догадался — Марта. Белое, дрожащее, как студень, лицо, от страха или базедовой болезни выпученные водянистые глаза. Только ста килограммов уже не будет. Видно, порастрясла свои мясы на эрзацах.

— Фрау Марта Хикке?

— Я… я… — закивала немка головой, еще больше выпучив бессмысленные глаза.

— А где Фриц Хикке? Фридрих. Ферштейн?

— Я, я… Комм! Витте! Витте! — пускала пузыри немка и, держась за стену, попятилась в дом.

В большой комнате у стола в кресле-качалке сидел старик. Такое же, как и у Марты, студенистое лицо, выпученные глаза, — видимо, страх сделал их похожими друг на друга. И Семену Карайбогу сразу бросился в глаза стоявший на краю стола стакан. В нем, как медуза, плавала розово-белая искусственная челюсть с длинными зубами мертвеца.

Осколком по сердцу резанули горькие слова Настенькиного письма. И до войны Семен Карайбог не отличался выдержкой и спокойствием. Война мало способствовала укреплению его нервной системы. К тому же вид искусственной челюсти, о которой тоже упомянула в своем письме Настенька, был так невыносимо гнусен, что Семена Карайбога начала бить лихорадка, задрожали губы, в уголках рта вскипела бешеная слюна. Привычно вскинув автомат, снял предохранитель:

— Фридрих Хикке?

— Яволь! Яволь! Хикке! — шепелявил бледными, голыми деснами старик.

И тут Карайбог увидел: у Хикке нет ног. Два толстых обрубка торчали на весу.

Всего мог ожидать гвардии младший лейтенант Семен Карайбог. Борьбы, сопротивления, коварства, просьб, слез, только не этого. Он рассчитывал встретить гнусного гитлеровца-насильника, насмерть обидевшего Настеньку, встретить его толстуху-хищницу жену и наглых розовощеких, выросших на краденом украинском сале и крупчатке последышей. А тут…

Увидев, что русский поднял автомат, немка пронзительно закричала, упала на пол и на четвереньках поползла к Семену. Три худосочных подростка, которых Карайбог сразу и не заметил, тоже заплакали и, как по команде, повалились на колени.

Но ни крик немки, ни слезы ее сыновей не могли тронуть сердце Семена. Этого он ожидал: и слезы, и мольбу. Он не ожидал культяпок.

С ранних мальчишеских лет Семен Карайбог знал твердо: не бей лежачего! А перед ним был лежачий.

И Семен не смог нажать спусковой крючок.

Без числа и счета убивал рядовой Семен Карайбог, сержант Семен Карайбог, старшина Семен Карайбог, гвардии младший лейтенант Семен Карайбог врагов. Но убить инвалида, впавшего от страха в идиотизм, он не мог. Выругавшись страшным, непонятным семейству Хикке ругательством, в котором он проклинал и Гитлера, и войну, и Хикке, и свою мягкотелость, Семен Карайбог вышел и так стукнул дверью, что взвизгнули окопные стекла, кой-где посыпалась штукатурка и упал на пол стакан с искусственной челюстью.

— Будьте вы трижды прокляты!

2

Обратную дорогу в расположение полка младший лейтенант Карайбог нашел быстро. Шел хмурый, удрученный. Горела душа. Кривились губы, обметанные пересохшей слюной. Может быть, первый раз в жизни он не сдержал своего слова.

Уже недалеко от части, проходя по разрушенной улице, Карайбог еще издали увидел светлое пятно на черном фоне обожженного дома.

«Баба! — определил безошибочно и сразу же уточнил: — Фрау!»

Догадаться, что женщина, стоящая на перекрестке, — немка, впрочем, было не так уж трудно. Наши русские девчата в ту весну сорок пятого года в самом центре поверженной Германии в светлых платьицах не щеголяли.

— За каким только чертом она на самый пупок вылезла? — вглядывался Карайбог в женщину на перекрестке.

Вокруг — на все стороны — с каменным однообразием тянулись угловатые останки взорванных, сожженных, разрушенных домов. Что-то библейское было в их беспорядочном нагромождении. Недаром его помкомвзвода гвардии старшина Панас Тростянец, прочесывая дымящиеся руины, изрек:

— Чистые Содом и Гомморра. Далы мы германцю прикурить по самое аж никуды. В другый раз не полизуть!

Откуда же среди пепелищ, еще сочащих сладковатый чад, среди битого кирпича, искромсанного бетона, искореженного железа взялось светлое женское платье? Освещенное майским солнцем, оно представлялось здесь предметом совершенно чужеродным, о котором тот же Тростянец не преминул бы заметить:

— Як хрен в лимонади!

Карайбог привычно шагал по кускам разномастной штукатурки, переступал через вздувшиеся пласты расплавленного асфальта и змеиную путаницу порванных телеграфных проводов. Битое стекло свежо и празднично потрескивало под тяжелыми сапогами.

— Посмотрим, что за фря такая!

За четыре года войны Семену Карайбогу не часто доводилось видеть женщин в обычных гражданских платьях.

Да и что видел он за эти годы?

Декабрьские ночи Подмосковья. Мороз, зажавший в кулак все — землю, воздух, сердца. Сугробы, задубевшие, схваченные льдистой броней, которую, казалось, не осилит никакая весна!

Болотную гниль и хмарь смоленской обороны. Искалеченные, на кресты и блиндажные накаты порубленные леса Белоруссии!

И так до самого Одера!

Какие уж тут женские платья! Кругом — одни мужчины. А если где и попадется редко вкрапленная женская фигура, то и она, как водится, в застиранной, от солнца и погодных превратностей поблекшей гимнастерке, в стеганом ватнике и таких же ватных штанах.

Те же мужики!

Вот почему непривычный вид летнего женского платья не мог не заинтересовать Карайбога. Словно сама довоенная весна вышла на перекресток, удостоверившись, что не палят больше оглашенные пушки, не трескаются лихие мины, не воют низвергающиеся с неба, как божья кара, штурмовики.

— Вроде молодая, — всматривался Карайбог в женщину. Сделал еще два-три шага и убедился: — Точно! Молодая!

Лица женщины он еще разглядеть не мог, но фигуру ее в легком платье видел отчетливо. Широкие плечи и под стать им такие же широкие бедра при тонкой талии образовали весьма обольстительный изгиб. Ветер старательно приглаживал подол платья, отчего еще рельефней выделялись полные икры сильных, слегка расставленных ног.

— Эк выставилась, кобыла! — в сердцах крякнул Карайбог. — Бесстыжий все-таки они народ, эти бабы! Яп-понский бог!

Теперь он разглядел и лицо женщины. Бледноватое, с двумя морщинами у рта и синеватыми тенями под глазами, оно не понравилось Карайбогу. Только волосы у женщины были чисто арийские: золотая пушистая пена, небрежно всклокоченная над лбом. Летний вырез платья открывал телесную свежесть шеи, мягко переходящую в плечи. Такими же белыми были и руки, лишь выше локтей прикрытые короткими рукавами.

— Сдобная фрау, — усмехнулся Карайбог, невольно замедляя шаг.

Женщина смотрела на него пристально, словно именно его и поджидала здесь на перекрестке.

Карайбог остановился. Лицо женщины было прямо перед ним, глаза в глаза. Светло-серые, большие глаза немки смотрели на Семена с тревожным ожиданием.

И сразу забылся поблекший цвет щек, синеватые тени, морщины у рта. Ни высокая грудь под легким платьем, ни тонкая талия, ни широкие бедра уже не имели никакого значения по сравнению с глазами. Ясный и тревожный их мир все затмил, оттеснил, отодвинул назад. Напомнили другие, такие же светлые, — Настеньки.

А женщина смотрела на него пристально, в упор. Карайбог нахмурился. Что нужно от него фрау? Зачем вылезла она на свет божий из своего подвала или бомбоубежища и уставилась на него серыми тревожными глазами?

Словно почувствовав вопрос русского, женщина робко проговорила:

— Рус зольдатен…

И запнулась. На блеклых щеках проступила розовая краска, чуть посветлела синева под глазами. Семену даже показалось, что они блеснули слезой.

Немка повторила дрогнувшим голосом:

— Рус зольдатен… ком…

Карайбог не был силен в немецком языке, но такие обиходные слова знал хорошо. Насторожился. Даже машинально поправил ремень висевшего на плече автомата.

Все стало ясным, как после политбеседы замполита полка. Немка вылезла из своей тайной норы, чтобы завлечь опрометчивого и доверчивого советского воина. Клюнь только на ее прелести — уведет она тебя в подворотню, в чертову неразбериху развалин, а притаившиеся там, еще не добитые фашисты тихо и аккуратно ухлопают тебя, как глупую говядину. И поминай тогда как звали гвардии младшего лейтенанта Семена Карайбога, ветерана войны, протопавшего весь безмерный путь от Москвы до Берлина.

«Нет, шалишь, гитлеровское отродье! — с гневом думал Семен. — Не на такого простака напала. Белой шейкой меня не возьмешь! Яп-понский бог!»

Семен отлично знал обстановку, сложившуюся в когда-то многомиллионном, а теперь полуразрушенном городе. Хотя и вывесили перепуганные берлинцы белые простыни из всех уцелевших окон и балконов, и бродят наши ребята по коридорам и парадным залам имперской канцелярии, и нельзя найти на грязных закопченных стенах рейхстага и клочка свободного места, чтобы расписаться, а все же есть еще в городе фашисты, оказывающие бессмысленное сопротивление. По ночам из развалин, из-за углов стреляют в советских солдат и офицеров.

Все это хорошо знал Семен Карайбог. Сам поучал своих солдат:

— В Берлине, ребята, уши не развешивайте. Ночью из расположения части — ни шагу. Да и днем остерегайтесь. Фашист и мертвый укусить может. Как скорпион. Одним словом, как в уставе сказано: будьте взаимно бдительны!

Но те слова были только теорией. Правильной теорией. А вот теперь он сам — лицом к лицу — стоял перед хитрой и коварной ловушкой врага. И враг был особый: без автомата, без фаустпатрона, без парабеллума. Оружие его — другой системы: легкое платье с вырезом, белая шея, тонкая талия. В глаза враг смотрит прямо, не таясь, не лукавя.

Гнев клокотал в душе Семена Карайбога, как кипяток в котелке.

— Вот гадина! Знает, что их дело табак, а все же норовит еще хоть одного нашего парня угробить, будто мало людской крови пролили они во всей Европе.

А немка смотрела на него ясными глазами, и, сколько он ни искал, не мог найти в них ни хитрости, ни кровожадности. Наоборот, ему даже казалось, что во взгляде немки теплится непонятная тревога и детская надежда.

«Притворяется, стерва!» — про себя заключил Семен, но стоял в нерешительности. Если бы перед ним был немец, он знал бы, что делать: «Хенде хох! Мать твою так! Руки вверх. И айда со мной в штаб. Там разберутся, что ты за птица». А тут — баба! И один выход: смотреть на нее с презрением.

И Карайбог смотрел на женщину, стараясь взглядом выразить всю силу своего негодования и мужского презрения. Впрочем, это не мешало ему быть объективным и в душе признаться, что стоящая перед ним немка — баба что надо. Вслух — все равно она не поймет — проговорил:

— Хороша Маша, да не наша!

Конечно, немка не поняла, что сквозь зубы процедил младший лейтенант, но она была женщиной и по его глазам без труда догадалась, что понравилась русскому. Может быть, это сознание и придало ей смелости. Осторожно дотронулась до его руки:

— Ком, Иван!

Семен невольно оглянулся: нет ли поблизости начальства? А то хана! За связь с местным населением по голове не погладят. Не посмотрят, что ты весь в нашивках за ранения и увешан орденами и медалями. В два счета на губе очутишься. У командира полка характер уставной. Отца родного не уважит, если тот порядок нарушит.

Но вокруг ни одной живой души. Только верблюжьи караваны руин.

Женщина стояла рядом, и ее белая рука с трогательной голубой ветвью вены под светлой кожей блондинки доверчиво лежала на рукаве его гимнастерки. Семен даже слышал запах не то духов, не то молодого женского тела.

…Фронтовая судьба Семена Карайбога сложилась так, что за все годы войны он не знал ни одной женщины. Другие, кто был удачливей, как-то устраивались и на переднем крае.

Семен же Карайбог при своем остром языке и беспокойном характере не имел опыта в любовных делах, не умел обращаться с завлекательным и привередливым женским полом. К тому же коварный удар в спину, нанесенный Фенькой-Вред, сделал его убежденным женоненавистником.

— Ком, Иван! Ком! — повторила немка.

А может быть, она совсем и не собирается его убивать? Тревожно и горько смотрят ее глаза. Нет в них ни ненависти, ни угрозы. Может быть, просто беда у нее какая?

Карайбог снова оглянулся. Никого нет. Только высоко в просторном и спокойном небе пролетел тяжелый самолет, серебристо поблескивая на солнце.

…Как витязь на распутье, стоял Семен Карайбог на перекрестке, вспоминал свои же доводы и наставления: «На немок, ребята, и не смотрите. Не роняйте своего советского достоинства победителей-бойцов. Да и о бдительности помните!»

Конечно, никуда он не пойдет с немкой. Но и на перекрестке стоять незачем. Еще увидит кто-нибудь и сделает из мухи слона. Лучше отойти в сторонку. И Семен нерешительно шагнул в направлении, куда показывала немка.

Теперь, когда русский наконец-то сдвинулся с места, глаза женщины засветились радостью. Вместе пошли по улице, обходя кирпичные завалы, переступая через срезанные снарядами и минами ветки деревьев с молодой, но уже увядшей листвой. Шли мимо мертвых танков с порванными гусеницами, мимо пушек, безнадежно и тупо упершихся в землю онемевшими глотками, мимо пятнистых перевернутых грузовиков с вывалившимися внутренностями, мимо легковушек, панически распахнувших дверцы, — мимо всего того, что еще вчера было войной, что еще вчера двигалось, гремело, убивало, а сейчас валялось на улицах разрушенного города, как никому не нужный, никчемный хлам.

Женщина шла немного впереди Семена, но то и дело оглядывалась, чтобы убедиться, что русский идет сзади.

«Еще подумает, что я труса праздную. Как бы не так!» — и Карайбог даже приосанился. Нет, он не даст немке и малейшего повода усомниться в его храбрости и выдержке. Гвардеец!

На углу, сворачивая в довольно узкий переулок, женщина еще раз оглянулась, и Семен снова увидел ее улыбающиеся глаза. Они были такими радостными, что он невольно подумал: «Не влюбилась ли?» — и сразу же прогнал вздорную несуразную мысль. Окажись на его месте любой другой, все равно так же смотрела бы она ему в глаза, смущаясь, говорила: «Ком!»

Стыдясь своей мягкотелости, Карайбог даже покачал головой: «Выходит, завлекла тебя, Семен, немка, как доверчивого карася». На память пришла песенка, какую в лирические минуты имел обыкновение напевать, правда, прескверным, огрубевшим от строевых команд голосом, гвардии старшина Тростянец:

Ты ж мене пидманула,

Ты ж мене пидвела,

Ты ж мене, молодого,

З ума-розуму звела…

Карайбог усмехнулся:

— Вот так и меня… Пидманула!

Хотя вокруг сутуло толпились остовы разрушенных зданий, валялось ничейное, покореженное, сослужившее свою службу оружие, то тут, то там навалом дичал бездомный скарб, все же день был таким солнечным, майским, что Семену не верилось, что в такой благословенный день ему угрожает какая-то опасность.

А может быть, пойти с нею и узнать, в чем дело? Кому он причинит вред или зло, какое совершит преступление, если пойдет с женщиной! Война уже окончилась, мы победили, и идущая впереди женщина ему теперь не враг.

Немка подошла к полуразрушенному бомбой или снарядом дому, одна часть которого уцелела и, как видно, была обитаема: в окнах поблескивали стекла, перекрещенные бумажными полосками, кое-где виднелись занавески.

Немка ключом открыла парадную дверь. («Запирают. Аккуратный они народ», — про себя отметил Семен).

На пороге Карайбог остановился в нерешительности. Голос благоразумия твердил: «Куда ты идешь? В немецкое логово. На верную смерть. Поворачивай оглобли, пока не поздно!»

Словно почувствовав, какие сомнения одолевают русского, женщина ободряюще улыбнулась:

— Иван! Гут!

Не сами эти слова, а скорее тон, каким они были произнесены, решил все: «Черт с ним! Пойду посмотрю, что там такое!» — Карайбог шагнул через порог.

После дневного яркого света в коридоре, куда он попал, казалось совсем темно. Пахло кирпичной пылью, под ногами хрустела штукатурка. Карайбогу показалось, что в темноте раздался скрип: не то шаги на лестнице, не то открылась невидимая дверь.

«Тут мне и каюк!» — снова мелькнула мысль, и он невольно дотронулся до автоматного приклада, словно хотел лишний раз убедиться, что оружие находится на месте.

Женщина взяла его за руку:

— Ком, Иван! Гут!

Глаза уже привыкли к темноте, и Карайбог различал в полумраке длинный коридор, в спешке заставленный домашним барахлом. Навалом лежали узлы с бельем и одеждой, до потолка взгромоздились чемоданы и корзины, банки и жестянки, из разных углов выглядывали колеса детских колясок и тускло поблескивали рога велосипедов — обычные приметы развороченного человеческого быта.

Поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по коленчатым коридорам и наконец очутились в большой жилой комнате. Посередине ее стоял четырехугольный обеденный стол, аккуратно застланный чистой, тщательно выглаженной скатертью. Большой старомодный шкаф блестел протертым зеленоватым прямоугольником зеркала. В дальнем углу комнаты раскинулась деревянная белая кровать, низкая и очень широкая. Женщина направилась прямо к ней.

Только теперь Семен заметил, что на кровати кто-то лежит. Женщина откинула одеяло и подняла на руки ребенка. Это был мальчик в белой ночной рубашонке со светлыми до плеч волосами.

Карайбог даже приблизительно не мог определить возраст мальчика. Могло ему быть и три года, и пять лет. На тоненькой шее болталась большая голова с худеньким, как у заморенного зверька, лицом. Оно было таким истощенным, что запали виски и пергаментная кожа на лбу собралась нерасходящимися стариковскими морщинами. Коротенькая ночная рубашонка не скрывала ног, которые безвольно висели, словно были сделаны из материи и ваты. Мальчик, насупившись, смотрел на Карайбога потухшими глазами.

— Майн кинд. Кляйнес киндер. Эсен. Брот! — И немка прижала к груди тщедушное тельце сына. Теперь ее лицо снова было вялым, поблекшим, как тогда на перекрестке. Прорезались морщины у рта. В серых глазах слезы.

Семен стоял растерянный. Черт те что получилось!

Но чем больше он смотрел на мать и сына, тем явственней представлял себе всю горесть жизненной ситуации, свидетелем которой оказался. Теперь он только и видел запавшие виски и потухший взгляд мальчика, морщины у поблекшего рта матери.

— Эсен! — повторила немка, с тревогой глядя на русского. — Эсен!

Неразбериха и сумятица были в душе у Семена. Много горя, крови и смертей довелось видеть ему за годы войны. Порой казалось, что его собственное сердце стало черным и твердым, как кусок танковой брони — не проймешь ничем. Все видел! Почему же теперь он стоит перед чужой женщиной и ее ребенком и почти физически чувствует, как жалость и сострадание вселяются в душу?

Может быть, муж немки и отец мальчика все эти годы старался убить тебя, Семен Карайбог? Может быть, его пули, бомбы, мины рвали твое тело, убили Назара Шугаева? Может быть, это он жег твои города и села, бил головой о камни вот таких же наших ребят?

Может быть… Все может быть! Но сейчас Семен Карайбог не думал об этом. В его сердце не было ни злобы, ни жажды мести. Только жалость.

— Парень-то доходяга. Ах ты, Гитлер — пес паршивый! До чего своих же людей довел! Яп-понский бог!

Решение пришло сразу, само собой, так, вероятно, бывает, когда решают не рассудком, а сердцем.

— Айн момент! — и Семен попытался сочувственно улыбнуться немке. — Айн момент, фрау!

Выскочил из комнаты, как по команде «В ружье!», сбежал вниз по знакомой лестнице и, в спешке натыкаясь на хлам, сваленный в коридоре, вышел на улицу. В расположение части шел быстро, словно и минуты нельзя было терять. Казалось, промедли он — и мальчишка не выживет. Как уголек в прогоревшей печурке, зачахнет жизнь в его хилом, изголодавшемся тельце.

В своем вещевом мешке Семен нашел только две банки свиной тушенки, кулек сахара и кусок сала. Обидно было, что в нужную минуту у него не оказалось под рукой ничего более подходящего для детского питания. Знай раньше, что случится такая история, он бы припас и сгущенку, и печенье, и сливочное масло, и голландский шоколад, целый ящик которого раздобыли ребята на гитлеровском армейском складе в Эльбинге.

Но делать нечего. Вытащив из брезентового чехла противогаз, который без толку протаскал на боку всю войну, вложил в него продукты, запихнул туда же оказавшиеся под рукой полбуханки хлеба и вышел на улицу.

Знакомый полуразрушенный дом нашел сразу. Темный захламленный коридор теперь не казался Семену страшным логовищем, где гнездятся недобитые гитлеровцы и подобная нечисть. Шел спокойно, не остерегаясь и не прислушиваясь к скрипам и шорохам. Взбегая по лестнице, напевал:

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой…

В комнату вошел шумно, запыхавшись. Немка встретила его светлыми счастливыми глазами, — видно, и не ожидала, что русский вернется. Торопливо вывалил на стол все припасы. Перочинным ножом привычно — одним поворотом — вскрыл банку тушенки, пододвинул немке:

— Битте!

Женщина с испугом смотрела на тушенку, распространившую по комнате пряный, с ума сводящий запах, на хлеб с аппетитной поджаристой корочкой, на возвышающуюся на столе белую горку рафинада, один вид которого заставлял клокотать в горле ком нетерпеливой слюны. Серые губы шептали:

— Данке! Данке!

Еще сегодня утром она мечтала, как о чуде, о сухом каменном сухаре и ложке прогорклой слежавшейся крупы.

— Битте! — повторил русский, подтверждая, что все это не сон, не голодная галлюцинация.

Нерешительно, словно ожидала окрика: «Не тронь!», женщина взяла нож, нарезала хлеб крохотными кусочками, тонко помазала каждый свиным сгустившимся жиром и подняла на руки сына. Что-то тихо сказала мальчику, и тот стал медленно и старательно жевать крохотный бутербродик. На его тонкой, как стебелек, шее билась синяя вздувшаяся жила. На нее страшно было смотреть: вот-вот лопнет.

Семен стоял посреди комнаты и смотрел на мать и сына. И странное чувство овладевало им. Ему вдруг показалось, что только сейчас, здесь, в этой комнате, для него лично по-настоящему окончилась война. Окончилась в ту минуту, когда немка начала кормить своего отощавшего сына нашим русским солдатским хлебом. Она окончилась для него потому, что в его душе не стало той ненависти и жажды мести, какую он, как военное снаряжение, носил с собой все годы войны.

Карайбог в замешательстве переминался с ноги на ногу. Чувствовал: теперь он здесь лишний и ему следует уйти, чтобы не смущать мать и сына. Но почему-то медлил.

— Ну, я пойду, — наконец проговорил по-русски, зная, что немка его поймет.

Его поняла не только мать, но и сын. Не переставая жевать, мальчик поднял на русского запавшие, измученные глаза и помахал вялой, просвечивающейся ручонкой.

Немка пошла проводить русского. У выхода на улицу она неожиданно схватила черную и тяжелую, как граната, руку Карайбога и прижала к своим губам. Слезы торопливо закапали в его ладонь.

Семен оторопел, смутился, чего с ним давно, пожалуй с ранних детских лет, не случалось. Он ни разу не целовал женских рук и никак не ожидал, что может оказаться в таком положении, когда женщина будет целовать его руку. Отдернул руку и, что-то крикнув на прощанье, выскочил из подъезда.

В часть гвардии младший лейтенант Семен Карайбог шел не спеша. Зачем-то остановился на памятном перекрестке. Усмехнулся. Достал кисет. Не торопясь закурил. Сизоватый дымок, как девичья газовая косынка, потянулся вверх и в сторону.

Вокруг было все то же вавилонское столпотворение руин. Так же смердели тленом и мертвечиной пепелища, шелестело ржавое железо, металось над головой крикливое бездомное обугленное воронье. На все это не хотелось смотреть, об этом не хотелось думать.

Только небо было ясным, просторным, майским.

И на него хорошо было смотреть!

3

Вернувшись в часть, Семен Карайбог в первую же свободную минуту сел за письмо Настеньке. Это был мучительно тяжелый труд. Карандаш, зажатый в жилистой темной руке, вертелся, шатался, вздрагивал. Слова, которые были в сердце как сгустки крови и боли, на бумага казались чужими, равнодушными.

«Дорогая Сербияночка!

Пишу тебе письмо из Берлина, из самого фашистского логова. Пишу, а душа моя горит, и я не знаю, как найти слова, чтобы объяснить тебе, почему я не выполнил своего обещания и не отомстил Фрицу Хикке за черное дело, которое он сотворил над тобой. Не буду писать, какую злость нес я в Берлин. Даже если бы сам черт заглянул в мою душу, то и он содрогнулся. Поклялся я отомстить и за тебя, и за Назара страшной местью. И никто бы не остановил меня. Недаром и фамилия мне такая дадена — Карайбог!

Нашел я и улицу ту, что ты написала, и дом его в два этажа, и фрау, и щенков-недоносков, и его самого. Даже челюсть, как блевотина, в стакане плавала…

Да вышла осечка. Поднял я уже руку для священной мести и правого суда, а глянул — Хикке без ног, только культяпки болтаются. И опустил я руку. Душа горит, а рука онемела. Не привык Семен Карайбог бить лежачих. Вот так и получилось, дорогая моя Сербияночка. Много гитлеровцев за войну я покрошил — всех, кто только ни попадался, а самого главного своего смертельного врага пощадил!

Прости, Сербияночка, что слабым оказался Семен Карайбог!

А теперь пишу тебе самые главные слова моей жизни. Ты хорошо знаешь, что был у меня один друг Назар и того я оставил навсегда на берегу Одера. Теперь только ты и твой сынишка — вот и все, что есть у меня на всем белом свете…

Знаю, думать об этом сейчас не время и писать не следует. Но когда вокруг сплошная радость и торжество по случаю нашей великой победы и все ходят счастливые и хотят жить сто лет, одна у меня радость и одна печаль — думать о тебе. Еще тогда, на зарое, ты, как ласточка, была в моей душе. Когда был жив Назар, я радовался вашему счастью. Но теперь… Прости мне, Настенька, эти слова. Только знай: до тех пор пока будут открыты глаза Семена Карайбога, они будут смотреть в твою сторону!»

Глава восемнадцатая

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

1

О том, что гитлеровская Германия подписала безоговорочную капитуляцию и война окончилась полной победой, в полку узнали перед вечером. И сразу все вокруг зашумело, забурлило. Со всех сторон понеслась пальба, как при штурме Данцига, подозрительно засуетились разбитные старшины, откуда-то набежали медсанбатовки и девчата из полевой почты, залились гармошки, закружились пары.

Офицеры собрались у командира батальона. Выпили, расцеловались, пошли разговоры, мечты, планы…

И песни.

Если на празднике

Нашем встречается

Несколько старых друзей,

Все, что нам дорого,

Припоминается,

Песня звучит веселей…

А командиру взвода гвардии младшему лейтенанту Семену Карайбогу в самый разгар веселья вдруг стало так нестерпимо обидно, что вот он, живой и здоровый, пьет, смеется, рассчитывает жить сто лет, а его боевой друг Назар Шугаев, с кем он прошел всю войну, лежит в сырой земле, там, на далеком теперь берегу Одера, и никакие победные фанфары и приказы Верховного Главнокомандующего не поднимут его к жизни.

Мысль об этом была невыносимо тяжелой, придавила сердце, как броневая плита, и Семен Карайбог не выдержал. Поднялся из-за стола, сунул в карман бутылку водки и выскочил из дому — благо веселье было в самом разгаре и никто не заметил исчезновения Карайбога.

У входа стоял карий, как вылощенный жеребец, трофейный «оппель-адмирал», наверно, помпохоза. Решение пришло мгновенное, неожиданное. Проверив, заправлена ли машина и есть ли запасная канистра, Карайбог сел за руль и, набирая скорость, вырвался из расположения части, да так стремительно, что едва не сбил с ног часового, стоявшего у проходной.

Часовой что-то закричал и даже поднял автомат, но Семен дал газу, и «оппель-адмирал», почувствовав на руле крепкую руку, помчался в ночь. Остались позади руины городской окраины, переезды, разъезды, объезды, и вот шоссе, как ручей в реку, влилось в автостраду, и «оппель» пустился во весь опор.

Семену нравилась автострада — удивительное сооружение, пересекавшее крест-накрест чуть ли не всю Германию. Нравилась еще с тех памятных дней наступления, когда их батальон, преследуя отступающего противника, впервые вырвался на автостраду. Таких дорог Карайбог раньше не видел. Две широченные серые полосы, аккуратно разделенные газончиком, стрелой устремлялись к горизонту. Мощные бетонные плиты, которые, пожалуй, не по зубам бомбе и снаряду. Нет поворотов, переездов, шлагбаумов, светофоров. По сторонам ни одного населенного пункта, словно автострада проложена не через густонаселенную страну в центре Европы, а в необитаемой пустыне. Значит, не выбегут на автостраду бестолковая курица, деревенский пес или расшалившийся ребенок. Выехал на такую дорогу — и жми на всю железку, сколь ко выдержит мотор и собственное сердце.

И Семен жал. Давно за отметку «100» ушла стрелка спидометра, а он гнал воющий, содрогающийся, вроде даже вытянувшийся от стремительного движения «оппель». Впереди, скользя по бетону автострады, врезаясь в темноту ночи, неслись два луча фар.

А вокруг — тьма. И в этой непроглядной тьме, еще не зная о ненужности светомаскировки, лежали разрушенные города и поселки Германии, над реками повисли разорванные мосты, тянулись вытоптанные, обреченные на бесплодие поля, исковерканные сады. Сколько лет не знала эта земля войны и вот теперь полной мерой испила чашу, уготованную гитлеровцами другим народам…

Слабой полоской, словно там, на краю земли, приподняли черный бархат неба, обозначился восток, когда Карайбог съехал с автострады на узкое асфальтированное шоссе, по немецкому обычаю аккуратно в два ряда обсаженное яблонями и грушами. Свернул на малоезженую полевую дорогу и вскоре оказался на берегу Одера.

Широко разлившаяся полноводная река двумя своими рукавами розово дымилась в первых лучах солнца. Спокойно, невозмутимо ее течение. Наверно, уже знает, что наступил мир!

Семен Карайбог вышел из машины. Это место он помнил хорошо. Сняв фуражку, поднялся на холм. С тревогой подошел к могиле. Но напрасно волновался: все в порядке. Могильный холм порос еще реденькой, робкой и нежной травкой. Надпись на дощечке не расплылась, фамилии погибших виднелись ясно:

«Назар Шугаев»,

«Иван Дударев».

Семену хотелось еще что-нибудь сделать для товарищей. А что? Подправил слегка осевшую с одного уголка землю, для верности еще раз обвел карандашом надпись.

Достал из кармана бутылку водки, опустился на колени:

— Ну, Назар и Иван! За упокой!

Прямо из горлышка отпил одну треть, а остальную водку вылил в изголовье могилы:

— С победой!

Поднялся, вынул пистолет и три раза выстрелил в воздух. Звуки выстрелов раскатисто пронеслись по спокойной глади реки, отозвались в низовых лугах. Из ближайшего куста выпорхнула птица и прочертила косую линию над песчаной кромкой берега.

— Спите спокойно, друзья! Дело сделано! Прощайте! Теперь уж навсегда!

Сбежал с холма. «Оппель», как гнедой конь, стоял в молодой траве…

2

Когда гвардии младший лейтенант Карайбог на «оппеле» без пропуска проскочил КПП и умчался по шоссе, часовой, стоявший на посту, позвонил дежурному по части и доложил о случившемся.

И пошло по цепочке:

— Товарищ майор…

— Товарищ подполковник…

— Товарищ полковник…

К утру все офицеры, посланные на розыски неизвестно куда уехавшего командира взвода, вернулись ни с чем.

И полк был поднят по тревоге! Приказ один:

— Найти Карайбога во что бы то ни стало. Не сквозь же землю он провалился, черт его подери!

Вот почему, когда загнанный «оппель» с Семеном Карайбогом за рулем подкатил к проходной, часовой бросился к телефону. Увидев, как бежит к проходной всегда спокойный, выдержанный и невозмутимый начальник штаба полка подполковник Черников, Карайбог впервые ясно понял, что натворил в радостную победную ночь. Сидел сгорбившись над баранкой: что будет, то будет!

Запыхавшийся подполковник Черников не мог произнести и слова. Его душило бешенство и негодование. Сейчас он вытащит из машины младшего лейтенанта и тут же на глазах у всех покажет ему, как марать честь прославленного полка. И когда! В первый день Победы!

Но, глянув в почерневшее, мрачное лицо Карайбога с дикими глазами, потрескавшимися запекшимися губами, испугался. Знал бешеный характер гвардии младшего лейтенанта. Приказал:

— Младший лейтенант! За мной!

Карайбог с трудом — так утрясла дорога и затекли ноги — вылез из машины. Черников на всякий случай приказал:

— Дайте пистолет!

Криво усмехнувшись (вот и довоевался!), Карайбог расстегнул кобуру и вынул парабеллум. Молча протянул подполковнику. С этим парабеллумом Семен не расставался всю войну. Еще в декабре, под Михайловом, когда они с Назаром Шугаевым подорвали два гудериановских танка, он взял пистолет у убитого немецкого танкиста. Хотел сдать — не положен тогда ему был пистолет. Но командир полка сказал:

— Носи, сержант. Заслужил!

И вот теперь он отдал парабеллум. Молча. Без звука. Как обыкновенную ненужную вещь. Только прикусил задергавшуюся губу.

— За мной. К командиру! — И Черников быстро зашагал по асфальтовой дорожке к штабу.

И снова полетело по цепи:

— Товарищ подполковник…

— Товарищ полковник…

— Товарищ генерал…

Командир дивизии, худой и высокий генерал, казалось, еще больше вытянулся от гнева: давно в соединении не было ЧП. Удручен и начальник политотдела. Всего месяц назад он лично вручил молодому коммунисту Карайбогу партийный билет. Спросил уныло:

— Что же будем делать?

— Как что? Судить! Судить, и никаких разговоров. Разжалуем — и в штрафную. Или, может быть, вы другого мнения, товарищ полковник? — И генерал, подняв бровь, вопросительно посмотрел на начальника политотдела.

— Нет, почему же! Случай безобразный.

— Дальше ехать некуда. Разболтались! Сегодня же подготовьте материал. Нянчиться не будем. Хватит!

Заметив на лице начальника политотдела неопределенное выражение, командир дивизии ожесточился:

— А вы его не защищайте, товарищ полковник. Адвокаты в таком деле не нужны.

— Да я и не думаю защищать. Виноват Карайбог. Дело ясное.

— Еще бы! — буркнул генерал и полез в карман за портсигаром. Но, не обнаружив его на привычном месте, вспомнил, что врачи категорически запретили курить, и снова завелся: — Черт знает что! В дни победы приходится с ЧП возиться. Награды у него есть?

— За Вислу получил орден Красного Знамени. Красная Звезда есть. Три ордена Славы. По приказанию маршала присвоено звание — младший лейтенант. В партию недавно приняли.

— Вот видите! — сердито посмотрел на начальника политотдела генерал, словно тот был виноват в случившемся. — Видно, Карайбог решил, раз войну выиграли, Гитлера разбили, славу победителей завоевали, значит, теперь все дозволено. Наплевать на уставы, на дисциплину. Анархия — мать порядка! Опасный симптом. Если вовремя не пресечь — потом наплачемся. Маршал командующему армией звонил, предупреждал о необходимости крепить воинскую дисциплину, решительно бороться с малейшими нарушениями порядка. Он, наверно, и пьян был.

— Пьян. Победу отмечал.

— А за руль сел. О чем он только думал! — снова взорвался генерал. Вспомнил, что в радостный день Победы он только и выпил стакан минеральной воды. И надо же было дурацкой немецкой пуле угодить в живот. А врачи рады стараться: ни капли спиртного.

Командир дивизии хмуро смотрел в светлый квадрат настежь распахнутого в весну окна. Молчал. Только теперь начальник политотдела с горестной ясностью заметил, как осунулся и постарел после ранения командир дивизии. А каким молодцом был совсем недавно, когда с боями шла дивизия по городам и весям Восточной Пруссии!

Больное, угрюмое выражение не сходило с лица командира дивизии. За окном весна, цветущие сады, мирное безмятежное небо, победа, а тут…

Проговорил устало, переходя на «ты». Это означало, что разговор становится дружеским, неофициальным.

— Ты поговори еще с Карайбогом, Иван Федорович. Дернула же его нелегкая такую штуку выкинуть. Да и я хорош, поспешил командующему доложить…

— Я уже вызвал Карайбога. В политотделе ждет. — И про себя, как бы между прочим, добавил: — Хороший он все-таки парень…

Вернувшись к себе, начальник политотдела застал гвардии младшего лейтенанта Карайбога в той же позе: стоял посреди комнаты по стойке «смирно». Окаменевшее хмурое лицо изредка дергалось. Карайбог не жалел о случившемся. Не беда, что все теперь идет насмарку. И награды, и офицерское звание. Он не боялся и штрафной: и там люди. Если бы снова вернулся тот праздничный вечер, он все равно поступил бы так же: иначе не мог. В день Победы он должен был быть с Назаром…

Начальник политотдела угрюмо посмотрел на провинившегося офицера. Сел. Закурил.

— Что же нам с вами делать, товарищ младший лейтенант? — Впрочем, обращался он скорее к самому себе, чем к стоящему перед ним командиру взвода.

— Что заслужил, то и давайте!

Полковника передернула такая покорность. Проговорил с раздражением:

— Почему разрешения не попросили?

— А вы бы, товарищ полковник, разрешили мне одному, ночью, выпившему, да почти через всю Германию ехать?

— Не разрешил бы!

— То-то и оно!

Что-что, а резон в словах младшего лейтенанта был.

— Ну, через несколько дней поехали бы. Не на пожар.

— Так победа, товарищ полковник. А друг-то один…

— Выпить надо было на могиле? За упокой?

— За упокой! — подтвердил Карайбог. — Под одной смертью стояли!

Что мог ответить полковник? Вспомнились ему все друзья, товарищи, однополчане, что остались лежать на подвижническом пути от Москвы и Сталинграда до Берлина. Никогда он их больше не увидит, не посмотрит им в глаза, не поздравит с великой победой.

А гвардии младший лейтенант Карайбог поздравил!

Неожиданно для самого себя, ради тех, кто не дожил до этих дней и навсегда остался лежать в земле, сказал:

— Я нарушаю порядок, превышаю свои полномочия и не знаю, как посмотрит на это командир дивизии (слукавил, был уверен, что генерал одобрит), но в отношении вас ограничиваюсь объявлением строгого выговора. — Помолчав, добавил горько: — Дай только бог, чтобы нам не пришлось больше пить за упокой!

Глава девятнадцатая

КСЮША

1

Какая радостная весна!

Май. Снова цветут сады. Победа!

И какая победа! После лета сорок первого года, после зимних боев под Москвой, после белорусских болот и наревского плацдарма…

И вот — победа. Безоговорочная капитуляция Германии. Наше знамя над рейхстагом.

И грудь в крестах, и голова на плечах!

С первых майских дней полуяровский полк, в котором майор Алексей Хворостов был заместителем командира по политической части, расквартировали на восточной окраине Берлина в бывших немецких казармах, построенных, вероятно, еще при Вильгельме II, а то и при Бисмарке. Казармы уцелели, только стояли без окон и дверей. Но гнусные запахи карболки, ваксы и нечистот от этого не уменьшились. Они были везде: в спальнях, в столовых, на плацу. В мрачных коридорах валялась всякая дрянь: рваное грязное обмундирование, пустые консервные жестянки, битые бутылки. Ветер шелестел обрывками красочных иллюстрированных журналов с голыми красавицами, снятыми в разных позах и крупным планом.

А вокруг казарм на километры тянулись каменные руины — хорошо поработали наши летчики и артиллеристы.

Из окон и с балконов уцелевших домов все еще — какой день! — покорно свисали белые тряпки. На задворках в кучах хлама и отбросов рылись одичавшие простоволосые старухи. Встречные немцы жались к обочинам, угодливо уступали дорогу, поспешно снимали шляпы. Капитуляция!

Смутно было в эти дни на душе Алексея Хворостова. Почти четыре года шел он к Берлину. Наступая и отступая, в бою и во втором эшелоне — все равно шел в Берлин. Берлин был целью и смыслом его военной судьбы.

И вот он в Берлине. Радость огромная: победа! Конец войне! Мир! Но, глядя на жалкие, смердящие тленом руины, на бездомных полоумных старух, изголодавшихся, худосочных до синевы детишек, на льстиво-угодливых, подобострастно заглядывающих в глаза стариков, трудно было поверить, что это немцы, те самые немцы, которые называли себя высшей расой, что в этих домах выросли и жили их мужья, сыновья, отцы и братья, те, что дошли до Москвы и Волги, те, что жгли, убивали, грабили, насиловали.

Те немцы, что были в Троицком…

Вернулся из госпиталя командир полка подполковник Сергей Полуяров. Веселый, здоровый, счастливый, словно был не в госпитале, а на курорте. Ничего не надо и спрашивать. По глазам, по улыбке видно: все в порядке у Сергея!

Алексей Хворостов единственный раз видел тогда в госпитале Нонну Никольскую, и она не понравилась ему: матово-бледное, растрепанное существо с перепуганными глазами. Но за друга все же был рад! Хоть ему повезло. Нашел свое счастье! И где? В Берлине!

Счастливое, блаженное состояние Сергея невольно напоминало: а ты все потерял. И в радостные дни мира Алексей Хворостов не находил себе места. Когда шла война, было легче. Была мечта, цель, смысл — разгромить врага, добить фашистского зверя в его логове, отомстить. В боях, на маршах, среди солдат забывалось, что там, за лесами и реками, на родной, освобожденной от врага земле, где теперь ликует и празднует народ, у него если что и осталось, то только могилы… Да есть ли и могилы?

В полку среди офицеров и солдат теперь только и разговоров о женах, детях, о планах на будущее. Мирная жизнь казалась необыкновенной светлой землей, на которую они ступили после стольких лет крови, смертей, бед и тревог.

Недели через две после возвращения командира полка майора Хворостова вызвали в политотдел дивизии. Хотя Сергей и сказал, что понятия не имеет, зачем вызывают, Хворостову показалось, что друг темнит. Но ехать надо.

Веселый, оживленный, в новой нарядной генеральской форме (только ко дню Победы присвоили воинское звание генерал-майора) начподива Базанов по-дружески пожал руку Хворостову.

— Радуйся и ликуй, Алексей свет Федорович! Тебе разрешен отпуск для поездки на родину. С командиром твоего полка согласовано. Дней десять — пятнадцать хватит?

Хворостов стоял сутуло, хмуро смотрел в окно.

— Некуда мне ехать, товарищ генерал.

Базанов спохватился. Ах ты, черт подери! Неудобно получилось! Согнал улыбку с розового лица.

— Да! — вздохнул, всей душой сочувствуя Хворостову. Невольно подумал: мои-то, слава богу, уцелели. Не дошел немец до Рязани. Проговорил сочувственно: — Что ж делать, Алексей Федорович! Не одного тебя война ударила. Крепись, дорогой. А на родину все же съезди. Знаешь какие случаи бывают! Вон Забурина мы похоронили и родным бумажку послали: «Пал смертью храбрых», а он, оказывается, в Чите, в госпитале. Всякое бывает! Может быть, и твои отыщутся? Война так наших людей разбросала — лет десять собирать будем. Поезжай!

Хворостов понимал: генерал говорит по душевной доброте, для его успокоения. Все же решил в отпуск поехать. Надо посмотреть ту землю, где сгинуло его счастье, узнать о судьбе отца, испить до дна предназначенную ему чашу.

Оформил проездные документы, уложил в вещевой мешок сухой паек, посидел, как положено, с Сергеем перед дорогой, и повез его товарный состав Берлин — Варшава — Брест, в котором возвращались на Родину первые демобилизованные воины.

…Разбитые станции и полустанки, рухнувшие водокачки, танки и самоходки, ржавеющие в кюветах, печи, торчащие на пепелищах, как символы разорения. Руины, руины…

Но уже то здесь, то там блеснет стекло в новой раме, телесной теплотой согреют взгляд свежераспиленные доски, помашут вслед поезду косынками повеселевшие девчата.

Жизнь!

Стучат колеса на стыках, ветер рвет и уносит в поле паровозный дым. Неумирающая темно-зеленая хвоя еловых веток украшает вагоны.

На станциях горят в лучах солнца лозунги, плакаты, транспаранты. И среди них — один ярче всех. Кажется, что его буквы растут, наливаются радостными красками: «Слава воинам-победителям!»

На остановках возле каждого вагона возникают короткие митинги. Женщины, девушки, подростки, вездесущие неугомонные ребятишки окружают состав. Рассматривают со знанием дела, взвешивая и оценивая, ордена, медали, значки, золотые и красные нашивки о ранениях, что густо усеяли гимнастерки недавних фронтовиков.

…Вот встречающие окружили на перроне гвардии сержанта, выбежавшего с котелком за кипятком. Гвардии сержант бравый, как гренадер: усы, чуб, почему-то на сапогах шпоры, на груди два ордена Славы, орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды и четыре медали.

Окружили его бабы и девки кольцом, требуют:

— Скажи! Скажи!

Но гвардеец, видно, уже бывал в подобных переплетах, и его не смутила создавшаяся ситуация. Взобрался на какие-то ящики и, размахивая котелком, толкнул речь:

— А что сказать? Воевали вроде неплохо. Верховный Главнокомандующий на нас не обижался, неоднократно объявлял нам благодарности. Свою миссию выполнили — разгромили фашистскую Германию. Теперь возвертаемся к своим семьям, на родные фабрики, заводы, в колхозы. И клянемся: на новом, трудовом фронте множить славу советских людей-победителей, крепить мощь великой социалистической державы!

Крики «ура». Паровозный гудок. И снова трогается в путь состав, провожаемый взглядами, взмахами платков, криками:

— Счастливый путь! А мы ждем своих! Скорей бы!

Из города в Троицкое Алексей Хворостов пошел пешком. Солнце только поднялось над горизонтом, в кюветах на колючей траве поблескивала роса, было прохладно, в придорожных кустах, охваченная утренними заботами, щебетала и возилась птичья мелкота.

Шедшая сзади грузовая машина неожиданно остановилась, душераздирающе взвизгнув тормозами. Отворилась расхлябанная, неизвестно на чем держащаяся дверца, наружу высунулась нестриженая и немытая соломенная голова подростка:

— Товарищ майор, вы в Троицкое?

— В Троицкое.

— Садитесь, подвезу. По дороге.

— Спасибо, друг!

Хворостов сел в кабину. Водитель и вправду оказался совсем молоденьким, лет пятнадцати, не больше. «Рано его война за баранку посадила», — подумал Хворостов. Все у парнишки было рыже-золотистым: волосы, брови, веснушки. Только глаза светлели нетронутой, прямо девичьей голубизной.

Несмотря на юный возраст, шофер вел машину лихо, не обращая внимания на завихрения и подвохи вконец истерзанного, с начала войны не ремонтированного шоссе. Была ли такая ухарская езда в его правилах или просто хотел показать майору-фронтовику, что и они здесь, в тылу, не лаптем щи хлебают?

— Ты всегда так ездишь? — не выдержал Хворостов на одном, особенно зверском зигзаге.

— А как же! По-фронтовому, — хмыкнул водитель и не удержал улыбки, сразу превратившей его в озорного мальчугана. — Не волнуйтесь, товарищ майор. Я безаварийщик.

— Сам ты из Троицкого? — приглядывался Хворостов к водителю. Паренек мог оказаться соседским или даже родичем. Половина Троицкого — родственники.

— Нет, я транзитом, — солидно проговорил парнишка. Видно, нравилось заграничное, недавно усвоенное слово.

При въезде в Троицкое водитель, чтобы до конца услужить фронтовику, спросил:

— Вам куда?

— Спасибо, дружище. Я здесь сойду. Мне недалеко. Куришь?

— А как же! — И пояснил: — Работа такая. В сон бросает.

— Держи! — Хворостов протянул пачку сигарет.

— Трофеи наших войск и потери противника! — солидно определил парнишка. — Желаю в полном здравии встретить своих сродственников, товарищ майор, — и с места рванул задерганный, до последнего сустава расшатанный грузовичок. — Бувайте здоровы!

За войну Алексею Хворостову довелось много видеть смрадных руин, чадящих пожарищ, изувеченных садов, вытоптанных нив. Может, потому Троицкое показалось ему почти не пострадавшим, словно война и оккупация обошли его стороной, а родная изба в густоте разросшегося сада издали почудилась жилой и даже ухоженной заботливой хозяйкой. Как и раньше, цвели цветы под окнами, как и раньше, под стрехой ласточки слепили гнездо, как и раньше, чисто вымыты ступеньки крыльца.

На долю секунды Алексею подумалось: все страшное, что писала какая-то Ксюша, — выдумка, недоразумение, ошибка. Распахнется сейчас дверь, выбежит на крыльцо мать с радостным лицом, а за ней…

Алексей остановился, не в силах открыть калитку: вот когда сказались война, ранения.

На крыльцо никто не выбежал. Но Серко, старый верный друг Серко, перемахнув через плетень, с воем и визгом бросился к Алексею. Пес прыгал, стараясь лизнуть в лицо, ползал на брюхе, кружился волчком и жалобно скулил, не зная, как выразить радость: хозяин вернулся!

Онемевшей рукой Алексей погладил Серко по спине, почесал за ушами. Пес всем туловищем прижался к его сапогам, дрожал и повизгивал, словно жаловался.

Алексей открыл калитку, подошел к крыльцу и сел на первую ступеньку: в избу войти не мог. Пес лег у его ног и уставился на хозяина все понимающими глазами.

…Нет, не надо было ехать домой. Теперь все — и ступени крыльца, и два тополя под окнами, и колодезный журавель, — все, все твердит: «Помнишь?»

Серко поднял голову, насторожил уши, но сразу же успокоился, завилял лохматым хвостом: свои! К крыльцу подошла девушка, босая, в стареньком, застиранном и узеньком платьице, с косой, переброшенной через плечо. Алексей ее не знал. Но по тому, как дружески приветствовал ее Серко, понял: девушка — частая гостья в их дворе.

Девушка в нерешительности остановилась шагах в пяти:

— Здравствуйте, Алексей Федорович! С благополучным возвращением.

Хворостов молча кивнул головой. Не вовремя она пришла. Только Серко вел себя по-приятельски. Ласкался к девушке, пытался и ее лизнуть в губы. Гостью смутила холодная, почти враждебная встреча. Глаза стали жалкими.

— Вы меня не узнаете, Алексей Федорович? Я — Ксюша. Соседка ваша.

Только теперь Хворостов догадался, кто стоит перед ним. Та самая Ксюша, что написала письмо. Ему даже показалось, что он вспомнил маленькую замызганную девчурку, которая, свесившись через плетень, следила за ним изумленными глазами, когда он еще в рабфаковские годы ходил по двору и декламировал:

Пишу стихи, а в сердце драка,

И, может быть, в родные мхи

Меня прогонят из рабфака

За непокорство и стихи…

С трудом проговорил:

— Спасибо, Ксюша!

Девушка стояла в растерянности. Говорить о случившемся в доме Хворостовых слишком страшно, заводить же речь о чем-нибудь постороннем в такую минуту казалось кощунственным.

К крыльцу подошла пожилая женщина в наспех наброшенном черном платке. Ее Алексей узнал: соседка Степанида.

— Приглашай, Ксюша, Алексея Федоровича к нам в избу. Что тут сидеть… Он с дороги. И умыться надо, и чайку попить.

— Пойдемте, Алексей Федорович!

Хворостов устало поднялся:

— Благодарю. Только прежде я должен…

Соседки — мать и дочь — поняли его. С Алексеем остался только Серко. Все так же вопросительно смотрел пес, силился понять, что произошло в доме, где он вырос и прожил всю свою жизнь. Куда девалась старая хозяйка, сытно кормившая его? Почему так долго не возвращается старый хозяин, ушедший однажды из дому холодной морозной ночью? Что случилось с молодой хозяйкой, так ласково чесавшей его за ушами? И где мальчишка, изрядно надоедавший ему своими приставаниями и играми, но с которым было так весело? И почему, наконец, так долго пропадал молодой хозяин? А вернулся, сел на крыльце, курит, о чем-то думает и совсем не обращает внимания на старого Серко, которому было так одиноко и тревожно и который так обрадовался, дождавшись его.

На следующий день Ксюша повела Хворостова на кладбище. Могила Анны Ивановны была в самом конце деревенского погоста, где он незаметно переходил в молодую березовую рощицу. На могиле не поставили креста, не было и надписи. Просто небольшой холмик — как для ребенка — земли, обложенный дерном. В изголовье цвели мелкие голубоватые цветы — Алексей не знал, как они называются. Но по аккуратно уложенному дерну и по цветам понял, что за могилой ухаживают. Не спросил кто, и так было ясно — Ксюша.

— Дед Григорий крест сделал дубовый, хороший. Но мы с мамой решили до вашего возвращения не ставить… — И почему-то покраснела густо, по-детски.

Несколько дней Алексей Хворостов ходил по Троицкому, беседовал с односельчанами. Задавал один и тот же вопрос: что известно о судьбе Федора Кузьмича?

Разные были ответы. Одни говорили, что старый кузнец замерз на шоссе, когда ночью ушел из Троицкого. Другие предполагали, что он подался в Брянские леса к партизанам, пригодилась, видно, старая конармейская хватка. Третьи утверждали, что в ту зиму в городе был взорван клуб строителей, где гитлеровцы веселились. Бомбу в клубе бросил неизвестный старик-партизан, и похоже по всему, что то был Федор Кузьмич Хворостов.

2

Не узнав ничего определенного, Алексей Хворостов поехал в город. Секретарь горкома тоже ничего не мог сказать достоверного о судьбе кузнеца из Троицкого. За время оккупации в городе было несколько поджогов, взрывов и других диверсионных актов, но среди погибших подпольщиков фамилия Хворостова не значится. Может быть, и действовал, но на свой страх и риск.

— На Соборной площади решено воздвигнуть монумент в честь народных мстителей. Увековечим их имена. Если вы на кирпичном работали, то, может быть, помните старого рабочего Зингера.

— Петра Петровича?

— Петра Петровича. Он оказал большую услугу нашей подпольной партийной организации. Скрывал секретаря обкома. Погиб. И жену его гитлеровцы замучили. Этот факт нам известен. А вот об отце вашем никаких сведений пока нет.

— А где Тимофей Жабров?

Секретарь хрустнул побелевшими пальцами.

— Ушел. Но есть подозрение, что остался на нашей территории. Если не бежал на Запад, то все равно найдем. Нельзя примириться с мыслью, что такой зверь ходит по нашей земле. Найдем!

Теперь осталось самое страшное: пойти на зарой кирпичного завода. За Московскими воротами ничего не изменилось. Голубовато-пепельные булыжники шоссе, пыльная крапива и лопухи в канавах, внизу за речушкой полукругом уходящая к горизонту поблескивающая на солнце железнодорожная колея.

Завод уже восстановили. По-старому густо дымила труба гофманской печи, бойко и голосисто стучал пресс. Только глину теперь брали из другого, нового карьера. А их старый зарой обнесен забором. Еще в горкоме Алексею рассказали, что ждут приезда из Москвы государственной комиссии, которая подсчитает, сколько тысяч, а может быть, и десятков тысяч советских людей погибло на зарое.

И среди них…

Сняв фуражку, стоял Алексей Хворостов над зароем. Не думал он, что судьба так жестоко приведет его туда, где светло и весело начиналась его рабочая жизнь, где он написал первое свое стихотворение:

Нас на зарое

Веселых трое,

Роем мы глину

И возим вверх…

А враги зарыли в мокрую глину его счастье!

Молодые веселые девчата, работавшие у пресса, перебрасывались шутками, смеялись, пели. Порой высокий, сильный, по-деревенски крикливый голос вырывался из хора:

Я страдала, страданула…

Летнее белесое солнце высоко стояло в просторном небе, и разогретый воздух пчелино звенел медовым звоном. Как и раньше.

Сказал ли кто девчатам, что за офицер стоит у зароя над братскими могилами погибших, или сами догадались, но только смолкли. Простучал, поперхнулся и остановился пресс. И вдруг неожиданный, в неурочное время, раздался гудок. Низкий, густой, тревожный, он стлался над зароем, над новыми карьерами, над лугом, темневшим густотравьем. Ребята, копавшие глину, побросали лопаты и сняли кепки. Молча, как в карауле, стояли и смотрели в сторону зароя.

Никого из работавших сейчас на кирпичном заводе Алексей Хворостов не знал. Но этот гудок, эти нахмуренные строгие лица, это молчание притихших девчат…

— Спасибо, родные!

Перед отъездом из Троицкого — теперь уж, видно, навсегда — Алексей Хворостов зашел к соседям попрощаться. Дома была одна Ксюша. Сидела за столом, разложив тетради и учебники. Смутилась, покраснела:

— Осенью в Москву собираюсь… в университет.

— Как в университет? — не понял Хворостов. — Так вы ведь… — и спохватился, не сказал, что он ее считал совсем ребенком, школьницей. А она — в университет!

Но Ксюша отлично поняла, что подумал сосед. Нахмурилась, снова покраснела, но теперь от досады. До каких пор он будет считать ее девчонкой? Слава богу, восемнадцать! Спросила сухо:

— Уезжаете?

— Уезжаю.

Ксюша опустила голову, начала озабоченно листать какую-то книгу.

— У меня к вам просьба, Ксюша.

Подняла на Алексея испуганно-радостные глаза. Хорошо, что глаза не книга и в них нельзя прочесть о том, что сейчас делается в ее душе. А вдруг можно! И он все поймет!

— О Серко позаботиться некому. Взять его с собой в Германию не могу. А так жаль пса. Он, как и я, один остался…

И Ксюша не выдержала. Упала головой на стол, задрожали плечи. Хворостов растерялся, осторожно погладил девушку по голове:

— Не надо, Ксюша. Что уж тут…

Ксюша рукавом вытерла мокрые покрасневшие глаза.

— Он вас будет ждать, Алексей Федорович! Будет ждать!

3

Когда Алексей Хворостов вернулся в полк после поездки на родину, Полуяров не стал ни о чем его расспрашивать. И по лицу Алексея видно, что тот не привез радостных новостей. Один выход: загрузить работой замполита, пусть вертится в подразделениях с утра до ночи, пусть все время будет на людях. Только так и можно заглушить боль. Сразу заговорил о делах, о тех задачах, которые поставил перед войсками командующий: укреплять дисциплину, наводить порядок, установить правильные взаимоотношения с местным населением, усилить боевую я политическую подготовку личного состава. Снова привычный круг дел, вопросов: политические занятия, партийные и комсомольские собрания, работа агитаторов и пропагандистов…

Но была у Сергея Полуярова одна новость, которая обрадовала и огорчила Хворостова:

— Собираюсь осенью в Москву, в академию имени Фрунзе.

Надо радоваться за друга. Но радости не было. Снова расходились их жизненные дороги.

— С Нонной уедешь?

— С Нонной! — сказал Сергей так счастливо, что и самому стало неудобно. Заговорил горячо: — Да и тебе, Алеша, надо подумать об академии. Есть в Москве Военно-политическая имени Ленина. Вот и подавай рапорт. Ведь нам теперь служить и служить в армии, как медным котелкам.

— Это верно, только тебя и меня сразу не отпустят.

— Ну, на следующий год. Впрочем, ты университет окончил, а, как говорит наш командир дивизии, для умного человека и одного высшего образования достаточно.

… В августе, как и предполагали, Сергей и Нонна уехали в Москву. Алексей остался один. Ни работа, ни сослуживцы и подчиненные не могли целиком заполнить пустоту, образовавшуюся после отъезда друга. Может быть, потому теперь он все чаще и чаще вспоминал свою поездку на родину, все то горькое, что ему там довелось увидеть: поросший редкой травой зарой кирпичного завода, маленький холмик земли на деревенском кладбище…

Но жизнь есть жизнь. Ему немногим больше тридцати лет. Несмотря на все утраты и потери, надо работать, жить, строить планы на будущее. Думая о том, как сложится его дальнейшая жизнь, он порой вспоминал худенькую девчонку из далекого Троицкого. И слов-то он ей сказал не очень много, даже как следует не поблагодарил за письмо, за заботу о могиле матери. Уехал как чужой. Только о Серко и попросил на прощание. Все же теперь он думал о Ксюше, как о человеке близком, родном. Кто другой смотрел на него такими тревожными, сочувствующими и сопереживающими глазами? Кто сказал за верного одинокого пса человеческими словами: «Он вас будет ждать!» А ведь хорошо, когда тебя кто-то ждет, хотя бы даже собака!

Где теперь Ксюша? Может быть, и вправду поехала в Москву, сидит в аудиториях и читальнях, ходит по Моховой и улице Горького, смотрит на мир большими серыми детскими глазами. Помнит ли она его? Мечталось: хорошо бы на следующий год поехать в отпуск в Москву и случайно, невзначай, где-нибудь на Чистых прудах, в Сокольниках или на Арбате встретить Ксюшу. Нежданно-негаданно, как счастливый лотерейный билет, как клад в Иванову ночь. И чтобы снова она посмотрела на него открытыми, ясными, добрыми глазами.

Хорошо жить, когда есть на земле человек, который смотрит на тебя такими глазами!

Глава двадцатая

А ЯБЛОНИ ЦВЕТУТ!

1

Когда проехали Белгород, Нонна начала укладываться спать.

— А ты, конечно, будешь дежурить?

Сергей виновато посмотрел на жену:

— Все-таки юность… Я выйду в коридор и потушу свет.

— Ничего ты с той стороны не увидишь. Город ведь слева по ходу поезда. А свет мне не мешает. Слава богу, на фронте привыкла спать в любой обстановке.

Поцеловав мужа в лоб, Нонна повернулась к стене, и вскоре по ровному дыханию Сергей определил: заснула. Подсел поближе к окну, сдвинул в сторону шторку. За стеклом темнело пустое ночное поле. Изредка промелькнет одинокий фонарь у переезда, высветлит будку и полосатый шлагбаум, да порой вдалеке всплеснут, словно ныряя, фары запоздавшей автомашины. И снова глубокая ночная темень.

…Ничто уже не связывает его с этим городом. Последний раз был в нем осенью сорок первого. Прошла война, оккупация… И раньше не густо было в городе знакомых, а теперь, наверно, и совсем не осталось.

И все же каждый раз, проезжая мимо — недаром смеется Нонна, — Сергей дежурил у окна. Вот и теперь. С грустью следил Полуяров за тем, как на темном горизонте мало-помалу появлялась мелкая россыпь далеких огней. Как много их теперь! Растет город, ширится.

…Когда скорый поезд Сочи — Москва остановился у вокзала, Сергей Полуяров решил было выйти из вагона, но передумал. На перроне пусто, пассажиров почти нет. Только стоит в накидке с поднятым капюшоном милиционер, да пробежал в здание вокзала коротенький лысый человечек в полосатой ночной пижаме и войлочных шлепанцах, надетых на босу ногу. В буфет или на телеграф!

Поезд тронулся. Медленно смещались ярко освещенные широкие окна вокзального ресторана. Начала редеть россыпь городских огней. Где-то там, в темноте, невидимый из вагонного окна кирпичный завод, толстая закопченная труба, длинные серые сушильные навесы.

И зарой!

Память, остановись! Покажи снова и вагонетку, и поблескивающую колею, и молодого, веселого Алешу Хворостова: «Стихи стоят свинцово-тяжело, готовые и к смерти и к бессмертной славе». И Сему Душагорит с его неизменным: яп-понский бог! И тихого Назара, тайно влюбленного в Настеньку, и Петра Петровича… И конечно, Настеньку, милую Настеньку…

Поезд все живей и живей стучит колесами, вздрагивает и покачивается вагон. Вот и все! Можно ложиться спать. Утром — Москва!

…Дверь со скрипом и лязгом сдвинулась в сторону, и в купе вошел грузный полковник в сером плаще с толстенным портфелем в руке.

— Прошу прощения. Кажется, здесь одно свободное место.

— Даже два.

— Достаточно и одного. Разрешите представиться: полковник Титарев.

— Полковник Полуяров.

— Очень приятно. У нас и дама в купе, — заметил вошедший свернувшуюся калачиком спящую Нонну.

— Жена.

— Совестно, что вынужден беспокоить.

— Ничего. Она у меня фронтовичка. Привыкла.

— И нижняя полка свободна. Повезло. Не люблю на верхнюю забираться. Постарел, раздобрел. А раньше, бывало, завалишься на второй, а то и на третьей багажной полке и дрыхнешь, как бывший бог.

Полковник бросил портфель в багажник, повесил фуражку и плащ на вешалку, тяжело опустился на диван. На покатом с залысинами лбу синел след от тесноватой фуражки. Лицо усталое, обрюзгшее. Только глаза под седыми бровями живые, внимательные.

— Судя по загару, с юга?

— Угадали. Из Сочи.

— Завидую! В Ворошиловском отдыхали?

— Опять в «десятку».

— А я три года в отпуске не был. Даже не верю, что есть на белом свете Черное море. Все дела! То одно, то другое.

Лицо Титарева еще больше осунулось, глаза потускнели. Грузно сидел, уставившись на оранжевые волоски настольной лампы. Проговорил мечтательно:

— Вот уйду в отставку, отправлюсь в Сочи, на Рицу, на Ахун-гору, шашлыки буду есть, цинандали попивать да читать сочинения господ Потехина или Златовратского.

Полуяров подумал, что изрядно устал человек, раз обуревают его такие мечты. Спросил с сочувствием:

— Много приходится работать?

— Дело, собственно, не в работе. Командировки надоедают. Хотя в песне и поется: «Сердце, тебе не хочется покоя», но, согласитесь, поезда, пересадки, гостиницы, столовки — не сахар. — И чтобы стряхнуть одолевшую усталость, предложил: — Как вы насчет чайку?

— Благодарю! Два стакана выпил.

— Два стакана не в счет. Бог троицу любит. Я уже заказал. Как вошел в вагон — первым делом о чае договорился. Чтобы покрепче да погорячей. А что делать прикажете! Пиво мне нельзя — почки, водку тоже врачи решительно из рациона исключили, даже на Новый год. Чаем только и спасаюсь.

В купе заглянула недовольная проводница в белом переднике с подносом в руках:

— Это вы среди ночи чай вздумали пить? Вам два стакана?

— Четыре! И повторить придется.

С оскорбленным лицом, еще не привыкшая к чудачествам пассажиров, молоденькая проводница молча поставила на столик четыре стакана чаю в мельхиоровых эмпээсовских подстаканниках, отсчитала восемь пакетиков с рафинадом, буркнула согласно инструкции:

— Приятного аппетита!

Полковник Титарев достал из портфеля пачку печенья.

— Эх, жаль, лимончика нет. А то бы знатно почаевничали.

Предвкушая удовольствие, помешивал ложечкой в стакане. Но лицо оставалось таким же старым, больным. Полуяров спросил:

— Устали?

— Есть немножко, — признался Титарев. — Утомительное дело — в дерьме копаться.

Только теперь Полуяров обратил внимание на эмблемы на погонах полковника.

— Военный трибунал?

— Около. Прокуратура.

— Признаться, меня всегда интересовала судебная практика, — заговорил Полуяров. — Хотелось познакомиться, так сказать, с тылами жизни, с ее изнанкой. Любил читать речи Кони, Крыленко, Вышинского…

— Вот, вот! — насмешливо закивал головой Титарев. — «Дело корнета Елагина», «Дело Ольги Палем, обвиняемой в убийстве студента Довнара», «Убийство коллежского асессора Чихачева» и в таком духе. Приятно валяться на диване и читать избранные речи адвокатов, где и блеск логики, и удивительное проникновение в сокровенные глубины человеческой психологии, или детективный роман, в котором работники уголовного розыска изображены такими милыми, обаятельными и высококультурными людьми, что просто хочется, чтобы они тебя арестовали.

— Признайтесь, есть и в этом жанре занятные книжонки.

— Именно книжонки, — усмехнулся Титарев. — Попадаются и они мне в руки. Прочитаешь пять страниц такого романа и скажешь: «Здорово!» Вторые пять страниц читаешь уже молча. А на пятнадцатой странице швыряешь книгу в угол: «Черт знает что!»

— Уж слишком придирчивый вы читатель.

— Даже снисходительный. Дело выеденного яйца не стоит, а берет его литературный ремесленник и раздувает кадило на триста страниц. Вот почему теперь, когда я смотрю на толстый зад плодовитого романиста, мне все становится ясным. Нет, как хотите, а лучше, чем Федор Достоевский изобразил достопочтенного Порфирия Петровича, еще никто не написал о следователе. Он для молодых работников юстиции второй юридический факультет.

— Классика! Может быть, Достоевский и вселил в меня интерес к судебным делам.

— Скажу по совести: не жалейте, что другой дорогой пошли. Ничего хорошего в нашем деле нет. Вы только раз попробуйте покопаться в грязи, крови, подлости, предательстве. Другую песенку запоете. Сам хорошо понимаю — нужно кому-то. А все-таки… Вот на днях закончили мы одно дело. Судили предателей и изменников Родины. Да об этом в газетах информация была. Не читали?

— Как-то пропустил, — признался Полуяров.

— Понимаю. Какие на пляже газеты! Волны, брассы, глиссеры, преферансы. А нам по долгу службы приходится с отребьем возиться. Для других война давно окончилась, а мы, да, пожалуй, еще саперы, все воюем. Они мины обезвреживают, неразорвавшиеся бомбы и снаряды из земли выковыривают, а мы разную гнусь на чистую воду выводим. Работенка не из приятных, да ведь нужная. Разве можно спокойно жить, когда где-то в щели враг притаился. Вот и разминируем.

Титарев, прихлебывая, с наслаждением пил горячий и — что уж совсем удивительно для поезда — крепкий чай. Видно, проводница сразу сообразила, что имеет дело со знатоком, и заварила чай свежий. Чтобы поддержать разговор, Полуяров спросил без особого, впрочем, интереса:

— Важный процесс был?

— Как вам сказать? — вздохнул полковник. — Такие процессы уже были и, вероятно, еще будут. Судили группу изменников, предателей, полицаев, карателей. Сброд, потерявший всякий человеческий облик. А сколько лет они жили среди нас, ходили по нашим улицам, ездили с нами в трамваях, в парках культуры и отдыха прогуливались. Подумаешь — даже оторопь берет!

Титарев устало вытер носовым платком покатый лоб, покрывшийся чайной испариной.

— Тридцать лет работаю по этой части, много всяческой дряни повидал, а не перестаю удивляться, какое порой мизерное, незначительное обстоятельство может пустить под откос жизнь человека. Вот и сейчас. Судили мы шестерых. Следствие установило, да подсудимые и сами признались: предавали, пытали, вешали и расстреливали невинных советских людей, женщин, детей. Были среди них и убежденные враги нашего народа, нашего государства. Были и люди слабые, которых самая заурядная трусость привела на путь измены и предательства. Не будь, скажем, войны, жил бы такой человечишко тихо и смирно, как тысячи других, работал, ходил в кино, выпивал в выходной по маленькой. Обыватель, как раньше говаривали. А тут война! Попал человекоподобный на фронт. Огонь, стрельба, кровь, смерть. И струсил. Кому охота умирать! Поднял руки: авось уцелею. Попал в плен. Голодных, разутых, раздетых, израненных, погнали их гитлеровцы в тыл. Кто упал — пуля в затылок! Кто отстал — пуля в затылок! Кто в сторону шагнул — пуля в затылок! История известная.

И вот начинается у этого человечишки, по-модному говоря, эскалация страха. На первый план выступает, все оттеснив и подавив, одно желание — выжить! А как выжить? Надо идти к немцам работать за лишнюю миску баланды. Вначале только работает: грузит, убирает, носит. Потом, пообвыкнув, делает все, что ему прикажут: хоронить — хоронит, стрелять — стреляет, вешать — вешает!

Так и те, которых мы недавно судили. Расстреливали, истязали, вешали советских людей. А если разобраться, из-за чего совершали свои страшные преступления, за что родину предали? Из-за миски вонючей баланды. Вот что страшно.

Титарев замолчал. Чай допит. Сидел, откинувшись на спинку дивана, закрыв глаза. Заговорил устало:

— Но был среди подсудимых один тип в некотором роде идейный, если можно это благородное слово отнести к такому извергу и подонку. Я, доложу вам, теорию Чезаре Ломброзо не признаю и вся его антропологическая школа — чепуха естественнейшая, но, глядя на этого выродка, скажу по секрету, засомневался: а вдруг прав итальянец? Уж очень соответствовала отвратная внешность подсудимого его страшным деяниям. Вот даже сейчас вспоминаю его, и то жуть берет. Должен вам сказать, что за всю жизнь я лично ни одного человека не расстрелял и не повесил. Приговаривать к смертной казни приговаривал, но сам, естественно, в исполнение приговоры не приводил. А тут было такое чувство, что собственными руками повесил бы подлеца. Один внешний вид его чего стоил. Посмотрели бы вы на его «стигматы». Круглые мертвые глаза, хищный хрящеватый нос, железно сжатый безгубый рот.

Полуяров подумал: как странно! Когда-то давно он знал человека, у которого тоже были мертвые круглые глаза, хрящеватый нос, железного склада безгубый рот.

На лице Титарева горько-брезгливое выражение, видно, вспоминать ему больно и противно.

— Страшный человек. И враг. Убежденный. До мозга костей. До конца! Враг жестокий, без малейшего проблеска совести, жалости, чести. Ворвались гитлеровцы в сорок первом году в город, и он в первый же день без зова, по собственному желанию явился к их военному коменданту: «Хочу послужить немецкому командованию. Приказывайте!»

Характерная деталь. Явился он к новым хозяевам, как на праздник: в праздничном новом костюме и даже галстучек пестренький напялил.

Полуяров неожиданно вспомнил: пустынная, вечереющая улица. У своего дома стоит Тимофей Жабров. В новом костюме. При галстуке. И ждет. Кого он тогда ждал? Неужели немцев? Неужели это о нем, о Тимофее Жаброве, рассказывает случайный попутчик полковник из военного трибунала? Не может быть! Мистика какая-то!

А Титарев продолжал:

— Гитлеровцы ему сразу не поверили. Уж слишком охотно он пришел, и в первый же день: «Приказывайте!» Не подвох ли? Не заслали ли коммунисты к ним своего человека? Стали проверять. И так, и этак. И по прошлым делам, и по новым. Обмана нет. Черными делами заслужил он у фашистов полное доверие. Выдавал коммунистов и комсомольцев, сообщил в гестапо адреса всех советских активистов. Список их заранее составил в дни, когда только война началась. Уже тогда стал готовиться к новой службе. Сам пытал, сам и петли на шеи набрасывал. Ничем не гнушался. Фашисты его поощряли, награждали. В полиции видным чином стал.

Теперь Полуяров был почти уверен: Жабров! Но разве может быть такое совпадение? Разве мало на свете людей с мертвыми глазами и железной судорогой безгубого рта?

— Может быть, не все его злодеяния нам удалось установить, но и то, что установлено с полной несомненностью, рисует картины патологического садизма. Но не думайте, что он какой-то психопат, человек невменяемый. Нет, он продукт, так сказать, социальный. Сын кулака, он в свое время, спасаясь от коллективизации, бежал в город. В последнее время перед войной работал на городской бойне, бил крупный рогатый скот. Осваивал профессию, которая понадобится в будущем.

Полуяров уже не сомневался: Жабров! Тимофей Жабров! Полковник Титарев рассказывает о злодеяниях Тимофея Жаброва. Тягостное, еще смутное сознание и своей вины подступало к сердцу. Кто же знал? Кто мог подумать?..

— Пришли гитлеровцы, и сын раскулаченного шибая начал мстить. Первым долгом поехал в свое родное село Троицкое и учинил там настоящее побоище. Перестрелял всех коммунистов и активистов, которые не успели эвакуироваться. Убивал детей тех односельчан, кто в тридцатом году проводил в Троицком коллективизацию. По указанию гитлеровского командования организовал и лично руководил уничтожением многих сотен советских людей в карьерах кирпичного завода.

— За Московскими воротами? — вырвалось у Полуярова.

Титарев усмехнулся:

— А вы, оказывается, все же на пляже газетки почитывали? В одной корреспонденции об этих карьерах кирпичного завода упоминалось.

Полуяров смутился:

— До войны мне довелось жить в этом городе.

— Вот как! Родина, — и сказал не то шутя, не то серьезно: — Как же вы допустили, что у вас произросли такие типы, как Жабров?

Полуяров промолчал. Но сознание собственной вины и какого-то тягостного предчувствия росло. Было такое ощущение, словно еще не окончилась история с Жабровым. А что может быть еще? Все уже сказано.

Титарев взглянул на собеседника.

— Вижу, я вас заговорил. Устали. Может быть, на боковую. Да и жену вашу разбудим.

— Спит! — Полуяров осторожно поправил одеяло. Нонна спала в своей обычной позе, поджав колени к животу и положив щеку на ладонь правой руки. Черное крыло волос разметалось на матовом, почти не загоревшем лбу. Сергей любил смотреть на спящую Нонну. Во всей ее позе, в чуть слышном дыхании было что-то детское, беспомощное и родное. Но сейчас даже Нонна ушла куда-то в тень, а перед глазами стоял Тимофей Жабров, такой, каким он помнил его по зарою, каким видел последний раз в тот осенний вечер на пустой, притихшей, к беде приготовившейся улице железнодорожного поселка.

— Как же Жабров попался?

— Из города он исчез за несколько дней до прихода Красной Армии. Сразу же, как стали выясняться подробности его злодеяний, были приняты меры к розыску преступника. Но долгое время не удавалось обнаружить и малейшего следа. Неизвестно было, бежал ли он в Западную Германию, к союзникам, или скрывается в нашей стране. Со временем разоблачили и арестовали многих его сподручных. Тогда еще ясней вырисовалась картина преступлений выродка Жаброва. По некоторым данным удалось установить, что он скрывается под чужим именем. Вероятно, даже попытался изменить свою внешность и уж конечно держится подальше от этих мест. Нужно сказать, что в городе проживала его сожительница, баба распутная до омерзения. Она клялась и божилась, что ничего не знает о судьбе и местопребывании Жаброва, но предполагала, что тот жив, поскольку, по ее выражению, такого идола и холера не возьмет. За домом слободской Мессалины установили наблюдение. Но все напрасно. Посещали ее разные поклонники, и довольно усердно посещали, но нужного не было.

Помогло одно неожиданное обстоятельство. Осенью минувшего года, как известно, проводилась в нашей стране денежная реформа. По ее условиям наличные деньги, находящиеся у граждан, обменивались на новые денежные знаки до определенного срока и в определенных суммах. Вот реформа и сыграла свою роль. Дня через два после постановления о реформе вечером в ресторане вокзала появился мужчина в очках и при бороде. Никто на него, естественно, не обратил внимания. Только старшине милиции, дежурившему в ту ночь на вокзале, показалось странным, что приезжий слишком уж долго пьет чай, к билетной кассе не наведывается, о поездах не справляется. После двенадцати часов ночи приезжий вышел на перрон. Поездов не ожидалось, и старшина милиции на всякий случай отправился за любителем чая. Дойдя до конца платформы, неизвестный неожиданно юркнул под вагон стоявшего в тупике состава. Это было уже нарушением, и старшина бросился за неизвестным. Однако догнать нарушителя ему не удалось.

А ранним утром, когда рассвет еще и не наклевывался, в железнодорожное отделение милиции явилась гражданка и сообщила, что минувшей ночью, часа в три-четыре, она вышла во двор и заметила, что в сарае соседей мерцает фонарь и слышится какая-то возня. Не дожидаясь рассвета, она и бросилась в милицию. Дежурный по отделению сразу же установил, что сарай, о котором вела речь бдительная гражданка, принадлежит сожительнице разыскиваемого преступника Тимофея Фаддеевича Жаброва. А тут еще явился с дежурства старшина и доложил о появлении подозрительного приезжего.

Естественно было предположить, что в город пожаловал сам Жабров. Дом и сарай на Паровозной улице оцепили. Ночного гостя застукали в сарае. Им и впрямь оказался Жабров. Там же обнаружили яму, в которой хранились мешки с большой суммой старых денежных знаков и облигаций государственных займов. На допросе Жабров показал, что эти мешки с деньгами везли в эвакуацию в сорок первом году работники одного украинского областного банка. Банковских деятелей Жабров собственноручно порубал топором, а деньги «на всякий случай» закопал в сарае. С этого, собственно, и началась его деятельность при новом порядке.

После войны с чужим паспортом Жабров уехал в Темир-тау, устроился на руднике, так сказать, ушел под землю. Работал хорошо, его фотография в очках и с бородой даже красовалась на Доске почета. Женился, получил квартиру. А вот когда узнал о денежной реформе, взыграло кулацкое сердце. Не пропадать же такому богатству. Не рискнуть ли? И рискнул.

Титарев ладонями сильно растер обрюзгшее, с нездоровой желтизной лицо.

— Сила и живучесть у Жаброва была истинно распутинская. Помните, как убивали Гришку! И цианистым калием травили, и в упор стреляли, и в прорубь бросали. А он из проруби лез, как медведь, да еще глаза с угрозой таращил. Так и Жабров. При аресте одному оперативному работнику лопатой полголовы снес.

«Знаю, знаю его лопату, его руки, его силу», — думал Полуяров.

— В тюрьме, уже во время заседаний военного трибунала, Жабров ночью в камере решетку вывернул. А ведь сто лет держалась, тюрьму еще при Николае Палкине построили. Повезли его на место массовых расстрелов мирных жителей. На окраине города кирпичный завод есть…

— За Московскими воротами. Я когда-то, еще мальчишкой, там работал, — уныло произнес Полуяров.

— Вот как, — посмотрел Титарев на собеседника. — Значит, и вы от станка. Я тоже в фабзайцах ходил. Ну, ваш завод уже восстановили, опять дымит — кирпич после войны позарез нужен. Сколько руин и пепелищ осталось. Завод работает, но старый карьер не трогают. В нем до сих пор раскопки производят. Много людей там погибло.

— Зарой.

— Кого зарой? — не понял Титарев.

— Так мы карьер тогда называли: зарой!

— Не знаю. По делу он как карьер проходил. Так вот привезли Жаброва в карьер. Ходил он, показывал и рассказывал: тут ройте, одна партия человек триста. А там — вторая, побольше будет. С тысячу. И детей, спрашиваем, расстреливали? А куда же их девать, отвечает. На развод оставлять, что ли? И говорит спокойно. Ни раскаяния, ни угрызений совести.

— Робот!

— Что робот? — опять переспросил полковник.

— Жабров — робот. Ничего человеческого в нем и раньше не было.

— Да вы, оказывается, и Жаброва знали? — почти с профессиональным любопытством спросил Титарев. Полуярову даже показалось, что собеседник с недоверием посмотрел на его полковничьи погоны.

— Знал. Работал с ним рядом. И потом встречал. В сорок первом. Перед приходом немцев в город. — Полуяров говорил отрывисто, как всегда, когда волновался.

Теперь Титарев уже с нескрываемым интересом смотрел на сидящего перед ним полковника.

— Жаль, поздно об этом узнал, а то бы мы и вас свидетелем вызвали. Обрисовали бы довоенный облик этого монстра. Впрочем, среди свидетелей был один, который Жаброва до войны знал. Тоже офицер. Лейтенант. Фамилия его, дай бог памяти… Громкая такая фамилия. Да, Карайбог! Лейтенант Карайбог!

— Семен?

— Верно, Семен. И его знали?

— Друг. Вместе на кирпичном работали. Заройщик.

— Серьезный мужчина ваш Карайбог. Когда давал показания, то так разошелся, что мы боялись: выхватит пистолет и перестреляет всех наших подсудимых во главе с Жабровым. И процессу конец. Хорошо, что в зале жена Карайбога оказалась, выручила. Крикнула: «Сема!» — и словно на кипящее молоко подула — сразу стих Карайбог.

— Душагорит!

— Как понимать: душа горит?

— Так мы на заводе Семена Карайбога звали: Сема — Душагорит! Горячий он, но славный.

— Воевал Карайбог хорошо. Вся грудь в орденах. Видимо, с Тимофеем Жабровым у него свой личный счет был.

И Полуяров внезапно вспомнил: да ведь жену и сына Алеши Хворостова расстреляли в том карьере на кирпичном! И расстрелял Жабров. Вот то главное, что он предчувствовал, что томило его весь вечер. Значит, и он повинен в смерти родных Алеши. Почему он тогда, в тот осенний вечер, не задержал, не сдал коменданту Жаброва? Ведь догадывался, что Жабров готовится к предательству. Или уж вынуть бы пистолет. Побоялся. Гуманизм! Самосуд! Штрафная! Спросил хрипло:

— Приговор Жаброву уже вынесен?

— Третьего дня в исполнение приведен.

— Расстреляли?

— Повесили. И представляете, в ночь перед приведением в исполнение приговора, когда Президиум Верховного Совета уже отклонил его просьбу о помиловании, он обратился к начальнику тюрьмы. И что попросил! Никогда не угадаете. Нормальному человеку даже вообразить трудно. Попросил, чтобы к нему в камеру женщину привели.

…Сидели молча. Мрачные, уставшие, словно постаревшие. Молча слушали, как стучат колеса, как скрипит вагон тонкими сухими перегородками. Внезапно приподнялась Нонна с широко открытыми испуганными глазами.

— Ты здесь, Сережа? Боже! Мне такой ужасный сон приснился. Дай руку.

Полуяров сел возле Нонны. Та снова опустилась на подушку, прижала к лицу руку мужа. Сергей ощущал теплоту ее дыхания и полуоткрытых губ. Когда Нонна уснула, осторожно убрал руку.

— Славная у вас жена, — шепотом, чтобы не потревожить спящую, проговорил Титарев.

— Как Чехов писал: жена есть жена.

— Не скажите, — покачал головой Титарев. Проговорил с неожиданной грустью: — Только под старость начинаешь по-настоящему ценить хороших и милых женщин. Помните, у Тютчева:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Встал. Потянулся.

— Что-то я совсем раскис. Устал до чертиков. Пора в объятия Морфея. — Раздеваясь, вздыхал: — Нет, уйду в отставку. Ну их подальше, преступников, предателей, подлецов. Пусть кто помоложе с ними возится, а я буду клубнику сажать да внукам сказки рассказывать.

— Надо покурить, — и Полуяров вышел в коридор.

Там было пусто, все двери в купе закрыты, проводницы и те притихли в своем отделении. Темная, беззвездная ночь стремительно проносилась за окном. Полуяров смотрел в темноту, и на душе тоже было темно. В голову лезли невеселые мысли. Много ошибок, оплошностей, глупостей совершил он в жизни. Но все ошибки и промахи отступили назад, стушевались, сникли, уступив место одной главной, самой большой ошибке: Жабров! Глядя в темень ночи, думал с сожалением и упреком: почему они тогда на зарое не догнали Тимошку Жаброва? Почему в ресторане не прислушался к словам официантки, безошибочно определившей, что Жабров враг? Почему на пустынной Паровозной улице он отпустил Жаброва, не задержал? Мог! Должен был! А не сделал, прошел мимо, позволил Жаброву ходить по нашей земле. Почему?

— Да что я в самом деле заладил: почему, почему? — тряхнул головой Полуяров. — Черт с ними, с Жабровым и прочей мразью. Главное мы сделали: победили! Теперь жизнь перевернула страницу, и пусть на ней, новой и чистой, время пишет только светлые строки.

…А тем временем на востоке уже посветлел и стал розовым край неба. Казалось, что поезд мчится, спешит в рассвет. Вереница легких облачков остановилась в набирающем синеву небе, готовясь встретить восход солнца. Так сбегаются легкомысленные поклонницы встречать выход любимого тенора.

Поезд шел среди знаменитых среднерусских садов. И сады цвели. Густо, неистово, к урожаю. И цвет их был розов. Может быть, от первых лучей солнца.

Content

Иван Свистунов
ВСЕ РАВНО БУДЕТ МАЙ
роман

Глава первая ЗАРОЙ

Глава вторая НОННА

Глава третья «МОЖЕ, В МАЕ, МОЖЕ, В ГРУДНИ…»

Глава четвертая ВЕРА. НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ

Глава пятая УЛИЦА ЗОЛОТАЯ

Глава шестая ЧУЖАЯ КРОВЬ

Глава седьмая КРИК

Глава восьмая ШЕСТНАДЦАТОЕ ОКТЯБРЯ

Глава девятая БЕЙ ВРАГА!

Глава десятая СВЯТОЙ КРЕСТ

Глава одиннадцатая НОЧНОЙ ПОИСК

Глава двенадцатая «ВОЙНА ВСЕ СПИШЕТ»

Глава тринадцатая ЕСЛИ ДОЙДЕШЬ ДО БЕРЛИНА…

Глава четырнадцатая ВСТРЕЧИ

Глава пятнадцатая МОГИЛА НА ОДЕРЕ

Глава шестнадцатая ДОШЛИ!

Глава семнадцатая ОТМЩЕНИЕ

Глава восемнадцатая В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Глава девятнадцатая КСЮША

Глава двадцатая А ЯБЛОНИ ЦВЕТУТ!