О'Рэйн

Мы здесь есть

Океан с высоты был голубым-голубым, сочным, как на детском рисунке – когда в стилке можно выбрать любой цвет, краска щедро льется на бумагу, и вот уже волны, и вот уже глубины, и вот уже глаз режет…

– Искупаться бы! – сказала Марта мечтательно. Она смотрела вниз, и глаза ее на темном лице были как этот океан – голубые, красивые, возможно опасные – кто знает, что там, в глубине, водится, как часто поднимается к поверхности и чем промышляет. Глеб с нею познакомился совсем недавно – любовь, как говорится, вспыхнула мгновенно, но он отдавал себе отчет, что девушка эта для него все еще – почти незнакомка, что знает он о ней лишь немножко личного (иногда шепчет во сне детским голоском), немножко бытового (кофе не любит, чай без сахара), немножко семейного (мать – архитектор, отец – Учитель на покое, живут в Камышине, сами варят пиво по старинным рецептам, без синтеза, а только с ферментацией, гадость несусветная и голова потом болит). И еще – что Марта будет зоопсихологом со специализацией по китообразным, что из воды может часами не вылезать, а дыхание держит минут по двадцать – сам Глеб больше пяти минут никогда не выдерживал, легкие-то можно разработать, если стимул есть, но скучно, да и зачем?

Была Марта прекрасной, желанной и загадочной террой инкогнитой, так же как и планета под ними (у белой звезды ЕН514, система Мирины, земного типа, гравитация 1.2, состав атмосферы сопоставимый, в сутках двадцать часов, океан слабосоленый, кислотность 7.5).

– Глеб, – не унималась Марта. – Гле-буш-ка. Ты мне обещал романтику на пляже. Пусть же она поскорее настанет! Хватит разведки с воздуха. Хочу из воды!

Глеб немного побурчал про кодекс облета новых планет, про протоколы ГСП, но ему и самому уже поднадоело скользить над одинаковыми лесами на одинаковых островах, похожими с высоты на зеленые мохнатые вязаные шапочки, разбросанные по гигантской голубой луже.

– Ладно, садимся, – прищурился он и был за это чмокнут в щеку.

Пахло прогретым камнем, речной водой, как на Волге, сладкими цветами и, почему-то, креозотом. Над островом возвышалась коническая скала с крутыми склонами, около километра высотой. Пляж был скальный – гладкий камень плитами наискосок уходил в воду, солнце просвечивало голубизну, где колыхались разноцветные леса водорослей – желтые, красные, зеленые.

– Красиво, – сказала Марта. – Но как-то ярко очень, чуть-чуть слишком. Будто бы ребенок эту планету раскрашивал и с оттенками не возился. Ой, посмотри-ка!

Из глубины поднялась стайка рыбок, тоже очень ярких, золотисто-фиолетовых. Марта опустила руку в воду, и они бесстрашно тыкались в ее ладонь, плавали вокруг, любопытствовали.

– Не боятся! – восхитилась Марта. – Интересно, а может ли быть сбалансированная экосистема, в которой животные не пожирают друг друга? Совсем? Мир без страха? Планета, где условный лев возлежит с условным ягненком, всегда, от начала времен?

– Вряд ли, – вздохнул Глеб. – Все же завязано на ресурс, на усилие, с которым добывается пища… эволюция имеет свои законы… Эй, кстати, они тебя еще не едят? А то отвлекут внимание, а потом – цап! Будем потом тебе полгода новые пальцы отращивать!

Марта засмеялась, отряхнула с длинных темно-шоколадных пальцев синие брызги, села рядом, подставила Глебу горячие губы. От нее пахло малиной. Потом они лежали, бездумно смотрели в небо, камень под ними был горячим.

– Почему небо голубое? – спросила Марта. – Мы в пятнадцати световых годах от Земли… А оно голубое! Я думала – на других планетах иное небо…

– Атмосфера почти такая же, – полусонно, расслабленно отозвался Глеб. – Мы дышать можем? Можем! Значит, и свет так же рассеивается. Рассеяние Релея, короткая длина волны у синего цвета, длинные волны сильнее рассеиваются… Кстати, если присмотреться, это небо куда сильнее фиолетовым отдает – потому что спектр у звезды другой. На Венере раньше было оранжевое – до дистилляции атмосферы. Теперь тоже синее. Ну да ты сама такие вещи помнить должна.

– Я – гуманитарий, – сказала Марта. – Ничего никому не должна. Стихи всегда помню с первого раза. Коэффициенты – нет. Стихами мне расскажи, тогда запомню.

– Я люблю тебя и небо, только небо и тебя, – неожиданно для себя самого сказал Глеб. – Я живу двойной любовью, жизнью я дышу, любя.

И тут же смутился, покраснел, а Марта счастливо и удивленно засмеялась.

– Неужели твои? – спросила она.

– Нет, – Глеб сел, натянул шорты. – Не мои, а поэта Брюсова. Хотя я, может, тоже в душе поэт. Чего смеешься? Поэта легко обидеть! Я вот про тебя сейчас возьму и сочиню, хоть и нелегкое у тебя имя для нашего поэтического ремесла. Вот, слушай.

Марта!

Красота золотого стандарта!

Я бы мог умереть от инфаркта (но не стану, пожалуй)!

Лейся, кварта! Бейся, Спарта!

Ах, Марта, марта (а также апреля, мая, июня), боюсь, не дождусь…

– Хватит с меня высокой поэзии, – сказала Марта, а когда Глеб стал бузить и вставлять в стих Буонапарта, закрыла ему рот поцелуем.

– Пойдем поплаваем, – предложила она. – Дому еще часа полтора дозревать.

Из механического эмбриона уже развернулся маленький – на двоих – домик, стены тянулись вверх, набирали толщину, молекулы выстраивались в кристаллические решетки. Еще немного – и можно будет упасть в кровать, сесть за стол или под душем постоять горячим. Впереди – две недели роскошных робинзонских каникул, любви, разговоров обо всем… Было у Глеба хорошее такое предчувствие, холодок в животе: Марта – настоящая, та самая, с нею всегда будет весело, всегда интересно, а значит – и быть надо всегда вместе, зачем же разлучаться и время терять? Вернутся на Землю – можно обсудить, как все обустроить побыстрее, где жить – в Питере или в Рио.

А сейчас, и правда, почему бы не поплавать? На расстоянии полутора миль в воде не регистрировались никакие животные крупнее леща, но Глеб на всякий случай пристегнул к бедру парализатор, а к плечу – длинный охотничий нож, год назад самолично заточенный на Пандоре. Ребята заманили рассказами о прелестях охоты на тахоргов. Вадим, профессор кафедры структурной лингвистики – он для добровольцев ГСП читал курс – даже коллекцию черепов показывал. Весело было – пока готовились, песни пели, охотничьи байки травили. А как сама охота началась – Глеб в полное недоумение пришел. Ему обещали, что кроманьонские инстинкты включатся, адреналин попрет, тело само будет знать, что ему делать, как двигаться, как стрелять, куда нож… А Глебу так стало плохо, так стыдно, когда тахорг заревел, сраженный тремя выстрелами, когда в траву покатился кубарем, когда кровь брызнула… Он на Пандоре с тех пор так и не бывал и с ребятами этими старался больше не общаться.

– Дикость! – говорил он сердито отцу и матери, те кивали, соглашались, предлагали ему статью про это написать. – Атавизм! Позор для цивилизации – забавы ради убивать высших животных! Не от этого ли наши предки так долго уходили? Где тут наши добро и гуманизм?

– За мною не пытайся угнаться, – сказала Марта, возвращая Глеба в настоящее. – Я тренированная, а ты… не такой тренированный. И не рисуйся – выныривай почаще. Иди сюда, линзы поставлю.

Глеб смотрел на нее и думал, что она очень под стать этой планете – ярко-коричневая кожа, ярко-голубые глаза, ярко-зеленый купальник. Парализатор она тоже взяла – рыбки рыбками, а если что-то большое с глубины поднимется быстро, то быть готовым не помешает. Марта легкими, точными касаниями закрыла его глаза двумя линзами из коробочки на поясе, и все тут же стало расплывчатым, нечетким, покуда они не нырнули – сразу под скалой было глубоко, вода оказалась прохладной и прозрачной, ласкала кожу.

Рыбки так и не уплывали, кружили вокруг, их становилось все больше – будто молва шла по океану о двух невиданных существах, на которых непременно стоило взглянуть, и вот фиолетовые, белые, красные рыбки с детским каким-то любопытством следовали за незнакомцами. Марта плыла мощно, красиво, угнаться за нею было нелегко. Она остановилась у водорослей, стала рассматривать листья, а Глебу пришлось подняться наверх за воздухом. Он уловил на пляже расплывчатое движение, дернулся, вытащил одну линзу, зажмурив другой глаз. В тени их растущего домика сидело небольшое животное, похожее на толстого мохнатого поросенка, и задумчиво чесало за ухом передней лапой. Через пару секунд потянулось и начало точить зубы об угол.

– Эй, – крикнул Глеб, – ну-ка! Кыш! Брысь! Прочь! Шу отсюда!

Зверь не подал и виду, что услышал Глеба, и поднялся на задние лапы, чтобы дотянуться зубами повыше. Глеб сунул голову в воду – Марта была все там же, у подводного леса – помахал ей: «поднимайся!» и поплыл к берегу – спасать дом и глупое инопланетное животное, которое сейчас нажрется земной биомеханики, а потом возьмет да и скончается в страшных судорогах.

Дом был спасен быстро – животное увидело, как Глеб бежит по скале, сердито разбрасывая брызги, и с некоторым сожалением, но без малейшего страха перестало грызть угол, повернулось и пошло к деревьям. Плюхнулось в тень и стало ждать, когда Глеб уйдет. Глеб засмеялся – вот же пройдоха! – и решил дождаться Марту на берегу, сейчас вынырнет, удовлетворив первое любопытство, и можно будет поесть, пикник устроить, а там и дом готов будет. Поваляться, вздремнуть – а потом с оборудованием нырнуть, глубоко, на пару часов, погулять у корней разноцветного подводного леса. Линзу он пока не снимал, смотрел вокруг одним глазом, прищурившись. И тут зверь, которого Глеб уже решил назвать в честь Марты мартыном, вдруг поднялся, уставившись на голубую гладь воды, потом протрубил странную, беспокойную ноту – и раз, и другой, меняя модуляцию, будто сказал какое-то слово.

– Ты чего, мартынчик? – спросил Глеб, взглядывая на часы. Пятнадцать минут, как они нырнули, хорошо бы уже Марте и подняться, не тянуть до последнего, не терзать товарища беспокойством. Еще через две минуты Глеб решился (пусть сердится, пусть губы поджимает, пусть бурчит про самолюбивого самца-защитника!) и, в несколько огромных прыжков преодолев расстояние от дома до воды, оттолкнувшись от скалы всей мощью ног, снарядом вошел в воду. Глаза тут же поменялись – левый видел расплывчато, а правый – четко. Но оба видели, что Марты не было. Совсем не было, нигде. Глеб поплыл туда, где ее оставил – у разноцветных подводных стеблей, осмотрелся лихорадочно, поднялся опять на поверхность, захлебываясь ужасом. Двадцать минут. Ей срочно нужно вдохнуть. Глеб сам задышал часто-часто, перенасыщая кровь кислородом, потом нырнул вертикально вниз – глубже, глубже, пока вода не стала давить на уши, нажал кнопку браслета на запястье – сквозь воду пошли звуковые волны, заунывные и тревожные. Рыбки бросились врассыпную блестящими разноцветными фейерверками – им явно не понравился звук. У Марты был такой же браслет, но тревогу она не нажимала. Выныривая, Глеб наглотался воды – она оказалась горькой – и на берегу его тут же вырвало. Он стоял на коленях, содрогаясь в рвотных позывах и в ужасе. Мартынчик подошел поближе, что-то пропел нежно и грустно.

Глеб, не обращая на него внимания, судорожно рылся в настройках биоанализатора – надо проверить воду на кровь, даже несколько капель должны определиться в радиусе полумили. Как же так, как же так, а? Сидели, говорили, катались по гладкому камню, целовались и смеялись. И – прошло тридцать четыре минуты совершенно обыкновенных, ординарных событий, гром с неба не грянул, мир не перевернулся, океан не вскипел, а Марты вдруг не было, и вся жизнь, которую Глеб для них любовно придумал и в мечтах уже начал проживать – она лопалась, горела, и Глеб стоял в огне и тоже горел заживо. Мартынчик потрусил за ним к воде, но держался чуть позади. Крови в океане не было. Ни капли.

Глеб достал акваланг из глайдера, настроил, приладил маску (тридцать восемь минут, еще можно откачать), нырнул в воду, как в свое отчаяние. Сорок минут. Пятьдесят. Еще полчаса. Дно. Темно. Течения нет. Крови нет. Марты нет. Корни у водорослей были, как земные коряги, – огромные, с Глеба толщиной, узловатые и слабо пульсирующие. Он поплыл среди них, светя фонарем – видел он в темноте неплохо, но боялся хоть что-нибудь пропустить, хоть какую-нибудь подсказку. С песка на дне поднялась и величественно поплыла прочь плоская рыба вроде камбалы. По серой шкуре ее переливались ярко-зеленые пятна, как Мартин купальник. Между водорослями темнела арка затопленного рукотворного строения, лежали какие-то обломки, колонны. В любой иной момент Глеб бы забурлил от восторга, что, как в легендах ГСП, походя открыл цивилизацию, живую ли, мертвую ли, но сейчас ему было настолько не до того, что он даже внимания не обратил. Под одной из коряг что-то тускло блеснуло – Глеб бросился туда так, что лоб рассадил о вырост корня – это был парализатор Марты, он упал на дно и лежал на дне, как и положено металлическим предметам.

– Кровь! Кровь! – запищал анализатор. Это кровил его рассеченный лоб, но через несколько минут перестал, а к тому моменту, как Глеб вынырнул, ссадина уже закрылась, как и не было.

Дом стоял на берегу – готовый для счастья, для смеха, для их приключений на планете, которую они и назвать-то еще никак не успели. Глеб не пошел в дом, сидел на берегу и тупо смотрел в воду. Через три часа солнце начало клониться к закату, океан менял оттенки фиолетового. Рыбки плавали у берега. Мартынчик пришел, посидел рядом, погудел что-то, ушел.

Глеб знал, что нужно поднять глайдер, вернуться к кораблю, оставленному заряжаться на полюсе, где не заходило солнце. Выйти на связь с Землей. Дождаться решения специалистов. Позвонить родителям Марты, сказать им, что прекрасная, любимая, полная жизни и таланта двадцатипятилетняя Марта – что она погибла.

«Я люблю тебя и небо, только небо и тебя»…

От потрясения и горя Глеб неожиданно заснул, и приснилось ему, что Марта где-то на острове – решила подшутить над ним и отплыла за каменный мыс. Там вылезла на берег, смотрела на него из-за деревьев, а когда увидела, как он мечется, – раскаялась и не знает, как теперь ему на глаза показаться. Во сне это объяснение казалось таким логичным и естественным, что он испытал огромное, чуть ли не до слез, облегчение. С тем и проснулся и тут же понял, что это неправда.

И так у него сердце стиснуло, что он даже не испугался, увидев, что рядом с ним сидит мартынчик, а вокруг – полдюжины его взрослых родственников, каждый два метра в холке, похожие уже не на смешных поросят, а на могучих медведей – плечистых, мощных, покрытых густой ярко-кофейной шерстью. Глеб вскочил на ноги, положил одну руку на парализатор, другую в воздух поднял.

– Уу-бры-за-за-за, – проворчал медведь с белым пятном на щеке, протянул здоровенную лапу с длинными когтями, и Глеб вдруг заметил, что когти эти изукрашены разноцветными узорами – круги, линии, спирали.

«Они украшают свои тела! – подумал Глеб. – Они разумны, у них есть искусство и речь! Может быть, они видели, что случилось с Мартой? Может быть, она все-таки на острове? Ведь тела – тела не было! А течения там никакого!»

Все это пронеслось у него в голове одновременно, он зачем-то поклонился медведю, показал ему свою открытую ладонь, потом показал на глайдер и жестами изобразил, как достает оттуда мнемотехнику, закрепляет ее на голове, и тут же начинается прекрасная дружба.

– За-за-за, – повторил он, стараясь попасть в тон медведю.

Мартынчик издал несколько задыхающихся, булькающих звуков, которые могли быть смехом. Взрослые молчали.

– Глайдер, – сказал Глеб, снова показывая на машину. Медведи расступились, позволяя ему пройти, но когда он достал и показал им черную гладкую коробочку мнемосинтезатора, вдруг заворчали, мартынчик взвизгнул и убежал за спины взрослых. Это было первое подобие страха, проявленное кем-то на планете.

– Нечего бояться, – сказал Глеб, поднимая мнем обеими руками – тяжеленный, зараза. Тут его сзади кто-то приложил по голове, сильно, и он упал, почти потеряв сознание. Но слышал, как медведи ревели друг на друга, мартынчик что-то трубил, потом Глеба подняли, понесли.

– Я слышу, друзья, не ссорьтесь, – хотел он сказать, но тут его (наверное случайно) приложили головой о дерево, и слышать он перестал.

Очнулся он от запаха дыма – вдохнул его, не открывая глаз, нос защекотало. Глеб тут же вспомнил, как в детстве они убегали вечером из школы к Волге, в лесах собирали и жгли листья, смеялись… Запах был совершенно таким же, и Глеб казался себе совершенно таким же – будто бы в эту секунду ему одновременно было восемь, и шестнадцать, и тридцать лет. Более того – все другие, еще не наставшие Глебы-из-будущего, тоже вдыхали с ним дым костра в эту секунду и тоже были им.

Секунда кончилась, и Глеб открыл глаза. Он лежал у стены на низком упругом топчане, покрытом плотной мягкой тканью, ярко-желтой, с сиреневыми прожилками. Глеб машинально погладил ее и понял, что это огромный выделанный лист какого-то дерева. На низком столике (тоже из листьев, жестких, красных) стояла раскрытая коробка с мнемом. Все было на месте, и аппарат, и три пары кристаллов. Глеб сел и осмотрелся. Он лежал в углу небольшого открытого зала с тремя колоннами вместо одной из стен. Несмотря на простоту, комната была очень красива – изгибами невысоких стен, расцветкой гладкого пола – краски казались чуть мягче природных, пропущенными через призму разума и искусства. В темно-фиолетовом небе, очень ярком, как все здесь, светили звезды.

Медведь (мартын?) сидел у очага спиной к Глебу, дым вытягивало в потолок. Повернулся, что-то прорычал низким голосом (ваа-лыы-неразборчиво). Показал на свой затылок, потом на Глеба. Глеб потер шишку – та уже едва ощущалась.

– Ваа? – спросил он мартына.

– Ваа-лл, – повторил мартын, прикладывая лапу к груди.

– Ваал, это – синтезатор, – показал Глеб на мнем, на свою голову, потом на голову мартына. – Мы будем понимать друг друга. Вот посмотри…

Он медленно поднял два кристалла, прилепил к вискам, они с нежным чмоком присосались к коже. Поднял коробочку мнема. Предложил мартыну вторую пару кристаллов, показывая на его голову под небольшими мохнатыми ушами. Ваал взял кристалл, обнюхал его, лизнул, потом приложил к голове.

– Здравствуй, Ваал, – сказал Глеб. Подумал, потом вскочил и поклонился. Снова сел. – Меня зовут Глеб. Я пришел из другого мира. Я рад нашей встрече.

Мартын молчал, и Глеб преисполнился сомнений. Профессор-охотник-лингвист Вадим, обучая их пользоваться мнемом, говорил, что им-де повезло – это совершенно новое оборудование и мнемом называется лишь по старой памяти.

– Теперь можно сразу работать с… аборигенами, – сказал он тогда. – А вот нам раньше приходилось действительно учить язык…

И задумался, поморщился, будто вспомнил что-то неприятное, беспокойное.

Глеб сейчас тоже забеспокоился – чего это Ваал молчит? Может, у мартынов мозговые волны другие и устройство не заработает? Что же тогда делать?

– Глееб, – медленно сказал-проворчал мартын. – Приятности тебе (добра, удовольствий), – тройным эхом значений перевел синтезатор, – в будущем и настоящем.

Ваал поднялся и поклонился Глебу – то ли потому, что у них так было принято, то ли копируя дружелюбного пришельца.

– Прости нам свою травму (повреждение, боль) – сказал Ваал. – Один из нас, Усо, – горячо-злой. Делает вперед, думает – позже. Он решил, что это… – он показал на коробку с мнемом длинным изукрашенным когтем, – одна из смерть-машин (аппаратов, техники), которыми пользуются вееси. Кто попадает под их черные лучи – умирают за три дня. Мой отец продержался пять, он был очень силен.

– Вееси? – спросил Глеб. – Другое племя? Вы враждуете?

– Народ моря, – прорычал Ваал.

Ступая на задние лапы, но касаясь пола и передними – как слегка распрямившийся медведь, – он прошел к одной из трех колонн, за которыми не было стены. Глеб подошел, и сердце гулко стукнуло от неожиданности – комната обрывалась в пустоту, под ними был склон горы, далеко внизу – каменистый пляж, на котором он с волнением увидел темную глыбу глайдера и силуэт дома – окна мягко светились, почувствовав ночь. Дальше был океан, темно-фиолетовый, бесконечный.

– Смотри, Глееб, – показал лапой Ваал. Глеб посмотрел и ахнул от неожиданности – тут и там сквозь толщу воды виднелось слабое свечение, словно по дну кто-то продернул сияющую желтую нить.

– Мы следили (подглядывали, наблюдали) за вами. Ты и твоя женщина разговаривали, потом спаривались, потом плавали в воде. Женщина не вернулась. Она умерла в воде? Ты нашел ее тело?

– Нет. – Глеб сжал виски, случайно сковырнув один из мнемокристаллов, и успел подхватить его в последние полсекунды – упал бы в пропасть, и пиши пропало. – Я должен узнать, что с нею случилось! Ваал, помоги мне!

– Вееси, народ в океане – холодно-злые, – сказал Ваал. – Если твоя женщина не захлебнулась водою, то она у них.

– Что они с нею сделают? – со страхом спросил Глеб.

– Не знаю, – медленно ответил Ваал. – Я знаю, что мы делаем с ними. Догадываюсь, что они делают с нами. А что делать с такими, как вы, – вопрос (проблема, трудность) будущего.

– Опусти меня туда, – Глеб показал на дом на пляже. – Я голоден, там моя еда. Я устал, хотел бы спать в своей кровати. Завтра я начну нырять и искать контакта с этими… вееси.

Ваал сердито заревел, распрямившись на задних лапах и уперевшись головой в потолок. Глеб шагнул назад от неожиданности.

– Ты не пойдешь к вееси, – крикнул Ваал, широко раскрывая пасть, и Глеб заметил, что при всем внешнем сходстве с медведем клыков у него нет – только резцы и коренные. – Останешься здесь.

Он лапой смахнул с лица («морды, физиономии», – машинально подумал Глеб, уже привыкший к мнему) кристаллы, заревел что-то вроде: «Ниири».

Из-за занавеса в коридор вошел тот самый маленький мартынчик, который пробовал на вкус Глебов дом. Ваал что-то ему сказал, тот посмотрел на Глеба, подошел, ткнулся в руку лобастой головой. Глеб нацепил ему кристаллы.

– Пойдем питаться, Глееб, – сказал Ниири и вильнул коротким толстым хвостиком, которого не было у взрослых мартынов.

Питались мартыны без столов и приборов – сидя на корточках и лапой набирая из красивых мисок резного дерева еду – ярко-красные кругляши, похожие на чьи-то почки.

– Это части животных? Органы? – спросил Глеб с интересом, отправляя в рот самый большой. Вкус был приятный, похожий одновременно на сыр сулугуни и на банан.

Мартынчик поперхнулся куском, который сосредоточенно облизывал, – он вежливо решил составить гостю компанию и тоже поесть. Он выплюнул еду, пробежал вокруг Глеба несколько кругов, сел рядом, тяжело дыша.

– Мне сделалось отвратительно (тошно, неприятно) от твоих слов, – сказал он. – И даже питаться расхотелось. Как могут одни существа есть части других?

Аппетит у мартынчика пропал всего на минуту, вскоре он снова выуживал красные кусочки из миски, облизывал длинные свои острые когти – Глеб присмотрелся, они двигались раздельно, а к ладони прижимались с обеих сторон два пальца, совсем как человеческие большие.

«Пища – ягоды, вызревающие на мхе, – объяснил Ниири. – А мох везде – везде пища. Внизу под городом (поселением, крепостью) есть пещеры, там растет особая Пища. Вкусно! Но на нем ягоды медленно вызревают, несколько дней».

– Я бы хотел увидеть, как растет ваша «пища», – сказал Глеб.

– Завтра пойдем собирать, – обрадовался Ниири, отставил пустую миску, тщательно облизал ее, потом когти, потом губы. – Посмотришь. Поможешь.

Глеб обрадовался, что, кажется, взаперти его держать не будут. Решил что при первом возможном случае убежит и будет искать Марту и морских вееси, или как их там.

Он сердцем чувствовал – Марта жива, никакого мысленного отклонения от данной концепции не допускал, как бы трудно ни было, особенно глубокой ночью. Ему показали лежанку в небольшой красивой комнате, света там не было. Глеб думал сразу уйти, но решил «не дразнить спящего медведя», или как там в пословице говорится. После волнений дня ему хотелось спать. Он усилием воли расслабился, вытеснил тревогу на задворки сознания и уснул.

На следующий день в составе бригады сбора урожая из сорока взрослых и пяти маленьких мартынчиков (прелесть каких славных) они собирали на склонах горы Пищу – блестящие ярко-красные фрукты, похожие на каштаны. Они в изобилии росли на темно-зеленом густом мху, и когти мартынов оказались идеальным собирательным орудием – как Глеб ни старался, угнаться ему не удавалось даже за Ниири. Тот булькал смехом и потихоньку подъедал добычу из большого листвяного мешка, висевшего у него на шее. Глеб ловил на себе недобрые взгляды взрослых, особенно пристально наблюдал тот самый «горячо-злой» Усо с белым пятном на морде, который приложил вчера его поперек головы.

– Хеива оолее, – сказал ему Глеб заученное с утра приветствие. Добра, мол, тебе, мил-человек-или-как-тебя-там, и всяческих приятностей. Усо фыркнул и отвернулся, но краем глаза все посматривал. На обратном пути Глеб заметил, что новые ягоды Пищи уже завязались на мхе, крохотные красные шарики были неприятно похожи на разбрызганную по зелени свежую кровь. Глеб подивился такой эффективности – похоже, энергия солнца утилизировалась здесь в максимальную растительную биомассу в предельно короткие сроки. С таким обилием растительного ресурса можно, наверное, представить эту планету без хищников.

– А в море? – спросил он вечером Ваала, тот позвал его «разговаривать» (присматриваться, вызнавать информацию). – Водные существа едят друг друга?

Ваал пришел в ужас от подобного предположения.

– В море другая пища, – успокоившись, сказал он. – Растет на стеблях. Много. Если ею питаться – выздоравливаешь от заболеваний (недугов, ранений). Жаль, мы не можем добывать ее много, чтобы питаться. Раньше моря было меньше, а морской Пищи – больше. Мы питались ею и долго не умирали. Вееси и каарху не умирали друг друга…

– Каарху? – переспросил Глеб. Ваал показал на себя, потом на Усо, который вошел и тоже уселся у очага, глядя в огонь.

– Мы каарху, – сказал Ваал. – Когда-то между нами и морским народом не было печали (ненависти, исступления). Но так было очень давно.

Усо отвел глаза от огня и что-то проревел с таким отчаянием, что Глеб постеснялся спрашивать. Потупился и стал думать о Марте – легко ли ей с этими вееси, хорошо ли они с нею обращаются?

Ваал положил лапу на плечо Усо, они долго сидели молча. Потом снова повернулся к Глебу, стал спрашивать про Землю, людей, технологии, космические полеты. При всей кажущейся родовой примитивности мартынов (каарху, Глеб, каарху!) идея множественности миров, существ и цивилизаций казалась Ваалу вполне естественной и неудивительной.

Бежать Глеб передумал. Решил по-честному, добром. Представлял, как прыгает через заросли Пищи и мчится вниз по склону – только пятки сверкают. Уточкой входит в воду, плавает, морские люди не выплывают ему навстречу, он выныривает, отфыркиваясь и негодуя, а на берегу стоят и ждут его суровые мартыны и приветливый Усо… Каждый день Глеб просил у Ваала разрешения уйти искать Марту. Каждый вечер получал отказ. Дни нанизывались на нитку времени, вот уже и в неделю собрались… Глеб знал, что с Земли рано или поздно прилетят их искать – если друзья или родители забеспокоятся, то быстро выйдут на пеленг Корабля. Но до этого еще недели полторы.

– Ты тоскуешь по своей женщине? – спросил Ваал. Он удивительно быстро научился разбираться в Глебовой мимике и понимать его настроения. – Здесь есть с кем спариться, если хочешь. Твое тело совместится (подойдет, будет непротиворечиво).

Глеб мучительно покраснел, вежливо отказался и вдруг понял, что не видел среди сотен мартынов ни одной женщины. Осторожно спросил об этом Ваала.

– Как – где женщины? – удивился тот. – Они – везде, они – каарху. Усо – женщина.

Глеб подавился крупной ягодой Пищи, которую по-гурмански катал во рту. Он попал в лексическую ловушку – в языке мартынов не было категории рода и мнем переводил на русский в мужском.

– Нас мало, – сказал Ваал грустно. – Когда ушла суша, два каарху из трех умерли, – он поднял вверх три когтя и отвел два в сторону. – Пять детей из шести умерли, – он поднял вторую лапу, отставив вверх один-единственный коготь. – Острова уходят в воду, медленно, но постоянно. Женщины не хотят рожать. Они боятся опять видеть, как тонут дети. У Усо было четверо…

– Отчего ушла суша? – спросил Глеб пересохшим ртом.

– Вееси, – плюнул словом Ваал. – Они погубили мир…

Много лет назад вееси нашли под водой древние коридоры из желтого прозрачного камня. Под морское дно уходили они, под берега, под горы, червоточинами в коже мира. Неизвестно, кто и когда их сделал. Тоннели были частично затоплены, но имели множество полостей с воздухом, вееси могли в них продвигаться и дышать, начали исследования. Они нашли странные агрегаты, стали их активировать и пробовать. Однажды случился взрыв необыкновенной силы, вся планета дрогнула, огромная волна прошла по океану, смывая жизнь с островов – которые были тогда в десятки раз больше, многие соединялись друг с другом мостами или переправами. Потом стало жарко, жарче с каждым днем, невыносимо. И вода начала подниматься – захватывая и убивая оставшиеся поселения.

– Теперь поднимается на пару когтей в год, – сказал Ваал. – У каарху еще много лет жизни. Но когда-нибудь последний из нас умрет голодным, стоя на одной ноге на последнем клочке суши – вершине самой высокой из гор. Или утонет. Так или иначе – его умрут вееси. Как умирают нас сейчас, если мы пытаемся добраться до других островов и узнать, живы ли там каарху. Или плаваем за морской Пищей… Вееси умирают нас металлом, лучами смерть-машин, искрами, водой…

«Машины Странников! – подумал Глеб. – Планетарная катастрофа!»

– Не обязательно плыть, – сказал он и стал возбужденно ходить по комнате. – Можно на глайдере слетать. Он поднимет… – Глеб, прищурившись, прикинул вес Ваала, – меня и пятерых каарху. Можно слетать на любой остров, проведать, как там у них дела. Или я могу оттуда ребят привезти…

Ваал смотрел на него и молчал.

– Ужас какой, – говорил Глеб, – все страдают и «умирают» друг друга вместо того, чтобы договариваться и планету чинить. Ну с этим-то мы вам поможем. На Землю вернемся, соберем специалистов по климату, по планетарным изменениям… У нас даже на Венере теперь красота и комфорт!.. Вам надо полярные шапки снова заморозить, вернуть смену времен года… Наверняка восстановить можно… Я бы слетал и позвал людей. Но без Марты никуда. Хотя если мы тут еще дней двадцать пробудем, кто-нибудь за нами должен прилететь… Ваал, отпусти меня, друг? Мне нужно найти мою Марту. Потом мы вам поможем, обещаю!

– Иди за мной, – наконец сказал Ваал, поднимаясь и тяжело ступая к выходу из комнаты. Они пошли по коридорам не вниз, как надеялся Глеб (к выходу, к словам «иди, друг, найди свою любимую, а потом вернись в сиянии мощи и разума своей цивилизации»), а вверх, где он еще не бывал.

– Куда мы идем?

– В ритуальный зал (научную комнату, жестокое помещение), – ответил мартын.

Они вошли в высокий зал. Потолок его был обшит большими синими листьями, они неярко, ровно светились. Одной стены не было, как во многих помещениях в горе, свод потолка нависал над обрывом, как огромный клюв. За невысоким каменным барьером уходила отвесно вниз пустота, десятки метров пустоты – и плескалась голубая вода океана.

По залу стояли большие каменные лохани, Глеб шагнул ближе, посмотрел – и вскрикнул в ужасе.

– Это женщины морского народа, – медленно сказал Ваал. – Те, кого нам удалось поймать.

– Вы что… охотитесь на них? Только на женщин?

– Мы ловим любых вееси. Они не говорят нам своих тайн, хотя мы спрашиваем умело и без устали. Мужчины умирают быстро. Женщины – медленно, они полезнее, мы спариваемся с ними, это очень приятно. Ты тоже можешь попробовать… И спрашивать их, где может быть твоя женщина Маара…

В четырех каменных ваннах в воде лежали женщины. У них была голубая кожа, толстые, почти человеческие тела без талии, с небольшими округлыми грудями, и плоские лица без носов, но с крупными губами. Лица выступали из воды, женщины дышали открытыми ртами – кроме последней, самой маленькой, по человеческим меркам – подростка. Глеб, содрогнувшись, дотронулся до ее плеча и понял, что девочка мертва. Из ее висков торчали небольшие стержни из гладкого черного камня – как рожки, как кристаллы мнема – кожа вокруг них была вздутой и воспаленной.

– Так мы останавливаем их крики, – объяснил Ваал, внимательно наблюдавший за Глебом. – Вееси умеют говорить в твоем разуме. И кричать так, что ты готов разорвать собственную голову на куски, чтобы стало тихо…

Он подал знак мартыну, стоявшему у дверей, тот подошел вразвалку, поднял из лохани тело девочки – с него лилась вода – донес его до барьера над пустотой и небрежно сбросил вниз. Потом вернулся, потянул рычаг – вода, булькая, ушла. Глеб стоял растерянный, слушал, как колотится его сердце. Одна из русалок (как же их еще называть?) чуть приподняла голову из воды и смотрела, как мертвая отправляется в море. Потом перевела взгляд на Глеба. Глаза у нее были ярко-зеленые с серебром, почти круглые, без белков, с черной дырой зрачка. В висках торчали камни. Она посмотрела Глебу в самую душу, а потом закрыла невозможные свои глаза и ушла под воду.

– Мы зовем ее Третья, – сказал Ваал. – Она пережила уже пятерых, которых мы поймали после нее, очень живучая. Никогда не сказала ни слова. Я спаривался с нею много раз, приятность велика…

Глеб подумал, что если Ваал сейчас опять ему что-нибудь предложит, то он его просто ударит – наотмашь, как получится, много раз, пока не избавится от гнева и бессилия, рвущих грудь. Потом сиганет с обрыва – очень высоко, конечно, можно разбиться, вода при таком ускорении лишь чуть мягче камня… Так, стоп, а девчонок этих русалочьих, что же, здесь оставить придется?

Ваал сбросил кристаллы мнема с головы и ушел. Глеб тоже не смог больше находиться в жестоком помещении. Ушел бродить по коридорам, вышел на склон, где росла Пища. Тоскливо смотрел вниз – на дом и глайдер, которые, как и он сам, казались на этой планете осколками чужого, более простого и чистого мира.

Глеб не спал, сидел на лежанке с мнемом, коротал время, заучивая слова каарху – когда они прилетят с экспедицией спасать планету, неплохо будет знать язык.

– Аутаа… Тууоо… Риивулеее.

Мартыны не следили за ночным порядком – в этот поздний час спали все, кроме тех, кто внезапно просыпался голодным и брел «питаться». Глеб собирался притвориться одним из них, в желудке и правда было пусто, после встречи с русалками он не смог проглотить ни кусочка.

Дорогу наверх он нашел легко. Отодвинул плотную, шелковистую ткань двери. Синие листья на потолке светились, за обрывом в полу зияла фиолетовая темнота. Русалка – Третья – приподнялась в своей лохани и посмотрела на Глеба, будто ждала его. Он шагнул к ней с мнемом, показал кристаллы, прилепил пару к своей голове. Она покачала головой. Лицо у нее было как каменное, мимики почти никакой, но Глеб понял, что нужно сделать. Он дотронулся до стержней в ее голове, потянул один – он двигался туго, ей, наверное, было больно. Женщина прикрыла глаза, закусила губу белыми, совсем человеческими зубами – выступила кровь, красная, очень темная. Глеб остановился, но она дернулась нетерпеливо – продолжай! Когда черные стержни вышли и упали на пол, Глеб почувствовал голос русалки – он звучал в голове тихо, надо было прислушиваться, будто бы кто-то говорит с тобою издалека.

– Спасибо, – сказала она.

– Как тебя зовут? – спросил Глеб вслух, не будучи уверенным, достаточно ли подумать вопрос или же нужно задать его вслух.

– Не могу сказать свое имя. То, чем я стала, уже нельзя назвать этим именем, а значит, и тревожить его не нужно. Зови меня как хочешь, Глеб. Я вижу в тебе – ты сильный, всегда будешь Глеб.

– Буду звать тебя Ундиной, – он не стал спорить. – Может, потом передумаешь. Я тебя вынесу, прямо сейчас. Я знаю, где выход из горы, мы спустимся к воде, поплывешь к своим. Потом вернусь за остальными. Достаточно страданий. Пора начинать исправлять то плохое, что случилось…

– Иногда случилось так много плохого, что пути назад уже нет.

– Всегда есть, – убежденно возразил Глеб.

– Ты веришь, что твоя женщина у нас, – печально улыбнулась Ундина.

– Верю. Не могу не верить. Скажи – если это так, будут ли к ней там добры?

– Да, – сказала Ундина. – Мы добры… к таким, как ты. В наших городах есть старые рисунки, там такие, как ты, стоят рядом с такими, как мы. Многие думают, что вы – наши древние боги…

Глеб вытащил ее из воды – она оказалась тяжелой, намного тяжелее человека такого же размера. На безволосом затылке у нее была выпуклость с двумя вертикальными дыхалами-ноздрями, как у кашалота. Тонкая пленка мембраны открывалась и закрывалась – Ундина жадно дышала носом, Глеб чувствовал ее удовольствие, которое вдруг сменилось страхом, таким резким и отчаянным, что у него самого под ложечкой засосало.

– Они идут, идут сюда, – сказала она. – Быстрее, положи меня в воду и начни со мною спариваться. За это тебя не накажут.

– Глупости какие, – Глеб пришел в абсолютный ужас от ее слов. – Сейчас я им постараюсь объяснить…

Крааху оказалось десятка три, большинство из них он видел впервые. Ваал вышел вперед, за ним Глеб увидел белое пятно на морде Усо.

– Послушайте, – начал Глеб. – Я понимаю, что ваш народ во многом винит ее народ, и дружбы между вами нет. Но чтобы вражда и страдание кончились, всегда нужен первый шаг. Он самый трудный, его тяжело сделать, но…

Ваал тихо, страшно зарычал, шерсть на его холке поднялась. Через секунду остальные мартыны подхватили рык.

– Плохо, – сказала Ундина. – Беги, Глеб. Брось меня, иди к моему народу, прыгай вниз! Быстрее!

Глеб покачал головой – нет-нет, надо разобраться, бегством ничего не решишь. И тогда она закричала. Крик был ярко-белый, с острыми краями, с длинными шипами, он раздувался у Глеба в голове – он видел, как некоторые мартыны падают и катаются по полу, зажимая уши, он и сам был готов покатиться, держал Ундину из последних сил, но тут кто-то вырвал ее из его рук, и крик резко прервался.

Тишина казалась оглушительной. Ундина лежала на каменном полу со сломанной шеей, и ее темно-голубые, неестественно вывернутые ноги мелко подрагивали. Потом огромный черный зрачок сузился и застыл.

– Что вы наделали? – в ужасе спросил Глеб. – Что же вы все делаете, а?

Ваал прорычал что-то, поднял кристаллы мнема, которые Глеб уронил, надел на голову, как делал во время их «бесед у камина». К Глебовой неожиданности, вторую пару подняла Усо. Третья веселыми рожками так и торчала на его собственных висках.

– За предательство мы заберем у тебя один глаз, – сказала Усо. Ему послышались в ее голосе нотки торжества.

– Оба, – сказал вдруг Ваал и посмотрел на свои когти.

Глеб не понимал – как это «заберут»? Какое предательство? Он собирался освободить разумное страдающее существо, которое ничего никому не сделало и которое мучили годами самым унизительным образом. А с мартынами же у них дружба, он же предложил свозить ребят на глайдере к родственникам, восстановить связь племен. Ваалу же понравилась эта мысль!

– Ты не сможешь от нас уйти, – сказал Ваал, обошел Глеба, с медвежьей силой обхватил его плечи. – Судя по тому, что ты рассказал о своих людях, они прибудут сюда. Они захотят тебя вернуть. Ты будешь важен. При торговле надо иметь что-то важное для другого…

Они не хотят, чтобы мы им что-то дали, – понял Глеб. То, что мы можем дать – помощь, поддержку, исправление планетарного ущерба – они хотят взять у нас сами… Не хотят добрых землян-прогрессоров. Хотят быть в своем праве, при своей силе – как же это важно разумным существам! И даже землянам – стоит вспомнить истерики про Странников…

Так он отвлекал себя, пока к его лицу приближались острые когти Усо – в ее глазах чудилась Глебу стылая горечь самки, потерявшей детенышей, и разумной женщины, смотревшей, как умирают любимые. Ему казалось очень важным сохранить выдержку, не кричать и не дергаться, раз уж ситуация безнадежная, так пусть останется хотя бы человеческое достоинство. А потом горячее полоснуло по глазам, тело отозвалось первобытным ужасом «меня калечат! меня нарушают!» – Глеб кричал и извивался в крепких лапах Ваала, а потом все исчезло.

В темноте кто-то тихо плакал, поскуливая.

– Кто здесь? – пробормотал Глеб по-русски, не понимая, почему темно – ведь он проснулся и открыл глаза. Потом вспомнил. Резко сел. Голова болела ужасно, в глазницы будто огня залили.

– Нииру, – прогудела темнота.

– Нииру… – Глеб облизал сухие губы, пытаясь вспомнить слова – мнемокристаллов не было. – Нииру, аутаа… Помоги!

Ему надо было выбраться отсюда. Терять больше было нечего, совсем нечего. Он хотел домой.

К маме – и заплакать.

К Марте – и согреться.

К специалистам Комкона – умным, опытным, поднаторевшим в прогрессорстве и непростых ситуациях. Хотел, чтобы боль и сложности закончились, чтобы все стало просто и хорошо, как раньше. Он чувствовал, будто его резко выдернули из веселого категоричного детства во взрослую жизнь – где не было простых выборов, а было какое-то всеобщее страдание и зло под солнцем.

– Нииру, аутаа… Мииса олее? – надо понять, где он сейчас находится. – Олее?

– Вакеаа…

Жестокая комната… Глеб дернулся – встать, нащупать ориентиры, перелезть барьер, сгруппироваться и прыгнуть вниз, в воду, будь что будет – но ноги его оказались крепко связаны. Попробовал поползти – но веревки оказались к чему-то привязаны. Глеб дергался, как потревоженная гусеница, и крепко приложился лицом об пол. Боль ошпарила голову, он почувствовал, как из глаз снова заструилась кровь.

Мартынчик вдруг вздохнул совсем по-человечески, будто решаясь, и Глеб почувствовал на щиколотках его острые когти. За несколько минут он, пыхтя, разодрал Глебовы путы.

– Глееб, – позвал он. – хууолелиии…

Глеб не знал, что это значило. Ниири, вздыхая, убежал. Стало очень тихо.

Щупая перед собою, Глеб дополз до первого препятствия, поднялся, шаря руками. Перед ним была каменная ванна. Поднялся, ощупал ее – пустая, сухая. Он помнил, как они располагались, но не знал, у какой именно сейчас стоял. Глеб составил трехмерное геометрическое уравнение и пополз к следующей – если в ней русалка, то он в передней трети зала, и до барьера – рукой подать. Глеб едва не промахнулся мимо, задел основание ногой, уже миновав. Поднялся, почувствовал под руками прохладную воду, живое тело. Нащупал стержни в русалкиной голове, морщась, вытащил. Русалка молчала, будто у нее не было сил говорить.

– Как тебе помочь? – спрашивал Глеб. – Что мне сделать? Я ухожу отсюда – хочу попасть к твоему народу. Помоги мне. Помоги себе.

Русалка молчала – Глеб услышал лишь отголосок тяжелой, беспросветной грусти, усталость, в которой разум больше не мог говорить. Он погладил ее по руке. Добрался до следующей лохани – пусто. Теперь он знал, где он в зале, с точностью до метра, и не пополз, а пошел вперед – вытянув дрожащие руки, щупая пространство перед собою. Нашел вторую русалку. Вытащил стержни.

– Спасибо, Глеб, – тихо сказала та. – Тебе не нужно задерживаться ради нас. Это ничего не изменит при твоей встрече с моим народом. Они помогут тебе. Я бы помогла – встретив тебя, когда свободно жила в океане, когда гуляла в цветных лесах, рисовала на песке, собирала Пищу… Мы пели с сестрой, это было красиво… Теперь она далеко.

– Нужно, – ответил Глеб. – Иначе нельзя.

И он с усилием вытащил русалку из каменной лохани, потащил, тяжело дыша, к обрыву над морем. Неизвестно, переживет ли она падение. Неизвестно, переживет ли он сам. Но так, как сейчас, – никак нельзя больше, ни минуты больше нельзя.

– Стой, – сказала русалка. Глеб остановился резко, голова закружилась, он пошатнулся и чуть не упал. – Я вижу, что ты хочешь упасть со мною вниз, закрыть меня собою от удара о воду. Но я прыгну сама. Возьми мою сестру. Прошу.

– Эта, в воде, – твоя сестра? – удивился Глеб. – Ты сказала, что она далеко?

– Она далеко, – грустно ответила русалка. – Но если выживет, то, может быть, сможет вернуться…

Голова у Глеба слишком сильно кружилась, он положил русалку на широкий каменный барьер и пополз обратно на коленях. Два раза падал, поднимался с трудом. Добрался. Поднял. Она оказалась гораздо легче, будто бы вся иссохла внутри, Глеб смог донести ее до края.

– Я слышу, как они приближаются, – сказала вторая русалка. – Их двое. Идут смотреть на тебя и спариваться с нами. Поспеши, Глеб. Будь удачлив, Глеб. Прощай, Глеб.

Глеб протянул к ней руку, но встретил лишь пустоту и движение воздуха – русалка беззвучно перекатилась по камню и упала вниз. Держа ее сестру, Глеб нащупал край пустоты, забрался, сел. Было очень страшно, но будто и тянуло – все, все, конец, так или иначе, что-то сейчас завершится. Толкнувшись ногами, Глеб спрыгнул вниз – засвистел воздух, потянула планета, засмеялась в его руках безумная русалка. Глеб сгруппировался так, чтобы защитить ее от удара и войти в воду наименьшей площадью.

Удар вышиб из легких воздух, треском прошел по костям, потянул Глеба вниз, вниз, в темноту вязкую, плотную – умирать. Кажется, он услышал, что кто-то кричал – высоко, протяжно, по-дельфиньи. Марта любила дельфинов.

Марта…

Он знал, что нельзя вдыхать воду – но тело не послушалось и набрало полные легкие, все загорелось огнем, сознание поплыло. Его схватили и потащили вниз. Или вверх. Или в сторону. Он ничего не понимал. Кажется, он умирал, и это никак не кончалось.

Потом был воздух на лице, что-то твердое под ногами. Потом его мучительно выворачивало горькой водой – и пониманием, что мир сложнее, страннее, чем он всегда думал, – и гораздо более жесток. Освободившись от воды в легких, он упал на спину, уставился вверх глазами, которых не было.

Шаги. Плеск. Шепот нескольких сознаний – теплый, успокаивающий, монотонный, отдельных голосов было не разобрать. Шаги ближе.

Глеб лежал и плакал – впервые плакал лет с восьми, когда так сильно скучал по маме в школе, что его даже домой отправляли на месяц. Слезы собирались в заживающих кратерах глазниц, щипали, жгли. Теплая рука легла на его щеку.

– Я люблю тебя и небо, – сказала Марта, – только небо и тебя…

Голос у нее был напряженный, будто она старалась не реветь. Глеб дернулся, вскочил, схватил ее обеими руками, сжал так, что ей, наверное, больно было, потом уткнулся лицом ей в грудь, вдыхал ее запах, надышаться не мог.

– Прости, прости, – говорила она. – Уж ты натерпелся, мой хороший. Я испугалась сначала, когда их под водой увидела, русалов этих, а они так быстро плавают, схватили меня, я ничего не успела… Уволокли меня вниз, за затонувшей аркой тайный вход… Пока мы с ними объяснились, вернулись к берегу, а тебя уже не было. И кровь на камне у глайдера… Я бегала, кричала, искала тебя. Валтамери – так они себя называют – меня убедили, что в доме будет опасно оставаться, нужно к ним вернуться. Что нужно подождать, что эти… медведи тебя вряд ли убьют. Ох, я от этого «вряд ли» криком кричала, а поделать ничего не могла! И вот я тут… а ты там… Глебушка мой!

Она целовала его брови, щеки, ей, кажется, не были противны и страшны его раны.

– Глаза восстановят, – говорила Марта, поднимая его с гладкого пола, помогая идти по коридору. – Пара лет слепоты – это, конечно, тяжело, но у тебя же я, а у меня глаза, в полном твоем распоряжении. Я больше не хочу с тобой расставаться, Глебушка. Слепоту переживем, а у тебя теперь другие чувства обострятся, интересно же! Вот скажи, из чего стены и пол в этом коридоре? Янтарин! Странники! Когда они здесь все это построили – неизвестно, но такие интересные штуки есть! А ведь эта планета вряд ли в списке Горбовского-Бадера… А янтарин теплый на ощупь, ты чувствуешь?

Глеб ничего не чувствовал, даже радость и облегчение от встречи с Мартой схлынули, ему казалось, что он все-таки умер, его нет, и мозг подсовывает ему утешительные обманки в затухающих последних разрядах электричества в нейронах. Как в короткий сон на рассвете, в них, по идее, могла вместиться целая вечность.

– Поспи, – говорила Марта, укладывая его на мягкое, упругое, прохладное. – Завтра валтамери нас к глайдеру проводят, защитят, если что – кто знает, чего там медведи твои удумали. Что за народ! Они все там ужасные?

– Они… не плохие, – через силу сказал Глеб. – Просто другие. Эти… русалки тоже с ними ужасные. Убивают их, топят, облучают. Зачем?

– Потому что валтамери перед ними виноваты, – напряженно сказала Марта. – Они случайно планету тряхнули машиной Странников и климат изменили. А на тех, перед кем смертельно виноват, злоба сильнее всего…

Глеб представил полузатопленный высокий зал из янтарина, клетки, в которых полулежат-полусидят измученные мартыны с мокрой, свалявшейся шерстью – научная комната, жестокое помещение.

– Так странно, Марта… Планета без хищников, пищевые цепочки без жестокости – и только разумные существа убивают и мучают других разумных… Может быть, это свойство разума? Какая-то отчаянная мысль, Марта, да?

– Спи, – велела Марта, легла рядом, взяла за руку. Пальцы у нее были теплые, гладкие. Глеб подумал, что никогда не заснет. Страшновато было – вдруг это все уйдет в сон – и все? Но тут же уснул, а когда проснулся, раны в глазах больше не болели, треснувшие ребра срастались, а рядом тихо сопела Марта. Он погладил ее нежное плечо, почувствовал возбуждение, но тут же вспомнил зеленые глаза Ундины, мокрую прохладную кожу и «начни со мною спариваться». Сел на ложе, скрестив ноги, задумался.

Прогрессоры тут не помогут – сама суть идеи в их неотличимости от остального населения. А тут поди-ка. Медведи и русалки… Нет, ну климат, конечно, надо бы попробовать поправить – трех процентов суши маловато… Но это мартынам, а русалки-то что скажут?

– Я из глайдера давно уже забрала акваланги, – сказала Марта. Она уходила, вернулась, принесла ему «водной пищи» – ягоды были плотные, солоноватые, размером с крупный виноград. – Ешь, не кривись, полезное! Я образцов набрала для анализа. Только, Глеб, я сейчас узнала, что медведи твои – не буду я их мартынами называть, отстань! – ночью дом наш и глайдер обложили ветками и подожгли. Глайдеру ничегошеньки не сделается, я знаю. А дом сгорел. Ты ешь, ешь. Медведи на тебя очень злы. Поскорее нырнуть в глайдер – и к кораблю. Помощь вызовем. Комиссию по контактам. На Землю… Пусть разбираются…

Подъем с глубины вслепую был для Глеба мучителен. Валтамери прощались с Мартой с ласковой тоской, будто скучали по таким, как она.

– Я вернусь, – сказала им Марта. – Когда-нибудь… После всего… Вернусь к вам.

Глеб почувствовал руку на щеке – это была его русалка, та, что говорила с ним на горе.

– Спасибо, Глеб, – сказала она. – Моя сестра умерла этой ночью. Но перед смертью она вернулась!

Глеб прижался губами к ее руке, и женщина удивленно рассмеялась.

На берегу воняло гарью, плавленым пластиком, мертвой биомеханикой. Обгоревший, измученный глайдер не узнал Глеба, пришлось Марте отжимать панель под его брюхом и вручную вводить доступ – она нервничала, говорила зловещим шепотом:

– У деревьев сидит один… маленький. Наверное, сторожить оставили, сейчас тревогу поднимет… Ну быстрее же, Глебушка. Залезай в кабину, не забудь, что ты теперь – пассажир. Временно, конечно, потом полетаешь! Ну куда ты?

Глеб слепо шагнул туда, где шелестели листья, – к лесу, где сидел на страже Ниири, готовый позвать своих взрослых, чтобы разобрались с нехорошими пришельцами.

– Ниири! – сказал он громко, стараясь почетче выговаривать звуки. – Глеб… каарху… друг… уусва!

Мартынчик подошел, потерся мохнатой головой о Глебову руку.

– Уусва, – пропел он тихо. – Глеееб, анееки.

– Что он сказал? – спросила Марта, когда кабина закрылась за ними и оплавленный глайдер, дрожа и чуть постанывая, оторвался от камня.

– Попросил прощения, – ответил Глеб. Ему вдруг пришло в голову, что они уже сегодня покинут планету, на которой провели почти две недели, но так и не дали ей названия, под которым она войдет в списки Комкона.

– Как русалки называют эту планету? – спросил он.

– Ота-эла, – ответила Марта. – «Мы здесь есть». Странно, да?

– Нормально, – сказал Глеб. Ему показалось, что что-то светлое мелькнуло перед лицом – это, конечно, было невозможно, но показалось ведь. – «Мы есть» – это важно.

Content

О'Рэйн
Мы здесь есть