Яна Розова

Сожжённые цветы

Часть 1. Сатурн

Сгорел храм. Возможен поджог

Во вторник в половине первого ночи в дежурную часть Гродинского управления государственной противопожарной службы МЧС России поступило сообщение о возгорании церкви, расположенной в центре города Гродин. В результате пожара значительно пострадало здание храма Успения Пресвятой Богородицы. По предварительным оценкам сотрудников пожарно-технической лаборатории, причиной пожара стал поджог.

А. Маловичко

Газета «Алхимик», 21 марта 2003 года.

10–21 марта

Ира вышла в холодное раннее мартовское утро. Она постаралась одеться теплее, но всё равно зябла, потому что зимнего пальто у неё не было — на его покупку просто не хватало средств. Впрочем, это не имело значения: сегодня исполнилось ровно пять лет со дня смерти Виталика.

Ира поправила тёмно-синюю шерстяную косынку и заспешила в сторону церкви. Идти придётся три квартала, общественный транспорт здесь почти не ходил. Городские власти обещали оборудовать остановку возле церкви Успения Пресвятой Богородицы, да всё никак.

В городах, имеющих более длинную историю, к верующим относились внимательнее, а Гродин жил всего-навсего чуть более полувека. Его выстроили вместе с химическим заводом и для химического завода, размещённого неподалёку от старинной казачьей станицы Малые Грязнушки. Город постепенно поглотил станицу, а станичная каменная церковь, претерпев в 90-е серьёзный ребрендинг, превратилась в Храм Успения Богородицы. Именно туда ходила Ира Китаева каждое воскресенье, всю свою жизнь.

Вера давала Ире самое главное: понимание важности всякого события. Разуму, который наполняет собой Вселенную, есть дело до судьбы всех живущих, это утешало осознанием своей причастности к замыслу Бога. Смерть мамы и Виталика — не случайны. Нет смысла спрашивать, почему мне выпало такое. Ты же знаешь: Бог всегда забирает лучших и испытывает избранных.

Иру не тяготила длинная дорога к храму, ей сопутствовали лучшие воспоминания детства: как по воскресеньям они с мамой ходили «к Богу», попросить о хорошем. А мама у Иры была необыкновенной.

Лида Китаева считала себя избранной, и без смущения носила свой горб на узкой спине. Она обладала изумительным характером: умела прощать, не просила многого, легко относилась к любым трудностям, понимая, что самое плохое в её жизни уже произошло.

Об отце Ира ничего не знала. Мама говорила, что она мечтала о доченьке, и Бог ей дал дочь. Вот и всё. Только после смерти мамы её подруга тётя Света рассказала, что у Лиды был мужчина, но жить с горбуньей не захотел. А Лида удерживать его не стала, и даже о своей беременности не рассказала.

Мама умерла три года назад от пневмонии.

В память о маме Ира пыталась относиться к жизни согласно маминым принципам. Кое в чём это удавалось — например, в отношении к работе: пусть зарплата у учителя смешная, в учительской ссорятся из-за дополнительных ставок, ученики с каждым годом становятся всё менее интересными, начальство давит — не надо падать духом. Учитель — это призвание, а не способ заработать. Ира была учителем истории по осознанному выбору: ей нравилась история и как школьная дисциплина, и как наука. Историк знает — всё уже было: крахи империй, концы света, жулики на престолах, гении в кандалах. Ничто не меняется, но всё становится другим.

Ещё больше радовалась Ира ежедневной возможности заражать своим интересом детей. Она умела находить в толпе маленьких людей с пустыми глазами тех, кто её слышал. Обнаружив таких, учительница истории мастерски раздувала искру любопытства в пожар страсти к познанию. Таков был дар Иры. А в остальном Ирина Геннадьевна считалась в школе сухарём. Ей были свойственны сдержанная манера поведения, скупые жесты, редкая улыбка, и редкий, но хлёсткий сарказм.

Вокруг расцветало утро. За ночь изморозь обметала чёрные голые ветви деревьев остреньким кружевом. Небо радовало чистым голубым цветом, а в нём кружилась огромная галдящая стая больших птиц.

Сегодня Ире предстоял особый день. Сейчас она отстоит заутреню, а потом съездит на кладбище к Виталику. Холодно, конечно, а в чистом поле, где хоронили гродинских покойников, вообще ветер свищет. Но Иру ветром не испугать. Она никогда не отступалась от большого дела из-за малого неудобства.

Возле храма уже стояли старушки, обёрнутые в несусветные тряпки. Завидев знакомую стройную фигуру, побирушки бросились вперёд. Несмотря на собственное бедственное положение, Ира всегда подавала хорошо.

Службу вёл уважаемый Ирой священник — отец Сергий. Строгий и статный, с ухоженной тёмно-русой бородкой и яркими карими глазами, он вряд ли знал о том, что многие гродинские невесты не отказались бы стать матушками при таком батюшке. Только отец Сергий семью не планировал.

В последние несколько лет отец Сергий стал для Иры не только исповедником, но и другом — не близким, но тем, к кому идёшь в самые страшные минуты своего существования. Одному ему она доверила давнюю мечту — стать монахиней, и получила отрезвляющий совет не торопиться: дар души, приносимой Богу, должен быть чист и отшлифован, как бриллиант. Иру очень тронуло, что этот суровый человек посвятил её в собственные сомнения: он и сам мечтает уйти от мира, но только после того, как победит грех гордыни, что пока не удаётся.

Выслушав наставника, Ира согласилась с ним, и с тех пор постоянно работала над даром своей души — снова, и снова, и снова.

Отец Сергий вёл самые лучшие службы из всех, на которых Ира когда-либо присутствовала, но сегодня она не могла сосредоточиться на его словах. Она жаждала отпустить от себя Виталия раз и навсегда, и — не могла. Как тоскливо без него, как одиноко! За что она должна страдать? Следом встрепенулись непрошенные воспоминания — о том, как хорошо было вместе, и вот тогда Ира покинула храм: не место в церкви таким мыслям!

Она вышла во двор. Солнце поднялось над домами, стали таять и осыпаться льдинки с веток пирамидальных тополей, растущих за оградой церкви.

«Боже, Боже! Что со мной?».

И вдруг будто бы ураган ворвался в голову — мысли гонимые, глупые заполонили сознание. Виталик, быстрый, весёлый, идёт через двор дома. Она видит его с балкона и чувствует жар своего тела. Виталик входит в квартиру, она увлекает его на кухню, чтобы мать не услышала… В тесной однокомнатной квартире Иркиной мамы влюблённым нет места, но у Виталика есть машина, старенький отцовский «Москвич». Ира помнит колючие чехлы сидений, раздражающие кожу на спине, она помнит движения ловкого тела, смех, стон, шёпот, слова любви…

А это ты помнишь — его тело в морге? Тогда, после аварии. Кровь смыли, но лицо умершего (умершего, ты поняла?) искажено. Он задохнулся в дыму. Кожа покрыта язвами ожогов, волосы выгорели, руки обожжены, ногти сломаны! Умирая, он пытался открыть заклинившую дверцу «Москвича». Того самого, у которого такие колючие чехлы на сидениях.

Мама, Виталий, и нерождённые по причине незачатия дети — вот семья Иры! Призраки, призраки, призраки!

Она села на лавку, стоявшую возле ларька, где торговали свечками и иконками.

Неожиданно чья-то плотная тень закрыла солнце. Ира подняла голову и увидела незнакомого мужчину.

— Вам плохо?

— Нет. Всё в порядке…

Глаза привыкли к утреннему солнцу, и лицо доброго самаритянина проявилось в тени: очень русское лицо, органично вписанное в пейзаж храма. Молодой, худощавый, в распахнутом пальто.

Ира встала со скамьи, направилась в сторону церкви. Незнакомец последовал за ней.

После службы Ира поехала на кладбище, а вернувшись домой, принялась готовиться к завтрашним урокам.

После годовщины смерти Виталия пролетела неделя. Ира ходила на работу и в одиночестве проводила вечера, не испытывая никакого дискомфорта. Если и жалела об отсутствии общения в жизни, то только о потере связей со своими институтскими подругами. Не было больше Пятерых.

Они собирались вместе за эти годы, и не раз. В жизни Иры — по печальным датам: похороны мамы, похороны Виталика, годовщины их смертей. Дни рождения Ира больше не справляла: подруги звонили, поздравляли, но приходить не приходили. Ира успела перепортить отношения со всеми.

С Гелей — из-за её озлобленности против всех и вся.

С Соней — из-за её причастности к клану менял, изгнанных Христом из Храма.

Со Светой — по поводу её брака, который был убогой пародией на семью.

С Наташей — из-за её легкомысленности, доходящей до цинизма.

— Все вы — попугайчики, — как-то сказала подругам Ира. — Порхаете по веткам, чирикаете, а за душой — ничего!

Конечно, девчонки обиделись, но если бы обиженные немного призадумались, они бы поняли, что Ира говорит так не из гордыни, а от боли. На самом деле Ира имела в виду: «Вам всем повезло, по сравнению со мной, и вы не можете понять, насколько мне нужна вера!».

Отсутствие дружеской поддержки сначала ощущалось остро, до слёз. С годами тоска по подругам ослабевала, а потом и вовсе прошла.

«Позвоню кому-нибудь! — часто думала Ира. — Ну, хоть и Светке!».

Отчего-то откладывала, поджидая подходящий душевный настрой, а после не оказывалось времени или слишком уставала на работе… И ещё думалось: а что я скажу? Где была, что видела? Светка разъезжает по заграницам, у неё жизнь кипит ключом, а я? Рассказать нечего, а плакаться стыдно.

Находились причины не звонить и остальным.

В воскресенье Ира опоздала к началу службы. Шёл Великий пост. Как всегда, больше всех в толпе оказалось женщин с городских окраин. Усталые лица, изношенная одежда и искренность поклонов этих прихожанок вызывали в душе Иры жалость. Вот так живут люди, и не метят выше, не стремятся изменить свою судьбу, не ждут счастливого часа… Молятся о простом: чтобы дети не болели и муж не пил! Это лучшие из христиан, казалось Ире, они принимают волю Бога безропотно, не ожидая награды в земном существовании.

Ира имела нескромную привычку тайком разглядывать собравшихся в церкви и придумывать каждому личную историю. Ира огляделась: вокруг немало и молодёжи, и местных буржуа, и детей, но она обратила внимание только на одно лицо: молодой мужчина, занявший место возле иконы Святого Иоанна Предтечи. Трепещущий отблеск свечей золотил русую бородку и отражался в тёмных глазах. Тонкость исхудалого лица удивляла: высокий лоб с морщинкой между неопределённого рисунка бровями, удлинённый иконописный нос с чуткими изящными ноздрями, тонкогубый рот молчуна. Но главное — выражение лица! Оно свидетельствовало о скорби и покаянии, вере и надежде. Казалось, он много пережил, грешил и мучился, но теперь видит выход, видит свет, исходящий свыше, и следует ему, и молится о прощении своих грехов.

Ира подошла поставить свечу. Мужчина поднял руку, чтобы перекреститься, и толкнул её. Глянул на Иру удивлённо, будто думал, что находится в церкви один, тихо извинился. Голос показался знакомым — это же тот самый человек, что неделю назад беспокоился, не плохо ли ей!

Минуту спустя забыла о нём, поглощённая своими мыслями.

— На тебя, Господи, уповаю, — шептала она. — Да не постыжусь вовек; по правде твоей избавь меня. Преклони ко мне ухо Твоё, поспеши избавить меня. Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня…

Поставив свечку и перекрестив лоб, Ира направилась к выходу. Нога запнулась обо что-то плотное. На полу лежал мужской бумажник из недорогих.

Церковь к этому времени почти опустела. Выйдя во двор, Ира огляделась, и только потом, опомнившись, обернулась на золотившийся в сером небе крест, осенила себя и поклонилась.

Уже на улице Ира открыла кожаную книжицу без страниц в поисках сведений о владельце. В одном из кармашков лежал троллейбусный билет с запиской: «Гагарина 84, кв. 2». Наверное, надо бы съездить туда — вряд ли это адрес владельца бумажника, но, может, на Гагарина живут его знакомые? Тогда она оставила бы кошелёк им — пусть передадут.

Вздохнув — хотелось есть, и кружилась голова — Ира отправилась на остановку.

Дверь квартиры номер два по Гагарина 84 оказалась старой и обшарпанной. Нажав на кнопку звонка, Ира услышала его трель и бодрые шаги.

— Здравствуйте, — торопливо сказала она в приоткрывшуюся тёмную дверную щель.

— Здравствуйте, — ответил знакомый голос. Дверь немного отползла, открыв худощавую фигуру хозяина.

— В храме я бумажник нашла, а в нём ваш адрес…

Она протянула ему находку.

— Это мой, спасибо.

— А зачем вы адрес внутри оставили?

— Да я к другу ездил, а он дверь не открывал. Я стал писать свой адрес, а друг пришёл из магазина. И я случайно сунул билет в бумажник. Входите!

Ира заколебалась.

— Ну, хоть чаем вас угощу! Вы же устали по городу метаться!

— Вообще-то, да, устала. Но поеду домой…

— Пожалуйста!

Незнакомец беззащитно улыбался, будто боялся отказа.

— Ладно…

Через тёмный коридорчик она прошла в единственную комнату и удивилась её запущенности: ободранные обои, выбитый паркет, видавшая виды мебель из шестидесятых.

— Садитесь, я сейчас принесу чай! У меня тут… Сами видите… Продаю квартиру…

Он исчез в коридоре и через минуту вернулся с парящим чайником и жестяным подносиком, на котором поместился нехитрый набор для русской чайной церемонии: две кружки в красный горошек, сахарница и вазочка с печеньем. Ира сама покупала такое печенье, и поэтому прекрасно знала: оно самое дешёвое.

Её новый знакомый сел за стол напротив Иры, залил кипятком чайные пакетики и поднял глаза. Ире показалось, что хозяин волнуется.

— Меня зовут Виталий.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Ира выронила ложечку, которой размешивала в кружке чай.

— Что с вами? Вам плохо?

— Нет, нет…

Пряча взгляд, сделала вид, будто смотрит в окно, и увидела на подоконнике толстую книгу в коричневом переплёте.

— Вы читаете Библию?

— Да. Вы ведь тоже в церковь ходите?

— Хожу, иначе бы ваш бумажник не нашла.

— И тоже Библию читаете?

— Только для души.

Ира смутилась: как ещё читать Библию, если не для души?!

— Я тоже начал. Сначала трудно было, но сейчас втянулся. Только вот Ветхий Завет так и не осилил…

Машинально следуя профессиональной привычке, Ира сказала:

— Немного терпения — и всё получится. Я тоже вначале с трудом продиралась. А потом решила в первую очередь интересное прочитать: Евангелия, Песню песней, Екклесиаста и Откровение Иоанна…

— Я его тоже прочитал! Вот это мне понравилось! «…достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость, и крепость, и честь, и славу, и благословение…».

Виталий произнёс эти слова, столь знакомые Ире, быстро, чуть нараспев. Вышло по-настоящему, просто и даже красиво.

— Да вы — знаток!

— Ветхий Завет дочитаю и буду знатоком!

Он улыбнулся. Сначала глазами — не отрывая взгляда от лица Иры, а когда она улыбнулась — и губами.

Ира смутилась и заговорила, чтобы скрыть это:

— А я больше притчи Соломона люблю: «И при смехе иногда болит сердце, и концом радости бывает печаль…».

— Красиво. И правдиво…

Они помолчали.

— Спасибо за чай, — Ира поднялась. — Мне пора.

— Вам спасибо!

Они вышли в коридор, Ира стала одеваться, застёгиваться, а Виталий просто стоял, опустив руки. Он не подал ей пальто, не попытался поухаживать за ней. В этом человеке вообще не было провинциальной галантности — назойливой попытки убедить женщину в её неспособности самостоятельно одеться и выйти из транспорта, да ещё и с непременной обидой, если дама не визжит от счастья, принимая ненужную помощь.

Всю дорогу домой Ира думала о Виталии. Ей показалось, что, несмотря на правильную речь, он — из среды малообразованной. На его руках темнели застарелые мозоли, он сутулился за столом, громко прихлёбывал чай, и одежда сидела мешковато. Скорее всего, парень относится к типу самородков, людей, которые чувствуют своё предназначение и идут к нему даже через непреодолимое. И ещё: Виталий человек с прошлым.

Почему он прочитал именно эти строки из Иоанна, про агнца закланного?

Снова завертелась карусель дней.

Про нового знакомого Ира не вспоминала. Всё-таки, как ни крути, а он — молодой мужчина. Это ли ей сейчас надо, когда она решилась уйти из мира?

На воскресной службе она увидела Виталия снова, отметив про себя невероятную бледность его лица. Неожиданно он схватился за грудь и быстро направился к выходу.

Ира, ощутив смутную тревогу, пошла следом.

Виталий почти выбежал из ворот церкви, прошёл немного по улице и вдруг, согнувшись пополам, закашлялся. Приступ сотрясал всё его тело. Словно слепой, не разгибаясь, он нащупал церковную ограду и опустился возле на корточки. Ира слышала, как воздух со свистом втягивался в лёгкие Виталия. Белый платок, который он прижал к губам, стал красным.

Боже, да это же туберкулёз! Инстинкт подсказал: держись подальше! И именно эта, недостойная христианки, мысль заставила Иру склониться над больным.

— Виталий, вам помочь?

Пытаясь сдерживать кашель, он поднял на неё полные слёз глаза и помотал головой.

— Я отвезу вас домой. Нет, лучше вызвать «скорую»!

— Нет. Сейчас… Пройдёт…

— Может, нужно лекарство?

Он отмахнулся от вопросов Иры и, низко опустив голову, снова страшно закашлялся. Постарался восстановить дыхание. Вдруг резко сплюнул багровым сгустком на запорошённую снегом кромку асфальта. Ира невольно вскрикнула, выхватила свой носовой платок из кармана и бросилась — вытирать губы, поддерживать, спасать и помогать.

— Домой… — проговорил больной, принимая заботу Иры.

Он вдруг ослаб и всё ниже оседал в её руках.

— Сейчас поймаю такси!

Она пристроила Виталия у ограды, а сама бросилась к проезжей части.

В машине Виталий почти не кашлял, а только тяжело дышал, откинувшись на спинку сидения. Ира беспокойно поглядывала на больного, опасаясь, что у него, как у «дамы с камелиями», пойдёт горлом кровь. Однако ничего такого не произошло.

Она отметила про себя естественность, с которой Виталий принял её помощь. Как больное беспомощное животное, вверяющее себя в руки хозяина — с молчаливым пониманием необходимости.

В такси оба молчали, Виталий только достал уже знакомый Ире бумажник и протянул ей пятьдесят рублей. Когда машина остановилась у подъезда дома, Ира расплатилась, и они вышли.

— Дальше вы сами?.. — полуутвердительно спросила она.

— А… — он помялся, но решился предложить: — Зайдите ко мне, пожалуйста!

Отказать тяжело больному человеку Ира не могла.

— Ну, хорошо.

— Спасибо!

Его глаза засмеялись, он поймал лучик её улыбки и улыбнулся в ответ. Тут же, вдохнув холодного воздуха, раскашлялся снова. Ира всплеснула руками и потащила Виталия к подъезду.

Дома Виталий принял какие-то лекарства, согрелся, задышал ровнее. Ира снова пила с ним чай, поддерживая неважный разговор. Про себя Ира гадала: сколько ему лет? Что делал в прежние годы? Чем сейчас занимается?

— Вы один живёте?

— Да, я сирота.

— Я тоже. Работаете?

— Да. На заводе. Я по металлу…

— Любите свою работу? — в Ире всегда сидел педагог и никогда долго не молчал.

— Люблю? — с недоумением переспросил Виталий. — Работа как работа. Я один совсем остался, мне работать надо, иначе есть нечего будет.

— А я люблю свою работу. Я учитель в школе.

— Почему-то я так и подумал.

— На лбу написано?

Виталий кивнул, и оба рассмеялись. Потом, как туча находит на солнце — повисло пустое молчание. Хозяин квартиры, насупившись, опустил глаза, Ира тоже ощутила неловкость: может, пора уходить? Но оказалось — другое. Виталий помолчал немного, бессмысленно болтая ложечкой в чашке с чаем, и стал говорить совсем иным тоном:

— Вы, наверно, думаете: чего он ко мне пристал, да?

Ира изобразила на лице вежливое «что вы, что вы!».

— Но не можете же вы просто общаться с человеком, не зная, кто он и что? Ведь не можете!

Ира пожала плечами.

— Мне показалось… извините, что я вот так прямо рублю, но мне и впрямь показалось, что мы с вами имеем нечто общее в душе! Я мало хороших людей видел, но вот вас сразу понял. Вы — добрый человек, вы в Бога верите, и ещё есть в вас нечто такое, что я в людях ценю. Это, как бы выразить? Нестяжательство, отрешённость… Вы видите во мне не наносное, а то, что я от всех прячу.

— Я не хотела лезть вам в душу.

— Ну, вот… — расстроился Виталий, — что-то не то сказал!

Ира решила не утешать его: для будущей монахини душевные разговоры наедине с молодым мужчиной могут превратиться в испытание.

— Мне бы только не хотелось, чтобы вы плохо обо мне подумали… Ну, будто я пытаюсь, понимаете, к вам… пристать…

Виталий покраснел, ссутулился, отвёл взгляд, что сделало его похожим на ребёнка.

— Я так не думаю, — сказала Ира. — Просто мне пора домой! Кстати, как вы себя чувствуете?

Она встала.

— Нормально, — Виталий тоже поднялся с места. — Я провожу вас?

— Нет, сидите дома. Лучше бы вам не выходить сегодня.

Они попрощались в тёмном коридоре, и Ира вышла на улицу.

Весна брала своё: ещё прохладный воздух, напитанный запахами влажной земли, обладал волшебным ароматом. Солнце наполняло собой мир, делая его больше, просторнее, радостнее.

«Как всё в природе просто! — думалось Ире. — Вот, пережили зиму — и слава Богу! Теперь будем гнать почки и раскрывать листья, плодоносить, выводить птенчиков, рожать котят и щенят. Лишь бы нашлась еда и вода, а заморозков и злых людей не было!»

Ира приехала домой, переоделась в домашнее, достала свои книги. Надо поработать, пока светло. Через несколько минут Ира поняла, что никакая работа на ум не идёт. Хотелось поговорить, посмеяться, поделиться с кем-нибудь своей нехитрой историей.

Ира придвинула телефон и набрала городской номер Светы. В мобильной связи Ира смысла не видела, потому и не пользовалась. Однако сейчас пожалела об этом, потому что трубку взял Ванечка Фирсов, Светкин муж. Он был обладателем изумительно глубокого, выразительного, сильного голоса, а также славился исключительной мерзотностью характера. Как милая и хорошая Светка Клюшкина попала в его лапы, Ира до сих пор не понимала. Не могла же польститься на его хорошенькое личико и папу-ректора! Светка не такая. Тем не менее, с реалиями не поспоришь: хочешь слышать подругу — поговори сначала с её мужем.

Скороговоркой представившись, Ира попросила Свету. Ванечка понёс трубку жене, по дороге прокомментировав звонок таким образом, чтобы Ира расслышала: «Твоя святоша звонит. С того света, наверное!».

— Привет, Ирка! Ты куда пропала?

У Светки тоже был очень красивый голос, только он вполне соответствовал красоте её души и тела. Ира считала, что её подруга — самая красивая женщина из всех, кого ей приходилось встречать в жизни.

— А ты? Ты куда пропала?

— Один — один!

Хрипловатый смех Светки разбудил память: их общее прошлое быстрой красочной змейкой промелькнуло в мыслях Иры и где-то спряталось.

— Как ты? — спросила Ира. — Как Маришка? Она ведь в Лондоне?

— Маришка звонит раз в неделю, — голос Светы потускнел. — Говорит, что скучает, хочет скорее приехать домой. Но каникулы будут только летом. Сейчас, на маленьких каникулах, поедет во Францию, Диснейленд. А в общем, всё нормально. Как ты?

— Я… Живу потихоньку, работаю… В школе всегда суета, сама понимаешь. На прошлой неделе была на кладбище у Виталия. Потом к маме поехала.

— Понятно… Сейчас, иду! — сказала Света в сторону.

Можно было не сомневаться, что Ване неприятен звонок нищей подруги жены, а Света слишком зависела от мужа, чтобы игнорировать его недовольство.

— Ты не можешь говорить?

— Да нет, всё в порядке, — быстро ответила Света, но Ира уже знала, что разговор окончен. Она попрощалась, хлопнула трубкой по рычагу старенького аппарата.

Разговаривать и делиться событиями своей жизни расхотелось. День прошёл за бездельем, тщательно замаскированным под ежесекундную занятость.

Вечером Ира снова подумала о Виталии. О своём новом знакомом Виталии. Как он там? Ведь он болен! А вдруг ему хуже?

Если бы речь шла не о парне со стройной фигурой, иконописным лицом и милой улыбкой, а о какой-нибудь старушенции, Ира бросилась бы помогать, не рассуждая. Ну, и какая она после этого христианка? Не помочь человеку только потому, что он молодой и симпатичный — это же сплошное ханжество! Надо быть выше.

Ира глянула на часы: половина седьмого.

Виталий распахнул дверь сразу после её звонка, будто ждал в прихожей. Увидев Иру, широко открыл глаза и спросил:

— Вы что-то забыли?

— Я беспокоюсь за вас.

Она уже перестроилась на миссионерский лад, забыв о робости и смущении.

— Ой! — сказал хозяин смущённо. — Да я ничего уже… Это утром… А сейчас…

— Вы впустите меня?

Виталий посторонился, и она вошла.

— У вас есть холодильник?

— Да, на кухне.

Ира прошла на кухню. Её дизайн был лаконичным до убогости: стол у окна, двухконфорочная грязная плита, холодильник «Москва» — ровесник оттепели 60-х, оббитая эмалированная мойка, шкафчики в жирных пятнах. Всё это на фоне крашенных голубой краской панелей.

В холодильнике пахло затхлостью. На полках нашлись пакетики с китайской лапшой по четыре рубля, дешёвые консервированные овощи, незаменимая кабачковая икра. Виталий постился и экономил одновременно. На таком рационе, поняла Ира, выздороветь невозможно. Хорошо, что она это предусмотрела!

Ира поставила на стол хозяйственную сумку и выгрузила из неё пакет молока, десяток яиц, баночку сметаны и ингредиенты для задуманного ею постного борща.

— Я не буду это есть в пост! — возмутился Виталий.

— Вы больны, вам надо нормально питаться! У вас ведь туберкулёз?

Ира прищурилась в ожидании ответа, как стрелок, высматривающий, попал ли он в цель. Виталий испуганно глянул на неё, понял, что разоблачён, и опустил голову.

— Чего вы стесняетесь? Я заразиться не боюсь.

— Я другого стесняюсь.

— Чего это?

— Сядьте хотя бы…

Ира села на табуретку у стола. Виталий сел напротив.

— Ну?

— А как вас зовут?

— Я не говорила? Ира меня зовут.

— Ирина… Чудесное имя! Решительное и мягкое, как вы. Правда, всё хотите знать?

— Конечно!

— Я в тюрьме сидел, — произнёс он с вызовом. — Испугались? Да, я — урка, самый настоящий. В тюрьме я заразился туберкулёзом, и там начал читать Библию.

Ира замерла на месте. За свои тридцать два года она ни разу не видела живого уголовника. Она понимала, что где-то кто-то ворует, убивает, насилует и совершает теракты, но все эти ужасы происходили на другой планете. Теперь перед ней сидел такой инопланетянин.

— Вы теперь уйдёте?

— Да я, вроде как, не могу…

Прислушавшись к себе, Ира услышала голос веры: это испытание!

— Если хотите, я всё расскажу.

— Что же, рассказывайте, а я займусь борщом.

«Господи, пусть он не будет убийцей или насильником!», — взмолилась она.

— Я, Ира, в тюрьму за кражу попал. Да, я был вором, квартирным вором. Это стыдное прошлое, мне и вспоминать-то тошно. Моя мамка — совсем простая тётка — полы в больнице мыла, выпивала по вечерам, папаш новых мне каждый день водила. Мы, уголовники, никогда не виноваты, — он хмыкнул. — Вы, Ира, нам не верьте! Слезу вышибать горазды! Вот и я всегда говорю, что у меня другого пути не было. Пацаны, у кого папки нормальные и мамаши не выпивали, со мной не водились — интересы у них другие! Секции там разные — футбол, лёгкая атлетика. А мне футбол этот по барабану был. Я с такими же дворовыми курил за забором стройки и девкам вслед свистел. Все мои интересы! Ну, анекдоты пошлые, ну, портвейн лет с четырнадцати. Потом картишки на бабки. А мне всегда везло в карты. Некоторые думали, что я мухлюю, только я не мухлевал. С одним кентом мы подрались за это. Я ему нос сломал, а его мамаша меня в колонию упекла на десять месяцев. Там я друганами обзавёлся — закачаешься! Из колонии вышел крутым, как варёные яйца! — Виталий горько рассмеялся: — Эти-то друганы и научили меня, как от мамаши не зависеть и рубли не клянчить. Сначала на стрёме стоял, а уже потом стали меня внутрь пускать. Только на девятой краже взяли.

— Гордитесь ловкостью?

— Горжусь в жизни только одним — что ума хватило завязать!

— И как же это случилось?

— Да как? Подумал я: вот откинусь, выйду, что дальше-то? Опять за старое? Потом — опять в тюрьму? Я видел там таких, они по десять ходок сделали. Старые хрычи, кому нужны? Кто их ждёт на воле? А мать уже хату свою пропила и померла. Мне вообще идти было некуда. Эта вот квартира от деда досталась. От деда жены.

Ира не сдержала разочарования:

— Ты женат?

— Был женат… Она умерла.

— Ох, прости моё любопытство!

— Ничего, — Виталий смотрел в окно, в темноту двора. — Я женился сдуру, сразу после второй отсидки. Семью мне хотелось! А жена моя, царство ей небесное, шалава была полная.

Шокированная в третий раз Ира покосилась на рассказчика.

— Она умерла, когда ребёнка рожала. Не моего. И ребёнок умер. Так что, когда я в третий раз тюрьму попал, у меня была жена, а когда вышел — уже не было. А чуть позже дед её помер, и так уж вышло, что кроме меня, наследников не нашлось. Вот.

— А почему Библию читать стал?

— Душа запросила. К нам туда священник ходил. Мы не слушали его, ржали над ним. Он такой благостный был, кругленький. Шуточки наши терпел. Его и за рясу в тёмных углах хватали, и мочой полили разок… Извините, — опомнился он. — Я забыл, что с вами говорю. Вроде как сам с собой! Да… А потом как-то мы с ним разговорились. Раз, другой, и стало мне что-то открываться особенное, настоящее… Я потом кентам сказал: кто тронет его — пасть порву!

Ира невольно рассмеялась, Виталий её поддержал.

— Кем ты был… Папаном?

Он расхохотался до слёз:

— Чего?.. Папаном? Пахан это называется!

— Да какая разница! — смеялась с ним Ира.

Успокоившись, Виталий продолжил:

— Нет, не был я паханом, конечно. Просто народ в тюрьме такой: если нет сопротивления — задолбят до смерти, а если силу показать — отстают постепенно.

— Борщ готов! — объявила Ира. — Мой руки и садись есть.

— Так быстро? Я думал, готовить — это долго!

— Ну, борщ-то постный! Лишь бы картошка сварилась. Бульон не готовится, капуста квашеная — поэтому быстро. А туберкулёз ты лечишь?

Вопрос был, как и все вопросы сегодня, бестактным.

— Я не лечусь… — помрачнел Виталий. — От болезни умереть — это не самоубийство.

— Виталий, что ты городишь? — Ира не заметила, что перешла на «ты». — С прошлым ты завязал, Бога в душу принял, живой, молодой, всё впереди! Зачем юродствовать? Всё будет хорошо! Чего тебе не хватает? Шику воровского?

— Да нет, глупости это всё… Всё так, как ты сказала. Только… Я один совсем! Прости, что напрямую говорю, вроде как жалости прошу, только это — правда! Теперь я на жизнь по-другому смотрю, всё мне кажется иным. Вот, когда про жену узнал, думал: хорошо, что сама сдохла, а то бы убил! Но сейчас — простил бы её, и даже ребёнку обрадовался бы. Вот у тебя, небось, семья, ты и не знаешь!..

— Ошибаешься. Я совсем одна. Хочу постриг принять.

Последнее Ира ещё никому, кроме отца Сергия, не доверяла. Виталий, перестав жевать, смотрел на Иру. Она читала в этом взгляде восхищение и нечто вроде зависти.

Ира налила борщ в тарелку, положила сметану: Виталию необходимо получать больше калорий, для борьбы с болезнью.

— Ладно, поздно уже, пойду я.

— Спасибо вам и за борщ, и за разговор.

Виталий предложил было проводить гостью, но она отказалась, снова сославшись на состояние его здоровья.

На прощание Виталий сказал:

— В следующее воскресенье встретимся в церкви, да?

— Да, у тебя телефон есть?

— Нет.

— Ладно, запиши мой номер, вдруг что-нибудь понадобится!

Ира вышла на улицу. Ну что же это такое пахнет вечерами весенними? Ещё ничего не цветёт, ещё только снег сошёл, а воздух — будто молодое вино!

На неделе Виталий не позвонил, но Ира и не ждала. Она действительно дала свой номер только на крайний случай. Если бы он всё-таки позвонил и стал болтать о ерунде, Иру это неприятно удивило бы.

В воскресенье утром снова похолодало и выпал снег. Несмотря на его пушистую трогательную белизну, он никого не обрадовал — всем хотелось тепла.

В церковь Ира прибежала замёрзшая, румяная и оживлённая. Виталий уже был там. Они сдержанно поздоровались и всю службу молча стояли рядом, но Ира постаралась держаться так, чтобы отец Сергий не догадался о её новом знакомстве.

Виталий снова выглядел нехорошо, и глаза его казались больными, но не кашлял, дышал ровно. Прислушиваясь к его дыханию, Ира пропустила всю службу.

После причастия, а это в православном каноне мероприятие не быстрое, усталые, они вышли на воздух.

— Хотите есть? — спросил Виталий. — Хочу угостить вас постной выпечкой. У нас на заводе в столовке одна повариха готовит булочки для постящихся. Вкусные!

— Булочки? Ужасно хочу!

К дому Виталия отправились пешком. Теперь они ощущали себя на порядок ближе друг к другу: в реке диалогов обнаружились холодные и тёплые течения, подводные камни, водовороты и водопады. Говорить хотелось бесконечно.

— Ира, а у тебя много друзей?

— Было много, — ей не хотелось вспоминать грустное. — Теперь почти не общаемся. А что?

— Нет, ничего. Только попросить хотел…

— Что?

— Не говори обо мне никому, ладно? У меня такое прошлое, что самому с собой общаться противно. Обещаешь?

Представить себе, с кем бы она могла обсудить свои отношения с бывшим вором и туберкулёзником, Ира не смогла. Даже отцу Сергию не доверилась бы — он решит, что она легкомысленная финтифлюшка, мающаяся дурью: в монастырь или на свидание?

— Хорошо, если так хочешь.

— Спасибо.

Они старались видеться как можно чаще. В понедельник вместе ужинали, снова у Виталия. Во вторник он взял отгул, а у Иры был всего один урок, и после него они поехали на кладбище. Ира проведала своих, а Виталий показал неухоженные могилы матери, жены и её ребёнка. Ира решила про себя, что как только потеплеет, она наведёт здесь порядок.

После кладбища зашли в церковь, поставили свечи, отстояли службу и снова ужинали у Виталия. После ужина Ира уехала домой, а Виталий её провожал.

В среду Ира задержалась на классном собрании. Вечером позвонил Виталий, и они говорили до тех пор, пока у него не кончились деньги на таксофон.

Всего за несколько дней жизнь Иры круто переменилась: у неё появился Виталий. За самое короткое время он сумел проникнуть в её мир настолько глубоко, что без него не мыслился ни один шаг. При этом их чувства ещё не переросли дружбу, о взаимном влечении они молчали.

В четверг вдруг резко потеплело, подул редкий для Гродина южный ветер и разогнал облака. После уроков Ира увидела Виталия на остановке: оказывается, он ждал её, чтобы пригласить погулять. Вечер был чудесный, и она, не скрывая радости, согласилась пройтись.

Разговор снова зашёл о работе. Виталий рассказал, что устаёт после смены страшно.

— Тяжело всё-таки! — жаловался он. — Думаю, я не способен к такой напряжёнке.

— А к чему ты способен? Везде работать надо, чтобы чего-нибудь добиться!

— Если бы я смог в своё время поступить в институт, — мечтательно, совсем без обиды ответил Виталий, — я бы поступил на гуманитарный факультет. Ну, вот где ты училась?

— На историческом.

— Вот! И я бы там учился! Я люблю историю. Романы исторические люблю, фильмы про всё такое, древнее. Про рыцарей и турниры.

— Средние века — необыкновенно интересное время. Сколько поучительных уроков человечеству!..

— Да? — Он стал похож на её учеников — такой же галчонок с открытым клювом, в который она положит червячка знания. — А чего там тебе интересно?

— Да вот хоть религия. Мне интересно было в своё время, почему у нас, в России, церковь не превратилась в такого же спрута, как в Европе.

— И как, выяснила, почему?

— Мне кажется, да.

— А что ты читала?

Ире так нравился разговор, что она не заметила, как переменился тон собеседника.

— Я читала всякие исследования учёных, монографии, обращалась к источникам. Буллы папские, письма тех времён, «Молот ведьм»…

— Что это?

— Это, как бы сказать, учебник для инквизиторов. Мы в институте даже шабаш на Вальпургиеву ночь организовали…

— Смотри, — перебил её Виталий, указывая на небо. — Луна такая яркая! Неужели завтра похолодает опять?

Тема разговора сменилась. Вдруг — как всегда бывает при интересном разговоре — Ира поняла, что они уже пришли к «Лермонтовскому» и к дому Виталия. Он, не спрашивая её, открыл дверь, и они вошли в знакомую прихожую. Ира уже привыкла к особому холостяцкому запаху этого жилища, он ей даже нравился теперь. Она спросила о продаже квартиры, а Виталий сказал, что раздумал продавать.

— Почему?

— Планы изменились… Ты не ругай меня, ладно? Понимаешь, я был в таком отчаянии, что думал продать квартиру, деньги отдать на церковь, а сам… Ну, помнишь, мы говорили…

Виталий прятал глаза. Ире вдруг стало мучительно жаль его бедную заплутавшую душу, попавшую в пучину одиночества. Как сложен выбор своего пути, как глубоки сомнения, терзающих каждого из нас! Ира тоже была такой недавно: отчаявшейся, оставшаяся в открытом море без путеводного луча маяка…

Ира обняла его, а когда захотела отстраниться, Виталий не отпустил. Его губы коснулись её шеи. Она повернула лицо навстречу этим милым губам…

В следующее воскресенье Ира вошла в пахнущий ладаном сумрак под белёными сводами храма. Ире хотелось улыбаться всем, желать счастья. Она верила, и вера привела её через испытания к счастью.

Виталий стоял на своём любимом месте — возле иконы Святого Иоанна Предтечи. И вновь пламя свечей отражалось в глазах, и на щеках играл румянец, и губы были плотно сжаты. Они поздоровались одними глазами.

Ира прекрасно понимала, что совершила грех, и очень серьёзный грех, предавшись любви в Великий пост. Искренне раскаиваясь, Ира совершенно не жалела об этом. На то мы и православные, чтобы грешить и каяться! Бог простит нам это, он всё про нас знает.

После службы они гуляли, разговаривали, пили чай в кафе на площади, и мир царил в её душе. Только вот Виталий был каким-то нервным.

— Что с тобой? — не выдержала Ира.

Он поднял на неё глаза, полные слёз. Это было так неожиданно, что Ира испугалась.

— Дорогая моя, любимая, я не хочу с тобой расставаться!

— Да о чём ты?

— Я должен уехать…

Она не верила своим ушам: Бог снова испытывает её.

— Ирочка, меня нашли прежние дружки. Они считают, что я должен им, так как оказался виноват в том, что нас менты загребли. Понимаешь, я тогда…

— Это неважно. Что ты собираешься делать?

— Они хотят от меня очень много денег.

— Давай продадим твою квартиру, будем жить у меня!

— Нет, намного больше.

— Тогда и мою.

— Они возьмут деньги и придут снова. Мы не сможем заплатить, и они убьют меня. Это страшные люди!

— Так что же ты собираешься делать? — повторила она свой вопрос, уже почти плача.

— Я должен бежать.

— Я с тобой.

— Это опасно, Ира! Я не смогу тебя защитить.

— Мне всё равно.

— Ира… — слёзы превратили его глаза в драгоценные камни. — Это слишком великий дар для такого неудачника, как я! Но если ты решилась…

— Решилась! Будь что будет! Я люблю тебя!

— Ира… Тогда ты должна исчезнуть тайно. Придумай что-нибудь, соври, чтобы все думали, будто ты уехала одна. Обо мне — ни слова!

— Я скажу всем, что ухожу в монастырь.

Она очень обрадовалась этой идее: как хорошо звучит! Пусть все крутят у виска, мол, Ира совсем спятила! И никто не догадается…

— Тогда так, — решил Виталий. — Завтра ты увольняешься, а послезавтра мы уезжаем.

Через два дня, двадцатого марта, в восемь часов Ира стояла на остановке возле своего дома. Сегодня у них с Виталием — последнее свидание перед отъездом.

— Семечки! Семечки! — противно гнусила у Иры за спиной алкоголичка Ларка.

Она жила в соседней квартире — Ирин антипод, падшая женщина во всей красе: с молодым, но мятым лицом, испачканным дешёвой косметикой, с худым, но дряблым телом, прикрытым яркой грязной одеждой. Пока трезвая — злыдень, когда пьяная — душка.

— Здравствуй, соседушка! — услышала Ира.

Ларка была в своей пьяной ипостаси.

Ира раздумывала: стоит ли ей здороваться, когда возле остановилась большая серая иномарка.

На подъехавший автомобиль Ира внимания не обратила, но дверь со стороны пассажира открылась, и она, узнав водителя, улыбнулась, пожала плечами и села в машину. Домой Ира больше не вернулась.

З. А.

«Умерла первая ведьма, относящаяся к типу Сатурна».

Часть 2. Марс

Новый поджог церкви. Обвиняются сатанисты

Вчера ночью в дежурную часть Гродинского управления государственной противопожарной службы МЧС России по Хлебному району поступило сообщение о возгорании церкви. На этот раз пожар возник в храме Спасителя, расположенном в селе Ивановском, центре Хлебного района. Специалисты считают, что причиной возгорания послужили бутылки с зажигательной смесью. Как рассказали в пресс-службе УГПС, огонь уничтожил деревянный храм Спасителя почти полностью. Возгоранию была присвоена высшая категория сложности.

Можно с уверенностью сказать, что церковь в Ивановском, как и храм Успения в Гродине, подожжены злоумышленниками. Возможно, поджог организовали сатанисты, следы деятельности которых находят жители многих окрестных сел, в основном, на кладбищах и в уединённых местах. Прокуратурой области возбуждено уголовное дело по факту поджога. Ведётся следствие.

А. Маловичко

Газета «Алхимик» от 22 июня 2003 года.

15 мая — 22 июня

— Незачем браться за то, на что мозгов не хватает! — услышала Геля, сидевшая, опустив голову, за своим столом на кафедре истории и культурологии Аграрного университета. Только что завершилось заседание кафедры, на котором заведующий сообщил о Гелином провале перед ректорской комиссией.

Хлопнула дверь.

Не поднимая головы, Геля догадалась: она услышала мнение Вики Петренко, местной звезды, которая, на своё счастье, уже удалилась. Геля находилась в таком состоянии, что, если бы Вика не ушла сама, то оказалась бы бита ногами!

Кристально-чистая злость, обвальная, разрушительная, поглотила Ангелину Черкасову. Она вскочила с места и великолепным броском запустила в кафедральную люстру 400-страничным кирпичом «Основ культурологи». Люстра, имевшая три рожка из непрозрачного стекла, приняла учебник самым своим сердцем и, мигнув, выдержала удар. Зато завкафедрой Михаил Терентьевич Корытников не выдержал:

— Ангелина Николаевна! Что вы себе позволяете?

Сотрудники забубнили, выражая осуждение и некоторое злорадство. Ещё бы! Ах, Гелечка! Ах, какая умница! Ах, какой папа у неё умник! Всю кафедру облагодетельствовал: купил в кабинет альбомы по искусству. Сделаем Гелечку за это старшим преподавателем, несмотря на то, что кандидатская у неё на нуле, а годиков уже тридцать два! Ту же Вику потеснили, и ещё кое-кого, кому сейчас Гелькин провал и Гелькина детская выходка окажутся на руку.

— Ангелина Николаевна! — повторил Корытников, но теперь с отеческими интонациями, — Вы успокойтесь, сядьте! Мы тут все свои! (Геля оглядела ханжеские рожи вокруг себя и показала в злой улыбке белые клыки). Вам давно пора за ум взяться. Где ваши публикации? Где глава для методического пособия? У ваших студентов самые плохие знания по предмету, на ваших лекциях — сорок процентов непосещаемости!

Геля молчала. Её трясло от этих разборок, её тошнило от патернализма этого толстого козла. Притом она боялась открыть рот, потому что знала: если откроет, то рыгнёт на коллег синим пламенем и будет поливать огнём, пока не испепелит вчистую.

Задрав нос, Черкасова встала, молча прошествовала к выходу. Потом картинно остановилась, обернулась на бывших теперь сотрудников, демонстративно громко хмыкнула и вышла в коридор, треснув дверью.

Избалованная в детстве бабушкой и воспитанная без капли любви отцом и матерью, увлекающаяся идеей из-за красоты её звучания и отрицающая непреложные истины, холодная и порывистая, ласковая и жестокая, Геля относилась к тому типу людей, которые никогда не взрослеют по-настоящему. В ней нелогично сочетались детская безответственная шаловливость, подростковый максимализм, девичья мечтательность и скрытая жестокость самки, потерявшей детёныша.

Неудивительно, что — выражаясь фигурально — Гелю носило по бездорожью самых разных идей. В институте, переживая лучшее время своей жизни, она увлеклась феминизмом, а следом объявила себя лесбиянкой. Надо признать, что для того времени это звучало смело, что Гелю заводило — до тех пор, пока слова не приходилось подтверждать делом.

После увядания розового периода Геля воспылала интересом к оккультизму. Она научилась гадать на картах и предсказывать судьбу. Следом загорелась идеей ехать на Кубу, помогать последнему в мире социалистическому острову отстаивать себя в мире капитала. Затем последовал период осмысления ницшеанства, но он продлился недолго.

Окончив истфак, Геля уехала в археологическую экспедицию, раскапывающую курганы в Монголии. Из экспедиции Черкасова вернулась беременной, виновник её положения заявил, что их роман был ошибкой. Из чистой злобы Геля пошла на аборт, а уже на следующий день жестоко раскаялась: убийство ребёнка стало страшным потрясением, перевернувшим её мир.

После аборта Геля словно бы завяла: она неделями лежала в кровати, читая легкомысленную литературу и временами плача без повода. Понаблюдав за ней, отец решил, что дочери надо работать, и пристроил её на кафедру культурологии педагогического института.

Геля смирилась.

Постепенно она возвращалась к себе настоящей, попутно осознавая, что сидит по уши в болоте. Ненастоящие интеллигенты неискренними голосами воспевали несуществующую высокую культуру Гродина. В атмосфере пафоса и лжи Геля начала предчувствовать ментальную гибель. Спасаясь, стала игнорировать работу, а теперь провалилась на комиссии, что означало: ждать повышения и прибавки к зарплате не стоит.

Геля решила уволиться.

Незадолго до комиссии потерпела крах и личная жизнь Гели: её парень ушёл к другой. Объяснил так: она беременна, и мне надо на ней жениться. Гелю поразило, что он встречался одновременно с двумя девушками, а Антон объяснил, что виноват: влюбился в обеих и не мог выбрать. И вот — выбор за него сделала судьба. Ледяная волна обиды, ненависти и бессилия затопила Гелю.

Её озлобление росло. Светка была замужем, у неё росла дочь, Наташка вышла замуж и родила сына, Сонька тоже воспитывала наследника. Слушая рассказы подруг о детях, встречая по дороге счастливых мамаш с их отпрысками, Геля убеждала себя, что родительское самодовольство отвратительно.

Ещё больше ненавидела Геля влюблённые пары. Она осматривала каждую, мысленно придираясь, растаптывая девушку или парня, или обоих: у этой бабы слишком толстые ноги, у этого парня торчат уши! Понимая, что надо бороться со своей тёмной стороной, Геля одёргивала себя, но со временем — всё реже.

Вскоре она почти прекратила встречаться с подругами — отчасти по собственному желанию, отчасти потому, что и они стали сторониться её.

Иногда Геля вспоминала, как хорошо было им Пятерым вместе…

Студенты в коридоре сновали косяками и поодиночке, со всех сторон Геля слышала «Здрасьте!», а ответить не могла: горло сдавил спазм. Пытаясь успокоиться, подошла к окну, глубоко вдохнула и выглянула на улицу.

Взгляд случайно упал на припаркованную к обочине крутую иномарку. Гладкие блестящие бока машины радовали глаз. Геля представила себе, как она садится в кожаные кресла такого вот авто и уезжает из этой жизни — навсегда!

Вдруг из машины Гелиной мечты вышел хорошо одетый молодой мужчина.

«С таким уехать было бы вдвойне приятно!», — решила Геля.

Он обошёл автомобиль и распахнул дверцу перед… Викой Петренко!

Геля стиснула зубы. Она помнила кафедральные сплетни о том, что муж Вики — бизнесмен, владелец цеха по производству колбасы. Петренко недавно купили новую квартиру в центре, 150 квадратных метров роскоши, отдыхают по два раза в год за границей. И у них есть ребёнок!

«Почему одним — всё, а другим — ничего?», — злость сменилась жалостью к себе.

Нацепив тёмные очки (надо же, она не забыла на кафедре сумку!), Геля покинула здание института. Идти домой не имело смысла: мать только и ждёт повода запилить дочь до смерти.

Геля побрела по городу в отупении, нахлынувшем после приступа злобы. Чтобы протянуть время, зашла в ЦУМ, купила лак для волос и ненужную губную помаду. Совершенно случайно набрела на ювелирную мастерскую, вспомнив, кстати, что у неё сломался замочек на золотой цепочке.

В маленьком помещении у окошечка для приёма заказов собралась очередь в несколько человек. Первой стояла пожилая женщина, просившая отполировать ей крестик. Увидев старинный православный крест, Геля вспомнила Иру Китаеву.

За старушкой стояли мужчина и женщина — парочка! Мужчина симпатичный, черноволосый и стройный, женщина — молодая блондинка. Судя по их неброской, но дорогой одежде, купленной явно не на гродинском вещевом рынке, вкус и деньги у парочки имелись.

Геля отвела от них завистливые глаза. А они демонстрировали приёмщице драгоценности.

— Эти серьги мы уже носили в ремонт, но нам сказали, что здесь ничего поделать невозможно, — говорила женщина. — А это кольцо мне муж на годовщину свадьбы подарил, но оно большое. Можно его уменьшить?

— Покажи ещё цепь, — сказал муж. — У нас ребёнок, три года. Порвал её.

Геля передёрнулась: опять! У всех — деньги, дети… Ох, как тошно!

Она отвернулась и встретилась взглядом с парнем, занявшим очередь за ней. Бритый, с трёхдневной щетиной на лице и нагловатыми выразительными карими глазами. Непонятно с чего он усмехнулся и подмигнул Геле. Она возмущённо отвернулась.

Тем временем парочка, нахваставшись своей нехилой житухой, направилась к выходу. Драгоценности она забрала с собой, не удовлетворившись сервисом мастерской.

Геля уже шагнула к окошечку, когда неожиданно почувствовала прикосновение к своему локтю. Обернувшись, увидела лысого.

— Девушка, помогите мне!

И властно потянул за собой.

Не успев ничего подумать, Геля оказалась на улице. Гадкая парочка стояла посередине тротуара. Блондинка ещё держала в руках замшевый мешочек с безделушками.

— Отвлеки мужика! — тихо скомандовал бритый.

И тут Геля всё поняла. Она подошла к мужу блондинки, предварительно нащупав в сумке гладкий длинный цилиндр.

— Извините, можно вас спросить? — произнесла Геля, и когда мужчина повернулся — направила струю лака для волос прямо ему в глаза.

Несколько секунд мужик стоял, не шевелясь, а потом заорал от боли. Его жена тоже повернулась к Геле — ещё не понимая, что произошло. Воспользовавшись заминкой, бритый вырвал из рук блондинки замшевую сумочку и рванул прочь. Геля успела брызнуть лаком и в рожу блондинке, а потом бросилась следом за лысым, радуясь, что на ней сегодня свободные брюки и кроссовки.

Прохожие шарахались в разные стороны, сладкая обворованная парочка вопила на все голоса, а Геля почувствовала такой мощный выброс адреналина, что даже засмеялась. Как будто ей двенадцать лет, и она вместе с приятелями ворует яблоки в саду злой соседки!

Бритый бежал не в полную силу, а так, чтобы за ним успевала помощница. На ходу он кивнул ей — направо, скорее! — и свернул за угол. Она повторила его манёвр, чуть не врезавшись в роскошную тачку, стоящую прямо за поворотом. Резко затормозив, Геля разглядела вишнёвый двухдверный «Мерседес» — спортивный кабриолет с откинутым верхом. В это чудо автомобилестроения ловко впрыгнул её партнёр.

— Быстрее, садись сюда!

И Геля перескочила через закрытую дверцу со стороны пассажирского сидения, упав в разогретое солнцем кресло. Получилось легко и ловко.

Парень одобрительно улыбнулся, кабриолет, взревев как дикий застоявшийся зверь, рванул с места.

Вишнёвый «Мерседес» летел по полуденному Гродину, пыльному, затоптанному и заплёванному городишке, где никогда не случается чудес. Геля слегка обалдела от ветра, от скорости, от мелькания машин, но больше всего — от сознания того, что едет в роскошной тачке и все её видят.

Она глянула на лысого, сидевшего рядом и щурившегося от яркого солнца. Он поймал её взгляд, жестами велел открыть бардачок и поискать там тёмные очки. Геля выполнила его просьбу, достав весьма дорогой и стильный оптический прибор. Передала лысому; стараясь перекричать уличный шум, ветер и рычание мощного мотора, громко спросила:

— Куда едем?

Водитель, спрятав весёлые глаза за стёклами, так же громко ответил:

— Увидишь!

Вообще-то следовало вернуться на бренную землю и спросить саму себя: ты поняла, что только что участвовала в ограблении? Но Геле не хотелось этого делать, точнее, она уже всё осознала, и судить себя не собиралась. Если привычный мир отверг Гелю, то она станет на другую сторону! Это будет её форма протеста и, если честно, давненько она не протестовала!

В мечтах Геля уже видела себя окружённую дерзкими романтиками преступного мира, шикарно и вызывающе одетую, крутую до беспредела. Она с мужчинами, которые не боятся ректорских проверок и закона! Живут, как ветер, прожигают жизнь в кутежах, катаются по миру — беспечные, жестокие и самоубийственно удачливые.

— Эй! — услышала Геля голос спутника. — Ты спишь?

— Нет!

— Есть хочешь?

— Да!

Вишнёвый «Мерс» нагло пересёк встречную полосу, распугал пешеходов и выскочил на тротуар. Геля увидела вывеску нового, но уже модного ресторанчика с забавным названием «Золотой каплун». Здесь бритый остановил машину, поднял чёрную кожаную крышу.

В зеркальном зальчике, где соседствовали нарочито грубо сколоченный деревянный бар и столики в стиле ампир, а также копчёная осетрина и палёная водка, бритый уселся за столик у окна и небрежно кликнул официантку. Геля заняла место напротив него, оглядывая обстановку ресторана и исподтишка рассматривая посетителей — представителей некрупной плутократии и чиновников среднего размера.

Новый приятель Гели не стал интересоваться вкусами своей дамы, а сразу заказал салат из свежих овощей, мясную солянку, шашлык и бутылку красного сухого вина. Ожидая заказа, закурил, но когда Геля потянулась к его пачке, осадил её:

— Не люблю, когда бабы курят!

Десяти мужикам из десяти Геля велела бы заткнуться, но бритый, похоже, был одиннадцатым. Она оправдалась перед собой: надо быть благодарной человеку, который наказал самодовольную парочку из ювелирной мастерской.

— Слушай, — сказала она, когда принесли заказ, и оба выпили по бокалу вина за знакомство. — Почему ты решил, что я сделаю то, о чём ты попросил?

— Разве я просил?.. Ладно, не обижайся. Ты смотрела на них, будто хотела съесть!

— Ерунда, — смутилась Геля. — Просто у меня неприятности сегодня. Достали все!

— Все? И что все тебе сделали?

— Ой, да считают себя самыми умными! А как тебя зовут?

— Называй меня Лис.

— Что? Почему?

— Моя фамилия Лесничий. С детства все звали Лисом. Считают, что я хитрый.

Ел он изящно и споро, привычно обращаясь с ножом и вилкой.

— А тебя как зовут?

— Геля, Ангелина.

— Какое красивое имя! Выпьем за твоё боевое крещение, Ангелина!

— Лис, а можно один вопрос?

— Валяй!

— Кто ты?

— Я свободный человек. Во всех смыслах. Я знаю, ты скажешь, что быть абсолютно свободным невозможно, что раз я вожу машину, то должен подчиняться правилам дорожного движения, и так далее. Но факт остаётся фактом: я свободен. И в этом смысл моего существования.

— Только быть свободным? А зачем? Чтобы делать что?

— Свобода — сама по себе ценность.

— Неважно, что ты делаешь, чтобы быть свободным?

— И это верно. Я не циничен, я просто так живу.

«Очень интересно, — подумала она. — Как бы не влюбиться».

Лис поднялся.

— Ну, что, пошли?

— А платить?

— Мы только что говорили о свободе, — насмешливо напомнил он, направляясь к выходу.

Геля поспешила следом.

Официантка, не ожидавшая такого простого и наглого фортеля, бросилась за ними.

— Эй, молодые люди! — закричала она во всё горло. — А кто заплатит?

Лис только ускорился, а Геля внутренне замерла.

— Саша, скорее! Здесь ушли и не заплатили!

Геля так и не узнала, как выглядит этот Саша и чем бы он помог бедной официантке, потому что едва она юркнула на своё место в кабриолете, как стремительный Лис рванул «Мерседес» вперёд. Одновременно он опустил верх автомобиля и ветер, ударив Гелю по лицу, выдул начисто любые переживания.

— Куда теперь?

Лис лукаво покосился на неё, ничего не ответив.

Вишнёвый автомобиль снова катил по городу, провожаемый восхищёнными, заинтересованными, завистливыми, мечтательными взглядами гродинцев. Геля жадно ловила эти взгляды, наслаждаясь реваншем. Сейчас бы встретить Вику! Та бы лопнула от зависти! Колбаснику такая тачка и не снилась!

Геля видела, что Лис чуть улыбается, расслабленно откинувшись в удобном кожаном сидении. Длинные ноги с трудом помещались в отведённом пространстве, локти лежали на коленях, руль в кожаной оплётке Лис придерживал кончиками пальцев.

«А он ничего. Никогда бы не подумала, что бритый череп может выглядеть так эпатажно!».

Себя Геля тоже считала «очень даже ничего». Она была маленькая, но ладная. Любила носить брюки, потому что имела плоский живот и ягодицы совершенной формы, могла запросто не надевать бюстгальтер — её бюст был естественно упруг и приподнят. Жаль, что сегодня она одета «на работу» — при полной сбруе, иначе бы её соски, превратившиеся от ветра в два маленьких розовых бутончика, уже обозначились бы под трикотажем кофточки. Геля встряхнула пушистыми каштановыми кудрями и пожалела о размазанном после беготни и еды макияже.

«Мерседес» покинул город, мчась по загородной трассе вверх, на самый гребень окружавших Гродин возвышенностей. Кожаные сидения разогрелись, и пот выступал на теле. Ветер не охлаждал, а только больно резал глаза, лицо и правое плечо. Лысая голова Лиса покрылась блестящими капельками.

Минут через пятнадцать они свернули на просёлочную — кривую и раздолбанную — дорогу, по ней «Мерседес» въехал на вершину одного из холмов. Здесь Лис остановил кабриолет, развернув его капотом к обрыву. Вокруг царили тишина и пустота.

— Выходи!

Геля вылезла из машины, прихватив сумку.

Лис обшарил бардачок, вытащил из-под водительского сидения барсетку, открыл её, порылся, закрыл, передал Геле. Полез в багажник, вытащил оттуда кожаную куртку, надел её, обшарил карманы, снял и тоже отдал спутнице. Достал канистру с бензином, расплескал бензин по салону, канистру кинул назад в багажник, закрыл его. Упёрся ладонями в зад машины и стал подталкивать её к краю обрыва.

— Что ты делаешь? — испугалась Геля.

— Сталкиваю машину.

— Зачем?

— Слишком заметная тачка, надо избавиться.

Геле было жаль красавца, доставившего ей столько удовольствия, но она взялась помогать Лису, догадываясь о подоплёке его решения.

Когда задний бампер исчез за редким бурьяном на обочине, Геля и Лис остановились на краю дороги. Авто скатилось метра на четыре вниз и застряло в густых кустах. Лис чертыхнулся, полез вниз к кабриолету.

Спустившись к машине, Лис достал из кармана зажигалку и небольшой предмет вроде коробочки. Геля видела, как вспыхнул голубой огонёк внутри салона — это загорелся разлитый бензин. Лис добрался до капота, приподнял его и немного поколдовал там. Потом быстро полез по склону, цепляясь за пучки сухой травы и камни, но не вверх, а в сторону. Геля догадалась, что автомобиль должен загореться — и если бы Лис пополз к дороге, то его пятки могли бы поджариться.

Инстинктивно Геля шагнула назад, и вдруг раздался оглушительный взрыв. Словно в замедленной съёмке она увидела, как над дорогой всплыл искорёженный вишнёвый капот и рухнул на то самое место, где только что стояла Геля.

Сердце в груди забилось, а колени ослабели.

— Эй! В тебя крышкой не попало? — донеслось до неё.

— Нет, я успела отойти!

— Прости, что не предупредил.

Лис уже стоял рядом с ней, отряхиваясь и размазывая по влажной лысой макушке пыль. Он столкнул ногой искорёженный лист вишнёвого металла.

— Наверно, бежать надо? — спросила Геля, отдав Лису барсетку и куртку из багажника.

— Да, надо. Пойдём, я знаю короткую дорогу через лес. А здорово гагахнуло! Смотри-ка, машинка работает!

— Что ещё за машинка?

— Да, так. Купил несколько для своих… друзей.

До города они добирались не меньше часа. На конечной остановке сели в пустой автобус, приехали в центр, зашли в пивной ресторан на площади Революции.

Первым делом Геля спряталась в туалете. Глянув на отражение в зеркале, ужаснулась своему усталому и запылённому виду. Умылась, накрасила губы новой помадой и тогда почувствовала себя вновь готовой к приключениям.

Лис уже заказал пиво, креветок, раков, солёных орешков и сухариков. Он тоже умылся и выглядел вполне довольным жизнью. Геля не могла не отметить, что из всех сидящих в пивнухе мужиков Лис самый классный.

Геля спросила:

— Так ты проводишь каждый день?

— Понимаешь, у моей жизни есть две стороны. Внешне кажется — я только и делаю, что катаюсь на чужих тачках, граблю неприятных тебе баб и философствую о свободе. Но это не так. Я здесь, в Гродине, чтобы помочь своим друзьям. Парни они идейные, крутые, я для них на всё готов!

— Что за идеи?

— Хорошие идеи, правильные. Ты веришь в то, что мы все созданы для счастья?

И Геля, имеющая высшее историческое образование, изучившая не меньше сотни разновидностей этих идей и отлично знавшая, чем обычно кончаются разговоры о всеобщем счастье, ответила:

— Да!

— Значит, мы единомышленники. Ты где живёшь?

— У родителей.

— Что? Сколько тебе лет?

— Нет, просто они считают…

— При чём тут они? Ты решаешь! Значит так, сегодня — ко мне, а завтра же я найду тебе жильё. Своим скажешь, что будешь теперь снимать квартиру и жить отдельно. Что у тебя за отношения с ними?

— Так себе…

Под его требовательным взглядом Геля начала рассказывать о непонимании, об унизительной необходимости отчитываться за каждый шаг, за каждую копейку, о разговорах с мамой, когда за двадцать минут тебя успевают двадцать раз унизить, о неизменном отцовском недовольстве.

— Ничего, — сказал Лис. Он взял её руку в свои шершавые ладони и улыбнулся, подмигнув. — Всё изменится. Познакомишься с моими друзьями, будешь на мир другими глазами смотреть!

— Ты террорист какой-нибудь?

— Я не анархист в вашем смысле слова: ваши бетонные мозги не возьмёт никакая бомба.

Он посмотрел ей в глаза, чуть улыбаясь уголками губ.

Геля догадалась, что это он процитировал что-то ей неизвестное, спросить же — откуда цитата, не решилась. Лис словно гасил её дерзость, что оказалось абсолютно неведомым прежде, но приятным ощущением.

Порядком утомившись от приключений, она, тем не менее, была готова удирать из кафе, не заплатив. Только на этот раз Лис расплатился деньгами из барсетки.

На улице стемнело. Майский резвый ветерок касался холодными пальцами открытой шеи. Геля слегка протрезвела и вспомнила: она не позвонила домой и не предупредила, что задержится. Ладно, решила она, позвоню от Лиса. Пусть мама привыкает, что её дочь выросла и поступает, как хочет!

Обратный путь пролегал через площадь Революции. Злые языки утверждали, что когда был построен Гродин — город-спутник химического комбината, — площадь хотели назвать площадью Реакции, подразумевая, понятно, химическую. Секретарь партийной организации завода, а это для Гродина был большой человек, даже обратился с таким предложением в партийные верхи, где всё решалось. Предложение почти приняли, когда кто-то умный сообразил, что реакция бывает не только в химии, но и в политике тоже.

Они шли по площади, а когда добрались до пирамиды из красного гранита, на котором во время демонстраций и парадов красовались местные чинуши, Лис потащил Гелю по порожкам вверх.

— Эй! Смотри, как красиво! Вся площадь, как на ладони!

Они остановились на самом верху, у широкого парапета.

…На следующий день Геля не смогла объяснить самой себе, как это получилось, но факт оставался фактом: Лис соблазнил её в самом центре города, на мраморном парапете трибуны.

Они уже прожили несколько дней вместе, в квартире, принадлежавшей таинственным друзьям Лиса, но почти не виделись. Он уходил рано утром, а к вечеру появлялся усталый и голодный, чтобы поесть и снова исчезнуть до поздней ночи.

Часто Геля видела с балкона, что Лис выходит из очередной роскошной тачки, по-видимому, снова угнанной. Он объяснил: его основной промысел — уводить иномарки и продавать перекупщикам. Вырученные бабки Лис передаёт своим «друзьям». А тот самый вишнёвый «Мерседес» пришлось уничтожить, потому что выяснилось: он принадлежал жене министра ЖКХ области, а автомобиль из такой семьи милиции придётся искать с особым рвением.

Ещё у Лиса постоянно менялись мобильные телефоны, а уж золотые зажигалки, портсигары, дорогие фирменные аксессуары из кожи — вроде ремней, бумажников и прочих мелочей — вообще не задерживались дольше недели. Всё это были ворованные вещи, и вещи, купленные на ворованные деньги. Геля, привыкшая ценить дорогие предметы и аккуратно пользоваться ими долгие годы, испытывала нечто вроде священного ужаса, наблюдая небрежность Лиса по отношению к ценностям материального мира.

Спали Геля и Лис в разных комнатах, причём он никак не показывал, что их связывает нечто большее, чем общее дело. Немного позже Геля поняла: он вообще признавал только отношения соратников, но никак не любовников.

А Геля теперь была соратницей. Она уволилась с работы, сидела дома и исполняла свою роль в деле: ждала телефонного звонка, запоминала информацию, и когда звонили снова, передавала услышанное незримому собеседнику. Это были абсолютно бессмысленные фразы, типа: «И страусы поселятся там, и там скачут полевые духи» или совсем неудобоваримое: «Каждое действующее начало узнает своё действие из образа мыслей изменяемого создания». Геля, конечно, вспомнила источник: приснопамятный «Молот ведьм», читанный-перечитанный в студенческие годы. Что означали эти слова в данном контексте для таинственных друзей Лиса — оставалось тайной. А задай вопрос — получишь лишь хитрую улыбку.

Она попыталась найти ответы на вопросы самостоятельно. В квартире стояли разнообразными коробки, в которых, как выяснила Геля, находились самые невероятные штуки. В одной — жёлтые мягкие брусочки, завёрнутые каждый в прозрачный полиэтилен, в другом — театральные костюмы, все мужские, все современные, но только очень яркие, из блестящих и матовых шелков, с рубашками в рюшах. Там же лежало несколько круглых коробок со шляпами, имевшими какой-то карнавальный вид. В ящике, стоящем в прихожей, оказались сложены скучные для Гели книги по истории православия, учебники итальянского языка, театрального искусства, химии. Она равнодушно отложила «Легенду об Уленшпигеле», которую прочитала ещё в далёком детстве, и противного Алистера Кроули, бредящего ерундой.

Деревянный ящик, запертый на висячий замок, показался особенно перспективным. Один угол был разбит, сквозь щель Геля разглядела приклад какого-то оружия. О пугающей находке решила не упоминать…

Единственным тёмным пятном стал скандал с родителями. Геле пришлось зайти домой за вещами, и вот тут-то она и наслушалась: шлюха, распоясавшаяся хамка, наркоманка и дура!

Вернувшись к Лису, Геля ещё раз порадовалась, что встретила его, тем более что именно благодаря ему она наконец-то почувствовала себя отомщённой.

«Песня мести» началась с Вики Петренко. Геля как-то пожаловалась на самодовольную и самовлюблённую бывшую сотрудницу, позволявшую себе злобные выпады и морализаторство.

— Надо проучить, — недобро усмехнулся Лис.

Буквально через пару дней Геля узнала, что Вика и её муж избиты хулиганами. Теперь чета Петренко лежала в травматологии Гродинской городской больницы. Сначала Геля испытала шок и ужас — слишком жестоко, слишком грубо. Но спустя некоторое время появилось ощущение скрытого могущества, своей власти над судьбами людей, и даже удовлетворение от мысли, что по её милости Вика со своим колбасником валяются в больничной палате.

— Ну, ты крут!

Разговор происходил за ужином в тот день, когда Геля узнала об избиении. Лис возразил: к произошедшему он не имеет отношения.

— Не ты, так кто-то из твоих друзей!

— Они о такой мелочи мараться не будут. Это совсем другие люди тебе помогли.

— Какие люди?

— Неважно. У тебя ещё пожелания есть?

— Есть…

Она подумала, что хорошо бы и Корытникову насолить, но ей не хотелось, чтобы его били. Корытников уже немолод и тучен, подобная наука могла бы его и в могилу свести.

— Только… можно по-другому?

— Без проблем! — отозвался Лис, закуривая.

— Мой заведующий кафедрой со студентов взятки берет. В эту летнюю сессию, говорят, тысяч двадцать долларов скосил! Пусть его квартиру ограбят! Они могут такое?

— Мы с тобой можем.

— Я?! Я не могу! Нет!

— Можешь. Нельзя же всегда перекладывать свои заботы на других. И потом, это станет не только местью, но и проверкой. Если пройдёшь её, значит, тебе можно доверять, и тогда, возможно, я познакомлю тебя со своими друзьями.

Геля поняла: он прав. Так даже лучше.

Лис объяснил, что самое важное в деле домушника — подготовка, то есть сбор полезной информации. Заставил Гелю разузнать как можно больше о привычках и быте своего шефа, а также о его чадах и домочадцах. Кроме того, от Гели требовалось найти предлог и зайти к Михаилу Терентьевичу домой. Посмотреть — где, что и как.

Геля внаглую пришла в дом Корытникова и попросила занять ей десять тысяч рублей.

Несмотря на всю свою жадность, заведующий решил помочь бедной глупышке. Присутствовал и воспитательный момент: пусть теперь покусает локти, бросив стабильную работу!

— Простите меня, Михаил Терентьевич, мне и вправду не к кому больше обратиться! — тараторила Геля, следуя за шефом в комнату, куда Корытников пригласил бывшую коллегу, согласно своим старомодным представлениям о правилах приёма гостей. — С тех пор, как уволилась — совсем без денег. Но скоро я найду новую работу и отдам…

Квартира Корытникова располагалась в доме, пятьдесят лет назад построенном для партийных деятелей Гродина. «Элитная хрущёба» — так это называлось теперь. Узкие двери скучились в тесной прихожей, кухонька притаилась за куцым коридорчиком.

За деньгами заведующий кафедрой полез в свой бумажник, и Геля уже было расстроилась, что не попросила тысячу долларов. За такой суммой ему пришлось бы заглянуть в закрома, и стало бы ясно, где эти закрома находятся. К счастью, в кошельке десяти тысяч не нашлось и заведующий, не стесняясь Гели, открыл резную створку старинного буфета. Геля возбуждённо следила за тем, как он достал из жестяной коробочки толстую пачку денег.

Получив займ и рассыпавшись в благодарностях, она удалилась. Через день вернула десять тысяч, снова заявившись к заведующему домой. Объяснила, что отец дал ей денег. Уходя, небрежно спросила:

— А семья ваша где?

— Так сын у жены живёт, а моя половина в санаторий укатила.

— Наслаждаетесь тишиной? У вас тут, наверное, соседи все интеллигентные люди, как вы?

Польщённый дёшево слепленным комплиментом, Михаил Терентьевич распушил перья и разболтался. Геля всегда знала, что он сплетник, но в этот раз заведующий даже удивил: о своих соседях он знал всё. Надо было только направлять разговор в нужное русло и запоминать. Так выяснилось, что опасность на лестничной клетке представляла только молодая и любопытная девка из сороковой квартиры. Остальных — глуховатую одинокую бабушку и молодую семью, почти не бывавшую дома — в расчёт можно не брать.

— А вы к жене на курорте присоединиться не хотите?

— Вряд ли, — вздохнул Корытников. — Мне ремонт надо делать. В среду бригада придёт, всё ломать и крушить будут. А я приглядывать за ними стану.

— Ну, что же, удачи вам в этом нелёгком деле! — заторопилась Геля.

— Спасибо, Ангелина Николаевна.

Новости и нетерпеливые предложения Гели Лис встретил без особого энтузиазма. Съел обед и ушёл. Вернулся поздно ночью, разбудив уснувшую в кресле Гелю.

— Что? — спросила она, сразу придя в себя. — Мы идём завтра?

— Да, идём… Соседка твоего шефа обезврежена.

Лис пошёл на кухню и полез в холодильник. Геля побежала за ним.

— На плите отбивные и картошка, я подам!.. Слушай, а как одеваться? Меня же в доме видели!

— Одевайся как хочешь, это не имеет никакого значения.

— А что ты сделал с соседкой?

— Трахнул.

— Ты переспал с ней?

Геля замерла посереди кухни с тарелкой в руках.

— А что ещё мне с бабой делать? Вы все дуры — до старости принцев ждёте, а пока он не появился, раздвигаете ноги направо и налево. Я познакомился с ней, привёл её на хату к одному парню, и трахнул. И назначил свидание на завтра. Возле того дома, где сегодня встречались, а это за тридевять земель от дома твоего шефа.

— Но как же так? Как это? Я же с тобой, а ты…

— Ладно, заткнись! Дело есть дело! И ты то же самое сделаешь, если надо будет. Парням бабки нужны, это важнее всего, а ты бред несёшь: ты со мной, я с тобой!

Лис и раньше позволял себе срываться, что доставляло Геле безотчётное удовольствие. Ей казалось, что так и должен вести себя по-настоящему крутой мужик. Но лицо она старалась сохранить. Вот и сейчас Геля приняла обиженный вид (для себя не меньше, чем для Лиса) и ушла спать.

Всю ночь ей мерещились кошмары: их застигает в своей квартире неожиданно вернувшийся хозяин, их ловит милиция, они попадаются на сбыте краденого… Засыпая под утро, решила, что попросит Лиса отменить испытание. Ну, не воровка она!

Утром она так и сделала.

— Глупая, — усмехнулся Лис, ловко снимавший опасной бритвой отросшую щетину с головы. — Совсем глупая! Я же уже пообещал двадцать тысяч зелени своим парням! Не хочешь грабить — зарабатывай. Это всё равно, что тебя на счётчик поставили. Ты знаешь, что такое счётчик?

— Они же твои… друзья…

— Ага, — Лис отложил бритву, приподнял её лицо, держа за подбородок, и сказал чётко, глядя прямо в глаза: — Вот именно, что друзья. Друзей я подвести не могу, поняла?

Он ушёл, назначив операцию на час дня.

К этому времени нервы Гели превратились в раздёрганные провисшие нити, которые уже не могли удерживать натиск стресса. Она страшно паниковала. Лис появился только около половины третьего и, лишь увидев её, сразу налил полную рюмку водки.

— Я не буду! — отбивалась Геля.

Тогда Лис силой запрокинул ей голову и влил содержимое рюмки в горло. Она чхнула, помотала головой, а через минуту, действительно, немного расслабилась.

— Пошли, — сказал Лис. — Что расселась?

Кража проходила необыкновенно споро. Лис легко подобрал отмычки ко всем трём хитрым замкам квартиры Корытникова, описанным глазастой Гелей. Один раз у неё чуть не выпрыгнуло из груди сердце — когда хлопнула дверь этажом ниже.

Сам Лис выглядел спокойным и даже небрежным. Захлопнув входную дверь, он первым делом прошёл в гостиную, залез в буфет и достал жестянку с деньгами. Открыв сокровищницу, присвистнул, позвал сообщницу. Геля подошла с ощущением, будто ступает по раскалённым углям, и опасливо заглянула в коробок. Там лежали несколько пачек стодолларовых купюр и стопка рублями, каждая достоинством в пять тысяч.

— Вау! — невольно выдохнула Геля, оценив масштаб культурных мероприятий Корытникова на предмет вымогания у студентов уважения к своей экзаменационной деятельности. — Тут больше двадцати штук будет!

— Умница, детка, очень нужные денежки! Работу сделал — гуляй смело!

Лис ухватил трясущуюся Гелю за руку и потянул в спальню. Там, не слушая возражений, повалил на супружеское ложе четы Корытниковых и ловко избавил от лишней одежды. От страха Геля просто одеревенела, но решила не возражать. Пусть быстрее сделает, что хочет, и они смоются.

Однако Лис не спешил, растягивая прелюдию. Несколько раз он делал вид, будто слышит какие-то звуки — уж не хозяин ли вернулся домой?.. Геля пугалась до судорог. Взболтанный, но несмешанный коктейль из страха и секса всё же подействовал. Она ощутила желание, потом удовольствие, а через минуту подумала, что надо успеть кончить до того, как их застигнут…

Последствия совершенного преступления воров не коснулись. Геля специально притащилась следующим утром на кафедру — якобы за какими-то бумажками. Она мечтала увидеть Михаила Терентьевича, мечущегося с заломленными руками, но он не метался, а сидел за своим столом и молчал как рыба. На вопросы о самочувствии отвечал туманно.

— Конечно, — разъяснил ситуацию Лис. — Вор у вора украл! В какой такой милиции он расскажет об украденных тысячах долларов, сэкономленных от пятнадцати штук рублей своей официальной зарплаты? То, что мы сделали с тобой — идеальное преступление!

— Да? А отчего же я так боюсь?

— Ну, не от большого ума!

Лис отвернулся от Гели. Надев медицинские перчатки, он готовил партию бутылок с зажигательной смесью. Готовые бутылки укладывал в небольшие картонные ящики, которые относил на балкон.

— Лис, — позвала она. — А когда ты познакомишь меня с твоими друзьями?

— Двадцать первого июня.

Сегодня было девятнадцатое. Геля подумала, что лето проходит, а она никуда не съездила и не съездит, так как Лис заявил, что отдыхать ещё рано. А он и впрямь работал. Ему звонили люди, он постоянно разговаривал с ними обрывками непонятных фраз. Кстати, Геля больше не передавала информации — Лис вообще запретил ей подходить к телефону.

— Понимаешь, у нас не принято жить с бабами, — оправдывался он. — Я же привязался к тебе, привык. Ты первая женщина в мире, от которой я ничего не скрываю в своей жизни. То есть, я имею в виду, конечно, свои собственные секреты. И, знаешь, на днях случится то, ради чего я здесь. Обустрой всё так, чтобы тебя никто не искал! Ни семья, ни друзья. Не ссорься ни с кем, помни: для дела надо, чтобы все вокруг думали, что ты уехала, уехала надолго. Поняла, родная?

Геля удивилась его ласковому тону, ощутив, как трепещет её сердце. А ведь в последнее время Лис стал больше говорить с ней, теперь они вместе спали, он завёл привычку сажать её к себе на колени и гладить губами её висок. Геле казалось, что она приручила Лиса, при этом изменившись сама. Теперь она — боевая подруга, любовница, единомышленница, соратница борца за идеи. Она сильная, умная, хитрая, ловкая. Как и её друг, она служит великому делу, которое выше понятий о счастье жирных лицемерных обывателей, самодовольных шлюх и прочей швали. Её жизнь — чистый и высокий полёт над копошащейся массой жалких людишек, думающих лишь об удовлетворении своих низменных инстинктов. Всё исчезло: семья, друзья, законы, мораль, приличия… Она ощущала удивительную, беспредельную свободу.

На свою беду, именно в это время Геле встретился Антон, её бывший парень. Случилось это на улице, когда она бродила по магазинам, скучая в ожидании Лиса.

Антон имел наглость поздороваться. Геля ответила сладкой улыбочкой, решив в тот самый момент, что мерзавец будет долго вспоминать свою брошенную подругу. А его плебейка — ещё дольше!

В преддверии новой жизни, в которой ей не будет дела до глупого Антона, она сочла важным завершить все дела и отношения жизни старой.

Дома взяла пару бутылок с коктейлем Молотова, приготовленных её другом накануне, сложила в пакет, добавила две проверенные зажигалки и опасную бритву Лиса.

Вечером отправилась к дому Антона, так как тот упомянул в последнем разговоре, что жена переселится к нему, и заживут они в любви и счастье под крылом заботливой Антоновой матери.

Геля шла весёлая, бодрая, обладающая решимостью и силой, впитавшими в себя обиду, горечь, зависть, злобу и боль. Сейчас её сердце было свободным и радостным, а после исполнения замысла оно ещё и успокоится.

Частный сектор, где жила будущая жертва Гелиной мести, словно вымер. Народ наслаждался сериалами, отдыхая после длинного трудного дня, ведь для большинства здешних обитателей работа не заканчивалась в восемнадцать ноль-ноль, а удлинялась до наступления темноты поливкой огорода и сбором небогатого урожая.

В окнах частного дома, где проживали молодые, горел свет и вопил какой-то русский певец.

«Будем дохнуть под тра-ля-ля!», — усмехнулась Геля, не признававшая отечественной попсы.

Ей ничего не стоило перемахнуть через низенький редкий заборчик. Да уж, хозяин из Антона никудышний! Вблизи его дом представлял ещё более жалкое зрелище, чем выглядел на расстоянии: покосившаяся мазанка, на которую жильцы жалеют побелки. В окно, которое никто не потрудился завесить, виднелся кухонный стол, застеленный газетой. На белых общепитовских тарелках лежали помидоры, колбаса и хлеб. Натюрморт дополняла открытая банка кильки в томате и бутылка дешёвой водки.

За столом собралась семья: Антон с красным от алкоголя лицом, уже клюющий носом над своей тарелкой, его мясистая благоверная в грязном халате, половина пуговиц на котором была выдрана с мясом, и Антонова мамаша, постаревшая версия жены, толстая и пьяная. Родился ли ребёнок, и если да, то где он находился в тот момент, Геля так и не узнала.

Трясущимися от бешенства руками она достала из сумки бутылку с зажигательной смесью, подожгла пропитанный огнеопасной жидкостью фитиль, дождалась, пока он разгорится, и со всей силы запустила бутыль в окно. Она пробила стекло и разбилась на столе. Горючее (Геля понятия не имела, что именно заливал внутрь Лис) расплескалось вместе с огнём на Антона, его жену и тёщу, весело заполыхало, заставив всех троих вскочить, заорать и бестолково заметаться по кухне.

Скрываемая мраком ночи, Геля рассмеялась.

Антон, видимо, в поисках помощи, выскочил во двор. Увидев свою жертву, мстительница достала опасную бритву, обнажила лезвие и выступила из темноты.

— Гадина! — сказала Геля, полоснув бритвой по его лицу.

Сначала метила попасть по шее, но в последний момент передумала и решила резать по глазам. Однако промахнулась и попала только по подбородку.

Антон закричал, схватился руками за лицо, а она, сочтя миссию выполненной, ретировалась в темноту, оставив за собой вопли, беспорядок и вообще — все неудачи прежних лет.

Дома с наслаждением приняла душ, а потом информировала Лиса о сделанном. Он нахмурился: мол, я же предупреждал, чтобы ты сидела тихо, но вдруг усмехнулся:

— «Природа жестока; ну так и я садист».

Неожиданно Геля вспомнила, чьи слова цитирует Лис.

— Это же Алистер Кроули, так? Я читала его, ещё когда в институте училась.

Лис кивнул.

Двадцать первого Геля проснулась в отличном настроении. День улыбался ей, жизнь улыбалась ей, Лис улыбался ей. Сегодня Геля станет полноправным членом сообщества, в которое входит Лис. Сегодня начнётся её будущее, увертюра к которому показалась ей изумительным праздником, карнавалом наоборот, когда удалось оторвать от своего лица прилепленную другими маску и стать собой, такой, какой она должна быть.

Впервые Геле захотелось поговорить с кем-нибудь, кто знал её прежнюю. Но для начала следовало исполнить обещанное Лису: предупредить мать о скором отбытии.

Набирая мамин номер, Геля ещё не знала, что сказать, но, начав разговор с родительницей, сообразила. Извинилась, покаялась, признала свои грехи, а потом, когда мамин голос слегка расплавился под влиянием материнского инстинкта, сообщила, что нашла работу за границей, в Германии. Там есть русская школа для русских эмигрантов, нужны молодые учителя. Геле повезло, что её заявку приняли… Пусть мама передаст привет папе, а Геля будет звонить. Правда, раньше, чем через пару месяцев, звонков ждать не надо. Зайти до отъезда тоже не получится — некогда уже.

Сделав дело, Геля решила расслабиться. Для этого набрала номер Светы Фирсовой.

— Светка, привет! Узнаёшь?

— О! — сказала Светка так, будто они не расставались на добрых полгода. — Ты? Как дела?

— Нормально, как у тебя? Маринка пишет?

— Да, но только через Интернет. А я такой спец по компьютерам хреновый, что каждый раз получаю сюрпризы: то фото открыть не могу, то вложение не читается, то вообще пароль свой забуду!

— Старые мы, — согласилась Геля. — Не в то время выросли, теперь нас учить — только время терять!

— Ага, точно. Знаешь, последний раз такая хренота пришла — закачаешься. Я Маринку пыталась потрясти, зачем она это прислала, а она говорит, что ни при чём. Тогда кто?

— Какая хренота?

— Ой, ну ужас! Какая-то цитата, не цитата… Что-то про тиски из маленьких деревянных палочек и что палач одним движением ломал пальцы… Ужас просто! Ещё и вложение пришло, видеофайл. Но я не смогла открыть. Наверное, так лучше.

— А Ваня что, не может помочь?

— Ваня-то? — иронично переспросила Света, — Ваня может! Да недосуг ему! Государственный человек он!

— А-а! Ну-ну! Привет передавай!

— Конечно, передам, вот только передавалку починю и передам.

Голос Светки мало изменился за десять лет, промелькнувших после института, только яду в нём стало больше, да хрипотцы прибавилось от беспрерывного курения. В последнюю встречу Геля заметила, что Светка не выпускала сигарету изо рта и даже прикуривала от собственного окурка, будто и дышать без дыма не могла. Вот и сейчас услышала, как Света затягивается и выдыхает сигаретный дым.

— Светка, ты курить бросай! По телевизору сказали — вредно!

— А я смотрю телевизор, а не слушаю! А ты бросила?

— Да.

— Умница! Может, с Иркой в церковь ходить начала? Кстати, ты Ирку давно видела?

— Давно… Года полтора прошло, не меньше! В последний раз с Новым годом поздравляла, только она со мной таким тоном говорила, будто я сожгла её дом и украла её Библию.

— А мне Ира позвонила в конце марта. Думаю, она хотела мне что-то рассказать, но так и не решилась. А ты в курсе, что церковь, в которую она всё время ходит, сгорела?

— Да, в газетах читала…

— Я хотела Ирке посочувствовать, но не дозвонилась.

— Может, в монастырь ушла?

— Зря ты зубы скалишь! — Света сделала паузу, чтобы затянуться. — Я бы в это поверила.

— Слушай, я тоже пропаду на время. Только пока не могу рассказать, куда уезжаю.

— Вот так, да?! И это дружба? Все пропадают, никто ничего не говорит!

— Свет, ну прости! Ладно?

— Хоть с мужиком?

— В общем… да, с мужиком. Это не совсем то, что ты думаешь. Не могу тебе пока рассказать — не мой секрет.

— Но ты счастлива?

— Да, очень.

— Ну, если у тебя всё хорошо, то я не волнуюсь… Чёрт, Ваня прибыл, больше говорить не могу! Удачи тебе. Пока!

— Пока!

Света положила трубку, а Геле стало грустно. Что ждёт её? О каком деле говорил Лис? Вдруг это что-то глупое, жестокое? Хотя… Всё, что угодно, будет лучше того, что было в жизни Гели до этого.

Надвигался вечер.

З. А.

«Умерла вторая ведьма, ведьма Марса».

Часть 3. Венера

25 июня — 31 июля

Сатанисты разгулялись

Третья церковь пылает в гродинской области. На этот раз поджог совершён в селе Караторханском.

Традиционно большинство жителей этого села — мусульмане, а православные составляют около пятнадцати процентов селян. Тем не менее христиане Караторханского имеют, точнее, имели, возможность отправлять свои обряды в небольшом молельном доме на улице Лопатинской. Он был расположен в приспособленном к сакральным целям здании, но назывался прихожанами гордо: храм Пресвятой Троицы.

Однако случилось страшное. Вчера храм сгорел буквально дотла. Это третий поджог православной церкви за последние полгода. Каждый раз возгорание начинается одинаково: при помощи бутылок с зажигательной смесью и самодельных взрывных устройств. В одно и то же время суток — около двенадцати ночи.

Что творится в области? Версия о совпадениях отпадает сама собой. Официальные источники отказываются комментировать ситуацию. А, между тем, духовенство области и православная общественность бьёт в набат и требует разобраться в происходящем.

А. Маловичко

Газета «Алхимик», 1 августа 2003 года.

Интервью с сатанистом

Ведущий журналист гродинского «Алхимика» узнает шокирующие факты о существующей в области секте сатанистов.

Долго сомневался, следует ли вообще использовать полученную информацию. Слишком уж далеко пойдут круги по воде от камня, брошенного в спокойную заводь провинциального городка. Как журналист, я должен предоставить читателям самую объективную информацию, но, опять-таки, как журналист, я должен сознавать меру своей ответственности перед обществом. Собеседник не сказал мне этого, но нетрудно догадаться, что в преддверии выборной компании его отдельные заявления можно истолковать как попытку повлиять на имидж некоторых первых лиц области.

И всё-таки состоявшийся между нами разговор оказался интересен и содержателен. Я решил опубликовать его почти без купюр и предоставить читателю возможность самому сделать надлежащие выводы.

Адепт культа сатаны, а он сам называет себя таковым, позвонил мне в редакцию и предложил встретиться в его машине через полчаса. Я согласился, и в назначенное время уже сидел в салоне потрёпанных «Жигулей» на заднем сидении. Сатанист находился за рулём. Он предложил отъехать в спокойное место, так мы оказались за городом. Сатанист уверенно вёл автомобиль, но не лихачил, видимо, опасаясь нежелательной встречи с инспектором дорожного движения. Машина остановилась в лесополосе за городом, и собеседник предложил задавать вопросы.

Несмотря на сумерки, я попытался рассмотреть его. К сожалению, удалось понять лишь то, что он молод, спортивного телосложения, и европейского типа внешности. На лоб сатанист надвинул шляпу, а глаза скрыл тёмными очками. Согласно шпионским традициям, нижнюю половину лица покрывала густая тёмная борода. Его руки прятались под чёрными кожаными перчатками. Говорил сатанист приглушённым голосом, записывать себя на диктофон запретил.

Ниже приводится расшифрованный конспект беседы.

Алексей Маловичко: Вы утверждаете, что являетесь членом секты сатанистов.

Сатанист: Да.

А. М.: Вы сами предложили эту встречу. Зачем?

С.: Мне кажется, что игра заходит слишком далеко.

А. М.: Вы считаете деятельность сатанинской секты игрой?

С.: В какой-то мере. Я должен признаться вам в своих мотивах, иначе этот разговор не будет иметь смысла. Прошу вас, не пытайтесь узнать, кто я на самом деле. Ваше любопытство может стоить мне жизни!

А. М.: Обещаю не предпринимать никаких мер по выяснению вашей личности.

С. (Оборачивается, внимательно смотрит на меня. Отворачивается, начинает рассказ.): Я не верю в сатану. Понимаю ваше удивление. Я не верю ни в сатану, ни в Бога. Только в себя. Может, отчасти верю в Судьбу, как в цепь запрограммированных событий. Я только не верю в Программиста. Понимаете? Всё, чего я добился в жизни, а это немало, учитывая исходный рубеж — только моя личная заслуга. У меня нет семьи, которая поддержала бы меня. Я, в сущности, одинок. Так вот, придя к определённому жизненному уровню, я понял, что если хочешь добиться большего, то должен войти во властные структуры. Иначе твои деньги в любой момент могут стать пылью. Тогда я стал выяснять, какие пути наверх короче других. Умные люди, прошедшие всё до меня, советовали разное. Но их дороги казалась мне нерентабельными, долгими, тяжёлыми морально. Мне надо было быстрее. Я вообще люблю, чтобы всё происходило быстро.

А. М.: Извините, перебью вас. Вы попали в секту не в результате духовных исканий? Не в юном возрасте? Не через юношеский бунт против мира взрослых? Не через наркотики и рок?

С. (смеётся): Нет, спаси меня сатана! Конечно, нет! Я даже ничего не знаю о молодёжных организациях подобного рода. Эдакие комсомольцы-добровольцы от Люцифера?

А. М.: Обычно подобными вещами занимается молодёжь.

С.: Да я чуть ли не самый молодой из всех братьев, а мне уже за тридцать!

А. М.: Понятно.

С.: В тот период исканий, не нравственных, конечно, я познакомился с одним молодым политиком. Парень уже был депутатом, обеспеченным человеком, и очень любил говорить о своих успехах. Вроде бы его поддерживала одна региональная промышленная группа. Извините, но сказать подробнее не могу. Этот политик и сейчас звездит вовсю! Мы нашли общий язык и общие интересы. Однажды он похлопал меня по спине и сказал: «Хороший ты парень, но тяжело тебе в жизни придётся. Если ты думаешь, что раньше нелегко было, то просто жизни не знаешь. Ты на пороге, на распутье. Многие потолклись, потолклись здесь, поцеловали дверь и пошли восвояси!». Я спросил, что же делать, чтобы не остаться за этим порогом? Получил приглашение: «Пойдём со мной завтра! Ничему не удивляйся. Ни о чём не спрашивай. Только сиди и молчи». Так я в первый раз попал на собрание сатанистов.

А. М.: На чёрную мессу?

С.: Нет, что вы! Такое редко бывает. Обычно все приходят в специальное место. Скажу только, что это номер-люкс в одной гостинице. Всего членов в секте около пятидесяти, но все разом они почти не собираются. Собираются отдельными группами, согласно своему иерархическому месту. Первая ступень — это новички. Таковыми считаются те, кто посетил собрания менее пяти раз. За время неофитства новичков проверяют вдоль и поперёк. Ищут слабые места, старые и новые связи. Просчитывают, чем он может быть полезен чёрным братьям. Благодаря рекомендации со стороны уважаемого члена секты, того молодого политика, меня проверяли всего неделю.

А. М.: Вы сейчас подставляете его и себя. Вы это осознаете?

С.: Да, конечно. Но я надеюсь выйти сухим из воды, ведь мой покровитель привёл в секту не только меня. С другой стороны, приходится рисковать, так как это надо остановить. Ведь в прессе, в вашей газете, публикуется только часть информации. Вы-то сами правду знаете?

А. М.: Какую правду?

С.: О человеческих останках в сгоревших церквях.

А. М. (шокировано): Не может такого быть! Это ведь просто слухи!

С.: Забавно. Правоохранительные органы скрывают сведения?

А. М.: Чьи это останки? Секта приносит жертвоприношения?

С.: Да. Поэтому я и говорю с вами. Вы, писаки, ничего же сами раскопать не можете! Как и менты, впрочем. Где вас таких берут?

А. М.: Продолжайте рассказ!

С.: Вот, будь вы поумнее, мне не пришлось бы собой рисковать! Уйти от них можно только через смерть. Ладно. Всё равно уже. Секта начинает приносить в жертву людей. Молодых женщин. Одинокие или почти одинокие.

А. М.: По сатанинской традиции они должны быть девственницами!

С.: Много вы знаете! Ритуалы бывают разные.

А. М.: А убитых женщин не ищут?

С.: Заявлений о пропаже в милиции нет.

А. М.: У вас и там связи?

С.: Крупный милицейский чин — один из старших братьев ордена.

А. М.: Какого ордена? Мы говорили о секте!

С.: Орден левой руки — так это называется сейчас. Раньше были просто братья, а теперь всё куда сложнее! Теперь на собраниях всех ступеней обязательно сливать несколько капель своей крови в общую чашу и пить из неё по очереди с другими. Обязательно читать сатанинскую Библию. Обязательно при входе достать принесённый с собой православный крест, плюнуть на него и бросить в огонь. Обязательно платить оброк сатаны. Если член секты совершил проступок — его наказывают. Заставляют есть мышей, жечь иконы, раскапывать могилы и доставать из них черепа для церемоний…

А. М. (с отвращением): Есть мышей?

С. (смеётся): Да, есть мышей. Живьём. Что вы морщитесь? Вот, буквально на днях директор одного областного завода ел живую мышь. Он не уплатил оброк за полгода.

А. М.: Кто руководит сектой?

С.: Чёрный отец.

А. М.: Кто он?

С.: Не знаю. Никогда не встречал за пределами ордена. Всех остальных видел: на заседаниях городской Думы, на совещаниях правительства области, в министерствах. Адвокаты, прокуроры, крупные чиновники городской и областной администрации.

А. М.: Все?

С.: Сами теперь думайте — кто. Почти все, у кого вы брали интервью за последние несколько лет.

А. М.: Это очень похоже на подставу!

С. (торжествующе): Ага! А вы предложите всем, кто отрицает своё членство в секте, снять штаны!

А. М.:?!!

С.: У каждого члена секты на левой ягодице клеймо в виде пентаграммы.

А. М.: И у вас?

С.: И у меня, естественно. Могу предъявить! Только в машине раздеваться неудобно, а выходить я не буду. Боюсь, у вас фотограф в засаде. Кстати, обратите внимание: именно клеймо, а не татуировка. Она наносится калёным железом, без анальгетиков.

А.М.: Но, значит, родственники, жены, любовницы могут увидеть?

С.: А вот надо, чтобы не увидели. Это сложно, но так надо. Сатанист всегда должен помнить о том, что он отличается от других людей, даже близкие находятся за пределами тайны. Он должен скрывать свою истинную жизнь со всем тщанием. Идти на некоторые ограничения. Например, не посещать сауну с посторонними, не трахаться абы с кем, кто разболтает о разрисованной жопе. Сатанист должен быть осторожен. В случае раскрытия тайны — смерть!

А. М.: Кого-нибудь конкретного убили за разглашение?

С.: Убили. Только я не буду об этом говорить.

А. М.: Хорошо. Итак, вы считаете, что игра зашла слишком далеко и надо её прекратить?

С.: Как рассказывают старейшие члены секты, вначале эта дурацкая организация была просто чем-то вроде тайного клуба для избранных. Ребята хотели побаловаться и стали устраивать вечеринки при чёрных свечах. (Насмешливо). Создатели секты считали, что издевательство над общепринятыми нормами морали сделают их избранными среди сынов человеческих. Понимаете? Костюмированный бал, и больше ничего. Потом стало модно вступать в секту. Её наполнили жиреющие бизнесмены и дуреющие политики. Духовный вакуум втянул в себя чёрный дым и гарь от шабашей. Думаю, от гари этой и чернели постепенно души. Игра становилась всё более увлекательной. Однажды сатанисты осознали, что в их рядах собрались самые влиятельные люди области, значит — можно секту использовать в своей деловой жизни. А теперь, мне кажется, их самих используют… Орден левой руки на базе шутовской секты создал кто-то посторонний, не отсюда. Очень влиятельный человек, очень умный. Он затевает нечто страшное, что уже начинает происходить. Иногда мне становится жутко: а вдруг на самом деле есть какие-то чёрные силы? Вдруг они проснутся после всех этих жертвоприношений? Вдруг пылающие храмы разбудят их?

А. М.: Это мистика, а вот как получилось, что посторонний сумел стать кукловодом?

С.: Очень просто. Помог с карьерой паре таких дураков, как тот молодой политик, который привёл меня в секту, и как я сам. Создал преданное себе большинство и стал дёргать за ниточки.

А. М.: Что из происшедшего за последнее время в экономике и политике области вы считаете результатом целенаправленной деятельности членов секты?

С.: Ага. Умный вопрос. Я считаю, что всё в экономике и в политике области — результат целенаправленной деятельности членов секты. Посмотрите вокруг. Поищите, куда деньги плывут, и вы найдёте нас.

А. М.: А вы не преувеличиваете? Не развиваете сектофобию?

С. (смеётся): Сектофобию? Да вы все давно ею страдаете! Сектофобия есть, а реальные меры не предпринимаются! Надо остановить сатанистов. Они начали убивать людей и жечь церкви. Разве это не страшные преступления? Я сказал достаточно. Думайте, пока не произошло нечто непоправимое.

А. М.: (не без иронии): Конец света?

Сатанист не сказал больше ни слова. Он завёл мотор, и вскоре я оказался в своём кабинете в редакции.

А. Маловичко, «Алхимик», 4 августа 2003 года.

25 июня 2003 года.

— Светка, приве-ет!

Наташа Напханюк и сама знала, что говорит будто самая чокнутая ведущая самого глупого в истории человечества телевизионного шоу, но ничего не могла с этим поделать. Детская привычка дурачиться осталась с ней до сих пор.

— Ой, привет, Наталья! Как твои дела?

— Мои дела? — переспросила Наташа уже нормальным голосом. — А, как жопа бела!

— Очень смешно. Подожди, я за сигаретой схожу!

По звуку в мембране стало понятно, что Светка, положив трубку на стол, застучала каблучками прочь. Цоканье приблизилось, Света подняла трубку. Выдыхая дым, сказала:

— Я здесь! Ты ещё не заснула?

— Нет. Я вообще теперь плохо сплю.

— Почему это?

— Ой, да так всё надоело! Гриня звонил, сволочь, говорит, денег у него нет, в этом месяце он не заплатит мне ничего, кроме алиментов. А это, сама понимаешь, копейки! Козёл. На работе задолбали, родители требуют, чтобы я ездила к ним в деревню на выходные огород полоть! Ну, ужас! Всю неделю пашешь, а потом прёшься в деревню и снова… пашешь. Но Гриня — сволочь, хуже всех!

— Скажи спасибо, что он вообще что-то даёт. Другие и этого не получают. Вон, у Соньки бывший супружник растворился в тумане, ни ответу, ни привету!

— Сравнила хрен с пальцем! У Соньки свой бизнес, она не пропадёт без большого кошелька своего бывшего члена…

— Кого?..

— …семьи. А Гриня себе тачку купил, при том что на сына денег нет! И ведь Димка — его единственный ребёнок, на что надеется? Ладно, фиг с ним. Как Маришка?

Света ответила довольно сухо:

— Не знаю точно. Пишет, как хорошо ей у бабушки. Отдыхает, ходит в бассейн. А я так по ней соскучилась, что пешком бы до Москвы пошла!

— А чего не поедешь?

— Наташа, ты же понимаешь, что свекровь меня не ждёт!

— Плевать, что не ждёт. Я бы припёрлась.

— А я не могу!

— Ладно, я поняла. Но это ненормально: ты — мать, и ты должна решать, как и с кем будет проводить лето твоя дочь. Ты Маринке больше всех в жизни нужна! Я бы Димку никому и никогда не отдала.

— Угу…

— А вообще, знаешь, Свет, я уже так устала от всего, что убежала бы, куда глаза глядят!

— В отпуск собираешься?

— Охота тебе издеваться… Конечно, какие твои проблемы? У тебя муж депутат, захочет — за границей отдохнёте. А если я сейчас отпуск возьму, то меня живо в деревню к огороду пристроят. Мать уже сказала: хочешь помидорчиков солёных зимой — приезжай, собирай и закручивай! Прикинь?

— Да уж…

— Никаких сил нет на эту жизнь. Мужика бы мне! Знаешь, чтобы увёз за тридевять земель!

— А знаешь, — вспомнила Света, — Гельку-то увёз!

— А куда?

— А не знаю… Слушай, кажется, Ванечка пришёл. Извини, пойду!

— Да. Ладно, пока!

30 июня 2003 года

— Компания «Полиграфия», здравствуйте!

— Здравствуйте. Можно Наталью Напханюк пригласить к телефону?

— Минуточку.

— Да? — услышала Света «рабочий» голос подруги.

— Наташа, это я!

— А-а! Светка снеслась! Что, благоверный отсутствует?

— Ага, отсутствует, а мне поговорить хочется.

— У тебя голос странный… — Наташа слышала чужие, истеричные нотки в голосе собеседницы. — Ты, что, напилась?

— Нет ещё, — жизнерадостно ответила Света. — Это я такая после скандала с Ванечкой. Но я уже приняла транквилизатор и сейчас смогу успокоиться. Поговори со мной, пожалуйста, ладно?

Наташа понимала, что надо работать и нельзя занимать телефон надолго, но решила, что пять минут для подруги в стрессе — это простительно. Кроме того, хотелось узнать причину скандала в семье Фирсовых. К сожалению, Света говорить об этом не стала, а попросила Наташку рассказать о своей жизни.

— Если я начну тебе плакаться, то буду рыдать, пока не умру, — объяснила она.

— Да что рассказать? А, вот расскажу: меня сегодня такой мужик на работу подвозил! Знаешь, как мне нравится!

— А как тебе нравится, чтобы тебя подвозили?

— Да я про мужика! — от воспоминаний Наташка захлёбывалась слюной. — Мужик такой, высокий и чернобривый. С маленькой чёрной бородкой, как у Мефистофеля. И глаза такие пронзительные, чёрные! Ух, мороз продирает!

— Ты не перевозбудилась?

— Ещё бы, конечно! Если бы я была мужчиной, то сейчас бы встать не могла — так бы это было заметно.

— Ты забыла, сколько тебе лет?

— Нет, не забыла, — немного скисла Наталья. — Он выглядит лет на тридцать, а мне тридцать два.

— Мне тоже. И не жалуюсь. Кстати, ты всегда выглядела моложе своих лет.

— Ой, что ты! Я пять килограммов прибавила, и под глазами морщины, и шея обвисает. Говорят, что обвисает, если похудеть, а у меня всё так плохо, что я и потолстела, и обвисла!

— Хватит ныть! Давай, какой-нибудь аэробикой займёмся! Похудеем, мышцы нарастим, и кожа подтянется.

Наташа прекрасно сознавала, что Свете ничего подтягивать не надо, но приятно бороться со старостью в компании.

— Давай! Я знаю один тренажёрный зал, там тренер классный.

— Из твоих бывших?

— Да это тётка! А из моих бывших есть один чемпион по плаванию. Он теперь молодёжь тренирует. Мы ему вряд ли сгодимся! Хотя, если заниматься не плаванием…

— …а бегом…

— …ещё хуже получится.

Обе заливисто расхохотались.

— На этой радужной ноте я тебя покидаю. Спать хочу очень. Даже закурить боюсь, чтобы с сигаретой не уснуть.

— А мне работать надо. Спокойного тебе дня и сладких снов!

— Спасибо, — сонно ответила Света. — Нет, правда, спасибо! Мне так надо было поговорить…

Она положила трубку.

5 июля 2003 года

— Алло. Фирсов слушает.

Услышав голос Ванечки, Наташа совсем не обрадовалась, а даже немного рассердилась: ну что он трубку хватает, всё ему надо! Но собралась с мыслями и, сохраняя достоинство, вежливо представилась:

— Это Наташа Напханюк. Света дома?

— А, Наталья! — с наигранным восторгом пропел Ванечка. — Сколько лет, сколько зим! Видел тебя недавно на улице! В машине мимо проезжал. Всё хорошеешь, всё поправляешься!

— Нет, — нашлась она. — Это ты не меня видел. Я десять килограммов сбросила и замуж собираюсь.

— Да? — Ванечка всегда огорчался, если не мог испортить собеседнику настроение. — И что он, нищий импотент?

— Он итальянец, а среди них импотентов не бывает. Средиземноморский тип, знаешь ли, не то, что наши местные мужики, у которых после тридцати уже половая старость настаёт. А насчёт денег ничего не знаю. Известно только, что Сандро сюда от фирмы одной приехал, осматривает заброшенный завод, тот, на выезде из города. Итальянцы его покупать будут.

— Да, слышал я что-то такое, — Наташа и не предполагала, что собеседника можно хоть чем-то удивить. Даже если бы ему сообщили о высадке в окрестностях Гродина инопланетян, он сказал бы, что не просто в курсе события, а уже давно консультирует маленьких зелёных гуманоидов по вопросу околачивания груш. — Но им цена не подходит.

— Я с Сандро о делах не говорю.

— Свету тебе? — спросил Ванечка другим тоном, будто это Наталья привязалась и занимает его драгоценное время глупой болтовнёй. Напоследок сделал последний выпад: — Долго не болтайте, а то я звонка из правительства жду.

— Сам ВВП тебе звонить будет?

Фирсов не снизошёл до ответа, а вскоре Наташа услышала Светкин глубокий хрипловатый голос.

— Алло!

— Слушай, сколько же дерьма в твоём муже!

— Да, я слышала, что он нёс. А представь, он Соне как-то брякнул: «Ты все свои деньги заработала интимным местом. Только странно, кто тебе платит, рожей-то ты не вышла!». Вот так.

— Не может быть! Даже Ванечка на такое не способен!

— Он сделал вид, что напился, и болтал, не думая. Соня больше не приходит и не звонит. Мои извинения слушать не хочет…

Наталья помолчала, догадавшись по звуку, что Света закуривает. Потом сказала:

— И как ты с ним живёшь?

— Да ладно… Как твои дела?

— Нормально.

— Так ты Ване правду про итальянца сказала?

— Не совсем. Просто сегодня он меня на работу отвёз, и с работы домой тоже.

— Да? Это в рамках разгорающейся страсти?

— Страсть не страсть, а нечто возгорается — на стадии разговоров о высоком. Я так мягонько, ласково мурлычу, душечку строю! — в таких случаях Наталья полагалась на свой крепкий крестьянский ум, который отлично рассчитывал, что останется в сухом остатке.

— А итальянец ещё под юбку не лезет?

— Нет! — Наталья вскрикнула, будто бы услышала самое кошмарное оскорбление в своей жизни. — Нет, конечно. Он деликатный, воспитанный, элегантный и очень привлекательный.

— Таких не бывает!

— А вот и бывают! Знаешь, он так классно выглядит, наши мужики в фирме просто оборванцы по сравнению с ним. Я как посмотре-ела! Такое всё на нём простое — маечка, джинсики, туфельки! А стоит, наверное, миллион.

— Как это ты определила?

— Да видно же! Одно печалит: на пальце у него, на безымянном, перс тенёчек обручальный…

— На какой руке?

— На правой, конечно!

— Расслабься! Если он итальянец, то католик. А католики, темнота ты деревенская, носят кольца обручальные на левой руке. Если кольцо на правой, то он разведён или вдовец. Поняла? А крест на шее висит?

— Слушай, а ты права! И как я забыла?!.. А крест носит. Под одеждой.

— Значит, ты видела его без одежды?

— Нет! Просто видела, как он достал крест, когда в нас грузовик чуть не врезался. Сандро руль вывернул, мы на обочину съехали, остановились, и он крест достал. Что-то по-итальянски сказал, типа «патер ностер», и поцеловал распятие.

— Ишь ты, набожный!

Наталья услышала, как издалека прозвучал недовольный голос Фирсова. Слов было не разобрать, но смысл угадывался.

— Извини… Ванечке телефон нужен.

— Извиняю. Хороший он человек, Ванечка!

— Даже не шути так, — мрачно отозвалась Света и положила трубку.

8 июля 2003 года

— Алло!

— Света, привет! Ты свободна?

— Это не Света, — раздался в трубке капризный детский голосок. — Это Марина.

— А-а! — взвизгнула Наталья. — Мариночка! Ты к маме с папой приехала?

— Нет, — ответило милое создание.

Из трубки зазвучали гудки отбоя.

9 июля 2003 года

— Наташа, ты мне звонила?

— Да…

Света выдохнула сигаретный дым и спросила:

— А чего сказать хотела?

— Да, так…

— Ты что такая странная? Как твой итальянец?

Вопрос подруги подтопил лёд, и Наташка оживилась. В конце концов, Света не виновата, что её дочь растёт хамкой, хотя бы потому, что общается с ней пару недель в году. Сама Наталья воспитывает сына каждый день, а манерами Димка не блистает. К тому же, что ждать от ребёнка, в генотипе которого половина генов Ванечкины?

А об итальянце поговорить хотелось!

— Сандро? Он — хорошо.

— Вы встречаетесь?

— Только по работе.

— Как по работе? Он у вас работает?

— Он у нас заказ сделал. Ему не хватило ручек с фирменным логотипом для сувениров, и он заказал у нас. Потом ему блокнотики понравились, потом выбрал зажигалки… Так и пошло. Он каждый день приезжает: то макет смотрит, то образцы, то просит от нас факс отправить…

— В Италию?

— Нет, ты что! Наш директор удавился бы, но не позволил такие услуги оказывать. Сандро переправляет некоторые пункты договоров в Москву, в представительство. Весь офис на него пялится, все шушукаются и кости ему моют!

— А тебе?

— А мне в десять раз больше! Ты что! Я же его увела у другого менеджера! Такие проценты перехватила! Представь себе только: я прихожу после перерыва в наш кабинет, а там сидит Сандро, который подвозит меня к работе каждый день, и мило щебечет с Машей. Ну, знаешь, она такая досужая, лезет везде! Я от неё уже пару раз пострадала. Ну, значит, вижу я своего Сандро возле её стола, и думаю: «Вот и отольются собачке кошкины слёзки!». Подхожу к Сандро и говорю: «Здравствуйте, Сандро! Вы ко мне?», беру его за ручку и тяну за собой. Маша там что-то пищит, но я ей через плечо бросаю, так расслаблено: «Это мой приятель. Он ко мне пришёл!». А мой Сандро на неё и не обернулся. Весь просиял, и сказал, что «очьень, очьень обрад»!

— Что сказал?

— Обрад! Он по-русски плохо говорит. Кивает, вроде понимает, а сам ни бельмеса!

— Кто же его, такого безъязыкого, в Россию пустил?

— А у него есть переводчик. Только Сандро предпочитает сам везде ходить. Ему так интереснее.

— Ох, куда же интереснее? — вздохнула Света и добавила тоном деревенской дурочки: — Вот жизнь у тебя какая!

— Обычная…

— А что с его кольцом? Он был женат?

— Разведён. Жена сбежала с испанцем, а это у них там — позор. Сандро пожаловался, что поэтому и согласился в России работать, чтобы подальше от дома, где все ему кости моют.

— Какая свинья — с испанцем убежать, — Светка хихикнула. — Я бы — никогда!..

— Я бы тоже… Знаешь, насмотревшись на Сандро, я размечталась: вот бы такого мужика! Почему мне в жизни так не повезло? Встретила бы я его десять лет назад! Я ведь красоткой была, его бы вмиг окрутила. А теперь я старая, страшная, толстая, с ребёнком!

— Прекрати сиротствовать!

Лишать подругу иллюзий Светка не хотела.

Наташка всегда была оптимисткой, что делало её непотопляемой. После развода ей пришлось тяжело: она осталась одна с грудным младенцем на руках, без жилья и работы. Светке случайно удалось помочь подруге — она нашла бесплатную комнату в квартире одинокой бабушки, нуждавшейся в уходе. И Светка помнила, как худая замученная и задёрганная Наташка не кисла, а улыбалась, шутила и кокетничала с водопроводчиком, чинившим бабкины краны. Старушка померла пару лет назад, оставив Наталье квартиру, нашлась работа, и жизнь относительно наладилась.

— Держи себя в руках, — учительским тоном сказала Света. — Главное, помни: гордость — основное достоинство женщины!

— Ага, теперь оно у меня единственное.

— У меня — тоже.

— Спасибо за поддержку, мне пора идти. Обещала Димку в зоопарк сводить.

— Тогда — пока!

— Пока!

11 июля 2003 года

— Наталья, ты?

— Я.

— А чего сняла трубку и молчишь?

— Думала, что это Сандро. Мы немного поссорились…

— Почему?

— Я не могу с ним встречаться, а он хочет, чтобы я пошла с ним в ресторан. Ясно, чем это кончится! Нет, не могу я!

— Да ты сама неделю назад говорила, что на мужиков голодная! Повеселись, расслабься. Пусть временно, пусть это несерьёзно, но ведь тоже какие-то впечатления!

— Тебе хорошо. Ты замужем. Какие у тебя могут быть проблемы? А мне всё тяжело! Знаешь, как это? Утром встать к восьми, Димку поднять, накормить, одеть. Самой собраться. Всегда быть в форме, всегда с улыбочкой. Клиенты мозги крутят, в школе на Димку жалуются, все сумки на своём горбу прёшь до дома. Пот льётся, сердце в горле колотится. И чего я не худею? Только ведь пашу, пожрать некогда. Подумай, я своё зимнее пальто пятый сезон ношу! У тебя сколько шуб в шкафу?

— Наташа, не надо! Зато Димка твой — такой парень чудесный! Я его совсем маленьким помню, он и тогда лапочкой был. И тебя любит! Разве не так?

— Так… Но я же тоже живу! Я женщина, никто этого уже не помнит! На работе — машинка для добывания денег, дома — мать. А мне тоже нужны любовь, внимание, забота!

— Вот и получи немного от Сандро!

— Света, ты не понимаешь? Я не хочу этого, потому что потом будет больно. Мне даже после идиота Грини больно было, а представь себе только, какую боль может причинить этот человек!

— Ты слишком серьёзно относишься к таким простым вещам. Радость от супружества сильно преувеличена. Вот представь, что Сандро сделал тебе предложение и увёз в Италию…

— Ты что, дура?!

— Не ори! Итальянцы твои — всё равно как грузины в фильме Данелии. Огромные семьи, все вместе кучкуются, вопят, бегают! Мамочек своих противных обожают. А итальянская свекровь ещё хуже еврейской. И они тебя невзлюбят, потому что ты для них бедная, и русская, и православная, и с ребёнком!

— Да я не прошу на мне жениться!

— Подсознательно ты хочешь, сразу видно.

Это был подкол, который Наталья не поняла.

— Да? Ну, знаешь, где-то…

— Где это?

— В Караганде!

— Наташка, встречайся с ним, поимей всё, что можно, и уходи восвояси. Ну, подумай, кто из твоих знакомых спал с итальянцем? Ведь неповторимый опыт в жизни! Я бы так и сделала!

— Ты?..

— Это я так, к слову.

— Знаешь, — помолчав несколько секунд, медленно сказала Наталья. — Спасибо тебе. Ты права, такое раз в жизни бывает, и упустить это просто преступно!

— Пожалуйста! Потом расскажешь, как всё было — со всеми деталями.

— Шиш тебе.

— Тогда забираю свой совет назад!

— Только не это! И ещё: прости меня, я тебе гадостей наговорила.

— Дурочка, какие же это гадости? После свекрови у меня порог гадостности повысился в несколько десятков раз.

— Всё равно — прости.

— Прощаю. Пока!

— Пока!

13 июля 2003 года

— Але? — сказала Наталья, ожидая только неприятностей — в её менеджерской работе клиенты всегда недовольны, партнёры всегда подводят, и вообще, ужас что творится.

— Аривидерчи, сеньора Напханюк! — услышала она, обрадовалась и живо среагировала:

— Как, и чаю не попьёте?

Светка хихикнула:

— Простите мой итальянский, я что-то не то сказала?

— Нет, просто ты сразу попрощалась, а это странно. Мы ещё не поговорили!

Света хихикнула:

— А ты, уж верно, сносно болтаешь на языке великого Данте?

— Да. Я уже знаю слова: Везувий, амаретто, и дольче вита!

— Мамма миа! Приятно изучать неведомый язык посредством женских губ и глаз.

— Я с бабами не сплю.

— Нашла что лучше?

— Нашла.

— Расскажи! Ты обещала.

Светка изводилась от любопытства:

— А сегодня вы встречаетесь?

— Извольте оставить меня в покое. Мне надо хорошо выглядеть, а это возможно только если я вздремну на работе.

— Простите, контесса! — подобострастно ответила Света. — Желаю вам счастьица, бабьего, сегодня вечером!

— Дура!

15 июля 2003 года

— Алло!

— Свету можно?

— Это я. Наташа, привет.

Наталья с трудом узнала хрипловатое сопрано подруги.

— Ты здорова?

— Да, как бы. Просто немного устала. Вчера Маринку увезли в Англию. У них там установочные мероприятия. Ванечка тоже поехал.

— Нет ничего плохого, чтобы не было чуть-чуть хорошо.

— Да, — рассеянно согласилась Света.

— Может, я не вовремя?

— Нет, наоборот. Молодец, что позвонила! Я просто расстроена.

— Я же понимаю!.. А я встречаюсь с Сандро! Мы в ресторан ходили!

— В какой?

— В «Центральный»!

— Ого! Надеюсь, твой итальянец не заставил тебя платить?

— Ха, ха, ха, — отчётливо произнесла Наталья. — Я в год столько не зарабатываю!

— Ладно, что ели?

— Салат из морепродуктов! Сандро сказал: «пьлёхо сальят», а мне понравилось. Потом мы ели рыбу, и я позорилась с приборами, а он меня учил. Улыбался, будто я — дитя неразумное, и мне помогать надо! Знаешь, так приятно, когда тебе твоей дикостью в глаза не тычут, а просто считают это милым недостатком!

— Может, итальянец удочерить тебя хочет?

— Тебе смешно! А меня комплексы мучают. Знаешь, я денег заняла, и купила к ресторану платье. Хорошее. Бордовое, с воланом от плеча до колена. В магазине нормально смотрелось. А в ресторан пришли и, знаешь, там зеркало в вестибюле на всю стену. Я в него посмотрела — ну, старая тумбочка с оборками! Волосы перекисью пережжённые, макияж дикий! Платье обтягивает складки жира на спине! И рядом со мной — греческий бог!

— Римский бог.

— Да.

— Не кисни! Давай, я тебе платье подарю!

— Но я не влезу в твоё платье!

— Мы пойдём с тобой в магазин, и я куплю тебе платье в подарок.

— Нет, спасибо, не надо! От мужчины бы приняла, но ты не мужчина!

— Да, я в курсе. В общем, ты права, конечно. Пусть тебе Сандро что-нибудь прикупит.

— Пусть. Только просить я не буду, а он не предлагал.

— А вот он пригласит тебя в следующий раз…

— Уже пригласил…

— Так ты скажи: «Нет, не могу!». Он спросит: «Почьему?», а ты — «Нечего надеть!».

— Ага, а он скажет: «Ты и голый хорошья!».

— Тогда он — жмот!

Подруги рассмеялись.

— Наташ, итальянцы любят полных женщин. Поэтому это ты в зеркале видишь тумбочку, а он — Венеру. Но ты хитрая!..

— Почему?

— Ты увела разговор в безопасную область, а слушатели хотят клубнички!

— Сейчас не сезон!

— Всегда сезон!

— Ладно. Скажу, — Наташа таинственно помолчала и произнесла торжественным шёпотом: — Ещё ничего не было!

— Поцеловал в щёчку на прощание и смылся?

— Откуда знаешь?

— Правда, что ли?.. Может, ты лопала, как слон, и жирными руками хватала его за все места? Или напилась и песни орала?

— Я сейчас приеду и убью тебя!

— Ой, боюсь, боюсь! Слушай, а может, он готовит тебя к более серьёзным отношениям?

— Это к каким?

— К платоническим. Знаешь, итальянцы, они такие тонкие! Будет любить тебя, как Петрарка свою Лауру, и Данте — Беатриче Портинари!

— Как ты сказала? — потрясённо произнесла Наталья.

— Платонически. Тебе незнакомо это сложное слово?

— Да нет, Беатриче… Как её?

— Портинари.

— Слушай! — закричала Наталья. — Фамилия Сандро — Портинари! Он же, когда представился, ещё так глянул на меня, дескать, не слышали? Вот я дура!

— Трудно спорить. Так он из древнего рода?

— Похоже на то, к сожалению. Что же теперь с ним делать?

— Да то же, что и с обыкновенным дворником.

— Мне надо теперь подумать.

— Что же, тогда — пока!

— Ага, позвоню. Потом.

25 июля 2003 года

— Свету-уля! Приве-ет! — дурацкое шоу в эфире.

Светка подыграла:

— Приве-ет! Где ты была?

— На море! Сандро возил меня к морю!

— Куда? В какое место?

— В Сочи, жили в «Лазурном». Ну, класс! Знаешь, я никогда не отдыхала так роскошно! Боже, что за номер! Что за жизнь!

— А как Сандро? Я имею в виду, как он выглядит в плавках?

— Великолепно. Тело у него просто совершенное… А в постели он — бог!

— Для голодной бабы все мужики — боги, — подколола её Светка.

Смеясь, Наташка продолжала:

— Я такая счастливая! У меня столько впечатлений! Мне даже страшно от мысли, что вдруг это закончится, и я вернусь к своему прежнему состоянию! Ни за что! Представь: Гриня меня обзывал коровой ещё лет семь назад, когда я и толстой-то не была. А Сандро говорит, что я женщина с полотен Тициана и Рубенса! Как тут перед ним устоишь?

— Я же говорила насчёт вкусов итальянцев. А Димка с тобой ездил?

— Нет. Мне так стыдно, но я постеснялась попросить Сандро взять его с собой. И, если честно, мне так захотелось чего-то только для себя… Ты не считаешь меня свиньёй?

— Нет, — Светкины губы произнесли одно, а сердце — другое. — Счастливая мать лучше несчастной и озлобленной.

— Да! Забрала Димку от мамы и теперь расстаться с ним не могу. Подарков ему навезла кучу. Кстати, все Сандро купил!

— Значит, не жлоб?

— Что ты! Мы каждый день ужинали в самых дорогих ресторанах, танцевали до упаду, развлекались, как могли. Сандро арендовал яхту, и мы ходили под парусом! Это просто класс! А секс в море!..

— В воде?

— И в воде, и на яхте. Это что-то. Знаешь, волны покачивают яхту и если в такт попасть, то кончаешь просто сразу, и потом ещё…

— Да ты секс-бомба! Умелица народная — в такт, не в такт! Я бы не сообразила даже. Наверно, уже совсем никуда не гожусь!

— Я тоже так про себя думала, — призналась Наташа. — После Грини я мало с кем была. Да и без особой радости, если честно. Знаешь, все эти женатики, которым лишь бы не с женой… Я влюбилась!

— Эй, осторожнее!

— Поздно… Он говорит, что я его околдовала. Называет меня strega mia!

— Это чего? Ругательство такое?

— Нет, по-итальянски означает «ведьма»!

— Пикантно… Ну, рада была тебя слышать, — начала прощаться Света.

— Да, мне тоже пора.

— Пока. Позвони мне!

— Хорошо. Пока!

26 июля 2003 года

— Светка! Ты там как?

— А, Наталья! Я там хорошо. А ты?

— И я!

— А Сандро?

— И он хорошо! Знаешь, меня такая идея посетила!

— Не знаю. Какая?

— А давайте все вместе встретимся?

— Это как?

— Ты с Ванечкой, и я с Сандро. Посидим в ресторане, отдохнём, и всё такое!

Света замолчала. Наташа подумала, что подруга ищет для отказа: она не любила выходить с мужем в люди, что понятно. Но Наталье Ванечка был нужен для реванша: показать кто она теперь, и с кем. Поэтому она терпеливо ждала Светкиного ответа, мысленно уговаривая согласиться.

— А Сандро не против? — спросила Света.

— Он — за!

— Я у Ванечки спрошу, ладно?

— Конечно, спроси. Можно заказать столик в «Постоялом дворе».

— Хорошо. А в общем-то как?

— Просто фонтан! Каждый вечер видимся. Он почти живёт у меня. Так приятно, когда мужик в доме!

— У тебя же одна комната! Как же вы ночью?

— А Димка у бабушки.

— Наташа, ты голову потеряла…

— Не учи меня!

— Ну, прости, прости… Наташ! А ты сказала Сандро, что выяснила про его фамилию?

В голосе подруги звучало такое дружелюбное любопытство, что раздражение Наташи потихоньку растворилось.

— Сказала.

— И что?

— Он обрадовался, что я догадалась о его «мальенькая тайна». Оказывается, он настоящий потомок Беатриче Портинари! Сандро сказал, я похожа на неё. Не внешне, конечно! Но в сути! Я такая же одухотворённая, и возвышенная, и чистая, и всё такое, как она. Тебе смешно?

— Даже не знаю.

В голосе Светланы прозвучало не просто недоверие, а даже подозрительность. Это было неприятно, и Наташа постаралась сразу же выбросить дурные мысли из головы. В дверь — очень кстати! — позвонили.

— Света, Сандро пришёл, мне надо открыть. Позвони мне, как поговоришь с Ванечкой!

— Ладно, пока!

— Пока.

26 июля 2003 года

Наталья суетилась на кухне, а Сандро мешал ей — целуя некстати и задерживая в объятиях. Телефонный звонок отвлёк его, Сандро вышел в прихожую к аппарату. Ответил.

Наташа тайно гордилась тем, что с её знакомыми беседует настоящий итальянец, любовник Наташи, почти муж.

Сандро позвал Наташу к телефону, а когда она брала из его рук трубку — чмокнул в губы.

— Да! — сказала Наталья.

— Наташа, это я!

— Ага! Ну, что?

— Ванечка просто истекает любопытством. Вся квартира в гадких лужах.

— Хочет увидеть Сандро?

— Представь себе только!

— Тогда завтра встретимся. До субботы! Эй, Свет!

— А?!

— Ты в чём пойдёшь?

— Ещё не решила…

— Я хочу платье в бутике «Скарлетт» прикупить. Как ты думаешь?

— Там тряпки ненастоящие. Они выдают за фирменные вещи турецкое барахло.

— Ты опустила меня ниже плинтуса! Сандро сказал, чтобы я выбрала себе что-нибудь стоящее, и я решила пойти в «Скарлетт»…

— Прости, но…

— Ладно, придумаю что-нибудь!

— Да, пока!

27 июля 2003 года

— Привет, Наташа.

— Откуда ты знаешь, что это я?

— Больше некому. Ванечка со мной не общается, а так почти некому звонить!

— У тебя нет других подруг, кроме меня?

— Ты ещё считаешь себя таковой? — шутливо спросила Светка. — После того, как разрушила мою семью?

— Свет, я тут ни при чём! И я тоже пострадала: Ванечка меня чуть не сожрал с потрохами!

— Что ты называешь страданием? Тебя Ванечка только куснул пару раз, а меня ест живьём уже сутки! Он для встречи с Сандро даже свой «Мерс» помыл! Теперь и это записано мне в упрёк.

— Никто не виноват, что Ванечка говнистый такой! И Сандро ни в чём не виноват! Его срочно вызвали в Москву. Он не успел позвонить, как оказался в самолёте. А связь в России сама понимаешь, какая.

— А Сандро ещё в Москве?

— Нет, уже вернулся. Я жду его, мы решили сегодня просто погулять по городу. Вдвоём.

— Очень мило. Ладно, тогда тебе надо подготовиться. Не буду отвлекать.

— Ты не отвлекаешь.

— И всё-таки, пока!

— До свидания.

28 июля 2003 года

— Да, слушаю!

— Наталья? Это ты?

— Я, конечно!

— Ты молодильных яблочек откушала, что ли?

— Сандро сделал мне предложение! Представляешь, я поеду с ним во Флоренцию! Нет, так не бывает! Боже мой, как хорошо!

— Поздравляю!

— Он подарил мне кольцо! Старинное, с большим бриллиантом!

— Сразу и навсегда уедешь?

— Вернусь, но не раньше, чем через полгода. Мы оформим брак, потом я получу гражданство, освоюсь и приеду за Димкой!

— А здесь вы свадьбу справлять будете? Очень хочется выпить на дармовщинку!

— Потом, потом, когда за Димкой приедем!

— Все уезжают! Ирка, Гелька со своим «не то, что ты думаешь», ты с итальянцем! Останемся мы с Сонькой, две старые кобылы, в занюханном Гродине, одни, печальные.

— Не ной! Ты же можешь приехать ко мне в Италию! И Сонька тоже может! У вас обеих бабки есть, так что — милости просим!

— Спасибо. Но я не о визитах, а о жизни вообще. Может, и нас с Соней ждёт поворот?

Они помолчали. Наташа улыбалась своим мыслям, Света, чувствуя их трепет и нетерпеливую пульсацию даже через все телефонные кабели, провода, розетки и разводки, пыталась представить себе, как будет жить дальше Наташка. Для трёхмерной картинки не хватало информации.

— Ната, а какой он вообще? Ну, что любит, что ест?

— Любит меня, а ест — что дадут. Совсем неприхотливый. Говорит, что его мать не держит кухарок и готовит дома, а времени у неё на это дело маловато, потому что она ещё имеет свой маленький книжный магазинчик и помогает дочери смотреть за её тремя детьми. Поэтому они в семье не избалованы изысками.

— А кто его родственники?

— Отец Сандро — инвалид. Когда-то давно участвовал в любительских скачках, упал с лошади и сломал себе шею. Выжил, но теперь парализован. У Сандро ещё целая куча дядей, тётей, братьев, сестёр и прочего. Все живут на одной улице. Но у нас будет свой дом за городом.

— Почему не со всеми?

— Сандро сказал, — с гордостью за всё, что говорил любимый, ответила Наташка, — что мне будет трудно жить в такой огромной семье. Они часто ругаются, это на самом деле несерьёзно, но меня будет пугать. Ну, представь: дядя Сандро, не запомнила как его зовут, пырнул ножом свою сестру! Сам этого не ожидал, но разгорячился и набросился на неё. Ужас! Поднялся вой, гвалт, крик! Его увезли в полицию, а он рвёт на себе волосы, проклинает свой характер и день, когда родился, просит жандармов пристрелить его как бешеную собаку! Сестра, на самом деле, не очень пострадала. Несчастный дядя только царапнул её, даже в больницу не обращались. Сестра потом сказала в полиции, что сама на нож наткнулась, и его освободили. Так дядя отказался ехать домой, а прополз всю дорогу до дома на коленях!

Света рассмеялась:

— Ну, что я тебе говорила по поводу итальянских семей!

— Только, надеюсь, насчёт свекрови ошиблась.

— И не надейся.

Наташу кольнуло ощущение потери. Приятно болтать с подругой, упражняться в остроумии, не боясь обидеть или нарваться на скандал. Наташа так скучала по прежним временам, когда все беды делились на пятерых, а радость пятикратно увеличивалась от возможности разделить её с подругами!

— Когда едете? — спросила Света.

— Тридцать первого. Не могу поверить!

— А почему нет? Это, конечно, чудо, но иногда и чудеса случаются. А ты в католичество переходить будешь?

— Господи, как ты придумываешь такие вопросы? А что, надо?

— А венчаться как?

— Ради Сандро я бы и в религию бау-вау перешла!

— Ирка тебя не слышит! Уже бы высказала по поводу твоей бездуховности.

— Ха! Пусть, говорит что хочет в своём монастыре!

— А она в монастыре? Ты точно знаешь?

— Это ты сказала!

— А! — разочарованно сказала Света. — Так это предположение. Точно я не знаю.

— Ой, мне пора бежать! Я же ещё не все бумажки оформила! Знаешь, хотела перед отъездом девичник устроить, но не получается — не успеваю. Столько беготни!

— Да, жаль, что не встретимся. Ну, иди, иди! Пока!

— Ага, побежала. Пока!

31 июля 2003 года

— Света?

— Да, Наташ, я! Ты прощаться?

— Ага! Не поминай лихом! Знаешь, не обещаю звонить, и писать не люблю, как ты знаешь, но всё равно встретимся, так что — не скучай!

— Хорошо, только скучать всё равно буду. До свидания!

— До свидания, Светулечка!

З. А.

«Умерла ведьма Венеры».

Часть 4. Меркурий

Таинственная смерть журналиста

Коллектив редакции газеты «Алхимик» выражает глубокое соболезнование семье главного редактора Алексея Маловичко связи с его трагической гибелью. Мы с вами в вашем горе.

Сегодня ранним утром в подъезде своего дома обнаружено тело главного редактора гродинской областной газеты «Алхимик». Смерть наступила в результате ножевого ранения в область печени.

Страшное известие обрушилось на нас, сотрудников редакции в самом начале рабочего дня. Теперь уже ничто не будет прежним. Мы осиротели. Убит человек, создавший нас как профессионалов, как коллектив, как личностей, наконец. Влияние Алексея Ивановича на творческую судьбу каждого из членов коллектива «Алхимика» переоценить невозможно. Мы все пришли сюда, каждый в своё время, и остались здесь не из-за денег или амбиций. Мы остались, потому что в этой маленькой редакции всегда легко дышалось.

Но смерть нашего друга и учителя — это только часть беды, постигшей семью Маловичко. Дочь Маловичко Настя нуждается в самой срочной операции. Утешает только одно: деньги на это уже найдены. Мы не называем имени спасителя Насти, но благодарим его (точнее, её) от всей души! Мы надеемся, мы уверены, что операция пройдёт удачно, и Настя поправится. А потом пойдёт по пути своего отца и продолжит начатое им дело.

Журналист — опасная профессия, и в этом нас убеждает каждый рабочий день. Известные имена столичных коллег по перу, неизвестные имена провинциальных журналистов… Они напоминают нам о мужестве, преданности и чести.

Мы никогда не забудем тебя, Алексей!

Лана Жидкевич

«Алхимик», 17 сентября 2003 года.

Горят церкви, пылают гневом души

Поджог четвёртого православного храма вызвал бурную реакцию жителей области. На этот раз сгорела до основания старинная православная церковь Покрова в Больших Грязнушках. Новый поджог совершён при помощи самодельных взрывных устройств и бутылок с зажигательной смесью. Единственно, что стало известно нового, причём это подтверждённые надёжными источниками сведения: в развалинах церкви, в алтарной части, обнаружены обгоревшие останки человека. Такие же страшные находки сделаны на пожарищах храмов, сгоревших ранее.

Митрополит Иоанн обратился в адрес правоохранительных органов с настоятельным требованием пресечь злостный вандализм. Церкви области нуждаются в защите. Силовые органы готовы предоставить её. Отныне возле каждого объекта культа выставлена охрана, состоящая из наряда вооружённых милиционеров. Будем надеяться, что храмы защитят, а значит, защитят и наши души.

Тревожит отсутствие комментариев на данную тему со стороны следственной группы, которой поручено дело о поджогах. Создаётся впечатление какой-то небывалой секретности, в то время как Гродин просто переполнен слухами.

Итак, скорбный список сгоревших церквей: храм Успения Пресвятой Богородицы в Гродине, храм Спасителя в селе Ивановском, храм Пресвятой Троицы в селе Караторханском и церковь Покрова в селе Малые Грязнушки. Неужели список продолжится?!

Списка имён жертв сатанинской вакханалии нет. От этой таинственности становится ещё страшнее. По Гродинской земле ходят нелюди. Они отправляют свои бесовские ритуалы, они губят христианские души. Необходимо принимать самые решительные меры.

Лана Житкевич

«Алхимик», 21 сентября 2003 года.

15–21 сентября

Из всех пятерых подруг за эти десять лет больше всех изменилась Соня Бочкарева. Изменения коснулись и души, и тела Сони, превратив симпатичную умненькую смешливую девочку в строгую неулыбчивую расчётливую торгашку.

Соня родилась в бедной семье и всегда это понимала. Мама — уборщица, папа — рабочий на стройке. Её детство прошло в доме, больше похожем на курятник: одноэтажное строение, вросшее в асфальт и не оснащённое элементарными удобствами.

Позже Соня только удивлялась: как же они жили? Как мама исхитрялась стирать постельное белье, в вёдрах таская воду из колонки на углу? Сколько же труда вкладывала она в ведение их скромного хозяйства! И это при том, что благодарность отца, не сумевшего обеспечить семье более комфортного существования, выражалась только в крепком мате с порога и пьяном храпе всю ночь напролёт!

Соня рано осознала: богатые живут по-другому. У богатых — больше квартиры, а туалет представляет собой не вонючий холодный скворечник на улице, а тёплое помещение с кипенно-белым унитазом и нежно-голубым кафелем.

Соня училась на третьем курсе, когда папа погиб, вывалившись по пьяному делу из своей кабинки башенного крана. Соня очень удивилась горю матери. Самой девушке казалось, что в их тесных комнатках после похорон стало светлее. Была ли она бездушна уже тогда или только сейчас проявилось это?

Отличница Соня не случайно выбрала для себя исторический факультет. В СССР истфаковское образование получали будущие партийные функционеры, да и в постсоветское время наиболее практичные студенты умудрялись перепархивать со студенческой скамьи истфака в удобное чиновничье кресло. Соня тоже об этом мечтала. Само собой, что для поступления в инкубатор везунчиков требовались связи, однако девочке повезло: её не срезали на вступительных экзаменах.

Вскоре Соню настигло разочарование: она не смогла стать своей в среде «золотой молодёжи», а на подружек «из простых» не рассчитывала — им и самим не грозило попасть на те орбиты, куда так стремилась Соня. При этом она не умела подхалимничать, тусоваться с нужными людьми, встраиваться в чужие отношения, заводить перспективные романы.

Пришлось искать иные пути в светлое богатое будущее.

На счастье, в страну пришла эпоха перемен, а вместе с ней — закон о кооперации. Так сила денег сравнялась с силой связей. Деньги ничуть не хуже, чем высокий пост с возможностями. На деньги можно купить квартиру с настоящим унитазом. Деньги позволят плюнуть в рожи тем, для кого ты прежде был недостаточно крут, что тоже приятно.

Не долго мучаясь выбором, как случается только в молодые годы, Соня принялась осваивать сферу бизнеса. Коммерческая деятельность началась на пятом курсе. Заработанные на летней практике в детском лагере деньги она отдала одному знакомому-челночнику. Всего через месяц знакомый вернул ей сумму, увеличенную вдвое. Увидев деньги, девушка заплакала. Она долго думала, на что их потратить, и пришла к выводу, что надо снова вложиться в дело.

Тот же самый знакомый предложил Соне торговать в «комке» после занятий в институте. Работа гарантировала ежедневный неплохой заработок, а от этого она не могла отказаться ни за что на свете.

Начав работать, Соня поняла, как глупо было поступать на пафосный исторический факультет! Уж лучше бы она училась в кооперативном техникуме: умела бы сейчас продавать, а это — самое важное в жизни.

Пришлось навёрстывать упущенное, осваивая искусство торговать: хвалить товар, впаривая его раззявам, считать деньги, отваживать недовольных покупкой. Оказалось — куда интереснее бреда про Троянскую войну или Парижскую коммуну. Учёбу она забросила, абы как получила диплом, и забыла о своём образовании начисто.

Через год после окончания вуза Соня сумела скопить денег на покупку молочного ларька на бойком месте. Продукция поступала напрямую с Гродинского молзавода, торговала Соня сама. Работа оказалась тяжёлой — куда проще впаривать дурам в магазине по три платья в неделю, чем ежедневно продавать сотню пакетов молока. Но дефицит тряпок уходил, а вот молочные продукты людям нужны ежедневно. Так что — работай, Соня!

Накопив ещё денег, она прикупила второй молочный ларёк. А вот теперь — наняла продавцов на обе точки, а сама занялась ассортиментом товаров, и нашла, наконец, время оглядеться: а чем занимаются другие, более успешные бизнесмены? Оказалось — оптовыми продажами и алкоголем.

Соня продала ларьки и арендовала удобное помещение в разорившемся государственном продуктовом магазине. Через три года она, вместе с несколькими соучредителями, открыла первый в Гродине супермаркет самообслуживания «Лермонтовский».

Попутно с занятием бизнесом, сочетавшим источник пропитания и хобби, Соня вышла замуж. На выбор мужа времени не хватило: взяла, что подвернулось, и только после двух лет и рождения сына поняла, что её супружник — чистый рохля. Открытие привело к разводу.

События личной жизни не слишком затронули Сонин внутренний мир, где цифры уже заглушили чувства, как глушит пырей нежные ростки благородных растений. Оставшись с маленьким Игорьком вдвоём, она и не ойкнула. Просто нашла хорошую няню, потому что мама к тому времени умерла.

Через несколько лет Соня выкупила доли соучредителей своей торговой фирмы, став хозяйкой собственного супермаркета. И только теперь ощутила: программа-минимум выполнена. Соня обладала большой удобной квартирой, обставленной современной дорогой мебелью, со встроенной бытовой техникой на кухне, ванной с гидромассажем, тёплыми полами, шикарной детской и всем, о чём только Сонина душенька мечтала! Квартира стала её гордостью, исполнившейся мечтой. Не будет преувеличением сказать, что каждый раз, вставляя ключ в замок облагороженной металлической двери, Соня испытывала настоящий, несравнимый ни с какими оргазмами, прилив счастья.

Внешность Сони вполне соответствовала складу её характера: крепкая, невысокая, выносливая женщина. С годами она не то чтобы поправилась, а стала основательнее. Такие лица, как у Сони, часто встречались в гродинской округе: выступающие скулы, глубоко посаженные светлые глаза, удлинённый нос, тонкогубый рот, чуть скошенный подбородок — эти черты словно сами по себе принимают выражение сосредоточенности и скрытого самодовольства. К тому же Соня давно разучилась улыбаться: бизнес — это не смешно.

Неинтересная внешность Соню не беспокоила. Важным она считала только дело. Ей открывалась грубая прелесть больших денег со всеми перспективами и возможностями. Эх, находилось бы ещё время, чтобы все их воплощать!

Пятнадцатого сентября отмечался день рождения Игорька.

Соня сидела в своём удобном кабинете, за своим практичным директорским столом и решала задачу: как успеть к четырём часам в детское кафе «Лакомка», если в три у неё встреча с новым поставщиком? Соня не доверяла своим менеджерам право первой встречи, исключая соблазн получения ими откатных денег.

Можно перенести встречу, но Соня надеялась, что успеет в «Лакомку». Поставщик не казался ей перспективным. Он был новичком в городе, никто не мог сказать о нём ни слова, а к тому же — посредником. Посредников Соня недолюбливала.

Неделю назад она уже отказалась принять его, сообщив через секретаршу, что не планирует менять ассортимент алкоголя в супермаркете, тогда непринятый посетитель оставил в приёмной у Маши красивую плетёную корзинку с французским вином и свою бордовую с золотыми буквами визитку.

«Мамедов Василий Казбекович», — прочитала Соня его имя. Названия фирмы не указывалось, только — номер мобильного телефона.

Попробовав вино, она подумала, что товар не так уж плох. Не доверяя своему вкусу, пригласила на дегустацию профессионального сомелье, одолженного у владельца «Центрального», самого крутого гродинского ресторана. Сомелье вынес положительный вердикт: вино соответствует указанным характеристикам.

И всё-таки Соня не спешила договариваться с этим самым Васей Мамедовым — продать новые марки удастся, если только организовать рекламную кампанию. Наших нуворишей пока носом не ткнёшь в деликатес — ничего не понимают! Но что с них взять, у большинства и приличного образования-то нет, дети алкоголиков и жуликов. С чего бы им разбираться в гастрономических изысках?

Вася Мамедов перезвонил через день, и на этот раз Соня решила с ним встретиться.

Она заметила, что Вася говорил без кавказского акцента, скорее даже как москвич, но это и понятно, он же из Москвы приехал. Голос у него был приятный, молодой, а предложения очень заманчивы. Мошенник или нет? — гадала Соня.

Мамедов предложил время встречи, Соня согласилась, совершенно забыв о дне рождения Игорька.

…Она разбиралась с бухгалтерским отчётом, когда в дверь заглянула её секретарь Оля. Девушка многозначительно посмотрела на хозяйку, и та сухо кивнула, разрешая войти. Оля обернулась к кому-то в приёмной, сверкнув профессиональной улыбкой, вошла. Дверь за собой плотно прикрыла.

— Что ещё?

— К вам человек пришёл. Это Маловичко из газеты «Алхимик».

— И чего?

Алексей приходился ей дальним родственником и был приятелем детства, а старые приятели появлялись в её кабинете только с просьбами, и никак иначе. Впрочем, Алексей, наверное, пришёл предложить рекламу в своей газетёнке.

— Софья Михайловна, у него, похоже, что-то случилось. Просто лица на нём нет.

— Мне некогда.

— Отказать?..

— Ох… Ладно, зови!

Оля выпорхнула, в кабинет вошёл Маловичко. Тощий, высокий, с длинными растрёпанными, уже редеющими волосами. Потёртые дешёвые джинсы и вытянутый свитер элегантно болтались на нём, как ветошь на швабре. Плечо журналиста оттягивал нелепо яркий брезентовый рюкзак.

— Соня, привет!

— Привет, Лёша! Проходи. Чем обязана?

Маловичко сел в кресло для гостей у её стола, сказал просто:

— Соня, мне надо десять тысяч долларов.

— И всё? — иронично спросила она.

— Соня, помоги мне, очень прошу! У меня беда: Настя заболела. Рак. Нужна операция. Пообещали за пятнадцать тысяч организовать без очереди в Москве…

— Алексей, мне очень жаль, что у тебя такое! Очень сочувствую, но помочь не могу. У меня нет таких денег.

Это было правдой, в том смысле, что пачки долларов не валялись в ящике стола.

— Соня, Соня, — молил Маловичко. — Это жизнь моего ребёнка! Это безвыходно! Жанна мечется, родители её — в панике! Мы продали дачу, гараж, а собрали только пять штук баксов. А остальные взять просто негде! Ты же знаешь, мы с Жанкой живём — квартиру снимаем, у неё мать в деревне, я — сирота… Соня, что же мне делать? Ты же богатая женщина!

Слух неприятно резануло это словечко: «богатая». Она выпрямилась в своём кресле и сказала тихо, но очень жёстко:

— Богатая? А кто тебе мешал разбогатеть? Мы оба начинали с нуля. Вспомни, пожалуйста, как мне всё это досталось! Пока ты парил в облаках, искал себя, пьянствовал с коллегами и реализовывал свои творческие планы, я пахала! Я знала, что жизнь не праздник, что всегда нужны деньги. И не для шика, а для таких ситуаций.

— Но, Соня, это несправедливо!

— Твоей дочери двенадцать лет, а моему сыну — шесть. Я родила своего ребёнка только когда на ноги встала. А когда вы с Жанной ребёнка заводили, вы думали о том, что может случиться? Нет, вы наслаждались жизнью. Твоя жена мечется? Она может себе это позволить, у неё есть муж!

По мере продолжения Сониной отповеди настроение просителя менялось, как небо перед грозой. Наконец он не выдержал:

— Да ты что, нотации мне читаешь? Ты теперь на коне и можешь меня поучать? Не зря от тебя Генка ушёл. Ты просто ведьма!

Соня решила промолчать. Она сказала, что хотела, она была права. Маловичко встал, бросил на неё убийственный взгляд и вышел.

Минут через пять впорхнула Оля со счетами на подпись и рассказала, что, уходя, журналист злился и бормотал себе под нос что-то вроде: «…толкает меня на преступление».

Мамедов появился в кабинете Сони Бочкаревой ровно в три часа ноль-ноль минут по местному времени. Хозяйка, предупреждённая о прибытии визитёра секретаршей, подняла настороженный взгляд от прайсов, лежавших перед ней, и несколько секунд бесцеремонно рассматривала вошедшего. Он спокойно выдержал это, стоя на входе и разглядывая, в свою очередь, саму Соню. Насмотревшись, вежливо сказал:

— Здравствуйте, Софья Михайловна!

— Здравствуйте.

Она не привыкла заботиться о том, что подумают о ней люди, но сейчас, неожиданно, ей захотелось выглядеть немного… приветливей. Объяснялось это впечатлением, произведённым на Соню гостем. Впечатлением больших денег. Костюм, рубашка, галстук, туфли, кожаный портфель с вензелем известной фирмы выглядели вызывающе дорого, а ухоженные волосы, запах дорого парфюма, стильные запонки и зажим для галстука дополняли образ преуспевающего дельца.

Соня протянула ему руку с аккуратным маникюром и пожалела, что её прекрасные бриллианты лежат дома в шкатулке, а не отягощают пальцы, мочки ушей и шею.

Зато она отметила перстень Мамедова на безымянном пальце правой руки. Похоже на настоящий изумруд, и преогромный к тому же.

«Буду думать, что это стекляшка, — решила про себя Соня, — а то как-то слишком всё!».

Всё, действительно, было слишком: предложения Мамедова оказались небывало выгодными.

Теперь он заставлял нервничать: молодой, уверенный в себе, деловитый и предлагающий невероятные вещи. Сделка казалась очень выгодной, слишком выгодной.

«Где же здесь ловушка? — размышляла Соня, предлагая гостю кофе. — Всё так мило, так перспективно!».

— Знаете, — сказала она вслух. — Мне надо подумать. То есть, для себя я всё решила. Мне нравится ваше предложение, но мои партнёры… Их ещё надо будет убедить!

На самом деле несуществующие партнёры вспоминались только при необходимости немного протянуть время.

— Хорошо, — кивнул Мамедов, и солнце заиграло на его здоровых блестящих русых волосах. — Я буду ждать вашего звонка. А чтобы облегчить процесс убеждения, оставлю вам это.

Он достал из портфеля бутылку без этикетки, завёрнутую в простую обёрточную бумагу.

— Что это? — спросила Соня чуть брезгливо.

Уж не пытается ли Вася угостить её домашним вином из винограда, выращенного в своём приусадебном хозяйстве?

— Десять таких бутылок я закупил на винном аукционе в Испании, специально для подобных случаев.

— На аукционе? Там что, дешевле?

— Что вы! — светски улыбнулся Мамедов, подарив ей ощущение какого-то позорного прокола. — Наоборот. Просто терпеть не могу пластмассовые и прочие сувениры, которые принято дарить партнёрам. Предпочитаю сделать действительно красивый жест. Бутылка бургундского, урожая тысяча девятьсот двадцать девятого года. Этот год, как говорят знатоки, дал самый прекрасный урожай винограда в двадцатом столетии. В мире осталось всего бутылок тридцать такого вина. Одна из них — эта!

Соня серьёзно смотрела на пыльную бутылку тёмного стекла. Лет десять назад в таких ситуациях выручало здоровое чувство юмора, но оно приносило мало денег, а иногда и вовсе мешало, поэтому Соня избавилась от него.

— Спасибо, — ответила она прохладно и встала с места, намекая о конце аудиенции.

— Вы спешите? Могу я вас подвезти?

— Почему вы думаете, что мне надо ехать?

— Потому что вы держите в руках ключи от машины.

Соня опустила глаза на свои руки и убедилась в том, что Мамедов прав. Она уже собиралась ответить, что и сама может себя подвезти, но вдруг решила, что это будет очень похоже на провинциальную зажатость.

— Хорошо, подвезите меня до центра!

— Буду рад, — улыбнулся Василий, продемонстрировав идеально белый ряд ровных здоровых зубов.

У самой Сони зубы были мелкие и все разного калибра. Поджав губы, Соня пошла к выходу, слыша за собой лёгкие уверенные шаги.

В машине Мамедова пахло новой кожей и чем-то очень приятным, восточным, волнующим.

— Что это у вас за авто? — поинтересовалась она.

Вопрос был задан просто из вежливости — на самом деле для неё все тачки выглядели на одно лицо.

— «Ламборгини».

— А!

— Но это не моя машина. У меня в Москве «Феррари», и я люблю её, как женщину.

Это было неприлично! Такие высказывания царапали нажитую годами обывательскую броню на душе Сони.

— Не пошлите при мне.

— Не буду.

Она быстро глянула на точёный профиль Мамедова, и решила, что сделок с ним заключать не станет.

По дороге Мамедов несколько раз пытался заговорить, но Соня отвечала односложно, и он отстал. Когда чёртов «Ламборгини» остановился у «Лакомки», Соня вышла из машины, неловко стукнувшись головой о дверцу и зацепившись каблуком за подножку авто.

Попрощавшись, заметила: Мамедов выглядит обескураженным: видно, понял, что не обаял! Это немного компенсировало чувство стыда за своё убожество.

Войдя в просторное помещение, стены которого украшали персонажи из голливудских мультиков, Соня поискала глазами шумную компанию детей. Однако за столиками оказалось совсем мало посетителей, а Игорька с няней и приятелями не было вовсе.

«Что случилось? — тревожно подумала Соня. — Господи, я перепутала день?».

Но нет, день правильный. Она же говорила с няней, Антониной Васильевной, сегодня днём. Условились встретиться здесь в четыре часа. Подождать? Но сейчас уже половина пятого. Ох, почему же Соня не купила до сих пор мобильник! Ей всё казалось, что это игрушка не для серьёзных людей. Жили же раньше без дурацких телефонов! Но вот сейчас он бы очень пригодился…

Соня спросила у официантки о детях с няней. Они не приходили. В душе росла тревога. Она вышла на улицу в надежде увидеть всю компанию на подходе к условленному месту. Могли же они задержаться — дети всё-таки!

Надежды не оправдались. Зато Соня увидела злополучного Мамедова, стоявшего возле своей чёртовой дорогой тачки. Он приветливо помахал рукой. Делать было нечего, и Соня подошла к торговцу вином.

— Что-то случилось?

— Да. Можно у вас телефон попросить?

— Конечно!

Соня не умела пользоваться мобильником.

— Пожалуйста, наберите вы. У меня руки дрожат. Боюсь выронить…

— Какой номер?

Дома ответили сразу. Антонина Васильевна, плача и причитая, рассказала, что Игорька только что похитили. То есть, всё было так: в два часа няня забрала мальчика из школы и привела во двор дома, где жила Соня. Потом Антонина Васильевна пошла разогреть суп, а Игорёк остался играть с ребятами. Через двадцать минут Антонина Васильевна позвала его обедать, но мальчик ответил, что есть ещё не хочет, а хочет остаться с друзьями. Няня разрешила ему поторчать во дворе ещё немного, зная, что всех приятелей скоро загонят домой, тогда Игорёк сам поднимется в квартиру. Антонина Васильевна периодически выглядывала в окно и видела, как её воспитанник играет с другими детьми. Выглянув в очередной раз, няня увидела пустой двор.

Она бросилась искать Игорька. Пробежалась по друзьям — дети и родители не видели, куда делся мальчик. Стала звонить Соне, секретарша сказала, что хозяйка уже уехала. Буквально за пару минут до звонка самой Сони позвонил похититель и потребовал дикие деньги за ребёнка.

Первый раз в жизни Соня Бочкарева ощутила, что такое настоящий страх. Ей угрожали и раньше, пугали по сто раз на день, особенно когда дела пошли в гору, но такого ужаса не приходилось испытывать никогда.

Соня представила себе Игорька — шумного толстенького мальчишку из племени Вождя Краснокожих, но, в отличие от литературного персонажа, абсолютно беззащитного в мире реальных негодяев.

«Боже мой, он там, среди них! Что они могут сделать с ним! Боже, я не переживу, если с ним что-нибудь случится!».

И тут вспомнила о Маловичко. Бог наказал Соню!

— Что? — донёсся до её слуха далёкий вопрос Мамедова.

— Сына похитили… — пробормотала она, пошатываясь и закрывая искажённое лицо руками. И вдруг, словно бы её ужас и горе разом нашли выход из Сониной души на волю, она завыла в голос: — О, Боже мой!

Мамедов быстро открыл заднюю дверцу автомобиля, усадил Соню на кожаное сидение и склонился над ней, крепко, властно держа за плечи. Когда Мамедов заговорил, его голос звучал отрезвляюще:

— Софья Михайловна, спокойно! Ещё ничего страшного не случилось. Что они хотят?

— О-о-о! — подвывала Соня.

Она пыталась заставить себя замолчать, но не могла. Не могла, и всё! Тогда Мамедов чуть встряхнул её плечи, а когда и это не помогло — легонько шлёпнул Соню по мокрой от слёз вялой щеке. Она замолчала и уставилась на него округлившимися, полными слёз глазами.

— Что хотят эти люди?

— Денег…

— Много?

— Пять миллионов. Рублей.

— У вас есть?

— В наличии нет, конечно. Квартира, доля в магазине. Но это ещё всё продать надо, — пересчёт денег успокаивал. — Квартиру удастся продать недели за две-три. Я займу пока деньги, а потом магазин продам и выплачу долг. Ничего, никто меня с директорского места не погонит. Зарплаты хватит, чтобы снять квартиру и жить. Потом придумаю ещё что-нибудь.

— Вы удивительная женщина. Просто чудо какое-то. А есть, у кого занять?

— Пока нет, но найду.

— Займите у меня! Отдадите, когда сможете.

— Вы миллионер, что ли?

— Просто… есть, — Мамедов выглядел смущённым.

Обретя способность рассуждать, Соня обрела способность и стыдится.

— Василий Казбекович, спасибо вам за поддержку. Возможно, я воспользуюсь вашим предложением. Только мы мало знакомы…

— Вы оказались в такой ситуации, когда не до реверансов. Дорого каждое мгновение. Мы не знаем, что на самом деле затеял негодяй. Здоров ли он психически, и так далее… Не хочу вас пугать, но деньги надо отдать как можно быстрее, чтобы как можно быстрее вернуть ребёнка. Возьмите деньги у меня. Я могу дать их вам уже сегодня вечером, тогда наши шансы на благоприятный исход возрастут.

Несмотря на своё состояние, Соня стала прикидывать в уме: чего ему надо? Деньги были фетишем для Сони. Вот так, просто взять и выложить для незнакомой бабы пять лимонов — подозрительно и безрассудно. Ведь запросто может оказаться, что… Ну, например, это сам Мамедов и организовал похищение Игорька. Сейчас он даст ей деньги, потом получит их назад от своих сообщников, а Соня будет выплачивать Васе «долг»!

Соня вгляделась в его встревоженное лицо — подозрение ничем не подтверждалось.

Она ещё покрутила в голове варианты добычи денег, и сказала:

— Знаете, для начала отвезите меня домой. Мне кажется, что я найду выход…

По дороге домой Соня напряжённо думала.

— Василий Казбекович, а почему вы не уехали после того, как высадили меня возле кафе?

— Честно говоря, хотел увидеть, с кем вы встречаетесь. А когда заметил, что вы мечетесь по залу, решил подождать вас.

— А зачем вам видеть, с кем я встречаюсь?

— Чтобы узнать вас получше, — Мамедов на секунду отвлёкся от дороги, с интересом глянув на Соню.

Их взгляды встретились — двое в машине пытались проникнуть друг другу в сознание, скрывая при этом собственные мысли. Мамедов первый отвёл глаза, и это было естественно: дорога требовала внимания.

— Вы, я вижу, не очень мне доверяете. Вот и я люблю знать о своих потенциальных партнёрах как можно больше.

Это Соня вполне могла понять.

— Василий Казбекович, а сколько вам лет?

— Двадцать восемь, а что?

— Такой молодой и уже миллионер?

— А что тут странного? — удивился он. — Сейчас время такое. Чтобы быть богатым, не обязательно проработать сто лет, иметь хорошее образование или богатую родню. Если хотите знать (конечно, она хотела!), свой первый миллион я заработал на палёной водке. Ещё лет десять назад. Только бизнес этот, я имею в ввиду торговлю спиртным, легальную и нелегальную, контролируют очень уж неприятные люди. Пришлось уступить в своё время. Вообще-то, к тому моменту я располагал маленьким, но надёжным капитальцем. Я не шиковал и не бесился от денег, мечтал заработать столько, чтобы ничем не заниматься до конца дней своих.

— Получилось?

— Да, вполне. Когда меня вытеснили с рынка — спасибо, не пристрелили — я умотал за кордон. Честно говоря, очень струсил тогда… Надо было отсидеться. Покатался по Европе автостопом, выучил, более или менее, французский и итальянский языки, посмотрел, как люди живут, к чему стремятся. Знаете, они там все стремятся к стабильности. Хотят свой дом, семью, детей. А я понял для себя, что даже этого не хочу. Мне достаточно быть перекати-полем, мотаться по городам и весям, знакомиться с людьми. И проводить отпуск под парусом яхты в Средиземном море.

— Боже мой, — Соня на миг забыла о своих неприятностях. — Как же хорошо!

— Хорошо! Вы понимаете это?

— Да, — она тоже улыбнулась.

— Я всё искал занятие, подходящее к этим моим мечтам. Однажды познакомился с хозяином виноградников во Франции, он предложил мне найти в России точки сбыта для его вина. Я подумал-подумал, взял и согласился! Только в Москву, где меня дружки могли встретить, не стал соваться, а поехал по глубинке! Сначала не очень получалось, а потом дело пошло. Оказалось очень выгодно. Я нашёл других производителей вина — немцев и испанцев, научился отличать истинное качество от лошадиной мочи. Вскоре прибыли повалили нешуточные. Потом узнал, что авторитета, который меня прессовал в своё время, пристрелили. И тогда окопался в столице, открыл свой офис, нанял работников. Сейчас же решил немного географию расширить. Если честно, соскучился по приключениям. Приехал в Гродин, встретил вас…

— А у меня такое… — мрачно сказала Соня, стряхнув с себя очарование.

Мамедов высадил её у подъезда, ненавязчиво повторил своё предложение, но, видя сдержанную реакцию собеседницы, настаивать не стал, а отбыл восвояси.

Соня поднялась на лифте на шестой этаж, сцепив зубы, вошла в квартиру. Антонина Васильевна встретила хозяйку напряжённым молчанием, готовым сорваться в истерику. Она волновалась, что получит обвинения в халатном отношении к своим обязанностям. Соне только воплей няни не хватало, поэтому она поспешила успокоить няню.

— Прежде всего хочу сказать, что я вас не виню!

— Правда?

— Не плачьте, всё будет хорошо!

Потом настало время звонков. Соня набирала номера знакомых, не нуждавшихся в средствах, но знакомые не спешили срочно занимать пять миллионов и на достаточно длительный срок. К тому же, боясь раскрывать истинные причины острой нужды в средствах, Соня говорила, что деньги нужны «для дела». Услышав это, собеседники тут же начинали лихорадочно соображать, какое дело затеяла хитрая стерва Бочкарева, и какие барыши получит.

«А ведь придётся звонить Мамедову!», — подумала она, набирая последний номер из списка.

В трубке раздалось «Алло!», и Соня почти закричала:

— Света, Игорька похитили!

— Боже мой!

В голосе подруги прозвучало такое горячее сочувствие, что Соня даже прослезилась.

Честно признаться, она звонила Свете Фирсовой вовсе не для того, чтобы занять деньги. Хотелось поговорить с кем-то действительно близким.

— Света, они хотят пять миллионов, а у меня нет. Надо все продавать. На это уйдёт время, а Игорёк в руках бандитов! Света, мне так страшно, так страшно!

— Сонечка, ты же не паникуешь?! Держись!

— Света, у тебя нет денег?

— Ох, Соня, ты же знаешь… Прости!

Конечно, Соня знала! Света была просто нищей женой богатого мужа.

— Знаю, Свет, не извиняйся. Я найду деньги. Мне один человек предложил. Только он совсем чужой человек… Как бы не влипнуть!

— Соня, ребёнок — это самое главное! Соня, бери деньги, где дают, даже если надо душу заложить.

— Да, ты права, ты права! Света, а ведь меня Бог наказал…

Соня призналась, как обидела Маловичко в то время, как его дочь нуждается в скорейшей помощи. В ответ услышала, как на том конце провода раздался тихий щелчок зажигалки:

— Как бывает…

— Если с Игорьком всё обойдётся, — решительно прервала её Соня. — Я найду, где взять деньги и для Насти Маловичко. Клянусь тебе!

— Ты только не нервничай! Всё будет хорошо, и ты поступишь правильно!

— Спасибо тебе.

— Ой, да за что?!

Соня хотела ответить, но почувствовала в горле ком, и смогла только попрощаться:

— Пока!

— Позвони мне, когда всё решится, — попросила её Света.

— Угу…

Соня бросила трубку, в попытке успокоить нервы быстрым шагом нарезала пару кругов по гостиной. Следом набрала номер Мамедова.

— Василий Казбекович, это Соня Бочкарева. Я решила принять ваше предложение.

…Мамедов приехал буквально через двадцать минут. В руках он держал чемоданчик с деньгами — видно, подготовился заранее. Соню это насторожило.

— Я подумал, что вам денег за вечер не собрать. Знаю я этот, простите уж, но провинциальный взгляд на вещи. Особенно в нашей с вами сфере, среди торгашей. Поэтому сразу заехал в банк по дороге от вашего дома. Пришлось немного поскандалить с управляющим и покачать свои права, но денежки я выбил.

— Теперь надо ждать звонка. Антонина Васильевна сказала, что бандиты перезвонят в девять вечера.

— Сейчас восемь. Мне остаться?

Только тут Соня поняла, что дальше станет ещё труднее. Ведь придётся куда-то ехать, вести переговоры с похитителями. Ещё надо, чтобы они не обманули её и вернули Игорька. А если что-нибудь пойдёт не так, как намечалось? Господи, это же не разборки с нечестным поставщиком, это жизнь её сына!

— Останьтесь, пожалуйста.

— А ваш муж?

— Нет мужа.

— Тогда, может, чаю дадите?

Соня сама приготовила гостю чай, намазала маслом поджаренный хлеб, порезала сыр и колбасу. Предложить Мамедову простецкий борщ не решилась, хоть сама и проголодалась. Обычно в это время Соня приступала к сытному обеду, что и погубило давным-давно её девичью талию.

Они уселись на кухне. Мамедов предложил позвать на чай няню.

— Ей, наверное, тяжело одной сидеть.

Антонина Васильевна, тихо всхлипывавшая в своей комнатке, предложение приняла.

Разговор шёл о похитителях, конечно. Хозяйка все больше молчала, няня соглашалась буквально со всеми предположениями, которые выдвигались Мамедовым. А он рассуждал вполне оптимистически, но без эйфории. Похоже, он знал людей, для которых киднеппинг — лишь привычный способ заработать на жизнь.

— В таких случаях многое зависит от личных качеств похитителей. Кажется, что очень просто содрать деньги с родителей за любимое чадо. Только если родители артачатся, не все могут пойти на крайние меры. Я знаю случай, когда одному мужику вернули дочь целой и невредимой после того, как он не смог заплатить выкуп. Бандиты просто не решились убить ребёнка. Так бывает. Между прочим, ваш негодяй — местный. Вы его даже знать можете. Он-то вас точно знает, Софья Михайловна. Вы курите?..

Соня поняла, что Вася приглашает её выйти — чтобы няня не слышала их разговор.

— Вообще-то я не курю, но когда волнуюсь, хочется!

Они вышли на балкон. Мамедов закурил и сказал, понизив голос:

— Я тут поспрашивал… Дело намного серьёзнее, чем мы думали.

— Господи, что такое?

— Оказывается, деятель этот уже не в первый раз бабки на таких делах косит. Помните, может, семью Колесниченко? Я их не знаю, но говорят, не последние люди здесь были.

— Да, помню таких. Он — строительной фирмой заведовал, а она в налоговой работала. Уехали отсюда пару лет назад.

— У них дочь похитили. Родители заплатили, девочку вернули, а через полгода — опять! И так — три раза! Какие нервы это выдержат?

— Вот почему они уехали!

— Да.

Он облокотился на парапет балкона, и Соня почувствовала вдруг, что рядом с ней стоит мужчина. Сильный, молодой, здоровый, готовый помочь. Такое в её жизни произошло впервые.

— Что же теперь делать?

— Разобраться с негодяем. Иначе жизни не будет.

Мамедов произнёс эти слова спокойно и деловито.

— Что значит «разобраться»?

— Софья Михайловна, я предлагаю вам помощь. Вы уже поняли, что я, отчасти, искатель приключений, к тому же — человек здесь случайный. Я сделаю так, что этот умник больше не будет беспокоить людей.

— Вы, что же, убьёте его?

— Зачем зря грех на душу брать? Слишком опасно: найдут труп, начнут проверять, выйдут на вас, потом — на меня. Посадят в тюрьму, и моя сладкая жизнь — коту под хвост! Нет, не хочу я этого.

— Тогда как?

— Сначала мы отдадим ему деньги и заберём вашего сына. Потом вы поедете в гостиницу и остановитесь там вместе с няней. А я прослежу за нашим приятелем и договорюсь с ним о прекращении законопротивной деятельности, а также отберу свои деньги. Из принципа.

— И он вас послушает?

Мамедов пожал плечами.

— Соня, это вас не касается. Я бы вообще не говорил с вами о своих планах, но хочу быть уверен, что вы не обратитесь в милицию и отсидитесь в безопасном месте. Ситуация может выйти из-под контроля, если у похитителя обнаружатся сообщники.

Соня подумала, что воплощение плана Мамедова сохранит ей пять миллионов.

Она кивнула.

— Сколько там натикало? — Мамедов посмотрел на свои золотые часы. — Ещё без пятнадцати девять. А кофе есть у вас? Целый день спать хочу, умираю!

— Есть, пойдёмте, сварю!

Антонина Васильевна продолжала сидеть за кухонным столом. Её глаза покраснели, а губы дрожали. Мамедов спросил о семье — внуках, зятьях, сватьях и прочем интересном для пожилой женщины. Та охотно разговорилась и даже немного успокоилась.

Соня поставила перед гостем чашечку кофе. Мамедов поблагодарил, стал снимать пиджак и — вывернул коричневый напиток на свою белоснежную рубашку. Кофе был довольно горячий, Вася вскрикнул, подскочил. Соня и Антонина Васильевна тоже заохали, стали метаться по кухне, подавать полотенце, салфетки и прочие бесполезные предметы.

— Ничего, ничего! Соня, я пройду в ванную комнату и замою пятно.

— Вы же обожглись! Вам больно! Ай-ай, какое несчастье!

— Это мелочи. Я сам виноват.

Он вышел.

Буквально через минуту раздался телефонный звонок.

Соня сначала запаниковала, хотела позвать Мамедова, но потом собралась с духом и решительно сняла трубку. На приветствие похитителя отвечать не стала, только сухо спросила, куда привезти деньги. Негодяй удивился: неужели она уже собрала всю сумму? Соня подтвердила, и мерзавец назначил встречу — через полчаса на восточном выезде из города, там, где располагалась смотровая площадка с видом на Гродин и огромные бетонные буквы, составлявшие имя города, привлекали окрестных ворон.

Вернулся Мамедов в незаправленной рубашке с наскоро замытым пятном. Заикающаяся Соня передала ему содержание беседы.

— Почему вы не попросили поговорить с ребёнком?

— Не сообразила, — расстроилась Соня.

Торговец вином нахмурился, невесело улыбнулся, но пообещал, что всё будет хорошо. Антонина Васильевна крестила их в дверях.

Ночь уже опустилась. Мамедов привёз Соню к «Лермонтовскому». Там она пересела в свой «Форд». Новый друг поставил на сидение чемодан с деньгами, вернулся в «Ламборгини». Они тронулись цугом к выезду из Гродина. На подъезде к смотровой площадке «Ламборгини» свернул на просёлочную дорогу, где замер до поры до времени. Соня знала, что Мамедов держит у глаз бинокль с устройством, обеспечивающим ночное видение.

Она въехала прямо на середину смотровой площадки, оставляя место для непредвиденного манёвра. Мотор не заглушила, из машины не вышла. Так учил её Мамедов, и так она действовала, не раздумывая. Буквально через пару минут на пустынную дорогу издалека выплыли фары автомобиля. Марку Соня определить и не попыталась. Машина свернула на площадку, объехала Сонин «Форд» и остановилась так, что дверцы водителей оказались друг напротив друга.

«Лицом к лицу — лица не увидать!» — мелькнуло у Сони в голове.

Действительно, рассмотреть внешность водителя не представлялось возможным. Он надвинул на лоб бейсболку, тень от козырька которой полностью скрыла верхнюю часть лица похитителя. Нижняя часть оказалась скрыта густой бородой, несомненно бутафорской.

Она не решалась заговорить, ожидая развязки. Водитель протянул в открытое окно ладонь и поманил пальцами. Соня сообразила, что он требует деньги.

— Где мой сын?!

Похититель втянул руку, достал из-за пазухи маленький кусочек картона, к которому был прикреплён ключ, показал ей. Мысленно перекрестившись, Соня высунула чемодан в окно. Её визави чуть потянулся за чемоданом, и тот перешёл к нему. В течение нескольких секунд до передачи ключа Соня чуть не сошла с ума. Убедившись, что деньги в чемодане, негодяй снова высунул руку, на этот раз с ключом. Соня выхватила картонку, прочитала адрес, нажала на педаль сцепления, стремясь уехать отсюда как можно скорее.

— Подождите, — услышала Соня глухой шепчущий голос. — Я уеду первым, а вы — через пять минут. Не пытайтесь меня преследовать!

Соня убрала руки с баранки. Машина похитителя проплыла мимо неё как тело неведомого морского хищника.

…В квартире по указанному на картонке адресу Соня нашла сына, живого и невредимого. Схватив Игорька в охапку, побежала к машине. Только в гостинице, когда поджидавшая её Антонина Васильевна заплакала, увидев воспитанника в добром здравии, Соня тоже разрыдалась. Игорёк, понявший лишь то, что происходит нечто необычное, с изумлённым видом наблюдал водопады слёз обеих женщин.

Позже мальчик рассказал, что со двора его увёл дядя с бородой, который сказал, что отвезёт его к маме, а сам привёз в пустую квартиру и там запер.

— Мам, где мои подарки на день рождения?..

А вот теперь она попала в настоящую передрягу — поняла Соня, оставившая подарки дома.

Мамедов позвонил только утром. Он уже знал о возвращении Игорька, и только спросил, как себя чувствует ребёнок.

— Всё в порядке, — ответила Соня. Она говорила спокойным прохладным тоном человека, привыкшего себя контролировать.

— И вы в порядке, как я по голосу слышу.

— А вы? Деньги вернули?

— Да. Подробности при встрече. Поезжайте домой. Вам больше нечего бояться.

Соня положила трубку.

Вернувшись в свою разлюбимую квартиру, Соня решила на работу не ходить. Как и многие люди, вызывающие ощущение полной стабильности, она была подвержена эмоциональным отходнякам после стрессовых ситуаций. Выдержав удар и доведя дело до победного конца, на следующий день Соня буквально заболевала. Лучшим средством восстановления душевного равновесия она считала выходной, проведённый дома с сыном. Дав Антонине Васильевне отгул, сама приготовила завтрак для себя и Игорька. Потом они достали стопку видеокассет с мультиками и детскими фильмами…

Блаженно валяясь на диване, Соня размышляла о случившемся вчера. Как же ей повезло именно в этот страшный день встретить Васю Мамедова! О своих подозрениях Соня и не вспоминала. Она притянула к себе кудрявую головку сына, чмокнула его в макушку и отпустила от себя, радуясь, что видит его, что может поцеловать в любой момент. И всё это благодаря Мамедову! Вот если бы не он, сейчас она металась бы по городу с выпученными от ужаса глазами в поисках денег. И как же хорошо, что у неё есть Светка Фирсова, которая искренне сочувствует Соне и так вовремя дала хороший совет.

Она потянулась к телефону. Утром можно не опасаться, что нарвёшься на мерзкого хама Фирсова, сейчас он в своей Думе заседает.

— Алло! — отозвалась Света после первого же гудка.

— Света, это я. У меня всё в порядке.

— Ох, слава Богу!

— Игорёк со мной, мы отдыхаем.

— Ну, хорошо. А в милицию ты не звонила?

— Нет.

— И не будешь?

Соня помялась, но ответила правду:

— Не понадобилось в милицию. Мне один человек очень помог.

— Частного детектива наняла?

— Нет, случайный человек.

И рассказала всю историю целиком.

— Ух, ты! — восхитилась Светка. — Прямо Робин Гуд или странствующий рыцарь! И как ты его благодарить будешь?

— Даже не знаю, — ответила Соня, проигнорировав игривый тон собеседницы. Благодарность этого рода вряд ли ему понравится: Соня прекрасно сознавала степень своей привлекательности. — Может, в ресторан его сводить?

— Вообще-то, он сэкономил тебе пять миллионов!

— Ну, да…

Они поболтали ещё немного и распрощались. А через пять минут позвонил Робин Гуд и сам пригласил Соню в ресторан. Договорились встретиться завтра, когда придёт няня.

До самого позднего вечера она была счастлива.

На следующий день, точнее, вечер, Соня увидела с балкона «Ламборгини» своего героя, и его самого, выходящего из машины. Соня предвидела, что он будет хорошо выглядеть, но такого просто не ожидала: Мамедов облачился в смокинг. Соне показалось, что у её подъезда стоит звезда шоу-бизнеса мирового масштаба, случайно спутавшая Гродин с Каннами.

Красавец в смокинге поднял голову, словно ошарашенный взгляд Сони дотронулся до него, приветственно помахал рукой. Соня ответила тем же. Обулась, накинула лёгкий серебристый плащ и вышла в прихожую. Игорёк проводил маму истошным индейским воплем, скрываясь в глубинах квартиры.

«И всё-таки, — думалось Соне, — Вася — герой не моего романа. Мне мужика попроще надо. Сейчас все на его смокинг пялиться начнут, мне кости перемоют! Нет, отношения эти надо прекращать!».

Он встретил её, улыбаясь, открыл дверь своей машины, сказал пару незаслуженных комплиментов. Соня, поддерживая из вежливости принятый галантный тон, стала неловко подыгрывать.

— Я должна поблагодарить вас. Просто не знаю, как выразить вам свои чувства!

— Прекратите. Знаете, я немного мальчишка в душе. Мне нравится строить из себя крутого, — Вася усмехнулся, как бы иронизируя сам над собой. — Не благодарите меня, лучше порекомендуйте мои вина своим знакомым!

— Ладно. Это можно. Тем более что продукция у вас хорошая, да и условия выгодные. А что с похитителем? Вы не спешите рассказать.

Повернувшись к ней, Мамедов секунду глядел Соне в глаза, продолжая таинственно молчать. Снова сосредоточился на дороге, достал сигарету из пачки, лежащей на приборной панели, щёлкнул золотой зажигалкой.

— Софья Михайловна, — он выдохнул сигаретный дым вместе с её именем. — Там кое-что произошло… Это не должно вас волновать. Тот мерзавец был так себе человечишко!

— Как это — был?

— Он погиб.

Увидев выражение её глаз, Мамедов резко повернул руль вправо. «Ламборгини» остановился на обочине. Вася горячо заговорил:

— Соня, поверьте, это был несчастный случай! Всё вышло не нарочно. Я следил за негодяем, пока мы не приехали к его дому. Похититель живёт в этих башнях в микрорайоне на западном выезде из города. Он поднялся к себе в квартиру, я — за ним. Позвонил. Он открыл. У меня было оружие. Я ворвался к нему, он был готов к нападению. Стал обороняться, завязалась драка. Он выскочил на балкон, я подумал, что он хочет удрать по пожарной лестнице. Бросился за ним, он оттеснил меня к перилам. В какой-то момент мы сцепились, и я уже почти падал. Но мне удалось вывернуться, я ударил его, и он полетел вниз.

— Боже мой! Вас могли видеть, а трупом милиция займётся! Следователи поймут, что похитителя скинули с балкона, будут искать убийцу!.. Меня тоже посадят за соучастие! И вы спокойно везёте меня в ресторан!

Мамедов немного растерялся от её гневного монолога. Скосив взгляд влево и вниз, Вася замер. Забытая сигарета тлела в его пальцах, её золотой огонёк отражался в полированных гранях изумруда, украшавшего перстень. Наконец, Мамедов очнулся, потёр переносицу и сказал с плохо скрываемым раздражением:

— Вы думаете — я дурак? У него угловой балкон на верхнем этаже, а башня крайняя к лесу. Думаю, похититель специально выбрал квартиру, которая ниоткуда не просматривается. Труп в кусты упал, я его забрал и закопал в лесу. Абсолютно точно: меня никто не видел!

Соня не могла прийти в себя. Вот и живи теперь с этим: трясись каждый день, ожидая прихода милиции, вздрагивая от телефонных звонков! Мамедов уедет, а она останется.

— Мы должны пойти в милицию! Я просто требую.

— Нет, этого мы делать не будем! — в голосе вчерашнего героя послышался металл. — Прекратите глупую истерику! Человек похищал детей, брал деньги у их родителей. Он принёс много горя, и Бог наказал его моими руками. Если вы пойдёте в милицию, то вас действительно сочтут соучастницей убийства. Вы этого хотите?

— Я не знала, что вы убьёте его!

— Я тоже не знал, но я же убийца, по-вашему!

Соня понимала, что он передёргивает.

Она задумалась. Разве милиция — не такая же конструкция из шестерёнок, как налоговая полиция или отдел по борьбе с экономическими преступлениями? Всё вместе это — государственный аппарат, машина для подавления. А Соня Бочкарева — представитель частного капитала. Вспомни-ка, Сонечка, когда это государство защищало твои интересы?

— Вы хорошо труп спрятали?

— Я лучший в мире прятальщик трупов! — ответил Мамедов резко, но, увидев, как вытянулось её лицо, с досадой добавил: — Шучу я, шучу!

Они ещё немного посидели в машине, стоящей на обочине. Мамедов курил, а Соня всё размышляла, во что же Соня вляпалась?

— Василий Казбекович, — наконец произнесла она сдержанно, как всегда, когда приходилось соглашаться с чужим мнением. — Я подумала и поняла: вы правы. Вы вернули мне сына и сохранили мои деньги… Практически все мои деньги! Это очень много для меня. Конечно, смерть того человека — ужасный факт! Но я не хочу быть неблагодарной по отношению к вам. Пусть всё, что произошло, останется между нами… Нашим секретом.

Мамедов выглядел сосредоточенным. Он будто ждал чего-то ещё.

— Хорошо, — наконец произнёс Вася. — Давайте на том и порешим. Между прочим, стоит вам только пальцами щёлкнуть, и я попаду в тюрьму.

— Не собираюсь этим пользоваться.

Помолчав с минуту, Соня, сама не понимая, зачем, рассказала ему о том, как поступила со своим старым приятелем.

В тот вечер Соня и Мамедов не попали в ресторан, потому что не хотели оказаться на людях после тяжёлого разговора. Вместо ужина Соня и Мамедов оставили «Ламборгини» на платной стоянке, а сами пошли по пустынным аллеям городского парка, где ещё тёплый сентябрьский ветерок шуршал опавшей листвой.

На следующий день, сидя в кабинете, Соня испытывала отголосок лёгкого страха при воспоминании о трагической развязке истории с похищением её сына.

Теперь следовало выполнить данное самой себе обещание. Соня набрала номер приёмной главного редактора газеты «Алхимик», попросила секретаршу соединить её с Алексеем Константиновичем. Услышав пространный ответ собеседницы, Соня молча опустила трубку на рычаг. Маловичко убили. Если бы Соня хоть раз за последние два дня послушала городские новости, она бы знала: труп главного алхимика был обнаружен вчера рано утром в подъезде его дома.

Страшное подозрение возникло в её голове. Получив от Сони вместо денег на операцию дочери изрядную дозу поучений, Маловичко говорил что-то о преступлении, которое теперь он вынужден совершить. Неужели это Алексей похитил Игорька? Господи, что же получается? Неужели Мамедов убил журналиста? Вася сказал, что спрятал труп похитителя, но мог ведь и соврать.

Соня позвонила Мамедову.

— Как выглядел тот тип?

— Он был с привязанной бородой…

— Ты лица не видел?

— А что? — Мамедов насторожился. — Давай, я приеду!

— Сначала скажи, как он выглядел! — закричала она, забыв о слышимости между кабинетами.

— Хорошо. Это толстяк, лет сорока пяти или больше… Короткие седые волосы…

— Короткие седые?.. — переспросила с облегчением Соня. — Боже, как же я испугалась! — воскликнула она и рассказала о смерти журналиста.

Они обменялись ещё парой слов, договорились встретиться вечером, и разъединились.

Отдышавшись, Соня набрала домашний телефон Маловичко. Трубку сняла жена Алексея, Жанна. Соня выразила сочувствие её горю и предложила деньги на операцию Насти. Не ожидавшая чудес женщина разрыдалась…

Теперь Соня встречалась с виноторговцем почти каждый день — иногда вместе обедали, иногда прогуливались вечером по городу. Они перешли на «ты», рассказали друг другу про свои детские проказы и юношеские влюблённости. Мамедов словно будил её от долгого сна, заставляя возвращаться к себе прежней, к той Соне, что умела смеяться до упаду глупым шуткам, болтать ерунду, и даже интересоваться чем-то, что не приносит деньги. Вообще не думать о деньгах. В конце концов, разве в них смысл жизни? Да есть они у неё!

Соня расцвела. Она стала носить яркие свитера, подчёркивающие её полную грудь и свежий цвет лица. Достала из шифоньера короткую юбку, с трудом припомнив, что ноги у неё всегда были стройными. Влезла на каблуки, легкомысленно наплевав на риск сломать шею. Знакомые замечали перемены, происходящие с ней, но Соня отшучивалась: в бизнесе больше везёт красоткам. Свои отношения с новым поставщиком она не афишировала.

Мамедов по-прежнему казался ей человеком другого круга, другого уровня. Она всегда предпочитала более основательные отношения, более стабильные чувства. Роман с «командировочным», да ещё моложе себя, казался Соне чем-то слишком уж невесомым. Но пожар разгорелся, и в отблесках любовного пламени их отношения выглядели чуть глубже, чуть весомее, чуть определённые.

В один прекрасный вечер Соня оказалась в постели гостиничного номера Мамедова. Так начался новый этап в жизни, этап любви, который она уже не ожидала пережить снова.

Утром двадцатого сентября Мамедов позвонил ей на работу.

— Соня, это я! — его голос звучал резко и взволнованно. — Знаешь, мне позвонили из офиса, из Москвы, мне надо уезжать!

— Но ты же вернёшься? Ты не надолго?

— В том то и дело, что надолго. Уезжаю завтра. Уже билеты заказал. Понимаешь, серьёзное дело намечается. Мне придётся курсировать между Москвой и Тулузой. Я просто поселюсь в самолёте на некоторое время. Если откажусь от этого предприятия — потеряю много денег. Очень много. Они же нам нужны? Ты же хочешь позагорать летом на моей яхте в Средиземном море?

— Я не хочу, чтобы ты уезжал. Плевать на деньги.

— Ты серьёзно? — Мамедов сказал это тихо и нежно.

— Серьёзней некуда…

— Соня, поехали со мной!

— Но у меня дела!

— Брось их к чёрту! — взорвался Вася. — Ради чего ты пашешь? Чтобы жить хорошо? Да ты не знаешь, что это такое! Ты раньше одиннадцати утра вставать не будешь. Я тебе мир покажу. Ты ни в чём нуждаться не будешь. Купим в Москве квартиру, привезёшь Игорька!

— Я не могу…

— Плюнь! Ну, хочешь, мы поженимся?

— Это не важно!

— Я позвоню тебе завтра, — неожиданно оставил уговоры Мамедов и положил трубку.

Соня не любила решать сгоряча, но ведь он прав: что держит её здесь, в Гродине? Только деньги! А по сравнению с тем, что может дать ей Вася — её доходы просто смешны.

Соня позвонила одному из соучредителей и кое-что обсудила с ним. Потом набрала номер Мамедова и повторила однажды уже сказанную фразу:

— Я решила принять твоё предложение.

З. А.

«Ведьма Меркурия умерла».

Часть 5. Луна

1 октября

В дверь позвонили. Света затушила сигаретный окурок в пепельнице и пошла открывать. За время, которое ей понадобилось, чтобы выйти из спальни, пересечь холл, пройти два коридора и отпереть три замка, звонок успел протилинькать отрывок из известной песни пять раз.

— Ну, кто там такой нетерпеливый?..

На пороге стоял худощавый человек лет тридцати пяти. Он был одного роста со Светой, женщиной довольно высокой, поэтому они сразу же встретились глазами. Взгляд гостя, внимательный и насмешливый, контрастировал с общим слегка комичным видом — торчащими рыжими волосами, широким ртом, всегда готовым к смеху, и дурацкой манере некстати морщить нос, усыпанный веснушками.

— Вы к Ивану Константиновичу? — спрашивая, Света уже знала ответ. Ванечкины приятели так не одевались: никаких костюмов фабрики «Красная Заря», или как там теперь такое называется.

— Я к Светлане Клюшкиной, а с Иваном Константиновичем поговорю, если в том возникнет необходимость, — ответил визитёр низким, таким же прокуренным, как и у самой Светы, голосом.

— Я Светлана Клюшкина. Только теперь моя фамилия Фирсова. Входите, пожалуйста.

Света провела его в холл, они сели на голубую козетку.

— Седов Павел Петрович, — представился гость, изумлённо оглядываясь. — У вас как в музее…

Он наморщил нос, и Света отвернулась, пряча улыбку. Забавный визитёр ещё покрутил рыжей головой и, наконец, сосредоточился на хозяйке «музея».

— Но лучшее произведение искусства здесь — вы!

Комплимент он произнёс так естественно, что не возникало и мысли о наглости. Тем более что Света и сама знала, что похожа на греческую статую, только в менее монументальном исполнении. Ей оставалось только сказать «Спасибо», после чего сосредоточилась на поиске сигарет.

— Вообще-то, я забыл, зачем пришёл…

— Ну, а я при чём?

Света нашла пачку, взяла сигарету в зубы, оглядываясь в поисках зажигалки. Седов протянул ей огонёк. Света прикурила, покивав в благодарность и для продвижения беседы.

— Ага, — сказал гость, собираясь с мыслями. — Так вот…

Он замолчал, снова уставившись на предметы интерьера. Свете показалось, что смущение не позволяет гостю прямо смотреть на неё, и от этого стало немного жаль его:

— Может, кофе?

— Было бы замечательно! А пока вы будете варить кофе, можно, я позвоню?

— Можно.

Света вышла из холла.

Кухня Фирсовых имела такой же музейный вид, как и вся квартира — согласно воле хозяина жилья. Вкус, подобный Ванечкиному, в Гродине неполиткорректно назывался «армянским» или — что казалось Свете совершенно возмутительным — «классическим». Подразумевались позолота, витые ножки, резные дверцы, шёлковые диваны, с которых сидящий непременно соскальзывал, скульптурные композиции (обычно отлитые на фабрике), картины с приторными природными видами. Света привыкла ко всему этому эстетическому мракобесию, научившись не обращать на вещи никакого внимания.

Наливая кофе, приготовленный в страшно дорогой, «элитной», как говорили менеджеры из магазинов бытовой техники, кофемашине, она вдруг подумала: а вдруг он вор? Оставила чужого человека одного в своей квартире, а вдруг он серебряные ложечки стащит?..

А, гори вся эта квартира с ложечками синим пламенем! Пусть бы уже и вправду случилось что-нибудь в проклятом болоте!

Света вернулась в холл, держа в ладонях чашечку, будто взятую из детского сервиза. Хозяйку опережал кофейный аромат, который и заставил Седова, не покинувшего голубой козетки, поднять глаза. Он принял чашечку в свои руки и кивнул в сторону пола — на причудливую арабеску лакового паркета между носами его пыльных заношенных туфель:

— Никогда не видел такого.

— Да вы к делу переходите уже!

— Ага, — снова сказал Павел Петрович, и у Светы возникло отчётливое ощущение дежа-вю. — Так вот. Вы с Ириной Китаевой знакомы?

— Да, это моя подруга. Что случилось?

— Пока не знаю! — он понюхал кофе и продолжил: — Вы давно видели её в последний раз?

— Очень давно. Она звонила в апреле, по-моему… — Света вдруг забеспокоилась: — А вы из милиции?

— Нет, я веду частное расследование.

— Какое?

— Вы знаете, что церковь в Гродине сгорела?

— Ну, конечно!

«Хоть бы не случилось чего!», — подумала Света, начисто забыв о желании, загаданном на кухне.

— Вот я и ищу поджигателя. Меня попросил о помощи отец Сергий, священник из этой церкви. Я раньше действительно, в милиции работал, а сейчас — в частной охранной фирме. Конечно, на государственном уровне этим расследованием ребята покруче моего заняты. Но их версия, по мнению отца Сергия, ошибочна. Они сатанистов ищут, а он не верит в них.

— Как это: священник не верит в сатанистов? Священник нанимает сыщика?

Павел принялся терпеливо объяснять:

— Отец Сергий вообще в глупости не верит, кроме…

— Так вы — верующий?

— Нет, я атеист. Но надо же разобраться во всём этом! Сгорело уже четыре храма, а официальное расследование боится значимых имён, начальников, выборов и прочего. Я же — не боюсь.

— А почему отец Сергий не верит в сатанистов?

— Он предполагает, что такая секта в Гродине есть, только церкви не они жгут. Не знаю, почему, ведь самое сатанинское дело. Кроме того, отец Сергий кое-что видел на месте пожара.

— Что?

Света торопливо достала новую сигарету, и Паша снова чиркнул своей дешёвой пластмассовой зажигалкой:

— Пентаграмму.

Света уже открыла рот, чтобы сказать: «Всё правильно», но тут Седов добавил:

— Шестиконечную звезду, вписанную в круг. Шестиконечную, понимаете?

— Да.

В череде мыслей Светланы мелькнул тощий хвостик какого-то воспоминания, но она не успела, да и поленилась его поймать.

Седов рассуждал тем временем:

— Пентаграмма выглядит как пятиконечная звезда, так? Я помню такой рисунок из какой-то книжонки: в пентаграмму вписана голова козла. В двух углах звезды — рожки, в двух — ушки, а в пятом — бородка. Козел символизирует…

— … черта, — закончила Света.

— А вы разбираетесь!

— Я в институте диплом писала по «Молоту ведьм». Ну, это руководство для инквизиторов пятнадцатого века, а они за ведьмами охотились. Кстати, Ира Китаева тоже по «Молоту ведьм» диплом писала. Да мы все тогда…

— Что, весь курс писал?

— Нет, мы, пятеро.

— Вы и ваши подруги с курса, в том числе и Ира Китаева?

Рыжий весь подобрался, как кошка перед прыжком.

— Да, мы впятером. И даже устроили шабаш на Вальпургиеву ночь! Повеселись, надо сказать, отменно.

— Сейчас общаетесь?

— Нет почти. Так, перезванивались, а сейчас… — она пожала плечами, — все разъехались. Не перестаю удивляться: каждая встретила свою судьбу и отбыла в прекрасное будущее!

— Куда?

— Наташка — во Флоренцию! Представляете? — Паша представил и наморщил нос. Света так и не поняла, что он хотел этим выразить. — Она вышла замуж за мужчину из рода той самой Беатриче, которой Петрарка посвящал стихи. Ира погрязла в благости и удалилась в монастырь. Геля — нашла какого-то друга, но подробности утаила. И уехала с ним. Соня недавно позвонила, сказала, что едет в Москву с мужчиной. Недавно познакомились — и уже любовь в полмира.

— Разве так не бывает?

— Не знаю. Со мной — не было.

Седов на миг опустил глаза:

— Вы видели мужчин, с которыми встречались ваши подруги?

— Нет.

— Давно все разъехались?

— За последние полгода. Я только сейчас подумала, — улыбнулась Света, — а ведь на самом-то деле в этом нет ничего странного — чему я удивляюсь? У нас так и раньше было, ещё когда в институте учились: одна получит пару на экзамене — и все остальные тоже хватают по банану! Учи, не учи — неважно. Карма у нас одна на пятерых.

— А в другом есть совпадения?

— Ну, да — мы во многом похожи. Например, все отчасти одиноки. Ира, Соня и я — сироты, у нас родители умерли. У Наташи предки живут в деревне, и Наташкой не слишком интересуются. Год назад она в больнице с аппендицитом лежала, так никто даже не приехал проведать. А Геля катастрофически не ладит с мамой и папой.

Пашина левая бровь на секунду поднялась:

— Значит, если что случится, никто искать не будет?

Света очнулась от воспоминаний:

— Случилось? С Ирой?

— Пока ничего не знаю, — ответил Павел Петрович с еле уловимой досадой. — Дайте мне адреса и телефоны ваших подруг. Если узнаю что-нибудь конкретное, сообщу вам. Согласны?

— Только правда сообщите, хорошо?

— Таким красавицам, как вы, не отказывают, — серьёзно сказал рыжий гость. — Я позвоню вам, хотя бы для того, чтобы услышать ваш голос.

Красавица тихо засмеялась и пошла в кабинет мужа за ручкой и блокнотом. Все требуемые сыщиком адреса и телефоны Света знала наизусть.

— Вы — хитрый! — сказала она, протягивая листок Седову.

— Все рыжие хитрые.

— Нет, вы хитрее. Вы морочите мне голову приятными речами, а сами недоговариваете.

— Что это?

— В газетах написали, что в сгоревших церквях трупы нашли.

— Газеты! — воскликнул Седов с горячим пафосом. — Верьте им больше! Я, пожалуй, пойду. Спасибо за кофе.

Паша двинулся к выходу. Света, смутно понимая, что её снова провели, шла следом. Она уже набрала воздуха, чтобы спросить о трупах во второй раз, но побоялась вторично услышать ложь.

На выходе Седов продемонстрировал позорную склонность к глупым шуткам. Света уже закрывала за ним дверь, когда он обернулся и, надевая дешёвые тёмные очки, сказал:

— I’ll be back!

8 октября

Ровно через неделю, практически в то же самое предобеденное время, Света радостно вскрикнула, услышав звонок. Справившись с запорами, широко распахнула дверь, и улыбка на её лице погасла.

— А вы не рады меня видеть! — прокомментировал Павел Петрович Седов.

— Да… Нет… Я просто брата ждала.

— У вас есть брат?

Света впустила гостя в прихожую.

— Да, есть, а что?

— Я вам неприятен? Я привык — в милиции к этому привыкаешь. Приходишь всегда некстати и приносишь плохие новости. Но вам мне хочется нравиться.

Света смягчилась. Если разобраться, Седов не вызывал неприятных эмоций уже потому, что его интересы не соприкасались с делишками её супруга.

— Почему?

— Вы красивая женщина, — констатировал Павел Петрович.

Они прошли в холл.

— Светлана, скажите, а ничего такого, особенного, в вашей жизни за последнее время не происходило?

— Нет.

Опустившись на пресловутую голубую козетку, Седов уставился на собеседницу, присевшую в кресле напротив.

Света взяла с журнального столика пачку сигарет и стала вертеть в руках, не решаясь предаться вредной привычке. Курила Света всегда слишком много и даже более того — Ванечка не обращал внимания на это. Свобода кончилась буквально на днях, когда в его голове родилась новая блажь: он озаботился собственным здоровьем, в результате чего развёл антитабачную пропаганду в доме. Приходилось курить в отсутствие мужа и проветривать комнаты.

— Подумайте как следует! Может, в вашей жизни появились новые люди?

— Нет.

— Новые интересы?

— Нет.

Разговор не клеился. Поёрзав на месте, Седов спросил:

— А можно мне закурить?

Она обрадовалась:

— Хотите? Пойдёмте со мной!

На балкончике, выходящем из кухни, беседа пошла веселее. С сигаретой в пальцах Света ощущала большую уверенность в себе и обстоятельствах.

— А я кое-что забавное вспомнила. Вы говорили про пентаграмму? Так вот, мой однокурсник Гарик Симонян однажды нарисовал пентаграмму.

— Когда это?

— А ещё в институте. Мы устроили инсценировку шабаша на Вальпургиеву ночь, и Гарик рисовал плакаты. Он всегда хорошо рисовал, но родители Симоняна хотели, чтобы он имел престижное образование, и запихнули сына на истфак. Учился он хреново, да и вообще был идиотом. А к Вальпургиевой ночи нарисовал нам полную порнографию, в том числе и пентакль. Мы сначала не хотели этим зал украшать, но…

— Вальпургиева ночь, это когда?

— Ночь с тридцатого апреля на первое мая.

— А вот этот ваш «Молот ведьм»…

— Чего это он наш? Он инквизиторский. Злая гадость, хуже «Майн кампфа». Но, знаете, именно гадость — самое интересное для изучения. Так и получилось, что мы все стали писать по «Молоту» курсовые, а потом и дипломы.

— Я тоже почитал его, — заметил сыщик. — Жуть. Но что в нём интересного?

— Ну, например, почему именно женщины становились ведьмами? Почему они признавались в ведовстве и даже без пыток наговаривали на себя? Неужели же люди действительно верили в колдовство?..

— А кто организовывал тот шабаш?

— Мы впятером. Сначала прочитали лекцию, потом показали инсценировку шабаша, а потом была дискотека. Мы этого не хотели, но профком…

— Только вы впятером?..

— Нет. Ещё актёр Артур Веселовский — он должен был вести мероприятие, но нажрался вместе с Ванечкой — это мой муж — и Симоняном…

— И как всё прошло?

— Резвились до упаду, до сих пор сокурсники вспоминают!

— И никаких эксцессов?

— Нет, по-моему… Ах, да! Симонян нам вредил.

— Каким образом?

— Он подмешал в курительницы коноплю. Мы благовония разожгли для полноты впечатлений, а он, негодяй, решил повеселиться. Все надышались, обалдели, а у Веселовского начался какой-то приступ. Нам здорово попало от администрации за наркотики. Сказали, что это мы допустили! Ванечка помог нам тогда: сказал папе-ректору, что мы не виноваты. Нас и отпустили с миром, а то бы уголовное дело завели!

— А что с актёром случилось?

— Ну, вроде бы Веселовский был подвержен припадкам типа эпилепсии: стоило ему напиться и перевозбудиться, как он превратился в бесноватого. Симонян подпоил его, а шабаш получился довольно эффектным: хеви метал, красные огни, голые девки танцуют! Веселовский и соскочил с катушек. Орал что-то невообразимое. Между прочим, мне Геля сказала, что он выкрикивал слова из ритуала сатанистов! Откуда Веселовский их знал?

— А Геля откуда?

— А Геля вычитала в одной книжке. Она чем только не увлекалась!

Света замолчала, потому что её собеседник любовался ею уже слишком откровенно — попросту говоря, пялился. Она вопросительно посмотрела на него, заставив сообразить, что он ведёт себя неприлично. Седов растерянно похлопал белёсыми ресничками, и спросил:

— Значит, ничего нового в вашей жизни не происходит?

— Разве что эти письма… — вспомнила она. — Письма стали приходить по электронной почте. Странные такие, непонятные.

— От кого?

— Да откуда я знаю! Я и прочитать их полностью не смогла.

— Как это?

Света повернулась к Седову. Он щурился от солнца, напряжённо следя за её лицом. Она отметила про себя — какие смешные у него веснушки! — и объяснила:

— Там были вложения. Я попросила мужа открыть их, а он сказал, что ему некогда. Так я и не узнала, что там было.

— А то, что прочитали?

— Ой, вообще бред! Отрывки из одного романа. Я долго думала — откуда, потом вспомнила: это «Легенда об Уленшпигеле». Сцены пыток. Ну, там кости ломают инквизиторскими орудиями, и на дыбе… Всякое такое. Сумасшедший прислал. А вложения, наверное, ещё хуже. Так что я не стала убиваться, когда эти письма из компьютера пропали!

— Когда пришло первое письмо?

— В конце марта.

— А подпись стояла?

— Да. Две буквы: «З. А.». Вы думаете, что… Пожары в церквях и мои письма связаны? Павел Петрович, скажите честно, в газетах правду написали про тела? Не врите мне!

Он закурил новую сигарету, окидывая окрестности тоскливым взглядом. Света ждала. Седов набрал в лёгкие воздух — и вдруг раздался звонок в дверь. Света, всплеснув руками, бросилась открывать.

На этот раз гость был тот самый, долгожданный!

— Федька! Приехал! — счастливо пищала она, пока брат кружил её по коридору, смеясь и целуя волосы.

Вспомнив о Седове, Света обернулась и заметила его снисходительную улыбку, которую он поспешил стереть с лица, как только понял, что попался.

Света вновь сосредоточилась на брате. Она гордилась им — таким раскованным, современным, успешным, похожим на неё и совсем не похожим. Ей нравилось в нём всё, даже эта клоунская манера одеваться — такую одежду носили Федины приятели в Лондоне, а брат не собирался менять привычки в угоду своим работодателям.

Вот и сегодня он был одет «по-британски»: в оранжевые штаны, узкие в щиколотках, и с ширинкой, размещавшейся чуть ли не в области колен, а также зелёную толстовку и дутую жёлтую безрукавку.

— Йоу, Светка, зацени мой причесон!

— Ошеломительно, — ответила она, разглядывая круто-модно-перцово выстриженные волосы.

— Чо за чувак? — спросил он, кивнув на Павла Петровича. — Твой типа любовник?

— Нет ещё, — схамил Седов, протягивая Фёдору ладонь для рукопожатия.

Тот рассмеялся и крепко стиснул Пашину руку.

— Это Павел Петрович Седов…

— Да тут уже целая собачья свадьба!

Услышав этот голос, можно было представить крупного краснолицего мужика. Однако, хозяин квартиры-музея имени себя Фирсов Иван Константинович оказался худощавым лысоватым человеком среднего роста с высокомерным выражением лица и брезгливыми манерами. В институтские времена он считался красавчиком, и до сих пор мнил себя им, что Светку уже не смешило, не злило и не огорчало. К мужу она относилась философски — как к плохой погоде или назначенной доктором диете. Если некуда деваться, то нечего и нервничать.

За спиной мужа стоял кто-то ещё.

Появление Ванечки столкнуло Свету с небес на землю, что невольно отразилось на её лице выражением унылого терпения. Желая скрыть это, она отвернулась от Фирсова и его знакомого, но оказалась лицом к лицу с Павлом Петровичем. И он — чёрт бы побрал этих рыжих! — сразу всё понял.

«Один — один», — подумала Света.

Впрочем, стоило ли об этом переживать, учитывая, что Седов здесь случайный человек?

Оборачиваясь к вошедшим, Света растянула губы в приветливую улыбку. Фёдор повёл себя так же: широко улыбнулся, пропустив Ванечкину мерзкую фразу мимо ушей.

— Светлана! — снова зарокотал Фирсов, — смотри, кого я привёл!

Из-за спины мужа выплыл носатый сутулый мужчинка в кожаных брюках, нелепо обвисших на костлявой заднице.

— Не узнаешь? — радовался Ванечка. — Это же Гарик Симонян!

— А! — коротко откликнулась Света.

Представленный с таким апломбом гость бросился обнимать хозяйку.

— Света! Ты всё молодеешь и хорошеешь! — щебетал Симонян, лапая её.

— Да-да! — торопливо высвобождалась из его рук Света.

— Идёшь к женщинам? — сказал Фирсов некстати. — Не забудь плётку!

— Ну, зачем же так? — пробормотал Гарик и снова резво потянулся к Свете. Она ловко увернулась и спряталась за брата. Симонян, не успев затормозить, уткнулся носом в грудь Фёдора. Он поднял голову, Фёдор смотрел на него сверху вниз.

— Мой брат, Фёдор, — представила Света.

— Очень приятно, — ответил Симонян, пятясь.

— А это — Павел Петрович Седов.

Все обернулись к рыжему сыщику, но он не смутился, отвесив ироничный полупоклон. Свете не хотелось говорить о причинах визита Павла Петровича, поэтому она не нашла объяснения его присутствию. К счастью, Фирсов сразу забыл о постороннем мужчине в своём доме.

— Случайно Гарика встретил! Он к нам в Думу пришёл, чтобы рисовать портрет Гориславского. Гарик, ты с этой суки сдери бабок побольше: он такие деньги через нацпроекты отмывает, что даже я завидую.

— Сейчас будем обедать, — сказала Света.

Фирсов, продолжая рассказывать о своих успехах в деле обогащения за государственный счёт, потянул Симоняна в сторону столовой, Фёдор отлучился в ванную мыть с дороги руки. Света нырнула на кухню, а Седов последовал за ней.

— Можно, я останусь на обед?

— Павел, я уже пригласила вас! Конечно, оставайтесь! Познакомитесь с Федей поближе.

Света крутилась по кухне, будто исполняла магический танец.

— Откуда он приехал?

— Из Москвы. Он там работает в банке. Федя получил образование за границей. Он необыкновенный!

— И очень яркий.

— Да, он талантливый и умный! — Света поставила на поднос хлебницу, супницу и тарелку с пирожками. — Поможете?

Седов поднял самобранку, ощутив её вес:

— Ох!.. Светлана, не говорите остальным о том, кто я и зачем пришёл. Давайте скажем, что я наглый страховой агент, от которого вы не можете отвязаться.

— Даже Феде так сказать?

— Пока — да.

— Ладно, — Света отвернулась к шипящей сковороде, а Паша понёс свою ношу в столовую.

Обед прошёл не так, чтобы очень гладко.

— Ах, какой божественный суп! — воскликнул Симонян.

— Пересолен, и вообще, я грибной не люблю! — отозвался Ванечка.

— Света, ты типа богиня! — попытался сохранить сестре настроение Фёдор.

Света заметила, что он смотрит на Симоняна как-то уж очень заинтересовано. Она не сомневалась в ориентации брата, но её удивило: чем тому интересно это мерзкое животное? Спросить сию минуту не смогла, а после — забыла.

— «Вкус — это одновременно и вес, и чаша весов, и тот, кто взвешивает; и горе живущим, которые хотят прожить без спора обо всём, что касается взвешивания!», — изрёк Фирсов.

— Ванечка, ты новую книгу прочитал? — спросила Света.

— Да, Алистера Кроули, — ответил тот с достоинством. — Я читаю книги. Но женщинам этого не понять!

— Куда нам! — ответила Света.

— Ну, только не такой женщине, как Светочка! — лебезил Симонян.

Федя отвернулся от него. Заметил тоску во взгляде сестры, и сказал:

— В аэропорту я типа газету купил, а там такая тема, что народ церкви жжёт. Чо за хрень тут у вас?

— Сатанисты это, — Фирсов, разумеется, был в курсе: — Эти говнюки с жиру бесятся — в той секте одни крутые собрались! На перевёрнутые кресты мочатся, Отче наш задом наперёд читают, а теперь ещё вот людей режут и их кровь пьют, а потом церкви жгут. Сволочи! Главное — губернатор их покрывает! Вот потому их ещё и не посадили, гадов!

— Не посадили, потому что нет фактов, доказывающих их вину, — не выдержал Седов.

Фирсов обратил на него всю свою ораторскую мощь:

— А вы кто такой, позвольте спросить? Вы юрист? Вы адвокат дьявола? Как вы сюда попали?

— Это страховой агент, — стараясь выглядеть спокойной, пояснила Света.

— Вот и страхуйте себе на здоровье! Что, небось, обрадовались, что храмы православные не застраховали? Теперь платить не надо! Вот из-за таких, как вы, мы и живём в нецивилизованном обществе! Вам всё равно! Вами крутят сатанисты, вас грабят, насилуют и жгут, а вы молчите всё. Законы всё соблюдаете!

Когда Фирсов, вполне довольный собой, умолк, Седов поднялся с места и, сухо попрощавшись, направился к выходу. Симонян смотрел в тарелку, Федя «вежливо» попрощался:

— Чао, чувак!

Света вышла проводить «агента»:

— Павел Петрович…

— Ничего. Всё в порядке.

Уверенным и ласковым движением Седов положил ладонь ей на шею и притянул к себе. Его губы были шершавыми и тёплыми, а дыхание пахло знаменитыми Светиными пирожками. Неожиданно для себя самой Света ответила на его поцелуй так, будто сто лет о нём мечтала. Через несколько секунд рыжий сыщик отпустил её и исчез за дверью.

В столовой Ванечка читал лекцию о Сверхчеловеке.

10 октября

В Светкиной жизни никогда и ничего не происходило без осмысленных причин, из-за одного поцелуя, только потому, что она так захотела. Всё изменилось с появлением Седова.

Павел Петрович позвонил ей вчера утром, сказал, что будет ждать её с этой минуты и до конца своей жизни. Сообщил, где именно.

Сутки после Света мучилась, пытаясь решить, что это за выходка такая? Из чего она проистекает — из наглости опытного бабника или сумасводящей самоуверенности влюблённого порядочного человека? Первый вариант выглядел наиболее вероятным, второй — очень желаемым.

Утром она решилась пойти. По дороге успокаивала себя: этот рыжий улыбчивый парень не похож на насильника, значит, у неё будет шанс просто уйти, если что-нибудь придётся не по вкусу.

Седов ждал её, как и обещал, хоть она и не стала предупреждать о своём визите.

Встретил, не сказав ни слова, а только протянул к ней руки, и Света, не нарушив молчания, шагнула в его объятия. Он вздохнул, как ребёнок, которому Дед Мороз подарил такое, о чём тот не мог и мечтать. Света опустила голову на Пашкино плечо.

Они постояли немного, проверяя свои ощущения.

— Как хорошо, что ты приехала! Я люблю тебя.

— Не слишком ли быстро?

— Уже десять дней люблю. А ты?

— Паша, ты мне нравишься. Уже десять дней.

— Ты полюбишь меня, — пообещал он.

Света подумала, что настолько нахальных типов ещё не встречала.

Слов нашлось совсем мало, а желание не имело границ, и поэтому вскоре они оказались в постели, а потом, когда Паша принёс ей стакан воды из-под крана и подал уже прикуренную сигарету, Света спросила, зачем он пригласил её.

— Ты ещё не поняла? Может, повторить?

— Пока не надо. Просто мне показалось, что ты хотел поговорить.

— Ещё как! Свет, зачем ты живёшь с этим идиотом Фирсовым?

Грубость вопроса заставила её вздрогнуть. Света привстала на кровати, завернулась в простыню.

— Не будем об этом.

— Будем, — решил Паша. — Ты же не из-за денег с ним живёшь! Я знаю. Чувствую. Тебе плевать на деньги. Расскажи мне, я хочу понять!

— Противно сейчас даже думать о нём, — ответила Света грустно. — Мне до безобразия хорошо с тобой. Знаешь, не хотела говорить этого, но… Ты мой первый любовник. Я никогда ничего такого не делала.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я же сыщик.

— Кто тебе мог рассказать обо мне подобные вещи?

— На самом деле это понятно по тому, как ты занимаешься любовью.

Света смутилась, но Седов ущипнул её за бок и пообещал краткий курс молодого бойца.

— Молодого? — хихикнула Света. — Да я скоро бабушкой буду!

— Никогда не поздно учиться.

Они засмеялись — не потому, что он сказал что-то смешное, а ради самого смеха — им обоим хотелось смеяться.

Обняв Свету таким образом, чтобы поверхность его обнажённой кожи максимально прилегала к её телу, настырный Седов потребовал историю её жизни.

— Ты же сыщик, ты и так всё знаешь!

— Но не ясновидящий! — Паша умильно потёрся щекой о её плечо, подлизываясь. — Хочу всё от тебя услышать. Как ты могла выйти замуж за такого идиота?

— Случай, ничего больше. Мы встречались с Ваней Фирсовым в институте, потом переспали. Это было на том шабаше по поводу Вальпургиевой ночи — помнишь, я рассказывала, как…

— Ага!

— Буквально на следующее утро мы с Федей узнали, что наши родители разбились в аварии и погибли. Ещё через месяц стало ясно: я беременна. Феде в то время было десять лет. У меня чуть крыша не поехала, а Ваня — и я благодарна ему за это — предложил мне выйти за него замуж. Я слабая, всегда была слабой, никогда не могла принять решение сама… Вот и попала в его семью. А когда родилась Маринка… Она мне тяжело далась, я чуть не преставилась в роддоме, а после три месяца провалялась в больнице. И представь, за это время мне ни разу дочь не привезли! Я так хотела держать её на руках, кормить грудью, вставать к её кроватке ночью!

Горло сжал спазм, Света замолчала. Паша поцеловал её, потёрся носом о висок.

— Пришла из больницы — а за Маринкой няня ухаживает! Меня не пускают к ней, говорят, что я слишком слабая, уроню ребёнка. Своего ребёнка уроню! Я — к Ване, а он: мама лучше знает! Сволочи.

— А Фёдор?

— Федю отправили учиться за границу. Как я была благодарна Фирсовым! На брата у меня уже не хватало ни сил, ни мыслей. Потом узнала, что они платили за обучение не своими деньгами, а продали мою квартиру и сняли с книжки сбережения родителей. Только дачу-развалюху под Остюковкой Фирсовы не продали — желающих купить не нашлось. Странно, что я не помню, как подписывала документы на продажу… Ну, не на что обижаться — они же не обязаны брать мои проблемы на себя. Только противно, когда свекровь со свёкром перед знакомыми себе медали вешали: ах, как они о внучке заботятся! Ах, у них невестка только на диване лежит и ничего не делает! Ах, они о Феде заботятся, как о родном!

— А где родители Фирсова сейчас?

— Мать в Москве, а отец — в Америке, лекции о перестройке читает. Маринку они в Лондон отправили учиться, как и Федю. Только колледж выбрали покруче — родная внучка всё-таки. А я с дочерью только на её каникулах встречаюсь. В этом году почти не видела Маринку, потому что Ванечка решил, что ей полезнее лето с бабушкой в Москве провести. А я не могу у свекрови жить, она меня страшно ненавидит, каждым словом старается унизить. Хотела поехать и остановиться в отеле, но у меня нет денег, а Ванечка сказал, что я глупости придумываю… Как я устала от Фирсовых!

— Почему не уходишь от мужа?

— Я живу с ним ради дочери. Ради её будущего. К тому же, Маринка любит папу. Да и куда мне идти? Ни гроша своего нет. Работать я не стала. Сначала из-за здоровья. После родов мне несколько операций сделали, потом процедуры, обследования. Больше у меня не может быть детей. Тебя бы это устроило?

— Я люблю тебя, а не каких-то мифических детей! Разведись с этим хамлом!

— При разводе он Маринку запросто отсудит. С его-то деньгами и связями!

Седов слегка отодвинулся от неё. Теперь Света сама обняла прижалась к нему, устроившись на плече.

— Федя приезжает погостить?

— Да…

— Ты не обижайся, но мне показалось, что он… ну, нетрадиционный маленько?

— Паш, ты чего?! У него девушек — как звёзд на небе!

— Прости, прости!

— Ладно уж… — она подумала и добавила: — Я очень его люблю. Мне кажется иногда, что я так его люблю именно потому, что недодала ему в детстве любви. Он сам по себе такой чудесный вырос, я же ничего в него не вложила! Ни души, ни добрых слов. Ужас!

Света вдруг заплакала, сама удивившись этому. Слёзы всегда казались ей эмоциональным излишеством. Жалобить рыданиями ей было некого, а плакать в одиночестве — всё равно что пить самому с собой.

Паша прижал её к груди и стал укачивать, шепча на ушко что-то ласковое.

Три часа пролетели, уложившись в три секунды. Наконец, Света осознала, кто она, что представляет собой её жизнь и, тяжко вздыхая, выбралась из постели.

Одеваясь, спросила Седова, который продолжал валяться:

— Никуда не спешишь? А как твоё расследование? Продвигается?

— Угу, — ответил он, не отрываясь от стриптиза наоборот.

— Так эти письма, в компьютере, они ещё кому-то приходят?

— Почему?.. — туповато спросил Паша.

— Я подумала, что многие такое получают, и ты знаешь, кто их рассылает.

— А-а! — протянул её любовник.

Уходить ей не хотелось, но время поджимало. Собраться с мужеством традиционно помогал перекур.

— Так это сатанисты или нет? А что в этих вложениях к письмам? — Света закурила и присела на постель.

— Пока не знаю.

— Из тебя слова не вытянешь!.. Ох, уже пять часов!

— Серьёзно? — он выскочил из постели.

— Куда ты?..

Света не успела докурить, а он уже принял душ и оделся.

— Что, дела? — спросила она.

— Вспомнил, что машину надо отогнать на стоянку. Хочешь, отвезу тебя домой?

— Давай…

Они уже сидели в машине, когда Света сказала:

— А ведь ты недаром со мной роман завёл. Совмещаешь приятное с полезным?

Седов заглянул ей в глаза:

— Может, я плохо объяснил или ты меня слушать не захотела? Я люблю тебя. Ты для меня — не приключение. Ты — мой воздух и мой хлеб.

— Но и про делишки свои не забываешь?

Причиной недоверия было давно вколоченное Ванечкой в её голову правило: любовь — это в романах. В жизни — секс, семья, гульба налево. И Света, несмотря на всё совершенство своего мыслительного аппарата, считала, что он прав.

— Дурочка, — услышала она в ответ. — Ты просто должна мне верить. И ещё: мне надо порыться в вашем домашнем компьютере. К сожалению, я не сумел поладить с хозяином дома и получить право появляться у вас, когда мне надо. К счастью, я соблазнил хозяйку.

Света посильнее ткнула любовника кулаком в спину, Пашка ойкнул.

— Давай послезавтра. Утром никого не будет. Ванечка укатит в Москву по делам, а Федя уедет к друзьям погостить.

— Годится. Здесь высадить?

— Да…

— Стой, дай поцелую!

12 октября

Увидев Пашу на пороге, Света почувствовала, как ужасно соскучилась по нему.

С момента их расставания она то и дело вспоминала это удивительное ощущение любимости, которым напитал её рыжий сыщик. Несмотря на великолепие своей внешности, ничего подобного прежде не переживала — никто и никогда не прилагал столько усилий, чтобы сделать её счастливой. Мужчины, видя её холодноватую красоту, априори ожидали отказа, если всё же пытались ухаживать, то делали это скучно, похабно, или небрежно — словно бы по принуждению.

С Пашкой всё оказалось иначе.

Одно было плохо: любовь Седова подчеркнула убогость Светкиной эмоциональной жизни, которая прежде казалась ей вполне приемлемой. Светлана давно смирилась с ролью домработницы и красивого эскорта при влиятельном муже. Ванечка понимал, что своей мягкостью и обаянием супруга сглаживает его откровенное хамство, чем и пользовался. Если он хотел произвести впечатление, то приглашал нужного гостя в дом, где милая красавица-жена очаровывала его пирогами, беседами и улыбками.

Со стороны Света и Ваня сильно напоминали идеальную пару. Но стоило супругам остаться без свидетелей, как Ванечка принимался упражнялся на жене в злом остроумии до тех пор, пока она не начинала плакать. Это возбуждало Фирсова — он волок Светку в спальню и имел её тело, не зарясь на её чувства.

Последние двое суток Светка беспрерывно думала: как она может терпеть своего мужа, если есть Павел Петрович Седов? Совершенно очевидно: так жить нельзя!

А дочь? Стоит ли она той жертвы, которую приносила ежедневно Света? Разве не замечала она прежде, что с каждым приездом в Гродин Марина всё более отчуждалась от матери и всё сильнее походила на отца — взглядами на жизнь, привычками и лицом, а это разрывало сердце.

Может быть, Пашка прав? Может быть, надо уйти от Ванечки и жить просто для себя? Прежде такие мысли Света считала преступными.

Она обняла его, вдохнув запах его кожи, ощутив, какой Пашка горячий — словно в жару, какой неловкий, жадный, голодный, почти злой. Они соприкасались губами, телами, а Светлане казалось, что он держит в руках её душу. Отстранившись в страхе, Света испугалась: не слишком ли это? готова ли она?..

Седов тоже отстранился:

— Где твой компьютер?

— В комнате… Подожди, я не могу отпустить тебя…

— У нас есть время, мы всё успеем. Куда идти? Сюда?

Светка вытерла губы и повела его за собой вглубь квартиры.

— Как покаталась с братом?

— Здорово! — она даже руками всплеснула от приятного воспоминания. — Мы сначала по городу поездили, а потом поехали посмотреть церковь, которая стоит неподалёку от Остюковки. Это Ванечка попросил. Из-за поджогов все стали кричать, что церкви надо охранять, и Фирсов громче всех. А та церковь — уникальная, полностью построенная из дерева. Представляешь, на самом деле никто не помнит, как она называется! Безымянная церковь! После революции документы нашей областной Епархии сожгли, а в Остюковке не осталось никого, кто бы мог вспомнить название.

— Мистика, — покивал Паша.

Света продолжала:

— Там должен хотя бы сторож дежурить, а возле церкви — ни человечка! Она заброшена, даже дверь сломана… Ой, я мешаю тебе? Ты работать будешь?

— Да, пора бы! Свари мне кофе, пожалуйста, — попросил Паша, включая компьютер. — Я всю ночь работал. Дежурство. Так ты говоришь, что послания сумасшедшего пропали из компьютера? Убежали, что ли? Кто, кроме тебя и Ванечки, имеет доступ к компьютеру?

— Федя и Маринка, когда приезжают.

— Когда они были в последний раз?

— Федя только что приехал, при тебе. А Маринка была летом.

Паша растворился в потоках информации.

Когда Света вернулась, он по-прежнему щелкал по клавишам, ёрзал мышью по столу, открывая файлы один за другим, и чертыхался.

— Сколько было писем?

— Несколько. Я что, могу такое помнить?

— На чьё имя они приходили?

— На моё.

— Вот это чья папка? Эта, «NB»?

— Ванечкина.

Седов, не отрываясь от поисков, отпил глоток кофе и вдруг закашлялся. На экране возник текст первого письма.

— Это оно! — узнала Света.

Паша повернулся к ней и попросил:

— Знаешь, пойди пока, покури!

Свете не хотелось уходить — интересно же узнать, что там, в этих письмах, и, кроме того, приятно побыть с Пашей лишнюю минутку, но она привыкла делать то, о чём просят, поэтому вышла на лоджию. Закурила и услышала, что Паша изумлённо присвистнул. Осторожно заглянула в комнату. Монитор от балконной двери не просматривался, тогда Света оставила сигарету в пепельнице, тихонечко подобралась к Паше и застыла у него за спиной.

То, что она увидела, показалось ей кадром из малобюджетного фильма ужасов. Съёмка проводилась со стационарной точки. Полная тишина, сопровождавшая невероятную картинку, производила ещё более жуткое впечатление, чем стоны, крики, рыдания и всхлипы.

Сначала Света увидела женщину, привязанную к грубым металлическим крюкам в кирпичной стене. Смотрела женщина в ту же сторону, что и камера, её снимавшая, поэтому лицо разглядеть не удавалось. Пальцы рук и ног были вправлены в деревянную конструкцию, состоящую из множества маленьких деревянных палочек. Кто-то произвёл всего одно движение с этими палочками, после чего руки и ноги женщины изменили свою форму. С ужасом Света поняла: палочки сломали кости пальцев.

Женщина резко закинула голову, её лицо, искажённое страданием, появилось в кадре. Света узнала знакомые черты.

— Это Ира? Нет, не может быть! — и вдруг закричала: — Ира! Господи, нет!

Паша обернулся, кинулся к бьющейся в истерике Свете.

Осторожно, не позволяя Свете снова увидеть изображение на мониторе, отвёл в соседнюю комнату, заставленную книжными шкафами. Уложил на диван, опустился рядом, обнял, стал целовать. Она всхлипывала и прижималась, забираясь пальцами под Пашину рубашку, царапая его кожу. Успокоительные поцелуи становились всё более страстными, её одежда спадала сама собой…

Через пятнадцать минут Света откинулась на розовую бархатную подушечку, судорожно дыша, стирая ладонью пот со лба. Седов натянул штаны, прилёг рядом. В его объятиях она погрузилась в отупелое безразличие, одновременно теряя физические силы.

Света открыла глаза, удивляясь: как же она смогла уснуть?..

Паша сидел рядом и смотрел на неё, чуть заметно улыбаясь.

— Посередине дня дрыхнешь, лентяйка!

— Паша, что происходит?

— Знаешь, всё будет в порядке… Думаю, что видео — просто чья-то злая и дурацкая шутка.

— И это была не Ира?

— Нет, конечно! Кто-то похожий. Ира в монастыре, всё хорошо…

— Ты это точно знаешь?..

— А у тебя есть еда? Те пирожки, что были позавчера к обеду?..

После обеда Павел увёз Свету к себе, воспользовавшись её неожиданной свободой: Фирсов обещал прибыть только завтра, а Федя собирался остаться у друзей на пару дней.

Дома Паша извлёк из кухонного шкафчика бутылку коньяку. Света не стала ломаться, а выпила маленькими глоточками бокал. Вскоре она снова уснула на Пашкином старом диване.

Очнулась, будто вынырнула из мутной заводи. Сразу не поняла, где находится. Сориентировавшись, встала и пошла на кухню, где сидел рыжий сыщик. Перед ним на столе лежали какие-то бумажки с записями, стоял стакан, на дне которого золотисто мерцал коньяк. Увидев Свету, он вскочил, якобы нечаянно закрыв собой исписанные листы, прижал к себе.

— У нас ещё есть время, — сказал он. — А я так тебя хочу, что боюсь взорваться.

После они сидели на разобранном диване обнявшись, пили коньяк из одного стакана. Света чувствовала: что-то изменилось между ними, с ними, а с ней — особенно. Пашка казался всё более близким физически и всё более далёким душой. Без сомнения, он непрерывно думал о чём-то, чего выдавать не планировал. И в его размышлениях — Света чувствовала это каждым нервом! — присутствовало нечто, что касалось и её. Только его мысли были не о любви, а о…

— Свет, а у твоего милого муженька есть шансы стать губернатором области? — неожиданно спросил рыжий сыщик, потирая переносицу пальцем.

— Он не милый!

— Но ты же его не хочешь бросить!

— Перестань!

— Да я с ума схожу, думая, что ты с ним живёшь!

— Паша, разве нам сейчас не хорошо? Давай, когда-нибудь потом об этом поговорим?

— Давай. Прости… Так Фирсов имеет шансы стать губернатором?

— Да. Его поддерживают очень большие люди. Единственная загвоздка — нынешний губернатор Володченко крепко сидит на месте. Говорят, только чудо может сдвинуть его.

— И что Ванечка делать собирается?

— Ну откуда мне знать? — Света косо глянула на сосредоточенное лицо сыщика. — Ты, что же, меня опять допрашивал?

Паша тихо и весело рассмеялся.

Светка открыла рот, чтобы выразить недовольство, но Седов не позволил ей этого, набросившись с новыми поцелуями. Откинулся на спину, потянул к себе. Она поддалась на провокацию, смутно ощущая, что вместе им осталось уже недолго.

14 октября

В следующий раз Светке удалось вырваться из дома через два дня. Федя вернулся в Москву, а Ванечка готовился к выборам, и дома не появлялся чуть ли не круглые сутки. Светлане совсем не хотелось знать, где он ночует, но она всё равно знала: у Ланы Житкевич, нового главного редактора «Алхимика».

Света выскочила из дома, накинув на плечи плащ — Седов уже ждал её в своей смешной «Оке». Осень в этом году стояла великолепной: сухая, золотая, с синими небесами, тёплой погодой, запахами земли и сухих мёртвых листьев, которые скоро начнут жечь, отравляя воздух дымом.

— Светка, Светка моя…

Паша взял в ладони её лицо так нежно, что ей захотелось плакать. Она отвела его руки.

— Давай скорее уедем, а то соседи увидят.

Наморщив переносицу, Седов завёл двигатель.

План был такой: Света покажет сыщику дачу своих родителей — единственное из Светкиного имущества, что Фирсовы почему-то не продали. Скорее всего, дача оказалась малоценной: расположена в немодном месте, домик дряхлый, и земли всего двенадцать соток. Такая недвижимость много не стоила.

Зачем Пашке понадобилось побывать на той даче, Света не выясняла, потому что поездка куда угодно устраивала её больше, чем Пашина квартира. Там было бы почти невозможно сказать ему то, что она хотела. А в других местах — возможно. Только вот Света всё не могла заставить себя…

Весь город они проехали в полном молчании, только у дачного кооператива Света разбила тишину своим глубоким хрипловатым голосом, указав направление. Вскоре «Ока» притормозила возле маленького деревянного домика, совершенно заброшенного и одинокого в окружении высоких соседских заборов.

Света впустила сыщика в пахнущую затхлостью комнатку. Он прошёлся по ней, щурясь, разглядывая полы, стены, потолок, мебель.

— Мы здесь не бываем, — сказала Света. — Видишь, всё в пыли и паутине. Диван пропитался влагой.

Вышли на запущенный участок, где грядки от тропинок не отличались ничем — всё поросло пыреем, одичавшим укропом и паслёном. Зато на яблоньке поспели крупные красные яблоки. Седов сорвал два, одно протянул Светке, другое стал грызть сам.

— Почему яблоки не собираете?

— А для кого? Маринка в Англии, а мне всё равно…

— Света, а ты в курсе, что Симонян умер?

— Вчера Ванечка рассказал, — ответила она равнодушно. — Это связано с поджогами церквей?

— Возможно, — Седов бродил по участку по собственным маршрутам. — А что это у вас там?..

В самом конце участка стоял сарай-развалюха. Паша продрался к нему сквозь куст крыжовника и задержался, разглядывая что-то совсем Свете неинтересное.

И пока он крутился у сарая, Света медленно ходила по дорожкам, думая о родителях. Она помнила их так, будто они только что расстались. Как бы огорчились мама с папой, если бы увидели, что дача заросла бурьяном по пояс!

Подняв глаза, Света увидела вдали пригорок, за которым пряталась та самая деревянная церквушка, к которой они с Федей ездили несколько дней назад. Чуть дальше располагалась и маленькая станица Остюковка.

Света подошла к сараю.

— Паш, поедем отсюда!

— Что это за земля? — спросил он, указывая на солидного размера кучу за сараем.

— Понятия не имею. Может, сосед привёз себе перегноя, да на наш участок ссыпал? Тут земля глинистая, как папа говорил. Ну, многие и привозят себе хорошую землю.

— Я по соседям пройду, — сказал он. — А ты…

— Нет, Паша, я домой хочу.

— Домой, почему?.. А ко мне?..

— Не сегодня.

— Я обидел тебя? Что не так сделал?

Света вдруг поняла, что вот он, момент истины: сейчас или никогда. Но начать с главного не решилась, поэтому высказала обиду:

— Паша, почему ты мне врал?

— Врал?..

— Ирка, Гелька, Наташка и Сонька пропали! Их нет нигде, никто не знает, куда они делись! А ты сказал, что Ирка в монастыре. И я уверена: про остальных ты тоже всё знаешь, но мне не говоришь! Ты что, за дуру меня держишь?

Седов стоял, опустив руки. Обескураженное выражение его лица могло бы насмешить, но Светлана не имела настроения веселиться.

— Света, я бы рассказал тебе, но только после того, как узнал бы все подробности. Я не хочу, чтобы ты мучилась и переживала заранее. Стопроцентной уверенности в том, что твои подруги погибли, нет.

— А тела в сожжённых церквях? Паша, ты считаешь меня такой идиоткой, которая не может к двум прибавить два? Последний раз я разговаривала с Ирой в середине марта, а Храм Успения сгорел двадцать первого числа. Последний раз я разговаривала с Гелей в конце июня, а двадцать второго сгорел Храм в Ивановском. Последний раз я разговаривала с Наташкой перед пожаром в Караторханском — в конце июля. А сразу после того, как уехала Соня, сгорела церковь в Малых Грязнушках. Во всех этих церквях нашли человеческие останки! Это же они, Паша!..

— Тела не опознаны.

— Потому что обгорели почти полностью! И я узнала на видео Иру — это она, она! Не надо мне врать, от этого только страшнее. Ты говоришь, что любишь меня, а ведь используешь для своего расследования!

— Но…

— И эти письма с видео — их не зря мне присылали. Я следующая?..

Седов отряхнул руки, вытер внезапно проступивший на лбу пот.

— Света, расследование ещё не завершено, нет даже результата ДНК-теста. Нет данных экспертизы той записи. Все эти тесты долго делаются, понимаешь? Я ничего не могу сказать определённого. Я люблю тебя, поэтому опять прошу: доверяй мне. И я делаю всё, чтобы ты была в безопасности.

Света подошла к нему, чтобы видеть его глаза. Он говорил далеко не всю правду, но Светлана вдруг поняла, что самое лучшее сейчас — довериться Паше. Её обида оказалась надуманной, и претензий больше не нашлось.

А ведь как здорово было бы сейчас разозлиться, чтобы объявить ему своё решение! Света знала, что через несколько секунд причинит Паше боль, а сделать это оказалось бы проще в состоянии раздражения.

Последние дни Света беспрерывно думала о том, к чему приведёт их роман. Седов никогда бы не согласился остаться в любовниках, он хотел всего и как можно скорее — её развода с Фирсовым, совместного быта, полного взаимного слияния и обладания. А это означало бы, что Света больше никогда не увидит Маринку. Любовник или дочь? Сделать выбор Света смогла, только переформулировав вопрос: изменить свою жизнь или оставить всё по-старому? А вот при таком раскладе ответ был очевиден: конечно, оставить по-старому! Значит, пришла пора расстаться. В конце концов, зачем морочить голову этому милому парню, если Света точно знает, что от мужа не уйдёт?

И раз ей не удалось поссориться, она решила поговорить по-дружески: откровенно и прямо.

— Паша, я больше не могу с тобой встречаться.

— Что?

— Паша, я благодарна тебе за любовь. Ты удивительный, необыкновенный, замечательный, но я так не могу. И потом… тебе нужна другая женщина — незамужняя…

— Почему?

— Мне неприятно изменять мужу. Я знаю, он тоже изменяет мне постоянно. Даже знаю, что сейчас — с Ланой Житкевич из «Алхимика». Но я не хочу быть на похожей на Ванечку.

— здесь измена? Я люблю тебя, и ты…

— Нет, я не полюблю тебя. Возможно, я просто не умею любить.

Света заметила, что Седов дышит тяжело, будто ему не хватает воздуха.

— Если бы не эти преступления, нам было бы проще любить друг друга, — произнёс Паша медленно. — Но раз уж так сложилось, я прошу тебя подождать, не бросать меня до того, как я поймаю преступника. Да, я не рассказываю тебе, что знаю. А больше всего я виноват в том, что до сих пор не знаю всей правды. А он… он где-то в той твоей жизни… Ты должна уйти от мужа, потому что тогда я смогу тебя защитить. Кроме того, тебе не место рядом с этим человечишкой! — он говорил всё быстрее, всё громче, всё напористее, пугая её, заставляя сжиматься. — Ты должна быть со мной, а не продаваться ему за деньги! Твоя жизнь проходит зря, ты живёшь с нелюбимым человеком, ради каких-то вымученных целей! Неужели ты считаешь, что твоя дочь не сможет стать хорошим человеком, учась в обычной школе? Деньги не решают ничего!

Седов схватил её за плечи и встряхнул, пытаясь разбудить — принять решение, переменить всё, перемениться самой. Это пугало.

Света вскрикнула:

— Отпусти!.. Не трогай меня! Я не люблю тебя, я не хочу быть с тобой!

Отпрянув от неё, Седов двинулся к машине. До самого подъезда Светы оба молчали.

17 октября

Света смотрела на бывшего любовника с презрительным пониманием: победитель драконов, рыцарь, освобождающий даму сердца из заколдованного замка!

— Мне только что сказали, что Ваня арестован за убийство этого журналиста… как его?.. А ты уже здесь! Это твоя работа?!

Он смотрел на неё с раздражающей идиотической преданностью, раздражая всё сильнее.

— Ты согласна жить с убийцей? Света, он же преступник!

Метнувшись к подоконнику, где лежали сигареты, Света закурила. Её мучили страх и нерешительность.

Паша прошёл в холл, сел на голубую козетку, с которой всё и началось.

Наконец Свете показалось, что она нашла слова:

— Ты совсем сошёл с ума от ревности! Запомни, я никогда не уйду к тебе, никогда! Дура была, что трахалась с тобой! Ты погубил мою жизнь!

— Это же не я убивал, а он!

— Прекрати! Да сотни политиков в России — убийцы! Об этом знает каждая собака! У Ваньки — шикарные связи, он тихо выкрутился бы и стал губернатором. А я бы просто продолжала свою жизнь. Но ты влез, куда тебя не просили!..

— Тебя устраивает, что твоя дочь будет любить убийцу? Кем она вырастет?

— Не твоё дело! Она не узнала бы ничего.

— Это невозможно не узнать! Но самое главное в другом: ты в опасности.

— С чего это?

— Я уверен, что именно твой муж убил твоих подруг и сжёг их тела в церкви…

— Да ты спятил!

— Убийце тридцать — тридцать пять лет, он худощав, среднего роста. Паспорт на имя твоего мужа видели хозяйки снятых им квартир. В тех квартирах — отпечатки Китаевой и Черкасовой! Его «Мерседес» покидал гараж в дни убийств, а забирал машину сам Фирсов, ряженый в седого толстяка. Он знает итальянский язык, а за Натальей Напханюк ухаживал итальянец. Он сыплет цитатами, а в письмах были цитаты…

— Мои подруги лично знакомы с Ванечкой! Как можно изменить себя так, чтобы они его не узнали?!.. Чушь.

— Веселовский считает Ваню очень талантливым актёром, а Симонян научил его искусству изменять внешность — он закончил специальные курсы в Израиле. Притом твои подруги почти десять лет не видели Фирсова.

— Но зачем ему убивать? Зачем жечь церкви?

— Чтобы подставить Володченко.

— А зачем Ванечка присылал мне видео? Зачем он соблазнял именно моих подруг? Бред…

— Затем, что главная цель — ты. Видео, где пытают близких тебе людей, подействовали бы на тебя больше, чем пытки неизвестных! И ты бы поняла, что скоро — твоя очередь, понимаешь?! А потом — стала бы одной из жертв серийного маньяка. Фирсов оказался бы вдовцом, жертвой. И кто бы решился обвинить его в этих убийствах? На выборах за него голосовали бы только из сочувствия. Всё просчитано, всё логично! Ты должна уехать отсюда, здесь опасно.

— Но Ванечка же в тюрьме!

— В СИЗО. Есть вероятность, что его адвокат поможет ему освободиться. Он вернётся, и…

— Убьёт меня?

— Да.

— Иди к чёрту.

И Седов пошёл.

С оглушительным грохотом Света захлопнула за рыжим сыщиком дверь. Прислонилась к ней спиной, злясь и чувствуя себя несчастной: этот ненормальный разбил её жизнь! До появления Паши Седова Светка жила в обустроенном мире, подчиняясь определённым правилам. Не сказать, что это был идеальный мир, ведь иначе она не пошла бы на связь с малознакомым мужчиной, но в привычной жизни Светы преобладали стабильность, она понимала, ради чего терпит мужа. Теперь же вдруг всё рухнуло.

Но… неужели же её муж — серийный убийца? Может ли это оказаться правдой? И если так, то зачем же она злится на единственного человека в этом мире, который любит её? Только с ним ей и было хорошо… только с ним.

Она приоткрыла дверь, ещё не решив — позвать Пашу или остаться при своём.

С лестницы доносились шаги. Неужели он решил вернуться? Света замерла.

— Хай, чувак! — услышала она голос брата. Похоже — здоровался с Седовым.

Она удивилась: Федя не предупреждал, что собирается приехать.

Света выглянула на лестничную площадку.

Брат поднимался по лестнице, а бывший любовник спускался. Поравнявшись, они остановились. Светлана снова спряталась за створку.

— А, Фёдор…

— Светка сказала: её хазбента посадили, и это твоя тема, чувак!

— Просто нашёл убийцу.

— Ты, ёпть, не страховой агент?..

— Нет, я частный сыщик.

— Слушай, чувак, сочувствую тебе: Светка тебя бортанула! Тема такая: она же чокнутая на своей дочке, ёпть. Сейчас она думает только о том, как сказать племяшке, что её папа — бяка. Она не уйдёт к тебе — хочет, чтобы фэмили Фирсовых позаботились о дочке. А если она уйдёт, то ей Маришку не отдадут, ёпть. Ты лучше пережди, а когда Ваньку посадят, подвали к Светке снова. Тогда она даст тебе на тихаря. (Иногда Федя рассуждал как урод, но винить его Светка не могла: не она воспитывала брата). Эти бабы — они все…

Неожиданно раздался звук удара, и чьё-то тело рухнуло со ступенек.

Выскочив в коридор, Света увидела, что брат лежит на кафеле лестничной клетки пролётом ниже и держится за челюсть. Седов, на которого глядеть не хотелось, потирал ушибленную руку.

Федя пробормотал:

— Йоу!.. Больно же.

Света подбежала к нему, склонилась, осмотрела вздувавшуюся щеку.

— Прости… — услышала Света хриплый голос.

Уводя брата в квартиру, она не обернулась.

Часть 6. ППС

Отец Сергий

22 марта

Священник храма Успения, крепкий человек сорока пяти лет, обладавший научным складом ума и немало повидавший за свою жизнь, в эту минуту страдал от приступа тошноты. И тут не было ничего удивительного: прежде отцу Сергию не приходилось видеть человеческих останков, обработанных огнём.

— Как это могло произойти? — вопрошал он, обращаясь к Павлу Петровичу Седову, стоявшему рядом.

— Спроси у своего Бога, — мрачно посоветовал Седов.

Священник возмущённо вздёрнул подбородок и тут догадался: Пашка преднамеренно злит его, отвлекая от увиденного. Они оба — верующий и атеист — понимали, что зло невозможно оправдать неисповедимыми путями, свободным выбором, генетикой или дурным воспитанием. Злу нет оправданий.

— Иди ты, умник… — только и пробормотал отец Сергий.

К ним уже спешила опергруппа.

— Просим вас — за ограждение, за ограждение!..

Отец Сергий хотел сказать, что нет никакого ограждения. Обернулся — а оно уже появилось. Над телом, на которое священник решился взглянуть лишь единожды, но запомнил на веки вечные, уже склонился крепкий мужчина лет пятидесяти, с волосами цвета «перец с солью» и ироничным взглядом.

Паша поздоровался с «перцовым» человеком за руку, перекинулся парой тихих фраз. Поднял голову, оценивая бледный вид своего друга-священника.

— Ты говорил, что нашёл неправильную пентаграмму? — напомнил он.

Отец Сергий повёл Седова ко входу в храм.

Священник проснулся в четыре утра от непонятной тревоги и увидел в окно, что храм окутывают клубы дыма. Пятиэтажка, в которой находилась квартира отца Сергия, стояла всего в десяти метрах от церковной ограды. Сообразив, что случился пожар, он мгновенно оделся и бросился на улицу.

На улице не оказалось ни души. Сторож Дмитрий Иванович спал в своей будочке. Отец Сергий так и не достучался к нему, поэтому пришлось вернуться домой, чтобы вызвать по телефону пожарных. Позже узнал, что Дмитрий Иванович был пьян в доску, так как накануне вечером нежданно обнаружил в своей сторожке бутылку беленькой и выдул почти целиком за раз — пока не отобрали.

Пожарные прибыли достаточно быстро. Строение они спасли, но внутреннее убранство почти полностью сгорело. Огнеборцы не заметили страшную находку в алтарной части храма, но вызвали милицию, предполагая поджог.

Из соображений безопасности они просили священника не входить в опалённые чертоги, однако он всё равно проник внутрь, переживая об иконах, среди которых имелись и очень ценные в духовном смысле экземпляры. К несчастью, образы основательно пострадали от огня, но отец Сергий забыл об огорчении, обнаружив за обгоревшим и завалившимся на сторону алтарём останки человека.

Взяв себя в руки, священник прочёл молитву и направился к выходу из храма, а чуть в стороне от входа увидел рисунок на полу — пентакль. Рассмотрев его, призадумался.

Тем временем прибывший милицейский патруль оцепил храм. Отец Сергий нашёл старшего, сообщил о теле, а сам вышел за ворота. В предутренних сумерках уже собирались встревоженные прихожане — пришлось утешать их. О теле, естественно, священник не упомянул.

Дома выпил воды, умылся, десять раз глубоко вздохнул и позвонил Седову — отец Сергий нуждался в дружеской поддержке.

Он не забыл о следовательском опыте друга, несколько лет проработавшего в убойном отделе, просто не успел подумать о том, что поиском убийцы и поджигателя мог бы заняться Павел Петрович. Немного позже священник сообразил, что если бывший сыщик займётся расследованием, то уж точно докопается до правды: Седов славился упрямством.

Правда, сам Паша при каждом удобном случае заявлял: в эти игры он больше не играет! Работа в милиции разочаровала его, а чем именно — никогда не уточнял. Теперь он прилежно исполнял нехитрые обязанности охранника-болванчика в фирме, которая за умеренные деньги обеспечивала безопасность всем желающим.

Отец Сергий считал неправильным, что неглупый молодой мужчина тратит жизнь на бессмысленную работу в охране, не требующую ни малейших интеллектуальных усилий. Однако лишённый от природы амбиций Паша не жаловался. Одинокий, самодостаточный, равнодушный к деньгам, он удовлетворялся бесперспективной позицией. Его устраивало, что работа в охране требует хорошей физической формы и оставляет время на саморазвитие (Седов подразумевал под этим запойное чтение, шахматы и бильярд). Он просто жил.

Второй Пашиной странностью — отец Сергий сознавал это — была дружба со священником. Основывалась она на противоположности характеров, судеб и мировосприятия. Духовное лицо и безбожник, спокойствие и импульсивность, традиция и пренебрежение общепринятыми взглядами — как при таких различиях вообще можно общаться? И при этом отец Сергий и Павел Петрович Седов ощущали между собой какую-то очень крепкую сцепку, их притягивало друг к другу, как притягивает разноимённые электрические заряды.

И вот они оба стояли над изображением шестиконечной звезды, нарисованной чёрной краской из пульверизатора.

— М-да, — сказал Седов. — Будут ещё говорить, что у нас тут сатанистов нет!

— Это не сатанисты, — возразил священник. — Рисунок неправильный: пентаграмма всегда пятиконечная, а эта — шестиконечная.

Павел Петрович спорить не стал: в культовых и оккультных вопросах он признавал приоритет друга. Седов подозвал криминалиста с фотоаппаратом — сделать снимок изображения.

Друзья покинули храм, прошли до подъезда отца Сергия. Паша спешил на дежурство, поэтому от предложения выпить чаю отказался.

Тогда отец Сергий и выложил ему созревшую в последние пятнадцать минут просьбу:

— Паша, ты должен найти убийц и поджигателей!

Седов постарался выразить своё сочувствие вздохом и возразил:

— Я ведь работаю, батюшка. А это дело выглядит серьёзно. Пусть уж лучше милиция…

— Послушай, ты ведь знаешь: я им не доверяю. Они найдут козла отпущения и заставят во всем признаться. А вдруг настоящий убийца снова убьёт?!

— Да уже не те времена, — возразил Паша. — Преступление серьёзное, на его раскрытие сил не пожалеют.

— Паша, прошу тебя, хотя бы попробуй!

— Нет, не могу, не хочу, не буду!

— Пожалуйста!

— Всё, что я готов сделать — это найти способ узнавать новости о милицейском расследовании.

— Ладно, хотя бы так…

Откуда было знать отцу Сергию, во что он втравливает друга?..

Отец Сергий

Апрель — август

Как и сыщик, священник жил один. Будучи единственным ребёнком у родителей, он осиротел много лет назад, а жениться не стал сознательно — мечтал когда-нибудь влиться в чёрное монашество. Себя дал зарок: справиться с гордыней и проистекающим из неё грехом гневливости, а уж тогда уходить в монастырь. Битва с внутренним врагом растянулась более чем на двадцать лет.

Задерживаясь в миру, священник привык ощущать себя не дома, не на своём месте, хоть ему и нравилось нынешнее его положение при храме Успения. Он был прирождённым пастырем, человеком, к которому идут люди. Качество это вводило настоятеля храма отца Кирилла в грех зависти, который препятствовал карьере отца Сергия, питая его гордыню. Получался замкнутый круг.

Попутно служению Богу, отец Сергий увлекался наукой. Выбор его пал на антропологические исследования, и вот уже несколько лет, как священник корпел над диссертацией. Работа продвигалась медленно, но всё же шла.

Пожар внёс в размеренный ритм жизнь отца Сергия раздражающий беспорядок. Во-первых, он не отправлял теперь службы. Во-вторых, после несчастья настоятель храма отец Кирилл попал в палату кардиоцентра с инфарктом, поэтому обязанность восстанавливать храм свалилась на плечи отца Сергия. Помощи ему ждать оказалось неоткуда: остальные служители культа разбежались к другим алтарям, поскольку священники были семейными людьми и не могли оставить супруг и детей без куска хлеба с чёрной икрой.

Заботы о ремонте начались с поиска денег. Отец Сергий не хотел просить средства у муниципалитета и властей в целом — в соответствии с собственной принципиальной позицией. Мирская власть пусть заботится о благополучии материальном, а о своей душе каждый обязан помнить сам.

Отец Сергий рассчитывал на мошны богачей из числа прихожан храма. Его упомянутая принципиальная позиция базировалась на некоторых идеях классиков марксизма-ленинизма — тех, что не противоречили истинной вере. Разве это не истина, что в основе капиталов лежит преступление? Каждый процветающий бизнесмен, удачливый политик и крупный чиновник сам знает, где сжульничал, кого обидел или обобрал ради собственного достатка, а также — к каким грехам привели безграничные материальные возможности. Душеспасительное дело — восстановление храма — окажется прекрасным поводом искупить грехи.

Отец Сергий составил список приходских дойных коров, а после методично обошёл их с предложением пожертвовать средства. Никто не отказал.

«Знает кошка, чьё мясо съела!», — мысленно резюмировал священник, но тут же осадил себя за потворство собственной гордыне.

Через неделю после пожара Седов заявился в гости к отцу Сергию, который жаждал получить отчёт о поимке убийцы и поджигателя. Но ничего подобного не дождался.

Хозяин угощал гостя чаем.

— Начал я, батюшка, с пьянки, — весело покаялся Седов, слизывая с ложки вишнёвое варенье. — Пригласил к себе на пиво бывших коллег из убойного — типа заскучал. Они пришли всей сворой — я же из отдела без скандалов ушёл, после ранения. Такое часто бывает, и предательством не считается.

— И что узнал?

— Дело ведёт капитан Хвостов. Хвостов — тип противный, потому что неудачник. Он в капитанах уже пять лет ходит, и не видно продвижения. Рассказывать о своих делах он не будет. Зато есть в его группе Витек Калачёв — юный лейтенантик, который считает меня старшим товарищем. Витя гораздо общительнее. Пока известно точно, что поджог организован.

— Тоже мне, удивили!

— Храм твой — каменный, в нём и гореть толком нечему. Разве что деревянным перекрытиям, но огонь до них не добрался бы. Преступник положил тело на алтарь, обложил его газетами, полил бензином и запалил. Швырнул пару бутылок с зажигательной смесью в углы, на деревянную лесенку, двери, иконы. Если бы пожарные не приехали — огонь и сам бы погас. Интересно, что поджигатель использует дорогой бензин, такой покупают владельцы всяких «БМВ» или «Мерседесов». А у церкви один мужик из дома на соседней улице видел серый «Мерседес». Итак, убийца наш — из обеспеченной публики.

— А что тут странного? — с некоторым вызовом спросил священник. — Почему принято считать, что человек с деньгами более морален, чем нищий?

— Да ничего не принято считать! — тут же завёлся Седов. — Просто зацепка. Это важно для расследования, а не для твоей антропологии.

— А тело, оно?..

— Тут мне тоже повезло. Помнишь мужика, с которым я здоровкался на пожарище? Это патолог Борис Могила, мы с ним тоже приятели.

— Могила — настоящая фамилия?

— Никогда не встречал патолога, который работает под псевдонимом. Так вот, Могила сказал: женщина двадцати семи — тридцати лет. Вес пятьдесят шесть килограммов, рост — метр шестьдесят пять. Не рожала. Особых примет на теле нет. Есть одна подробность, ты только не волнуйся, ладно?

— Какая?

— Жертву перед смертью пытали. У неё сломаны пальцы на руках и ногах. После пытки задушили, а тело без одежды оставили в подожжённой церкви.

— А зачем пытали?

— Наверное, что-то хотели узнать от неё.

Отец Сергий насупился:

— Господи, прости, неужели это она? (Паша поднял левую бровь). Тут пропала одна моя прихожанка, Ира Китаева. Она собиралась в монастырь… Мы с ней, можно сказать, дружили, поэтому я ожидал увидеть Иру после пожара. Она обязательно пришла бы меня поддержать. Что, если это она?..

— А она не могла просто уйти в монастырь, раз собиралась?

— Ира обязательно попросила бы моего наставления — куда поехать, как подготовиться.

— Надо проверить.

— Да зачем? Я же сказал! — отец Сергий рассердился: — Что ты меня злишь, в грех вводишь?

— Между догадкой и фактом — пропасть.

И снова священник с ним не согласился. Перепалка продлилась ещё несколько минут, пока и Пашка не вышел из себя:

— Гос-споди, ну не хочешь — не надо!.. Всё, мне пора идти.

После его ухода отец Сергий поостыл. На следующий день раздобыл в пресс-службе митрополита список телефонов женских монастырей.

Поиски прихожанки заняли чуть ли не две недели — не во всех монастырях спешили отвечать на вопросы, даже учитывая, что звонит человек при сане. Кое-куда пришлось даже съездить. Зато теперь отец Сергий точно знал: Ира Китаева в монастырь не уходила.

Пролетел ещё месяц, полный хлопот: отец Сергий собрал деньги на ремонт храма и нашёл подрядчиков. В один из майских тёплых вечеров Седов наконец-таки позвонил на городской номер друга.

— Прости, что пропал надолго, Серёжа, но экспертиза ДНК — дело не быстрое…

— Это она?

— Расскажу всё по порядку. Только имей в виду: в милиции решили, что сведения о трупе не должны разглашаться. Ни в пресс-релизах, ни в газетах об этом не упомянут. Итак. По всеобщему мнению, Китаева уехала в монастырь…

— Это не так. Я же сказал!

— Я понял! Просто рассказываю, что узнал. Или уже не надо?!

— Надо, — буркнул священник.

— Тогда слушай. Твои прихожане подсказали мне, в какой школе работает Ира. Она уволилась, документы забрала. Там же я узнал её адрес. Дома у неё не открыли, соседи Иру не видели примерно с двадцатого марта.

— Значит, её похитили и убили.

— К сожалению, да.

— Это точно?

— О пропаже Иры я сообщил Калачёву, убедил, что надо вскрыть квартиру и взять образцы биоматериала для ДНК…

— А что это?

— Например, волос с луковицей. Ну и вот. Раздобыть разрешение на вскрытие и обыск квартиры Китаевой не получилось. Тогда я уговорил соседку Иры разрешить мне перебраться через её балкон на балкон Китаевой… Я взял расчёску со столика в прихожей и нашёл в ящике комода паспорт, немного денег, полис и другие документы Китаевой. Она не уезжала.

— Паша…

— Сочувствую. ДНК подтвердила личность. Неизвестно пока, почему такое случилось с твоей прихожанкой, но, знаешь, тут ещё обстоятельство…

— Какое обстоятельство? Почему «но»?

— Примерно за неделю до её исчезновения Иру видели с мужчиной.

— Она имела право ходить рядом с мужчинами, — съёрничал священник.

— Слушай, а ты в своём храме не замечал Иру с кем-нибудь?

— Нет, она обычно одна была. Единственно… мне показалась, что она отдалилась в последнее время. Здоровалась, но не заговаривала. Я всё ждал случая спросить, как дела. Вот и дождался.

— Ну, значит, точно: у неё появился кто-то. Если Ира говорила тебе, что собирается в монастырь, то она бы постыдилась признаться, что передумала, встретила мужчину и всё такое. Одна соседка, местная — пардон, святой отец — шалава Ларка, рассказала, что видела Иру с парнем, похожим на уголовника. Свидетельница назвала его «уркой». А сама Ларка десять лет прожила с рецидивистом, и великолепно отличает контингент от законопослушных граждан! Эта Ларка торгует семечками на остановке, а заодно и предлагает мужчинам приятный отдых в своей компании. Вот она и заметила, как Ира несколько раз приезжала или приходила к дому вместе с тем человеком, а двадцатого марта села в серую шикарную иномарку.

— Ты говоришь каким-то опереточным тоном, а Ира погибла!

— Прости, я увлёкся.

— Паша, я потому к тебе обратился за помощью, что не хочу этого казённого отношения, как в нашей милиции! А ты — увлекаешься!

— Я же извинился!

— Ладно. Будут новости — звони.

Отец Сергий повесил трубку. Причина его раздражённости крылась в глубоком огорчении и даже в ужасе от известия о гибели совершенно замечательного человека, друга — ведь иногда исповедника и прихожанина связывают отношения очень близкие и глубокие. Всё, что он мог теперь сделать — это отслужить заупокойную и позаботиться о похоронах.

О, Боже, а ведь он видел, что с ней сделал этот ублюдок!..

22 июня отец Сергий узнал, что сгорел Храм Спасителя в Ивановском. Чуть больше, чем через месяц, та же судьба постигла молельный дом в Караторханском.

А Павел Петрович Седов постепенно всё глубже втягивался в расследование, забыв, что не хотел с ним связываться.

Витя Калачёв

Сентябрь

Лейтенант Витя Калачёв уже и сам не радовался, что однажды позволил Паше Седову вмешаться в дело, которым занималась следственно-оперативная группа. Рыжий сыщик, претендовавший на роль старшего опытного товарища, оказался типом совершенно бесцеремонным: выкачивал информацию, подсовывал непонятно как изъятые вещественные доказательства, каких-то новых свидетелей, и вообще лез, куда не надо. При этом он названивал Вите на мобильный, и даже в отдел, из-за чего приходилось оправдываться перед капитаном Хвостовым — самым противным начальником в мире.

После пожаров в Ивановской и Караторханской церквях Седов просто мозг Витин выпил, требуя подробностей! Калачёв рассказал и о шестиконечных звёздах, оставленных на полу у входа в сгоревшие церкви, и о женских трупах, и о том, что жители обоих местечек заметили в ночь пожара серый «Мерседес», жаль, не запомнили номера. А куда деваться?

Витя знал, что Седов достаёт не только его: патолог Борис Могила тоже сливает информацию рыжему сыщику. Но Могила мог себе это позволить: профи высочайшего класса, патолог не боялся иметь собственное мнение. А именно — вслух заявлять, что опера относится к расследованию спустя рукава, да ещё и лавирует меж предвыборными политическими течениями. При таком балете убийцу не поймать. А если и будет он найден, то как Чикатило — через двенадцать лет!

Номинально соблюдая принцип неразглашения, Могила выбрал особый способ саботажа: ни слова не рассказывая независимому сыщику о находящемся в производстве деле, позволял Седову задавать вопросы, на которые говорил только «да» или «нет». Казалось бы, что таким образом можно разгласить? Другой резон, что Пашка умел спрашивать и узнавал всё необходимое, несмотря на гротескную лаконичность ответов.

Витя не мог как Могила, поэтому не раз подумывал отшить Седова к чёртовой матери. К тому же лейтенант считал, что своим частным расследованием Пашка зарабатывает кучу денег, а что он поимеет?.. Только выговор.

Останавливало лишь одно: все раздобытые рыжим сыщиком вещдоки и показания свидетелей попадали в дело через Калачёва. Благодаря этому у шефов складывалось впечатление, будто молоденький лейтенантик — весьма шустёр, что впоследствии обещало благоприятно отразиться на карьере. Даже сам Хвостов похвалил Калачёва (сквозь зубы), когда он привёл свидетельницу — проститутку Ларку, видевшую, как Ира Китаева садилась в серый «Мерседес».

Вот и приходилось терпеть нахального рыжего Павла Петровича!

21 сентября произошёл четвёртый пожар: сгорела церковь Покрова в Малых Грязнушках. Седов милостиво дал два дня на работу криминалистов и назначил встречу на сегодня — небось, собирался выпытывать подробности.

Витя вот уже пять минут ждал этого настыру в пивной одного из спальных районов, расположенной подальше от места дислокации милицейского начальства. Как только Седов появился, первым делом попросил:

— Паша, ты сильно меня не доставай, ладно?

— Ты о чём? — рыжий сыщик наморщил веснушчатый нос.

— Выборы же скоро… Нам сказали: хоть лопните, но убийцу до выборов найдите! Хвостов дисциплину такую закрутил, что пукнуть страшно, а уж ты для него — просто красная тряпка.

— Сам он тряпка!.. Ладно, так что там в Грязнушках обнаружилось?

— Всё то же: тело женщины со следами пыток, звезда на полу. Церковь сгорела на семьдесят процентов, поджигали коктейлем Молотова. Люди видели ночью в деревне серый «Мерс».

Седов покивал: дескать, на этот раз подробностей не надо.

— И какая версия?

— Всё та же: серийник. А что ещё? Сатанист-серийник.

— А пентакль шестиугольный — глаз не режет? Не могут сатанисты так запутаться в своих символах!

— Нам глаз режет дата на календаре, а больше ничего. До выборов надо хоть чёрта, но вспоймать!

Это бабушкино слово «вспоймать» Витя вспоминал только если нервничал — как сейчас.

— Хорошо. Будет тебе чёрт, — Седов усмехнулся с чуть заметным высокомерием. — Ты навёл справки, что там с убийством журналиста Маловичко?

— Да, следователь его уже в висяки записал. Скорее всего, напал какой-то наркоман. Маловичко задержался на работе, потом зашёл в бар, после гулял какое-то время. Вошёл в свой подъезд и его пырнули ножом в бок. Через двадцать минут журналист умер от внутреннего кровотечения. Сумку с кошельком, документами, рабочими блокнотами и прочим украли. Свидетелей нет.

— Это не может быть из-за интервью с сатанистом?

— Лана Житкевич, его помощница и заместитель, сказала, что сатанист — это утка. Подписка на «Алхимика» упала, рекламодателей мало, вот и придумали это интервью. Брехуны эти журналюги — страх!

— Ну, не больше нашего. А городской номер телефона Иры Китаевой проверил?..

— Да. Только, слушай, Паш, я тебе этого не говорил! Китаева звонила в квартиру одного нашего местного крутяшки — депутата Ивана Фирсова. Но самое главное: Фирсов намерен участвовать в выборах, и он — основной противник Володченко. У этого Фирсова крыша железная и бабок достаточно. А Хвостов нас заранее предупредил: если в деле всплывут значимые фамилии, то их — обходить стороной, а то неприятностей будет выше крыши! Ты туда не суйся, ладно?

— Сколько раз Китаева звонила Фирсову?

— Один, кажется… или два раза, а что?

— Да ничего. Кстати, знаешь, за что я вашу службу особенно не люблю?

— За что?

— За выборочную выморочную вашу справедливость — того не тронь, этого не задержи! Всё, пока, Виталикус!

Рыжий сыщик бегло пожал Вите руку, кольнув холодным взглядом серых глаз, и ушёл.

Калачёв хотел обидеться — что это его поучают? — но демонстрировать свои чувства оказалось уже некому. Поэтому он взял ещё одну литровую кружку пива и, насупившись, осушил в четыре долгих глотка.

Отец Сергий

1–7 октября

Ближе к вечеру первого дня октября Павел Петрович Седов зашёл на чай к отцу Сергию, удивив священника странным видом. Отводил взгляд, туманно улыбался, стопорился во время разговора, забывая, о чём речь.

Священник знал, где побывал его друг, потому что тот сам рассказал ему, что жена Фирсова, на чей номер звонила Китаева — её самая близкая институтская подруга Светлана Клюшкина, но связи между этим именем и переменами в поведении сыщика не нашёл. За чаем отец Сергий пытался добиться: что выяснил сыщик в доме депутата, а Седов продолжал витать в облаках. Осушив чашку, ушёл, оставив друга в недоумении.

Прошло ещё шесть дней, в которые Паша не давал о себе знать, а на седьмой — появился. На этот раз — весёлый, будто пьяный, болтливый, беспричинно смеющийся. При том, что причин для смеха не находилось.

— Я прошёлся по подругам Иры Китаевой и Светы Клюшкиной. Они все дружили в институте и писали диплом по книге такой средневековой, которая «Молот ведьм» называется. Слышал о ней?

— Да, учебник для инквизиторов. У этих католиков такие дикости творились, что страшно подумать… И что?

— Самая жуткая книга, какую я открывал. И ведь «Молот» — не художественная литература, а описание реальных событий и практикум!.. Ну, ладно, я не о том…

Тут он смолк. Отец Сергий шикнул на него:

— Так что?

— Пока ничего. Идём дальше. Ира, а следом и её подруги, исчезали по очереди как раз перед поджогами церквей. Я уверен — это их тела обнаружены на пожарищах.

— И что, женщин не ищут родственники?

— Странным образом, но — нет! Если ты помнишь, Иру никто не искал, потому что она одинока, а на работе предупредила об отъезде, так? Вот и остальные — тоже предупредили. Одна только Светлана, — он произнёс это имя почти шёпотом и тут же улыбнулся, — осталась.

Далее Павел Петрович рассказал следующее. Встречаясь с сослуживцами, друзьями или родителями исчезнувших подруг Иры, он старался никого зря не пугать, для чего прикидывался бестолковым частным детективом, который ищет родственников своего клиента, да запутался в ложных наводках. Так он и узнал, что каждая из женщин предупредила семью и знакомых, что должна уехать, причём в ближайшее время на связь она выйти не сможет, но волноваться не стоит.

— Ты же знаешь, батюшка, что у меня иногда третий глаз открывается? — Пашка улыбался во весь рот.

— Ну?..

— И третий глаз подсказал, что надо спросить о том, не появлялся ли кто-то новый в жизни каждой женщины перед тем, как она уехала.

— И что?

— Помнишь ухажёра Китаевой? Так вот, у каждой появился прекрасный принц!

С этого момента отец Сергий забыл сердиться на друга — такими увлекательными оказались рассказанные им истории.

Итак, в конце мая Ангелину Черкасову видела в ресторане её коллега Виктория Василенко. Черкасова сидела за столиком с лысым эпатажным типом, который всполошил весь ресторан: облил официанта текилой и, придерживая парня за шиворот, размахивал перед носом бедняги зажигалкой. Оказывается, лысому принесли сильно прожаренное мясо, а он заказывал — средне прожаренное. В наказание бритый обещал поджечь официанту рубашку. Геля заливалась смехом, наблюдая за выходкой своего бойфренда.

Наташа Напханюк исчезла, познакомившись с настоящим итальянцем. То есть, это Седов понял, что Напханюк исчезла, а её родители в селе Дивном, у которых она оставила сына, знакомые и сослуживцы пребывали в уверенности: Наташа вышла замуж и уехала в Италию. Освоится во Флоренции и выйдет на связь. Этого итальянца видело много народу — красивый молодой мужик с чёрными бровями и бородкой.

— Кстати, растительность на его лице твою напоминает! — весело заметил сыщик и продолжил дозволенные речи.

Перед своим исчезновением Софья Бочкарева завела роман с виноторговцем из Москвы. О нём — в выражениях самых восторженных — рассказали Паше секретарша и няня сына Бочкаревой — Антонина Васильевна. Она же, попросив сыщика не выдавать её, сообщила, что впервые увидела ухажёра Софьи в драматический момент похищения Софьиного сына Игорька. Няня и мать ребёнка тогда страшно переволновались, а Василий повёл себя точно как рыцарь: занял денег на выкуп и спас Игорька! Мужчина — молодой, весьма привлекательный, с русыми волосами.

Выслушав всё это, отец Сергий спросил:

— Так что же получается: сектанты соблазняют женщин, задуривают их — и убивают?

— Ты же сам сказал, что секта тут не при чём!

— Но серийные убийцы не сбиваются в сообщества любителей серийных убийств! Разве не так? Они действуют поодиночке, а у нас тут — толпа мужиков, прости господи, трудится, не покладая рук.

— Ты мыслишь верно, а выводы строишь ошибочные.

— Но не мог же один?.. Мог? Это один человек всё сделал? Он же монстр!

— Это многоликий человек, Серёжа. Очень тонкий психолог, потрясающий актёр и режиссёр собственных спектаклей. Он умеет изменять внешность, он не ограничен в материальных средствах, он безумно умён. Только представь себе: убийца приходил в жизнь каждой женщины прекрасным принцем, тем самым, о котором она мечтала. Да ещё и подстраивал ситуации — как с этим наивным похищением сына Бочкаревой! Он создал для каждой особенную историю, воплотив их желания. Ирине дал возможность позаботиться о страдающем грешнике, Ангелине организовал приключения, Наталье — романтику, Софье — стабильность и защиту.

В голове священника такой образ убийцы никак не укладывался:

— Как может выглядеть такой человек?

Седов рассмеялся, словно бы гордясь созданным образом убийцы:

— Описание очень прозрачное! Ему за тридцать, а то и около сорока лет, потому что я не могу поверить, что человек моложе сумел бы так организовать эти убийства. Он выше среднего роста, спортивного или худощавого телосложения. Правильные черты лица. А вот цвет глаз и волос, образование, воспитание, особые приметы выделить невозможно. В каждом случае убийца выглядел иначе, изменяя детали облика.

— Но под это описание подходит кто угодно, и даже ты!

— В том-то и дело!

Покачав головой, отец Сергий задумчиво произнёс:

— Влюблённые женщины, как послушные овцы, сами шли на заклание.

Отец Сергий

8 октября

В этот день, ближе к вечеру, на город опустился плотный и почти вязкий туман. Вынырнув из него, Паша Седов вошёл в квартиру друга. Сыщик походил на потерявшего память человека. Сел в кресло, закрыл глаза, и вдруг тихо, чуть ли не безумно, рассмеялся.

Чудачества сыщика раздражали отца Сергия:

— Паша, ты чего?

Нехорошие мысли одолевали священника уже несколько дней — и всё из-за перемен в поведении друга. Мало того, что он походил на тихо помешанного, так плюс ещё и рассказывал дикие вещи о маньяке — гениальном убийце-садисте и поджигателе. Что за восхищение перед преступником? Припомнилось и банальное: если долго вглядываться в бездну, то она начнёт смотреться в тебя. Уж не случилось ли подобное с Седовым? Ведь это же общее место: когда тот, кто ищет, становится тем, кого ищут.

— Ты можешь быть исповедником у атеиста? — спросил Пашка.

— Богу всё равно, веришь ты или нет. Главное, чтобы ты оставался на стороне добра.

— Серёжа, тогда послушай меня, пожалуйста. Со мной не всё в порядке. (Отец Сергий весь сжался, опасаясь материализации своих предчувствий). Я переживаю такой странный-странный период, какого ещё не было. Всё изменилось во мне — физически, в ощущениях, во вкусах. И мир изменился. Мне кажется, что сущность вещей стала другой, что будущее и прошлое поменялись местами… Не знаю. Я не то говорю. Но я так это чувствую.

— Паша, о чём ты? Неужели ты хочешь сказать, что…

Рыжий сыщик стрельнул в священника взглядом:

— Да, Серёжа, случилось кое-что.

— Паша…

— Я влюбился! — Пашка расхохотался. — А ты думал, что я маньяк?

Отцу Сергию показалось, что бетонная плита упала с его плеч. Он распрямился и разозлился:

— Идиот!

— Идиот — это комплимент моим умственным способностям, — посмеивался над собой сыщик. — Но, понимаешь, я верю, что она будет со мной. Да, она привыкла к богатой жизни, её дочка учится за границей, её брат работает где-то в Питере или в Лондоне. Она прекрасна! Она полюбит меня, потому что я разбужу её. Она не будет жить с этим придурком Фирсовым. Мы будем вместе.

— Наивный…

— Да почему? — взвился Седов. — Ты таким тоном говоришь!.. Ты её не знаешь! Неужели же она может оставаться с мужем только ради денег? Нет!

— Ты роман с ней закрутил?

— Нет, не закрутил! И это не роман! Это — настоящее, как ты не понимаешь?

Паша вскочил, заметался по комнате, стал доказывать свою правоту.

Отец Сергий слушал его, не перебивая, так как давно знал, что спорить с влюблённым человеком всё равно, что проповедовать перед мартышками. Павла Петровича слегка оправдывало то обстоятельство, что за свои тридцать пять лет он влюбился впервые, а даже священникам известно: любовь, как и ветрянка, тяжелее всего протекает в зрелом возрасте.

Отец Сергий

9 октября

Седов снова заявился на чай с вареньем. Сев за стол, рассказал о том, как вчера пообедал в доме Фирсовых, кого видел и к каким выводам пришёл сегодня утром.

Священнику тоже было что сказать: он всю ночь рылся в своей библиотеке, но первое слово предоставил гостю.

— Уверен, что убийца либо уже пришёл к Светлане, либо скоро появится, — сообщил Седов. — Его модус операнди: прийти, охмурить, уговорить уехать с ним и — увезти, понимаешь? Света сказала, что пока новых знакомых у неё не появилось. Кроме меня, кстати. Но я-то знаю, что мы ищем кого-то другого!

Священник опустил глаза: ему было стыдно за свои подозрения.

— Вчера я встретил самого Ванечку Фирсова, брата Светы — Фёдора, который из Москвы приехал в отпуск, и некоего Гарика Симоняна, художника. Фирсов — муж Светы, далеко не новый знакомый. Феде всего лет двадцать, он тоже не может быть нашим убийцей.

— А что за человек этот Гарик?

— Ты задал очень верный вопрос. Увы, Симонян — тоже знаком со Светой с института. Он учился вместе с ней и Фирсовым! Это не вписывается в схему. Но!

Паша интригующе замолчал.

— Но?

— Но это он нарисовал десять лет назад шестиконечный пентакль! Понимаешь?!

Следом за этим заявлением Паша рассказал о шабаше в Вальпургиеву ночь, организованном Светой Клюшкиной со товарищи, то есть со подруги, и с актёром Артуром Веселовским, Ваней Фирсовым плюс с художником Гариком Симоняном, который оформил сцену для шабаша.

— Шестиконечный пентакль — это же личная подпись убийцы, Серёжа!.. Пусть я не понимаю мотива для убийств, но Гарик точно замешан в этом деле.

— Есть улики? — отец Сергий вдруг ощутил себя Ватсоном.

— Нет пока. Просто стараюсь больше узнать о нём. Вчера вечером порылся в Интернете и обнаружил персональный сайт художника-оформителя Игоря Владленовича Симоняна — с образцами его работ, биографией и даже личным блогом. В биографии написано, что Гарик родился и вырос в Гродине, отучился в художке, следом — на истфаке ГГПИ и женился на некой Розе Леви, что помогло укатить в Израиль. На чужбине Симонян освоил профессию театрального художника и гримёра, работал для больших сцен, но как-то недолго. Последние шесть лет Гарик изображал из себя независимого художника в оппозиции, причём неизвестно, кому и чему. Судя по комментам к постам блога Симоняна, он скрывает под лозунгами протестов вульгарную лень. Зато Гарик не жалеет усилий на свои удовольствия, высшими из которых считает выпивку и близость с привлекательными молодыми людьми известной ориентации. Почти год назад Симонян вернулся в Гродин — дескать, «государство Израиль создало невыносимые условия для его творчества». Ходят слухи, что Симонян в ужасе удирал с Земли обетованной, уличённый в шашнях с малолеткой из приличной семьи.

— Исключительный козел, прости его, господи. И что он делает у нас?

— Тот самый актёр, который участвовал в Вальпургиевой ночи, Артур Веселовский, теперь директор академического театра. Он предложил Гарику должность художника. Понятно, что должность не денежная, но Симонян уже не капризничает.

— Так ты считаешь — Симонян и есть убийца?

— Прямых доказательств тому нет. Но разве гомосексуальность не может подразумевать скрытую ненависть к женщинам? Он может оказаться очень умным и хитрым человеком, несмотря на свою дурацкую биографию. Рост и возраст — подходящий. И этот пентакль! Корень зла — в том шабаше на Вальпургиеву ночь!

— Паша, а ведь мы мыслим в одном направлении, — сказал священник. — Убийства произошли: в день весеннего равноденствия 20 марта, в день летнего солнцестояния 22 июня, в день осеннего равноденствия 21 сентября. Я задумался над этим. Именно в эти дни, согласно «Молоту ведьм», ведьмы проводят шабаши.

— Но 31 августа?..

— Это праздник урожая — тоже дата для шабаша. И я подумал: а что, если убийца считает женщин, которых убивает, ведьмами? Он ненавидит женщин, худшие из женщин — ведьмы. Он убивает ведьм в даты шабашей — в отместку: вот вам вместо праздника!

— Значит, он пытает их не потому, что ему нужна какая-то информация. Он проводит инквизиционный процесс по инструкции из «Молота ведьм»!

— Несомненно!

— И когда следующая дата шабаша?

— Насколько я понимаю, 22 декабря — в день зимнего солнцестояния.

— Значит, у нас есть время… Серёжа, ты знаком с Веселовским? Он директор театра.

— Знаком, а что надо?

— Слушай, организуй с ним встречу! Мне надо выйти на Симоняна.

Отец Сергий

10 октября

На встречу с Веселовским Паша и отец Сергий отправились вместе. Отец Сергий решил, что ему будет удобнее в светской одежде, поэтому выбрал брюки и куртку.

Павел Петрович заехал за другом, и отец Сергий не мог не заметить, что сыщик выглядит ещё более сумасшедшим, нежели прежде: войдя в квартиру священника, он снял ботинки и остался босым, потому что забыл надеть носки, его глаза сияли, а губы были искусаны. В машине сыщика валялись измятые цветы — символ любви.

Исходя из наблюдений и благодаря интуиции, отец Сергий сделал вывод: Паша добился взаимной любви.

К театру они добирались сквозь густой туман, который священник считал очень символичным для их расследования: убийца или нет этот Симонян? И если да, то почему?..

Директор Гродинского художественного театра поприветствовал вошедших, привстав в кресле и протянув по очереди руку.

— Здравствуйте! Отец Сергий… м-м-м?

— Павел Петрович, — представил друга священник.

Веселовский немного шепелявил, а может, и картавил тоже. Отец Сергий всегда очень удивлялся, как это человек с такой дикцией мог стать ведущим актёром областного театра.

Стены кабинета украшала коллекция афиш. Одна из них привлекла внимание Павла Петровича.

— Славяна Ожегова… «Ромео и Джульетта», премьера 1967 года.

— Ожегова была здесь звездой почти тридцать лет, — пояснил для прапорщиков Веселовский.

— Ожегова — моя тётя, — потушил его снобизм рыжий сыщик. — Она будет счастлива узнать, что её помнят в этих стенах.

Отец Сергий сдержанно кашлянул; не дожидаясь приглашения, сел в кресло.

— Итак?.. — спросил Веселовский.

Не тратя время на объяснения, сыщик спросил:

— А вы помните шабаш на Вальпургиеву ночь, который устроили студенты истфака десять лет назад?

— Ох…

Седов наморщил нос:

— Простите?

— Ох, помню. А мне бы не хотелось это вспоминать.

— Возможно, вам известно очень много полезных для следствия вещей, хоть и непонятно — что именно.

— Тут, я вижу, будет сеанс психоанализа?

Седов терпеливо улыбнулся:

— Артур Сергеевич, а что делал на том шабаше Гарик Симонян?

— Гарик? Вы думаете, что этот педиковатый шут поджёг церкви?

— А я думал, вы друзья…

— Я просто не могу отказать в помощи человеку, даже если он идиот. Придурь у меня такая.

— Так что по поводу шабаша?

— На самом деле это у Вани Фирсова спрашивать надо: он вместо меня проводил шабаш. Кстати, теперь Ванечка — значимый человек в области, а ведь я помню его студентом! Он играл в институтском ТЮЗе, которым я руководил. Очень талантливый актёр! Именно поэтому — и такой успешный политик…

— Понятно.

— О том вечере ничего сказать не могу. Тот же самый Гарик и напоил меня тогда. А у меня — склонность к припадкам. Не выношу пульсирующий свет, ритмичную тяжёлую музыку. И когда шабаш начался — врубили этот проклятый рок, свет замигал — и меня так выстегнуло, что мама дорогая! А какие галлюцинации тогда накрыли?! До сих пор вспоминаю, как самый жуткий фильм ужасов в своей жизни!

Ужасы сыщика не интересовали:

— М-да?..

— Жертвоприношение! — объявил Веселовский с нервным смешком. — Мне чудилось, что дьявол измывался надо мной, а я — ребёнок, бессильный против него. Гадостное такое чувство, ощущение самой глубокой мерзости, которая может быть сотворена людьми или нелюдьми… Тьфу. Выпить хотите?

Из ящика стола Веселовский достал бутылку виски.

— Нет, спасибо, — отозвался Седов, не впечатлённый воспоминаниями о давнем бреде. — А где я могу найти Гарика?..

Мастерская художника-оформителя отцу Сергию очень понравилась. В ней загадочно пахло клеем, сценой, пылью, которую собирают в свои мощные складки тяжёлые складки задника. Помещение в диком беспорядке населяли разные приспособы, превращавшие одномерную сцену в любой интерьер и экстерьер Вселенной. В их числе священник заметил балкончик Джульетты и бросил взгляд на жертву любви, стоявшую рядом. Седов мысленно отсутствовал.

Симонян, одетый в свободные штаны карго, кожаный жилет и романтическую белую рубаху, вышел из-за кучи бутафории, поигрывая крупным, осыпанным камнями православным крестом на толстой золотой цепи. Отцу Сергию такие символы откровенно не нравились: средневековье какое-то, да и показуха, а веры в этих побрякушках ни на йоту.

Паша назвался, напомнил об обеде у Фирсовых. Симонян свысока кивнул ему. Седов представил друга, на которого Гарик глянул с какой-то даже издёвкой, дескать, смотри-ка, поп — толоконный лоб!

Гости присели на деревянный диванчик, обтянутый дерматином, художник вальяжно опустился в огромное бутафорское кожаное кресло.

— Вы в курсе, что в Гродинской области сожжено несколько церквей?

Симонян снова кивнул.

— Внутри них обнаружены пентакли с шестиконечными звёздами. Известно, что десять лет назад именно вы изобразили такой пентакль, украшая сцену для шабаша на Вальпургиеву ночь, которую организовали ваши одногрупницы на истфаке. Что скажете по этому поводу?

Отцу Сергию казалось, что вот он — момент истины! Но реакция Симоняна разочаровывала:

— А… ну, дела давно минувших дней. Пентаграмма эта — такая скучная! Я сделал её поинтереснее: симметрии добавил.

— Почему же в сгоревших церквях нашлись шестиконечные пентакли, такие же символы?

— Иногда разные люди в разное время делают одни и те же вещи. Разве не так?

— Это называется совпадение, — уточнил сыщик. — А вы помните подруг Светы Клюшкиной?

— Почти нет. Я уже тогда знал, что мне мальчики больше нравятся (последовал вызывающий взгляд в сторону служителя церкви). А что, вам геи неприятны?

— Мы сейчас не об этом говорим, — ответил Седов.

Отец Сергий пожал плечами: мне без разницы.

— Говорят, вы травку на шабаше жгли?

— Смешно получилось: бабы раздеваться стали! — Гарик снова глянул на священника, надеясь его смутить.

— А вы пили в тот вечер?

— Да все нарезались в стельку!

— Демоны не мерещились?

— У меня слишком здоровая психика, чтобы мне мерещилась всякая дрянь.

В углу мастерской священник заметил столик с зеркалом. На нём стояла раскрытая коробка с гримом и несколько манекенов в разнообразных париках.

— Это ваш грим? — спросил отец Сергий.

— Тут со мной работает мастер грима — я считаю необходимым контролировать и его работу. Сам я, конечно, умею изменять внешность. Этому специально учился в Израиле.

— А в жизни грим может выглядеть естественно? Или это только для сцены?

— Не понимаю, что вы от меня хотите? — рассердился художник. — Вы кто такие? Да я сейчас милицию вызову!

И тут Седов вытащил кролика из шляпы.

— Гарик, а не выпить ли нам за знакомство? Отец Сергий нас не осудит: не было бы у людей слабостей, незачем было бы и на исповедь ходить, так?

— Так, сын мой, — елейно произнёс священник. — Пейте, на меня не смотрите.

Бутылка дорогого коньяка, которую Седов поставил рядом с собой на подоконник, вдохновила Гарика куда больше, чем весь предыдущий разговор. Художник тут же подскочил, приволок стаканы, яблоко, две шоколадные конфеты.

Павел Петрович разлил на двоих, выпили.

Отец Сергий знал, что у Пашки удивительно крепкая для русского человека башка. Алкоголь мало влиял на его способность соображать, именно поэтому Паша часто использовал совместные возлияния для добычи информации.

(Не пройдёт и полугода, как всё изменится. Отец Сергий будет видеть Пашку пьяным и отупевшим почти при каждой встрече. И никакие увещевания не смогут образумить несчастного).

Приняв на грудь, Симонян взялся болтать. Вовремя заданные сыщиком вопросы помогли узнать, что все дни и ночи, в которые совершались убийства и поджигались церкви, художник провёл в театре. Бывшая жена назад его не принимала, на съёмную квартиру не хватало денег, а тут — ничего, удобно даже. Он пожаловался, что, приехав в Гродин год назад, ночевал даже на вокзале, а потом Ваня Фирсов позволил ему пожить на заброшенной даче под Остюковкой. А там света нет, удобств нет, а ещё на него бомж напал — ограбил и избил. Тогда он уехал с той дачи — ну её!..

Алиби ему могли составить охранники театра — с ними он принимал успокоительное в виде дозы водки по вечерам, а также парни-проститутки, навещавшие его чуть ли не каждый день. Их Гарик находил на виртуальных просторах — вдоволь. Паше удалось даже вытащить из пьяненького художника имена.

Седов вернулся к Вальпургиевой ночи — Симонян щедро разлился воспоминаниями, живописуя студенческую веселуху. Нашёл что сказать и о девушках со своего курса: дуры разного сорта. Иру Гарик считал дурой занудной, Гелю — злой, Наталью — бестолковой, а Соню — жадной. В студенчестве, Симонян развлекался злобными выходками против них (на шабаше в Вальпургиеву ночь он тоже поразвлёкся), а девушки намеренно бойкотировали его.

Седов слушал, играя толстой еловой шишкой, случайно обнаруженной на столике рядом с диваном.

— Бог дал мне моих друзей! — Симонян теперь обращался к отцу Сергию. — Бог меня любит! Вот Артурчик — он меня на работу взял. А Ванька, так тот и вовсе… прикрыл.

— От чего? — живо спросил Седов.

Симонян заёрзал и стал юлить:

— Да я натворил… неважно. Ну, эту анашу поджёг, а потом по пьяни к одному… — он икнул, — пристал. Ай, ну его, не хочу вспоминать!

И тут Седов повёл себя более чем странно, что любовным сумасшествием уже не оправдывалось.

— Гарик! — позвал он художника.

Тот поднял голову — и шишка врезалась ему в лоб. Симонян осоловело вылупил глаза.

— Простите! — сказал сыщик. — Серёжа, идём!

Витя Калачёв

12 октября

В этот день Седов заявился прямо в отдел. Прежде себе такого сыщик не позволял. И даже в прошлый раз, когда передал сведения о женщинах, чьи тела были обнаружены в сожжённых церквях, Паша звонил Вите на мобильный.

Легализуя те сведения, Калачёв сильно не распространялся, откуда они появились. Просто сказал (по совету того же Седова), что осенило проверить подруг Китаевой.

И тем более Калачёву не хотелось, чтобы после визита рыжего сыщика обнаружился источник Витиных «осинений».

А вскоре Витя понял, что деваться ему некуда. Сыщик через его голову переговорил с Хвостовым и получил официальное разрешение поделиться своей добычей с оперативной группой. Теперь лейтенант не сомневался в своём разоблачении.

Оперы собрались у компьютера главного спеца по IT-технологиям Димы Крестовского. Седов отдал флешку с записью, Дима раскрыл список файлов. Паша выбрал один, и на мониторе появилось изображение.

— Это видео пришло по почте. Дай бумажку и ручку — я запишу е-майл и пароль к нему. Попробуй проверить, Дима, откуда присылались письма.

Первые кадры видеозаписи испугали Витю до такой степени, что он потерял дар речи. Слегка придя в себя, исподтишка осмотрел коллег — как их реакция? — и успокоился: все выглядели шокированными.

— Это же пытка… как в кино, — прошептал Дима. — Это настоящее?

— Настоящее. После моего ухода посмотрите, — сказал Седов, который не мог не заметить, как побледнели люди, которым ежедневно приходится видеть смерть.

— Сейчас будем смотреть, — распорядился Хвостов, как самый толстокожий. — А Павел Петрович поделится своими мыслями.

Витю передёрнуло, плотный завтрак, которым накормила его мама, поднялся к горлу.

— Да какие там мысли… — скромничал рыжий сыщик. — Может, вы сумеете больше выводов сделать?.. Звука нет. Кстати, пытка — это имитация инквизиционного процесса, разоблачающего ведьм. Орудия для пыток изготовлены по средневековым образцам… Посмотрите на таймер! Я посчитал, что на каждую женщину З. А….

— Что ещё за «зеа»?

— Он подписывал письма «З. А.»: Зелёный Астроном, Зубастый Архитектор, Зычный Алкоголик… Не знаю. Я хотел сказать, что он на каждую женщину тратит несколько часов, но на нашей записи — всего по три минуты. Зато отобраны только те кадры, на которых невозможно разглядеть убийцу. Вот плечо, капюшон, рука. Особых примет нет… А вот кадры в церкви — он принёс тело. Пожар…

— Где это происходит? — заинтересовался Хвостов. — Земляные стены, по-моему?

— Мне показалось, что это подвал. В правом углу иногда в кадр попадает деревянная лестница. Подвал глубиной около двух метров и размерами примерно три на три. Освещение — от переносного генератора, электросеть в помещение не проведена. Я сделал фото орудий пыток и съездил на станкостроительный завод — вдруг у них изготавливалось что-то подобное. Мастер отправил меня к кузнецам. Объехал все гродинские кузни, но тех, кто это сделал, не нашёл. Думаю, он привёз инструменты откуда-то.

— Похож ли этот человек на портрет, составленный со слов свидетелей?

Витя помертвел: Хвостов обращался к Седову. Значит, капитану известно, что свидетелей нашёл вовсе не лейтенант Калачёв.

— Да, похож, — уверенно ответил Седов. — З. А. легко движется, действует быстро и точно. Значит, он молод. Телосложение спортивное, рост — выше среднего. Пусть мало данных, но они есть.

— Что ещё?

— Характер убийцы. Он методичен, спокоен, уверен в своих действиях — человек в расцвете сил. Он не сомневается, не переживает. Он наслаждается тем, что делает.

— Так ты считаешь, что будут ещё жертвы?

— Обязательно.

— Когда?

— Предполагаемое время — 22 декабря, зимнее солнцестояние.

— И кто?..

— Светлана Фирсова. Именно на её электронный адрес присылались эти видео. Интересно, что другие жертвы ничего подобного не получали. Значит, Светлана Фирсова — основная жертва. Её предварительно запугивают…

— Она знает? Её муж может нанять охрану.

— Скажите ему это, — попросил сыщик неожиданно дрогнувшим голосом. — Вы — официальное следствие, вам он поверит. И обратите внимание на Гарика Симоняна…

— А мы проверили. Он чист. Алиби на время убийств стопроцентные.

Витя знал, что Симоняна проверили очень поверхностно, ведь он обещал нажаловаться своему другу Фирсову на полицейский произвол. А установка оставалась прежней: значимые лица в расследование не втягиваются!

— Допросите его ещё раз! — нервничал Седов. — Он крупно связан со всем этим! Его алиби может быть фальшивым: заплатил парням-проституткам, вот и всё!

— Мы благодарны вам, Павел Петрович, а теперь — вам пора!

Сказав это, Хвостов чуть ли не силой вытолкал рыжего надоеду из отдела.

— Калачёв, зайди ко мне, — сказал капитан, направляясь в свой кабинет.

Витя понял: это всё.

Отец Сергий

12 октября

— Они не хотят копать под Симоняна, Серёжа! — воскликнул Пашка, едва переступив порог квартиры отца Сергия.

Священник, грубо оторванный от аппетитного тома Умберто Эко и чая, попытался успокоить друга:

— Остынь!

— Я вчера вдруг понял на все сто, что Светка — следующая! Раньше я вроде бы тоже это знал, но как-то поверхностно. Думал, может, это только версия? — Седов схватился за сигареты. — Убийца вовсе не должен прийти откуда-то со стороны, как в прошлых случаях! Он где-то рядом с ней, понимаешь? Она — основная жертва. Всё, что делалось, делалось для неё! Это хорошо, что она не сумела видеофайлы из писем открыть и не испугалась до смерти, а ведь именно этого З. А. и добивался…

Отец Сергий открыл форточку, подтолкнул друга к окну — там кури! Квартира священника располагалась на первом этаже, поэтому балкона не имелось.

— Ну, ладно, ладно, — пытался успокоить Пашку отец Сергий, — если ты прав, то что же теперь делать?

— Пойдём к Симоняну! Я буду его пытать, но узнаю, что случилось в Вальпургиеву ночь.

Решено было не предупреждать художника о визите — использовать эффект неожиданности.

В театр сыщик и священник поехали на Пашиной смешной «Оке», на заднем сидении которой ещё валялись пожухлые и смятые цветы.

По дороге отец Сергий позвонил Веселовскому и попросил, чтобы их с Павлом Петровичем впустили в здание, несмотря на отсутствие билетов. Директор пообещал предупредить билетёров, что и сделал — отец Сергий и сыщик Седов беспрепятственно вошли в вестибюль, лишь назвав свои имена.

По лестнице, ведущей в закулисье, посетители поднялись на второй этаж. Всё это время они слышали доносящиеся из зала голоса и музыку — шёл спектакль «Ромео и Джульетта». Видимо поэтому, решил отец Сергий, Пашка морщил веснушчатый нос, отражая тем самым какие-то непонятные ассоциации.

Дверь в мастерскую оказалась плотно закрытой, но не запертой. Бесцеремонный Павел Петрович небрежно ударил костяшками пальцев по косяку — типа постучался — и распахнул дверь.

Тишина помещения показалась священнику тревожной.

Обходя острова бутафорских предметов — кресел, стеллажей, коробок, статуй, фронтонов, рулонов, баллонов, грифонов — Седов и отец Сергий оказались в закутке, где находился рабочий стол художника. На столе стояла ополовиненная бутылка водки и стакан, на полу — ещё одна ёмкость из-под огненной воды, пустая. Рядом обнаружился и хозяин: он лежал в позе трупа. Трупом и являлся, как догадался испуганный священник.

Паша опустился на колени рядом с телом, приподнял веко, попытался нащупать пульс на шее и запястье. Затем обшарил карманы.

— Видишь синяки на шее? — указал Седов на шею Гарика. — Задушен.

Седов встал, набрал номер на мобильном.

— Витя, приезжайте с Могилой и криминалистами… труп. Гарик Симонян… Не учи меня, я ничего тут трогать не собираюсь!

Спрятав мобильник, Павел Петрович тут же нарушил обещание, нахально запустив руки в ящики стола убитого. Осмотрел стеллаж с вещами Гарика, залез в его сумку.

Отец Сергий не собирался препятствовать.

— Ты ищешь какие-то факты, доказывающие, что З. А. знал Симоняна?

— Он не убийца. Готов съесть свою шляпу — Симоняна задушил именно З. А.! Теперь я точно знаю: Гарик знал убийцу. И всё дело в проклятом шабаше на Вальпургиеву ночь!

— А я думал, что Симонян и есть З. А. Ты же недавно говорил: пентакль, ненавидит женщин, и всё такое?..

— Он не поймал шишку.

— Чего?

Седов, закончив рыться в чемодане Симоняна, обернулся к другу.

— З. А. — это перфекционист духом и телом. Это волк на вечной охоте. Можешь представить себе пьяного волка? А Симонян напился. Я подумал: может, он просто притворяется? И кинул в него шишкой. Если бы Гарик прикидывался пьяным, то поймал бы её просто машинально. Но я всё равно поеду завтра на дачу, где он жил. Фирсов…

Его перебили: в мастерскую вошли Хвостов, Калачёв, Могила и эксперты — театр находился всего в трёх минутах езды от здания МВД Гродинской области. Паша представил священнику Витю Калачёва и Бориса Могилу. Витя вёл себя очень сдержанно, видно: дулся. Могила, напротив, был дружелюбен.

— Асфиксия. Не более чем час назад, — сообщил он после краткого осмотра тела.

Павел Петрович отозвал Витю в сторонку и сообщил о своих выводах. Тот широко раскрыл круглые глаза:

— Не может быть! Наш маньяк пытает женщин и сжигает в церквях тела. А тут — задушенный мужчина! Что общего?

— З. А. не хотел, чтобы мы догадались, кто это сделал. Ладно, вы тут разбирайтесь, а мне пора. Кстати, там на столе лежит мобильный телефон, а в нём — напоминание о встрече с Фирсовым. Они с Гариком — друзья. И ещё, Витя, это не я труп нашёл, ясно?

Отец Сергий

14–15 октября

Роль Ватсона, которую примерил отец Сергий, пришлась ему по вкусу. Казалось бы, после пожара он оказался занят по уши ремонтом храма, ведь приходилось контролировать каждый миг работы бригады отделочников, но эти хлопоты его мало удовлетворяли. Храм представлял собой форму веры, а сущность её заключалась в добре. Без сути форма оставалась бездушной. Убийца осквернил эту суть, поэтому невозможно полностью восстановить храм, не обнаружив и не наказав этого З. А.

И почему Пашка вдруг вспомнил про Фирсова?..

Вдобавок ко всему отец Сергий отчего-то волновался за Седова. Священник никак не ожидал, что это дело станет для Пашки настолько личным, ибо прежде Павел Петрович никогда не влюблялся до безумия, ограничиваясь безболезненными романами. И тут вдруг — дамочка из гродинской элиты, наверняка избалованная, легкомысленная и высокомерная. Интуиция, пусть не такая острая, как пресловутый третий глаз рыжего сыщика, нашёптывала священнику: не к добру это!

Утром он стал звонить Седову. Ни домашний, ни мобильный телефоны не ответили.

Ближе к вечеру, умотавшись в спорах с подрядчиками, решил прогуляться. Оделся в «штатское», что стало его новой привычкой, и вышел из дома.

Весь день светило солнце, золотившее редкие не опавшие листья, высушившее асфальт, испарившее тучки в небе. Воздух пропитался запахом земли, вечерней прохлады, но в нём ощущалось и предчувствие холодов. Отцу Сергию стало грустно.

Ноги сами привели его к порогу Седовской квартиры. Трель звонка не заставила дверь открыться.

«А вдруг у него эта женщина?», — запоздало спохватился священник.

Он хотел уйти, как вдруг на пороге появился Седов.

— О… — сказал он.

С большим удивлением отец Сергий догадался: Пашка пьян. Можно гордиться своей интуицией.

— Что это с тобой?

Они вошли в коридор.

— Она бросила меня! — Седов безумно хохотнул. — Проклятый Фирсов! Она сказала…

Он стал путано рассказывать о ней, о её словах, своих надеждах, сомнениях, восторгах и отчаянии. Рассмеялся хриплым рваным смехом сумасшедшего. И снова — о ней, о её красоте, о её дочери, муже. Язык бедняги заплетался, глаза ввалились, запах алкоголя — вполне свежего — шибал в нос.

Поначалу отец Сергий собирался уйти, но чем дольше смотрел на своего одуревшего друга, тем больше склонялся к мысли остаться. Пусть Паша пьёт, несёт чушь, пусть даже плачет, если ему так захочется, или смеётся — что выглядит уж совсем жутко, — бросить его одного сейчас нельзя.

Он повёл беднягу в гостиную, где стояла одинокая и почти пустая бутылка водки, усадил на диван.

Затем последовали самые тяжёлые сутки в жизни отца Сергия.

Ближе к вечеру следующего дня теперь нелюбимый Паша задремал на диване, провалившись в беспокойный сон всего несколько часов назад. Как только Седов заснул, священник вздохнул с облегчением и решил подкрепиться: приготовил чай, несколько бутербродов с колбасой. Перекусывая, отец Сергий взялся листать газеты, стопку которых обнаружил на столе. Спать не хотелось.

Видимо, Седов соблюдал традицию ныне покойных родителей (милые люди, хорошие знакомые отца Сергия) и выписывал главную газету области — независимое издание «Алхимик», да не находил времени её читать.

Отец Сергий припомнил, что прежний редактор городского издания Маловичко убит, а на его место пришла некая Лана Житкевич. Однажды она брала интервью у отца Сергия, и неприятно поразила его неискренним, скорее всего подхалимским фанатизмом, заявив, что неверующие выросли из детей, которым не хватало витаминов.

За газетами отец Сергий провёл около трёх часов.

— Что ты там читаешь? — спросил Паша, не вставая с дивана.

Расспрашивать страдальца о его состоянии священник не стал: сколько можно поощрять меланхолию?

— Статью Ланы Житкевич о Маловичко. Ты же в курсе, что журналиста убили? А ведь его дочь больна раком. Помню, они с женой искали деньги на операцию в Германии.

Чужая трагедия должна была напомнить, что не один Паша в жизни страдает.

— Эта Лана… — отозвался Седов, — Света сказала, что она — любовница Фирсова.

— Жанна Маловичко приходила ко мне после смерти мужа, — продолжил отец Сергий. — Хотела заупокойную заказать. Да где б я её отслужил? Храм-то сгорел…

— Кажется… Софья Бочкарева дала денег Маловичко?

— Да. Точнее — его жене.

— Серёжа, — Седов сел на диване, по-детски растирая глаза кулаками. — Я вспомнил кое-что. Секретарша Бочкаревой говорила, что её шефиня сначала отказала журналисту в деньгах. Он вышел в приёмную и пробормотал: «Она толкает меня на преступление», а на следующий день его убили. А ведь он брал интервью у сатаниста!

— Но ты говорил…

— А что, если Лана просто боится признаться, что сатанист — настоящий? Или покрывает его?.. Её любовник…

Седов выглядел оживлённым, и отец Сергий сообразил, что его следует занять делом, пока он не продолжил тризну по своей несчастной любви.

— А ты не хотел бы поговорить с Жанной Маловичко? У меня есть её адрес и телефоны.

— Прямо сейчас и съезжу, — купился Седов. — Кстати, Серёжа, спасибо тебе, что ты был со мной.

Отец Сергий только махнул рукой.

Жанна Маловичко

15 октября

Жанна собрала в чемодан Настины тёплые вещички, собрала и свои. Завтра она с дочерью улетает в Лейпциг…

Оглядевшись, она подумала, что неплохо бы перед выходом немного выпить. Жить без алкоголя теперь казалось невозможным: ужас перед болезнью дочери и боль от утраты мужа не отпускали Жанну ни на секунду. А ведь её донимал и ещё один страх…

В дверь позвонили.

«Это он, нашёл меня!».

Дрожа, тихонько подобралась к двери, выглянула в глазок и — не поверила своим глазам:

— Паша?..

Это был парень, с которым она училась в политехе десять лет назад. Кроме совместной учёбы, их объединяли и воспоминания о недолгом, но ярком романе на третьем курсе: скорая влюблённость на новогодней вечеринке в институте, встречи, поиски уединения, поцелуи, ссоры, почти шуточный разрыв… Видеть Пашу сейчас, утопая в сплошном кошмаре, казалось неожиданным праздником.

Он удивился встрече не меньше.

Выглядел Паша, как и десять лет назад — рыжий, сероглазый, худой — только сейчас он казался каким-то убитым, затёртым и потухшим, несмотря на вспышку улыбки в миг узнавания.

А когда Седов рассказал о цели своего визита, Жанна заплакала:

— Тут у Насти рак, мы с ума сходим, и Лёша погиб! Беда одна не приходит, не приходит…

— У тебя нет подозрений, кто мужа убил?

Жанна открыла рот и закрыла его. Огляделась.

— Паша, а может, тебя к нам Бог направил? Решил, что хватит уж нам страдать — и направил?..

— Жанна, что ты сказать хочешь?

Она обняла себя за худенькие плечи.

— С самой Лешиной смерти мне звонит сатанист и угрожает! Тот самый, что Лёше интервью давал. Получается, что он Лёшу убил.

— Значит, интервью с сатанистом — не утка?

— Что ты! Лёша бы на это никогда не пошёл!

— Так что же случилось?

— Пойдём, сядем. Я всё расскажу.

Они прошли на кухню. Жанна, не спрашивая гостя ни о чем, достала бутылку водки и два стакана. Налила. Выпили, каждый — с мыслью о своей потере.

— Лешка мой такой дурак был! — Жанна утёрла слёзы с глаз, выступившие как от водки, так и от горя. — Вроде успешный журналист, газету открыл, люди его любили, а — дурак! Эта женщина, что нас спасла, Софья… Она ему в первый раз отказала, ну, а он решил сатаниста шантажировать, деньги вымогать.

— И чем шантажировал?

— А Лешка сфоткал его после интервью. Проследил за ним, спрятался и сфоткал. На снимках видно, как тот бороду отцепляет, переодевается и в свою машину садится. Номер машины тоже видно. Лёша рассказал об этом перед тем, как пойти к сатанисту на встречу — за деньгами. И отдал мне чип чёрненький…

— Карту флеш-памяти, — подсказал Седов.

— Точно! Отдал мне и предупредил, что если с ним несчастье случится, то я должна эту штуку отдать в милицию.

— Получается, сатанист прогадал: убил твоего мужа, а карту памяти не нашёл.

— Лёша соврал ему, что за деньги отдаст карту, а сам решил подстраховаться и оставил мне. Я думаю, что он опять что-то перемудрил, поэтому и сам погиб, и на нас беду накликал.

— Ты отдала карту памяти ментам?

— Нет. Сатанист позвонил утром, когда мёртвого Лешку только что нашли. Сказал, принести карту, и ещё сказал, что если сдам его, пойду в милицию, то он Настю убьёт. И я подумала: он ничего не сделает, пока карта у меня. А как отдам — тут нам и каюк с Настей. Тогда я сказала, что не знаю, где эта флеш-память, мол, её муж спрятал и мне ничего не сказал, но я буду её искать. Теперь он звонит мне каждый день на Лешкин мобильный, а я ему говорю, что ещё не нашла карту. Тяну время до отъезда. Мы с Настей прячемся у моей матери в селе, потому что мать недавно переехала в новый дом, и свой адрес бывшим соседям не оставила — переругалась с ними. Сюда я вернулась только на пару часов — за вещами. Завтра мы летим в Германию оперироваться. Надеюсь, что мы уедем, и сатанист нас не найдёт.

— И он просто ждёт, пока ты карту принесёшь, ничего не делает?

Жанна налила себе ещё водки, жестом предложила добавки гостю. Он отказался, а она — перевернула рюмку себе в рот. Отдышавшись, сказала:

— Да что ты! Неделю назад сатанист взломал тут замок и всё обшарил. Я уже и дверь починить успела. Одного не понимаю: почему он нас не нашёл?.. Я бываю в городе, документы для операции собираю, при желании меня можно выследить.

— А в редакции сатанист искал карту флеш-памяти?

— Нет. Я звонила Лане, спрашивала, как у них там. А она — мол, полный порядок! И давай меня расспрашивать: где мы, что мы. Вроде коллектив деньги собрал, хотят передать. А я ей соврала: сказала, что мы с Настюшей сидим дома, а на операцию нам через месяц. Сказала, что пусть деньги пока побудут в редакции.

— А откуда ты звонила?

— С таксофона. Я отключила все наши номера — этому меня ещё Лешка научил когда-то. Нам ведь и прежде угрожали. Только тогда он жив был…

— А почему ты Лане соврала?

— Ну… Это же Ланка познакомила Лёшу с сатанистом. Кто знает, вдруг он её подговорил узнать про меня с Настей?

— Ты очень умно поступила. Где карта флеш-памяти?

— В банковской ячейке. Паша, ты нам поможешь? Рак, смерть, шантаж — и всё сразу! Я рехнусь, не переживу!

Жанна в третий раз плеснула водки в стакан.

— Значит, так, — решил Седов. — Завтра я провожаю вас с дочерью до самолёта, а ты на прощание передашь мне ключ от ячейки. Я заберу карту памяти и отдам в милицию. Они арестуют негодяя за убийство твоего мужа, и после операции вам нечего будет бояться! А сейчас я отвезу тебя к твоей матери, вставай!

Он повёл слегка осоловевшую Жанну в коридор, где уже стояла приготовленная сумка с вещами, собранными к отъезду.

На столике под зеркалом лежал номер «Алхимика», сложенный передовицей вверх. Жанна уже набросила куртку, обулась и обернулась к гостю. Тот читал передовицу.

— Что там интересного?

— Дела-а… Надо завести привычку читать газеты. Слушай: «Вчера в номере «люкс» «Постоялого двора» персонал отеля обнаружил следы сборища сатанистов. Милиция осмотрела номер. Собственный информатор сообщил, что номер снят на имя человека из команды губернатора Гродинской области Петра Володченко».

«Как далеки эти события от моей жизни», — подумала Жанна.

Витя Калачёв

16–17 октября

— Фирсов — вот наш убийца!

Осипший от простуды, курева или перепоя голос рыжего сыщика словно разбудил Хвостова и всю опергруппу, собранную на совещание этим утром. Они как раз и пришли, чтобы выслушать Павла Петровича Седова, но такого заявления не ожидали.

— Даже начинать не стоит! — осадил его Хвостов. — Депутатская неприкосновенность.

«Идиот Паша! Ему же сто раз говорили, что никаких значимых имён!..», — подумал Калачёв.

Витя теперь не боялся разоблачений. В прошлый раз капитан повозил его мордой по столу — за то, что лейтенант действовал за его спиной, но резюме выдал неожиданное: «Наше дело — ловить преступников, и неважно, как мы будем это делать. В следующий раз доложишь о своих источниках, а иначе — я тебя в тир на мишени сдам!».

Хвостов встал — дескать, всего доброго, Павел Петрович! Но тот остался на месте: в торце стола для совещаний, напротив председательского места капитана. Остальные оперативники, сидевшие по обе стороны от них, не знали, что делать.

Седов передал через руки подчинённых пачку фотографий, они поплыли к капитану, сопровождаемые возгласами:

— Фирсов! Интервью не липовое? Значит, это он был? Он убил журналиста?..

— Маловичко выследил сатаниста, — комментировал рыжий сыщик, — сфотографировал его, а после стал шантажировать. Сатанист убил журналиста, но карту флеш-памяти у Маловичко не обнаружил. Мне её передала вдова журналиста. Итак, вот вам повод для задержания.

— Давайте-ка мы всё это спрячем, Павел Петрович, да позабудем! — объявил Хвостов, едва глянув на фото. — Мне башку снесут…

— На этот раз — не снесут, — пообещал Седов. — Фирсов — убийца не только Маловичко, но и тех женщин из сгоревших церквей. Он же — и поджигатель!

— Заткнулся бы ты, пока…

Они сидели друг напротив друга, разделённые двумя метрами полированной древесины, похожей на крышку гроба. Витя подумал: над кем она закроется, интересно? Ну, хотя бы даже в плане карьеры?..

— Если я пойду наверх с этими фотографиями, то ты вылетишь с работы, — ответил на Витин вопрос Павел Петрович. — Я навёл справки: Фирсову крышка! Он заигрался — убийство ему с рук не сойдёт!

— Конкретнее!

— Без проблем. Фирсов узнал, что Володченко покровительствует сатанинской секте, и придумал план, как испортить губернатору репутацию. Фирсов не захотел просто разоблачить Володченко, ведь что такое эта секта? Сборище придурков. Губернатор с лёгкостью отмажется от обвинений, да ещё и добьётся осуждения для Фирсова за клевету. Это могло бы грозить потерей политического статуса.

— Давай-ка поменьше умничать!

— Слишком сложные слова для милицейского мозга? — ухмыльнулся Седов. — Итак, Фирсов идёт другим путём: совершает убийства и жжёт церкви. Это настолько тяжёлые преступления, что один намёк на причастность к ним потопит Володченко. Фирсов рисует в церквях пентаграммы, будто весь этот ужас сотворила секта сатанистов, а его любовница организует интервью с уважаемым журналистом. Обратите внимание: в интервью Фирсов описывает себя таким образом, чтобы на него никто и не подумал. Кстати, в свежем номере — заметка, из которой ясно, что Володченко покровительствует секте сатанистов — убийц и поджигателей.

— Но мы докажем его непричастность!

— А Фирсов распустит слухи, что вы все — оборотни в погонах, купленные губернатором. Вы типа посадили невиновных, чтобы скрыть делишки Володченко! Вы знаете наших людей: они не поверят пресс-релизам и официальным заявлениям, а будут обсуждать сплетни. Политик, как и жена Цезаря, должен быть выше подозрений.

— Какая жена? — спросил Дима Крестовский.

Более продвинутые коллеги засмеялись.

— В интервью сатанист упоминает о телах в сожжённых церквях, а ведь вы скрывали эти сведения, — добавил сыщик. — Значит, либо он сам убивал, либо вас всех надо наказать за разглашение информации!

Хвостов и Седов без тени улыбки смотрели друг на друга через всю длину гробового стола.

— У тебя нет прямых доказательств, что Фирсов убивал женщин. Да и на убийство Маловичко — только косвенная улика.

— Потому я и пришёл сюда: у меня нет ваших возможностей для расследования. Я точно знаю, что Фирсов — это З. А. Он любит цитировать прочитанное, как и убийца. Он знает итальянский язык, а одна из женщин имела отношения с итальянцем. Веселовский рассказал, что Фирсов — отличный актёр. Его друг Симонян умел менять внешность и научил этому Ивана Константиновича. Надо задержать его по поводу убийства Маловичко — иначе он убьёт и последнюю намеченную жертву, свою жену. Трясти на допросах, искать улики, привязывающие его к убийству женщин, и засадить за всё содеянное!

— Как искать улики?

— Проверить алиби Фирсова на ночи убийств. Проверить, выезжал ли серый «Мерседес» Фирсова из гаража в ночи поджогов. Проверить эти фото, — он указал на снимки, лежащие на столе, — с помощью экспертов. Допросить Лану Житкевич.

— Посмотрим, — заключил Хвостов самым недовольным тоном, на какой был способен. — Ты свободен, Павел Петрович!

Седов ушёл.

Почти до вечера опергруппа не получала никаких заданий, продолжая вяло заниматься прежними делами. Витя понимал, что капитан не тянул время, он решал: следует ли ввязываться в это расследование. Возможно, советовался с кем-нибудь наверху (начальником милиции ГО). Возможно, наверху советовались с кем-то ещё (прокурором области).

Утром следующего дня Хвостов дал отмашку: начинаем!

И тут же закрутилось…

Витя поехал на подземную парковку, где стоял «Мерседес» Фирсова. Проверив журнал регистрации, который вёлся охранниками парковки, убедился: серый «Мерседес» покидал своё место накануне каждого убийства. Охранники припомнили, что машину брал седой толстяк — водитель машины, нанятый владельцем. В первый раз, придя за «Мерсом», водитель предъявил доверенность на вождение автомобиля.

Каким-то чудом (доказывающим, что разрешение копать под Фирсова снизошло с самых верхов) удалось раздобыть ордер на обыск квартиры депутата, несмотря на всю его неприкосновенность. Хвостов сразу предупредил, что ордер — заведомо грубая юридическая ошибка. Не пройдёт и пяти минут после начала обыска, как действия милиции будут признаны незаконными, а всех виновных накажут. Но это полная фигня — как только Фирсов загудит, наказанные станут героями.

Услышав такой прогноз, Витя напросился ехать на обыск. И тут Калачёву улыбнулась невиданная удача: он обнаружил в столе под разными бумажками договоры на аренду двух квартир. Договоры изъять не удалось, ибо Хвостов не ошибся: обыск был прерван фирсовским адвокатом Гжелкиным, а также звонком из прокуратуры. Но адреса-то из договоров Витя выписал!

Оказалось, что квартиры с этими адресами использовались в ходе преступных действий. В первой, по улице Гагарина, обнаружились отпечатки пальцев Иры Китаевой, а во второй — отпечатки Ангелины Черкасовой. Первая квартира ничего сверх этого о себе не сообщила, зато во второй стояли коробки из гофрированного картона с бутафорским оружием и взрывчаткой, театральными костюмами, гримом. Следов Фирсова не нашлось.

Обе владелицы квартир рассказывали, что от имени арендатора к ним приходил какой-то его приятель — пожилой толстый тип с копией паспорта Фирсова. Они узнали толстяка на портрете, составленном по свидетельствам охранников гаража. А в одной из коробок лежал седой парик и набор очень качественного театрального грима. Очевидно, депутат сам играл роль своего приятеля!

Тем временем эксперты изучили фотографии, сделанные Маловичко — увеличили, рассмотрели, сравнили с другими фото Фирсова, которых в газетах и на страницах новостных Интернет-порталов нашлось предостаточно. Сомнений не осталось: именно Иван Константинович отцеплял бороду, выходил из старенькой «копейки» и садился в «Мерседес».

Утром следующего дня депутат Госдумы Иван Фирсов был задержан по подозрению в убийстве журналиста Алексея Маловичко. Вопрос о причастности депутата к убийствам и пыткам женщин, а также поджогам церквей, не считался решённым: вся опергруппа рыла землю в поисках хотя бы одной прямой улики.

Во время задержания Витя насладился великолепной сценой: капитан Хвостов объявил гражданину депутату о задержании, а тот, покраснев, открыл свой тонкогубый, украшенный металлокерамикой рот и так заорал на Хвостова, что чертям стало тошно! Набежали охранники, главари фракций, юристы и буфетчицы. Одни забурчали, другие закудахтали. Кондово уверенный в своей правоте Хвостов не подвёл: ухватил задержанного под локоток и силой доставил сначала в машину, а потом и в допросную. Спустя двадцать минут прибыл адвокат Гжелкин.

Во время предварительной беседы, а длилась она несколько часов, Ванечка держался как скала, не признав ни единого пункта обвинения, предлагая следователю на каждый факт более или менее разумное объяснение. Уж на что упёртым типом был Хвостов, но и ему не удалось пробить ни единой бреши в обороне Фирсова. После первой беседы депутата препроводили в камеру СИЗО, его адвокат уехал работать над системой защиты.

По городу поползли слухи. Дескать, Иван Константинович крупно влип: он пытался опорочить губернатора Володченко, чем и нажил себе множество врагов. А высокие сторонники Фирсова, сделавшие на него выборную ставку, уже не помогут, так как он теперь измазан по самое не хочу, и поддержать его означало также испачкаться.

Следственная машина, тем временем, раскрутилась. Витя знал, что спасти депутата Фирсова от длительного срока теперь сможет только чудо: Хвостов предъявил убийцу до начала выборной кампании, что заменило все улики обвинения.

Триумф несколько попортил адвокат Гжелкин. Ему удалось доказать, что на данный момент в деле убийства Маловичко у следствия нет ни единой прямой улики против Фирсова, да и полномочия депутата ещё при его клиенте. Так что придётся отпустить задержанного до лучших времён!

Гжелкин сообщил опергруппе, что он повезёт подзащитного на оздоровительные процедуры (Витя понял — в баню), потому что сутки в СИЗО подорвали здоровье Фирсова и кто-то за это, несомненно, ответит!

Отец Сергий

17 октября

С того самого разговора, когда Седов рассказал, что маньяк сумел заставить четверых совершенно разных женщин влюбиться в него, священник раздумывал: каким же образом? Среди его прихожан попадалось немало бабников, на исповедях они премерзко откровенничали, а отец Сергий невольно анализировал их истории. Выходило, что у большинства охотников за юбками имелся свой любимый психотип объекта, для соблазнения которого использовались одни и те же приёмчики.

Но разные женщины — как их понять, чтобы охмурить?..

Память подсказывала какой-то текст, кажется, из оккультной книги. Священник долго рылся на книжных полках, вспоминая, что бы это могло быть. И нашёл. Книга начала века из собрания прадеда отца Сергия — в твёрдой коричневой обложке, высушенная временем, с чарующим запахом старинной полиграфии. «Оккультизм и Магия», издательство Братьев Стоговых, 1878 год. В предисловии имелась пометка: этот труд основывался на средневековом манускрипте.

Пролистав страницы, щедро украшенные пентаклями и репродукциями с ужасающих гравюр, нашёл главу «Планетарные типы ведьм». Здесь подробно описывались типы Сатурна, Венеры, Марса, Луны, Меркурия, Юпитера: фигура, характер, склонности, слабости, страсти.

Припомнив Иру Китаеву, отец Сергий уверенно отнёс её к типу Сатурна: строгость, фанатичность, самоотдача и при этом — желание повелевать объектом. Безусловно — больной туберкулёзом грешник, нуждающийся в спасении, как никто лучше подходил Ире в пару.

Отец Сергий позвонил Седову, попросил рассказать ещё раз всё, что сыщик накопал о погибших женщинах. Мистическим образом всё совпало: дерзкая Ангелина Черкасова — Марс, романтичная Наталья Напханюк — Венера, практичная Софья Бочкарева — Меркурий. О Светлане священник деликатно не упомянул, но он и прежде слышал от Пашки, что она была женщиной нерешительной и ведомой, а это — тип Луны!

Сыщик выслушал изумлённого друга внимательно, а придал ли значение его открытию — отец Сергий так и не понял. Для самого священника совпадение между характерами жертв З. А. и весьма сомнительным с точки зрения науки выводами о планетарных типах ведьм навсегда осталось загадкой.

В вечернем выпуске местных новостей сообщили, что милиция задержала депутата Фирсова. Дикторша, забыв снять улыбку, сообщила, что он подозревается в убийстве журналиста Маловичко и после предварительной беседы депутат помещён в СИЗО. Тут же на экране появился солидный дядька — адвокат Гжелкин. Строго насупившись, он заявил, что задержание незаконно, обвинения безосновательны, неприятности милицейским — гарантированы.

Отец Сергий оделся в «штатское», расчесал бородку и отправился к Седову в гости. Ему требовалось знать, считает ли сыщик расследование завершённым.

Паша оказался дома. Трезвый. Однако при ближайшем рассмотрении отец Сергий склонился к мысли, что лучше бы уж был пьяным, но не таким отчаявшимся.

— Радостен, как птичка, — съязвил священник.

— Она прогнала меня, и я врезал её брату…

Его откровения перебил звонок мобильного телефона. Седов посмотрел на номер и отбросил аппарат.

— Почему не отвечаешь?

— Это Витек. Мне незачем с ним говорить. Я сделал всё, что мог: дал им убийцу. Остальное меня не касается.

Телефон, словно вняв его доводам, смолк.

— Адвокат Фирсова пообещал его вытащить, — поделился новостями священник.

— Да? — Паша недовольно наморщил нос, потянулся к телефону, стал набирать номер. — Неужели они не накопали прямых улик? Фирсов не должен выйти, ведь тогда он попытается завершить своё дело…

— Убить её?

Седов глянул на отца Сергия, будто возненавидел его за эти слова. Заговорил с собеседником на том конце:

— Витя, ты чего звонил?.. Как отпустили? Уже два часа назад? Вы очумели?

Прервал разговор, набрал другой номер:

— Света, подожди, не бросай трубку!.. Света, он уже дома? Я должен к тебе приехать, иначе он тебя убьёт!.. Ты уезжаешь? С кем?.. Я не ору на тебя. Света, подожди, это же схема убийцы!

Вдруг бросил телефон об пол и заметался.

— Что случилось, Паша?

— Фирсова нет дома, а Светка уезжает к дочке в Лондон!.. Кажется, Фирсов добился своего.

— Надо сообщить в милицию!

Пашка снова схватился за телефон. Отец Сергий мельком подумал: «И что же он скажет маньяку?!».

— Черт! Телефон Фирсова отключён! Значит, мне нужен этот адвокатишко Гжелкин.

Снова и снова Седов набирал чьи-то номера, спрашивал, уточнял, звонил и перезванивал. Отец Сергий, усевшись в кресло, терпеливо ждал результата.

— Серёжа, Фирсов пропал! — наконец вспомнил о друге Паша.

Оказалось, Гжелкин забрал клиента из СИЗО, повёз в баню — попариться, поесть и снять стресс. И пока Фирсов перекусывал, адвокат зашёл в сауну с девушкой. Вышел — и не нашёл подзащитного. Гжелкин как раз собирался обращаться в милицию, когда ему позвонил Седов.

— Паша, но что же теперь делать?

Седов обхватил голову руками:

— Нет… не может быть… Я ошибся?

Теперь он говорил медленно, словно его слова стали вдруг тягучими или будто бы произносить их было тяжело и больно.

— Ты о чём?

Седов молчал несколько минут, тяжело дыша. Встал, выглянул в окно, обернулся:

— Потом, потом об этом! Сейчас надо догадаться, где эта пыточная. З. А. везёт Светку именно туда!.. Ведь я думал об этом. Думал… вроде даже придумал, но что-то помешало! Земляной пол, лестница. Гора земли. Где я это видел?..

Священнику казалось, что Пашу лихорадит — тот уже метался по комнате, садился, подскакивал, закуривал, бросал сигарету. Руки сыщика дрожали.

— Что-то плохое тогда случилось. Самое плохое. Что было самым плохим?.. Света. Света сказала, что бросает меня. В тот момент в моей голове будто граната разорвалась! А мы были на даче её родителей… Вот оно!

Он выбежал из комнаты. Встревоженный до крайности священник бросился за ним.

«Ока» уже покинула пределы города, а телефонные переговоры рыжего сыщика с опергруппой всё продолжались. Ориентируясь на нервозные Пашкины выкрики, отец Сергий пришёл к заключению: милиция отказывается поддерживать мероприятия Седова, так как после освобождения Фирсова начальство позабыло собственные обещания и свалило вину за незаконный обыск и задержание депутата на Хвостова. Результатом стала показательная трёпка. И в данный момент предпринимать какие-то действия Хвостов не считал для себя полезным.

— Слушай, капитан, не будь идиотом! — втолковывал ему сыщик. — Это дачный посёлок за Гродиным, по пути на Остюковку. Там пыточная, я теперь точно знаю!.. Раньше не знал. Знал, но забыл… Да не твоё дело, козел!

Отец Сергий пропустил мимо ушей несколько нецензурностей, которыми Пашка прокомментировал разговор.

— Серёжа, посмотри, есть ли нож в бардачке?

— А оружие? У тебя нет пистолета?

— Он принадлежал фирме, а я оттуда уволился. Но у него тоже нет пистолета!

— У Фирсова?

— Серёжа, прости, я не объяснил тебе: Фирсов не убийца.

— Но…

— Я ненавижу его, потому что он — муж Светки. И когда она бросила меня — я одурел, понимаешь? Я перестал соображать и принял подставу за настоящие улики. А ведь алиби Фирсова лежало на поверхности! Он просто физически не мог убивать тех женщин, ведь для этого нужно море времени, невероятная подготовка, изучение привычек, характера каждой жертвы, а Фирсов — медийная фигура. Он постоянно на глазах сотен человек: на заседаниях Думы, на городских мероприятиях, на пресс-конференциях, на благотворительных акциях! Да и мотив…

— Но ты говорил — власть!

— Убийца и так обладает всей властью, которой может обладать человек: он решает судьбы! Для него убийство — это пьеса мести, он ею наслаждается, не жалея ни времени, ни сил, ни средств. Если бы Фирсов инсценировал убийства сатанинской секты, то он не стал бы разыгрывать для жертв спектакли длиной в месяц! А жертв выбрал бы случайных.

— Но Маловичко он всё-таки убил?

— Да, это он сделал.

— А откуда Фирсов знал, что в церквях были тела?

— Из видеозаписей, которые присылал Свете убийца: там были и пытки, и поджоги. Фирсов собрал эти записи в свою папочку «NB», оттуда я их и скопировал для следственной группы. Если бы Фирсов был преступником, зачем ему иметь на своём домашнем компьютере папку с видео из писем Свете? У него должны иметься полноценные записи всех его дел. Какой я дурак!

— Почему ты только сейчас понял, что З. А. подставлял Фирсова?

— Потому что Фирсов исчез. Убийца похитил его, спрятал где-то, собираясь выпустить после пожара. Тот не сможет предъявить алиби на время убийства и будет обвинён… Будь Фирсов убийцей, он не разыгрывал бы похищение, а обеспечил себе алиби. З. А. паникует. Он боится, что не сможет довести свой инквизиторский процесс до финала!

— То есть, З. А. не стал ждать двадцать второго декабря, потому что предполагает, что Фирсова посадят за убийство Маловичко, а он хочет, чтобы тот сидел за серийные убийства и поджоги, так?

Паша резко повернул руль направо, «Ока» съехала на узкую грунтовку, ведущую к дачному посёлку.

— Фирсов — тоже жертва маньяка. Он тоже виноват перед убийцей. Чёрт! Почему никто не рассказал мне про ту Вальпургиеву ночь абсолютно всё?!..

— Но кто же настоящий маньяк?

Паша открыл рот, чтобы ответить, но тут зазвонил телефон.

— Да. Ага. Да, — поговорил сыщик и убрал аппарат. — Хвостов пришлёт опергруппу на дачу. Но мы их ждать не будем!

«Ока» остановилась возле хлипкого заборчика, за ним виднелся старый покосившийся домишко.

— Неужели мы приехали раньше?.. — удивился Седов, выскочив из машины. — Хотя нет. Он был тут. Вот примята трава — приезжала большая легковая машина. Уверен, он где-то спрятал машину, ведь…

«Для пыток ему надо несколько часов» — закончил за него священник.

Седов сразу же рванул за домик, на дачный участок. Отец Сергий огляделся, припоминая, что поблизости стоит заброшенная деревянная церквушка без имени. Когда-то он приезжал сюда в надежде разгадать, кто и когда выстроил её, но церковь своих секретов так просто не открыла.

Он пошёл за сыщиком и увидел, что тот уже добежал до сарая, возле которого высилась здоровенная земляная куча. Пока отец Сергий спешил к нему, Пашка подёргал дверь и с размаху двинул по ней ногой в ботинке на толстой подошве. Дверь распахнулась.

— Он же нас услышал!

— Неважно.

Сарай изнутри оказался просторнее, чем предполагалось.

— Новые деревянные полы! — заметил Пашка и стал кружить по доскам, глядя под ноги. — Вот оно!

Седов сдвинул большой деревянный ящик, наполненный землёй. Священник, подскочив к нему, увидел люк без ручки. Протянул нож, прихваченный из бардачка «Оки». Паша подцепил крышку люка, поднял её: темно и тихо. Снизу пахнуло землёй. В этом запахе отчётливо ощущался железистый оттенок.

«Кровь!», — пришло на ум отцу Сергию.

Седов уже спрыгнул вниз. Гораздо более осторожный священник спустился по лестнице. Таинственного З. А. он уже не ожидал увидеть.

Подвал, как и ожидалось, оказался пыточной. Ужас пробрался к самому сердцу отца Сергия, когда он разглядел металлические предметы — орудия для причинения боли.

На полу лежал связанный человек с тканым мешком на голове. Седов склонился над ним, сдёрнул мешок.

— Иван Константинович!

Фирсов, выглядевший весьма жалко, ошеломлённо озирался.

— Так это ты убийца? — спросил он сыщика. — Похитил меня и подставляешь? Это из-за Светки? Я в курсе…

— Где Света?

— Дома!

— Серёжа, ты оставайся с ним, а я буду её искать. Где же она может быть? Все церкви сейчас охраняются…

— Не все, — буркнул Фирсов. — Под Остюковкой старую церковь никто не охраняет…

— Ну, конечно же! Светка мне рассказывала! Как добраться?

— Я знаю дорогу, — вызвался отец Сергий. — Как выберешься из дачного кооператива, сворачивай налево. Въедешь на гору — там и церковь!

Паша протянул священнику телефон.

— Звони в МЧС, скажи, что горит церковь в Остюковке!

Мгновенно взлетев по ступенькам, он исчез.

Отец Сергий вызвал МЧС, особо предупредив оператора, что, скорее всего, поджог совершил тот самый маньяк, что сжигал церкви по всей области. И есть шанс выйти на след преступника, так что без полиции не обойтись. Кажется, священнику удалось быть убедительным.

Священник обернулся к Фирсову:

— Так что с вами случилось?

— Я был в бане, ел… Потом вдруг что-то укололо меня. Вот сюда, в шею!.. Неужели, он Светку убьёт?

— Кто он?

— Откуда мне знать?.. Но я вдруг кое-что понял, до чего прежде не доходил… Можно мне исповедаться?

Эту исповедь отец Сергий запомнил навсегда.

— Гарик умер, значит, уже можно… — Фирсов сел на земляной пол, расставив ноги. — Это случилось в Вальпургиеву ночь, десять лет назад. На шабаше ведьмы приносят жертву — животное или ребёнка. Светка придумала, что на их шабаше жертвой будет Федя. Они разыграли на сцене ритуал жертвоприношения — будто бы зарезали дитя и пили его кровь. Пили они на самом-то деле густую жижу из вишнёвого варенья — выглядело жутко! После своего выступления Светка оставила брата в гримёрке, а мы с ней уединились в кабинете отца.

— Говори по делу!

— Строгий вы, батюшка! — удивился Фирсов. — Ладно… Светка до сих пор не знает, что с её братом случилось — она оставила его в рекреации на стульчике, а Гарик увёл пацана в гримёрку. И после нашего свидания Светка искала Федю по всему корпусу, а я просто захотел выпить и сразу пошёл в гримёрку, где мы водку припрятали. В гримёрке были Гарик, Артур и Федя. Артур находился в беспамятстве: бредил после своего приступа, а Гарик застёгивал штаны — и по его виду я всё понял. Пацан находился в шоковом состоянии. (Отец Сергий так стиснул зубы, что заболели челюсти). Я напоил его водкой с газировкой, он заснул. Я вызвал такси, отвёз их со Светкой домой. А утром они узнали, что их родители разбились на машине. Мальчишка пережил сразу два потрясения и заболел — истерики, температура, обмороки… Его положили в больницу. Он всё забыл… я уверен! Потом Гарик стал меня донимать — боялся, что всё всплывёт, поэтому я уговорил родителей отправить Федю за границу.

— И недавно Гарик и Федя встретились? — догадался священник.

— Да, у нас на обеде. Ну, если бы я знал, что Федя приедет, то Гарика не привёл бы.

И тут отец Сергий взорвался:

— Да что же ты за мразь такая! Какой тварью надо быть, чтобы скрыть такое преступление! А в результате ребёнок потерял душу, вырос изуродованным монстром, убил невинных женщин, погубил себя! Гореть тебе синим пламенем в аду, гадина!

Грех гордыни, с которым так усиленно боролся священник, победил.

— Отвали, батюшка!

— Недаром маньяк пытался выставить тебя убийцей! Ты и есть убийца!..

Сделав над собой невероятное усилие, отец Сергий замолчал, но оставаться рядом с Фирсовым не мог: боялся врезать по морде.

— Эй, батюшка, ты куда?..

Священник не обернулся.

Он вышел на улочку дачного посёлка, набрал номер телефона Паши. Тот, словно читая его мысли, спросил:

— Это Федя?.. Веселовский не бредил — он видел, как насилуют ребёнка?

Отец Сергий подтвердил.

Холодный осенний воздух был пронзительно свеж. Священник огляделся, соображая, как бы ему добраться до деревянной Остюковской церкви, примерно выстроил вектор движения, решительно двинулся в путь. Обошёл ближайший холм, выбрел на тропинку, ведущую к Остюковке, и увидел на холме маленькую деревянную постройку, похожую на забытую игрушку.

Приглядевшись, увидел, как из крошечных окошек подымаются столбы дыма.

Паша Седов

17 октября

В церкви плавился воздух, рушились куски горящей деревянной крыши. Пиршество огня сопровождалось жуткими звуками: треском и гулом, невнятными стонами, утробными вздохами.

В первые секунды, вбежав из холодного воздуха в жерло печи, Паша учуял запах бензина — поджигатель щедро полил стены и земляной пол. Спустя несколько горячих мгновений обоняние отказалось служить.

Самое страшное находилось прямо перед глазами: Света, привязанная к столбу, обложенному горящими ветками. Её тело безвольно обвисло на верёвках, одежда тлела. Паша догадался: Светлана потеряла сознание, надышавшись угарным газом. Это хорошо, решил сыщик, потому что иначе она сошла бы с ума от боли и страха.

Он увидел в своей руке нож (когда успел прихватить?) и бросился к столбу. Спеша разрезать верёвку, не обращал внимания на впивавшийся в кожу огонь. Жар обжигал ноздри, губы, глаза. Приходилось регулярно прижиматься лицом к ткани куртки на плече, промокая слёзы — Пашке казалось, что они вот-вот закипят.

Наконец, верёвка сдалась. Тело Светы обвалилось в его объятия, он сунул нож в карман штанов и двинулся к выходу.

Выпав в холодный осенний воздух, Седов задыхался от кашля, не замечая, что кожа на руках вздувается волдырями. Опустил Свету в высохшую жёлтую траву, холодную и сырую. Солнце ушло за горизонт, но и последних его отблесков хватило, чтобы разглядеть: огонь опалил ноги, бёдра, руки до плеч, покрыв всё чёрными пятнами.

Вздрогнув, Света закашлялась.

— Федя… — прошептала едва слышно.

— Света, прости меня, слышишь? Это я виноват, я во всём виноват!

Её слова прозвучали эхом его слов, но Паша догадался: она не услышала его.

— Федя не виноват. Я виновата. Пусть он простит…

Седов хотел, чтобы она поняла, услышала, ответила, и — закричал:

— Света, я люблю тебя, слышишь? Ты будешь жить!

Она посмотрела прямо в глаза сыщика и узнала его:

— Паша, ты хороший, а я тебя не любила…

— Нет, не говори это сейчас! Света…

Он пытался объяснить — почему, что, зачем и как, но её лицо под пальцами смерти уже превращалось в маску. Пашка попытался вдохнуть в неё жизнь, разбудить сердце, но Света осталась бездыханной.

Он заорал, надеясь повернуть время назад или хотя бы разбудить от смерти, а в следующий момент ощутил шок, не сообразив сразу, что то был удар по голове. Он откатился в сторону.

Над ним стоял Федя, наряженный в своей попугайской манере, перепачканный сажей. В руках он держал бейсбольную биту. Размахнулся.

Движимый одним только инстинктом, Седов перевернулся на живот, увидел, как бита врезалась в плотный травяной колтун в том месте, где только что находилась его голова. Вскочил, бросился на Федю, забыв о лежащем в кармане ноже.

У Пашки не было ни единого шанса победить в схватке — руки горели, словно облитые кислотой, в лёгких клокотало, но горе породило ярость: всего одним отчаянным ударом Седов выбил биту из Фединых крепких рук.

Обезоружив противника, проигнорировав несколько весьма ощутимых хуков в живот и грудь, подсечкой повалил парня. Машинально, отработанными в спортзалах приёмами, обездвижил Федю: поймал его запястья, заломил руки за голову, коленом придавил грудь, локтем упёрся в землю и тесно прижал предплечьем шею.

Хрипло объявил:

— Ты ответишь за всё.

— Лучше убей! — широко улыбнулся парень. — Теперь я могу умереть. Ведьмы, которые погубили меня, в аду. Тот, кто превратил меня в чудовище, убит. Я, Злой Ангел, победил.

Он был прав: Паша не смог остановить его.

— Мне жаль тебя, но будь ты проклят!

Седов вспомнил о ноже.

Неважно, что посадят. Жизнь кончилась, какая разница, как теперь существовать?

Нож зацепился за внутренний отворот кармана, Пашка перенёс вес тела на опорную ногу, ослабив давление на грудь Злого Ангела — и тот воспользовался возможностью: рванулся, сбросил с себя сыщика, ловко подхватил биту.

Один удар крепкой деревяшкой — и нож отлетел на два метра, а Пашкина рука безвольно повисла.

Со стороны дороги донёсся звук милицейской сирены.

Федя бросился на Седова, стоящего прямо перед входом в горящую церковь, и вместе с сыщиком ввалился в полыхающий ад.

Они сцепились снова. Злой Ангел врезал под дых, Пашка рефлекторно ответил коротким толчком в живот, вложив в удар остаток сил. Зацепившись пяткой за кусок дерева, Федя потерял равновесие и упал в костёр, окружавший столб.

В этот момент рухнула крыша. Толстые пылающие перекрытия накрыли тело когда-то изнасилованного мальчика. Пашка не увидел этого — его оглушила горящая балка. Теряя сознание, он успел загадать: больше не очнуться.

Отец Сергий

17 октября

По дороге к церкви, полыхающей как пионерский костёр, спешили милицейские и пожарные машины.

Отец Сергий, поднявшись к кострищу с другой стороны, опередил их всего на несколько минут. Сыщика он не увидел, а на земле лежала женщина в полусгоревшем платье, обожжённая до черноты. Отец Сергий понял: это она, та самая, из-за которой Паша Седов потерял себя. Священник взял её за руку, пульс не ощущался.

Священник обернулся к проёму в стене церквушки — будто глянул в духовку! — всего в нескольких шагах от входа лежал Пашка.

Перекрестившись, шепча «Отче наш», священник шагнул в огонь. Жар заставил его согнуться, прикрывая лицо руками, он добрался до тела друга, схватил за куртку и попятился…

Гул пожара нарастал, предсказывая финал.

Едва отец Сергий и Пашка оказались снаружи, как стены сложились.

Пожарные, высыпавшие из двух красных машин, принялись за работу.

З. А.

«…»

Content

Яна Розова
Сожжённые цветы

Часть 1. Сатурн

Часть 2. Марс

Часть 3. Венера

Часть 4. Меркурий

Часть 5. Луна

Часть 6. ППС