Мария Федотова

Шалунья Нулгынэт

(маленькая повесть)

© М. Федотова, текст, 2017

© А. Борисова, перевод, 2017

© М. Алекса, иллюстрации, 2017

© Генри Пушель, издание, 2017

* * *

Предисловие

Рождённая во время кочёвки

Жаль, что ушла традиция давать детям настоящие имена. Те, которые только тебе одному и подходят. На встрече с читателями мы придумываем, как бы кого назвали, вспоминая, что же рассказывали родители интересного про наши первые дни жизни. А нашей гостье придумывать не надо. Она родилась 31 декабря 1946 года, в тайге, на перевале горы Кисилях Усть-Янского улуса в семье кочевых эвенов по дороге в участок Буур Хаайбыт. «Мама тогда буквально успела сунуть меня за пазуху, потому что остановить нартенных оленей было невозможно. Приехав в участок Буур Хаайбыт, покормили огонь, нарекли меня Марией Нулгынэт – по-эвенски «рождённая во время кочёвки», – рассказывает читателям Мария Прокопьевна Федотова-Нулгынэт, лауреат премии Владислава Крапивина. Затем она учит уральских школьников здороваться по-эвенски. Мы ищем на карте её посёлок Хонуу в Момской районе Якутии. Ого, как далеко от Урала! На северном полярном круге! Минус 60 и даже 70 градусов зимой! Всё же большая у нас страна. И так интересно узнавать, как живут разные народы. Взрослые и дети долго не отпускают писателя со встреч. Всё хотят узнать: и как оленьей упряжкой управляла, и как верхом на быке ездила. Как на рыбалку ходит с удочкой на хариуса, как одевается в минус 60, чтобы не замёрзнуть, умеет ли колдовать… Водитель библиотеки, охотник, качает головой: «Не, я, как вы, с лёта в утку не попаду…»

Мария-Нулгынэт ведёт кружок «Эвенская культура». Она привезла с собой национальные обереги с бубенцами, которые сделали её ученицы. Счастливчики, получившие сувенир, тут же привязали их к волосам.

Мария Прокопьевна владеет эвенским и якутским языками, она филолог, преподавала якутский язык в школе. Писать начала с детства. Сейчас у неё вышло двадцать книг для взрослых и детей.

В книге «Шалунья Нулгынэт» она рассказывает о своём детстве. Это только первая часть большой повести о жизни девочки с Крайнего Севера. Продолжение пока не переведено на русский язык.

«Стараюсь рассказывать детям простым языком о приключениях своих героев, привожу юных читателей к выводу о том, что никогда не следует руководствоваться ненавистью и злобой. В доступной форме знакомлю читателей с уникальной природой Севера и ее обитателями», – рассказывает Мария Прокопьевна о своей повести, которая в 2015 году получила премию Владислава Крапивина в специальной номинации «Малая Родина».

Перевела рассказы Ариадна Борисова – член Союза писателей России, писатель, переводчик с якутского на русский. Нашим читателям Ариадна Валентиновна известна детской повестью «Записки для моих потомков» (стала финалистом премии Владислава Крапивина 2010 года) и эпосом «Земля удаганок» (вошла в лонг-лист премии «Русский Букер» 2010 года).

Мария Прокопьевна вернулась домой, к ученицам, рыбалке, рукописям. А на Урале оставила куклу для театра – шалунью Нулгынэт. Теперь она ходит на встречи к читателям, рассказывает про удивительный край, мудрых людей и маленькую девочку Нулгынэт.

Нулгынэт – единственный ребёнок на всю округу. Но никогда не скучает, не жалуется, не ноет. Ещё она никогда не злится и не паникует. Не знаю, как другим читателям, а мне есть чему поучиться у Нулгынэт.

Ольга Колпакова,

писатель, член оргкомитета Международной литературной премии Владислава Крапивина

Мангай умчу

Благодатные осенние деньки. Я играю возле палатки. Рядом мама шьёт торбаза.

– Когда ты была маленькой, ты говорила разные смешные слова, – вспоминает она. – Например, «мангай умчу».

– А что это такое?

– Если находила ягодку голубики, сама не ела, несла мне. И кричала при этом: «Мангай умчу! Мангай умчу!»

– А-а, значит, я голубику так называла!

Днём с маленькой деревянной кружкой я отправилась «мангай умчулить». Вокруг палатки словно голубой дымок вьётся по кустам – полным-полно голубики, крупной, сладкой, с багряной мякотью под тонкой кожицей. Тропинки разбегаются в разные стороны, ягодные кусты зовут вперёд, и я отхожу всё дальше и дальше.

Вдруг позади меня кто-то часто и громко задышал. Я оглянулась: ой, кто это?! Огромная собака со светло-жёлтыми глазами ступала по моим следам. Я испугалась и, приговаривая: «Эй, уходи, чэт, чэт», припустила по тропинке. Собака угрожающе ощерила длинные острые зубы. Она, видимо, почувствовала запах детеныша чубуку[1] – из его шкуры пошита моя шубка. Пронзительно вереща, я кинула в собаку землёй. Она тоже испугалась, тихо повернулась и исчезла в кустах кедрового стланика.

Я наполнила кружку вкусными дымчатыми ягодами. Вернувшись домой, угостила всех «мангай умчу» и рассказала о встрече с собакой.

– Такая большая! Чуть не укусила меня!

Брат попросил меня показать место, где я видела собаку, а посмотрев на её следы, воскликнул:

– Глупышка! Волка за собаку приняла!

Мама взяла мою шубку и, что-то таинственно шепча, подожгла краешек-хвостик. Это было так смешно, что я не выдержала и расхохоталась.

На следующий день я снова пошла собирать «мангай умчу». Подражая матери, сделала вид, что тихонько приговариваю себе под нос, взяла спички и тоже подожгла край шубки. От паленой шерсти поднялся неприятный запах. Только после этого я решилась отдалиться от палатки.

Чтобы отпугнуть волка, я стала делать так каждый день. Но однажды случилось ужасное: огонь вспыхнул, я не успела затушить, и моя шубка сгорела дотла. Мама сильно рассердилась и отстегала меня тонким прутиком. Мне было очень обидно, я плакала и кричала:

– Я не виновата, оно само загорелось! Если бы шубка не сгорела, я бы её сама наказала, чтобы слушалась!

Взрослые почему-то рассмеялись.

– Не вижу ничего смешного! – рассердилась я вконец.

Вот ведь какие эти взрослые! Я осталась без шубки, меня вздули, а они ещё и потешаются! Вот соберу много «мангай умчу» и ни за что не поделюсь с ними, никогда не поделюсь!

Мамочка Омни

Была у нас важенка по имени Омни. Я не умела доить важенок, как мама, поэтому она разрешала мне сосать молоко у Омни. Обняв важенку за задние ноги, я на несколько минут превращалась в маленького олешка-тугута. Молоко было вкусное и пахло оленьим мхом ягелем. Родные говорили:

– Омни твоя мамочка.

Потом Омни постарела. Ноги у неё стали больные, она уже не могла ходить под уздечкой. Колени важенки постоянно обдирались. Мама пыталась ей помочь, но упрямая болезнь не слушалась никаких лекарств. Омни теперь не гуляла со стадом, а бродила только возле палатки. Я жалела «мамочку» и после обеда делилась с ней лепёшкой. Омни быстро съедала свою половину и, заглядывая мне в глаза, снова тыкалась в ладонь…

Как-то раз Омни гуляла на травяном взгорке. Я, как всегда, припасла для неё половинку лепешки. Иду и вижу: Омни дерётся с большой худющей собакой. Я закричала что было сил, а когда увидела, что бок важенки красный, и с него свисают клочья разодранной шерсти, закричала ещё сильнее. Приближаясь, кинула в дерущихся горсть мелких камней. Вдруг послышался выстрел, и я упала от неожиданности. Из-за пригорка вышла мама с ружьем в руках и сказала сердито:

– Что за бессовестный волчище! Уже возле жилья на оленя напал!

Волк отползал в кусты. Мама снова выстрелила, и он перестал шевелиться. Омни, еле переставляя ноги, двигалась к нам. Я радостно бросилась ей навстречу, но мама поймала меня и закрыла рукой мои глаза, шепча в ухо:

– Не смотри, доченька, не смотри…

Я закричала и принялась выдираться из её рук, а мама упорно тащила меня в палатку. Лежа на расстеленных там шкурах, я плакала до тех пор, пока не уснула…

– Омни больше нет с нами, – сказали мне утром.

Я уже знала об этом, но непослушные слёзы тут же закапали. На улице висела волчья шкура. Я схватила нож и давай её колоть:

– Вот тебе, вот! Из-за тебя не стало Омни!

Немного успокоившись, стояла долго, молча, глядя на пригорок, где только вчера гуляла моя важенка. Потом я часто приходила с лепешкой на травяной взгорок, делила её надвое, съедала свою половинку, а после, плача, половинку «мамочки» Омни…

Привези мне солнышко

К нам в гости пришёл незнакомый человек. Говорок у него быстрый, пересыпанный частым смехом. Человек толстенький, и смех круглый, будто камешки с горки катятся. Он даже сидеть не может спокойно, и мне кажется, что гость вот-вот свалится от хохота. И одежда у него другая, на нашу непохожая. Непонятно: то ли он нарядный такой, то ли ему больше одеть нечего. Я сижу рядом и украдкой трогаю полы его пальто. Мама сердито на меня поглядывает. Гость гладит меня по голове:

– Ах ты, вихрастенькая девчоночка! Ма-ахонькая! Звать-то как?

– Нулгынэт. А тебя?

– Василий Георгиевич. Скоро снова к вам в гости приеду. Какую игрушку тебе привезти?

Я в большом удивлении.

– Камни, что ли? Их и здесь полно, зачем возить.

Гость тоже удивился.

– О каких камнях она говорит? – спрашивает у мамы.

Мама смущена.

– Девочка играет камешками и других игрушек не знает.

– А ведь других игрушек на свете много! – обращается он ко мне. – Например, бегающие машинки, летающие самолётики, разные гудящие, звенящие и поющие игрушки. А для таких девчоночек, как ты, – красивые куклы. Что же тебе привезти?

Я в замешательстве. Не пойму, о чём это он. Поэтому выпаливаю сгоряча:

– Привези мне солнышко!

Гость опять удивился:

– Солнышко?

– Как только замерзну, повешу в палатке повыше и греться стану!

Я принялась подыскивать место для солнца. Гость тоже осматривается, думает, куда лучше поместить подарок. Хлопнул себя по колену и сказал весело:

– Ну что ж! Привезу тебе солнце!

Мне тоже сразу стало весело. Мечтаю:

– Всем, кто в палатках живёт, поделюсь солнышком! Пусть людям всегда будет светло и тепло!

Пенка

У нас была белая, как молочная пенка, собака.

– Пенка, а ну, дров занеси! – кричит, бывало, брат из полога.

Пенка тут же заносит в зубах полешки для топки.

Подражая брату, я велю собаке:

– Пенка, дров занеси!

Та будто не слышит. Я кричу громче. Пенка «не понимает» и, виляя хвостом, ластится ко мне. Тогда я кричу ей в ухо и пытаюсь затолкать полешко в пасть. Обидевшись, собака перескакивает через меня и отбегает в сторону. Вид у неё укоризненный.

Пенка была очень умной собакой. Хоть и не слушалась, а от смерти однажды меня спасла.

Летом во время сильного ливня мы с родными пересекли вздувшуюся от дождя реку. Вдруг мой олень оступился и упал. Я с головой погрузилась в воду, даже крикнуть не успела. Свет померк, в ушах звон, в мозгу одна мысль бьётся: «Сейчас утону… Утону!»

Очнулась: лежу на берегу. Пенка облизывает мне лицо. Хочу сесть, а невозможно, живот какой-то надутый, тяжёлый, голова тоже не поднимается. Тут родные подбежали. Брат перевернул моё тело вниз головой. Сразу вода, как из ливневой тучки, полилась. Он потряс меня ещё, взял на закорки и побежал. Мама растерла насухо, намазала чем-то тёплым и жирным. Я хорошенько помотала головой, и уши освободились от водяных пробок. Мама то и дело давила на мой живот. Вода продолжала выливаться из меня толчками до тех пор, пока живот не стал худой, как прежде.

Утром я проснулась совсем здоровой и увидела, как мама гладит Пенку, а брат отрезает и даёт ей лакомые кусочки мяса.

Потом всё было, как раньше. Я кричала собаке в ухо, чтобы она принесла дров, а та делала вид, что не слышит и укоризненно на меня посматривала…

Смерч

Мы остались вдвоём с дедом. Он что-то мастерит из железа, я играю железными огрызками. У дедушки всегда припасён кусок сахара для меня. Я этот сахар съедаю не сразу, пососу немного и бережно кладу в карман. Такого лакомства, как у деда, ни у кого нет. Когда на меня находит щедрость, я делюсь кусочком с другими. Тогда они радуются и угощают, кто чем может.

Сплю я на дедушкином узорчатом сундуке. Спать на нём удобно и совсем не жестко. Я люблю просыпаться и видеть, как дед хлопочет над чайником и готовит еду на завтрак.

До завтрака выхожу погулять. Ветра нет, но слышен какой-то странный звук, будто кто-то большой неподалёку ломает ветки. Я зашла за пригорок. Сижу, играю. Называю камешки и палочки разными именами, они для меня как живые.

Вдруг раздался пронзительный свист ветра и громкий человеческий крик, потом кто-то сердитый принялся греметь посудой. Порыв ветра бросил мне в лицо землю и мелкие щепки. Я покатилась с пригорка и вижу: наша палатка летит, как огромная страшная птица, а узорчатый сундук лихо скачет вниз по горе. Деда нигде нет. Наверное, с ветром улетел. Я испугалась и громко заплакала. Вдруг слышу слабый оклик: дедушка подошёл. Одежда на нём местами порвана, лицо в ссадинах…

– Какое счастье, что ты, внучка, на улице заигралась! Он и меня-то, человека взрослого, чуть не убил, а детку малую запросто бы с собой унёс!

– О ком говоришь? Кто чуть тебя не убил?!

– Смерч. Такого сильного, как сегодня, я не помню.

– А ты видел, какой он сильный? – я подумала, что смерч – человек.

– Сама же видела, как жилище летело. Знать, сильный…

«Неужели сильнее деда?» – удивляюсь я про себя.

– Деда, а что, он тебя на руках подбрасывал?

– Нет у него рук. Смерч – не человек, просто очень-очень сильный ветер. Как щепку меня бросал… Как только жив я остался!

– Дедушка, а значит, я тоже не умерла?

– Что ты, что ты! Вот беда! Такая маленькая! Старушкой станешь, тогда и умрёшь! – Дед часто задышал, схватился за грудь: – Больше не говори так! – и погладил меня по голове.

– Деда, а ты старик?

– Старик.

– А когда-то был старушкой?

– Был, был, внучка, – рассеянно отвечает он, подбирая непобитую посуду. – Пойдём палатку ставить.

Я собирала разбросанную повсюду утварь и думала: «Вот и я когда-нибудь стану стариком…»

К приходу родных у нас уже всё в порядке. Словно и не бывало никакого смерча.

Белый оленёнок

Брат принёс крохотного оленёнка. Он белый, как только что выпавший снежок, шёрстка мягкая, блестящая. Я даже среди белых оленят таких белоснежных не видела. Он мне сразу понравился.

– Недоносок, не сегодня, так завтра помрёт. Шкурку снимешь, – сказал брат маме и поспешил обратно в стадо.

Я погладила тугута. Моё сердце больно сжалось от слов брата, в голове зазвенели жалобные колокольца: «Умрёт, умрёт…»

– Спи, не бойся, – шепнула оленёнку. – Если будешь долго спать, скорее вырастешь.

А он и глазки не открывает.

Тут мама подошла с ножом.

– Мамочка, не убивай его, прошу тебя! – закричала я и прикрыла собой малыша.

– Он все равно умрёт, дочка. Недоношенный…

– Не умрёт! – расплакалась я. – Выкормлю…

Оленёнок еле дышал. Хочу покормить – рта раскрыть не в силах. Да ещё, оказывается, передние ножки крепко сжаты, поэтому даже стоять не может. Грудь плоская, мало в такой места для дыхания.

Плачу об оленёнке. Лучше ему не становится. Наоборот, только хуже. Две ночи подряд засыпала я в траве рядом с белым тугутом. А просыпалась в палатке, даже не помня, когда меня занесли.

Утром бегу к оленёнку. Лежит, как пустая шкурка. Из боязни, что собаки могут растерзать моего любимца, держу их на привязи.

– Не мучай бедняжку, и сама не мучайся, – уговаривает мама.

– Не дам убить! – горячо возражаю я.

Наступила третья ночь. Я боюсь, что, когда усну, оленёнка убьют, и стараюсь не спать. Ему трудно дышать. Не знаю, чем помочь, только плачу. Наконец, в отчаянии бужу маму. Мама прижимает меня к себе:

– Ничего не поделаешь…

Умер мой белый оленёнок.

Мама завернула меня, обессиленную от слез, в одеяло, уложила с собой. А утром тугута уже не было на прежнем месте. Его вообще не стало на свете – белого-белого, белоснежного. Недоношенного…

Собачье ухо

Пастухи отлавливают важенок. Мама собралась их доить.

– Дочка, принеси ведро!

Все вёдра в палатке полны воды. Я стою в нерешительности.

– Эй, вёдра где? – сердится мама.

Я попробовала поднять ведро с водой, но даже сдвинуть с места не удалось. В сердцах пнула ведро ногой. Вода выплеснулась на постель, замочила полы моего пальтишка. Тогда я вылила воду и вынесла ведро. Мама меня похвалила. Она надоила полное ведро молока! Оленье молоко густое, жирное. Я зачерпнула кружкой, отпила – вкуснотища!

Все пошли обедать, а я осталась. Меня томило недоброе предчувствие. Пастухи вдруг громко закричали. Я испугалась и побежала за стадом к маленькой речушке.

«Подумаешь – мокро! Ничего страшного! Высушат, – успокаивала я себя. – А как высушат, так и забудут о пролитой воде. Только тогда домой вернусь».

Вдруг сзади послышался топот. Я, конечно, припустила изо всех сил, но огромная ручища ухватила меня за плечо. Не растерявшись, я призвала собаку Пенку. Она отозвалась звонким лаем и через минуту напала на моего преследователя. А это, оказывается, пастух Никус. Пенка схватила Никуса за ногу, рычит, головой мотает. Он кричит… Тут прибежала его собака, и они с Пенкой стали драться. Никус сел на землю, а я помчалась домой.

Увидев, как родные развешивают одежду, я почувствовала себя ужасно виноватой и заплакала.

– Не плачь, Никус пошутил, – сказала мама.

Хромая, подошёл Никус. Мама завела его в палатку, чем-то помазала укус на ноге, перевязала белой тряпкой.

– Хорошо, что хоть моя собака вступилась, а то бы твоя Пенка совсем меня съела, – плачет Никус. Горько плачет, даже подвывает. Или опять шутит? Мне всё равно его жалко. Я же не просила Пенку так сильно его кусать!

– Никус, хочешь, я Пенку плакать заставлю?

Я подозвала её и крепко укусила собачье ухо. Пенка жалобно завыла.

Никус от удивления перестал плакать и вдруг оглушительно захохотал. Остальные тоже засмеялись. Я хотела обидеться, но и мне стало смешно.

Ухо Пенке я помазала костным жиром. Другие собаки слизывали жир и лечили Пенку. Ухо зажило быстро, гораздо быстрее Никусовой ноги. Зато меня с тех пор никто не пугал, даже если, бывало, провинюсь.

Туллай

Я раньше не представляла, что, кроме меня, существуют дети. Как себя помню, среди всех такая маленькая была одна я.

Однажды с незнакомой женщиной пришёл смешной человечек.

– Мама, отчего он совсем низенький? – удивилась я.

Мама засмеялась:

– Он просто ребёнок. Такой же, как ты! Потом поиграете вместе.

Женщина нас познакомила. У мальчика было ласковое имя Туллай. Я сказала, что меня зовут Майыс, а второе имя – Нулгынэт.

– Вот и меня зовут Марией, – обрадовалась женщина.

Гостей усадили за стол. Мне не терпелось поиграть. Я дёрнула Туллая за рукав и, показывая свои «сокровища», разлила его чай. Новому другу понравилась моя коллекция разноцветных камешков. Туллай тоже хотел играть, всё время вертелся, поэтому, когда ел мясо, порезался ножом. Показалась кровь, Туллай заревел. Мария осмотрела руку и сказала, что порез неглубокий. Туллай сразу замолчал, и мы пошли играть.

Я заявила, как полноправная хозяйка:

– Когда к нам издалека приезжают гости, мы забиваем какого-нибудь олешка. Выбирай из этих, какого тебе больше всех хочется съесть?

Туллай ужасно обрадовался и начал бегать вокруг стада.

– Этого! – закричал он, гоня моего белого тугута.

– Он тощенький, невкусный ещё! – завопила я и с неприязнью подумала: «Ну надо же, из всего большущего стада выбрал именно моего оленёнка!»

Молча посидели на бревнышке. Туллай присмотрел ветвисторогого оленя старшего пастуха Эрчэни:

– Тогда этого!

Я вспомнила, что Эрчэни обещал мне оленя. Может, этого и отдаст.

– Ладно, гони его в петлю!

Закинула аркан, затянула петлю на оленьих ногах и привязала аркан к дереву.

Из палатки выбежали женщины.

– Зачем поймала?! – закричала мама.

– Радость большая, – сказала я важно. – Туллай приехал. Вкусное мясо надо.

– Но ведь олень принадлежит Эрчэни!

– Эрчэни обещал мне ветвисторогого! – я в это уже сама поверила.

Рвущийся из петли олень упал и подвернул ногу. Мама развязала веревку, но он почему-то не смог встать. А тут появился его хозяин.

– Ты ведь хотел подарить мне этого оленя, правда? – закричала я, прыгая и пытаясь заглянуть Эрчэни в глаза. – У меня радость – Туллай приехал!

Пастух посмотрел на моего гостя, на меня, взял Туллая подмышки и подбросил высоко-высоко! Туллай завизжал от радости и страха, а я запрыгала вокруг – тоже от радости. Я поняла, что Эрчэни подарил мне оленя. Я не обманула гостя!

Вечером мама с Марией сварили мясо, и я узнала, что Мария – сестра Эрчэни, а Туллай – его племянник, поэтому ветвисторогого забили в честь встречи родных. А мне пастух подарил другого оленя.

Сопливые люди

Зимой я строю дом из снежных плит и делаю длинные норы в сугробах. В норы прячу собак. Варежек у меня нет, вместо них мукчу – зашитые рукава мехового комбинезона. В мукчу небольшие отверстия, я вытаскиваю из них руки, потом снова грею внутри. Мукчу постоянно мокрые. Шкура, из которой они сшиты, не успевает высыхать и портится. Мама пришивает новые рукава, тыча мне в нос сгнившие:

– Бессовестная девчонка! Ни мать, ни вещь ей не жалко!

Брат шутит:

– Говорят, если тыкать испорченные мукчу в нос, человек становится сопливым.

– Пусть бы лучше сопливой, да бережливой была, – вздыхает мама.

Однажды к нам приехал русский ветеринар. Беспрерывно сморкается и чихает. «Наверное, свои мукчу бережет», – догадываюсь я. Спросить не решаюсь. Да и разговор они с братом ведут не по-нашему.

– Спроси, отчего у него нос такой длинный и сопливый, – пристаю я к нему.

– Чего?! Иди, не мешай, – сердится он.

Я хожу за ветеринаром по пятам, приглядываюсь к его носу. Он спотыкается об меня и быстро-быстро что-то говорит. Глаза у него синие, как льдинки. Бедняга. Совсем больной, вот и с глазами у него не в порядке…

Гость и брат целыми днями возятся с больными оленями. Я слежу за лечением. Под вечер, усталая, говорю маме:

– А ведь русский-то сильно болеет! Даже глаза посинели… Ты мне, мама, больше не суй мукчу в нос, лучше палкой по голове стукни…

За ужином я села рядом с ветеринаром. Он продолжает швыркать носом. Я не выдержала, встала, да как засуну ему свой палец в нос! Гость не растерялся – взял и прищемил пальцами мой!.. Сразу стало мокро и противно.

– А ну-ка, иди высморкайся! – крикнул брат. Я выскочила на улицу. Сморкаюсь старательно, громко, чтобы дома слышали.

Зашла, скромно села с краю. Родные о чем-то разговаривают с гостем. Вдруг он помял бумажку и снова зажал мой нос! Я схватила лучину и ткнула его в бок:

– Этим меня по голове ударь, а нос мой не трогай!

Он удивился, вытаращился на меня. В глаза смотреть страшно, такие синие!

– Вот так ударь, вот так! – я несильно стукнула себя лучиной по лбу.

Ветеринар пожалел меня и дал конфету. Я вежливо поблагодарила по-русски:

– На здоробье.

– Зачем тебе надо, чтобы все тебя по голове стучали? – сурово спросил брат. Мама его поддержала:

– Когда я была маленькой, стеснялась чужих, а ты ко всем лезешь!

А я не умею стесняться. Я люблю разговаривать с чужими, от них можно узнать много нового. Гостям нравится со мной общаться. Смеются всё время. Если человек смеётся – значит, доволен разговором. Разве не так?

Немного погодя мы с ветеринаром подружились и стали понимать друг друга без слов. Он подарил мне открывашку для банок и научил, как открывать. В это время как раз привезли консервы в стеклянных банках, и ко мне стали приходить люди. Я куда-нибудь пряталась и выходила с уже открытой банкой. Меня хвалили и даже приносили угощение. Некоторые просили показать открывашку, но я не показывала. Могли же мы с русским, как сопливые люди, иметь свои секреты.

Где человек?

У всех пастухов одинаковые шапки. Они путают их и выясняют, где чья. Зовут меня. Нюх у меня острый, как у Пенки, и наблюдательность отличная. По запаху и виду шапки я быстро определяю владельца.

– Это шапка Никуса, эта – Эрчэни, вот Ванчика. Кривая – Екю, мохнатая – брата, приплюснутая – мамина, а это – моя!

Всем нравится, как я «узнаю» шапки. Мы в шутку относимся к ним, как к живым, и даём имена. Если, к примеру, наступишь нечаянно на упавшую шапку Никуса, он кричит:

– Ой-ой, не топчите Никусову голову!

Екю говорит о своей нежно:

– Кривулька моя.

Брат называет шапку Сюркэчэном, его и самого так зовут. Мою вешают со словами: «Шалунья Нулгынэт».

Если кто-то приходит к нам в моё отсутствие, я сразу узнаю об этом по запаху.

– Мама, кто был?

– Начальник из района. Привёз тебе конфет.

– Ух ты! Много? Хватит всем по одной?

– Вон кулёк лежит, – мама отвлекается от шитья, смотрит недовольно. Ей не нравится, что я всё раздаю. – Опять себе ничего не оставишь?

– Плакать будут, если не поделюсь. Помнишь, как плакал Екю, когда ему конфетки не досталось?

– Нарочно!

– Ничего не нарочно! Чай пил и плакал. Я видела – щёки были мокрые.

– Ага, чаем плакал…

Запах у конфет чудесный. Одну я тут же кладу в рот. Сладко!

– Мама, скажи брату, пусть поймает моего тугута.

– Зачем?

– Конфетой угощу. В прошлый-то раз не угостила, Екю свою конфету отдала.

– Ладно, скажу. Иди, не мешай человеку…

– Какому человеку? – оглядываюсь я. Кроме нас с мамой, в палатке никого нет. – О ком ты?

– О себе, – ворчит она. – Что я – не человек?

– Конечно, не человек! – хохочу я. – Ты же мама!

Лесной

Переезжаем. На дороге слякоть, снег вперемешку с водой. Я кругами скачу на олене по кличке Санырыкан. Мама посылает меня на помощь пастухам. Я рада, еду искать оленей. Надо пригнать отставших в стадо.

Увидела чернеющего в кустах тальника оленя. Приближаясь, заметила, что он подозрительно лохматый. Мой Санырыкан вдруг остановился как вкопанный, что-то почуял. Завертелся подо мной на одном месте. А тот чёрный, кого я поначалу приняла за оленя, встал на задние ноги, как человек!

Страшный, чёрный человек! Меня словно по голове ударило. Санырыкан попятился. Да и чёрный испугался, побежал, скрываясь в тальнике. И я только тут по-настоящему испугалась: «Это, кажется, лесной!» (Так называют у нас медведя.) Я повернула оленя и резво поскакала к маме. Пусть уже пастухи сами олешек собирают, а то мы с лесным друг друга боимся!

Гуси

В начале весны тундра голая, кругом ни деревца, ни кустика. Олени нагружены поленьями для топки. Уток-гусей видимо-невидимо. Кажется, сам воздух звенит, дышит, играет. От звонких криков вся тундра трепещет. Я никогда не видела такого птичьего изобилия и верчусь во все стороны. Хочется рассмотреть птиц, поэтому слегка отстаю от своих.

Пёс Утикан вдруг начал драться с огромным гусем. Гусь сидит на собаке и злобно дерёт мех с её шкуры. Клочья шерсти так и летят во все стороны! Я подъехала ближе. Утикан взвыл от боли и радости, что я рядом, прыгнул ко мне. Вся морда в крови. Я испугалась за пса, припустила к остальным. Рассказала им о случившемся, а все почему-то рассмеялись. Мама сказала:

– Утикан ещё не видел гусей. Вот и познакомился. Другие-то собаки, видишь, учёные, и не лезут к ним.

– Почему брат на гусей не охотится? Их ведь много…

– В это время никто не охотится. У птиц детки маленькие.

– А осенью?

– Осенью можно.

– Гусиное мясо вкусное, – вздыхаю я.

– Так ты проголодалась? Погоди, немного осталось терпеть, доедем до бабушки Иргичэн, она покормит.

– А я и не знала, что у нас есть такая бабушка!

– Ой, грех! Не кричи имя громко, это я духа местности так называю, – шепнула мама.

Я оглянулась. Мне показалось, что кто-то нас слышит. А может, и видит? Оглядываюсь кругом: за каким пригорком скрывается дух бабушки Иргичэн?

Лоси в тундре

Разбили стоянку в местности Иргичэн. Я играю неподалеку от берестяного чума, где мама что-то варит на костре. Пастухи спят, намаявшись ночью с оленями.

В нашу сторону, кажется, движутся двое – в тундре издалека всё видно. Для людей слишком крупные, на оленей непохожи, да и на всадников тоже. Я зову маму.

– Лоси, лоси в тундре! Беги, буди брата! – кричит мама.

Я забежала в чум, дёргаю брата за ноги:

– Эй, вставай! Лоси в тундре!

Брат сердито хлопает сонными глазами:

– Не мешай спать!

Завернулся в одеяло, голову закутал.

Я соображаю: наверное, лоси – это что-то страшное. Не зря же мама будить отправила!

– Вставай, лентяй! Мама велела встать – лоси в тундре! – я чуть не плачу.

– Э-э, о чём ты говоришь?

– Лоси в тундре! Вставай! – уже кричу изо всех сил.

– Ладно, только не ори так, встаю уже…

В это время слышится звук выстрела. Затем другой, третий… Я выскочила на улицу.

– Мама, в кого стреляешь?

Вглядываюсь туда, куда смотрит мать. Тех двоих нет и в помине.

– В лося стреляла. Один ушёл. Пусть, – сказала мама радостно. – Зато во второго попала. Хорошо, что появились, как раз мяса нет. Это ты, дочка, поохотилась зоркими глазами!

Мама меня поцеловала. Я подпрыгиваю, пытаясь увидеть застреленного лося. Из чума выбежали опоздавшие пастухи.

– Кто стрелял?

Мама громко щелкнула ружейным затвором.

– Э-э, лоси! Лоси в тундре, – отвечаю гордо. – Это я глазами охотилась!

– Чего заладила – «в тундре» да «в тундре», глупышка, – ворчит брат. – Сказала бы просто «лоси», и всё!

Посадил меня на плечо, и я увидела что-то тёмное в том месте, где шагали те двое.

…Ох и вкусное, ох и жирное было мясо! «Давно такого не ели», – хвалили пастухи. Говорили, что я славная охотница!

Игрушки

Однажды приехали в странное место, полное красивых пёстрых камней. Я собираю их по цветам. Светлые блестящие камешки называю сахаром и делаю вид, что ем их. На больших валунах «езжу», как на оленях. Строю белый, зелёный, коричневый домики. В коричневых у меня живут волки и медведи. В белом живу я сама. Перед тем, как идти спать, украшаю свою «деревню» красноватыми камешками. Оставляю сторожить белого каменного пса. Говорю ему:

– Хорошо охраняй!

Обещаю принести вкусную косточку, глажу по «голове».

Утром в нетерпении спешу к игрушкам. А их нет! Забрал кто-то. Плача, бегу домой. – Кто мои игрушки спрятал?!

– Эге, сестричка, вчера я видел геологов. Наверное, они взяли твои камни, – предположил брат.

Я возмущена.

– Они что – других не могут найти? Пусть отдают мои игрушки обратно!

Брат меня жалеет.

– В гости звали. Не плачь, я с ними поговорю.

Весь день жду брата. К вечеру он привёл русского дяденьку. Я побежала навстречу:

– Почему так долго? Камни, что ли, друг у друга отбирали?

– Кто же дерется из-за камней? – засмеялся брат. – На, вот тебе за твои камушки, – дал мне что-то, завернутое в бумагу. Я хотела развернуть, но незнакомый неприятный запах ударил в ноздри, и я от неожиданности уронила пакет на землю. Брат поднял пакет. Удивительно: в нём оказались маленькие человечки и зверюшки! Мягкие и свистят, как птички! Попробовала на зуб – кажется, пустые внутри.

– Почему оленей нет? – спросила я строго. – У меня много каменных оленей было! Назад их верните. Скажи ему, – велела брату.

Он перевел. Русский рассмеялся и что-то достал из кармана.

– Это мячик, – подал что-то яркое, круглое, с узором. Я взяла осторожно. А вдруг какая-то хитрая штучка? Но нет, он действительно походил на тот, что обычно шила мне из меха мама.

Я подбросила подаренный мяч. Он подпрыгнул, оттолкнулся от земли так весело и ловко, что я забыла об оленях и других игрушках. Играла в мячик почти до ночи! Остальными свистела. Подкравшись к чьему-нибудь уху, нажимала на игрушку, и та – пи-пи-и-и-и! – свиристела, как попавшая в петлю птаха. Человека брала оторопь, а я отбегала подальше и хохотала до упаду. Всем надоела своими свистульками, у мамы даже голова разболелась. Брат начал на меня сердито покрикивать. А я перед сном тайком сунула игрушки под постели. Свист, вопли, гомон! То-то было веселья! Все на меня разозлились, я устала от смеха и уснула.

Хотела и на следующий день повеселиться, да кто-то из моих свистулек выковырял железные пробочки. Перестали игрушки свистеть. Я закричала:

– Где пробки? Кто мои игрушки без голоса оставил?!

– Это не я!

– Не я, – отпираются.

Никто не хочет признаваться. До сих пор не признаются, вот какие!

Наша спасительница Мухала

Небольшой пригорок, на котором остались мы с мамой и десяток малорослых оленей, со всех сторон окружён водой – белесой, как чай с молоком. Сидим в крохотном чуме. Дров нет. К счастью, отдельные поленья можно найти в воде. Мама «заарканивает» их, как олешек, и подводит к берегу. Топляком оживляем печку. Иногда нет и этих поленьев.

Руки у мамы распухли от холодной воды. Почти ничего не держат, поэтому вся работа легла на мои плечи. Ловлю поленья, рублю, топлю печь, готовлю пищу под маминым руководством. Тут и еда кончилась. Можно было забить оленя, но руки у мамы совсем отказались работать, еле двигаются, а я ещё маленькая, не смогу поднять ружьё. Мы три дня ничего не ели.

Утром я вышла из чума и увидела, что собака Мухала треплет зайца. Мокрые оба. Видимо, заяц тонул, и собака его поймала. Я легко отобрала еду у Мухалы, та только поворчала немного.

Я приволокла добычу в чум. Освежевала, мясо промыла. Мама говорит:

– Вырежи печень и съешь сырой. Это хорошо подкрепит.

Так я и сделала. Печень была неприятной на вкус, но что делать – надо подкрепиться.

Пошли топляк собирать. Мама накинула рюкзак на плечи:

– Что найдёшь, кидай в него.

В печке затрещал весёлый огонь, и так вкусно запахло!

– Не ешь много, – советует мама. Я-то, конечно, готова съесть всё сразу. Поела и уснула. Как хорошо спать, когда в желудке тепло!

Мухала ещё несколько раз приносила зайцев и уже не ворчала, что я их у неё забираю. Для всех охотилась. Руки у мамы немножко зажили, скоро она смогла убить из ружья оленя. Собака перестала охотиться, тоже сытая. Наводнение понемногу спадало. Приехал брат с пастухами и забрал нас с островка.

…Мухалы давно нет, но я всегда помню, как она спасла нас от голода.

Счастье

Как-то раз зимой собралось много народу. Согнали оленей в одно огромное стадо, давай считать. Некоторых приготовили на убой. Приехало начальство, каждому пастуху выделили по новой палатке с новой железной печкой. Даже Ванчик такую палатку получил, а ведь он совсем ещё молодой. Бежит, ликуя, вприпрыжку, а за ним бегу я. Его радости так много, что хватает и мне. Пастух поёт:

Какой я счастливый!

Мне подарили радость –

Красивую палатку с печкой,

Я поймал удачу,

Охо-хо-хо-хо!

– Ванчик, можно, я буду петь твою песню? – спрашиваю я, еле поспевая за ним. Заглядываю в его весёлое лицо.

– Если чувствуешь счастье, пой, конечно, мне не жалко, – разрешает он.

– Охо-хо-хо-хо! – пою я каждому, кого встречаю на пути. – Мне подарили радость!

– Чего раскричалась? – сердится брат. – А ну перестань!

– Я не кричу, а пою. Я сегодня счастливая, вот и пою от радости! Охо-хо-хо-хо! Слышишь, как красиво получается?

– Ну, если счастливая, тогда ладно, – улыбается брат. И я слышу, как он тоже тихонько начинает напевать!

К вечеру тут и там слышится полюбившийся мотив. Я думаю: «Какой день хороший! Все-все счастливые!»

Ужинаем вместе, собравшись в самой большой палатке. Весело, шумно. Люди делятся новостями. Мне тоже хочется поделиться.

– Послушайте! – говорю я, и люди оглядываются. – А ведь мы сегодня счастливые!

Они удивляются, смотрят друг на друга.

– Девочка права!

– Так и есть!

– Праздник!

Все со мной согласились. В глазах у людей заплясали солнечные зайчики.

Этот день я крепко запомнила. Если радостно одному хорошему человеку, то всем, кто рядом, тоже становится радостно. Наверное, это и есть счастье!

Бережливая хозяйка

Сварили свежей оленьей крови и потроха. Из костей ног выбили вкусный мозг. Брат разрубил голову оленя, мама подвесила на шесте над костром олений язык.

– Давай, сами съедим язык, когда все уйдут? – шепнула я маме.

– Нет, я приготовлю его твоему брату, – сказала она. – Придёт с охоты усталый и полакомится.

– Может, и меня кусочком угостит, – вдохнула я.

Через несколько дней брат вернулся с охоты, привёз сумку, полную лосиных языков. Мама повесила их коптить. Сказала, что есть языки будем только летом. Мяса она навялила целую груду и набила им кожаные сумы. Мне дала маленькую сумку с мясом:

– Грызи, не разбрасывай.

Я его не ела, стерегла и прятала от собак.

Наступило время, когда съели всё сушёное мясо из больших сум. Только в моей сумочке оно цело. Я была очень довольна собой. «Вот бережливая хозяйка», – думала о себе.

Летом у нас кончилось сливочное масло. Без масла сухая лепёшка горло дерёт. Мама достала копчёные языки, срезала с них тонкую кожицу и долго варила. Языки жирные, как масло.

Брат намазал лепёшку языковым маслом. Я зачерпнула лепёшкой из тарелки… Как вкусно! Мы ели это масло до тех пор, пока из посёлка не привезли сливочное.

Только к зиме кончилось моё сушёное мясо. Мы варили из него суп, сдобренный жиром, который мама вытопила летом из костного мозга.

Полезно делать припасы, они очень помогают в несытое время!

Никто, никого, ничему

Однажды мне дали на редкость бестолкового оленя, которого хоть пинай – не поднимешь. Я обиделась и сидела в палатке. Долго не выходила.

– Седлай верхового, поехали. Другого нет, – сказали мама с братом.

Я отвернулась, делаю вид, что не слышу. «Ничего, – думаю, – без меня всё равно не уедут». Но знакомые звуки отъезда всё-таки заставили подняться.

Побежала к оленю. Он, оказывается, уже приготовлен и взнуздан. Подвела его к пригорку, попробовала вскочить на спину. Несколько раз упала – выворачивается из-под меня, и всё тут! Что за непослушный!

Скоро меня разобрала ярость, и я от злости стукнула оленя прутом по носу. И вдруг!.. Глазам не поверила – упрямец упал на колени! Я удивилась и быстренько села, пока не передумал. Поскакала вдогонку матери и брату. Они услышали топот и даже не оглянулись… Ах, так! Я слезла с оленя и уселась на землю. А они – ноль внимания!

Едва скрылись из глаз, я снова ударила оленя по носу прутом. Он опять преклонил колени. И я поскакала как прежде.

Вечером пастухи смеялись надо мной.

– Оказывается, упрямство – вещь заразная! Кто садится на упрямого оленя, сам таким же становится!

– Ваш упрямец меня прекрасно слушается, – холодно ответила я.

Они пуще захохотали.

– Вот и забирай его! Самый глупый никому не нужен!

…Негодных ездовых брат купил у каких-то горных людей. Эти олени все были бестолковыми и упрямыми.

На следующий день, пока пастухи пили чай, я привязала верховых и хлестнула каждого прутом по носу. Олени забились, два оборвали привязь и сбежали. Я испугалась и спряталась за холмиком.

Выглядываю, жду, что будет дальше. К счастью, пастухи посчитали, что оленей взбудоражили собаки. Как ни в чём ни бывало, я весело выбежала из-за холмика. Пастухи, чьи олени удрали, отправились пешком.

Я тихо призналась во всем маме. Она удивилась:

– Никогда не видела оленя, который встал бы перед ребёнком на колени! – И задумалась: – Может, горные люди били оленей? Но у нас-то так не принято! О том, что ты проучила олешка прутом, никому не рассказывай. Возьми его себе и больше не бей. Если животных всё время бить, они становятся бестолковыми. От такого обращения даже умереть могут…

– А как учить?

– Просто покажи прутик, он и послушается. Потом без прута привыкнет. Страхом никто никого ничему хорошему ещё не научил.

Я ехала и пела грустную песенку: «Никто, никого, ничему…» И гладила оленя по шее: «Ничего! Мы с тобой подружимся».

Жеребёнок Тойтой

Возле нас остановились конные люди. Я увидела коня с большим животом. Хожу вокруг, смотрю, что делают, о чём говорят. Конные поставили палатки и разожгли костёр, угостили меня печеньем. Я принесла им сушёного мяса, и люди от радости отвалили мне целый кулёк конфет.

Утром встала рано. Рядом с нашей палаткой пасутся кони с путами на ногах – чтобы не сбежали. Вдруг вижу: на траве лежит крохотное существо, дрожит, пытается встать на ножки. Возле него лежит тот самый конь с большим животом, и из вымени у него течёт молоко. Я поняла: «Конь тугута родил».

Попробовала поднять малыша. Он маленький, но тяжёлый. Всё-таки удалось приблизить его к соскам. С трудом раскрыла рот палочкой, набрала из сосков молока в ладонь, накапала тугуту на язык. Потихоньку напоила из ладони. Потом он сам к вымени присосался. Я обрадовалась – значит, всё правильно сделала!

Дернула коня за хвост, а он не шевелится. Совсем. Я закричала:

– Эй, люди! Конь оленёнка родил, а сам умер, бедный!

Конные заспешили ко мне, засуетились вокруг коня. Слышу:

– Не смогла подняться… Рядом никого не случилось… Тяжёлые роды были…

– Кто подтащил его?

– Ребёнка коня? Я. Помогла ему начать кушать.

– Это не конь, а кобыла. А маленький – не тугут. Жеребёнок.

– Ай, молодец! – похвалил меня смешливый усатый дяденька. – Сама с вершок, а справилась! Если б не ты, мы бы и жеребенка лишились. Вот только чем его теперь кормить?..

– А пусть важенки его кормят! Мы оленят к разным важенкам подпускаем.

– И то верно, – задумался усатый.

Я медленно зашагала к палатке. Думаю с грустью: «Такие большие, а одного маленького прокормить не могут».

– Девочка! – вдруг окликнул меня дяденька. – А хочешь, мы отдадим тебе жеребёнка?

– Конечно, конечно хочу! – обрадовалась я. – Спасибо!

– Сумеешь вырастить, будет тебе добрый конь!

Я обняла лежащего жерёбенка, и тут подошла мама.

– А мне жеребёнка подарили!

– Ой, какой маленький! – мама наклонилась над ним, погладила. Усатый поднял малыша и отнёс к нашей палатке. Мама угостила дяденьку оладьями.

Через день конные уехали.

Жеребёнок выпивал много оленьего молока, всё больше и больше. Пришлось нам пить небелёный чай. Важенки маленького обижали, пытались боднуть, когда он к ним подступал. Вся моя жизнь наполнилась его прогулками, кормлением, обидами…

Мне казалось, что он не наедается. Пил много воды. Потом я стала кормить его мелким сеном и мучной болтушкой. Назвала любимца Тойтоем.

Скоро я едва доставала до его ушей. Бегаем вместе по траве. Мама уже не разрешает поить его молоком. Брат стал кормить Тойтоя.

– Он ведь мой, правда? – спрашиваю ревниво.

– Твой, твой. Сама к седлу приучать будешь.

Как человек, имеющий собственного коня, хожу гордо, заложив за спину руки.

– Ишь, какая важная у нас конная владелица! – смеются пастухи.

– А вы не знали? Так все конные ходят! – отвечаю я.

По предсказанию усатого дяденьки, Тойтой вырос добрым конём. Как-то раз, когда брат сломал ногу и полз домой из последних сил, Тойтой нашёл его и лег рядом, чтобы раненому было легче на него взобраться. Привёз и маму ржанием предупредил. С тех пор мой брат и конь неразлучны, хотя Тойтой, я знаю, больше всех любит меня.

Половинчатое сердце

Однажды разговор зашёл о нечистой силе, и я, конечно, вся превратилась в слух. Никус рассказывал, как он видел чёрта.

– Шёл раз вечером. Иду, не боюсь ничего, вдруг слышу – женщина кричит, да так страшно! Погнал оленя. Олень спотыкается, у меня голова кругом, упустил вожжи, он меня свалил и сразу сбежал. Иду пешком. Нож достал, рукоятку сжимаю. Попал, думаю, в бесовское место. Вдруг женщина меня по имени назвала. Я ещё сильнее перепугался, а голос, слышу, вовсю меня ругает. Что за ерунда? Остановился я, вижу: навстречу движется какая-то тёмная фигура. Голос точно как у Акулины, – Никус показал пальцем на мою маму. – Подошёл ближе, а это она хромает. Помните, я три года назад на закорках её притащил, когда она ногу подвернула?

Все захохотали.

– Эх, я-то решил было, что ты о настоящих чертях расскажешь, – сказал Ванчик.

– Да, и ты чёрт не настоящий, – вздохнула я.

– С чего это я – чёрт, глупая ты девчонка?

– Не ты ли давеча кричал, что поранил ногу? – оправдываюсь. – Никус ведь говорит, будто те, кто с ранеными ногами, наверняка не черти…

– Вот я настоящего чёрта видел, – насупился Ванчик. – У него был один глаз, одна рука, одна нога, рот большой, а сам чёрный-пречёрный…

Я прижалась к матери, еле дышу от страха. В глазах стоит жуткий одноногий, одноглазый чёрт с большим ртом. Чудится, во-он в том углу сверкают его острые зубы. Схватит меня сейчас и бросит в котёл…

– Как только сердце у меня не разорвалось! – говорит Ванчик.

Я на всякий случай крепко зажмуриваю глаза.

– А где ты его увидел? – заинтересовался Эрчэни.

– В одной старой избушке. Пусть, думаю, любое страшилище ко мне явится, всё равно не забоюсь. Печку затопил, сижу чаёк пью. Вдруг шаги. Хорошо слышно: скрип… скрип… И кто-то вдруг в дверь как кинется, как зацарапается! Я изо всех сил на неё налёг, с улицы ещё и собачий лай донёсся. Сердце чуть из груди не выпрыгнуло… А лай точь-в-точь как у моего Мойтурука. Что такое? Собака-то дома на прочной привязи сидела. Я специально пса завязал, чтобы не гонялся за мной, и родным велел присмотреть. Дверь всё же остерёгся открыть. Вдруг нечистая сила хитрит? Тут в печке дрова кончились, подтопить надо. Я разрубил лежанку. Жарко стало. Тихо. На дрёму потянуло. Не понял я, то ли сон, то ли явь, а вижу – прыгает вокруг меня демон. Тот самый, одноногий. Смеётся ужасно, зубами лязгает, в собаку превращается и лает громко… Неизвестно, что стало бы со мной, если б не Мойтурук. Он, оказывается, верёвку перегрыз и на помощь прибежал. Вначале-то я впрямь его голос слышал. Ох, бедное моё сердце!.. Правду говорю – чуть не разорвалось. Хорошо, что хоть вполглаза на чёрта смотрел. Может, потому и жив остался.

– Наверное, у тебя и сердце стало половинчатое, если ты вполглаза смотрел, – сказала я.

– Что за девчонка, ничего не скажи – все по-своему перевернёт, – сердится Ванчик.

«Вот почему Ванчик самый молодой, – догадалась я. – Все давно выросли, а он всё равно моложе всех! Это, конечно, из-за половинчатого сердца».

Посёлок

Мама сказала, что скоро мы с ней поедем в посёлок. Я пою о радости:

– Посёлок, посёлок, он такой весёлый!

Обычно оттуда привозят разные вкусные вещи и подарки для пастухов. Поэтому я собираю заказы. Хожу с карандашом и бумагой, подражая взрослым. Ванчику пообещала привезти щенка. Рисую на бумаге его лицо и рядом собаку. С остальными заказами поступаю так же. Обещаю привезти всё, что «записала».

Едем. Сижу внутри крытых саней, устланных мехом. Хорошо! Хвостики оленей смешно трясутся, белая дорога летит навстречу.

Прибыли в посёлок вечером. Я отсидела ноги и чуть не упала, вставая. Меня подхватила какая-то нарядная тётя, занесла в дом, усадила на кровать. В доме очень чисто, полы аж переливаются, много прозрачных окон.

Молоко у хозяев странного вкуса. Я решила, что оно испорченное и вежливо поставила на стол чашку. И мясо не было похоже на оленье. А вот хлеб с маслом мне понравился. Я намазала маслом два куска. Взяла две конфеты и положила рядом.

– Мама, дай мой белый мешочек!

Мама смотрит на меня настороженными глазами.

– Что ты?

– Конфеты с собой возьму.

Хозяйка по имени Марфа засмеялась и высыпала мне в ладони все конфеты из красивой стеклянной посудки.

– Подарок для пастухов, – объяснила я.

– Ах ты, пташка, – умилилась тётя.

Я огорчилась. О пастухах-то подумала, а поселковым гостинцев не привезла.

– Жаль, что ты ничего не заказывала, – сказала ей. – Но ведь я тебя раньше не знала. Вот теперь знаю и в следующий раз обязательно привезу тебе подарок.

Я вышла на улицу, и мама с Марфой за мной. Вытащили из саней два стегна мяса и собрались занести в дом.

– Мама! Ты зачем всё мясо отдаешь? Что мы сами кушать станем?

– Уж такую-то маленькую девочку найдём чем прокормить, – усмехнулась тётя, а мама почему-то покраснела.

С дочкой Марфы Айей я обегала весь посёлок. Увидела странного зверя. Не олень и не конь, разве что на собаку немного похож. Только на очень большую. На голове короткие толстые рога.

Айя поймала диковинного зверя за ухо и привела ко мне. Когда я хотела потрогать рога, зверь взял и облизал мою руку тёплым шершавым языком.

– Это твоя собака?

– Это корова Маначай. У неё очень хорошенький телёнок.

– Телёнок – её ребенок? Так вы его мне отдайте! Я как раз обещала Ванчику щенка привезти!

Айя захлопала глазами.

– Я говорю: корова это! Понимаешь? Ко-ро-ва.

Бросилась к дому. Я за ней. Слышу – кричит своей маме:

– Мама, Нулгынэт хочет забрать нашего телёнка!

Я подтвердила:

– Да, я хочу взять его с собой.

– Зачем он тебе?

– Ванчику обещала.

– Телёнка?

– Щенка…

– Ладно, спроси у мамы, возьмет ли она телёнка, – засмеялась тётя.

Мама сказала:

– Корова – не собака, совсем другое животное. Живёт зимой в коровнике, а у нас коровника нет.

– С нами в палатке будет жить, – настаиваю я.

– Что за упрямый ребёнок! – у мамы расстроенное лицо. – Не можем мы телёнка взять!

– Он просто большой, но всё равно как собака. Не вижу разницы.

– Люди едят коровье мясо, – объясняет мама. – Корову доят. А собак не доят и мясо собачье не едят.

– Не корова, не собака – просто зверь! – обиделась я и снова убежала на улицу. Посидела на санях. Сидела, сидела, замёрзла…

– Не плачь, – погладила меня по голове мама. – Тут не только коров, тут и собак много. Найдем хорошего щенка Ванчику. Вот управлюсь с делами, и домой…

Вволю наигралась я с поселковой ребятнёй. Им интересно – расспрашивают о нашей кочевой жизни, о стаде.

– У нас здорово! – рассказываю я. – Там я одна маленькая. На оленях езжу. Иногда взрослые берут меня охотиться на чубуку – горного барана. С мамой капканы проверяю. Весной вокруг полно уток и гусей. Если вижу гусиных птенчиков – убегаю.

– С птенчиками?!

– Зачем? От их мам. Защипать могут. Даже наши пастухи их опасаются. Стерхов тоже. Говорят, одному дядьке, который хотел яйца из гнезда взять, журавль клювом спину проломил…

Любопытству ребят нет конца. Я тоже много узнаю о посёлке. Мы долго и весело играем. Учу их играть в оленей. Делаем норы в сугробах. Дети не привыкли к долгим зимним играм и бегут домой замерзшие, но, отогревшись, снова ко мне. Пока я гощу в посёлке, во дворе не переводится детвора.

К отъезду у меня два мешочка подарков.

Побывали с мамой в магазине. Чего тут только нет! Я даже растерялась.

– Куплю, что хочешь, – говорит мама, а у меня в глазах пестрым-пестро! Всё нравится, выбрать невозможно.

– Давай весь магазин купим!

– Чем же я, бедненькая, торговать тогда стану? – сокрушается продавщица.

– Ладно, всё не возьму, – я зашла за прилавок и принялась выкладывать на него нужные вещи.

– Хватит, не унесем, – останавливает мама. Дети помогли нам сложить покупки в сани.

Подошёл какой-то незнакомый дяденька, протянул мне тетрадь и карандаш.

– Учись писать и считать. Ты бойкая, умная, для своих лет отличница!

– Я не отличница, – сказала я. – Я – Нулгынэт! А писать сама умею. Всё, что люди заказали, записала, вот! – показала ему бумагу с «записями».

– Почему так много буквы «о»? – спросил дяденька.

– Никакое не «о», это лица!

Он засмеялся.

– Молодец, Нулгынэт! Наверное, вырастешь писателем или учёным!

Когда дяденька ушёл, дети сказали, что он – учитель.

– Вот как! – обрадовалась я. – Значит, он будет и моим учителем. Я научусь писать все буквы, как лица!

…К ночи мы уже были на нашей стоянке. Я привезла щенков Ванчику и себе. Никто не остался без подарка.

У себя лучше!

У пёсика Утикана желтовато-чёрные подпалины на боках. В роду его были овчарки. Он недавно начал открывать глаза. Мама с братом говорят:

– Глазки только прокололись, когда хорошо бегать начнёт?

Я принялась разглядывать глаза у собак. Глаза как глаза, ни у кого проколотых нет. Сказала дома, а мне:

– О чём ты? Куда глаза денутся, есть у всех.

– А зачем вы тогда щенку их прокололи?!

Мама подняла Утикана, заглянула ему в мордочку и объяснила:

– Щенки рождаются слепыми, а когда глазки открываются, это называется «прокололись».

Ой, правда, глазки у щенка сизые ещё, совсем немного поблёскивают.

А если самой попробовать веки ему пошире открыть? Я дернула за собачье веко, и брат отобрал у меня плачущего пёсика:

– С ума, что ли, сошла? Незрячим сделать хочешь?! – да как даст мне подзатыльник!

Я заревела во весь голос. Больно не было, но в груди зажглось от обиды. А тут и мама добавила:

– Прекрати рыдать, плохое накличешь! – и погрозила прутом.

– Больше не мучай собачку! – велел брат. – Если будешь мучить, из Утикана никогда не вырастет охотничий пёс! Поняла?

Услышав это, я ещё горше заплакала.

– Замолчи! – мамин прутик прошёлся по моей попе.

– Ой, помогите! – закричала я во всю мочь. – Помогите, люди, тут вдвоём меня бьют!

На мои крики прибежала старушка-соседка Ачча и вступилась:

– За что ребёнка обидели?

– Щенка мучает, – сказал брат.

Старушка ласково коснулась моей мокрой щеки.

– Ну-ну, не плачь! Пойдёшь к нам?

– Пойду!

Я собрала свое игрушечное «хозяйство», надела поверх домашнего платья новое нарядное, взяла свою чашку и тарелку. Ни разу не взглянула на мать и брата. У двери сказала:

– Свою собаку Юрюмэ с собой забираю.

И вот мы с Юрюмэ зашли в соседский чум.

– О-о, Нулгынэт к нам в гости пришла! – обрадовался старик.

– Я не в гости, я насовсем к вам переселилась. Теперь вашей дочкой буду.

Старик заулыбался:

– Вот и славно! Будет теперь, кому дрова рубить, таскать, печь топить, лёд носить, а то ведь я-то старый стал!

– Новую дочку оладьями с сахаром угощу! – засуетилась старушка Ачча.

Я сидела между стариками, пила чай с молоком и вела с ними разговоры о жизни. О том, что я к ним переехала – ни слова.

После сытной еды и приятной беседы мне захотелось спать. А спать-то и не на чем. Постель дома осталась.

– Ой, нет у меня тут ни одеяла, ни подушки, – закручинилась я.

– За чем дело стало? – говорят старики. – Иди да принеси.

Но я уже поняла, что даже если принесу свою постель, всё равно не смогу спать в чужом чуме. Поэтому сказала:

– Меня побили, это правда, но всё-таки я, пожалуй, домой пойду. Может, не выгонят. В сторону их щенка ни разу не посмотрю.

Старики тихо засмеялись. Я собрала вещи, и мы с Юрюмэ отправились обратно.

Мы бежали со всех ног, поэтому у входа я упала, и мои вещи рассыпались по полу. Мама и брат разом вскочили, убрали игрушки. Я поставила чашку с тарелкой на стол, легла на свою постель и сразу уснула.

Орёл

Брат привёз подстреленного кем-то слепого орла. Он был очень умный. Я поила, кормила его, и он стал повсюду ходить за мной. Собаки к нам даже приблизиться боялись.

Однажды я хорошенько обследовала голову птицы. Вся она была в шрамах.

– Вечером твой брат приедет, и попробуем извлечь пулю, – вздохнула мама.

– Тогда орёл прозреет?

– Если получится.

Приготовились после ужина к операции. Зажгли несколько свечей. Брат завернул птицу в простыню, крепко закрутил верёвкой, я завязала глаза орла бинтом. Мама выдрала из его хвоста два пёрышка. Орёл переносил всё спокойно, будто понимал, что мы делаем доброе дело. Только тяжело и часто дышал.

Накалив над свечой ножницы, мама раскрыла шрам на его лбу. Из надреза выкатились две дробинки. Брат перевернул орла на другую сторону. В затылке тоже оказалась дробь. Ополоснув рот, брат принялся высасывать кровь из ранок. Высасывал и выплевывал, пока кровь не посветлела. Мне велели налить большую кружку горячего густого чая, сильно посолить его, и брат прополоскал рот солёным чаем.

Мама подожгла перья и смешала полученную сажу с жиром. Этой мазью густо покрыла ранки. Брат перевязал голову и глаза птицы чистой белой тряпицей, освободил из пут и осторожно опустил на пол. Мой питомец целую неделю ходил с перевязанной головой, как раненный командир.

И вот всё зажило. Мы вынесли орла на улицу. Он огляделся вокруг и радостно взмахнул крыльями. Увидел меня, подбежал, прижался лбом к моей ноге… А я-то боялась, что огонь в его глазах совсем потух! Нет, орёл словно очнулся от плохого сна. Вдруг он издал красивый клекот и… взлетел!

– Летит! – закричали мы втроём.

Ночью я спала плохо. Всё мне казалось, сейчас подойдёт ко мне мой красавец. Не стала завтракать, забилась в угол палатки и заплакала. Родные сделали вид, что не видят моих страданий. Все занимались своими делами и не обращали на меня внимания. Разговаривали между собой.

– Какой он красивый в небе!

– Смотришь – прямо дух захватывает…

– Гордая птица. Не игрушка для ребёнка.

– Да уж, не какой-то щенок.

Не смотрят в мою сторону. Я понимаю – воспитывают.

– Когда пойду в школу, покормите, если прилетит, – сказала, вытерев слёзы.

Но больше мы нашего орла не видели…

Как небо трескалось

– Ох, похолодало! – сказал, ёжась, вошедший с улицы брат. – Неба не видно, так и трещит от мороза.

Я поняла буквально – что небо трескается. Обрадовалась. Никогда такого не видела. Выбежала в восторге. Мама вслед:

– Эй, оденься!

Куда там! Я её не слышу. Вглядываюсь в небо: никаких трещин. Кое-где звёзды проклёвываются. Месяц тонкий, вот-вот исчезнет… Уши замёрзли, пришлось прижать к ним ладони и бежать обратно.

– Опять пропустила самое интересное! Брат, почему ты меня не позвал, когда небо трескалось? Расскажи, что ты в трещинах видел!

Он засмеялся.

– А ты не застала? Там чего не было – сады райские!

Пастухи захохотали. Эрчэни серьёзно сказал:

– Я, бывало, от этих трещин глаз отвести не могу. Красота! Только слишком быстро закрываются, всласть не насмотришься.

– О-о, вот я невезучая! – расстроилась я. – А как часто так бывает?

– Раз в год всего. Ну, не переживай, ты маленькая, наглядишься ещё на небесные дырки.

Слышу, как хихикают остальные: «Вот девчонка! Что-нибудь да учудит!»

Видя, что сейчас заплачу от огорчения, брат подзывает меня:

– Иди сюда, в карты научу играть!

Я сразу забываю о райских садах. Меня учат играть в «барыш» и «дурака». В отсутствие пастухов я учу цифры и названия карт. Иногда мама соглашается поиграть, но предупреждает:

– В школу пойдёшь, учти: учителям не нравятся девочки, играющие в карты.

В школе

Мама с братом везут меня в посёлок. Скоро я пойду в школу. Брат учит правильно называть имена мамы и отца, которого давно нет с нами. Играя в карты, я научилась решать в уме задачи на сложение и вычитание, но ещё плохо знаю, как цифры пишутся на бумаге.

– Ноль – как буква «о» и лицо, – говорю я.

– Единица – как стоящий человек с поникшей головой, – продолжает брат. – А двойка – как бегущий.

В посёлке мне купили новую одежду, а портфеля в магазине не оказалось. Мама сшила сумку из оленьей шкуры. На ногах у меня чёрные ботинки, жёсткие, будто картон. Подошвы толстые, подошвам никакие камни не страшны. Платье длинное, я наступаю на подол, но длина – это красиво, я не дала маме обрезать.

– Ты теперь ученица. Не бегай, ходи степенно, – наказывает мать.

– Ладно, – соглашаюсь я, и тут же убегаю вприпрыжку.

Боясь опоздать, утром встала рано. Попрощалась с игрушками:

– Ведите себя хорошо, чтобы я за вас не стыдилась. Я стала школьницей.

Детей в школе много. На крыльцо вышел дяденька и звякнул оленьим колокольчиком.

– Звонок прозвенел, – сказал какой-то мальчик.

– Не звонок, а олений колокольчик, – поправила я.

– Звонок! – мальчик шлёпнул меня портфелем по спине.

– Олений колокольчик! – я тоже стукнула его сумкой.

Нас развели в стороны и поставили в шеренги. Напротив стоят учителя, говорят о чём-то громко и много. Первоклассникам выдали тетради и карандаши, завели в комнаты – классы и посадили за покатые столы – парты. Оказавшись за одной партой с драчливым мальчиком, я показала ему язык. Он погрозил кулаком.

Учитель сказал, что будет учить нас счёту, письму и чтению. Спросил имена – наши и родителей. Спросил, что мы умеем делать. Я спела эвенскую песню и спросила, не рассказать ли мне о волках.

– Потом расскажешь, Нулгынэт, – сказал учитель.

Когда снова задребезжал олений колокольчик, все выбежали из класса. Я схватила сумку и побежала домой. Мой сосед по парте закричал:

– Удрала, удрала! Ловите!

Меня поймали и вернули в школу. Оказывается, школа на этом не закончилась.

У меня хорошее прозвище

Я решила все примеры и задачи в учебнике, поэтому мне разрешили уходить домой, когда идёт урок арифметики.

– Кто учил тебя решать? – спрашивают ребята.

– Все, – осторожно отвечаю я. Опасаюсь признаться в карточных играх. Прошлой зимой Никус проиграл в карты несколько оленей, и его за это ужасно ругали на колхозном собрании. Отобрали несколько карточных колод. У меня тоже есть старенькие потрепанные карты. Боюсь, что могут отобрать. Играю в них, прячась в укромном месте.

Однажды одноклассница Татка выследила меня и увидела мою игру в карты. Пришла я утром в школу, а там уже все известно, и учителю рассказать успели. Анатолий Васильевич завёл меня в учительскую.

– Ни взрослым, ни тем более ребенку играть в карты нельзя.

– Знаю… Больше не буду…

На перемене я поколотила ябеду Татку.

– Карточница! – крикнула она.

Меня стали дразнить «карточницей» и почему-то «яблоком». На первое прозвище я обижалась, от второго приходила в ярость. Я не знала, что это за слово, и подозревала худшее, вроде выражения «плохой человек». Сейчас думаю, что дразнили меня потому, что я была круглощёкой и румяной.

В школе мне нравилась русская учительница Любовь Ивановна. Она не знала по-якутски, поэтому дети иногда над ней смеялись. Ко мне учительница относилась очень хорошо, и я решилась спросить:

– Любовь Ивановна, что такое яблоко?

Она поняла последнее слово «яблоко».

Ответила по-русски, но я не поняла.

Её дом находился по дороге к моему жилью. Любовь Ивановна пригласила меня к себе. Усадила за стол, принесла и открыла какой-то ящик. Вынула из него красный мячик. Ах, какой чудесный шёл от него аромат!

– Вот что такое яблоко, – сказала учительница. – Ешь, пожалуйста!

Я не поняла. Сижу, моргаю глазами. Любовь Ивановна сделала вид, что жует. Взяла из ящика второй такой же мячик и звонко укусила. Брызнул светлый сок. Запахло прямо как… не знаю, с чем сравнить! Как всё самое вкусное на свете.

Так это еда! Я взяла яблоко. На зубах оно скрипнуло свежо, как снег под ногой. И оказалось действительно таким же вкусным и сладким, как обещал его запах.

– Яблоко хоросо.

– Да-да, это и есть яблоко!

– Хоросо… Скусно.

Я съела яблоко, встала со стула и подошла к двери.

– Домой? – спросила учительница.

– Да. Дом.

Она положила мне в сумку два яблока и горсть конфет. Сказала что-то длинное. Я согласно закивала:

– Да, да. Яблоко. Дом. Хоросо. На здоробье.

Дома рассказала, как ходила в гости к русской учительнице. Поделилась со всеми яблоками. Таких конфет, которые она мне дала, я никогда не пробовала. На них были прозрачные шуршащие фантики. Я угостила ими одноклассников.

– Яблоко, ребята, это очень здорово! Любовь Ивановна вчера подарила мне яблоки.

– Ты, ты яблоко! – хохочут мальчишки и девочки.

– Ладно, смейтесь. Правильное прозвище дали, за это спасибо. Хорошее прозвище.

После такого заявления они перестали обзываться. Но начали ябедничать на меня русской учительнице. Что было, чего не было – все докладывали. Она вызывала меня и долго со мной разговаривала. Я улыбалась и вежливо отвечала:

– Да, да. Хоросо. Да.

Из того, что она говорила, я не понимала ни слова.

Все Снегурочки – загляденье

К Новому году мы вырезали из цветной бумаги разных зверюшек и склеили красивые цепочки из флажков. Учителя поставили в школьном зале ёлку. Я никогда не видела Новый год. И вот он наступил.

Девочка, которая должна была представлять Снегурочку, внезапно заболела, и белый снегуркин наряд пришёлся впору мне. Учитель сказал, чтобы я пригласила всех к ёлочке, поздравила с Новым годом и что-нибудь спела.

– Ладно. Одну песню?

– Одну.

Я сделала всё, как он велел, спела праздничную песню. Вдруг все закричали:

– Браво! Бис! Ещё пой!

Когда я, вопреки учительскому наказу, спела ещё и поклонилась, с улицы зашел старик с белой бородой, в диковинной одежде (я сразу узнала в нём самого высокого учителя нашей школы). Это был Дед Мороз. Он взял меня за руку и повёл вокруг ёлочки.

Отличникам и хорошистам Дед Мороз вручил подарки. Мне тоже дали. Я отнесла подарок маме. Мама и другие родители сидели на стульях, расставленных вдоль стены. Дед Мороз позвал меня, – я сделала вид, что не слышу. Надоело медленно ходить со стариком вокруг ёлки, я хотела бегать с ребятами. Он подошёл и снова потащил к ёлке, но я вырвалась и тут уж вволю набегалась. Когда остановилась передохнуть, брат заболевшей девочки сказал, что я порвала наряд, и подвёл ко мне свою маму. Я испугалась.

– Ничего страшного, я потом зашью, – женщина поцеловала меня. – Играй, детка.

Через несколько дней она занесла нам платье, которое стало краше прежнего – всё в узорах! Я выглядела в нём настоящей Снегурочкой.

– Просто загляденье! – сказала женщина, любуясь мной. – Моей дочке платье уже мало, возьми его себе, Нулгынэт.

Я носила по праздникам чудесное снегуркино платье, пока не выросла из него. Мама сшила к нему красивую шапочку и подарила наряд другой маленькой девочке. Мы с мамой смотрели, как девочка бегает в нём вокруг ёлки и любовались. Снегурочка была просто загляденье!

Волки

Едем с братом в стадо. За спиной брата ружьё, я сижу в санях. Вдруг он резко начал понукать оленей. Оказалось, из кустов выбежала и погналась за нами стая волков. Олени в ужасе поскакали быстрее, понеслись, не разбирая дороги. Ветки несколько раз чуть не сбросили меня на землю и, наконец, сани опрокинулись. Олени запутались в постромках и деревьях.

Брат выстрелил по волкам, те уже близко. Я громко заревела и зажмурилась.

Сначала выстрелы слышались часто, затем реже, и вовсе прекратились. Я тоже замолчала. Открыла глаза. Олени стоят спокойно, брат озирается кругом. Я выбралась из саней.

– А где волки?

– Двое удрали.

С ружьем наперевес брат принялся таскать и складывать волков. Я насчитала целых шесть штук! Дрожу от страха.

– Замерзла? – спросил брат. – Иди, сядь между волками, они ещё совсем тёплые.

– Нет уж, – сказала я, клацая зубами.

Брат развел костёр, поставил на огонь чайник. После чая ободрал со зверей шкуры. Стало темно, даже месяца не видно. Под утро мы снова тронулись в путь.

– Премию за стаю дадут, – радовался брат.

Артисты тоже играют

Приехали артисты. Мы собрались в клубе и ждём концерт. Сначала на сцене никого не было, потом занавес закрылся, и кто-то вытолкнул перед нами заполошного дяденьку. От неожиданности он набормотал кучу слов. Ему похлопали. Занавес открылся. Артисты стали играть в жизнь, как обычно играют дети.

– Смотри, Таня, совсем как мы с тобой! – шепнула я подружке.

– Когда же петь начнут?

Но артисты продолжали играть. Никто, кажется, петь и не думал. Мальчишки принялись баловаться от скуки, и строгая тётя выгнала их из клуба. «Жаль, что я не шалила с мальчишками», – подумала я. Устала ждать концерт.

– Хорошо играют, – заметила Таня.

– Мы ещё лучше умеем, – возразила я. – Неинтересно мне, домой пойду.

И ушла домой.

– Ну как концерт? – спросила дома мама.

– Не было. Артисты просто играли.

– Как это? – удивилась мама.

– Как дети играют, так и играли.

– А потом?

– Потом – ничего. Заигрались.

Мама пожала плечом:

– Что за концерт!

– Вот уж не знаю, – я поскакала на улицу. Может, Таня уже пришла со странного концерта, и мы с ней поиграем в артистов.

Самолёт

В нашем посёлке не то что самолётов, но и тракторов нет. Тракторы мы видим только тогда, когда они едут по дороге в посёлок Депутатский. Но вот прокатилась новость, что приедет комиссия выбирать место, куда сядет самолёт. Все разговоры сводятся к этой волнующей теме. Мальчишка по имени Бодьук, известный проказник, хвастает:

– Если самолёт пойдёт низом, я обязательно схвачусь за хвост и полетаю!

Он показал нам свой игрушечный самолётик. Тогда сын соседей по комнате Омочук выпалил:

– А я… я возьму ружьё и подстрелю самолёт, как утку! – и размечтался: – Из него столько игрушек можно вырезать!

– Надеюсь, ты и с нами поделишься самолётными игрушками? – спросила я.

– Вас слишком много, – заважничал Омочук. Придёте пораньше, может, и достанется.

Дома я рассказала новость маме, и о том, что ребята собираются наделать из самолёта игрушек.

– Как только услышишь, что летит, разбуди меня.

– Ой, беда! Куда же он должен упасть? – испугалась мама.

– На посёлок, куда ещё…

Пока я играла, самолёт возьми и прилети. Прогудел страшно, белую полосу в небе оставил и закружился над посёлком. Я побежала с ребятами, за нами – женщины. «Тоже чего-нибудь собираются от самолёта отхватить», – думаю я. Женщины начали ловить ребят, и меня мама поймала. Пытаюсь вырваться – не тут-то было, держит крепко. Втиснула в дверь и затолкала под кровать. И сама за мной полезла.

Шум мотора прекратился. Из-за маминой спины я вижу, что охотник за самолётами Омочук тоже лежит под кроватью, придавленный своей мамой.

Выбравшись из-под кроватей, мамы принялись ругать нас:

– Ах, безобразники! Самолёт мог свалиться на ваши дурные головы! Видели ведь – специально несколько кругов сделал, озорников выискивал! Одно мокрое место от вас бы осталось!

– Два, – пискнула я.

– Чего – два?

– Два мокрых места…

Мамы взялись за ремни, и мы дружно заревели.

…Вечером беседую с Омочуком.

– Прилетит ли к нам ещё самолёт?

– Что с того, если и прилетит, – вздыхает он. – Мама поймала меня, когда я тащил из амбара отцовское ружьё. А ты не подсказала мне, что она за амбаром прячется.

– Так я и не видела. Я за самолётом бежала.

– Эх, не догадался из окна амбара выстрелить!

– А вдруг в самолёте люди, тогда что?

– С чего это там люди? Он же просто железная птица! Помнишь, в школе стихотворение учили: «Самолёт как железная птица…»

– Ну… я видела, что тракторами управляют люди. Может, и самолётом кто-то управляет.

– Не может быть, – отрицает Омочук. – Нам бы сказали.

Мы поссорились, и не миновать бы драки, если б Омочук не наступил на швабру. Она стукнула его по лбу и, пока он тер шишку на лбу, я успела улизнуть.

Длинная коса

Мы собираем на субботнике мусор на территории школы, старшие ребята сгребают и сжигают его на костре. Нас и близко не подпускают. «Уж я-то в стаде, наверное, сто костров разожгла», – думаю я с досадой.

Удалившись со сверстниками подальше, учу их разжигать костры. Натаскали старых газет, веток, огонь получился что надо!

Мы радостно прыгали вокруг танцующего пламени, но тут прибежала учительница и, конечно, всё испортила – потушила красивый костёр. Когда затаптывала последние угольки, вспыхнувший позади огонь лизнул её длинную косу, и кончик волос тоже вспыхнул. Недолго думая, я подскочила и зажала косу руками… О-о! Как больно! Огонёк прорвался сквозь пальцы.

Учительница обняла меня:

– Ты спасла меня, спасибо, спасибо! Сильно обожглась?

На пальцах вздулись пузыри, но, чувствуя себя виноватой, я не могла даже плакать. Учительница повела меня больницу, где мои руки покрыли какой-то мазью, и боль стала быстро стихать.

…Когда я вижу девушек с длинными косами, я всегда вспоминаю ту учительницу. Где она сейчас? Наверное, её волосы поседели… Помнит ли она меня, знает ли, что я и была виновницей того случая, когда чуть не сгорела её великолепная коса?..

Чёртова девка

Бегая в лесу, мы увидели суму, висящую на кроне большого дерева. Кто-то повесил её много лет назад, а дерево выросло, и сума поднялась.

Что там лежит? А вдруг какой-нибудь клад?!

Я лазаю по деревьям лучше всех ребят. Омочук дал мне нож срезать спутанный ремень сумы, и я полезла. Еле добралась до неё, крона густая. Принялась резать кожу ремня. В это время снизу послышался приглушенный крик Омочука. Смотрю сквозь ветви: дети бросились врассыпную. На тропе показался всадник. Старик Мерес, – узнала я по высокой шапке. Всем было известно, что этот человек не любит детей. Я испугалась, забыла о ноже и выронила его. К моему ужасу, он вонзился в тропинку прямо перед копытами коня!

– О, что это?! – старик приставил ладонь ко лбу козырьком и глянул вверх. К счастью, частые ветки заслонили меня. Свернув на другую тропу, Мерес пустил коня вскачь.

Я слезла с дерева, и отовсюду из кустов выпрыгнули ребята.

– Он тебя видел?

– Кажется, нет…

– Ох, и струсил, ох и погнал! – радовались они. – А сума где?

– Висит.

– Пусть висит, – сказал Омочук и подобрал свой нож. – Даже если там что-то хорошее было, давно истлело, наверно.

На следующий день по посёлку поползли слухи, что на старика Мереса «упали кости древних». – Говорит, будто бы кто-то с дерева ножом в него бросил, – сказала мама. – Посмотрел он вверх, а там с лохматыми волосами, огненными глазами сама чёртова девка сидит!

Мне было обидно, что старик принял меня за какую-то чёртову девку. Огненные глаза придумал… а что волосы были лохматые, так это я плохо расчесалась с утра… Поэтому я отправилась к Мересу и рассказала ему правду. И вот удивительно – он мне не поверил!

Ну и ладно! Пусть я чёртова девка, зато теперь знаю, что и взрослые люди выдумывают сказки! Даже если не любят детей.

Сенокос

Мы на большем быке переезжаем на место сенокоса. Бык не олень, шагает медленно-медленно. Можно умереть от скуки. От езды на спине быка ломит все кости. Наконец, доехали. Построили шалаш. Утром вижу, как брат ездит на сенокосилке. Трава мягко ложится в обе стороны послушными прядями. Я развожу дымокур, читаю книжку в прохладе шалаша. Если становится слишком жарко, купаюсь в озере.

Брат велел мне привести пасущихся где-то коней. Я вышла на пастбище, где гуляет множество белых лошадей. Кажется, эти. Я их пригнала.

– Зачем увела чужих? – сердится брат.

– Думала, что твои, – оправдываюсь я. – Да и какая разница? Там их полно.

Но брат отвёл этих и пригнал своих коней. Тогда я вплела красные тряпицы им в гривы, чтобы отличить в следующий раз.

– Ишь, какая хитрая! – качают головами косари.

Мама готовит чай. Я помогаю брату – мы точим ножи сенокосилки и вставляем новые зубья вместо погнутых. Брат рассказывает о трудоднях.

– Это что – трудные дни?

– Ага, потные, – смеётся он.

Спустя какое-то время нам привезли масло, муку и деньги. Я таскаю еду в шалаш и слышу, как взрослые смеются:

– Ах-ах, сколько «потных» дней у нашей малышки!

– Да немного! – отшучиваюсь я. – В основном над книжкой тружусь!

– Молодец! Читательский труд тоже чего-то стоит! – хвалят меня взрослые.

В труде книжном и разном проходят мои первые летние каникулы…

Послесловие

От автора

Я эвенка, коренная жительница Севера. Эвены – один из 40 коренных малочисленных народов Севера Российской Федерации. Нас около 20 тысяч человек. Эвены – дети природы. Мы поклоняемся Матери-природе. По верованию эвенов, каждая травинка, каждое дерево, каждый камень имеют свой дух. У человека, который верует в природу-матушку, его жизнь и будущее его детей становятся счастливыми. Путешественники и исследователи писали об эвенах очень много интересного.

«Вечный странник, тунгус (тунгусами называли эвенов и эвенков) знает лучшие места охоты и мельчайшие привычки каждого промыслового животного, различая по следам на снегу не только, когда прошёл зверь, но и даже такие тонкости, пробежала ли здесь, простая, красная лисица, или чернобурка». «Нет ни одного холмика, ущелья и реченьки, которые не знал бы тунгус, нет озерка, где бы он не поинтересовался живущими там рыбами и моллюсками, нет ни камня на хребте, бросающего в глаза своим видом или странной формой, которого не захватил бы с собой тунгус… способность его ориентироваться поразительна – будет ли то непроглядная пурга, замораживающая веки, или частый бор, сквозь ветви которого не видно даже ни клочка неба, знаток пустынного захолустья, он отличается удивительным зрением или чутьём, которое позволяет ему узнавать присутствие, например, белки, там, где вы принуждены тратить целый час, чтобы найти этого маленького зверька…» – это слова Н. В. Слюнина.

«Народ кроткий, гостеприимный, вежливый, честный» – такими остались эвены в памяти сенатского чиновника И. Булычева, совершившего в середине XIX в. путешествие по Якутии и Охотскому краю.

«Сохраняют весёлость в нищете и не унывают ни перед какими невзгодами; услужливые, но умеющие сохранить свое достоинство и быть гордыми без чванства. Презирают ложь и могут служить образцом честности…» – писал об эвенах В. И. Иохельсон.

Таковы они были, наши предки. Я горжусь своим эвенским народом.

В моей семье меня любили все. Я это чувствовала душой. На мои вопросы отвечали серьёзно, как взрослому человеку. Обожали мои поступки, с интересом слушали мои рассказы. Поэтому я никогда не унывала, жила как в сказке. Я была единственным ребёнком в оленеводческом стаде и даже не знала, что на свете бывают другие дети! Брат был старше меня на 11 лет. Жили мы в тундре, там, где нет дров для топки очага. Я понимала трудности семьи, как взрослая. Меня не надо было заставлять помогать. Я сама собирала сухой кустарник, набивала ветками два мешки и укладывала на спину собаке. Моя собака была сильнее меня. Когда я приносила дрова, мама готовила еду. Потом садились пить чай всей семьёй. Я очень гордилась, думала, что я очень полезный ребёнок.

Очень хорошо помню свою маму – Христину Петровну Голикову-Корякину, старшего брата Илью, деда Николая Христофоровича. Они меня воспитывали на своём примере. Что они делали, и я то же самое старалась сделать. С братом Ильёй мы ходили на рыбалку и охотиться на мелкую дичь. Он таскал меня на спине и удил рыбу. Когда он стрелял утку или зайца, быстро ставил меня на землю. Пока не кончится охота, я лежала очень тихо. А возвращалась с охоты опять верхом на брате. Я очень маленькая была и далеко не могла ходить.

Меня никогда не ругали, не наказывали, но и не хвалили. Просто я жила так, как жили взрослые. Кажется, это можно назвать «свободное воспитание». Мама и брат говорили на эвенском и якутском языках. Дедушка говорил только на якутском языке. Я выучила эти языки, а в школе ещё и русский.

Дед Николай Христофорович был родом из Таттинского улуса. Когда мама охотилась на пушного зверя, я оставалась с дедом в палатке. Он рассказывал сказки, пел шаманские и удаганские песни. Тогда я забывала всё на белом свете и не плакала.

Однажды, когда я проснулась утром, дедушки Николая Христофоровича не было. Мне сказали, что он навсегда уехал, больше его никогда с нами не будет. Я проплакала несколько дней подряд, звала дедушку прийти. Это, наверно, моей маме надоело, и она сказала: «Твой дедушка умер, покинул этот мир как твой белый оленёнок». Я поняла и тихо плакала, на душе было очень тоскливо. В этот год я пошла в нулевой класс школы.

Рано потеряла я и брата. Он отслужил в армии 3 года, вернулся домой больной и вскоре умер. Отца не помню, так как он ушёл из жизни, когда мне было всего месяц. Об этом узнала потом, у матери. Так мы остались с матерью вдвоём. Она мне заменила отца, брата, дедушку. Но мне их всегда не хватало, моих родных, дорогих…

После смерти дедушки мама сама пела и рассказывала сказки. Её голос был очень нежным, я сразу засыпала. Она была удаганкой, лечила людей от разных болезней. Детей лечила своим нежным голосом. Она была от природы мудрым человеком, очень тонко воспринимала детскую психологию, верно улавливала мелодию детской души. Такое чутьё не каждому дано. Эта неповторимая мелодия вплетена в саму природу кочевой жизни, она и в хорканье оленя, и в скрипе нартенных полозьев. Поэтому мной создаваемые образы своеобразны и неповторимы.

Моя мама была искренной неподдельной юмористкой. Её юмор в меня впитался, я считаю это другой особенностью моего таланта. Юмор необходим для выживания в суровых условиях Севера.

Мама находила способы, как сохранить, сберечь себя и своих детей в кочевых условиях. Единство с природой, интуитивное понимание, восприятие природы как матери, обращение к ней, как к первой помощнице, спасительнице, помогли моей маме воспитать детей крепкими, выносливыми и здоровыми. Мама рассказывала, что задолго до моего рождения родители готовились к моему появлению. Трудно в кочевых условиях пеленать, перепеленывать, менять пелёнки, постоянно стирать, сушить. Уже давно природа подсказала выход.

Находят кочевые народы тополь со сгнившей сердцевиной (необходимо, чтобы сердцевина была светлая), топором срубают и ножовкой эту сердцевину пилят. Получаются очень нежные, мягкие опилки (куч, хявус). Эти опилки насыпают в специальную выемку в люльке, где лежит малыш. Опилки прекрасно впитывают влагу, кроме этого, очевидно, обладают какими-то, бактерицидными действиями, так как кожа малыша не краснеет, не воспаляется и не преет. Опилки регулярно меняют. Их удобно возить с собой в специальной коробке. Когда я немножко выросла, мама надевала во время кочёвки на меня маленький мешочек с опилками (ара). В зимние холода очень долго ездили по тундре. Несмотря на это, мне было сухо и комфортно.

Я помню, что мама мыла посуду в растворе багульника – хэҥкэс. Ещё для мытья посуды использовала стружку тальника – хигри. Эвены заготавливали эту мелкую стружку в конце февраля или в марте, когда тальник начинал пробуждаться, становился мягким и гибким. Стружка тальника получалась тонкой и долго хранилась. Мыть посуду стружкой тальника очень удобно и посуда хорошо пахнет. И сейчас, когда в квартирах появляются тараканы и даже клопы, избавиться от них тоже можно при помощи багульника.

Мама заставляла меня вместо зубной пасты полоскать рот раствором стланика – болгит. Для этого собирали хвою, кипятили её и полоскали рот. Это не только очищало, но и спасало людей от цинги. И теперь я тоже собираю, использую этот кустарник.

Так как эвены ведут кочевой образ жизни, то всю одежду, зимнюю и летнюю, им приходилось возить с собой. Чтобы уберечь одежду от сырости, в сумку на дно мама укладывала очень толстый слой травы – хайта. Выбирала при этом мягкие верхушки. Также эту траву мы использовали как стельки для обуви. Ноги не мокнут и не мёрзнут. До сих пор я использую этот старый способ, ведь и сейчас я не представляю свою жизнь без рыбалки и охоты.

Волосы мыли настоем золы – хултэн. Для этого мама насыпала золу в воду и давала настояться. После этого вода становилась мягкой и хорошо отмывала грязь. До сих пор этот способ применяют там, где вода очень жёсткая и не «мылится».

Мама шила одежду своей семье и пастухам. Она была мастерицей прикладного искусства. Только у неё была такая красивая одежда с бисером и вышивками.

Есть ещё немало мудрых приёмов и способов, которые не утратили своей полезности и в современной жизни эвенов. Опыт, который я приобрела в течение жизни, это клочок облака в ясном небе.

Эвены стараются не забывать свои корни и переносят свои лучшие традиции – пронзительную чистоту души, доброту, сердечность в отношениях и любовь к природе-матери – в эту жизнь, в это время.

Хотите выучить несколько эвенских слов? «Здравствуй!» будет «доробо». «Да» – «эе». «Спасибо» – «тэкэн». «Очень хорошо» – «со нод». «Хорошо» – «ай».

А перевести русское слово «олень» одним эвенским словом не получится. Придётся учить больше 20 названий, ведь для нашего народа одно дело – олень домашний, другое – дикий, третье – полукровка (потомок дикого и домашнего). Отдельным словом называется олень, который везет детей в люльке, и совсем другим – который везёт детей в седле, третьим – который везёт одеяла и постели, четвёртым – сумки. Своё название для оленя-игрушки. Свои названия для оленей в упряжке, для самок и самцов. Все подробности важны, когда эвен говорит об оленях.

Одна из главных забот эвенов сегодня – сохранение языка. Если мы его потеряем, как и любой другой язык, то мир станет беднее.

Федотова М. П. – Нулгынэт. С. Хонуу, Момский улус, Республика Саха (Якутия)

Примечания

1

Чубуку – дикий баран.

Content

Мария Федотова
Шалунья Нулгынэт
(маленькая повесть)

Предисловие Рождённая во время кочёвки

Мангай умчу

Мамочка Омни

Привези мне солнышко

Пенка

Смерч

Белый оленёнок

Собачье ухо

Туллай

Сопливые люди

Где человек?

Лесной

Гуси

Лоси в тундре

Игрушки

Наша спасительница Мухала

Счастье

Бережливая хозяйка

Никто, никого, ничему

Жеребёнок Тойтой

Половинчатое сердце

Посёлок

У себя лучше!

Орёл

Как небо трескалось

В школе

У меня хорошее прозвище

Все Снегурочки – загляденье

Волки

Артисты тоже играют

Самолёт

Длинная коса

Чёртова девка

Сенокос

Послесловие От автора

Примечания