Игорь Минаков

В мирах любви[1]

Фрагмент фантастического романа «Континуум Витуса»

В мирах любви неверные кометы,

Закрыт нам путь проверенных орбит,

Явь наших снов Земля не истребит,

Полночных солнц к себе нас манят светы.

Максимилиан Волошин

Загадочный собеседник

Сухая метель била в стекло. Трепетал язычок свечи. Тени прыгали по обоям. Аня спала, отвернувшись к стене. Светлые волосы разметались по подушке. Борису не спалось. Он сидел на постели, спустив босые ноги на ковер, и как загипнотизированный наблюдал за трепетом огненного мотылька. То непостижимое, что предстояло ему, вот уже несколько дней держало его в нервическом напряжении. Громадный груз давил на плечи – не распрямиться, не вздохнуть полной грудью. Странно было думать о том, что ни один человек в миллионном городе не подозревает, какую великую тайну носит в себе скромный приват-доцент Беляев, еще неделю назад безмятежно читавший в университете курс небесной механики. Да и сам он охотно бы счел все неудачной шуткой. Приглашение лететь в мировое пространство? Сказка, бред больного, сновидение в предутренней мгле. Миры разделяли ледяные бездны, одолеть которые под силу лишь метеорам и кометам. Борис сызмальства привык наблюдать за таинственной жизнью этих бездн – отец частенько брал его с собой на ночные наблюдения в обсерваторию. Пороша мерцающих скоплений, теплые шарики планет, выпуклый серебристый щит Луны, сверкающий хвост редкой залетной гостьи – вот и все, что удавалось разглядеть в телескопное око.

Борис не был скептиком. Он разделял воззрения некоторых астрономов, которые верили в обитателей иных миров, но все разговоры о возможной встрече с ними полагал праздной болтовней. Одно время газеты пестрели сообщениями о сенсационных открытиях американца Ловелла, который якобы обнаружил на Марсе признаки высокоразвитой цивилизации. Пулковские высоты пережили кратковременное нашествие репортеров и праздных зевак, полагающих, что ученые анахореты только лишь из чванства не хотят делиться с публикой подробностями светской жизни марсиан. Пожилые коллеги Бориса вынуждены были отрядить его для прочтения популярных лекций, дабы сбить пламя ажиотажа. Университетские аудитории, где проходили лекции, были набиты до отказа. Борис Аркадьевич Беляев даже стал на короткое время знаменитостью. И хотя он стремился всячески остудить горячие головы, намеренно излагая самые консервативные теории относительно природы Марса, достичь поставленной цели ему не удалось.

Впрочем, эти лекции принесли Борису не только недолговечную славу, но и личное счастье. Аня Добужинская сама подошла к нему после очередной лекции. Она о чем-то спрашивала вдруг покрасневшего, тридцатипятилетнего приват-доцента, но он не понимал вопроса, любуясь чистым овалом лица в ореоле пшеничных волос и сияющими синими глазами. Девушка даже рассердилась на него, за непонятливость, и Борис, холодея от мысли, что вот сейчас она повернется и навсегда растворится в толпе осаждающих кафедру студентов, заикаясь, предложил ей встретиться в кофейне «Централь», что на Невском проспекте. Против ожидания, Аня согласилась и сама назначила час. На свидание Борис явился с твердым намерением сделать удивительной девушке предложение. Правда, намерения этого он не исполнил – не хватило духу, но Аня, по ее же собственным словам, с первой минуты прониклась к застенчивому астроному доверием. Они проговорили обо всем на свете до самого закрытия кофейни, а потом долго ехали на извозчике к дому Добужинских на Петроградской стороне, любуясь осенними созвездиями, о которых Борис мог говорить часами.

Они встретились еще несколько раз, прежде чем Борис решился. Последняя листва облетала в Летнем саду. Хмурые рабочие обшивали стыдливо обнаженные статуи чехлами из ветоши и досок, готовя античных божеств к суровой питерской зиме. Борис и Анна скромно обвенчались в университетской церкви Святых Апостолов Петра и Павла, в присутствии немногочисленной родни и коллег новобрачного. Сняли небольшую, но уютную квартирку, неподалеку от университета, и зажили счастливой, размеренной жизнью молодоженов, мечтая скопить денег на свадебное путешествие за границу. В ту пору Борис не подозревал, что скоро ему предстоит путешествие гораздо более дальнее. Не знал он и того, что его лекции, разоблачающие беспочвенные фантазии о мудрых марсианах, привлекли к нему внимание не только самой прекрасной девушки на свете. Погруженный в вихрь любовных переживаний, Борис не замечал, что за ним пристально наблюдают. Возможно, он не раз сталкивался в людных местах с бледным до болезненной синевы, большеглазым, хрупкого телосложения человеком, который передвигался, прихрамывая, тяжко налегая на толстую трость. Сталкивался, но не ловил на себе странно холодного взора, которым большеглазый простреливал ослепленного счастьем приват-доцента навылет.

Человек с тростью окликнул Бориса на исходе декабря, у входа в магазин «Бриллианты ТЭТа», куда внимательный муж собирался заглянуть в поисках рождественского подарка супруге. Борис оглянулся в недоумении, предполагая увидеть кого-нибудь из знакомых, но перед ним стоял чужак. Нелепое, будто с чужого плеча, пальто, нелепый же котелок, низко надвинутый на глаза, которым, похоже, тесно было на узком, костистом лице. Обеими руками незнакомец опирался на массивную трость, словно боялся упасть.

«Филер или попрошайка», – подумал Борис, на всякий случай нащупывая в кармане горсть мелочи.

– Чем могу служить? – осведомился он.

– Простите, Борис Аркадьевич, что отвлек вас, – четко, как иностранец артикулируя слова, произнес большеглазый. – Но я уполномочен сообщить вам нечто чрезвычайно важное, касающееся вашей науки.

– Вы астроном?

– В некотором роде, – отозвался незнакомец и вдруг качнулся вперед.

Борис едва успел подхватить его под локоть, удивляясь птичьей хрупкости костей, которые прощупывались под грубым драпом пальто.

– Простите, – пробормотал большеглазый. – Мне очень трудно стоять… Не могли бы мы переговорить в уединенном месте? Уверяю, мое сообщение вас чрезвычайно заинтересует.

– Да, да, разумеется… почту за честь… – пробормотал Борис, смущаясь неловкостью создавшегося положения.

Незнакомец мог оказаться жуликом или умалишенным, но бросить его на промороженной улице одного или подозвать городового сын известного петербуржского профессора счел для себя постыдным. В конце концов, этот человек столь хрупок, что регулярно посещающему гимнастический зал и занимающемуся английским боксом молодому приват-доценту не составит труда управиться с помешанным, если тот окажется буйным.

Бориса вдруг осенило.

– Если не возражаете, – сказал он, – мы могли бы переговорить у нас на кафедре… Это недалеко.

– Мне это известно, – отрезал большеглазый. – Кафедра астрономии Императорского университета – наиболее подходящее для нашей беседы место.

– Вот и славно… – проговорил Борис, оглядывая улицу в поисках извозчика.

Проскрежетали на оголенных торцах мостовой полозья. К двум господам, явно уже принявшим за воротник, подкатил закутанный по самые брови лихач. Приват-доцент помог своему нежданному собеседнику взобраться в сани. Лихач укрыл их медвежьей полостью.

– К университету! – велел Борис.

Звонко щелкнули на морозе поводья, лошадка, мохнатая от инея, легко прянула вдоль запруженной экипажами линии. Борис покосился на большеглазого, в расширенных зрачках которого отражались электрические фонари.

– Прошу прощения, – сказал приват-доцент, – с кем имею честь?

– Я забыл представиться, – безжизненно, как автомат, произнес незнакомец. – Мое имя Лао.

«Китаец?!» – подумал Борис, а вслух сказал:

– Очень приятно… Вы иностранец?

– В некотором роде, – однообразно откликнулся Лао.

Борис решил отложить дальнейшие расспросы, предвкушая, как по возвращении домой будет рассказывать Ане о своем приключении.

Они благополучно доехали до университета. Сторож Василий нехотя отворил господам двери.

– Забыли чего, Борис Аркадьевич? – ворчливо осведомился он.

– Коллегу встретил, – смущенно откликнулся Борис. – Нужно обсудить кое-что… Ты вот что, Василий, ты дай мне ключи от кафедры, я сам открою.

Сторож долго возился, отцепляя нужный ключ от общей связки. Свалившийся как снег на голову «коллега» страдальчески морщился, всем телом налегая на палку. Борис начал опасаться, что Лао вот-вот упадет в обморок.

– А что, Василий, самовар у тебя в сторожке небось горячий?

– Да как водится, Борис Аркадьевич, – отозвался старик.

– Будь любезен, принеси-ка нам чаю, – кляня себя за гоголевские обороты, проговорил Борис.

– Будет сделано, Борис Аркадьевич, – с удивительной покладистостью согласился сторож.

– Ну вот и славно…

Борис сунул старику пятиалтынный, подхватил полуобморочного «китайца» под локоток и повлек к парадной лестнице. Передвигались они медленно. Василий вскоре догнал их с двумя стаканами чаю в мельхиоровых подстаканниках. Спустя еще с десяток минут приват-доцент Беляев и его гость утвердились в кожаных креслах в кабинете заведующего кафедрой, знаменитого профессора Глазенапа. Мягко светила большая настольная лампа под стеклянным абажуром. Поблескивали золотые корешки книг в шкафу. В высокие окна скреблась стужа. Над горячим чаем курился парок.

Без пальто Лао казался совсем хрупким. В глубоком покойном кресле сидел почти мальчик, правда, необычайно, даже болезненно субтильный и большеголовый. И еще – совершенно лысый. Невольно возникали мысли о врожденном уродстве или болезни, но Борис гнал их от себя – в огромных глазах Лао светился недюжинный ум, сильная воля и глубокая, нездешняя печаль.

– Итак, я готов выслушать вас, господин Лао, – сказал астроном.

– Благодарю вас, господин Беляев, – откликнулся «китаец». – Прошу отнестись к моим словам со всей возможной серьезностью. Не скрою, вам потребуется широта научного кругозора и известная гибкость ума. Доказательства правдивости своих слов я предоставлю, но мне хотелось бы, чтобы вы поверили мне без доказательств.

– Ничего заранее не обещаю, – сказал Борис. – Прежде всего, мне хотелось бы знать, откуда вы прибыли… Вы ведь не русский, господин Лао? – «Китаец» покачал головой. – И даже не подданный Империи? – Лао кивнул. – Тогда откуда вы?

– Я гражданин Конгрегации Северного Полушария, если перевести название моего государства на ваш язык.

– Никогда не слышал о таком…

– Северного полушария… Марса, – уточнил Лао, испытующе глядя приват-доценту в глаза.

«Все-таки помешанный, – подумал Борис. – А жаль… Как бы его спровадить повежливее…»

– Ну и как у вас жизнь, на Марсе? – осведомился он, не скрывая иронии.

– Трудная у нас жизнь, господин астроном, – печально проговорил «марсианин». – По сути, мы вымираем. Наша планета стремительно теряет атмосферу. Пустыни поглощают плодородные земли. Холод спускается в долины.

– А как же каналы? – спросил Борис скорее из вежливости, чем из любопытства. – У нас тут немало энтузиастов, искренне верящих в эти исполинские водные артерии, наполняющие, так сказать, дряхлеющие жилы Красной планеты.

– Каналы… – вздохнул Лао. – То, что видите вы, земные астрономы, не более чем обмелевшие русла, забитые зеленоватым илом, прибежищем примитивной жизни. А высшие формы вынуждены напрягать последние силы, дабы окончательно не уступить свой мир существам, достойным всяческого презрения…

Приват-доцент Беляев слыхал, что психически больные, страдающие шизофренией, способны чрезвычайно подробно детализировать свои бредовые концепции. Ему стало любопытно, до какой глубины проработана безумная теория этого странного человека, и он решил подыграть «марсианину».

– А что именно предпринимают ваши правительства для борьбы с засухой? – осведомился Борис. – Если обычной ирригации недостаточно, значит, нужны какие-то экстраординарные меры.

– К сожалению, правящие партии двух самых крупных государств нашей планеты – Северной Конгрегации и Федерации Южного Полушария – заняты политическими интригами и военными столкновениями, а не спасением цивилизации.

– Но кто-то же все-таки озабочен этой проблемой? – продолжал приват-доцент странную игру с безумцем. – Вы, например, кого представляете?

– Я представляю Союз Инженеров, – отозвался Лао. – Сотня лучших умов Марса объединились, чтобы найти выход. В нашем распоряжении высшие достижения науки и техники, но нам не хватает взгляда со стороны, понимаете?

– Пока не очень, – искренне ответил Борис.

– Лучшие среди нас – это представители древних родов Марса. Аристократы, как сказали бы здесь, на Земле. Им порою трудно согласиться друг с другом. И если в узкоспециальных вопросах они еще находят общий язык, то в главном – в поисках путей спасения – порой опускаются до мелочной свары. Двадцать лет главные лица Союза Инженеров не могут прийти к единому мнению, и этому противостоянию не видно конца.

– Распри в академических кругах – это мне знакомо, – проговорил Борис, забыв, что вовлекся в игру с помешанным. – Если я правильно вас понял, господин Лао, вы решили искать советчика на стороне?

– Вы не верите мне, я знаю, – вздохнул «марсианин». – И тем не менее вы правы. Глава Союза, великий мыслитель Шэ, принял единоличное решение послать на Землю этеронеф – междупланетный корабль на аппергической энергии. Я, инженер-астроном, и трое моих товарищей-этеронавтов отправились сюда, чтобы найти человека, который мог бы нам помочь.

– И вы… – проговорил Борис, невольно чувствуя холодок под ложечкой. – Избрали для этой миссии мою скромную персону?

– Я посещал лекции в вашем университете. Мне необходимо было понять, кто из земных ученых способен, с одной стороны, принять истину о существовании высокоразвитой жизни вне Земли, а с другой – быть достаточно молодым, крепким душой и телом, чтобы решиться совершить междупланетное путешествие.

– Если вы внимательно слушали мои лекции, господин Лао, то, должно быть, поняли, что я скептически отношусь к теории обитаемости Марса…

– Да, именно это обстоятельство и стало для меня решающим, господин Беляев, – откликнулся «марсианин». – Скепсис поможет вам взглянуть на наши беды непредубежденно.

– Звучит весьма логично, господин Лао… – со вздохом произнес Борис. – Осталось лишь получить доказательства.

– Было бы лучше, если бы вы доверились мне без доказательств, – печально проговорил «марсианин», – но… извольте.

Лао достал из кармана подержанного пиджака, явно с чужого плеча, пакет из блестящей, словно металлизированной, бумаги, открыл, вытряхнул на зеленое сукно стопку глянцевитых фотографических отпечатков. Подтолкнул к приват-доценту. Отпечатки рассыпались веером. Борис машинально взял один из них. Взглянул… Посреди черной бездны висел бело-голубой шар, похожий на испачканный мелом гимназический глобус.

– Это Земля, – пояснил «марсианин». – С расстояния примерно двести тысяч верст… А вот так она выглядит с северного полюса Луны.

Он протянул астроному другой отпечаток. Серая, пыльная пустыня с редкими всхолмьями, черное, беззвездное небо и голубоватый, с рыжинкой, рогами вниз опрокинутый полумесяц. Борис схватил третий фотоотпечаток. На нем было штормовое море, беснующееся под тускло-желтым небом. Над самой водой, чиркая по гребешкам волн кончиками заостренных перепончатых крыльев, парил громадный летающий ящер.

– Венера, – сказал Лао. – Великий экваториальный океан.

Все еще не веря, приват-доцент взял четвертый отпечаток. Посреди равнины апельсинового цвета возвышалась решетчатая башня, ощетинившаяся множеством металлических игл. Над шаром завис фантастический летательный аппарат, похожий на осу. У горизонта синела неровная линия гор, над которыми бледными ноготками на фоне темно-синего неба застыли две луны.

– Планета Марс, – торжественно произнес «марсианин». – Башня энергоцентрали в пустыне Сырт.

Не зная, что и думать, Борис торопливо перебрал остальные фотографические отпечатки. На одних были звезды, снятые столь отчетливо, словно между ними и линзой телескопа не было вечно колеблющейся дымки атмосферы. На других были запечатлены плотные, почти молочной белизны сгустки, разделенные провалами абсолютной тьмы. И в сгустках, и в провалах Борису почудилось нечто знакомое, словно он уже видел их где-то…

– В объективе телескопа, – подсказал Лао, и Борис подумал, что последние слова произнес вслух.

– Как вы это делаете?!

Приват-доцент взял еще один фотоотпечаток, с изображением опоясанной полосатым кольцом планеты, косо восходящей над близким горизонтом мирка, покрытого оранжевыми джунглями.

– Очень просто, – отозвался «марсианин». – Прибываем на место и фотографируем… Собственно, это даже и не фотографии, а отдельные кадры магнитной записи движущегося изображения, сделанной при помощи отдаленного потомка ваших синематографических аппаратов.

– Великолепно… – выдохнул Борис, протягивая руку к фотографическим копиям знакомых звезд. – Спика, Альдебаран, Плеяды, Южный Крест, Секстант – все сразу, и все, как на ладони! А ведь вместе их можно увидеть, только находясь далеко за пределами земной атмосферы…

– Верно рассуждаете, – поддержал его Лао. – Это и снято за пределами атмосферы… Вы сможете все это увидеть собственными глазами. Вам стоит лишь принять мое приглашение.

– Ну если вы не гениальный изобретатель и мистификатор в одном лице… – произнес Борис, чувствуя, как восхищение фантастическим зрелищем миниатюрной Вселенной сменяется беспокойством. – Тогда вы и в самом деле… прилетели с Марса.

Он взял свой подстаканник и отхлебнул уже остывшего чаю.

– Да, Борис Аркадьевич, – проговорил марсианин. – Я не человек. Хотя наши расы очень близки. Эту загадку еще предстоит разрешить. Мы знаем, что наши предки некогда спустились с Экваториальных нагорий и заселили берега Великого Северного океана. Да-да, в те далекие дни на Марсе был океан… Сейчас он большую часть года сух, как ваша Сахара, и бури в нем бывают лишь пыльные.

– А как же северная полярная шапка? – спросил Борис, все еще желая поймать своего странного собеседника на мошенничестве – осознанном или неосознанном. – Она хоть и намного меньше южной, но все же должна по весне наполнять водой столь значительную впадину.

– Увы, весенние воды лишь слегка увлажняют скудные посевы немногочисленных фермеров, которые рискнули забраться так далеко на север, – сказал Лао, и Борис только развел руками.

– Простите, – проговорил он. – Вы, кажется, начали рассказывать о своих предках.

– Я отвлекся, – узкие, почти бескровные губы марсианина тронула слабая улыбка. – Так вот, наши палеонтологи не обнаруживают останков примитивных форм нашей расы. Марсиане, или, как мы сами себя называем, эолы, того периода лишь немногим отличаются от эолов современного типа. Наши предки как будто упали с неба. Кстати, они были значительно выше и крепче нас, своих потомков. Неудивительно, ведь древние жили охотой и собирательством, не в пример нам, избалованным изобилием, непрерывно создаваемым обслуживающими нас машинами.

– Мы тоже мало похожи на своих предков-троглодитов, – подхватил Борис. – Правда, в нашем мире слишком много грязной, тяжелой работы, и до избалованности услугами машин нам еще далеко.

– Этот путь вы пройдете быстро, – сказал Лао. – Сто, сто пятьдесят земных лет, и ваш мир сравнится с нашим. Вот только у вас и тогда будет слишком много воды, растительности и воздуха…

В голосе марсианина прозвучало столько неприкрытой зависти, что Борис невольно насторожился. Ведь если Лао не ловкий мистификатор, а самый что ни на есть выходец с четвертой планеты, то его появление здесь, на Земле, и явное нежелание вступать в сношения с официальными властями можно истолковать как шпионаж.

Междупланетный шпионаж!

«Впрочем, – подумал Борис, почувствовав страшную ответственность, которая вдруг свалилась к нему на плечи, – со шпионами пусть разбирается жандармерия… Мое дело – узнать как можно больше…»

Мысль Бориса Аркадьевича Беляева работала, как никогда четко.

Стать представителем рода человеческого там, среди существ иного мира, давать советы или, по крайней мере, пытаться рассудить мыслителей, которым он, скромный приват-доцент Петербургского Императорского университета, быть может, и в подметки не годится, – редкостное нахальство. Возможно. Но вправе ли он отказаться от предложенной ему миссии? Разумеется, нет. И дело даже не в том, что ученый должен стремиться к увеличению человеческого знания, а не бежать от него, прикрываясь высокопарными словами, дело в том, что в голосе Лао, существа, с легкостью преодолевшего пустоту между мирами, прозвучала зависть! А ведь зависть – лишь первое предвестие ненависти. А что, если марсиане-эолы давно приняли решение? И это решение – колонизация Земли! Конечно, если судить по состоянию, в котором сейчас пребывает Лао, на нашей планете марсианам-колонистам придется туго. Первому поколению. Следующие уже будут чувствовать себя среди наших полей и лесов, как дома. Можно ли допустить такое? Проще всего поднять трубку телефонного аппарата и попросить барышню соединить с Охранным отделением. Но кто поверит человеку, утверждающему, что его собеседник – соглядатай с Марса? Лао легко отречется от этого дикого обвинения, предъявит жандармам дипломатический паспорт какого-нибудь восточного государства. При технических возможностях, которыми, вероятно, располагает господин Лао, нет ничего проще подделать любые документы. И что тогда? Тогда его, приват-доцента Беляева, отволокут на съезжую. Для начала.

Следовательно, не советчиком приват-доцент Беляев должен отправиться на Марс, а соглядатаем. Увидеть, как можно больше, и еще больше понять, чтобы почувствовать приближение беды, если она нагрянет. Эта задача важнее прочих.

– Что ж… – проговорил Борис. – Я принимаю ваше предложение.

– Иных слов я и не ожидал, – произнес марсианин. – Мотивы, побудившие вас принять мое предложение, я сейчас обсуждать не хочу. У вас мало фактов, чтобы судить о нас, но и у меня недостаточно сведений, чтобы судить о вас. Будем присматриваться друг к другу и воздерживаться от скоропалительных решений.

«Дьявол, – подумал Борис. – Он что, и впрямь мысли читает?..»

– Простите, – отозвался Лао. – Забыл вас предупредить… Разумеется, мы не умеем читать мысли – это невозможно, но мы хорошо чувствуем эмоциональное состояние собеседника и способны делать правильные выводы о содержании его мыслей.

– Спасибо, что хоть сейчас предупредили, – пробурчал Борис. – Но я не собираюсь извиняться за содержание своих мыслей.

– От вас этого и не требуется. Я прошу только об одном – постарайтесь сохранить непредвзятость. У нас это будет трудно сделать, но вы постарайтесь.

– Это я вам обещаю.

– Замечательно! – Лао неторопливо собрал удивительные фотоотпечатки в пакет и спрятал их в карман.

– Когда мы отправляемся в путь? – поинтересовался Борис, которому очень хотелось прекратить этот разговор и остаться наедине со своими мыслями, не опасаясь, что их содержание станет кому-либо известно.

– Начинайте сборы. Время дорого… Каждый день, проведенный в вашем тяжелом мире, убавляет наши силы. Завтра я пришлю вам письмо с инструкциями, касательно ваших дальнейших поступков. А теперь проводите меня, пожалуйста, до извозчика… Я очень устал…

Невесомая склянка

Аня что-то пробормотала во сне, повернулась на бок. Одеяло сползло. Борис заботливо укрыл супругу, умиляясь ее детской беззащитности во сне. Умиляясь и ужасаясь тому, что уже завтра покинет ее ради химерического предприятия. В глубине души приват-доцент Беляев все еще надеялся, что предложение Лао окажется блефом или не слишком остроумным студенческим розыгрышем. Еще тогда, расставшись с «марсианином», Борис начал сомневаться в том, что не стал жертвой гипнотического внушения. Усадив Лао на извозчика, он отправился на квартиру пешком. Идти было недалеко, да и хотелось разобраться в том, что случилось. Разыгралась метель. Наклонившись вперед, Борис пробивался сквозь снежные сгустки, которые напоминали скопления Млечного Пути, всего каких-то полчаса назад увиденные им на удивительных фотографических карточках.

«Нет, все это бред, – уговаривал себя Борис. – Меня разыграли, как мальчишку… Это не могут быть настоящие фотографии… Мастерская подделка, не более… Но зачем? Чтобы высмеять незадачливого приват-доцента, который имел неосторожность выступить с публичными лекциями… Не слишком ли сложно? Какой смысл в розыгрыше, если нет свидетелей? Или это лишь начало, и у шутников еще будет шанс выставить приват-доцента Беляева на посмешище? Ну что ж, пусть попробуют… Доиграем эту игру до конца… В конце концов, хорошо смеется тот, кто смеется последним… Посмотрим, осмелится ли этот «марсианин» прислать свое письмо…»

Лао осмелился.

«Милостивый государь, господин Беляев… – так начиналось письмо, написанное на самой обычной осьмушке твердым, чуть угловатым почерком. Послание принес почтальон – обыкновенный, усатый дядька, обросший инеем до бровей, и конверт, который он буднично вручил горничной Глаше, выглядел тоже обыкновенно. Борис едва не выхватил его из пальцев ни о чем не подозревающей девушки и сразу ушел к себе в кабинет. Он тщательно затворил за собой дверь и несколько минут стоял, невидящим взором глядя в просвет между шторами, за которыми нехотя просыпался зимний город. Потом схватил костяной нож для разрезания бумаг и торопливо вскрыл конверт. – Вам надлежит быть готовым к путешествию ровно через шесть дней. Потрудитесь устроить все так, чтобы Ваше отсутствие не вызвало беспокойства ни у Ваших домашних, ни у коллег, ни у начальства. Предлог Вашего внезапного отъезда не должен вызывать лишних вопросов. Мы постараемся вернуть Вас домой как можно быстрее, но будьте готовы к непредвиденной задержке, которая возможна из-за обстоятельств, нам покуда неизвестных. Посему убедите людей, Вас окружающих, что Вы можете отсутствовать не менее тридцати календарных суток. Вам надлежит взять с собой недельный запас консервированных продуктов, теплую одежду и предметы личной гигиены. Через шесть дней Вы должны прибыть на Финляндский вокзал и взять билет до станции Терийоки, где Вас встретит Тэо – наш инженер-пилот. Далее во всем следуйте его указаниям. Лао».

– Ну что ж, – пробормотал Борис, пряча письмо в карман домашнего сюртука. – Охотно подыграю вам, господа-остроумцы. Извольте…

Ему хотелось рассказать все Ане, которая уже встала и о чем-то спорила с горничной Глашей, но что-то внутри подсказывало, что госпожа Беляева не отнесется к этой истории с должным юмором.

«Ну уж нет, – решил для себя приват-доцент, – вот когда все разъяснится, можно будет и попотчевать любимую сим забавным анекдотцем…»

Разобравшись в своих намерениях, Борис с легким сердцем отправился к столовую, где Глаша уже накрывала завтрак.

День прошел буднично. За привычными делами и заботами приват-доцент Беляев напрочь забыл и о вчерашней встрече, и об утреннем письме. Возвращаясь домой на конке, он невольно подслушал разговор двух гимназистов. Мальчишки взахлеб обсуждали некое загадочное происшествие.

– Он ему: «Пройдемте в участок, сударь». А тот как выхватит из-за пазухи…

– Наган?!

– Если бы наган! Трубку такую, похожую на докторскую, только стеклянную. И-и р-раз!

– Убил?!

– Где там, убил… Городовой на спину грохнулся. Дух вон. Подбежали к нему, а он жив, только не соображает ничего…

– А тот, с трубкой?

– Хватились, а его и след простыл… В воздухе растворился… Кухарка наша, Фенечка, рассказывала. Ее пристав допрашивал как свидетельницу. А она ничего толком не помнит, говорит только, что худой был тот, маленький, с палкой…

Конка остановилось, и гимназисты вышли, оставив в душе Бориса смутную тревогу.

Странное нападение на городового вполне могло быть связано с «марсианином» Лао. Во всяком случае, нападавший тоже был маленького роста и ходил с палкой… И еще эта стеклянная докторская трубка… Что это могло быть? Какой-нибудь газ?..

Борис рассердился на себя. Надо же, до чего довели его эти марсианские бредни! Выдумки гимназистов всерьез анализирует, словно это проблема двойных и кратных…

Он поднялся к себе в квартиру с твердым намерением выбросить из головы все, что касается Лао. Необходимо было заняться статьей для заграничного астрономического журнала о летних наблюдениях. Борис прекрасно владел немецким и английским и предпочитал переводить свои работы сам. Ужиная с женой, рассеянно слушая ее милую болтовню, он предвкушал, как придет в свой кабинет, сядет за стол, зажжет уютную лампу под зеленым абажуром, положит перед собой чистую четвертушку, обмакнет ручку в чернильницу и, поскрипывая стальным перышком, начнет покрывать белое поле аккуратными строчками на латинице.

* * *

На улице все еще было темно. Новый зимний день не спешил просыпаться. Колотилась в стекло метель. Борис вдруг почувствовал острое сожаление, что никогда не доведется ему своими глазами увидеть звездную россыпь за бортом междупланетного корабля и кирпично-красную, в синеватых прожилках каналов громаду приближающегося Марса. Лет шесть назад в «Научном обозрении» довелось приват-доценту читать труд некоего господина Циолковского об исследовании мировых пространств реактивными приборами. Исследование сие было вполне научным, во всяком случае – расчеты, сделанные этим самым г. Циолковским, сомнений не вызывали, но каждому образованному человеку было понятно, что до практической реализации сего прожекта ох как далече. Ах, какой бы это был прорыв в астрономической науке!

«А что, если это все же не розыгрыш?.. – подумал Борис с ожесточением. – Хорошо бы найти этого гражданина Конгрегации Северного полушария… или как там… и потребовать от него еще доказательств…»

Но как найти, если единственной ниточкой, связывающей приват-доцента Санкт-Петербургского университета с таинственным Лао, было письмо, на котором не значилось адреса отправителя? Не важно, дурацкая шутка – это приглашение на Марс или астроному Беляеву действительно выпала неслыханная удача, ему оставлена только одна возможность выяснить правду: следовать приведенным в письме инструкциям. Борис Аркадьевич был человеком последовательным и упорным. Стоило ему принять какое-либо решение, и он превращался в локомотив на стальных рельсах, который не мог произвольно изменить маршрут следования. Совершая привычный ритуал утреннего омовения, Борис мысленно намечал план подготовки к своему внезапному исчезновению.

Прежде всего он написал четыре письма. Все они были адресованы Ане. В письмах Борис довольно однообразно извещал, что жив и здоров, что наблюдения за полярными сияниями идут своим чередом, что дядя Миша передает ей привет и обещает не позднее будущего лета выбраться, наконец, из своей тундры и познакомиться с супругой своего обожаемого племянника. Последнее было чистой правдой. Родной брат отца Бориса, метеоролог Михаил Сергеевич Беляев, много лет изучал климатические явления за Полярным кругом и давно обещал навестить родственников в Санкт-Петербурге. Написав эти оптимистические письма, Борис направился с ними к знакомому почтмейстеру. Старик хорошо знал деда приват-доцента Беляева, поэтому с радостью вызвался помочь его внуку, не задавая лишних вопросов. Да и дело-то пустяковое, нужно было лишь раз в неделю на протяжении месяца отправлять по одному письму по адресу квартиры Беляевых, не ставя штемпеля отделения. Аня никогда не обращала внимания на такие пустяки, как штемпель почтового ведомства. Если приглашение на Марс все-таки окажется блефом, Борис заберет у старика-почтмейстера неотправленные письма.

Обеспечив себе «алиби» с одной стороны, приват-доцент направился в университет. К счастью, руководитель кафедры, ординарный профессор Глазенап оказался у себя. Сергей Павлович работал, и отвлекать его было высшей степени нахальством, не говоря уже о том, что придется обмануть старшего коллегу и учителя, но Борис утешал себя, что, если безумное предприятие состоится, он привезет такие данные, какие прославят Пулковскую обсерваторию на весь мир.

– Позвольте, Сергей Павлович?

Глазенап поднял склоненную над рукописью голову.

– А-а, Борис Аркадьевич! Заходите, будьте любезны… Чаю?

Приват-доцент украдкой оглядел кабинет, где два дня назад беседовал с «марсианином». Никаких следов этого события, разумеется, не осталось, но Борис все равно чувствовал себя крайне неловко.

– Благодарю вас, Сергей Павлович, – пробормотал он. – Я к вам ненадолго. Не хочу вас отвлекать…

– Спасибо, голубчик, – отозвался ординарный профессор, оглаживая бороду. – Время и впрямь дорого… Пообещал «Пробуждению» статью об Исааке Ньютоне, так сказать, рождественскую историю о талантливом мальчике… Хе-хе… Какой из меня литератор… Кстати, как поживает ваша статья о двойных и кратных?

– Вашими молитвами, Сергей Павлович. Почти закончил…

– Очень хорошо, Борис Аркадьевич, ваши наблюдения весьма любопытны… Но я отвлекся. У вас ко мне какое-то дело?

– Да, Сергей Павлович… Я хочу испросить у вас отпуск по семейным обстоятельствам.

Глазенап понимающе кивнул.

– Ну что ж, Борис Аркадьевич, – сказал он. – Скоро Рождество. Студенты все равно разъедутся… Отдыхайте. Занимайтесь семьей.

– Благодарю вас!

Борис поднялся, с удовольствием пожимая сухую, крепкую ладонь знаменитого астронома. Уши у приват-доцента горели.

Оставался самый трудный разговор, но с ним можно было не спешить. Борис зашел в бакалейную лавку, купил недельный запас консервированного мяса производства Петропавловского завода, галеты и коньяку. Вероятнее всего, пища марсиан, если они и в самом деле существуют, вполне пригодна для употребления человеком, но необходимо будет время, чтобы к ней привыкнуть. Астроном Беляев не собирался подвергать себя бессмысленному риску и поэтому зашел так же в лавку оружейную, где приобрел автоматический 8-зарядный пистолет Браунинга и запас патронов к нему.

Нагруженный свертками, он пришел домой лишь к обеду. Не позволил Глаше прикоснуться к покупкам и сам отнес их к себе в кабинет. За обеденным столом Борис объявил супруге, что до Сочельника будет находиться дома неотлучно. Аня обрадовалась известию как ребенок, и остаток дня прошел в семейной идиллии. Все следующие дни Борис не решался сообщить Ане о предстоящей разлуке. Да и не думал он о «марсианине» и его фокусах. Предпраздничная суета заслонила грядущее. Елочные огни горели ярче зимних созвездий. Подарки, гости, рождественская служба, народные гулянья – пестрый хоровод лиц и событий, звуков и красок – если бы не кошки, что скребли порой на душе приват-доцента, счастье можно было бы считать полным.

Неделя, отведенная Лао на сборы, завершалась. Пришла пора сообщить о своем отъезде. Кошки уже не скребли, они рвали душу приват-доцента Беляева на части. Пугала даже не столько предстоящая разлука, сколько необходимость лгать самому дорогому человеку на свете. Он уже хотел махнуть рукой на всю эту «марсианскую историю» – обойдутся остроумцы и без разоблачения, как вдруг произошло еще одно событие, окончательно утвердившее его в решимости лететь на Марс.

Раздался звонок в дверь. Глаша пошла открывать. Через минуту она постучалась в кабинет к Борису Аркадьевичу, где тот спешно заканчивал перевод на немецкий собственной статьи. На серебряном подносике для почты горничная подала небольшой сверток. Все еще погруженный в свои формулы, приват-доцент взял пакет, рассеянно поблагодарил девушку и забыл о нем. Лишь поставив последнюю точку в переводе, он вспомнил о пакете. Внутри оказалось письмо – Борис сразу узнал угловатый почерк Лао – и склянка, заполненная серебристым, похожим на ртуть, веществом. Только, в отличие от ртути, вещество в склянке, похоже, ничего не весило. Приват-доцент впился глазами в письмо.

«Я знаю, что Вас терзают сомнения, господин Беляев, – писал Лао. – Дабы укрепить Вашу решимость, я решил представить Вам еще одно доказательство. Теперь Вы у себя дома и не можете подвергнуться никакому гипнотическому внушению, следовательно, все, что Вы увидите, не может быть ловкой мистификацией, в коей Вы меня, вероятно, подозреваете. В руках Вы держите флакон из обыкновенного стекла, но заполнен он аппергитом – жидким металлом, который отталкивается любыми массивными телами, в том числе и планетами Солнечной системы. Аппергита ровно столько, чтобы уравновесить тяжесть флакона; таким образом, то и другое вместе не имеет веса. Все наши летательные аппараты заключают в себе резервуар, наполненный достаточным количеством аппергита. Нам остается лишь придать всей этой невесомой системе надлежащую скорость. Для чего мы с успехом применяем принцип реактивного движения, открытый также и у вас, в России, Циолковским. Надеюсь, теперь Вам довольно доказательств? Лао».

Борис посмотрел на стеклянный флакон с невесомой металлической жидкостью, лишь блеском схожей с ртутью. Странным образом эта жидкость, наполнявшая не больше трети флакона, находилась не на дне его, а в верхней части, под самой пробкой. Борис перевернул флакон, и жидкость перелилась ко дну, то есть опять была наверху. Борис выпустил склянку из рук, и она повисла в воздухе. Это было невероятно, но несомненно. Насколько Борис Аркадьевич Беляев разбирался в физических явлениях, никакой фокус не мог заставить наполненную склянку повиснуть в воздухе. Да и пустую – тоже.

Он положил письмо и флакон обратно в пакет, спрятал его в карман и направился в гостиную, где молодая супруга не слишком охотно занималась музицированием.

– Аня, я должен тебе сообщить одну очень важную вещь, – сказал Борис, решив, как можно дольше в разговоре придерживаться правдоподобия.

– Да, милый, – как всегда ласково откликнулась молодая супруга, охотно закрывая рояль. – Я тебя слушаю.

– Завтра я уезжаю в научную командировку…

– Вот как? Надолго ли?

– Пока не знаю точно… – произнес он, все еще балансируя на грани правды. – Зависит от условий наблюдений… Ты же знаешь, как мы, астрономы, зависимы от погодных капризов. Может быть, всего на несколько дней, а может, быть, и на целый месяц.

– Целый месяц без тебя – это было бы ужасно, – со вздохом проговорила Аня, разумеется, не веря в столь длительную разлуку. – А куда? На юг? На север?

– Если бы на юг, родная, я бы обязательно взял тебя с собой, – искренне ответил он. – Увы, я еду к Белому морю… К дяде Мише, наблюдать полярные сияния…

Рубикон, отделяющий полуправду от прямой лжи, был перейден.

– Хорошо, что к дяде Мише! – обрадовалась Аня. – Он будет о тебе заботиться. Передай ему, чтобы непременно навестил нас летом.

– Обязательно передам, родная моя, – сказал Борис, чувствуя себя последним подлецом.

В мир небесный

Далекие башенные часы пробили пятый час утра. Пора было собираться. Поезд от Финляндского вокзала отходил в восемь, и не меньше часа нужно было потратить на дорогу по заснеженным, плохо расчищенным из-за непогоды улицам. На сборы и прощание с женой оставалось всего каких-то два часа. Борис задул свечу и на цыпочках выбрался из спальни. Глаша должна была прийти не раньше девяти, но в буфете с вечера была оставлена холодная телятина, сыр, масло и французские булки. Сварить кофе приват-доцент умел и без помощи горничной. Он охотно занялся этим, радуясь простым, будничным движениям, стараясь не думать о том, что впереди. Едва в турке вскипел кофе, в кухню вошла сонная Аня. Приобняла, уткнувшись припухшим со сна носиком мужу в плечо. Борис поцеловал супругу в теплый висок, задохнувшись от пряной сладости ее волос. Сердце заныло от тоски и неясного предчувствия, но он взял себя в руки.

– Умывайся, ласточка моя, – пробормотал Борис. – А я пока накрою на стол.

Аня вернулась из туалетной комнаты свежая, причесанная, благоухающая ароматными притираниями. Стол был сервирован несколько неуклюже – куда приват-доценту до горничной! – но госпожа Беляева пришла в умиление. С чувством расцеловала мужа, и завтрак перед расставанием начался. За бутербродами и кофе они болтали о пустяках, вспоминали праздники, катание с горки, смеялись, пародируя напыщенные речи ассистента кафедры Астафьева, которые тот страстно любил произносить во время застолий. Борис за разговором украдкой поглядывал на часы. Аня словно и не замечала этого, пересказывала прочитанное за последнее время, декламировала строфы стихотворений, особенно ее впечатливших:

Унесемся в переливы

Блеска огненных миров,

Пролетим сквозь все извивы

Междузвездных облаков.

Пусть они гирляндой тесной

Окружают нас вдали,

Улетевших в мир небесный

С обездоленной Земли…

– Кто это написал? – спросил Борис, излишне резко для такого утра.

Аня посмотрела на него с испугом, пробормотав:

– Николай Морозов… Бывший шлиссельбуржский узник. А что?

– Замечательные строчки… – не сразу отозвался Борис. – Я бы сказал, астрономические…

– Я знала, что тебе понравится, – с улыбкой произнесла Аня. – Возьми его книжку в дорогу…

– Да, пожалуй, – сказал он и уже открыто посмотрел на циферблат «луковицы». – Мне пора, милая…

Аня сразу поскучнела, глаза подозрительно заблестели. Борис порывисто обнял ее.

– Мне так тебя будет не хватать… там… – прошептал он.

– А мне – тебя, – откликнулась она. – Возвращайся поскорее…

– Я буду спешить к тебе изо всех сил…

Он крепко поцеловал жену, решительно отодвинул от себя и принялся одеваться. Поклажа для дальнего путешествия была уложена загодя. Дворнику Василию еще с вечера велено найти к половине седьмого утра извозчика. Одетый, как заправский полярный исследователь, Борис уже на пороге еще раз поцеловал жену. Она вцепилась в его медвежью шубу, прижалась, резко отстранилась, перекрестила и ушла к себе в комнату – не хотела видеть, как за любимым закроется дверь. Борис проводил ее взглядом, вздохнул, подхватил баул с пожитками, вышел на парадную лестницу, тщательно запер дверь и спрятал ключ в ладанку на груди.

Лошадка, кивая мохнатой от инея мордой, почти не понукаемая зверообразным «ванькой», споро повлекла седока по пустынным по раннему времени улицам. Громадный город дышал холодом. В лучах уличных фонарей серебрились морозные блестки. Дворники шаркали деревянными лопатами, освобождая тротуары от снега. Приказчики снимали с витрин магазинов и кофейных ставни. Брякали колокольцы встречных упряжек. Образ едва сдерживающей слезы жены сопровождал приват-доцента Беляева до самого вокзала, но под его чугунными сводами вдруг съежился, спрятался в потаенном уголке сердца. Надвинулось предвкушение предстоящего приключения. И усевшись в вагон, Борис уже мысленно торопил машиниста, словно тот нарочно задерживал отправление состава. Наконец, прозвенел колокол, паровоз засвистел по-разбойничьи, напряг железные жилы и с трудом сдернул примерзший к рельсам состав.

Примерно на середине пути Борис вспомнил, что забыл письма Лао и склянку с аппергитом в кармане домашнего сюртука. Почувствовал мгновенную досаду от непредсказуемости последствий своей забывчивости, но поразмыслив, решил, что Аня вряд ли прикоснется к его домашней одежде до его возвращения. Да и в кабинет заходить не станет, боясь спугнуть едва уловимые следы присутствия любимого. Склонная к поэтическому видению вещей, Аня любила милые пустяки, связанные с приятными воспоминаниями, не в силах расстаться даже с сосновой шишкой, подобранной на прогулке во время летнего отдыха в Комарово.

«Милая ты моя, родная, – думал Борис, глядя в слепое, заиндевевшее окно вагона. – Прости, что пришлось тебя обмануть… Прости, что отправляюсь в такую даль, откуда, может быть, нет возврата… В одном я тебе не солгал, покуда жив, буду спешить к тебе изо всех сил… Весь Марс, со всеми его чудесами, не заменит мне тихого чуда твоих глаз…»

Он не заметил, как задремал под мерный перестук колес, привалившись плечом к стылой вагонной стенке. Разбудил его простуженный голос кондуктора:

– Терийоки, господа, кто сходит… Терийоки…

Сойдя на дощатый оледеневший перрон, Борис сразу увидел встречающего. Маленький человек, до самых глаз закутанный в меха, внимательно посмотрел на него из-под лисьего треуха и жестом велел следовать за собой. Вокруг суетился простоватый провинциальный люд, навьюченный мешками и корзинами. Финский медлительный говор мешался с крепким русским словечком. Мальчишки наперебой предлагали проезжающим пироги да сбитень. Дико было даже представить, что среди этой толкотни вдруг может затесаться субтильная фигурка марсианина. И тем не менее вот он, стремительно лавирует в толпе землян. Борис заметил, что в отличие от своего соплеменника Тэо не испытывает затруднений с передвижением в условиях земного тяготения. Нагруженный поклажей, приват-доцент Беляев едва поспевал за ним. Поневоле опять подумалось о розыгрыше. Так и не обмолвившись ни словом, они вышли на пристанционную площадь, где Тэо указал на розвальни, видимо нанятые им в городке для продолжения путешествия.

К удивлению Бориса, хозяин розвальней передал вожжи марсианину, пробурчав:

– Значица, как договорились, барин… Оставите санки у старика Пьехалы…

Тэо молча кивнул ему, протянув «катеньку». Мужичок крякнул от удовольствия. Еще бы, вся его упряжка, вместе с лошадью и санями, стоила меньше. Борис водрузил баул на розвальни, упал боком на сено, устилавшее доски. Марсианин, как заправский крестьянин, вскочил на передок, щелкнул вожжами. Зрелище сие было столь комичным, что Борис едва не расхохотался. Путешествие к Марсу начиналось весьма буднично. Управляемые пришельцем из иного мира деревенские сани, выехали на проселок, что пересекал «чугунку» и углублялся в заснеженный лес. Мухортая кобылка хорошо знала свое дело. Взрывая широкими копытами снег, она резво тащила тяжелые розвальни в синий просвет между двумя рядами лесных великанов, накрытых тяжкими шеломами из белого серебра.

Поглядывая на своего возницу, Борис не переставал изумляться, с какой легкостью тот управляется с упряжкой. Вблизи Тэо не казался столь субтильным. Лисью шубу его по бокам что-то распирало, как будто марсианин привесил под мышки резиновые пузыри с водой. Огорчало, что Тэо молчит, а ведь приват-доценту хотелось задать ему великое множество вопросов. Так они и ехали в молчании. Отбиваемое размеренным топотом кобылки, время убегало вдаль. Короткий зимний день потускнел. В просвете дороги покачивался алый мазок вечерней зари. Борис начал задремывать, но к затекшему в неподвижности телу прокрался холод. Сквозь оцепенение астроном вяло подумал, что надо бы подняться с розвальней и разогреть мышцы. Ему даже показалось, что он исполнил это намерение, как вдруг сани резко остановились и кто-то резким, высоким голосом произнес:

– Прибыли, господин Беляев.

Борис вскинулся, в недоумении огляделся. Вокруг по-прежнему стоял густой, заснеженный лес, и сколько хватало глаз, вокруг не было ничего, что можно было считать целью прибытия.

– Куда именно прибыли, господин Тэо? – неприветливо осведомился астроном, пытаясь вспомнить, зарядил ли он накануне браунинг, который лежал в правом кармане шубы. – Я вижу только лес…

– Лодку я спрятал именно в лесу, – не слишком понятно объяснил марсианин. – До этеронефа нам на этой повозке не добраться. Даже благодаря сему неутомимому животному.

– Лодку?! – переспросил Борис.

– Аппарат для передвижения в воздушной среде, – отчеканил Тэо. – Отдаленный потомок ваших аэропланов.

«Дались им эти отдаленные потомки…» – подумал приват-доцент, а вслух спросил:

– А как же лошадь? Мы ее здесь бросим?

– Это сообразительное животное само найдет жилье. Ведь до хутора Пьехалы не более версты…

Приват-доценту хотелось напомнить марсианину о волках, что наверняка шастают в округе, но он подумал: какое дело этому пришельцу до судьбы бедной земной лошаденки? О способности марсиан догадываться о содержании мыслей он совсем позабыл.

– Не извольте беспокоиться, Борис Аркадьевич, – вдруг мягко проговорил Тэо. – Я поведу лодку низко, над самой землей, и мы проводим сие непарнокопытное до хуторских ворот…

– Хорошо, – пробормотал астроном, поднимаясь, наконец, с саней.

Чтобы размять мускулы, он сделал несколько приседаний и стремительных бросков, словно боксировал с незримым противником. Марсианин с любопытством наблюдал за ним. Покончив с разминкой, Борис снял с розвальней баул и сказал:

– Жду дальнейших распоряжений, господин Тэо.

Марсианин легонько хлопнул рукавицей по лошадиному крупу. Сообразительная кобылка тут же тронулась в путь.

– Нам сюда! – сказал Тэо и, сойдя с дороги, немедленно погрузился в снег по пояс.

Приват-доцент сочувственно наблюдал, как барахтается в земных сугробах выходец с Красной планеты, но спохватился, что отстанет, и потащил свой баул следом. Блуждали они в снегу довольно долго. Борису показалось – вечность. Темень в лесу сгустилась, и уже ничего было не разобрать, но Тэо, похоже, это не смущало. Он упорно двигался вперед. Вдруг посветлело – они выбрались на лесную поляну, всю в пухлых сугробах. Марсианин уверенно направился к самому большому и принялся разгребать его. Астроном подошел поближе. Из-под снега блеснул металл. Сообразив, что это и есть загадочная лодка, Борис кинулся помогать.

Неожиданно что-то щелкнуло, и верхняя покатая часть аппарата приподнялась, стряхнув с себя снег, словно вспорхнувшая куропатка. В лицо Бориса дохнуло теплом. Тэо подтянулся на руках и скользнул внутрь. Вспыхнул яркий, видимо, электрический свет. Приват-доцент зажмурился, привыкая к его сиянию, столь неожиданному в глухом сумраке леса, а когда открыл глаза, увидел, что марсианин покоится в удобном кресле, формой напоминающем лепесток цветка. Справа и слева от кресла торчали рукояти, похожие на паровозные рычаги, впереди разноцветной радугой горели крохотные огоньки. Тэо повернул к изумленному землянину узкое миловидное лицо. Лисий треух он снял, и землянин мог вдоволь налюбоваться его чистым, высоким лбом, темным глазами со зрачками во всю радужку. Как и на голове Лао, на голове инженера-пилота не было ни единого волоса, но странным образом его это даже красило.

– Садитесь, господин Беляев, – сказал он, указав на кресло рядом с собой. – А поклажу свою положите сзади.

За креслами было углубление. Борис, недолго думая, сунул туда свой баул. Потом неловко вскарабкался в аппарат. Кресло упруго прогнулось под ним. Тэо чем-то щелкнул, и верхняя половина лодки, оказавшаяся продольно вытянутым прозрачным куполом, накрыла их, плотно примкнув к закраинам бортов.

– Высоты не боитесь, Борис Аркадьевич? – осведомился пришелец.

– Я астроном, – пробурчал приват-доцент. – Всю жизнь гляжу в небо…

– Тогда держитесь… – предупредил Тэо и потянул рукояти на себя.

Борис едва сдержался, чтобы не охнуть и не вцепиться в хрупкое плечо марсианина.

Лодка бесшумно взмыла в темно-синее, проколотое первыми звездами небо. Лесная поляна провалилась вниз. Манипулируя рукоятями, марсианин развернул аппарат над черной щетиной елей и бросил его вперед. Мгновение ока, и лодка оказалась над пустынным проселком. Тэо снизил аппарат почти до самой земли. Свет под куполом погас, зато включились прожекторы в носовой части: два ослепительно-белых эллипса заскользили по обледенелой колее. Еще мгновение, и лодка догнала одиноко бредущую кобылку. И вовремя. Серые тени стлались за ней по зимнику. Почуяв неладное, волки замерли, озираясь. Свет прожекторов зажег их глаза начищенными медяками. Хищники не стали искушать судьбу, прыснули с дороги и растворились во тьме. Мухортая, и без того скачущая во весь опор, еще наддала. Тэо сбросил скорость аппарата, и теперь они летели на почтительном расстоянии от вихляющихся из стороны в сторону розвальней.

Как и обещал марсианин, они проводили «сообразительное животное» до самых ворот хутора. После чего Тэо, погасив все огни, кроме тех, что перемигивались между управляющих рукоятей, пустил лодку почти вертикально вверх. Борису, непривычному к столь резким перепадам высот и скоростей, стало дурно. Тэо бросил на него тревожный взгляд, заметно снизил скорость, и фантастический аппарат темным, невесомым облачком поплыл в заледенелой вышине, где звезды были куда ярче, чем тусклая россыпь земных огней, лишь обозначающих присутствие бедного человеческого жилья на обездоленной Земле. Марсианский аэроплан ничем не напоминал своих земных собратьев. Он был герметичен, как субмарина, стремителен, как ураган, послушен, как вышколенный рысак. Могучие двигатели несли лодку почти беззвучно, плавно покачивая на встречных воздушных потоках. От этой качки и жары – внутри лодки было, как в натопленной комнате – Бориса слегка мутило.

– Снимите шубу, – посоветовал марсианин и сам сбросил меха.

Лисья шуба его не легла на спинку кресла, как полагается, а, растопырившись, повисла под куполом. Борис увидел, что с изнанки к ней и впрямь прикреплены пузыри – совершенно прозрачные, под завязку наполненные аппергитом.

– Теперь я понимаю, почему вы так легко шагали даже через сугробы, – проговорил приват-доцент. – Остроумное изобретение… Непонятно, почему им не воспользовался Лао…

– Лао много времени проводил в ваших городах, – откликнулся водитель лодки. – Если бы с ним что-нибудь случилось, резервуары с аппергитом могли попасть в руки земных властей, а через них и – к ученым…

– Что же в этом дурного?

Тэо усмехнулся.

– А много пользы американским индейцам принесли ружья и порох?

– Как же вы можете сравнивать… – возмутился было Борис, но осекся, подумав, что по сравнению с марсианами, умеющими строить такие летательные аппараты, самые просвещенные из европейцев могут показаться сущими дикарями. Но чуткий к чужой мысли марсианин не согласился с ним.

– Для нас, эолов, люди вовсе не дикари, – сказал он. – Просто некоторые открытия могут оказаться несвоевременными в мире, где нет единого представления об общем благе… Я говорю не только о Земле.

– Вы знаете и другие обитаемые планеты? – осторожно спросил астроном.

– Вы хотите сказать – обитаемые мыслящими существами? – уточнил Тэо.

– Разумеется.

– Кроме людей и эолов, в нашей планетной семье нет мыслящих, – ответил марсианин. – Низшие же формы весьма распространены. Они есть на Венере, и на больших лунах планет-гигантов. На борту этеронефа хороший запас видовых фильмов, отснятых экспедициями Союза Инженеров. У вас будет время с ними ознакомиться… Но говоря о несвоевременности некоторых открытий, я имел в виду прежде всего Марс, или – Шэол, как мы его называем…

Борис молчал, ошеломленный той легкостью, с которой этот изящный марсианин рассуждал о вещах, недоступных даже самым проницательным из земных философов.

– Помилосердствуйте, Тэо! – взмолился он. – Мне не вместить сразу столько всего!..

– Не беспокойтесь, – отозвался тот. – Мэй, наш инженер-медик, владеет средствами усиления умственных способностей. Без них наши бедные марсианские мозги лопнули бы от натуги, когда мы вкладывали в них всю громаду знаний о вашем мире… Чего только стоят ваши языки!

Тэо тоненько рассмеялся, но Борис его не поддержал. Его распирали вопросы.

– Вы распознаете мысли, умеете многократно усиливать умственные способности… Что же мешает вам, эолам, достичь полного совершенства?

– Как и вам, людям: неистребимая тяга большинства к пустым развлечениям и легкой, бездумной жизни… Машины избавили нас от тяжелого физического труда, да и умственного – тоже. Отработав всего четыре часа в сутки, эолы ищут, чем бы себя развлечь. При этом наши музеи, библиотеки и лектории пустуют, зато злачные и развлекательные заведения переполнены… Впрочем, не стану забегать вперед – увидите сами.

Тэо умолк, полностью сосредоточившись на управлении.

Лодка мчалась на большой высоте. Ночная земля давно скрылась под облаками. Над головой Борис видел звездную россыпь, а у самого горизонта – не гаснущую полосу зари. С головокружительной скоростью летели они в неизвестную астроному сторону. Как ни странно, но приват-доцент начал привыкать к своему необычному положению, словно всю жизнь летал на аппергических аппаратах и общался с марсианами. Его снедало нетерпение, хотелось поскорее увидеть загадочный этеронеф и товарищей Лао и Тэо. Если этот маленький, но проворный аппарат столь совершенен, то каков же большой корабль, предназначенный для междупланетных путешествий? Борис попытался представить, но ничего, кроме странного сочетания дирижабля и океанского лайнера, наподобие британского «Титаника», по сообщениям газет, недавно заложенного на стапелях, вообразить не мог.

Борис и сам не заметил, как задремал. Бессонные ночи – не в диковинку астроному, но две подряд, да еще проведенные в нервическом возбуждении, это уже слишком. Ему снилось, что они с Аней катаются на лодке по летней, ряской заросшей Фонтанке. Аня задумчиво смотрит на воду, едва касаясь ее пальцами. Вдруг раздается гудок. Аня вскидывается, в немом ужасе глядя куда-то поверх головы мужа. Борис оборачивается и видит форштевень громадного парохода, непонятным образом уместившегося в узкие гранитные берега скромной петербуржской речушки. Пароход нависает над утлой лодчонкой, грозя раздавить ее вместе с людьми. Борис вскакивает, чтобы помочь любимой выпрыгнуть за борт, и… просыпается. Оказалось, что воздушная лодка снова покоится на земле, а марсианин терпеливо ждет, когда его пассажир проснется.

– Где мы? – спросил приват-доцент, протирая глаза.

– Почти у самого полюса, – отозвался Тэо. – Точнее – на одном из островов в Ледовитом океане. Вашим географам этот клочок суши пока неизвестен.

– Вы спрятали здесь свой корабль?

– Угадали… Согласитесь, выбор такого убежища вполне разумен… Надевайте вашу шубу, за бортом полярная стужа.

Борис завозился, натягивая шубу и нахлобучивая шапку.

– Сколько же длился наш полет?

– Около трех часов.

– Поразительно!

– Мы могли бы двигаться значительно быстрее, – сказал пришелец, – но к чему вам испытывать лишние нагрузки?..

– Благодарствую…

Тэо приподнял купол, и лютая стужа ворвалась в лодку. Чувствуя, как застывает лицо, Борис поспешно выбрался наружу. Холод и тьма обступили его. Бесконечная ночь озарялась всполохами полярного сияния, которое отражалось в полированных стенах гигантского сооружения, воздвигнутого прямо посреди торосов. Приват-доцент не сразу сообразил, что видит тот самый этеронеф. Больше всего он напоминал баснословное «колумбово яйцо». В верхней части оно светилось круглыми окошками, похожими на пароходные иллюминаторы. Примерно посредине корпуса тянулся массивный выступ, загнутый книзу, словно зонтик. Размеры междупланетного корабля поразили воображение астронома. Высотою этеронеф был не менее десяти сажен; в самой широкой части – не менее четырех, а кверху сужался до полутора, двух.

– Помогите мне, Борис Аркадьевич! – окликнул приват-доцента марсианин.

На жестоком морозе голос его казался еще тоньше.

– Что я должен сделать?

– Беритесь справа, – велел Тэо. – Отбуксируем нашу лошадку в стойло…

К удивлению землянина, марсианин ухватился за покатый борт лодки и приподнял его. Вспомнив, что аппарат почти невесом, Борис взялся за борт со своей стороны. Благодаря резервуарам с аппергитом, весила лодка действительно не больше перины, но масса ее никуда не делась, поэтому пришлось попотеть. Шаг за шагом, словно преодолевая течение горной реки, они медленно волокли аппарат к этеронефу, покуда зонтообразный выступ его не навис над ними, как пароходный форштевень в давешнем сне приват-доцента. Тэо подошел к борту и постучал. Некоторое время ничего не происходило. Приват-доценту стало казаться, что их никогда уже не пустят в корабль, как вдруг раздался тихий гул и в выступе отворилось большое отверстие, откуда спустились блестящие тросы. Марсианин показал, каким образом прицепить их к лодке. Борис понял, что от него требуется. Они быстро опутали аппарат металлической паутиной, и невидимые механизмы подняли его внутрь эфирного корабля.

Этеронавты

Месье Аронакс, персонаж французского романиста Жюля Верна, вступил на борт таинственного подводного судна босым и мокрым. Мрак неизвестности окружал его в прямом и переносном смысле. Профессор не знал, кто его похитители, но хотя бы мог рассчитывать на то, что они люди. Русский астроном Беляев взошел на борт не менее таинственного междупланетного судна одетым и лишь слегка замерзшим, яркий свет озарял помещения корабля, однако на то, что экипаж его составляют люди, рассчитывать не приходилось. Когда Борис показался в проеме люка, его встретил еще один этеронавт. Одетый в некое подобие матросской робы, только сшитой из блестящего материала, он особой субтильностью не отличался. Уступая землянину в росте, марсианин мог поспорить с ним шириной плеч и мускулистостью рук. Судя по темным пятнам, въевшимся в бледную кожу широких, ухватистых ладоней, этеронавт отвечал за машины корабля.

Тэо немедленно подтвердил догадку приват-доцента.

– Рекомендую, Борис Аркадьевич, – сказал он. – Суэ – инженер-механик этеронефа.

– Чрезвычайно рад знакомству, – пробормотал приват-доцент.

– Оу утара гео, – откликнулся инженер-механик. – Элиу омор.

Так Борис впервые услышал звуки единого марсианского языка, впоследствии не раз поражавшего его своей звучностью и образностью.

– Суэ просит прощения, что не может обратиться к вам по-русски, – перевел Тэо. – Он не изучал земные языки, ведь в его задачу не входит общение с землянами. С момента нашего прилета на Землю Суэ неотлучно находится при этеронефе.

– Не стоит извиняться, – сказал приват-доцент. – Ведь и я не могу обратиться к нему на его родном языке.

Марсиане обменялись короткими репликами и рассмеялись.

– Суэ говорит, что ему проще объясняться с механизмами, чем вести светские беседы, – пояснил Тэо.

– Иу но моро…

– Идемте, – перевел инженер-пилот. – Суэ хочет показать вам этеронеф.

– Это очень любезно с его стороны, – отозвался Борис, несмотря на усталость, его разбирало любопытство.

Инженер-механик закрепил лодку особыми пружинными подвесами и, открыв овальный люк, жестом подозвал Тэо и Бориса. За люком обнаружилась небольшая кабина, едва вместившая троих. Инженер-механик нажал на рычаг, и она плавно двинулась вверх. Борис почувствовал, что по мере подъема вес его как будто уменьшается. Похоже, что сила тяжести на борту этеронефа не была постоянной. Лифт в междупланетном корабле не удивил приват-доцента, он понимал, что столь дерзновенное творение нечеловеческого гения должно содержать в себе куда более интересные агрегаты. Суэ, хоть и не знал русского языка, явно уловил интерес землянина к этим самым агрегатам, потому что вдруг быстро, с увлечением заговорил об устройстве эфирного корабля. Тэо едва успевал переводить. Выяснилось, что внутри этеронеф разделен на пять палуб. На самой нижней, трюмной, они уже побывали. Вторую палубу занимал машинный отсек, который делился перегородками еще на пять отсеков – центральный и четыре радиальных. Название третьей палубы Тэо перевел, как «научная». Четвертая – была отведена под каюты экипажа. Пятая представляла собой ходовую рубку.

Лифт остановился. Выйдя из кабины, они оказались в просторном отсеке, посреди которого возвышались грандиозные, изящно исполненные механизмы. Поток технического красноречия Суэ набирал силу. Как объяснил инженер-механик, основную часть корабельной машины составляет металлический цилиндр, три сажени в высоту и полсажени в диаметре, сделанный из осмия – весьма тугоплавкого металла, родственного платине. В этом цилиндре происходит разложение радиирующей материи, которая взаимодействует с аппергитом, циркулирующим в трубах, что оплетают цилиндр, наподобие удава. Таким образом, выделяется колоссальное количество энергии, достаточное как для обеспечения поступательного движения корабля в пространстве, так и для удовлетворения всех потребностей и нужд этеронавтов. Из соображений безопасности экипажа весь цилиндр окружен вдвое более просторным футляром из особого прозрачного вещества, прекрасно защищающего от вредоносных излучений. Остальные части машины, связанные разными способами с цилиндром: электрические катушки, аккумуляторы, указатели с циферблатами, – расположены в специальных нишах. Благодаря системе зеркал, инженер-механик мог видеть все их сразу, в каком бы месте машинного отсека он ни находился. Суэ также сообщил, что машинное отделение занимает значительную часть этеронефа и что гондолы с аппергитом расположены таким образом, дабы уравновесить остальные элементы конструкции.

Покончив с экскурсией в машинном отделении, Суэ провел Бориса и Тэо в один из радиальных отсеков. Это оказалась астрономическая обсерватория, наружная стена которой была из сплошного, отшлифованного до идеальной чистоты стекла. Повсюду были расположены наблюдательные инструменты, установленные на сложных штативах, спускавшихся с потолка и прикрепленных к внутренним переборкам обсерватории. Главный телескоп, около сажени длины, но с непропорционально большим объективом и окуляром, был оснащен неким подобием фотографического аппарата. Борис с удовольствием осмотрел бы обсерваторию подробнее, но неутомимый инженер-механик повел их дальше. Так же нигде особенно не задерживаясь, они бегло осмотрели следующий, так называемый вычислительный отсек.

Оказалось, что на борту этеронефа существует специальная машина – тектограф, которая суммирует показания всех корабельных приборов и сама отдает команды исполнительным механизмам. При сверхвысоких скоростях, которых достигал этеронеф в полете, такая машина была незаменима, ведь она отзывалась на малейшие изменения в ходе движения в тысячи раз быстрее пилота. У тектографа, совсем как у живого существа, имелось зрение – специальные навигационные телескопы, слух и осязание – приборы, определяющие расстояние до любого предмета в пространстве, посредством радиоволн, и даже речь, выражавшаяся световой сигнализацией и печатью особых пиктограмм на длинных бумажных лентах. Все это было чертовски интересно, но Суэ уже тащил «экскурсанта» и сопровождающего его переводчика в следующий радиальный отсек.

Петербуржский астроном узнал, что в нем хранятся солидные запасы бертолетовой соли, из которой можно выделить, по мере надобности, до десяти тысяч кубических саженей живительного газа. Этого количества было достаточно для нескольких путешествий с Земли на Марс и обратно. Тут же находились аппараты для разложения бертолетовой соли, помещались запасы барита, едкого калия для поглощения углекислоты из воздуха, а также – серного ангидрида для поглощения лишней влаги и летучего левкомаина – физиологического яда, что выделяется при дыхании и который гораздо вреднее углекислоты. В четвертом, «водяном», отсеке находился огромный резервуар с водою и аппараты для ее очищения. От резервуара отходило множество труб, которые проводили эту воду по всему этеронефу.

На следующей палубе располагались лаборатории: фотографическая и химическая, просмотровый зал, оборудованный магнитным синематографом, гимнастическая зала, библиотека, салон, амбулатория. Выше находились каюты. Немного отупев от такого количества обрушившихся на него сведений, приват-доцент почувствовал настоящее облегчение, когда они наконец-то остановились перед округлой металлической дверью, и Суэ, пробормотав что-то, ретировался.

– Входите, это ваша каюта, – произнес Тэо немного осипшим голосом, отворяя дверь простым нажатием на ручку.

Борис вошел, с любопытством огляделся. Жилое помещение на этеронефе он видел впервые. Ничего ошеломляющего – каюта междупланетного судна напоминала пароходную. Круглый иллюминатор. Койка в горизонтальной нише. Шкафчики, нависающие над койкой вторым ярусом. Под иллюминатором привинчен столик и пара одноногих, видимо, вращающихся кресел. В вертикальной нише, справа от входа еще одна дверь. На переборке, напротив койки, висела карта Марса, мгновенно приковавшая взор астронома. Столь подробного изображения четвертой планеты не могло быть ни в одном астрономическом атласе Земли. Карта была выполнена в естественных цветах марсианской поверхности – синеватые жилы каналов пересекали оранжевые равнины, сходясь на гигантских фиолетовых цирках, видимо, искусственных водохранилищах. Помимо обыкновенной координатной сетки, полушария покрывала другая, радиально расходящаяся от полюсов, смыкающаяся на экваторе, образующая в точках пересечения узловатые утолщения. Эта карта, лучше многословных описаний, свидетельствовала о том, что на Красной планете существует высокоорганизованная жизнь.

– Нравится? – осведомился Тэо, имея в виду каюту.

– О чем речь!

– Превосходно! – откликнулся инженер-пилот. – Располагайтесь. Я приглашу нашего инженера-медика, пусть осмотрит вас, а заодно покажет, как пользоваться гигиеническими устройствами…

Это предложение немного смутило приват-доцента.

– Благодарю, но… – начал было он, но Тэо, быстро сказав: «До встречи!», вышел, закрыв за собою дверь.

Оставшись в одиночестве, Борис бросил в угол оттянувший руку баул и взялся за застежки шубы. Неожиданно дверь каюты снова распахнулась, и на пороге возник еще один этеронавт. Этот марсианин был чем-то похож на Тэо, но изящнее сложен, и на голове у него золотился пушок, который так и тянуло погладить.

– Мэй, инженер-медик, – без всяких церемоний представился этеронавт. – Я помогу вам.

– Чрезвычайно признателен, – откликнулся приват-доцент, чувствуя, что краснеет – серебристый костюм инженера-медика плотно обтягивал ладно скроенную фигуру, и только слепой мог не заметить, что фигура эта – женская, – но я постараюсь обойтись собственными силами…

Мэй взглянула на него холодно и непреклонно.

– Я отвечаю за чистоту корабля, – медленно, четко произнося слова, сказала она, – ваша одежда, как и вы сами, можете нести на себе массу болезнетворных микробов. Я пошла навстречу пожеланиям инженера-астронома и не стану заключать вас в карантин, как этого требуют правила, однако не допущу, чтобы вы и впредь разгуливали по кораблю в первозданном виде… После подъема вы будете обязаны прийти в амбулаторию. Вам необходимо сделать прививки. Здесь мы защитили себя от большинства ваших болезнетворных микроорганизмов, но на Шэоле вы будете представлять серьезную опасность…

«Вот те раз, – растерянно подумал Борис, – а Тэо убеждал меня, что эолы не относятся к людям, словно к грязным дикарям…»

Чтобы скрыть растерянность, он подчеркнуто официально поклонился, пробормотав:

– Как вам будет угодно, сударыня…

– Раздевайтесь, – приказала Мэй. – Снимайте все.

– Э-э… – опешил приват-доцент. – Может быть, вы все же выйдете?

– Нет, – отрезала марсианка. – Мне необходимо вас осмотреть. Вы что, впервые у врача?

Борис хотел возразить, что врачи в России в основном мужчины, но понял, что спорить с этим хрупким на вид существом совершенно бессмысленно. Он послушно разделся донага, бросив одежду и обувь к ногам инженера-медика. Жест этот не произвел на Мэй должного впечатления. Она извлекла из шкафчика над койкой целлулоидный мешок и сложила в него брошенное.

– Как только ваше платье пройдет бактерицидную обработку, я верну его вам, – пояснила она. – А теперь повернитесь, я осмотрю вас.

Борис начал послушно поворачиваться, всей кожей ощущая на себе ледяной взор марсианки.

– Волосяной покров придется удалить, – констатировала она с бездушностью автомата.

– Весь? – осведомился землянин.

– Да, – подтвердила Мэй. – Таковы требования гигиены. На Шэоле волосы разрешено носить только женщинам.

«Ну что ж, – мрачно подумал приват-доцент, – ты всегда мечтал пожить в царстве чистой науки… Наслаждайся…»

Осмотром унижения не ограничились. Мэй едва ли не втолкнула его в умывальню, где подробно рассказала, как пользоваться теми или иными средствами, особенно сосредоточившись на способе удаления «волосяного покрова». Борис мысленно возликовал, когда понял, что ему не придется скоблить себя бритвой. Для стрижки и бритья эолы использовали особую мазь. Инженер-медик объяснила, как ею пользоваться, и, к громадному облегчению обескураженного «пассажира», все-таки оставила его одного.

Покряхтывая от перенесенного стыда, приват-доцент приступил к гигиеническим процедурам по-марсиански. Спустя некоторое время, голый, как младенец, он вышел из умывальни и обнаружил на койке разложенную одежду. Это была та же «роба», какую, похоже, носили на борту все. Приват-доцент с удовольствием натянул ее на себя, радуясь прохладному прикосновению к телу легкого серебристого материала. Кроме «робы», он обнаружил некое подобие мягких кавказских сапог с короткими голенищами, но на толстой, вероятно, каучуковой подошве. Облачившись, Борис заметил, что целлулоидный мешок с его «земными одеждами», да и баул тоже – исчезли.

Пропажа баула с вещами возмутила астронома. Кто знает, каким образом эта дурно воспитанная особа будет их «обрабатывать»?! А ведь в бауле не только смена белья и прочие мелочи, но и продовольствие, а главное – фотографический портрет Ани!

Борис хотел было отправиться на поиски, как дверь снова распахнулась – похоже, у эолов не принято спрашивать разрешения войти, – и Борис вновь увидел Лао. Нелепые земные штаны, сюртук и котелок исчезли. Хрупкое неземное тело инженера-астронома было облачено в темный свободный костюм, похожий на те, что носят пожилые китайцы. Большие глаза – глаза обитателя мира, получающего меньше солнечного света, – смотрели выжидательно.

– Здравствуйте, Борис Аркадьевич! – произнес марсианин. – Я вижу, вы осваиваетесь.

Приват-доцент неопределенно пожал плечами.

– Голодны? – осведомился инженер-астроном.

Борис хотел сказать, что не прочь бы перекусить, но все его запасы утащила неумолимая Мэй, но одумался. Не хватало еще жаловаться.

– Благодарю вас…

– Это хорошо, – откликнулся Лао. – По традиции, в начале пути мы завтракаем уже за пределами атмосферической оболочки… Возможно, у вас есть какие-нибудь пожелания, просьбы?

– Пожалуй, да, – сказал землянин и, помедлив, продолжал: – Мне бы хотелось понаблюдать за отлетом этеронефа откуда-нибудь…

– Нет ничего проще устроить это, – сказал марсианин. – Полагаю, Тэо не станет возражать против вашего присутствия в ходовой рубке.

– О-о, я был бы весьма признателен ему…

– Следовательно, мы можем отправляться… – проговорил Лао. – Что скажете, Борис Аркадьевич?

Борис почувствовал, что вопрос задан отнюдь не риторически. Марсианин действительно ждал его решения, словно еще не поздно было отказаться и вернуться к жене и к прежней, размеренной академической жизни. Нет, отступить сейчас, на самом пороге величайших открытий, коренной петербуржец, русский астроном Беляев никак не мог.

– Ну что же, – произнес он задумчиво. – Летим, пожалуй…

Лао кивнул и открыл один из шкафчиков. В нем оказался телефонный аппарат еще не виденной Борисом конструкции. Марсианин взял трубку и сказал в нее: «Тэо, амо но саре». Убрав трубку, он вновь обратился к Борису:

– Когда мы покинем атмосферическую оболочку Земли и позавтракаем, предлагаю спуститься в обсерваторию, оттуда гораздо удобнее наблюдать за междупланетным пространством, нежели из других помещений…

– С огромным удовольствием, – отозвался Борис совершенно искренне. – Суэ показал мне ее… По оснащенности она превосходит все, что мне приходилось видеть.

Лао приложил тонкую руку к груди и церемонно поклонился.

– Еще один вопрос, коллега, – вдруг произнес он. – Не испытываете ли вы к кому-нибудь из нас неприязни?

Приват-доцент помедлил с ответом. Он слишком мало знал о жителях Марса, чтобы понять, не кроется ли в заданном вопросе какого-либо подвоха. Как бы то ни было, отвечать нужно искренне. Ведь относиться к этим существам, способным распознавать содержание мыслей своего собеседника, можно лишь с безграничным доверием. Однако доверие и приязнь – вещи суть различные. Все четверо марсиан, с которыми Борис успел познакомиться, вели себя с ним по-разному. Лао уговаривал и снабжал инструкциями. Суэ щедро делился знанием, которым владел. Мэй бесцеремонно распоряжалась. И только Тэо вел себя с приват-доцентом Беляевым как с равным.

И если уж говорить о приязни, то по-настоящему земной астроном испытывал ее только к инженеру-пилоту. Борис и сам себе не отдавал отчета почему. Может быть, потому, что Тэо пощадил лошадь?.. Казалось бы, пустяк, обычный поступок добросердечного человека, но ведь – человека! В одном из своих сочинений британский литератор Уэллс описал кровожадных чудовищ, чуждых любым проявлениям милосердия, уверяя читателя, что прибыли эти чудовища с четвертой планеты Солнечной системы… Но вот не в фантастической сказке, а в реальной жизни марсианин отнесся к обыкновенной деревенской кобылке по-людски и тем самым доказал, что обитатели соседнего мира – люди, а не химерические создания, чья мораль и побуждения непостижимы для жителя Земли…

– Я понял вас, – произнес Лао, как всегда опередив землянина на один шаг. – Отправляйтесь в рубку. Удачного подъема!

Инженер-астроном так стремительно покинул его каюту, что Борис не успел ответить на это, должно быть, традиционное пожелание. Он даже начал опасаться, что обидел марсианина. Однако броситься вслед за Лао, дабы попытаться объясниться, счел неудобным. К тому же возникла более существенная проблема. Приват-доцент сообразил, что не спросил у инженера-астронома, где отыскать Тэо. Поразмыслив, Борис решил прибегнуть к элементарной логике. Нижние отсеки он уже осматривал – следовательно, ходовая рубка этеронефа должна была находиться выше. Положившись на это простое соображение, приват-доцент покинул каюту и решительно направился к винтовой лесенке, что вела из каютного отсека к вертикальному колодцу в потолке. Логика не подвела, и вскоре Борис оказался в просторном, округлом помещении, освещенном лишь электрическими глазками приборов да сполохами полярного сияния, лившегося в большие круглые окна.

В рубке не было никого, кроме Тэо. Завидев переодетого, наголо обритого «пассажира», инженер-пилот невольно улыбнулся.

– Я выгляжу настолько глупо? – тут же ощетинился Борис.

– Ничуть, – отозвался Тэо. – Эолы-мужчины предпочитают брить голову наголо. А что касается вашего нового костюма… Он сшит, вернее – отлит бесшовным способом из особого материала, который не мнется, не рвется, не горит, не прожигается кислотами. Такие костюмы обычны для эолов, занимающихся опасным делом… Как видите, я одет точно так же.

Приват-доценту стало неловко.

– Простите, – пробормотал он.

– Все в порядке, – произнес Тэо, который тут же почувствовал состояние своего визави. – Если вы не против, я продолжу лекцию нашего замечательного Суэ и расскажу вам о принципах, на которых работает и коими управляется этеронеф.

Борис кивком дал понять, что не против. И хотя голова его слегка гудела, он твердо решил, что должен во что бы то ни стало воспользоваться невероятной удачей и вместить в извилины своего мозга все, на что способны они от природы, и даже больше. И, если потребуется, подружиться с этой бесцеремонной Мэй, дабы она помогла ему, астроному Беляеву, усилить мыслительные способности, с помощью тех чудодейственных средств, о которых упоминал Тэо.

– Садитесь вот в это кресло, – сказал инженер-пилот, указывая на некое сложное устройство, лишь отдаленно напоминающее предмет интерьера. – Не рекомендую покидать его во время подъема. Пользуясь метрической системой, скажу, что ускорение этеронефа составит два сантиметра в секунду, что через минуту будет соответствовать скорости идущего человека, через пятнадцать минут – курьерского поезда. Наибольшая скорость этеронефа составляет пятьсот километров в секунду, а крейсерская – двести пятьдесят. Благодаря постоянству ускорения, а также запасам аппергита на борту, вы не почувствуете серьезных изменений в окружающей вас обстановке, однако придется привыкать к мелким неудобствам…

Борис послушно опустился в указанное кресло, которое охватило его множеством пневматических валиков и подушек, а инженер-пилот продолжил рассказ. Он говорил о том, что аппергит в летательных аппаратах не является пассивным устранителем силы тяжести, что в зависимости от нужды, под воздействием переменного магнитного поля, этот жидкий металл способен как облегчать конструкцию корабля, так и утяжелять ее, что в рубку сходятся нити управления многочисленными механизмами, пронизывающими все отсеки корабля. Тэо сообщил также, что корпус этеронефа двойной, что внешняя оболочка его отлита из алюминиево-марганцевого сплава, внутренняя – из материала, о котором на Земле и не слыхали, что-то вроде сверхпрочного целлулоида, что пространство между оболочками заполняет вязкое, упругое вещество, наподобие бакелитовой смолы, которое поглощает кинетическую энергию микроскопических метеоритов, бомбардирующих эфирный корабль в его стремительном полете между мирами. По словам инженера-пилота, в особых резервуарах этеронефа хранятся запасы вещества, которое возгоняется под воздействием энергии, выделяемой цилиндром, и выбрасывается с огромной скоростью из специальных сопел в днище корабля. По сути, этеронеф – это особым образом устроенная ракета Циолковского.

Борис невольно ощутил гордость за своего соотечественника, который открыл тот же способ движения в междупланетном пространстве, что и высокомудрые марсиане. Впрочем, до создания столь совершенного летательного аппарата землянам было еще далеко. Осыпая благодарного слушателя подробностями технического устройства этеронефа, Тэо двинулся в обход рубки. Борис уже заметил, что механизмов управления в ней существенно больше, чем в крошечной лодке. Расположены они были в несколько ярусов, вдоль вогнутых стенок внутренней обшивки, на полукруглых металлических стеллажах. Между ними и бродил Тэо, прикасаясь к многочисленным рычажкам и клавишам. Борис со своего места внимательно наблюдал за его манипуляциями. Впрочем, момент отлета, который не отличался особой торжественностью, он все равно прозевал. И неудивительно, ведь подъем этеронефа, чья громадная масса была уравновешена аппергитом, едва ощущался. В какой-то момент инженер-пилот вдруг повернул большое колесо, похожее на корабельный штурвал, только насаженное на вертикальную ось, приборы тревожно перемигнулись оранжевыми глазками, и полотнища полярного сияния за окнами, казалось, медленно двинулись навстречу.

С обездоленной Земли

Ни одно живое существо Земли не покидало еще пределов родного мира. Нетопыри носятся в ночи над самыми крышами, выхватывая из прохладного воздуха невидимую человеческому оку мошкару. Хищные птицы парят под облаками, высматривая добычу в полях. Аэропланы, смешно подскакивая на кочках, взмывают в небеса, чтобы через несколько десятков минут снова подскакивать на тех же кочках. Воздушные шары не могут подняться туда, где плотность атмосферической оболочки становится недостаточной для дыхания аэронавтов. И лишь единственный из землян, русский астроном Борис Аркадьевич Беляев, подремывая в удобном кресле, возносился туда, где нет ничего, кроме ледяного безмолвия и беспощадного солнечного блеска.

Борис и впрямь задремал. Долгий, полный необыкновенных впечатлений день растворился в полярной ночи, которая незаметно перешла в вечную тьму междупланетного пространства. Силы оставили могучее тело петербуржского приват-доцента, свесив голову на грудь, он спал, не ведая, что этеронеф продолжает плавно подниматься над Землей. Тэо не стал будить пассажира. Он стоял у круглого окна, наблюдая, как развертывается за бортом панорама самого большого континента третьей планеты. Крохотный островок, со всех сторон осажденный паковым льдом, скоро пропал из виду. Через несколько минут под выпуклым днищем этеронефа расстилались лишь озаренные бледно-зелеными всполохами полярного сияния вечные ледяные поля холодного океана.

Эфирный корабль уходил в междупланетное пространство по огромной дуге, постепенно смещаясь, относительно Земли, от северного полюса к экватору. И чем выше он поднимался, тем сильнее земная поверхность напоминала географическую карту. Белые стада облаков скрывали детали, но Тэо все-таки различил очертания Скандинавии у самого края выпуклого земного щита. А дальше, на юго-западе, сразу за ясными контурами Средней Европы, темнело неровное пятно Туманного Альбиона. Инженер-пилот перешел к окну по правому борту и вдруг со щемящей тоской в сердце разглядел заснеженные просторы Среднерусской равнины, широкий размах волжских заледеневших плесов за ними, а еще дальше, ощетинившийся лесами, каменный хребет Урала, уже озаренный восходящим солнцем.

Без малого год провели марсиане в этом громадном, полном света, влаги и жизни мире. Тэо хорошо помнил свои первые впечатления. Его повергали в трепет нагромождения искрящегося на солнце льда в Ледовитом океане. Сумрачные хвойные леса по берегам величавых северных рек будили подавленные тысячелетиями культуры, атавистические инстинкты. Исполинский голубой купол, раскинувшийся над необозримыми полями, от края до края которых ходили волны золотого жита, вызывал благоговение. Но более всего потрясла Тэо первая встреча с землянами – обыкновенными мужиками и бабами, которые себя называли поморами. Как ни странно, они говорили на певучем языке, чем-то напоминающем наречия древних племен, некогда населявших Экваториальные нагорья Марса.

От языка этих племен в современном всеобщем языке Красной планеты осталось лишь несколько слов: «эол», означающее «человек», «хизма» означающее «смирение», «ормо» означающее «очаг». Поэты Шэола любили складывать из этих трех слов причудливые комбинации, претендующие на мудрость. Самая простая: «Эол но хизма со ормо» – «Человек смиреннее очага». Как ни странно, в многочисленных языках людей Земли встречались схожие по звучанию слова, хотя имеющие иное значение. Это могло оказаться чистым совпадением, ведь по физическому строению разумные обитатели четвертой и третьей планет близки, а следовательно, число звуковых комбинаций, которые способны произнести столь схожие существа, ограничено. Однако при всей соблазнительности гипотезы о едином происхождении людей и эолов такого рода лингвистических доказательств явно недостаточно.

Тэо и не нужны были доказательства. В диковатых обитателях странных деревянных поселений, в живописном беспорядке разбросанных среди вечнозеленых лесов и стылых рек, он с первого же дня почувствовал родственные души. Поморы принимали его за ученого иноземца, неведомыми путями забредшего в их глухомань. Тэо же впитывал своей тренированной памятью образы и понятия их языка, учился управляться с лошадиной упряжкой, выбирать невод, колоть дрова. Он уже успел стать для поморов вполне своим – этот чудак-иноземец, удивляющийся самым простым вещам, когда пришлось покинуть гостеприимных поселян ради не менее странной, но все же более понятной городской жизни. Лао, поселившийся в столице самого обширного государства Земли, призвал инженера-пилота на помощь.

Миссия, ради которой марсиане прибыли на третью планету, близилась к завершению. В Санкт-Петербурге Тэо пришлось расстаться с полюбившимися поморскими словечками, вроде «порато», «обезделье», «опристать», которые среди каменных дворцов и набережных великого города звучали не менее странно, нежели слова всеобщего марсианского языка. Здесь Тэо увидел, что машины постепенно покоряют и этот девственный мир. В домах сияли электрические огни, среди конных повозок все чаще сновали механические, свистели покоренным паром гигантские локомотивы, трещали телеграфы, квакающими голосами бормотали телефоны. К своему огорчению, в столичных жителях, бездумно уверовавших в благотворность научного, а главным образом – технического прогресса, Тэо обнаружил признаки болезни, давно поразившей марсиан-эолов. Тяга к бездумному времяпровождению была в них сильнее любознательности.

К счастью, многомудрый Лао нашел среди этих пресыщенных, разочарованных, томимых жаждой разрушения горожан того, кто достоин представлять человечество Земли на Шэоле. С первого взгляда на Бориса Аркадьевича Беляева Тэо определил, что к болезни бездумья у того стойкий иммунитет. И хотя приват-доцент мало чем напоминал простодушных поморов, было в нем что-то и от них, нечто искреннее, вызывающее уважение и доверие. Землянин стойко переносил путешествие на лодке, не раздумывая, движимый чувством товарищества, помог погрузить воздушное суденышко в трюм этеронефа, а главное – вступился за обреченную волчьим зубам клячу. Думать о судьбе бессловесной твари, стоя на пороге величайшего приключения в своей жизни, – воистину поступок великодушного человека.

Тэо оторвался от созерцания удаляющейся Земли, похожей уже не на карту, а на глобус, правда громадный, занимающий половину всего обозримого пространства. Бегло осмотрел циферблаты приборов. Бдительный тектограф автоматически вносил поправки к курсу эфирного корабля, что ощущалось незначительными боковыми рывками, но в целом полет проходил в штатном режиме. Тэо стало скучно, к тому же захотелось есть, и он решил разбудить землянина. Приват-доцент забавно всхрапнул, когда марсианин коснулся его плеча, и проснулся. Еще полные сонных видений, синие глаза его недоумевающе уставились на инженера-пилота. Землянин вдруг с силой потер их крепкими кулаками и пробормотал:

– Кажется, я все проспал, дружище…

– Что вы, Борис Аркадьевич! – отозвался Тэо. – Как говорят у нас: «Моро утара эо», что можно перевести, как «Мудрый видит дальше зари»…

– Кстати… о заре, – тщетно подавляя зевок, произнес Борис. – Который теперь час?

– Смотря где, – сказал инженер-пилот. – В Петербурге примерно два часа пополудни, а у нас на борту – утро. Время завтрака!

– Признаться, я бы и от обеда не отказался, – пробурчал приват-доцент. – Чертовски проголодался… А ваша Мэй отняла у меня консервы…

Тэо рассмеялся.

– Мэй – бдительный страж нашего здоровья, – сказал он. – И в этой области ее авторитет непререкаем, как авторитет Суэ во всем, что касается машин.

– Поэтому придется идти к ней на прививки…

– О-о, это неизбежно, – вздохнул инженер-пилот. – Не забывайте, что она защищает не только нас, но и вас…

– Я понимаю…

Обмениваясь полушутливыми репликами, они покинули ходовую рубку и спустились на палубу ниже. Оказалось, что одна из кают отведена под кают-компанию и в ней уже собрались остальные члены экипажа. Суэ, Мэй и Лао сидели за овальным столом, занимающим половину помещения. Перед ними стояли блестящие, видимо металлические, судки, наполненные розоватой, с белыми кусочками, напоминающими рахат-лукум, желеобразной кашицей. В кашицу были воткнуты лопаточки. Рядом с судками стояли грушеобразные сосуды с узким горлышком, неприятно схожие с медицинскими клизмами. Мэй повелительным жестом указала Борису на его место. Он благодарно кивнул и уселся. Перед ним тоже оказался судок, но наполненный обыкновенными мясными консервами. Приват-доцент ожидал, что завтрак будет сопровожден каким-нибудь ритуалом, но марсиане дождались, когда за стол усядутся все, и молча принялись за еду.

Борис произнес про себя молитву и подцепил лопаточкой ароматные волокна консервированной свинины. От соленого мяса сразу захотелось пить, но прежде, чем прикоснуться к «клизме», он решил понаблюдать за сотрапезниками. Оказалось все просто. Марсиане с заметным усилием отрывали сосуды от столешницы и припадали к узким горлышкам, как младенцы прикладываются к соскам. Приват-доцент решился и потянул «клизму» на себя. Оказалось, что сосуд прикреплен днищем к столешнице, видимо, посредством магнита – стол был выполнен из металла. Заметив недоумение на лице пассажира, Тэо счел нужным пояснить:

– Таро, или по-русски – чаши, сделаны таким образом, чтобы в случае утраты этеронефом веса жидкость, в них содержащаяся, не разливалась где попало.

– Понимаю, – отозвался Борис, которого уже тяготило это молчаливое застолье. – Потому и горлышко узкое.

– Верно, – подхватил инженер-пилот. – Кроме того, оно снабжено специальным клапаном, который открывается только, если втянуть напиток в себя.

Приват-доцент немедленно попробовал это сделать. Получилось не сразу. Видимо, необходима была некоторая сноровка. Когда же Борису удалось справиться с хитроумно устроенным сосудом, он, к своему удивлению, обнаружил, что тот содержит коньяк. Он даже поперхнулся. Марсиане изумленно воззрились на него.

– Простите, – пробормотал он. – Я не ожидал…

– Вы не захватили с собой другого напитка, – холодно откликнулась бесчувственная Мэй. – А наш хари вам пока нельзя пить…

– Хари?

– Хари но таро, – с готовностью уточнил Тэо. – Буквально «напиток из чаш»… Наша винотека не балует разнообразием. С давних времен любимым напитком эолов остается обыкновенная пресная вода…

– Мне необходимо, как можно скорее приступить к изучению вашего языка, – сказал землянин.

– Мы все поможем вам в этом, Борис Аркадьевич, – вмешался Лао. – Кроме того, в тектографе заложены лингвистические барабаны, позволяющие сопоставить звучание слов с их графическим изображением. К концу полета вы будете знать достаточно, чтобы обходиться без услуг переводчика в повседневном общении.

– Прежде всего, наш гость пройдет необходимые процедуры, – не преминула напомнить Мэй.

Приват-доцент с комическим смирением развел руками.

– Полностью отдаюсь вашей власти, доктор, – произнес он.

Процедуры оказались вовсе не такими уж неприятными. Во всяком случае, ничего похожего на уколы Мэй с ним не проделывала. Борису было предложено сесть в кресло, вроде того, что было в рубке. Велено надеть черные очки, плотно прилегающие к лицу, и расслабиться. Сквозь очки приват-доцент увидел, что освещение в амбулатории сменилось с искусственного «дневного» на мертвенно-синий.

– Поднимете руку! – скомандовала инженер-медик.

Землянин повиновался. В его пальцы ткнулось что-то знакомое. Он машинально взял. На ощупь это оказалась таро – чаша.

– Пейте! – приказала Мэй.

– Мне уже можно пить хари? – осведомился приват-доцент.

– Это не хари, – отрезала она. – Это бактериофаг.

– Понятно, – буркнул Борис, пригубливая.

Бактериофаг оказался довольно противным на вкус, но терпимым. Вероятнее всего, в него было подмешано и снотворное, потому что приват-доцент сам не заметил, как уснул. Проснувшись, он почувствовал, что полон сил. Очки были сняты. В амбулатории снова сиял «день». Рядом стояла Мэй, и, как ни странно, в ее темных глазах теперь не было холода.

– Если я правильно вас понял, доктор, – проговорил Борис, – теперь я для вас не опасен… Дикарь вымыт, выбрит и очищен от паразитов…

– Добро пожаловать в мир чистой науки, Борис Аркадьевич, – отозвалась она, впервые улыбнувшись землянину. – Кажется, так вы изволили сострить?

– Оказывается, у вас, эолов, не только не принято стучать, входя в чужое жилище, – хмуро произнес он, – но и скрывать знание чужих мыслей…

– У нас много обычаев, которые могут показаться вам странными, – парировала Мэй. – Привыкайте.

– Постараюсь, – сказал приват-доцент, которому приветливость инженера-медика была неприятнее ее суровости.

Когда дверь амбулатории закрылась за ним, Борис почувствовал облегчение. Ему захотелось немедленно повидать Тэо, но он вспомнил, что обещал инженеру-астроному прийти в обсерваторию. К счастью, Лао оказался именно там.

– Я вижу, – проговорил он с улыбкой, – Мэй отпустила вас невредимым.

– У вас, марсиан, довольно странный юмор…

– У нас его почти нет, – откликнулся инженер-астроном. – Мы слишком древняя раса… Впрочем, предлагаю обратиться к предметам гораздо более древним.

Он широким жестом указал на стеклянную стену. Борис шагнул к ней и ту же забыл обо всем, что тревожило его всего лишь минуту назад. У него перехватило дыхание. Исполинский голубовато-серый полумесяц висел посреди исколотого звездами пространства.

– Что это? – спросил ошеломленный приват-доцент кафедры астрономии Санкт-Петербургского университета.

– Не узнаете? – отозвался его марсианский коллега. – Это Земля, затмеваемая Луной. Примерно то же самое вы видели на фотографическом отпечатке…

– Да… я помню… – словно во сне, произнес Борис.

Он хотел спросить, где же Луна, но уже сам увидел ее. Вернее – испещренную кратерами серебристую громаду, выдвигающуюся справа, из-за края переборки, ограничивающей прозрачную стену обсерватории.

– Хотите взглянуть на земную поверхность при максимальном увеличении, пока Луна не скрыла ее от нас? – спросил Лао.

– Да, конечно…

Инженер-астроном подошел к самому большому телескопу. Принялся щелкать какими-то рычажками. Труба телескопа бесшумно развернулась, уставясь объективом на Землю. Приват-доцент шагнул к ней, но, к своему удивлению, не обнаружил окуляра.

– Не торопитесь, – предупредил его Лао. – Мы не пользуемся окулярами – это неудобно. Да и зоркость сотворенного природой ока оставляет желать лучшего… Смотрите сюда…

Он указал на белый круг на противоположной прозрачной стене переборке. Борис увидел на нем изображение земного полумесяца. Инженер-астроном продолжал щелкать рычажками. Изображение становилось все более четким и укрупненным. Вскоре полумесяц уже не помещался на белом круге. Оба астронома видели только часть полумесяца, точнее – земного шара, располовиненного лунной тенью. На самой границе света и тьмы раскинулся большой город. Приват-доцент Беляев с замиранием сердца узнал Петербург. Изображение увеличилось снова, и он увидел Университетскую набережную, сфинксов, отбрасывающих длинные тени на ледяную броню, которой покрылась Нева, и множество людей вдоль парапета, вглядывающихся в вышину. Борису почудилось, что они смотрят прямо на него.

– Они наблюдают солнечное затмение, – пояснил Лао, разумеется уловивший мысли землянина.

– Да-да, я понимаю… – рассеянно отозвался Борис.

Он пристально вглядывался в женские фигурки, коих было немало, среди наблюдателей. Лиц разглядеть не удавалось, видимо, большой телескоп достиг предела своих возможностей, но приват-доценту Беляеву показалось, что он узнает шапочку из меха куницы, которую сам же и покупал Ане. Борис едва не бросился к магическому кругу, вдруг приблизившему столь легкомысленно покинутый им мир, но серое, расплывчатое нечто заслонило и стройную женщину в куньей шапочке, и набережную, и зловещие тени сфинксов, и саму Землю, от которой столь стремительно удалялся недавний ее обитатель.

– Луна! – торжественно, словно на приеме, объявил инженер-астроном.

Изображение погасло. Вновь появился белый круг. Приват-доцент нехотя обернулся к окну. За ним проплывал мрачный, дикий мир. Острые пики гор выглядели такими близкими, что казалось, вот-вот разорвут каменными клыками тонкую обшивку этеронефа. Тени в глубоких котловинах кратеров перемещались справа налево, словно Луна мириадами недобрых глаз следила за пролетающим над нею крохотным кораблем.

– Обратите внимание, Борис Аркадьевич, – сказал Лао. – Вы первый из людей имеете честь наблюдать обратную сторону вашего спутника Земли.

– Чрезвычайно польщен, – откликнулся Борис, думая о своем.

– Обратите внимание, – продолжал инженер-астроном, словно не чувствуя перемены настроения землянина. – Обратная сторона кратерирована гораздо сильнее видимой. На ней отсутствуют обширные лавовые равнины, именуемые морями… Полагаю, объясняется это тем, что обратная сторона принимала на себя больше метеоритных ударов из внешнего пространства…

– Простите, Лао, – вдруг перебил его приват-доцент, – я что-то не расположен сейчас беседовать об астрономии.

– Я знаю, Борис Аркадьевич, – сказал инженер-астроном, – но надеялся отвлечь вас от невеселых размышлений… Я очень хорошо понимаю вас… Думаете, нам было легко покидать Шэол? А ведь мы отправлялись почти на год по земному летоисчислению… А по нашему – на два.

– Вы ведь улетали открыто, – возразил Борис. – Вам не приходилось лгать близким людям.

– В этом вы правы, – согласился Лао. – Мне нечего сказать вам в утешение, кроме того, что за то знание, что теперь открыто перед вами, многие ваши коллеги, не задумываясь, пожертвовали бы жизнью…

– Я бы – тоже, мой дорогой Лао! – искренне ответил землянин. – Поверьте, я понимаю, что удостоился неслыханной чести… но… Страшно, что не справлюсь.

– Справитесь, Борис Аркадьевич, – произнес инженер-астроном с улыбкой. – До сих пор вы держались молодцом…

– Буду стараться.

– Вот и отлично.

Изрытая воронками метеоритной бомбардировки, лунная поверхность вдруг отдалилась, провалившись в усеянную алмазными зернами тьму. Ослепительно-белый диск Солнца, окруженный космами протуберанцев, завис посреди видимого сквозь прозрачную стену пространства. Борис отшатнулся, заслоняя рукою глаза. Лао охнул, бросился к стене, рванул шнур, свисающий из-под подволока. Сверху с шелестом опустилась почти непрозрачная штора.

– Простите, Борис Аркадьевич, – покаянно пробормотал инженер-астроном. – Я обязан был вас предупредить… Я немедленно вызову Мэй…

– Не нужно… – отмахнулся от него Борис, перед глазами которого все еще висел, похожий на раскаленный пятак, диск Солнца, отпечатавшийся на сетчатке. – Скоро пройдет…

– Хорошо, – неожиданно согласился Лао. – Сядьте вот здесь, на скамеечку. Посидите с закрытыми глазами.

Он взял землянина за руку и отвел в дальний угол обсерватории, куда не проникал приглушенный защитной шторой солнечный свет.

– Не открывайте глаза, покуда не почувствуете, что можете видеть, – продолжал напутствовать приват-доцента марсианин. – А я пока вам что-нибудь расскажу…

– Расскажите мне о вашем мире…

– Что именно?

– Что хотите.

Лао несколько минут молчал, меряя обсерваторию шагами. Наконец, заговорил:

– Шэол – гораздо однообразнее Земли… Океаны его давно высохли, оставив громадные напластования миллионолетних отложений, щедро насыщенные окаменелостями. Последнее море Марса сохранилось в Северном полушарии, питаемое таянием полярной шапки, но, как я уже говорил вам, воды в нем хватает лишь на то, чтобы увлажнять скудные посевы тамошних фермеров. Больше живительной влаги дает южная полярная шапка, именно она наполняет наши каналы и водохранилища. Благодаря ей, великие города Юга все еще окружены цветущими долинами, а Экваториальные нагорья – до сих пор обитаемы… Да, Борис Аркадьевич, наш мир, куда более скуден на дары природы и суровее условиями жизни, но, поверьте мне, он прекрасен… Днем, в кубово-синем небе, плывут бледные полумесяцы Иллы и Оллы – Фобоса и Деймоса. Ночью их свет серебрит глади громадных цирков, притягивает взоры влюбленных, что ищут уединения у подножия статуй, опутанных вьющимися растениями. По каналам скользят прогулочные барки, едва освещенные электрическими фонариками на верхушках шестов, которыми марсианские гондольеры отталкиваются от дна. Под звуки струн звучат старинные песни… Впрочем, вся эта пастораль свойственна лишь изнеженным обитателям южных селений. У нас, на Севере – иное… В великой рифтовой долине, по сравнению с которой знаменитый Колорадский каньон лишь царапина, тянется на множество верст Железный город. Здесь создается техническая мощь нашей цивилизации. Ржавыми уступами спускается он на дно тектонического разлома, и днем и ночью гудит как рассерженный улей. Между домами, громоздящимися один над другим, с тяжким гулом проносятся многоместные лодки. У нас, у северян, считается особым шиком летать в открытых аппаратах. Полощут по ветру парчовые шарфы женщин, блестят защитными очками сопровождающие их мужчины, вьется дымок наркотических газов. Иногда лодки сталкиваются. Рассыпаются в воздухе, роняя искалеченные тела на дно каньона, а их место в опасной высоте занимают другие любители острых ощущений, пяля пресыщенные и обессмысленные взоры в никуда… Под стеклянными сводами общественных зданий крутятся цифровые колеса тектографов. Примитивным методом случайных чисел они разыгрывают выделяемые правительством материальные блага: личный воздушный аппарат, поместье в землях Юга, возможность никогда не работать. Десятки тысяч горожан сходятся к этим механическим обманщикам, щедро поглощающим жетоны, которые работники и клерки получают в оплату своего, не столь уж обременительного труда. В этих же зданиях непрерывно мерцают экраны магнитного синематографа – пошлые драмы, разыгрываемые обожаемыми широкой публикой актерами, возмещают недостаток сильных чувств и ярких переживаний обитателям Железного города. Для тех, кто пресытился синематографом и не потратил последние жетоны в залах цифровых лотерей, наша утонченная цивилизация предлагает и другие развлечения, самое безобидное из которых наркотический газ, якобы пробуждающий древнее знание, а на самом деле убивающий мозговые клетки, отвечающие за реалистическое мышление, но я не буду рассказывать об этих мерзостях… Как ваши глаза, Борис Аркадьевич?

Синеватый диск под веками растаял, и Борис на пробу разомкнул их. Перед глазами немного плыло, но с каждым мгновением предметы обретали все более определенные очертания.

– Спасибо, – сказал приват-доцент. – Кажется, все прошло…

– Не утомил ли я вас своим рассказом?

– Нет, что вы, Лао… Напротив, мне еще сильнее захотелось увидеть ваш Шэол.

Сноски

1

Рукопись романа «В мирах любви» была совсем недавно обнаружена в архиве одного московского коллекционера, пожелавшего остаться неизвестным. По некоторым стилистическим особенностям можно предположить, что роман этот принадлежит перу малоизвестного русского советского писателя Исидора (Сидора) Лукьяновича Тяжельникова, родившегося в Москве в 1891 году и скончавшегося в 1937-м на Колыме. Точная дата смерти Тяжельникова не установлена. – Прим. публик.

Content

Игорь Минаков
В мирах любви

Загадочный собеседник

Невесомая склянка

В мир небесный

Этеронавты

С обездоленной Земли

Сноски